Валерий Сойфер

Сталин и мошенники в науке

"И тогда из грядущего века

Незнакомого человека

Пусть посмотрят дерзко глаза…"

Анна Ахматова. Поэма без героя. (1).

"Какое будущее у России? Есть два крайних варианта, и есть, конечно, промежуточный между ними. Первый вариант: образование, наука, демократия. блестящий путь, по которому только может быть спасена и страна, и все человечество. И есть второй путь: опять возвращение к этому террору, по существу."

В. Л. Гинзбург, лауреат Нобелевской премии (2).

Нине, моей жене и лучшему другу, без чьей постоянной помощи, эта книга была бы невозможной.

Введение

"Известно, нет событий без следа:

Прошедшее, прискорбно или мило,

Ни личностям доселе никогда,

Ни нациям с рук даром не сходило!"

А. К. Толстой. Портрет (1).

И вот я вникаю на ощупь

В доподлинной повести тьму.

Борис Пастернак. 1931 (2).

Распад СССР, попытка построения на базе кровавой тоталитарной системы демократического общества в России и ощутимо проявляющийся сегодня возврат к гегемонии однопартийной системы создали предпосылки для возрождения интереса историков, социологов и политологов к фигуре Иосифа Сталина. Его имя в наши дни снова приобрело популярность, его жизнь и деятельность интересуют многих исследователей и на Западе, и в России (3)… Цель сегодняшней сталиномании в России проста: изменить стереотип отвратительного образа тоталитаризма и даже возродить его. Приверженцы сталинизма заявляют о неоспоримо благотворной роли Иосифа Джугашвили (взявшего себе псевдоним Сталин) во многих областях, включая науку, утверждают, что под его личным покровительством физики смогли создать ядерное оружие, а инженеры развили авиационную промышленность, быстро наладили выпуск танков, подводных лодок, ракетной артиллерии и тому подобного. Но в каждой из упоминаемых областей, стремясь развивать главным образом военную мощь страны Советов, он отдавал предпочтение прикладным исследованиям, в то время как фундаментальная наука развивалась недостаточно. Более того, начиная с 1925 года, он разрушил независимость Академии наук и пытался её закрыть, он лично вмешался в развитие многих научных дисциплин и даже запретил их в СССР. Вред, который Сталин нанес теоретической науке в СССР до сих пор не оценен в полной мере.

Большинство соратников Ленина не признавали Сталина интеллектуалом, считая недостаточно образованным. Не случайно получил хождение лозунг Троцкого "Сталин. самая выдающаяся посредственность в нашей партии"{1}. Эти слова приводили Сталина в бешенство и жгли его душу.

Но после смерти Ленина Сталин сумел захватить власть в свои руки и не только отторг от нее всех до одного видных большевиков из ленинского круга, но предпринял вполне криминальные действия по осуждению и последующему уничтожению множества видных сподвижников Ленина.

Сталин учился тому, как насаждать недоверие к окружавшим его людям, как сеять слухи и зловещие подозрения. Он искал и находил ничтожных по своим политическим, интеллектуальным и организационным способностям клевретов типа Кагановича, Ярославского, Ворошилова или Калинина, но это не помогало ему создать себе образ умудренного интеллектуала и привлечь к себе внимание ведущих ученых. А ему хотелось, чтобы они объявили его философом, провозгласили публично, что прислушиваются к его мудрым наставлениям, готовы строить свои научные программы на основе его указаний и императивов.

Описанные в книге сталинские действия, его шаги, направленные на то, чтобы войти в научную среду, проливают свет на этот процесс. Захватив после высылки Троцкого из СССР власть в партии большевиков и в государстве, он стал претендовать на роль главного теоретика марксистской философии. В декабре 1929 года он выступил перед марксистами-аграрниками с речью, содержавшей утверждение, что философы в СССР недостаточно активно развивают диалектичекиий материализм и попытался установить доверительные отношения с одним из лидеров диамата в стране, А. М. Дебориным. и его ведущими учениками. Заигрывание с ними подразумевало, что они применят свой авторитет и публично провозгласят его самым выдающимся философом в СССР. Не найдя общего языка с деборинцами, Сталин вышел из положения просто: он приблизил к себе самых слабых и беспринципных из бывших деборинских студентов, и те, пойдя на неприкрытое мошенничество, напечатали в "Правде" откровенную ложь в адрес Деборина и начали борьбу против него и его учеников и сподвижников. Этим слабаки открыли себе путь наверх, а в награду за подобострастные объявления Сталина выдающимся ученым-философом они были возвышены: стали главными редакторами журналов, директорами академических институтов, незаслуженно получили степени докторов наук и звания академиков. Все же, кто не внял сталинскому требованию, были физически уничтожены, кроме Деборина, публикация теоретических работ которого была запрещена и который был как бы заживо погребен.

С помощью внедренных в научную среду СССР мошенников Сталин начал протаскивать в руководство наукой в СССР других близких им по устремленям и способностям людей и подверг политическим преследованиям тех, кто находил в себе силы выступать против мошенничества в науке. Сталин никогда не забывал тех, кто осмеливался стать на его пути, и не прощал демаршей против себя ни друзьям, ни родным, ни тем более оппонентам.

От философии Сталин перешел к естественным наукам и в 1930 году объявил, что не приемлет генетические принципы Вейсмана в эволюционном учении и предпочитает ламаркизм дарвинизму. В 1935–1936 годах он отверг призывы американского генетика (будущего Нобелевского лауреата) Германа Мёллера поддержать медицинскую генетику и приказал закрыть первый в мире институт этого профиля, арестовать его лидеров и позже расстрелять. В 1936–1939 годах он руководил "из закулис" диспутами генетиков и лысенкоистов, приказав тем же своим клевретам (Митину. Юдину и Кольману) ославить генетику и генетиков и поддержать лысенковщину. В 1936–1944 годах "философствующие марксисты" (В. Ф. Миткевич, А. К. Тимирязев, А. А. Максимов и другие) развернули демагогическую кампанию против теории относительности, космологии, квантовой теории и теории строения вещества. В результате группа наиболее серьезных физиков была обвинена в СССР в "политических ошибках" и часть из них арестована, а М. П. Бронштейн расстрелян (5). В 1947 году Сталин организовал кампанию по осуждению так называемой западноевропейской философии, а в июле и августе 1948 года приказал Т. Д. Лысенко объявить на сессии Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина (ВАСХНИЛ) о полном запрете генетики в СССР. Тысячи специалистов по всей стране потеряли работу, а нескольких из них арестовали. В декабре 1948 года ЦК партии большевиковов постановил провести Всесоюзное совещание по физике, на котором было приказано осудить якобы "враждебные марксистской идеологии буржуазные основы теории относительности Эйнштейна, квантовой теории" и нескольких других областей. Председатель Оргкомитета совещания А. В. Топчиев прямо ориентировал участников на то, что "наше совещание должно быть на уровне совещания, которое прошло на сессии ВАСХНИЛ (6).

Только благодаря тому, что ведущие физики, вовлеченные в советский атомный проект (И. В. Курчатов, Ю. Б. Харитон, И. Е. Тамм), смогли объяснить куратору этого проекта от Политбюро Л. П. Берии, что успех в создании атомной бомбы может быть достигнут только на базе квантовой физики и теории относительности, Берия донес до Сталина мысль о нежелательности погрома в этих науках. Стремление заполучить в свои руки атомную бомбу удержало Сталина от рокового шага, но в ряде областей физики, таких как релятивистская космология, идеологические запреты были все-таки введены.

В 1949–1950 годах идеологические ярлыки были использованы против теории резонанса Лайнуса Полинга в квантовой химии (7), и, в частности, на Всесоюзной конференции по структурной и органической химии новые направления, основанные на теории резонанса, были объявлены враждебными "советской науке". Несколько выдающихся химиков потеряли надолго работу. В результате квантовая химия ощущала на себе запреты в течение почти 10 лет. Один из сторонников такого подхода член-корреспондент АН СССР А. А. Максимов осуждал "враждебную природу теории резонанса" в таких выражениях: "Теория резонанса — порождение растленной идеологии англо-американской империалистической буржуазии, враждебной от начала до конца передовой материалистической науке. Теория резонанса — такая же мертвая ветвь буржуазной науки, отравляющей научную атмосферу, как вейсманизм-морганизм, педология и т. п." (8).

В 1950 году подобному осуждению подверглись во исполнение сталинского поручения клеточная теория и физиология высшей нервной деятельности. Сталин лично поддержал, выдав Сталинскую премию 1-й степени безграмотной, но крайне ожесточенной старой большевичке Ольге Лепешинской, заявившей, что она открыла процесс "превращения неживого в живое". Затем он потребовал признать на так называемой "Павловской сессии АН и АМН ССССР", что условные рефлексы наследуются человеком. После этого опять прошли массовые увольнения лучших из лучших специалистов. В том же 1950 году Сталин опубликовал в "Правде" статью "Марксизм и вопросы языкознания", которая хотя и остановила безудержную поддержку в советской лингвистике "нового учения о языке" Н. М. Марра (жившего в 1864–1934 гг.), но не внесла в языкознание чего-либо существенного и оригинального (именно так охарактеризовал её крупнейший лингвист, профессор Массачусеттского технологического института Аврам Ноам Хомски, отозвавшийся о ней как "perfectly reasonable but quite inilluminating", то-есть "совершенно логичной, но не вносящей никакой ясности" в обсуждаемый вопрос). Эта легковесность сталинских рассуждений послужила основой для критики (особенно западными исследователями) и даже осмеяния (можно вспомнить знаменитые строки Ю. Алешковского "Товарищ Сталин, вы большой ученый / В языкознаньи знаете вы толк"), а в 1952 году он выпустил в свет содержавшую поверхностные суждения дилетанта брошюру "Экономические проблемы социализма в СССР", в которой попытался восславить созданную им в СССР хозяйственную систему, завершившуюся, в конечном счете, экономической катастрофой и развалом страны.

За многоплановое вмешательство Сталина в разные научные дисциплины апологеты сталинизма принялись именовать его "корифеем всех наук", как это было заявлено в 1939 году на сессии Академии наук СССР, когда Сталина избрали почетным академиком.

Тяга к самовозвеличению и представлению себя умудренным и в политике, и в экономике, и в образовании, а затем во многих науках, не говоря уже о военных искусствах, машиностроении и прочем, формировала его характер. Он хотел повелевать и властвовать. С упорством и хитростью "мелкого восточного деспота" (так назвал его однажды Н. И. Бухарин) он культивировал миф о себе как глубоком мыслителе, гениальном стратеге и политике{2}.

Размах преследований ученых в СССР в 1930-е и более поздние годы был столь масштабен, что не может быть даже сравнен с преследованием ученых, например, в нацистской Германии и в любых других странах. Это был настоящий геноцид ученых.

Дух той эпохи, к счастью, в большой степени развеялся и унес из общественной памяти имена многих из отрицательных героев, упомянутых на страницах книги. В целом, это приятная основа для удовлетворенности. Однако политика государства по отношению финнсирования науки, поддержка мошенников или принятие закона о "реформировании", а по сути разграбления Академии наук России служат веским основанием для освежения памяти о разгуле антинауки в не столь далекие времена. Личности, вовлеченные Сталиным в мошенничество в науке, не были маньяками, а холодно взвешивающими каждый свой шаг проходимцами. На первый взгляд, они могли представать со стороны милыми и приятными чудаками, обманывающими не только других, но и самих себя. Кое кто думал, что они лишь случайно теряли контроль над своими действиями. Однако все эти "невинные" чудаки никогда не были невиновными. Они повторяли ухищрения ловкого иранского обманщика Ходжи Насреддина или "правдоискателя" Дон Кихота. Чудаки были во всех обществах и существуют всегда, но в случае со Сталиным картина была иной. Всемогущий властитель намеренно искал людишек с низкой душой и подталкивал их на то, чтобы они брались выполнять его политиканские цели, а заодно курили бы фимиам по его адресу. Поэтому важно не только описать феноменологию процесса принижения науки в сталинское время, но и раскрыть механику поддержки мошенников в науке, чтобы показать, каким образом развивается болезнь мошенничества в науке, ибо без понимания того, как она развивается, нельзя представить себе ни последствий болезни, ни способов её лечения.

Различные аспекты роли Сталина в управлении наукой были рассмотрены в книгах Роберта Конквеста, Лорена Грэма, Марка Поповского, Владимира Есакова, Анатолия Сонина и других авторов. Отличие моей работы заключается, как мне кажется, в более широком и детальном рассмотрении проблемы и использовании ранее неизвестных исторических материалов. Роль Т. Д. Лысенко, О. Б. Лепешинской и их приспешников в борьбе с генетикой и клеточной теорией была подробно изложена в моих книгах "Власть и наука", "Красная биология" и "По личному поручению товарища Сталина".

Работа над книгой продолжалась на протяжении почти полувека. Я был лично знаком или контактировал со многими из тех, кто упомянут в книге, в том числе с Ю. А. Ждановым, Ф. Т. Шепиловым, М. Б. Митиным, Т. Д. Лысенко, Н. В. Цициным, И. Е. Глущенко, И. Т. Фроловым, В. Н. Столетовым, В. Д. Тимаковым, В. Я. Александровым, Л. Я. Бляхером, С. С. Станковым и Н. И. Сихарулидзе, Нобелевскими лауреатами И. Е. Таммом, А. Д. Сахаровым и Н. Н. Семеновым, академиками Б. Л. Астауровым, И. С. Бериташкили, Н. П. Дубининым, А. Р. Жебраком, И. Л. Кнунянцем, Б. В. Раушенбахом, А. Л. Тахтаджяном и Ю. Б. Харитоном, многими генетиками — С. С. Четвериковым и его братом Н. С. Четвериковым, развивавшим статистические методы в приложении к медицинской генетике, С. Н. Ардашниковым, В. С. Кирпичниковым, Д. В. Лебедевым, В. В. Сахаровым, И. А. Рапопортом, В. П. Эфроимсоном, Б. Н. Сидоровым, Н. Н. Соколовым, Н. В. Тимофеевым-Ресовским, Ф. Х. Бахтеевым, Д. К. Беляевым, Н. Н. Медведевым, А. А. Прокофьевой-Бельговской, М. И. Хаджиновым и В. В. Хвостовой. Существенными были беседы с дочерью сподвижника Ленина Луначарского — И. А. Луначарской, с детьми ближайших к Сталину членов Политбюро большевистской партии Р. Н. Аджубей (дочерью Н. С. Хрущева), С. А. Микояном (сыном А. И. Микояна), сыновьями Г. М. Маленкова Андреем и Георгием, многими сторонниками Лысенко и Лепешинской. Некоторые личные воспоминания о встречах с ними вошли в эту книгу.

Благодарю мою жену Н. И. Сойфер, А. М. Хилькина, В. В. Власова, В. А. Драгавцева, Б. Ф. Егорова, А. Е. Лукина и В. Ф. Портного за ценные замечвния по рукописи.

Книга может быть полезна тем, кто интересуется историей, социологией, политологией, учителям и студентам. Я буду признателен за замечания и указания на недостатки, которые прошу направлять по адресу: Valery N. Soyfer, Distinguished University Professor, Molecular and Microbiology DepartmentSchool of Systems Biology, George Mason University, 4400 University Dr., MSN 3E1, Fairfax, VA 22030, USA.

Глава 1. Сталин в борьбе за власть

"Так отворите же архивы!

Избавьте нас от небылиц,

Чтоб стали ясными мотивы

Событий и деянья лиц".

Давид Самойлов. Пора!

Владимир Ленин (Ульянов) собрал в ноябре 1917 года в руководстве большевистской партией и в первом правительстве как хорошо образованных людей, так и лиц без достаточного образования. Лев Троцкий (Бронштейн), Николай Бухарин и Лев Каменев (Розенфельд), закончили гимназии до 1917 года, прослушали курсы лекций в университетах, были прекрасными ораторами, знали иностранные языки и опубликовали книги и статьи (1). Но три должности министров (наркомов, по тогдашней терминологии) заняли люди, в гимназиях не обучавшиеся, ораторским искусством не блиставшие, с иностранными языками не знакомые. Это были Иосиф Сталин (Сосо Джугашвили), Виктор Ногин и Павел Дыбенко (двое последних осилили лишь по три-четыре класса начальной школы).

Сталин закончил трехлетнее Горийское православное училище (проучившись в нем почти шесть лет — с 1889 по 1894) и в сентябре 1894 г. поступил в православную Тифлисскую духовную семинарию, из которой его исключили на четвертом году обучения. Как в советское время, так и недавно утверждалось, что в обоих учебных заведениях он получал в основном отличные оценки (см., например, (2)) по всем предметам, даже таким как физика и арифметика. А. В. Островский в книге "Кто стоял за спиной Сталина?" (3) утверждал, что первые три года в семинарии Сталин в основном получал высокие оценки, что он неизменно сдавал все экзамены и только на четвертом году обучения снизил успеваемость. Однако опубликованные недавно фотокопии его аттестатов свидетельствуют об обратном: начиная со второго года обучения в семинарии, успеваемость будущего вождя большевиков была низкой. Его оценки по всем предметам за 1895–1896 годы были удручающе плохими — двойки и тройки, причем в матрикуле за эти годы столбцы, соответствующие таким предметам, как нравственное богословие, словесность (то есть литература), логика, психология, гражданская история, библейская история, математика и физика остались незаполненными (он то ли систематически пропускал занятия по этим предметам, то ли не смог получить никаких отметок). Итоговые годовые оценки за 1895–1896 годы состояли из двенадцати троек и одной четверки; к тому же он не сдавал ни разу ни одного из положенных экзаменов. В 1897–1898 академическом году ему был выставлен одинаковый "экзотический" средний балл два с половиной по двум предметам — Священному писанию и за сочинение, а по остальным предметам, по которым его аттестовали, стояло девять троек и одна четверка. Никаких оценок не было выставлено по 11 предметам (4). Его исключили из семинарии 29 мая 1899 года (в советское время в биографиях Сталина писали, что он был исключен не за отвратительную успеваемость или дурное поведение, а за неявку на экзамены или за участие в революционных кружках).

Нужно также заметить, что образование даже тех, кто успешно заканчивал семинарии, было недостаточным (не напрасно их не принимали в университеты именно в силу ущербности знаний). Сфокусированное на предметах религиозного содержания и на методах служения в церквах, семинарское образование не давало знаний по многим гуманитарным и практически всем естественно-научным дисциплинам, математике, истории, географии, языкам и широкому кругу других знаний, получаемых выпускниками классических гимназий.

О складывавшемся характере Джугашвили в годы его учебы в Гори и Тифлиси написал в 1932 году его соученик по обоим учебным заведениям Иосиф Иремашвили. Он сначала, как и Сталин, вступил в РСДРП, но затем стал меньшевиком, а в 1919 годах был членом Учредительного собрания независимой Грузии. В момент аннексии Грузии большевистскими войсками Иремашвили был арестован советской властью и по выходе в 1922 году из тюрьмы выслан, как и сотни дргих интеллектуалов из СССР, жил в Германии. Там в 1932 году он напечатал на немецком языке книгу "Сталин и трагедия Грузии" (5). Нарисованный им портрет Джугашвили-студента далеко нелицеприятен. Юный Сталин запомнился его бывшему другу и соученику, близко знавшему его на протяжении более десяти лет, злопамятным и мстительным, коварным и не по годам честолюбивым. Иремашвили объяснял эти черты характера тем, что с раннего детства отец лупил Иосифа Джугашвили за дело и без дела, что Иосиф рос в бедности и завидовал детям из более обеспеченных семей. Весь этот комплекс причин привел к тому, что к моменту обучения в училище и семинарии Иосиф Джугашвили "стал жестоким и бессердечным. в нём выработалась глубокая неприязнь ко всем, кто был выше его по положению. С детских лет целью его жизни стала месть, и этой цели он подчинил всё".

С момента исключения из семинарии Сталин был вынужден часто менять места жительства, живя то в Тифлисе, то в Баку, то в Батуми, то в Кутаиси. В его официальных биографиях указывалось, что с 1901 года (в 21-летнем возрасте) он присоединился к тем, кто боролся с правительством и царской властью. Методы борьбы были разными, но при его жизни и позже те, кто писали сталинские биографии, старательно обходили то, что борьба с властями была не теоретически-возвышенной, а криминально-бандитской. В апреле 1902 года Сталина арестовали (сегодня в одних источниках указывется, что за участие в бандитских формированиях, в других, чаще всего российских коммунистических изданиях — за то, что был замечен на антиправительственных демонстрациях). Он был осужден к двум годам тюрьмы и заключен в тюрьму в Кутаиси. Затем впервые его отправили в ссылку в Сибирь. В сентябре 1905 года с группой сообщников он принял участие в ограблении склада оружия (так называемого цейхгауза) в Кутаиси, в 1906–1907 годах организовал группу террористов, нападавших на банки, и 13 мая 1907 года его группа совершила в Тифлисе дерзкое бандитское ограбление кареты казначейства (знаменитая "Тифлисская экспроприация"). Во время этого теракта было убито двое полицейских и три казака-охранника, а трое других казаков и 16 прохожих ранены. При ограблении была похищена огромная сумма денег в четверть миллиона рублей, "экспроприированных у государства" (как писали в советское время) для нужд Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП{3}). Из них 100 тысяч были в пятисотрублевых ассигнациях, номера которых были известны казначейству, что позволило позже арестовать в России и в Европе — Париже, Мюнхене, Стокгольме и в других городах — нескольких человек, предъявивших украденные купюры к оплате. За двоих из них Ленин, находившийся тогда за границей, в августе 1908 года ходатайствовал об освобождении из заключения.

Несколько раз Сталин участвовал в важных сходках большевиков внутри Российской империи и за границей. Так, с 12 по 17 декабря 1905 года он присутствовал на 1-й Всероссийской конференции РСДРП в Таммерфорсе (сейчас Тампере, Финляндия), где впервые встретил Ленина (до 1917 года Финляндия входила в состав Российской империи), с 23 апреля по 8 мая 1906 года он был в Стокгольме (Швеция), где проходил 4-й съезд РСДРП, затем съездил в столицу Дании Копенгаген. С 30 апреля по 19 мая 1907 года он участвовал в 5-м съезде РСДРП в Лондоне как представитель Тифлисской организации большевиков, 1 июня 1911 года в Париже он был избран в состав Оргбюро ЦК РСДРП, 10 ноября 1912 года и в декабре того же года побывал в Кракове (Польша), где снова встречался с Лениным. Он прожил несколько месяцев в Кракове, и в январе 1913 года переехал в Вену, где снова принял участие во встречах большевистского руководства.

Живя на Кавказе, Сталин активно включился в организацию большевистских ячеек в Закавказье (в Тифлисе, Баку, Кутаиси и Батуми) и, несмотря на свое недостаточное образование, стремился к публичности. Начиная с 1901 года, он не раз печатал статьи в грузинских газетах и принимал участие в их редактировании. В 1912–1913 годах за границей он близко сошелся с Н. И. Бухариным, который дружески помог ему справиться с трудной задачей. Сталин вознамерился написать очерк об отношении марксистов к национальному вопросу (его как грузина это волновало естественным образом). Но, чтобы написать грамотную работу на данную тему, надо было познакомиться с высказываниями Маркса, Энгельса и ведущих марксистов, а все нужные ему работы на этот счет еще не были переведены ни на грузинский, ни на русский. Иностранными языками грузинский паренек не владел, и Бухарин пришел ему на помощь, потратив большое время на перевод и растолкование Сталину высказываний марксистов. В результате Сталин закончил к январю 1913 года очерк "Марксизм и национальный вопрос" (был впервые напечатан в мартовско-апрельском номере журнала "Просвещение" под названием "Национальный вопрос и социал-демократия"). Даже язвительный Троцкий вынужден был признать эту сталинскую работу как добротную.

В глазах Ленина Сталин предстал в лучшем виде. С показным энтузиазмом он постоянно поддерживал Ленина, и тот открыто симпатизировал "этому замечательному грузину" (как Ленин написал в одном письме) за его готовность поддержать ленинские инициативы и советы. Это объясняет, почему Ленин считал его своим протеже и отдавал ему иногда предпочтение перед яркими революционерами-интеллектуалами. Сталин казался ему лучше организованным, более целенаправленным, собранным и более податливым к его предложениям и требованиям.

Сталин принял участие на стороне Ленина в Октябрьском перевороте 1917 года. Будучи знакомым со статьей Сталина о национальном вопросе, Ленина стал воспринимать его как специалиста по национальному вопросу, способного исполнять обязанности наркома по делам национальностей в первом правительстве большевиков. Тем самым помощь Бухарина сыграла определяющую роль в судьбе Сталина. Затем Сталина назначали на командные должности в годы Гражданской войны (под Царициным он показал себя исключительно жестоким, и за массовые расстрелы красных командиров его критиковал даже Ленин).

Ближе к концу 1921 года Ленин часто оказывался неспособным из-за болезни появляться на работе и контролировать народных комиссаров в правительстве (то есть в Совете Народных Комиссаров РСФСР, или СНК). В партийных делах он доверял всё больше и больше Сталину, а тот использовал это доверие для административного возвышения в партийной иерархии. Ленин неизменно соглашался с тем, чтобы Сталин активнее и шире брал в свои руки руководство партийными делами: в апреле 1922 года его избрали в Оргбюро и Политбюро ЦК РКП(б), ввели в число постоянных членов ЦК РКП(б) и назначили Генеральным Секретарем ЦК.

Последняя должность с момента возникновения нового государства не считалось ключевой у партийных лидеров. Генеральный секретарь был просто руководителем клерков аппарата ЦК, наиболее близким к Ленину секретарятехническим помощником. В 1917 году эту должность занимала Елена Д. Стасова, которая была типичным секретарем без всяких претензий на командные роли. В 1918–1919 году её обязанности передали Я. М. Свердову, затем они снова перешли к Стасовой, затем, в 1919–1921 году на должность выдвинули В. М. Молотова, и только в 1922 году Генеральным секретарем стал Сталин, который, воспользовавшись болезнью Ленина, быстро занялся перетасовкой кадров внутри аппарата ЦК, внедрил в него послушных ему подчиненных и этим консолидировал свою власть.

В достаточно короткий срок Ленин понял, что он жестоко ошибся в оценках своего "протеже". Он просмотрел в характере Сталина агрессивность, злопамятную мстительность и даже жестокость, о чем покаялся в шести письмах членам партии, написанных в декабре 1922 и январе 1923 годов, рассматриваемых позже как "Завещание Ленина" (в настоящее время все письма опубликованы (6)). Содержание писем Сталин узнавал сразу, так как умело подсадил к Ленину стенографистку, а также секретаря Лидию Фотиеву, немедленно знакомивших Сталина его со всем, что диктовал больной Ленин. Надиктованные страницы иногда не видела даже жена Ленина, считавшая, что до Сталина довели содержание лишь двух, более нейтральных по тону писем, в которых не было ни слова о нем самом (факт, что он знал значительную часть "секретных" писем вождя, стал известен членам Политбюро, и в объяснении, написанном Фотиевой 29 декабря 1922 года Каменеву, она оправдывалась тем, что якобы не знала о секретности писем, и что стенографистка будто бы не предупредила её о строжайшей просьбе Ленина не разглашать их без разрешения Крупской (7); историк Ю. Г. Фельштинский нашел свидетельства, что Сталин ознакомился со всеми письмами еще до того, как они попадали к Н. К. Крупской). После смерти Ленина, а именно 18 мая 1924 года, вдова Ленина зачитала руководителям ЦК партии все письма. Через короткое время с ними приватно ознакомили делегатов 13 съезда партии

В своем "Завещании" Ленин отмечал, что считает самым талантливым руководителем Льва Давидовича Троцкого. По словам Ленина, Троцкий "отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК", хотя и чрезмерно самоуверен и склонен к "чрезмерному увлечению чисто административной стороной дела" (письмо от 24 декабря 1922 г.). Он высоко оценивал Николая Ивановича Бухарина и написал, что он "не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии". Ленин высоко отозвался о Георгии Леонидовиче Пятакове, которого назвал "человеком несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей". Основное опасение у него вызывали расхождения во взглядах и поведении Троцкого и Сталина. Ленин написал, что это грозит "устойчивости партии и расколом в её рядах" и провидчески предупредил, что". если наша партия не примет мер к тому, чтобы этому помешать, то раскол может наступить неожиданно.".

Затем Ленин охарактеризовал Сталина откровенно негативно: "Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью" (письмо от 24 декабря), а затем в январе 1923 года еще раз возвратился к этому вопросу и предложил вообще убрать Сталина с высокого руководящего поста:

"Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который. более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д." (письмо от 4 января 1923 года){4}.

Диктуя эти строки, Ленин показал, что, несмотря на болезнь, он внимательно следит за делами и знает достаточно точно, что происходит внутри Политбюро ЦК его партии. Ему стало ясно, что окруживший себя преданными ему людьми во всех отделах ЦК партии Сталин превратил центральный комитет в послушный контролируемый лишь ему им орган. К нему теперь тянулись все нити в управлении партией, мгновенно стекалась вся информация об умонастроениях и действиях ведущих партийных лидеров, о чем последние иногда даже и не догадывались. Понимал Ленин и степень внутреннего противоборства между Сталиным и Троцким.

А дела в экономике страны шли плохо. Начиная с середины 1923 года, резко возросли цены на промышленные товары, и многочисленные забастовки прошли по всей стране. Троцкий обратился 8 октября 1923 года к членам Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии РКП(б) с предложением принять план срочной индустриализации промышленности. По его мнению, именно срочная индустриализация должна была стать главной задачей правительства — Совета Народных Комиссаров. Он заявил также, что Политбюро ЦК РКП(б) вообще должно перестать вмешиваться в хозяйственные вопросы и что власть в партии "узурпирована группкой лиц". Нужно расширять внутрипартийную демократию, призывал он.

Письмо Троцкого вызвало нервную ответную реакцию Сталина, увидевшего в предложениях Троцкого угрозу его ведущей роли в управлении страной.

Тогда 46 видных руководителей партийного аппарата и правительства (старых членов партии) опубликовали 15 октября 1923 года свое письмо в поддержку взглядов Троцкого. Указывая на Сталина как на "узурпатора власти в партии", они заявили, что именно он провоцировал кризис, так как "узурпаторы не умеют. свести концы с концами в экономической области".

Сталин, используя свою должность Генерального секретаря партии, срочно созвал Октябрьский пленум ЦК и ЦКК РКП(б), в состав которых он внедрил своих сторонников, составивших большинство, и на нем "Заявление 46-ти" было осуждено. Однако уже 5 декабря того же 1923 года на общем собрании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК партии Троцкий одержал победу: в принятой резолюции "О партстроительстве" его оценка дел в стране и многие положения "Заявления 46-ти" были признаны правильными. В резолюции было сказано, что необходимо "установление режима рабочей демократии, под которым понимается свобода открытого обсуждения всеми членами партии важнейших вопросов партийной жизни, а также выборность должностных лиц и коллегий снизу доверху".

Получалось, что Троцкий взял реванш в важнейшей сфере жизни партии. Сталин, используя язык французских революционеров{5}, объявил, что в партии возникла "левая оппозиция" и что с ней надо повести беспощадную борьбу. На протяжении года Троцкий публиковал в "Правде" статьи против сталинского курса (в декабре 1923 года был напечатан цикл его статей под названием "Новый курс", в начале января 1924 года появилась статья "К вопросу о двух поколениях", осенью 1924 года вышел в свет третий том его собрания сочинений, и предисловием к нему Троцкий поместил статью "Уроки Октября"). В ответ Бухарин в "Правде" напечатал статью "Как не нужно писать историю Октября (по поводу выхода книги т. Троцкого "1917")". Разгорелась дискуссия между сторонниками Сталина и Троцкого.

В конце января 1924 года Ленин, остояние здоровья которого врачи оценивали довольно оптимистично, неожиданно скончался.

В мае 1924 года, Крупская решила ознакомить членов ЦК партии с письмами Ленина, написанными им перед смертью. Прочла она и те из них, в которых он крайне сурово характеризовал Сталина и предлагал убрать его с поста Генерального секретаря партии. Сталин скорее всего уже знал соотношение сил в Политбюро и уровень склоки между такими людьми как Каменев и Зиновьев, с одной стороны, и Троцкий, с другой. Поэтому он смог прекрасно разыграть роль смиренного ученика Ленина и по окончании чтения Крупской писем Ильича заявил, что просит рассмотреть его просьбу о самоотводе с поста Генерального Секретаря ЦК. Однако Каменев поставил на голосование вопрос о том, следует ли устранять Сталина с этого поста (что подразумевало сохранить его в этой должности). Члены Политбюро (такие как Каменев и Зиновьев, а также кандидат в члены Политбюро Бухарин, боявшиеся усиления Троцкого) не сочли нужным прислушаться к резким и однозначным требованиям Ленина. Они просто-напросто проигнорировали ленинские предупреждения, и большинство проголосовало против требования их вождя убрать Сталина с должности. В меньшинстве остались Троцкий и его сторонники. Такой результат голосования отражал не просто неуважение к предложению Ленина, он несомненно свидетельствовал, что внутри большевистской верхушки шла ожесточенная закулисная борьба. Мнение больного Ленина в расчет более не принималось. За Сталиным была сохранена командная должность.

После смерти Ленина среди членов Политбюро пошли кулуарные разговоры о том, что Ленина отравили. Эти разговоры вряд ли были случайными. В высшей среде партийных деятелей Советского Союза эта тема не раз возникала даже на заседаниях Политбюро, оставаясь для Сталина болезненно значимой. Можно, в частности, судить о существовании высказываний об отравлении Ленина Сталиным на основании словесной пикировки между ним и Бухариным во время застолья у писателя Максима Горького. Согласно одному из рассказов, 25 октября 1932 года Сталин, Бухарин, Молотов и Ворошилов посетили вернувшегося в Россию писателя Максима Горького. Тот пригласил на встречу нескольких советских писателей. Все гости, включая вождей, хорошенько выпили по русскому обычаю и, якобы, подвыпивший Бухарин, сидевший рядом со Сталиным, внезапно ухватил двумя пальцами Сталина за нос, потянул его голову вниз и попросил: "Ну, а теперь, Иосиф, наври нам что-нибудь о Ленине". Сталин сконфузился и проговорил: "Нет, Николай, лучше ты расскажи Алексею Максимовичу [Горькому], что ты наговорил обо мне, когда ты сказал, что я хотел отравить Ленина" (8).

Другой писатель, участвовавший во встрече, вспоминал эту историю несколько иначе:

"Сталин встал и крепкой щепотью ухватился за бородку Бухарина. И так держа, продолжал рассказывать, заглядывая в глаза и время от времени спрашивая:

Верно? Бухарин кивал.

Товарищ Ленин тяжело переживал болезнь. Я встретил его на лестнице. Товарищ Ленин плачет. Он взял с меня честное слово, что, когда наступит необратимое ухудшение, я дам ему яду. Неотвратимое ухудшение наступило. Товарищ Ленин, орел революции, не мог больше летать. Он сказал: "Ты дал честное слово, дай мне яд!"

Я не мог изменить своему честному слову и не мог дать ему яд. Тогда я вынес вопрос на Политбюро. И партия освободила меня от обещания дать Ленину яд. В протоколах Политбюро есть такой пункт. И есть записанное решение, освобождающее товарища Сталина от невозможного обещания.

Рассказывая эту историю, Сталин продолжал держать Бухарина за бородку.

Помнишь?. спросил он.

И Бухарин кивком ответил. помню. А может быть, Сталин помогал ему кивать, дергая твердой рукой за бородку". (9).

Совсем недавно тема об отравлении Ленина была обсуждена на научной конференции медиков в одном из наиболее престижных медицинских колледжей США. В начале мая 2012 года на ежегодной конференции медицинского факультета Мэрилендского университета (в пригороде столицы США), посвященной исследованию возможных причин смертей выдающихся личностей в истории (на прежних конференциях были представлены доклады о причинах смертей Христофора Колумба, Авраама Линкольна, Симона Боливара и др.), врач-невропатолог из Калифорнийского университета (Лос Анджелес) Гарри Вентер и Санкт-петербургский историк Лев Лурье представили доклад о возможных причинах смерти Ленина 21 января 1924 года. Вентер сообщил, что хотя 53-летнего Ленина лечили существовавшими в то время препаратами против возможного заражения сифилисом, они вряд ли могли инициировать инсульт (от которого якобы — по определению кремлевских врачей, за которыми внимательно присматривал Сталин — скончался Ленин). Вентер особо подчеркнул, что перед наступлением нового 1924 года здоровье Ленина заметно улучшилось, он отпраздновал с членами семьи за столом Новый год, на следующее утро отправился охотиться с ружьем, и после продолжительной охоты вернулся бодрым и оставался таковым достаточно долго. Однако неожиданно у него случился приступ, отнесенный к разраду инсультов, а на следующий день он скончался. Биопсия выявила, что сосуды его мозга оказались чрезвычайно уплотненными (стеклянными), хрупкими, чего не происходит при инсультах или при приеме лекарств, данных Ленину. Поразительно, что токсикологические испытания тканей Ленина никогда не были предприняты, а сталинское Политбюро приняло решение, вопреки воле самого Ленина и его жены, уберечь тело умершего от вмешательства кого бы ни было, включая паталогоанатомов, забальзамировав его и тем сохранив нетронутым. Вентер заявил, что необходимо незамедлительно изучить токсикологически образцы тканей Ленина, воспользовавшись тем, что труп его хранится до сих пор в мавзолее в Москве.

Выступивший вслед за Вентером Лев Лурье подчеркнул, что у Ленина были симптомы потери памяти с 1921 года, однако после них он неизменно восстанавливался и возвращался к работе. И вдруг неожиданно наступило столь мощное поражение организма, при котором нельзя отвести подозрения, что его отравил кто-то из ближайших сподвижников. По словам Лурье, подозревать можно прежде всего Сталина, за которым всю жизнь тянулся шлейф слухов, что он расправлялся с неугодными ему людьми с помощью ядов. Оба докладчика под конец сессии повторили, что еще можно получить более точный ответ на их подозрения, поскольку мозг Ленина и части его тела до сих пор хранятся в Москве.

Организатор конференции и руководитель дискуссии на ней, директор медицинского центра неотложной помощи Мэрилендского университета доктор Филип Маковьяк отметил, завершая дискуссию, что выслушанные доклады содержат много резонных подозрений, говорящих в пользу того, что не один стресс привел к смерти Ленина, а могли быть и более криминальные причины: "Прежде всего Ленин был слишком молод, во-вторых, у него не было ни одного из главных факторов риска, ведущих к инсульту. Ленин никогда не курил, он никогда не допускал, чтобы возле него курили. У него также не было диабета, он не был тучным, и при вскрытии у него не нашли вовсе признаков гипертонии." (10).

Писательница-историк Л. Н. Васильева (автор книги "Кремлевские жены"), которая тщательно изучала нравы внутри стаи "кремлевских небожителей", заявила в книге и на российском телевидении, что Сталин отправил на тот свет не только Ленина, но и ненавидимую им жену вождя — Н. К. Крупскую, прислав ей в день рождения 26 февраля 1939 г. "праздничный торт" со смертельным ядом, от которого она умерла в ночь на 27 февраля (11).

После смерти Ленина Сталин развил решительную борьбу за господство в управлении большевистской партией и правительством страны. В конце января 1925 года на пленуме ЦК и ЦКК РКП(б) ему удалось при поддержке Бухарина и Каменева и других сторонников обвинить Троцкого в "извращении истории большевизма и в попытке подмены ленинизма" своими эгоистичными целями. Правда, кое в чем Сталину пришлось уступить, а на 14-й партконференции в апреле 1925 года после доклада председателя Совнаркома СССР Алексея Ивановича Рыкова была провозглашена принципиально новая политика в деревне, учитывавшая в том числе взгляды Бухарина. Было решено снизить на 40 процентов сельскохозяйственный налог, крестьянам обещали дотации от государства, право нанимать рабочую силу и сдавать землю в аренду. Были обещаны и другие послабления. Но, пойдя на уступки в этом вопросе, Сталин одержал серьезную победу над Троцким на конференции по другому вопросу. Троцкий настаивал на том, что социализм невозможно построить в одной стране, иначе его сомнут соседствующие капиталистические страны. Он постоянно повторял, что нужна "перманентная революция". Сталин возражал ему, что пока можно ограничиться построением социализма в одной стране, и конференция проголосовала за сталинский лозунг.

В октябре 1925 года возникло новое осложнение со сталинским руководством экономикой. Два члена Политбюро. Зиновьев, Каменев и кандидат в члены Политбюро, нарком финансов правительства Г. Я. Сокольников (псевдоним Гирша Яковлевича Бриллианта — выпускника Сорбоннского университета, члена Политбюро ЦК партии в октябре 1917 года и кандидата в члены Политбюро в 1925–1926 годах) представили докладную записку, в которой экономическая политика Сталина была раскритикована. Как видим, Каменев и Зиновьев в очередной раз изменили свою позицию и из лагеря "пламенных сталинистов" переметнулись ближе к позиции Троцкого. Они призвали к решительным переменам в стране. Это был очередной удар по Сталину с "левых позиций".

Но пока Троцкий бушевал и "побивал" Сталина в речах и нередко в печати, Сталин пользовался своим старым приемом: он был мастером закулисных кабинетных игр и умело вводил в состав ЦК всё новых и новых протеже, добиваясь устранения оттуда приверженцев линии Троцкого. Активно помогал ему в этом Бухарин. Троцкому пришлось искать сторонников среди тех, с кем у него были разногласия раньше. С этой целью он решил пойти на мировую во многих вопросах с Зиновьевым и Каменевым. Те уже тоже начали бояться административного давления со стороны Сталина и согласились выступить согласованно на стороне Троцкого против некоторых предложений Сталина. Однако Бухарин, который заинтересованно участвовал в этих внутрених распрях, опять принял сторону Сталина. К нему присоединились два других члена Политбюро. Рыков (тогдашний председатель правительства) и М. П. Томский — лидер профсоюзов. Осенью 1927 года их общими усилиями во время так называемой "предсъездовской дискуссии в печати" была осуществлена мощная дискредитация взглядов сторонников Троцкого. Теперь уже мишенью для атак стала троица "троцкистов" — сам Троцкий, Зиновьев и Каменев. В результате в октябре 1927 года Сталину удалось вбить клин между враждующими группами в Политбюро и ЦК партии, и большинство проголосовало за то, чтобы вывести из состава ЦК партии членов "Левой оппозиции", а в ноябре 1927 года на Пленуме ЦК ВКП(б) исключить из партии Троцкого, Зиновьева и Каменева. Решающим для судьбы Сталина стало то, что именно Бухарин помог ему снять Троцкого со всех постов.

Выдающийся полемист и оратор Троцкий использовал свои таланты, чтобы в выступлениях и публикациях умело нападать на политику Сталина и позорить его недальновидность и узость. В 1926 году число сторонников Троцкого в партии в целом по стране было огромным. Сталин был вынужден признать в ноябре 1928 года на пленуме ЦК, что в лагере "левоуклонистов" состояли десятки тысяч большевиков, но он нашел способ побороть "уклонистов-интеллектуалов": он увеличивал прием в партию "рабочих от станка". В 1923 году в партии состояло 386 тысяч человек, в 1924 году (в результате проведенного Сталиным после смерти Ленина "ленинского набора") численность партии удвоилась и составила 735 тыс. чел., в 1927 году еще раз удвоилась. их стало 1 236 тыс., в 1930 году 1 971 тыс., в 1934. 2 809 тыс. чел. Если в 1917 году большевиков с высшим образованием было более половины состава партии (в целом 54 %, из них 32 % с законченным и 22 %. с незаконченным), то в результате сталинского "орабочивания" партии число лиц с высшим образованием к 1927 году упало до 1 %, причем более четверти членов партии (27 %) не имели даже начального образования. "Промывка мозгов" этих людей примитивными лозунгами и обвинениями Троцкого и его сторонников в "умствовании", "пренебрежении" интересами "рабочего класса и передового крестьянства" не представляла больших затруднений. У Сталина прорезался новый талант. в достаточно просто написанных фразах, легко находящих понимание у самых простых людей, он умел подать свои взгляды как единственно правильные, разумные, несущие пользу всем, а не только узкому кругу партийных мыслителей.

Прибег он еще к одному демагогическому ухищрению: он стал выдавать свои интересы за развитие взглядов и чаяний Ленина. "Идти ленинским курсом" — призывал он, хотя от Ленина в его действиях часто оставалось только умение добиваться своих целей любыми средствами. Он действительно был отличным учеником Ленина в этом отношении. Огромными тиражами в 1926 году вышла брошюра Сталина "К вопросам ленинизма", которую могли читать все в стране. Взяв в свои руки жесткий контроль за средствами информации, ему удалось легко донести до масс его объяснения причин устранения из партийных рядов сторонников "Левой оппозиции".

Троцкому и его приверженцам доступ к ведущим газетам был перекрыт. Поэтому они попытались использовать празднование Октябрьской революции (день 7 ноября) и выйти на демонстрации в Москве и Ленинграде с их лозунгами, чтобы люди на улицах увидели, к чему они призывают. Итак, 7 ноября 1927 года в колоннах троцкистов на мирных демонстрациях в Москве и Ленинграде были подняты антисталинские по своему содержанию лозунги. Но тут Сталин показал себя. Против мирных демонстрантов были выдвинуты силы вооруженных чекистов и армии. Троцкистов безжалостно разогнали, а лидеров "Левой оппозиции" за эти действия немедленно арестовали и разместили по тюрьмам и лагерям.

Самого Льва Троцкого в 1928 году выслали в город Верный (будущая Алма-Ата). Бухарин снова, точно так же как и раньше, активно помогал в этом Сталину. Он, как уже было сказано, голосовал в Политбюро против Зиновьева и Каменева, поддержал изгнание всех троих (включая Троцкого) из партии в 1927 году. Высший орган партии оказался очищенным от трех главных членов Политбюро, работавших бок о бок с Лениным в годы победы большевиков в 1917 году и позже. Ленинский курс превратился во всецело сталинский.

В 1929 году Троцкого выслали из СССР в Турцию. Сначала он оказался на острове Принкипос (в России принято название "Принцевы острова"), в 1932 году его лишили советского гражданства. В 1933 году он переехал во Францию, в 1935 в Норвегию, потом пожил в США и затем обосновался в Мексике. Сталин предпринял несколько попыток покушений на жизнь своего недруга, и 20 августа 1940 года Рамон Меркадер проник домой к Троцкому и нанес ему несколько смертельных ударов ледорубом по голове.

Устранение с политической арены в СССР Троцкого, человека, который открыто относился к Сталину свысока, дало последнму возможность уйти от огня постоянной критики. Правда, Троцкий сам был далеко не идеальным по своим человеческим качествам. Это объясняет, почему Сталин, используя не прекращавшиеся никогда внутренние распри среди членов Политбюро, легко привлекал на свою сторону Зиновьева, Каменева, Бухарина и Рыкова против Троцкого в 1925–1926 годах, а потом Бухарина, Рыкова, Томского и других против Троцкого, Зиновьева и Каменева.

После Троцкого лидирующее положение в партийных верхах в вопросах теории было закреплено, как казалось, неоспоримо, за Н. И. Бухариным. Его репутация знатока марксизма и ленинизма (более того, ценившегося самим Лениным), экономиста и яркого автора книг и статей была выше всех из оставшихся в руководстве партией. Бухарина незадолго до окончания юридического факультета Московского университета отчислили в 1911 году из студентов за участие в революционном движении. В годы учебы в университете он подружился с будущим известным писателем И. Г. Эренбургом, после отчисления из студентов сумел бежать за границу, где установил дружеские отношения с Лениным, сохранявшиеся до последних дней вождя. До 1917 года Бухарин прожил достаточно долго до 1917 года за границей и побывал во многих странах (в Германии, Швейцарии, Австро-Венгрии, Англии, Швеции, Норвегии, Дании и Северо-Американских Соединенных Штатах). Он бегло изъяснялся на немецком, французском и английском, писал книги и вполне заслуженно был признан наиболее знающим идеологом большевистской партии. Он вообще был талантливым человеком и, в частности, сохранились многие его рисунки и уникальные портреты Ленина, Троцкого, Сталина, Орджоникидзе, Ворошилова и Калинина. Кстати, столь же талантливым шаржистом был и Троцкий.

Бухарин был переведен 2 июня 1924 года из кандидатов в члены Политбюро ЦК и стал одним из влиятельнейших руководителей партии и государства. Поэтому он стал казаться Сталину наиболее грозным конкурентом в руководстве партией. И хоть, казалось бы, не было у Сталина более испытанного и верного друга, чем Николай Бухарин, задача борьбы с ним вышла для него на первый план. При встречах и в личных письмах Сталин величал Бухарина Николашей или Бухарчиком, а тот в ответ звал его Кобой. Ходили слухи, что однажды в компании за выпивкой Сталин произнес такой тост в честь Бухарина: "Мы с тобой, Бухарчик, Гималаи, а все остальные. маленькие скалы". Они звали друг друга на "ты" (что позволялось лишь весьма узкому числу приближенных, таким как Микоян). Но теперь надо было искать поводы для обвинения Бухарина в просчетах.

Борьба с Бухариным началась еще до разгрома "левой оппозиции". Сначала Сталин назвал грубой политической ошибкой призыв Бухарина, обращенный к крестьянам в 1925 году: "Обогащайтесь, накапливайте личные средства, развивайте своё хозяйство!" с добавлением, что "социализм бедняков. это паршивый социализм". Сталину и позиция Бухарина, и сами лозунги не понравились. Пришлось Бухарину публично признать ошибочность своих взглядов по этому вопросу. Однако в следующем,1926 году, Бухарин продолжил выражать поддержку успешно хозяйствующим крестьянам. В ряде статей он выступил против идеи Троцкого о необходимости более жесткой политики в отношении тех крестьян, которые разбогатели. Бухарин возразил, что активно ведущие хозяйство крестьяне, которых именовали по старинке кулаками, опора крепнущего сельского хозяйства, что крестьянам в целом надо предоставлять больше свободы и ни в коем случае не препятствовать проводить независимую политику на рынках сбыта, что государство должно повышать закупочные цены на сельхозпродукцию. Эта позиция Бухарина снова была объявлена Сталиным ошибочной. Он отверг стремление Бухарина идти навстречу крестьянству и фактически перенял у Троцкого и "левой оппозиции" требование ввести "чрезвычайные меры" против кулаков. Одновременно он начал обвинять Бухарина в отходе от принципов социализма.

Когда и в 1927 году план хлебозаготовок по стране выполнен не был, Сталин объявил, что это результат обострения классовой борьбы, что к срыву планов по закупкам привели те, кто настаивал на уступках крестьянству (фактически это был удар по Бухарину). В декабре 1927 года в областные комитеты партии из ЦК были разосланы директивы "нажать зверски на наши парторганизации. [подавить силой] спекулянтов, кулачков и прочих дезорганизаторов рынка и политики цен" и добиться увеличения объема закупок зерна. На пленуме ЦК в апреле 1928 года было объявлено об ускоренном создании коллективных хозяйств, которые нужно учредить путем насильственного объединения индивидуальных хозяйств.

Однако в июле 1928 года на очередном пленуме ЦК ВКП(б) Бухарин и несколько его сторонников резко выступили против экстренных мер по коллективизации. Рыков потребовал отказаться от политики, направленной против кулака, и большинство членов пленума поддержало его предложения. Реквизиция продовольствия у крестьян была названа ошибкой. К тому же получило одобрение предложение о подъеме закупочных цен на хлеб на 20 процентов, чтобы дать крестьянам, выращивающим зерно, больше средств от его продажи, против чего возражал Сталин. Некоторые выступающие высказались и против начатой Сталиным компании срочной индустриализации промышленности, им это сталинское новшество показалось вообще неверным, так как тремя годами раньше мощную и срочную индустриализацию страны предлагал Троцкий. Тогда Сталин называл идеи Троцкого ошибочными, а сейчас выдвинул их уже от своего имени. Однако Сталин знал, как продавливать свои идеи в практику. По его требованию в Госплане завершали работу над параметрами Первого пятилетнего плана, предусматривавшего мощный рывок в развитии промышленности и коллективизации сельского хозяйства. Бухарин, который раньше стоял горой за Сталина против планов Троцкого, посчитал, что Сталин противоречит сам себе и стал поправлять Кобу, утверждая, что лучше придерживаться умеренности в планах, не рваться безумно вперед.

Вот тут Сталин сообразил, как надо отреагировать на осторожность Бухарина и Рыкова, как обозвать их "оппортунизм". На свет появился новый жупел. "Правый уклон в партии". В "Правде" 18 сентября 1928 года была опубликована статья Сталина "Коминтерн о борьбе с правыми уклонами". В ответ Бухарин 30 сентября года поместил в той же "Правде" статью "Заметки экономиста. К началу нового хозяйственного года", в которой оспорил взгляды Сталина и по поводу коллективизации сельского хозяйства, и ускоренной индустриализации. Он настаивал на "многоукладной экономике", при которой государственные средства вкладывали бы и в промышленность, и для поддержки крестьянства, призвал к эволюционным, а не революционным изменениям, считал неправильным итти на "повсеместное физическое истребление кулаков". Бескризисное развитие и сельской, и промышленной экономики. вот более верный курс, считал он. Словом, по всем пунктам Бухарин отверг сталинские новации.

Неделей позже на заседании Политбюро Сталин осмеял взгляды Бухарина, потребовал "прекратить линию торможения коллективизации", а Бухарчик в полемическом задоре при всех назвал генерального секретаря Кобу "мелким восточным деспотом". Это для мстительного и жестокого Сталина было невыносимым оскорблением.

Через неделю Сталин выступил с исключительно резким докладом об опасности "правого уклона" на совместном Пленуме Московского горкома партии и Московской контрольной комиссии ВКП(б). Новый этап резкой внутрипартийной борьбы вырвался наружу. Сталин начал без удержу раздувать очередной конфликт со своими недавними сторонниками. Бухариным, Рыковым, Томским и первым секретарем Московского комитета партии Н. Углановым. 7 ноября 1928 года на демонстрации в Москве по поводу 11-й годовщины Октябрьской революции по приказу Сталина в колоннах над головами растянули красные полотнища, на которых красовались лозунги, удивительно напоминавшие троцкистские призывы "Левой оппозиции", но теперь уже против "Правого уклона" бухаринцев: "Опасность справа!", "Ударим по кулаку!", "Согнем нэпмана!", "Ускорим индустриализацию!".

В ноябре 1928 года Сталин добился, чтобы на пленуме ЦК позиция Бухарина, Рыкова и Томского была официально названа "правым уклоном", а менее, чем через полгода, на апрельском Пленуме ЦК и ЦКК 1929 года заявил, что "вчера ещё личные друзья, [мы] теперь расходимся с ним в политике". Пленум завершил "разгром группы Бухарина", а сам Бухарин отказавшись "покаяться", 17 ноября 1929 года был выведен из Политбюро ЦК ВКП(б), но через неделю в письменной форме попросил прощения за неправильное поведение, отказался от солидарности с "Правым уклоном" и был оставлен в членах ЦК партии, хотя был так и выведен из Политбюро.

Несмотря на это исключение из Политбюро, Бухарин тем не менее оставался на виду. Сохранялись для вида и достаточно дружеские отношения у него со Сталиным. После сталинской смерти нашлись смельчаки, которые рассказали несколько случаев грубых выходок Сталина против Бухарина, случаев, выглядящих правдоподобными (об одной из них в доме М. Горького рассказано выше).

Бухарин сконцентрировался на научно-организационной работе. В январе 1929 года его избрали академиком АН СССР, и позже он стал членом президиума академии, в 1929. 1932 годах он возглавил научно-техническое управление Высшего Совета Народного Хозяйства (ВСНХ СССР) и вошел в состав Президиума ВСНХ, в 1931–1936 годах много сил отдавал научно-популярному журналу "Социалистическая реконструкция и наука" ("СоРеНа") и первому изданию Большой Советской энциклопедии (БСЭ), в которой был одним из редакторов. C 1930 года он возглавил Комиссию по истории знаний (КИЗ), преобразованную в 1932 году в Институт истории науки и техники АН СССР, в котором с момента создания был директором. Его перу принадлежало несколько глубоких по содержанию статей по истории науки. Он написал вводную статью к "Происхождению видов" Ч. Дарвина, в 1931 году он участвовал как пленарный докладчик на Международном конгрессе по истории науки и техники в Лондоне (он поехал туда вместе с выдающимися советскими учеными А. Ф. Иоффе, Н. И. Вавиловым и Б. М. Гессеном). В феврале 1936 года он выехал в Европу для переговоров о закупке архива Маркса и Энгельса, вывезенного из Германии после прихода к власти Гитлера и нацистов. С 1934 года и до второй половины января 1937 года он был главным редактором газеты "Известия".

И хотя в 1934 году на 17 съезде партии он выступил с речью, в которой восславил Сталина как "воплощение ума и воли партии", тучи над его головой сгущались. Сталин уже мог не опасаться посягательств на его гегемонию в руководстве страной, так как ни в Политбюро ЦК, ни в самом ЦК оппонентов ему не осталось. Но его кровожадной натуре такой мести не хватало, надо было физически уничтожить всех, кто пытался возражать ему в прежние годы. Он сфальсифицировал процессы, названные "Антисоветским объединенным троцкистско-зиновьевским центром" (процесс 16-ти, главными обвиняемыми по которому проходили Зиновьев и Каменев, август 1936 года) и "Параллельным антисоветским троцкистским центром" (процесс 17-ти, основными обвиняемыми на котором были Пятаков, Радек, Серебряков и Сокольников, январь 1937). Побоями и издевательствами следователи принуждали бывших соратников Ленина, членов Политбюро, Оргбюро и ЦК партии, ставших обвиняемыми, оговаривать всё новых и новых жертв из числа тех, кого злопамятный Сталин решил свести на тот свет. Конечно, в числе оговоренных несчастными жертвами оказались Бухарин и Рыков.

Алексей Иванович Рыков — талантливейший соратник Ленина — был с 1907 по 1917 годы кандидатом в члены ленинского ЦК партии большевиков, а с августа 1917 года полноправным членом ЦК. Сразу после смерти Ленина он стал преемником вождя на посту председателя советского правительства. Рыков был знающим и принципиальным человеком. Он закончил классическую гимназию, учился на юридическом факультете старейшего и одного из лучших российских университетов. Казанского, интересовался в гимназические и студенческие годы математикой, физикой и естественными науками, стал ведущим знатоком экономики.

И Бухарина, и Рыкова арестовали 27 февраля 1937 года. Для суда над ними был сфальсифицирован еще один процесс. над мифическим "Антисоветским правоцентристским центром". Для вынесения приговора Сталин распорядился создать комиссию под председательством А. И. Микояна, включил в нее Берию, Ежова, Хрущева и двух родственников Ленина: его жену Н. К. Крупскую и сестру М. И. Ульянову. Все шестеро безропотно вынесли 13 марта смертный приговор, и 15 марта обоих вождей советского государства расстреляли в поселке Коммунарка под Москвой, а тела свалили в общую могилу. Большинство из упомянутых в этой главе партийных и советских руководителей, как и тысячи других сторонников "левого и правого уклонов" в партии большевиков, были расстреляны также.

Глава 2. Замена профессиональных ученых "красными специалистами"

"Наша сила в том, что [нас] выпестовала родная партия большевиков, дорогая социалистическая родина. Наша сила в том, что мы в своей работе руководимся дарвинизмом, руководимся великой теорией Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина. Если отнять у нас все это, мы станем бессильными".

Трофим Лысенко. Мой путь в науку (1).

В августе-сентябре 1917 года, за два месяца до октябрьского переворота, Ленин уединился в шалаше в Финляндии, чтобы обдумать будущее государственное устройство России. Он сформулировал свои взгляды в написанной там книге "Государство и революция", в которой в числе других проблем обрисовал судьбу интеллектуалов в будущей стране. Он заявил, что никаких хлопот с "господами интеллигентиками" после захвата власти не будет. они поголовно и без сопротивления перейдут в услужение новой власти. Проблемы развития образования и науки его вообще не волновали. Объявляя, что "Вполне возможно немедленно, с сегодня на завтра, перейти к тому, чтобы свергнуть капиталистов и чиновников", он был озабочен "контролем за производством и распределением. учетом труда и продуктов", захватом банков, почты, транспорта и других жизненно важных сфер государственного аппарата. Судьба людей с образованием была обрисована вполне ясно: "господ интеллигентиков" будет несложно "заменить… вооруженными рабочими, поголовно вооруженным народом":

"Не надо смешивать вопрос о контроле и учете с вопросом о научно образованном персонале инженеров, агрономов и пр.; эти господа работают сегодня, подчиняясь капиталистам, будут работать еще лучше, подчиняясь вооруженным рабочим. Когда большинство народа начнет проводить самостоятельно и повсеместно такой учет, такой контроль за капиталистами (превращенными теперь в служащих) и за господами интеллигентиками, сохранившими капиталистические замашки, тогда этот контроль станет действительно универсальным, всенародным, тогда от него нельзя будет никуда уклониться, "некуда будет деться…

Все общество будет одной конторой и одной фабрикой с равенством труда и равенством платы" (2).

Первые же действия большевистского правительства показали воочию, что те, кому опостылели "оковы царизма" и кто мечтал о равенстве и братстве, о гражданских свободах и демократии, обманулись в своих надеждах. Идеалы коммунизма десятилетиями зрели в умах значительного числа образованных людей в России, питая надежды, что опостылый царизм уйдет в прошлое. Поэтому многие из интеллектуалов (или интеллигенции, как эту общественную группу было принято именовать в России) встретили с нескрываемой радостью весть о революции в Питере. Но между словесными эскападами в верности идеалам коммунизма и практикой большевизма Ленина, а затем Сталина лежала пропасть. Вместо равенства и братства вдруг пришел "военный коммунизм", облавы, обыски и расстрелы в дворах и подвалах "чрезвыяайки". Интеллигенцию не просто ущемили в правах, отнеся к якобы непролетарской части общества, против нее большевики развернули террор. Такое отношение касалось, в первую очередь, школьных учителей, вузовских преподавателей и ученых. Принятая Программа большевистской партии содержала следующий пункт, написанный корявым (специфически большевистским), но крайне агрессивным языком: "Наука есть. орудие организации производства и всего хозяйства. А в обществе классовая наука есть, кроме того, орудие господства высших классов, орудие социальной борьбы и победы классов поднимающихся" (3). Нелепый термин "классовая наука" говорил сам за себя. Некто Дегтярев, назвавшийся в газете "Правда" заведующим Отделом высшей школы, писал в 1918 году: "Так определяется наука коммунистами. А в действительности. отчужденной от жизни, далекой от пролетариата, чуждой и равнодушной к его героической борьбе, своей замкнутой жизнью живет Высшая Школа" (4).

Сразу после октября 1917 года большевики были вынуждены признать утопичность ленинского расчета, согласно которому большинство представителей интеллигенции станет "работать еще лучше, подчиняясь вооруженным рабочим", В первые же месяцы новые власти убедились, насколько они ошибались, надеясь на имманентную приверженность интеллигенции к услужению.

"Вспомните, товарищи, — говорил Н. И. Бухарин 23 июля 1926 г. на заседании Московского совета — что было тогда, когда мы только пришли к власти… Почти вся интеллигенция — служащие, учителя, инженеры, государственные чиновники — отказывались работать" (5).

Сходные высказывания можно найти и у Ленина, утверждавшего, что"…специалисты науки, техники все насквозь проникнуты буржуазным миросозерцанием" (6).

Но произошло это отчуждение интеллигенции от новой власти не потому, что образованным слоям российского общества была чужда революция. Но власти начали рассматривать интеллигентов "классово чуждыми элементами" и преследовать. Из огульного обвинения вытекала примитивная практика большевиков: подозревать в сочувствии к врагам стали всякого, кто имел несчастье родиться в обеспеченных семьях, кто получил образование, приобрел право именовать себя российским интеллигентом.

В этих условиях, в первую очередь, стала трагической участь творческой интеллигенции и ученых. Большинство из тех, кто пришел к власти, были плохо образованы. Это был вынужден признать даже сам Ленин. В марте 1919 года на VI съезде РКП(б) он сказал:

"Если когда-нибудь будущий историк соберет данные о том, какие группы в России управляли эти 17 месяцев…никто не поверит тому, что можно было этого достигнуть при таком ничтожном количестве сил. Количество это было ничтожно потому, что интеллигентные, образованные, способные политические руководители в России были в небольшом количестве" (7), [выделено мной — В. С.].

Обойтись без интеллигенции старой выучки большевикам не удалось. Пришлось привлекать её на службу в широком масштабе, но для "старорежимных спецов" создали полицейские условия. Был учрежден специальный орган "по борьбе с контрреволюцией и саботажем" — Военно-ровлюционный комитет (учрежден в октябре 1917 г., преобразован постановлением СНК РСФСР от 7(20) декабря 1917 г. во Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию). "В феврале 1918 г. ВЧК было дано право, наряду с передачей дел в трибунал, непосредственно расстреливать шпионов, диверсантов и других активных врагов революции" (8). В их числе представители интеллигенции составляли значительную часть.

Против этих действий возражали многие и даже "Буревестник революции" — Максим Горький, который ранее много лет помогал большевикам и лично Ленину деньгами. Уже через две недели после так называемого Октябрьского переворота Горький писал в газете "Новая жизнь":

"Ленин, Троцкий и сопутствующие им уже отравились гнилым ядом власти, о чем свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности и ко всей сумме тех прав, за торжество которых боролась демократия.

На этом пути Ленин и соратники его считают возможным совершать все преступления. — все мерзости, которые делали Плеве и Столыпин… я верю, что разум рабочего класса, его сознание своих исторических задач скоро откроет пролетариату глаза на всю несбыточность обещаний Ленина, на всю глубину его безумия и его Нечаевско-Бакунинский анархизм." (9).

Особое беспокойство вызвали у Горького страшные гонения на интеллигенцию:

"Но более всего меня поражает и пугает то, что революция не несет в себе признаков духовного возрождения человека, не делает людей честнее, прямодушнее, не повышает их самооценки и моральной оценки их труда" (10).

Не менее определенно выражал чувства писатель Владимир Галактионович Короленко, опубликовавший знаменитые письма наркому Луначарскому:

"Трагедия России идет своей дорогой. Куда?… Ленин и Троцкий идут к насаждению социалистического строя посредством штыков и революционных чиновников… Во время борьбы ленинский народ производил отвратительные мрачные жестокости. У Плеханова (больного) три раза произвели обыск." (запись от 13 ноября 1917 года).

"Одно из непосредственных последствий большевизма — обеднение России интеллигенцией" (31 мая 1920 года) (11).

Избиение кадров интеллигенции продолжалось и в 1918, и в 1919 годах, и позже. Только за 1918 и первую половину 1919 года лишь в 20 губерниях России ВЧК (без учета всевозможных армейских, рабочих и прочих трибуналов, ячеек, специальных отрядов, карательных групп и т. д.) расстреляла 8389 человек (12), при этом опубликовавший эти цифры Член Коллегии Наркомвнудела и ВЧК, председатель ЧК и Военного Трибунала 5-й армии Восточного фронта Мартын Иванович Лацис (псевдоним Судрабса Яна Фридриховича) отметил: "ЦИФРЫ, ПРЕДСТАВЛЕННЫЕ ЗДЕСЬ, ДАЛЕКО НЕ ПОЛНЫ". Арестовано, по его же сведениям, за это время было 87 тысяч человек, раскрыто контрреволюционных организаций — 412, подавлено крестьянских восстаний — 344. Для сравнения можно указать, что в годы царского правления за 80 лет (включая кровавый разгром революции 1905 года), то есть за период с 1826 по 1906 г. г., смертную казнь применили 894 раза (13). Подавляющее большинство казненных за первые два года советской власти было представителями интеллигенции.

К чему могли привести такие действия? Не пирровой ли победой оборачивался разгром интеллигенции?

"…Я обязан с горечью признать, — писал Горький в марте 1918 года, — . большевизм — национальное несчастье, ибо он грозит уничтожить слабые зародыши русской культуры в хаосе возбужденных им грубых инстинктов" (14).

"Бесшабашная демагогия большевизма, — продолжал он через две недели, — возбуждая темные инстинкты масс, ставит рабочую интеллигенцию в трагическое положение чужих людей в родной среде" (15).

"Надо что-то делать, необходимо бороться с процессом физического и духовного истощения интеллигенции, надо почувствовать, что она является мозгом страны, и никогда еще этот мозг не был так нужен и так дорог как в наши дни" (16).

Через несколько месяцев после захвата власти большевистские руководители поняли, что страна не сможет существовать без достаточно большого количества образованных специалистов, тех кого Ленин сначала довольно презрительно определил простым термином — "эти маленькие интеллектуалы". Их нужно было готовить в университетах годами, им нужно было прививать навыки работы в специализированных учреждениях. Совет Народных Комиссаров РСФСР (советское правительство) одобрил 2 августа 1918 года декрет, написанный утром того же дня Лениным и названный "О приеме в высшие учебные заведения РСФСР", в котором было дано следующее распоряжение:

"Комиссариату народного просвещения подготовить немедленно ряд постановлений для того, чтобы. были приняты самые экстренные меры, обеспечивающие возможность учиться для всех желающих, и никаких не только юридических, но и фактических привилегий для имущего класса не могло быть. На первое место безусловно должны быть приняты лица из среды пролетариата и беднейшего крестьянства, которым будут предоставлены в широком размере стипендии" (17).

Тем самым Ленин потребовал, чтобы вузы перешли к срочной подготовке контингента так называемых "красных специалистов" из рабочих и беднейших крестьян. Он разбил эту задачу на две части: /1/ набор в вузы детей пролетариев и крестьян и /2/ немедленное рекрутирование на должности руководителей местных фабрик, заводов и государственных учреждений тех, пусть недостаточно образованных, но выражавших лояльность к новым властям и рвавшихся к тому, чтобы заместить собственными персонами руководителей "из бывших". "Надо поучиться у них, у наших врагов, нашим передовым крестьянам, сознательным рабочим на своих фабриках, в уездном земельном отделе у буржуазного агронома и пр., чтобы усвоить плоды их культуры", — заявил Ленин (18). Эта задача казалась ему исключительно важной и главное — посильной. Он не доверял "старым спецам" — интеллигенции, оставшейся от прежнего строя, и требовал от карательных органов пристально следить за каждым шагом профессионалов-интеллектуалов:

"Мы ими должны пользоваться во всех областях строительства, где, естественно, не имея за собой опыта и научной подготовки старых буржуазных специалистов, сами своими силами не справимся. Мы… пользуемся тем материалом, который нам оставил старый капиталистический мир. Старых людей мы ставим в новые условия, окружаем их соответствующим контролем, подвергая их бдительному надзору пролетариата и заставляем выполнять необходимую работу. Только так и можно строить… Тут необходимо… насилие прежде всего… Совершенно незачем выкидывать полезных нам специалистов. Но их надо поставить в определенные рамки, предоставляющие пролетариату возможности контролировать их. Им надо поручать работу, но вместе с тем бдительно следить за ними, ставя над ними комиссаров и пресекая их контрреволюционные замыслы. Одновременно надо учиться у них. При всем этом — ни малейшей политической уступки этим господам, пользуясь их трудом всюду, где только возможно" (19).

Направляя чекистам это циничное и по сути и по форме требование (причем демагогически называя большевистских, то есть чекистских надсмоторщиков пролетариатом), Ленин видимо был уверен в том, что только так надо относиться к тем, без кого его власть не могла в принципе существовать.

Меньше года понадобилось советским властям, чтобы в дополнение к чекистам учредить еще один орган следящий за деятельностью ученых и финансирование науки. Эти функции вменили в обязанность Социалистической Академии общественных наук, учрежденной 1 октября 1918 года ленинским декретом. Хотя в названии академии фигурировало слово об общественных науках, но с самого начала было решено, что эта организация будет вести контроль и финансировать и естественные, а не только общественные науки (впрочем, вначале большевикам представлялось гораздо более важным контролировать науки общественные). То, насколько эта Академия была далека от сфер академических, говорит такой факт — почти весь состав "академиков" (43 из 52 её действительных членов) был назначен советским правительством и не имел даже отдаленного касательства к ученым занятиям. Академиками назвали Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Бонч-Бруевича, Крупскую, Коллонтай и менее "ответственных товарищей", а также деятелей международного социалистического движения вроде японского коммуниста Сэн Катаямы и чешского социал-демократа Карла Каутского. Теперь Соцакадемия получала целевым образом средства на высшее образование и науку и распределяла их по своему усмотрению. Еще одной функцией академии стало спешное обучение (вначале в срок, не превышавший года) партийных функционеров, и уже к началу 1919 года в ней "обучалось" 2743 слушателя.

Главой академии был назначен М. Н. Покровский (1868–1932) — большевик, близкий к Ленину, именовавший себя историком и занимавший пост в правительстве: он был заместителем наркома просвещения РСФСР. Он долгое время (в 1906–1917 годах) жил в эмиграции, примкнул к большевикам задолго до 1917 года и после захвата большевиками власти был назначен на видные административные посты.

Помимо контроля за распределением финансов на науку через Соцакадемию, Покровский постарался взять в свои руки и контроль за направлением научных исследований в стране. С этой целью он провел через советское правительство решение о передаче функций контроля за научными исследованиями, ведущимися в стране, специально созданному по решению ВЦИК в начале 1919 года Государственному Ученому Совету под его руководством.

Свою главную задачу как историка Покровский видел в том, чтобы писать учебники для школ (20) и вузов (для них он издал курс лекций под названием "Борьба классов и русская историческая литература", 1924), его перу принадлежала также пятитомная "Русская история с древнейших времен" (издана в 1910–1915 годах). Известный историк А. А. Кизеветтер, член-корреспондент Российской АН, высланный в сентябре 1922 года из страны и исключенный из членов АН, так характеризовал труды по истории Покровского: "Он поддался искушению превратить науку в служанку партийной политики" (21). Именно Покровский в должности заместителя наркома образования стал внедрять в университеты и другие вузы преподавателей-большевиков и замещать ими тех, кто якобы не соответствовал критериям новых властителей. Эта большевизация среднего образования и высшей школы привела к резкому понижению уровня преподавания и научных исследований в стране. По сфабрикованным доносам многие из лучших преподавателей были не только удалены из сферы образования, но и подверглись административным и уголовным преследованиям (кроме этого большое число выдающихся российских ученых, академиков Петербургской Академии наук, умерло от голода в Петрограде, Москве и Казани в первые три-четыре года после революции).

Непримиримо антагонистическое отношение Ленина к интеллектуалам не могло не вызывать ответную негативную реакцию со стороны видных ученых, писателей и педагогов. Ленин в ответ не пытался пойти навстречу требованиям интеллектуалов, а напротив, повторял, что "эту публику", как он предпочитал выражаться, нужно держать на голодном пайке и постоянно призывал органы госбезопасности не спускать с нее глаз, пресекать её "вражескую" деятельность. Такое отношение вызывало не просто удивление в слоях образованных людей. Ведь именно интеллектуалы десятилетиями призывали к отмене царского правления, именно в образованных слоях общества распространялись работы Маркса и его сподвижников, ширилась притягательность идеалов коммунизма. И вдруг руководители ленинской партии, клявшиеся на словах в краеугольной важности для них взглядов Маркса и коммунистического мировоззрения, на практике начали настоящую травлю интеллигенции, образованных людей.

Ленин не переставал указывать своим подчиненным, что тех, кто получает зарплату от государства, нужно непрерывно проверять, не являются ли они скрытыми антиподами властям, идейными черносотенцами, врагами. Их, по его словам, надо "выявлять", "разносить" и "беспощадно уничтожать".

"Вероятно, немалая их часть получает у нас даже государственные деньги и состоит на государственной службе для просвещения юношества, хотя для этой цели они годятся не больше, чем заведомые растлители годились бы для роли надзирателей в учебных заведениях для младшего возраста", — пишет он (22).

Требование Ленина начинают с энергией выполнять чекисты: проводят обыски и закрывают философские, научные и литературные объединения, ликвидируют многие журналы. Замеченных в крамоле профессоров и преподавателей сотнями увольняют из научных организаций, вузов и школ по всей стране. Многих так называемых заговорщиков приговаривают к расстрелу (в их числе выдающегося поэта Н. С. Гумилева, арестованного по делу профессора В. Н. Таганцева и расстрелянного по списку, утвержденному лично Лениным).

Преследования не могли оставлять представителей интеллигенции безучастными. В 1922 году и в Петрограде, и в Москве возникают очаги неповиновения и даже открытого протеста. В январе 1922 года профессора МВТУ отказались вести занятия со студентами до тех пор, пока не будет восстановлена университетская автономия, существовавшая до этого в России. Аналогичные требования выдвинули преподаватели многих вузов страны. В ответ 21 февраля 1922 года Ленин обращается к Каменеву и Сталину с предложением: "…уволить 20. 40 профессоров обязательно. Они нас дурачат. Обдумать, подготовить и ударить сильно" (23).

Мысль о зловредности интеллектуалов и непримиримость к ним гложет Ленина. К этому времени многие из тех, кто отважился высказаться резко по адресу новой власти, были расстреляны. Эти казни, однако, создали крайне негативную репутацию Советам на Западе. В ответ на возмущение во всем мире казнями людей, которые не вели никаких действий против новой власти, а лишь открыто высказывали свое недовольство политикой террора или столь же открыто критиковали власти за неоправданную и незаконную жестокость, Ленин был вынужден видоизменить форму террора. Его "осеняет" новая идея: заменить физические расправы с оппонентами режима их высылкой за рубеж без права на возвращение (24). Двенадцатого марта 1922 года появляется программная статья Ленина "О значении воинствующего материализма" (25), в конце которой он сообщает, как можно избавиться от наиболее критично настроенных видных представителей интеллигенции:

"Рабочий класс в России сумел завоевать власть, но пользоваться ею пока еще не научился, ибо в противном случае он бы подобных преподавателей и членов ученых обществ давно бы вежливенько препроводил в страны буржуазной "демократии". Там подобным крепостникам самое настоящее место" (26).

Чтобы обосновать юридически эту пока совершенно незаконную меру, бывший частный поверенный Ульянов-Ленин решает использовать свое юридическое образование и сформулировать новые статьи, кои нужно внести в законы, чтобы привязать идею высылки за пределы страны к узаконенной практике наказания за уголовные преступления. Ранее советские юристы уже расширили спектр наказаний за "антигосударственную преступную деятельность", введя расстрел за критические замечания в адрес властей. Критика стала уголовным преступлением, а теперь, видимо как ответ на обвинения в невероятной жестокости, Ленин решил довести наказание за высказывания недовольства действиями властей до более "гуманной" категории: вместо лишения жизни лишать критиков режима родины. С этой целью он пишет 15 мая 1922 года народному комиссару юстиции Д. И. Курскому, что считает необходимым дополнить Уголовный кодекс правом "замены расстрела высылкой за границу по решению президиума ВЦИКА (на срок или бессрочно)", а также требует "добавить расстрел за неразрешенное возвращение из-за границы". Он решительно добавляет: "Т. Курский! По-моему, надо расширить применение расстрела (с заменой высылкой за границу)" (27).

Чтобы немедленно реализовать на практике свою новую идею, в мае того же 1922 года Ленин приказал ЧК выявить представителей интеллигенции, кто открыто критиковал советский режим, собрать информацию о них и подготовить к изгнанию из страны. Лев Троцкий публично согласился с Лениным, заявив: "мы этих людей высылаем потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть невозможно"{6} (28).

Для выполнения ленинского распоряжения 160 известных интеллектуалов были вызваны в ЧК, где их заставили расписаться под заявлениями, что они будто бы они сами хотят добровольно покинуть страну. Их немедленно обязали (под угрозой расстрела за отказ) собрать деньги для оплаты собственных билетов на пароходы, и 29 сентября и 16 ноября 1922 года под присмотром вооруженных патрулей гэпэушников их посадили на два пассажирских суда и выслали в Германию. Затем несколько групп видных интеллектуалов были выставлены из страны поездами. В целом, 225 человек были подвергнуты этому наказанию летом и осенью 1922 года (55 ведущих профессоров и преподавателей университетов, 45 — врачей, 34 студента, 30 агрономов и экономистов, 22 писателя, литератора и редактора, 16 адвокатов, 12 инженеров, 9 политических деятелей и 2 священнослужителя). Практика высылки оставалась в арсенале большевиков еще некоторое время и была применена к многим интеллектуалам по всей стране.

Один из тех, кого выслали, Михаил Андреевич Осоргин (урожденный Ильин), был известным журналистом и писателем, издавшим только за границей более 10 книг (до этого в России он напечатал десять других книг, он же перевел по просьбе Е. Б. Вахтангова с итальянского пьесу "Принцесса Турандот"). Он был сыном известных в России столбовых дворян, но, задумавшись над несправедливостями царского режима, решил примкнуть к тем, кто боролся за установление демократического правления в России, стал участником Московского вооруженного восстания 1905 года, в 1905–1906 годах состоял в партии социалистов-революционеров (эсеров), был одним из организаторов Всероссийского союза журналистов и его председателем (с 1917 до 1922 года) и сопредседателем Московского отделения Союза писателей. Он активно участвовал во Всероссийском комитете помощи голодающим (1921) и никакой антиправительственной агитации или пропаганды не вел. Никоим образом его нельзя было называть врагом. В книге "Времена" он вспомнил события тех лет, когда их заставили подписать "добровольное" согласие на выезд из страны, причем оплатить транспортные расходы за свой счет:

"…люди разрушали свой быт, прощались со своими библиотеками, со всем, что долгие годы служило им для работы, без чего как-то и не мыслилось продолжение умственной деятельности, с кругом близких и единомышленников, с Россией. Для многих отъезд был настоящей трагедией, никакая Европа их манить к себе не могла; вся их жизнь и работа были связаны с Россией связью единственной и нерушимой отдельно от цели существования" (30).

В результате советская страна потеряла многих выдающихся специалистов и в их числе наиболее видных российских философов. Николай Бердяев (1874–1948) жил после депортации во Франции, где опубликовал несколько книг и был в постоянном контакте с ведущими европейскими философами. Сергей Булгаков (1871–1944) работал профессором философии в Праге и Париже. Семен Франк (1877–1950) завоевал репутацию величайшего европейского философа, опубликовал много книг, одна из которых "Онтологическое введение в философию религии" была признана возможно самой значительной работой российской философии 20-го века (его племянник, академик АН СССР И. М. Франк, профессор МГУ, в 1958 году был удостоен Нобелевской премии в физике, а другой племянник, Глеб Франк, тоже академик АН СССР, создал несколько институтов в стране, включая институт биофизики АН СССР и Пущинский Центр биологических иссдедований). Лев Кирсавин (1882–1952) жил до 1927 года в Париже, а затем занял должность заведующего кафедрой и профессора Каунасского университета в Литве. Однако в 1944 году, после занятия этой страны советской армией он был арестован, помещен в лагерь в Сибири и скончался в заключении. Николай Лосский (1897–1965) работал профессором в Праге, Братиславе, Париже и Нью-Йорке, основал новое философское направление — интуитивизм. Питирим Сорокин (1869–1968) — один из ярчайших философов и социологов 20-го века работал после изгнания из России в США. Его считают отцом новой науки — социологии. Он основал кафедру социологии в Гарвардском университете в 1931 году, был её заведующим вплоть до 1942 года, а затем работал там же профессором (1927–1959) и президентом Американской Ассоциации Социологов (1960–1968). Только из этого, далеко не полного перечня, можно видеть, как много потеряла только философия в России из-за ленинских действий.

Но задача подготовки специалистов для управления различными сферами деятельности огромной страны оставалась нерешнной, и Ленин, а за ним и Сталин стали утверждать, что надо спешно готовить собственные, "красные кадры" пециалистов разных направлений. После смерти Ленина эта деятельность приобрела особую роль для Сталина, решившего в короткий срок изменить страну, провести индустриализацию промышленности и коллективизацию сельского хозяйства. Его императивы в области просвещения и подготовки "красных" специалистов стал с показной энергией выполнять всё тот же М. Н. Покровский. Кстати, он сумел польстить и лично Сталину. На собрании Социалистической Академии в июне 1926 года Сталина избрали действительным членом (по русской традиции его следовало теперь называть академиком).

Именно Покровский в унисон со Сталиным стал напирать на важность быстрого обучения передовиков соцсоревнования на специально созданных краткосрочных "рабочих факультетах — рабфаках". Соответственно Покровского стали именовать, наряду со Сталиным, их "крестным отцом". Не так давно его деятельность была суммирована в следующих выражениях:

"[Покровский] выдвигал идею "милитаризации" высшей школы, понимая под этим нацеленность науки на решение конкретных задач Сов. гос-ва. Проводил грубую, прямолинейную политику по отношению к старой профессуре. Подлинная роль Покровского в репрессиях в конце 20-х — нач. 30-х гг. пока не изучена" (31).

Возвращаясь к описанию вторжения большевистских лидеров в проблемы высшей школы, нужно отметить, что не только Ленин, но и другие руководители государства были вовлечены в эту деятельность. При участии Троцкого в июне 1919 года на базе краткосрочной школы инструкторов и агитаторов при ВЦИК был учрежден Коммунистический университет имени Свердлова. На этот раз вместо выспреннего слова Академия был использован не менее красиво звучащий термин — университет. Троцкий, выражая удовлетворение от факта, что в созданном им "университете" быстро обучат новых руководителей советских учреждений, заявлял, что "Свердловия" станет "поставщицей партийного молодняка".

Двумя годами позже Покровский еще раз проявил себя инициативным товарищем в области воспитания "красных спецов". Он подготовленным проект указа об учреждении Института красной профессуры (ИКП) и дал его подписать В. И. Ленину 11 февраля 1921 года. Указ гласил:

"1. Учредить в Москве и Петрограде Институт по подготовке красной профессуры для преподавания в высших школах Республики теоретической экономики, исторического развития общественных форм, новейшей истории и советского строительства.

2. Установить число работающих в Институте красной профессуры для Москвы в 200 и для Петрограда 100.

3. Поручить Народному комиссариату по просвещению приступить в срочном порядке к организации указанных институтов.

4. Обязать все советские учреждения оказывать всемерное содействие Народному комиссариату по просвещению в деле скорейшей организации указанных институтов" (32).

Покровский возглавил ИКП. Сначала срок обучения в нем был определен как один год, потом его довели до четырех лет. В нем первоначально готовили преподавателей вузов гуманитарных специализаций, натасканных на марксистской фразеологии. Затем институты красной профессуры стали расти как грибы — появились ИКП советского права, экономический, аграрный, литературы и т. п., а позже почти в каждой области были сформированы собственные (региональные) Институты красной профессуры, где срок обучения также был близок всего к одному году.

В том же 1921 году при Коминтерне (центре, созданном в 1919 году и существовавшем до 1943 года, объединявшем представителей компартий разных стран) появились Коммунистический университет нацменьшинств Запада им. Ю. Мархлевского, Коммунистический университет трудящихся Востока и Коммунистический университет трудящихся китайцев. Под патронажем ГПУ{7} и ГРУ (Главного Разведывательного Управления армии) функционировали специальные курсы, приписанные к Коминтерну, готовившие шпионов-связистов и шифровальщиков (одна такая школа базировалась в Кунцево под Москвой (33)).

Выпускники ИКП и подобных им учебных заведений должны были "раздуть пожар коммунизма" во всем мире, а Сталин лично позаботился о том, чтобы именно туда отдали учить своих детей некоторые руководители компартий из других стран. Так, он пригласил учиться в СССР сына Чан Кайши Цзян Цзинго{8}, ставшего в 1975–1988 гг. президентом Тайваня, а также Дэн Сяопина, ставшего лидером континентального Китая.

Понижение стандартов образования и открыто негативное отношение властей к педагогам и ученым не оставляло интеллектуалов равнодушными. Отлично понимая свою ответственность перед обществом, они не таились, не скрывали своих мнений. Хорошо известно, как крупнейшие российские ученые, такие как Нобелевский лауреат И. П. Павлов, открыто и жестко обвиняли большевистских правителей в безумии и пренебрежении интересами страны, писали и говорили о том, что у страны, в которой власти преследуют ученых, нет будущего. Такие умонастроения ведущих ученых и педагогов понимали те, кто был приставлен следить за умонастроениями в стране, и не случайно в секретном докладе верхушки ГПУ, направленном в ЦК партии большевиков 15 февраля 1925 года, была дана следующая оценка настроениям в среде ведущих профессоров вузов:

"Наиболее активны из реакционной профессуры те профессора, которые чувствуют под ногами твердую почву своей научной популярности. Целый ряд из них позволяет себе открыто критиковать с кафедры отдельные мероприятия Советской власти… Из других характерных проявлений антисоветских настроений профессуры следует отметить борьбу с пролетаризацией вузов; эта борьба иногда проявляется в том, что антисоветская профессура 'режет' при зачетах пролетарское студенчество и преподает таким образом, что малоподготовленное пролетарское студенчество с большим трудом усваивает научные дисциплины" (34).

Когда в ноябре 1927 года Сталин обнародовал план индустриализации промышленности и тотальной коллективизации сельского хозяйства, он заявил о необходимости срочно ускорить процесс формирования армии "красных специалистов":

"Отныне производственно-техническая интеллигенция будет формироваться не только из людей, прошедших высшую школу, — она будет рекрутироваться также из практических работников наших предприятий, из квалифицированных рабочих, из рабочего класса на заводе, на фабрике, в шахте. Инициаторы соревнования, вожаки ударных бригад, практические вдохновители трудового подъема, организаторы работ на тех или иных участках строительства — вот новая прослойка рабочего класса, которая и должна составить вместе с прошедшими школу товарищами ядро командного состава нашей промышленности. Задача состоит в том, чтобы не оттирать этих инициативных товарищей из "низов", смелее выдвигать их на командные должности." (35).

Не следует удивляться его решению уравнять в правах тех, кто потратил годы и годы на учебу в школах и институтах, с полу-грамотными "инициативными товарищами" из "низов", с "вдохновителями трудового подъема". Подобно всему, под чем стояла подпись Сталина, этот упор "на вожаков ударных бригад" нес иной, скрытый подтекст, отлично понимаемый в СССР как самими "вожаками", так и всеми вокруг. То, что в речах Сталина называлось просьбой "не оттирать" от начальственных кресел "инициативных товарищей", означало открыть им широкую дорогу к захвату упомянутых кресел везде, где возможно. Он подстегивал всех как можно активнее устранять образованных специалистов, замеченных в нелояльности к большевистскому режиму, от руководства предприятиями, институтами, кафедрами и лабораториями, замещая их теми, кто был готов беспрекословно принимать к исполнению "линию партии". С апреля 1928 до лета 1931 года кампания по борьбе с "буржуазными специалистами" и "замаскировавшимися вредителями" была расширена. Председатель Совнаркома Молотов открыто связал фальсифицированные чекистами по приказу Сталина процессы над "вредителями" (такие как "Шахтинское дело") с развертыванием срочной программы по обеспечению страны новыми кадрами:

"В 1928 году вопрос о высшей школе встал перед нами как одна из крупнейших политических задач. Это стало ясно после разоблачения шахтинских вредителей из лагеря буржуазных спецов… Тогда… состав учащихся в вузах значительно обновился, в первую очередь, за счет детей рабочего класса" (36).

ГПУ вело постоянный контроль за полутора миллионами руководителей и специалистов государственных учреждений. Почти 138 тысяч из них были уволены и 23 тысячи арестованы и обвинены в преступлениях как "враги народа" (37). Освободившиеся должности тут же замещали выдвиженцы. Прием на рабфаки подскочил в несколько раз. В 1928–1932 годах более 140 тысяч выдвиженцев срочно получили дипломы об окончании краткосрочных рабфаков и были назначены на командные должности. Сталинское выражение, что "незаменимых нет", приобрело силу закона. В целом за годы первого пятилетнего плана более 1 млн. выходцев из "пролетарских классов" составили костяк "красной интеллигенции". Для них трудности, очевидные образованным и знающим специалистам, часто просто не существовали. На одном "революционном дыхании" они были готовы рапортовать "дорогому товарищу Сталину и родной большевистской партии" о готовности взять штурмом небывало высокие преграды (реальную высоту которых они нередко не могли даже себе представить) и опрокинуть заслоны, кажущиеся непреодолимыми заскорузлым "буржуазным специалистам". В массе "красные спецы" не стали грамотными руководителями. Ведь им надо было для этого расширять кругозор, "вгрызаться" в знания, учить языки, обогащать свой интеллектуальный багаж. К сожалению, это удалось сделать лишь крайне небольшому числу "красных" спецов.

Именно в эти годы нувориши в среде начальников выработали особый язык оскорблений и запугивания "бывших". Они глумились над теми, кто призывал трезво взвешивать все доступные возможности и оценивать будущие просчеты. Обзывая оппонентов "вредителями", "агентами мировой буржуазии", "красные спецы" наращивали политический капитал в глазах партийного начальства и поднимались по административной лестнице. Сталину импонировал такой подход, он даже вывел особый закон "усиления классовой борьбы по мере продвижения вперед к строительству социализма" (38). Этим он подстегивал рост истерии в обществе, и она не стихала с годами.

Глава 3. Ранние квазифилософские статьи Сталина

"…догматическое мышление, бесконтрольное желание навязывать регулярности, явное увлечение ритуалами и повторениями сами по себе характерны как раз для дикарей и детей. Возрастание же опыта и зрелости скорее создает позицию осторожности и критики, чем догматизма".

Карл Поппер. Логика и рост научного знания (1).

В годы, когда Л. Д. Троцкий и другие руководители партии большевиков относились к Сталину с нескрываемым превосходством, он, возможно, даже специально сохранял видимость человека, погруженого в узко очерченные рамки бюрократической работы в аппарате Ленина и не демонстрировал никаких позывов к интеллектуальным занятиям, чтобы не попадать под огонь критики более интеллектуально развитых большевистских лидеров. Никому не могло прийти в голову, что он может, например, проявлять интерес к философии, что вскоре он обнародует претензии на лидерство в понимании проблем одного из наиболее сложных разделов философии — диалектического материализма и потребует, чтобы его рассматривали глубоким самобытным мыслителем. Однако в разгар борьбы сначала с троцкистами, а затем с бухаринцами Сталин решил в 1929 году выступить с докладом перед аграрниками-марксистами, в котором заявил, что в философии существуют шесть главных течений и что советские философы плетутся в хвосте новаций в обществе, позади практиков, и не соответствуют темпу прогресса страны.

Нельзя исключить того, что его решимость заявить о себе как о знатоке философии, укрепилась после знакомства с "Диалектикой природы" Энгельса, опубликованной в 1925 году в СССР (2). Появление на свет этой работы стало возможным благодаря уникальным усилиям Давида Борисовича Рязанова (Гольденбаха) (1870–1938). Он был одним из наиболее образованных в мире историков коммунистического движения. В течение многих лет жизни в Европе он пользовался высоким авторитетом среди западных интеллектуалов. В 1915 году в соответствии с решением Германской социал-демократической партии он предпринял поиск рукописей и писем Маркса и Энгельса в Европе и США и обнаружил сотни из них в частных архивах в разных странах. В 1916 году он подготовил к изданию на немецком языке первое собрание работ Маркса и Энгельса, вышедшее в Германии в двух томах. После 1917 года он вернулся в Россию, где организовал в 1921 году научно-исследовательский институт Карла Маркса и Фридриха Энгельса, в котором собрал огромное количество фотокопий и оригиналов документов по истории марксисткого движения в мире. В 1924 году Рязанов приготовил к публикации на русском и одновременно немецком языках рукопись Энгельса, никогда не печатавшуюся при жизни автора, в которой была сделана попытка интерпретировать основные закономерности естествознания. В 1925 году книга была издана в виде второго тома "Архива К. Маркса и Ф. Энгельса" (позднее она была названа "Диалектика природы"). Вместе с тем, ничего сверхординарного в книге не было, и Сталин мог увидеть в ней довольно примитивные рассуждения любителя-философа и решить, что он не ниже по своим возможностям. Так можно думать, зная, что, хотя советская пропагандистская машина подняла назойливую кампанию о глубочайшей важности мыслей Энгельса, Сталин в этой шумихе активного участия не принял.

Чтобы разобраться в истоках его претензий на роль философа, нужно вернуться на четверть века назад и рассказать о том времени, когда Сталин на заре своей политической карьеры, возможно выступил с полу-философскими статьями, остававшимися, правда, долгие годы незамеченными.

В 1906 и 1907 году в выходивших на грузинском языке газетах, редактировавшихся Сталиным, появляется несколько статей, подписанных именем "Коба" или "Ко.", сорока годами позже включенными в первый том Собрания Сочинений Сталина, вышедший в 1946 году, под названием "Анархизм или социализм?" (3). В собрании сочинений автором этих статей был назван Сталин. В них автор высказался по поводу актуальности взглядов марксистов и ошибочности воззрений анархистов.

Пропаганда анархизма с середины 19 века разрасталась во всем мире, благодаря усилиям двух главных провозвестников этого общественного движения, русских по происхождению. М. А. Бакунина и П. А. Кропоткина, проживших на Западе несколько десятков лет. Бакунин изучил всесторонне немецкую философию, познакомился и подружился с ведущими европейскими философами, затем стал известным в европейских странах революционером. Важной составляющей его усилий стали призывы к объединению всех славянских народов. Когда он жил в Европе, царские власти заочно лишили его звания дворянина, конфисковали все полагавшиеся ему по наследству семейные богатства. На Западе он был арестован за революционную деятельность, выдан российским властям, приговорившим его к смертной казни за призывы к свержению монархий во всех странах, включая Россию. Проведя 7 лет в казематах Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей, а затем ряд лет в ссылке в Сибири, он бежал в Европу, стал во главе движения за разрушение государственного строя, сблизился и подружился с Карлом Марксом, вошел в руководство 1-го Интернационала, а затем резко с Марксом разошелся и продолжил революционную деятельность вне связи с марксистами. Призывы Бакунина к разрушению государственности и установлению свободного миропорядка, того, что он называл анархическим стилем правления, стали широко известны во всем мире (в 1873 году он издал в Европе книгу "Государственность и анархия").

Затем анархистские взгляды развил князь П. А. Кропоткин, уехавший в 1876 году на Запад после ареста в России и заточения в Петропавловскую крепость (вернулся в Россию в июне 1917 года). Кропоткин был крупнейшим ученым в нескольких областях знания. географом, исследователем поведения животных, а также проблем, позже названных экологией. Помимо научных занятий он со страстью вошел в ряды революционеров. Он призывал к разрушению авторитарных режимов и созданию на их месте "безгосударственного коммунизма". вольного федеративного союза самоуправляющихся общин и городов, союза, основанного на принципах добровольности и "безначалья". Основой такого объединения должно было стать коллективное и равноправное для всех членов коммун пользование природными ресурсами, доходами, средствами жизнеобеспечения. Будучи крупнейшим специалистом в области изучения взаимоотношения животных, он исследовал принципы взаимопомощи у животных и перенес основные результаты своих исследований на человеческое общество. Взгляды Кропоткина до сих пор представляют интерес, за последние пять лет в мире опубликованы на разных языках десятки книг, обзоров и аналитических статей, посвященных научному значению исследований Кропоткина (см., в частности, книгу, выпущенную в 2011 году видным американским ученым Ли Элэном Дугэткиным (4), переведенную на несколько языков). Кропоткин полагал, что люди способны сами, без вмешательства государственных чиновников (в его терминологии "управителей") оценивать всё, что они делают, и руководствоваться добровольно взятыми на себя обязательствами, избегать отвратительного эгоизма и стремиться к солидарности усилий, направленных на благо своего рода, колонии, всего поселения и даже страны. Он формулировал анархизм как единственно разумную философию человеческих обществ. Поведение, основанное на учете интересов членов общественных объединений, на помощи и солидарности всех групп и отдельных людей, должно стать двигателем прогресса, считал он. Он писал:

"Анархистский мыслитель, чтобы установить наилучшие, по его мнению, условия для достижения счастья человечества, не прибегает к метафизическим концепциям (каково "естественное право", "обязанности государства" и т. д.). Наоборот, он идет по пути, начертанному современной эволюционной философией… Он изучает человеческое общество в его настоящем и прошлом. Не наделяя ни человечество, ни единичных индивидуумов качествами более высокими, чем они обладают в действительности, он рассматривает общество лишь как скопление (аггрегат) организмов, пытаясь найти наилучшие способы согласовать, в интересах благополучия рода, потребности индивидуума с потребностями кооперации. Он изучает общество, пытается разгадать его тенденции в прошлом и настоящем, его неотложные интеллектуальные и экономические потребности и в этом отношении указывает лишь направление, в котором совершается развитие" (5).

В 1892 году видный русский марксист Г. В. Плеханов опубликовал книгу "Социализм и анархизм", в которой постарался раскритиковать взгляды Кропоткина.

В целом идеология того направления общественной мысли, которое Бакунин и Кропоткин назвали анархизмом, стала повсеместно известной, появились сторонники этих взглядов и в Грузии (6), и Джугашвили, если и на самом деле он был автором статей{9}, посчитал важным коснуться темы противопоставления идей социализма и анархизма. Статьи не несли чего-то оригинального по сравнению с трудами видных анархистов или Плеханова и оставались не переведенными на русский язык. Сами газетки, в которых их напечатали, давно исчезли из обращения, так что высказывания автора по данному поводу были практически никому не известны (7).

Для нас представляет особый интерес то, что в этой работе автор коснулся проблем дарвинизма и ламаркизма и высказал свои взгляды на происхождение человека и эволюцию. Именно эту сторону его рассуждений мы и рассмотрим подробнее.

Центральное место в первой части статей, озаглавленных "Диалектический метод", было отведено обсуждению эволюции живого мира. Автор упомянул кратко эволюционные процессы и теорию катастроф Кювье, увидел в них диалектическое единство количественных и качественных изменений, "когда прогрессивные элементы стихийно продолжают свою повседневную работу и вносят в старые порядки мелкие, количественные изменения" (8). Важно заметить, что по мнению автора именно постепенные изменения ведут, в конце концов, к революционным ситуациям, когда"… те же элементы объединяются, проникают единой идеей и устремляются против вражеского лагеря, чтобы в корне уничтожить старые порядки и внести в жизнь качественные изменения, установить новые порядки" (9). Важно заметить, что на протяжении всей жизни Сталин рассматривал идею Гегеля о переходе количественных изменений в качественные как главный закон философии, объясняющий самые существенные формы движения материи, и придавал ему первостепенное значение среди всех остальных философских умозаключений. Достаточно примитивные рассуждения о переходе количества в качество представлялись ему верхом философской мудрости{10}.

Завершая обсуждение превращения количественных изменений в качественные и утверждая, что якобы существует корреляция между эволюционными и революционными переходами, он пишет: "Такие же процессы имеют место и в жизни природы… все в природе должно рассматриваться с точки зрения движения развития. Эволюция подготовляет революцию и создает для нее почву, а революция завершает эволюцию и содействует ее дальнейшей работе" (13).

Пытаясь объяснить закономерности эволюции живых существ, Сталин укорял создателей эвоюционной гипотезы за то, что они не доросли до понимания важности революций, хотя и внесли вклад в науку: ". не были революционерами также Ламарк и Дарвин, но их эволюционный метод поставил на ноги биологическую науку" (14). Однако он отдавал предпочтение взглядам Ламарка, кого он не в силу хронологических причин, а по идеологическим соображениям ставил выше Дарвина: он уверенно заявлял, что нео-ламаркизм{11} выйдет победителем в борьбе с нео-дарвинизмом. Последний обречен, как он полагал, "уступить место неоламаркизму" (16).

Дальнейшие пассажи автора статей о социализме и анархизме показывают, что он чересчур примитивно представляет себе процессы эволюционного развития, когда рассуждает о них:

"… всякое жизненное явление имеет две тенденции: положительную и отрицательную, из коих первую мы должны защищать, а вторую отвергнуть" (17).

В этом заявлении не может не поражать примитивное деление жизненных процессов всего лишь на два полярных по своей направленности течения, непонимание и гораздо большего спектра тенденций в развитии, и их взаимозависимость, точно также как вульгарное стремление направить творческую активность человека к тому, чтобы "защитить" положительное начало и подавить "отрицательное". В годы расцвета сталинского диктата это его отношение к природе вылилось в особенно уродливое восхваление лозунга И. В. Мичурина: "Мы не можем ждать милостей от природы — взять их у нее наша задача", и в гибельное для природы отношение к естественным ресурсам{12}.

Затем автор вступает в полемику с грузинскими анархистами, которые заявляют, что "марксизм опирается на дарвинизм и относится к нему некритически" (18) и продолжает, сводя эклектически разные процессы в два противоположных направления:

"Дарвинизм отвергает не только катаклизмы Кювье, но также и диалектически понятое развитие, включающее революцию, тогда как с точки зрения диалектического метода эволюция и революция, количественное и качественное изменения — это две необходимые формы одного и того же движения" (19).

Наконец, автор подробно описывает, как идея Ламарка о наследовании приобретенных признаков воспринята им. Он уверенно заявляет, что эволюция идет за счет прямого восприятия организмами условий изменяющейся внешней среды. Именно этой идее он следует (примечательно, что в наиболее упрощенной форме), когда берется объяснить поступательный ход эволюции, с одной стороны, и доминирование материи над сознанием, с другой:

"Еще не было живых существ, но уже существовала так называемая внешняя, "неживая" природа. Первое живое существо не обладало никаким сознанием, оно обладало свойством раздражимости и первыми зачатками ощущения. Затем у животных постепенно развивалась способность ощущения, медленно переходя в сознание, в соответствии с развитием строения их организма и нервной системы. Если бы обезьяна всегда ходила на четвереньках, если бы она не разогнула спины, то потомок ее — человек — не мог бы свободно пользоваться своими легкими и голосовыми связками, и, таким образом, не мог бы пользоваться речью, что в корне задержало бы развитие его сознания. Или еще: если бы обезьяна не стала на задние ноги, то потомок ее — человек — был бы вынужден всегда ходить на четвереньках, смотреть вниз и оттуда черпать свои впечатления; он не имел бы возможности смотреть вверх и вокруг себя и, следовательно, не имел бы возможности доставить своему мозгу больше впечатлений, чем их несет четвероногое животное. Все это коренным образом задержало бы развитие человеческого сознания.

Выходит, что развитию идеальной стороны, развитию сознания предшествует развитие материальной стороны, развитие внешних условий: сначала изменяются внешние условия, сначала изменяется материальная сторона, а затем соответственно изменяется сознание, идеальная сторона" (20).

На совершенно спекулятивное, но вместе с тем твердо и недвусмысленно выраженное мнение, что внешняя среда способна так воздействовать на живые организмы, что непосредственно, сразу менять их наследственность, формировать новые наследственные признаки, благодаря чему эволюция только и возможна, следует обратить особое внимание. Получалось, что уже на заре формирования своего интеллектуального багажа, автор (Сталин?) уверился в том, что изменение походки обезьян, обретение возможности видеть дальше, не только меняло мозг, но и формировали новый род — человека. Когда генетики в первую четверть двадцатого века докажут, что среда не способна легко менять гены, что процесс их изменения сложен, что гены. довольно стабильные структуры, и нужны особые методы для их изменения, это войдет в противоречие со сталинскими убеждениями. Вместо того, чтобы принять во внимание вывод ученых, он заявит, что генетика. это вредная наука, что она противоречит идеалам большевиков и должна быть заменена более простыми, ламарковскими верованиями в то, что от упражнения органы развиваются, что, меняя условия жизни, можно быстро понуждать генные структуры меняться, точно так как якобы легко трансформировать экономические отношения на основе правильно сформулированной идеологии "победившего пролетариата".

Длинная сталинская тирада о процессах эволюции примечательна тем, что она показывает, как автор статей (воможно Сталин в начальный период своей политической активности) смело брался решать вопросы, которые требовали специализированных и глубоких знаний, коими он не обладал. Это обстоятельтво не останавливало его в 1906–1907 годах и определенно не служило для Сталина препятствием позже, когда он начал внедряться с такой же самоуверенностью в обсуждение философских категорий, а затем в разрешение вопросов экономики, генетики, клеточной теории, лингвистики, истории, физики, химии и прочих, неведомых ему наук. Знавший его лично академик А. М. Деборин, судьба которого и его связи со Сталиным будут подробно рассмотрены в последующих главах, оставил воспоминания, в которых он отметил эту тенденцию Сталина к самовосхвалению. Он писал, что Сталин видел себя Юпитером и претендовал на роль в науке, которую он не заслуживал:

[Сталин] мнил себя величайшим философом, в чем его уверили не менее великие "философы" Митин, Юдин и другие. Сталин был провозглашен величайшим диалектиком. Он же оказался "творцом новых величайших философских ценностей, новых крупнейших философских обобщений". "Марксистский диалектический метод в трудах И. В. Сталина нашел высочайшее развитие", — учили нас сталинские подголоски. Разве это не возмутительно? Мы не можем обойти этот вопрос, зная уровень умственного и философского развития Сталина. Сталин был полный профан в области философии. То же самое относится и к области наук исторических. Этим и объясняются те грубейшие ошибки, которые он делал в этих областях знания. Юпитер был мало сведущ в науках, абсолютным авторитетом которых он претендовал быть (21).

Глава 4. Споры механистов и диалектиков

"Понятно, что мы и не думали сворачивать с ленинского пути… Правда, нам пришлось при этом помять бока кое-кому из товарищей. Но с этим уж ничего не поделаешь. Должен признаться, что я тоже приложил руку к этому делу. (Бурные аплодисменты, возгласы "ура")."

Иосиф Сталин. Речь 4 мая 1935 года в Кремле (1).

Среди оставшихся в стране после высылки за границу ведущих специалистов-философов выделялись философы-марксисты Любовь Исааковна Аксельрод (1868–1946; она часто пользовалась псевдонимом — Ортодокс) и Абрам Моисеевич Деборин (1881–1963, псевдоним А. М, Иоффе). Аксельрод получила степень доктора философии в Бернском университете в 1900 году. Деборин закончил философский факультет того же университета в 1908 году. Оба сначала были социал-демократами. Деборин с 1907 до 1917 года состоял в рядах меньшевиков, а в 1928 году был принят с личного одобрения Сталина в ВКП(б). Оба опубликовали по нескольку книг, причем деборинское "Введение в философию диалектического материализма" цитировал Ленин, и эту книгу рассматривали в СССР как наиболее серьезную в данной области. Она была перепечатана шесть раз до 1931 года (2).

С 1903 года Деборин как социал-демократ активно участвовал в полемике, направленной против взглядов Эрнста Маха (социалисты даже родили полу-ругательный термин "махизм"). В течение нескольких лет (особенно решительно после 1920 года) он полемизировал с так называемыми "механицистами" (И. И. Скворцовым-Степановым, А. К. Тимирязевым, Л. И. Аксельрод-Ортодокс, В. Н. Сарабьяновым и другими, поддержанными Бухариным) (см. (3)).

Однако в СССР в это время относились как к механицистам, так и к диалектикам настороженно, обосновывая это тем, что основные силы в обоих лагерях были представлены недавними меньшевиками.

Ленин хорошо знал Л. И. Аксельрод, поскольку она резко критиковала его "Материализм и эмпириокритицизм" в 1909 году и обвиняла его в использовании "неприемлемо грубой тональности его языка" (4) и элементарном незнании сути трудов философов, которых он брался критиковать. Она, в частности, отмечала, что Ленин приписал Гегелю высказывания, каких у него не было вовсе, брался судить о непонимании Гегелем сути работ Канта, не будучи даже поверхностно знаком с предметом. Она писала: ". такое огульное деление критиков кантовой вещи в себе не совсем соответствует истине. Гегель, напр., не был ни субъективным идеалистом и ни материалистом, а "вещь в себе" критиковал, да еще как критиковал" (5). Деборин также указывал на недостатки в философских заявлениях Ленина (6). Поэтому большевистские начальники боялись давать разрешение на работу профессорами в СССР и Аксельрод, и Деборину, ссылаясь именно на то, что в недалеком прошлом они были меньшевиками. Но учить студентов философии во вновь созданных вузах было некому, и в 1921 году ученый совет Коммунистического университета имени Свердлова направил в Оргбюро ЦК РКП(б) письмо с просьбой разрешить зачислить Аксельрод-Ортодокс и Деборина профессорами этого университета. Из Оргбюро ЦК на запрос ответили отказом. Тогда ученый совет обратился в Секретариат ЦК партии, и Емельян Ярославский{13}, который работал в это время в аппарате ЦК РКП(б), запросил 20 апреля 1921 г. Ленина:

"Считаете ли вы возможным привлечение к чтению лекций по философии (история философии и исторический материализм) Деборина и Аксельрод? Об этом запрашивал Ученый совет университета Свердлова. Мы на оргбюро вопрос об Л. Аксельрод решили отрицательно, теперь он возбуждается вновь лекторской группой" (8).

Ленин в тот же день ответил:

"По-моему, обязательно обоих. Полезно, ибо они будут отстаивать марксизм (если станут агитировать за меньшевизм, мы их поймаем: присмотреть надо). Их бы обоих привлечь к выработке детальнейшей программы (и конспекта лекций) по философии и плана изданий по философии" (9).

Благодаря ленинскому разрешению Деборина назначили заведующим кафедрой Сведловского университета, а Аксельрод професором этой же кафедры.

Но довольно скоро отношения между заведующим кафедрой Дебориным ("диалектиком") и профессором Аксельрод ("механицисткой") кардинально попортились. Произошло это из-за того, что в течение нескольких лет (особенно решительно после 1920 года) Деборин полемизировал с "механицистами" (10) или "механистами", как их чаще именовали. Последние утверждали, что процессы в живой природе должны изучаться, целиком и полностью опираясь на методы физики и химии. Развитие науки во второй половине 20-го века показало неоспоримую правоту воззрений механистов. Но в конце 19-го и в первую половину 20 века "диалектики" заявляли, что марксистская философия должна непременно играть главенствующую роль в формировании живых существ. Они особенно превозносили взгляды Георга Вильгельма Фридриха Гегеля и других немецких и французских философов, видевших в философских категориях неотторжимую часть жизненных процессов. Их нельзя объяснить, считали они, изучая лишь физику и химию, в них есть нечто, не сводимое лишь к физическим и химическим закономерностям. Чтобы исследовать эти особые компоненты и познать их, нужны специальные методы, включая марксистскую философию. Механисты отвергали эти сентенции и говорили, что взгляды диалектиков напоминают религиозные верования, а революционеры, и прежде всего марксисты, должны забыть о категориях веры.

Многие механисты работали в Тимирязевском Биологическом институте Коммунистической академии и печатали их статьи в сборниках "Диалектика природы" (вышло пять таких сборников). Диалектики (Деборин, Ян Э. Стэн, Николай А. Карев, Иван К. Луппол, Георгий К. Баммель и другие) публиковали их статьи в главных теоретических журналах большевиков "Под знаменем марксизма" и "Большевик". Политические лозуиги и публицистическая тональность окрашивала любые диспуты в СССР, а горячечность утверждений играла значительную роль в выступлениях представителей обоих лагерей. Несколько сотен статей на упомянутые темы были опубликованы в 1920-е — 1930-е годы (11).

Наиболее бурные баталии развернулись после обнародования в 1924 году перевода на русский язык книги голландского философа Германа Гортера "Исторический материализм" (12). Известный большевик Иван И. Скворцов-Степанов написал предисловие и заключение ко второму изданию книги, и ими подстегнул баталии. В эпилоге, озаглавленном "Исторический материализм и современные естественные науки. Марксизм и ленинизм" Степанов писал: "Марксист должен прямо и ясно сказать, что принимает так называемый механический взгляд на Природу, его механистическую сущность" (13). Этот взгляд отверг деборинец Ян Э. Стэн, который настаивал на том, что диалектика — это наука о наиболее общих законах развития природы, общества и мышления и потому должна рассматриваться как более высокая ступень в любых научных исследованиях. Он заявлял, что философия является "всеобщей методологией научного познания". Он осудил Степанова за сведение сложных и многоступенчатых проблем, таких как развитие живых организмов, к якобы чересчур примитивному, механистическому подходу и обвинил в "откате от диалектического материализма к механистическому материализму". Стэн считал, что такой взгляд неприемлем для советских исследователей еще и потому, что Энгельс раскритиковал подобный подход к изучению жизни (14).

Деборинцы основали в это время Общество воинствующих материалистов-диалектиков (ОВМД) и в январе 1927 года объявили, что общество берет на себя миссию борьбы "против ревизионизма, который отвергает диалектику". В январе 1929 года они провели 2-ю Всесоюзную конференцию их общества, на которой противодействие взглядам механистов достигло апогея. Представления механистов были охарактеризованы как не-марксистские, не-социалистические, не соответствующие правильным философским идеям.

Способствовало обострению этих дискуссий и появление в 1925 году в СССР "Диалектики природы" Энгельса. Публикации книги рассматривалась как важное событие. Диалектики получили важное подкрепление для безостановочных выступлений против механистов. И к месту и не к месту они цитировали отрывки из якобы эпохального труда Энгельса, который на деле рассуждал о естественно-научных категориях на уровне популяризатора. Одна из фраз Энгельса особенно полюбилась деборинцам, и они возносили её как молот над головами оппонентов-механистов. Она звучала так: "Безотносительно к той позе, какую принимают натуралисты, философия доминирует надо всем" (15).

В газетах повторялось, что на 2-й Всесоюзной конференции Общества воинствующих материалистов-диалектиков позиции механистов "подверглись решительной критике" и что Деборин выдвинул правильную формулу: "Механисты ревизуют марксизм". Хотя суть ревизии оставалась необъясненной, сам термин "ревизионизм" приобрел значение политического преступления. Аксиоматичным стало то, что взгляды ревизионистов нужно обругивать, Сегодня такая тональность советской прессы тех лет совершенно понятна: ведь взгляды механистов разделял Бухарин, и хотя он еще сохранял какое-то влияние в управлении прессой, но Сталин уже владел более мощным ресурсом, а использование ругательств (самых доходчивых слов в среде простых людей) стало во времена Ленина и Сталина (да и по сей день) привычным языком в России.

Глава 5. Претензии Сталина на ведущую роль в философии

"Сталин и возымел желание стать выше Ленина и как теоретик, как философ, для чего у него не было никаких данных и Нечего скрывать: Сталин ничего в философии не понимал. Я сомневаюсь, чтобы он когда-нибудь проштудировал по-настоящему хоть одну книгу Гегеля или Канта. Но ему это и не нужно было, так как он мнил себя величайшим философоми Сталинский смерч смел с лица земли целое поколение научных работников — философов, историков, экономистов, правовиков, естественников и т. д.".

А. М. Деборин. Воспоминания (1).

Когда неожиданно по окончании деборинской конференции Центральный Комитет ВКП(б) выпустил в начале 1929 года специальное постановление "О мерах по улучшению научной работы в соответствии с решениями 2-ой конференции марксистско-ленинских научно-исследовательских учреждений" (2), это было из ряда вон выходящим событием. Казалось бы, какое дело руководству большевистской партии и, прежде всего, Сталину до этих узко-специальных диспутов, не имеющих никакого отношения к практике внутрисоюзной жизни, наполненной нешуточными событиями и в политике, и в промышленности, и в сельском хозяйстве в год "великого перелома"? Но странные вещи случались и раньше, когда, например, Ленин, не знакомый даже поверхностно с современной ему теоретической физикой, пронизанной заковыристыми математическими обоснованиями, вдруг срочно напечатал под псевдонимом Вл. Ильин наполненную необоснованно критическими и даже задиристыми суждениями книгу "Материализм и эмпириокритицизм" (3), в которой хулил Беркли, Юма и Маха и рассуждал о том, познаваем ли атом. Однако в тот момент он решил, что, пригвоздив сердитыми окриками своих непосредственных оппонентов из клана меньшевиков не по поводу их партийных взглядов, а относительно строения атома, "познаваемости электрона", структуры материи и прочих далеких от него вопросов, он что-то выиграет во внутриполитических распрях.

Вот и сейчас Сталину, занятому продвижению в жизнь планов по индустриализации и коллективизации, показалось выигрышным внедриться в споры философов и поднять на щит диалектиков во главе с Дебориным, чтобы опорочить от имени большевистского ЦК механистов-механицистов, за которых заступались Бухарин и вроде бы даже Троцкий. Далекие от практики теоретические диспуты вдруг приобрели первенствующее значение в политической жизни страны, что означало одно — Сталину не просто импонировали взгляды Деборина и деборинцев, за этим стояли вещи посерьезнее, и им надо было придать силу партийного закона.

Что же скрывалось за возникшим у Сталина личным интересом к сугубо частной философской дискуссии? Как уже было отмечено ранее, многим до 1929 года казалось, что у него не было никаких поползновений внедряться в философию, он вроде бы не выражал публично симптомов интереса к этой науке, но оказалось, что это не так. На сей раз он внимательно следил за дискуссией на конференции.

Скоро стало ясно, зачем он это делал. Хотя Троцкий и многие другие лидеры партии рассматривали Сталина как человека далекого по своему интеллектуальному уровню от совсем не простых философских дебатов, ему захотелось заявить о себе как об образованном философе, отлично понимающем глубинные процессы развития этой науки. Два главных его намерения были такими: во-первых, он хотел объединить вокруг себя философов, которые могли бы взвинтить кампанию с обвинениями механистов, поддержанных Бухариным, в анти-марксистских и анти-ленинских устремлениях, а, во-вторых, закрепить за собой лидирующую позицию главного философа-марксиста. Тем самым он попытался позиционировать себя как закономерно вошедшего в число ведущих специалистов науки в стране.

Выход в свет любого постановления ЦК партии и даже менее широковещательных начальственных указаний из ЦК приобретали силу закона в СССР. Именно так и было воспринято постановление ЦК о том, что отныне именно деборинские установки на роль диамата в познании законов живого мира правильны.

Этому постановлению предшествовало еще одно примечательное событие. В начале и в середине 1928 года Сталин попытался установить личные взаимоотношения с профессором Дебориным, становящимся самым авторитетным философом страны. Тайную пружину, толкавшую Сталина к особым отношениям с Абрамом Моисеевичем Деборином, разгадать не трудно. Ему было важно, чтобы именно лидер советской философии публично назвал его главным философом страны Советов. Голос Деборина был бы непременно услышан всеми специалистами и укрепил значимость имиджа Сталина в кругах интеллектуальной элиты.

О том, как Сталин обставил усилия по организации этого знакомства, Деборин сам поведал перед смертью (он скончался в 1963 году) в воспоминаниях, которые вдова академика смогла опубликовать лишь в феврале 2009 года. Вот как он описал события 1928 года:

"Однажды Орджоникидзе, встретив меня в Большом театре, затащил в ложу Сталина, чтобы нас познакомить. И. В. Сталин очень дружески меня принял и стал угощать вином и фруктами, а под конец завел разговор о моем внепартийном состоянии, прибавив, что все члены Политбюро за мое вступление в партию. Разумеется, я не заставил себя долго упрашивать, поблагодарил и немедленно дал свое согласие. Через несколько дней в "Правде" появилась заметка о моем вступлении в партию по специальному постановлению ЦК и без прохождения кандидатского стажа. После этого Сталин несколько раз приглашал меня к себе в ложу, когда он знал, что я в театре" (4).

Мы увидим ниже, что в эти же месяцы Сталин, в попытке подмаслиться к Деборину, внесет его кандидатуру в список на выборы в Академию наук СССР, будет "продавливать" своих кандидатов в академики самым решительным образом, и в январе 1929 года Деборин станет академиком. Вскоре сразу несколько человек из сталинского окружения начнут открыто уговаривать Деборина сделать заявление о лидерстве Сталина в философии.

Однако Деборин не захотел сближаться со Сталиным. Вряд ли профессора могло напугать слишком тесное общение с могущественнейшим человеком. Скорее, он осознал, что тому важна не дружба в общечеловеческом плане, а специфическое действие — широковещательная декларация, что есть мыслитель, еще более продвинутый в понимании философских закономерностей — товарищ Сталин.

Поняв, что желаемого толку от Деборина не добьешся, Сталин попытался приблизить к себе двух наиболее известных его учеников — Яна Стэна и Николая Карева. Он понадеялся с их подачи заполучить признание в кругах философов, а для прикрытия сделал вид, что собирается глубже разобраться в предмете спора между диалектиками и механистами и пошел на необычный шаг: стал приглашать Стэна в свою небольшую квартиру в Кремле, где Ян Эрнестович приступил фактически к чтению ему лекций по диалектике Гегеля. Выбор Стэна для философских занятий был обусловлен тем, что Сталину понравились и содержание, и боевитость нападок Стэна на Скворцова-Степанова в его статье в журнале "Большевик". Из воспоминаний друзей Стэна известно, что желанного признания Сталина светочем философии не вышло. Один из друзей даже упоминал, что Стэна доводила порой до бешенства неспособность Сталина воспринять философские рассуждения Гегеля, и тогда он кричал на Сталина и даже хватал его за лацканы пиджака и тряс. Можно себе представить, какие зазубрины на самолюбии Сталина оставляли нервные эскапады Стэна. О его несдержанности в разговорах со Сталиным вспоминал и Деборин:

"Ян Эрнестович Стэн, состоявший одно время в близких отношениях со Сталиным, к которому был вхож в дом. Стэн работал в Коминтерне, был членом Центральной контрольной комиссии ВКП(б). Стэн был один из самых честных людей, каких мне приходилось встречать. Его искренность и откровенность, абсолютное неумение кривить душою выделяли его среди товарищей. Он не способен был уступить Сталину хотя бы формально в чем-нибудь, раз он не был согласен. Я лично был свидетелем столкновения Стэна со Сталиным. Когда началась "критика" деятельности и теоретических установок так называемого "деборинского философского руководства", и Сталин, не высказавшись еще открыто, занимал двусмысленную позицию, Стэн бросил ему в глаза обвинение в том, что он, Сталин, "торгует марксизмом". Разговор происходил по телефону. Должен сознаться, что по моему телу пробежал холод. По окончании разговора я набросился на Стэна: "Что ты натворил? Ты знаешь, чем рискуешь?" Стэн только рассмеялся. Он принадлежал к железной когорте большевиков, не зная ни сомнений, ни подхалимства. Он знал Сталина лучше других и не доверял ему, говоря мне: "Ты увидишь, сколько зла он еще принесет", присовокупляя слова "впрочем, он окончит свои дни под забором". (5).

Стэн позволил себе к тому же одну публичную выходку, которую Сталин мог принять на свой счет. Он опубликовал в "Комсомольской правде" 26 июля 1929 года статью под громким названием "Выше коммунистическое знамя марксизма-ленинизма", в которой решительно заявил, что политику партии необходимо пересмотреть в целом, ослабить жесткую дисциплину и непомерно зарегулированные требования к членам партии, чтобы предоставить им больше свободы к выражению своих мнений (и это в годы развязанной Сталиным ожесточенной битвы с троцкистско-левацким и бухаринско-правым уклонами!), а потом вообще написал такое, что вождь не мог не принять на свой счет:

"После Ленина у нас не осталось людей, совмещающих в себе в таком диалектическом единстве теоретический и практический разум. Этот существенный пробел может заполнить только коллективная теоретическая мысль, развивающаяся в тесной связи с практическими задачами нашего социалистического строительства".

Намек Стэна на слабый теоретический базис именно Сталина был очевиден, его слова возмутили Сталина, и он написал об этом Молотову{14}, а также решился публично отхлестать критика в газетной статье (6).

Когда не только Деборин, но и Стэн не помог его провозглашению в философских кругах лидером, Сталин попробовал прибегнуть к помощи еще одного видного деборинского ученика — Карева, у которого сложилась устойчиво высокая репутаци в среде философов. С 1926 года Карев был профессором Московского государственного университета, владел немецким и французским языками, был прекрасным оратором и автором многих исследований. Деборин характеризовал его следующими словами: "Николай Афанасьевич Карев — один из талантливейших молодых советских философов. В 1930 г. вышло второе издание его книги "За материалистическую диалектику" и Помимо научной и литературной деятельности, Стэн и Карев, как и другие товарищи, отдавали много времени преподавательской работе" (7). Однако и у Карева Сталин не нашел понимания.

Отказ деборинцев был истолкован Сталиным однозначно: наступило охлаждение отношений, а затем быстро то, что и должно было произойти: отторжение и наказание.

Первоначальную функцию наказания было поручено осуществить тому, кто всю жизнь приниженно старался быть ближе всего к вождю — Вячеславу Михайловичу Молотову. Вот, что вспоминал Деборин в начале 1960-х годов:

"Я был принят в партию в июле 1928 г., а уже через год я почувствовал, что отношение ко мне изменилось. На каком-то партийном активе В. М. Молотов позволил себе выпад по моему адресу, сказав, что "Деборин воображает себя Энгельсом на Советской земле". Я лично не присутствовал на активе, но не имел основания не поверить товарищу, который был там. Я хорошо понимал, что Молотов сделал это по "поручению" Сталина, а не по своей инициативе. Так называемые "соратники" Сталина не имели собственного мнения и голоса: они беспрекословно исполняли его приказы". (8).

Из воспоминаний Деборина можно узнать и еще о некоторых важных деталях взаимоотношений со Сталиным. Так, в эти дни бывший ученик Деборина, ставший заведующим могущественнейшим Отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Алексей Иванович Стецкий{15} попросил его прийти к нему. Цель вызова "на ковер" была объяснена предельно откровенно. Он вроде бы протягивал учителю прутик, пытаясь помочь вытянуть его из "зловонной трясины", в которой тот утопал. Нужно сделать только одно: выступить публично с заявлением, что есть лишь один светоч в наши дни в советской философии, товарищ Сталин. Об этой беседе и о смысле слов Стецкого Деборин признался в конце жизни и добавил, что, выслушав слова ученика, он твердо отказался сыграть эту роль.

Но и на этом попытки уговорить Деборина публично прославить Сталина и заявить, что он — светоч науки, дело не завершилось. Видимо что-то из прежних бесед с Дебориным казалось Сталину всё еще обнадеживающим. Очевидно, был Деборин при личных встречах с ним предупредителен и в меру мягок. Ну, может быть, не нашли все эти ходоки верного тона, не так, как надо, говорили, не на те струны нажимали. Сталин в эти дни встречался с недавними учениками Деборина из Института красной профессуры — Марком Борисовичем Гершковичем (принявшим псевдоним Митин), Павлом Федоровичем Юдиным и Василием Николаевичем Ральцевичем, направлял их шаги и мог подсказать им еще одну возможность. Уж очень, видимо, ему хотелось уломать авторитетнейшего академика Деборина. И вот что Деборин рассказал перед смертью. Вся троица заявились к нему домой и повторили то, что он уже не раз слышал из уст разных приближеных к Сталину:

"Мои ученики, Митин, Юдин и Ральцевич предъявили мне от имени Сталина — имя Сталина при этом, правда, не было произнесено, но это было очевидно и так, без слов, ультиматум: чтобы я на публичном собрании объявил других своих учеников — талантливых философов, преданнейших членов партии, врагами народа, троцкистами и террористами, чтобы моими руками уничтожить огромный коллектив научных работников. Я, зная, чем рискую, отверг ультиматум, отказался стать предателем и палачом. Не знаю, почему Сталину понадобилось мое благословение на задуманное им злодеяние" (9).

Так все попытки Сталина заставить интеллектуалов объявить его выдающимся философом, провалились. Пришлось пойти в лобовую атаку и самому заявить о своих философских претензиях. Он выступил 27 декабря 1929 года на конференции марксистов-аграрников с докладом "К вопросам аграрной политики СССР", в котором представил себя глубоко мыслящим философом, объявил о шести главных задачах философии и обвинил теоретиков в отставании от практики:

"…надо признать, что за нашими практическими успехами не поспевает теоретическая мысль… Между тем необходимо, чтобы теоретическая работа не только поспевала за практической, но и опережала ее, вооружая наших практиков в их борьбе за победу социализмаи [Т]еория, если она является действительно теорией, дает практикам силу ориентировки, ясность перспективы, уверенность в работе, веру в победу нашего дела… Беда в том, что мы начинаем хромать именно в этой области…" (10).

Затем Сталин выпустил на арену человека из иных кругов, в прошлом, как это уже было сказано, бандита-уголовника — Емельяна Ярославского. Троцкий называл его одним из самых приближенных к вождю людей и характеризовал следующим образом: "инебезызвестный Ярославский, выполняющий обычно самые двусмысленные поручения Сталина" (11). Как уже упоминалось, он даже не закончил трех классов начальной школы, и этим его образование ограничивалось. Ярославский был одиозной личностью. Из секретарей ЦК партии он был определен Сталиным на роль главного борца с религией и "поповщиной" — опущен до поста председателя Союза воинствующих безбожников (одно название чего стоит!). Он выполнил то, что Сталин безуспешно ждал от деборинцев: заявил 30 марта 1930 года, правда, не на ахти каком высоком митинге — на пленуме Союза безбожников, что именно Сталин является неоспоримым лидером философской науки (12).

Глава 6. Сталин организует публичную критику Деборина и деборинцев

"Русская интеллигенция всегда была рассадником вольнодумства. На протяжения столетия, предшествовавшего революции, она упорно сопротивлялась всякому деспотизму и, главное, — подавлению мысли. Естественно поэтому, что на интеллигенцию репрессии обрушились с особой силой".

Роберт Конквест. Большой террор (1).

Заявив публично, что Сталин — неоспоримый лидер философии, Ярославский перешел к критике Деборина и даже слегка заступился за механистов. Деборинцы не раскусили, кто истинный заказчик его речи, словами "богоборца" возмутились и отправили в газету "Безбожник" резкое "Письмо в редакцию", изложив полное несогласие с критикой непрофессионала (2). Они написали, что в недавнем постановлении ЦК ВКП(б) взгляды механистов признаны руководством партии неправильными, а их одобрены, постановление это никто не отменял, значит Ярославскому "следует отказаться от многих своих положений".

Но Ярославский, претендовавший на роль главного прославителя заслуг Сталина и непрерывно общавшийся лично с ним, знал то, о чем деборинцы не смогли догадаться: прежнее постановление Сталин издавал в расчете на то, что Деборин признает его идущим впереди себя, а деборинцы вместо этого уверились в собственном превосходстве. Как только он убедился, что деборинцы не собираются называть его лидером советских философов, постановление ЦК ВКП(б) потеряло для него силу. Деборина теперь надо было свергать с пьедестала, и Ярославскому была поручена именно эта роль. Через пару месяцев "богоборец" снова вышел на трибуну, и гораздо более решительно высказался публично об ошибках деборинцев (3){16}.

Этого Деборин снести не смог. Через месяц, 20 апреля 1930 года он ответил Ярославскому на объединенном заседании Института философии Коммунистической академии и Общества воинствующих материалистов-диалектиков. Он категорически отверг нападки на себя. Через несколько дней дискуссию в стенах Института философии продолжили, и теперь Ярославскому возразили те, кто работали с Дебориным бок о бок и активно участвовали под его знаменами в прежних баталиях.

Нападки на Ярославского не могли прийтись по вкусу Сталину. Он ведь всерьез вознамерился заполучить признание как лидер философии, а эти люди не только ему не помогали, а мешали воплотить в жизнь намеченный план. Поэтому нужно было искать новых участников спектакля, разыгрываемого под руководством режиссера Сталина.

Поиски эти увенчались, как уже было сказано, успехом. Митин, Юдин и Ральцевич с энергией принялись за пропаганду величия Сталина как философа и стали обвинять своего институтского учителя Деборина в политических ошибках. Не были они среди самых успешных в учебе, но были крикливыми, а главное достаточно грязными по своим поступкам.

О том, как подло вели себя в то время новые клевреты Сталина, поведал, спустя 30 лет после описываемых мной событий, в письме Н. С. Хрущеву Павел Иванович Шабалкин. Он и большая группа философов были оклеветаны Митином, Юдиным и еще несколькими подобными им типами (Ральцевича Шабалкин не упоминал, потому что усилиями Митина в середине 1930-х годов этого человека посадили и уничтожили, а в 1937 году Митин в журнале "Большевик" (5) назвал Ральцевича "двурушником, врагом народа, умело и тонко скрывавшим свою вредительскую сущность"). Используя установленную Сталиным в стране практику борьбы с инакомыслием, Митин, Юдин и иже с ними стали фальсифицировать обвинения в преступлениях против партии большевиков, совершенных всеми им неугодными и слать доносы в партийные органы. На основании доносов многих арестовали и осудили. Выжив в сталинских лагерях, Шабалкин вышел на свободу и рассказал о преступных деяниях сталинских выкормышей. Вот что он сообщал руководителю ЦК партии в 1961 году:

"Дорогой Никита Сергеевич!

В апреле 1936 года, на 32 году жизни, я был арестован органами НКВД и безвинно отбыл в тюрьмах, лагерях и ссылке 20 лет и 8 месяцев. После полной реабилитации как по партийной, так и по гражданской линиям, в феврале 1957 года я возвратился к месту постоянного жительства больным, искалеченным человеком, инвалидом 2-ой группы.

Конкретными и прямыми виновниками всех моих злоключений являются нынешние академики: Митин М. Б. и Юдин П. Ф., профессоры Константинов Ф. В. и Берестнев В.

Я обвиняю всех этих лиц в клевете, которая послужила поводом для ареста меня органами НКВД и легла в основу всех чудовищных обвинений…

В 1929–1932 годах я учился в Институте Красной Профессуры вместе с Юдиным и Константиновым в одной группе, можно сказать, на одной учебной скамье. Во время учения, особенно в период известной философской дискуссии (1930–1931), мне пришлось резко критиковать недостатки в работе бюро первичной партийной организации Института, секретарем которого был Юдин, а членами Митин и Константинов… Почувствовав, что партийная организация Института выразит им недоверие и изберет в партийное бюро других людей (что и имело место), Митин и Юдин прибегли к помощи Кагановича. Последний дал указание Фрунзенскому райкому партии вмешаться в дела партийной организации и оказать помощь Митину и Юдину. Воспользовавшись этим, Юдин и др. объявили всех, кто их критиковал, "шабалкинской группой", стали таскать этих людей по парткомиссиям, прорабатывать и т. п.

По окончании ИКП философии ЦК партии направил меня на Дальний Восток, где я трудился на партийной работе с 1932 до 1936 года (до ареста)…

В напряженной практической работе на Дальнем Востоке, которая захватила меня всего без остатка, я забыл думать о Митине, Юдине и Константинове. Однако они меня не забыли и вспомнили через четыре года после окончания ИКП. Пользуясь своим, по сути дела, монопольным положением в редколлегии, эти лица превратили журнал "Под знаменем марксизма" в поставщика инсинуаций и клеветы против неугодных им людей.

В начале 1936 года в указанном журнале появились погромные статьи, в которых многим коммунистам "направо и налево" приклеивались ярлыки троцкистов, полутроцкистов, четверть троцкистов, правых оппортунистов и просто неблагонадежных людей.

Вскоре после этого начались аресты. Почти все коммунисты, перечисленные в статьях, были арестованы. В частности, был арестован и я, как глава никогда не существовавшей группы "шабалкинцев". Были арестованы профессора Дмитриев, Фурщик, Колоколкин, молодые философы-коммунисты, только что окончившие ИКП философии: Адамян, Лепешев, Токарев, Леонов, Тащилин, Базилевский, Евстафьев, Новик, Пичугин и многие другие" (6){17}.

Такими были люди, которых Сталин заприметил и приблизил к себе. Они были способны на подлость, предательство и обман.

Прдолжая восхваления Сталина, эти горе-философы сначала напечатали статью "О задачах борьбы на два фронта" (воинственный язык, введенный в обиход Сталиным, начал использоваться все шире) в журнале Ярославского "Антирелигиозник". В ней они возмущенно сообщили, что "механисты вновь поднимают головуи, а деборинцы забыли актуальные вопросы социалистического строительства, к тому же и из их поля зрения выпала задача разоблачения методологии троцкизма" (7). Гораздо более зловещей по своим последствиям была статья М. Митина, В. Ральцевича и П. Юдина, появившася в "Правде" 7 июня 1930 г. (8). Авторы заявили, что они проводят большевистскую политическую линию в философии и протянули ниточку от разговоров о философии к внутриполитической борьбе Сталина с Бухариным. По их словам, позиция механистов (поддерживаемых, как мы знаем, Бухариным) — это "теоретический базис "Правого уклона в партии"". А затем они вновь обвинили деборинцев "в отходе их взглядов от практических насущных задач социалистического строительства". Три автора объяснили, что свое отрицательное суждение об обеих группах философов (включая своего недавнего учителя) продиктовано инструкцией "товарища Сталина, который сформулировал в наиболее теоретически ясной форме тезис о борьбе на два фронта и кто дал [им] пример глубокого понимания марксистско-ленинской философии". Они призывали к "решительному внесению политических категорий в философские обсуждения". Злобно отозвались они и о двух других выдающихся философах — историке философии и теоретике эстетики В. Ф. Асмусе и философе-идеалисте А. Ф. Лосеве.

О том, какое значение Сталин придал выступлению неоперившихся птенцов-философов, еще ничем себя в теории или практике не проявивших, говорил факт важнейший: под их статьей была помещена короткая декларация от имени редакции "Правды" (не забудем, самого могущественного и непосредственного рупора ЦК партии): "Редакция солидаризуется с основными положениями настоящей статьи".

За несколько дней до публикации "Статьи трех" Сталин предпринял и организационные меры: ЦК ВКП(б) вдруг постановил выделить философское и естественное отделения ИКП в самостоятельный Институт Красной профессуры философии и естествознания (ИКПФиЕ), а кроме того распоряжением, поступившем из аппарата ЦК партии, дирекция этого Института была лишена права контролировать дела в своем заведении. ЦК не просто реорганизовал институт, но и лишил директора и его заместителей права принимать директивные решения, контролировать набор слушателей, составлять учебные программы, осуществлять подбор руководителей и преподавателей. Все эти функции из ведения дирекции были изъяты и переданы партбюро института. Иными словами, командовать поручили Митину, Юдину и Константинову. Сталинское наказание лидировавшим в институте Деборину и его сторонникам начало превращаться в освященное партией большевиков действие.

Как следствие этого решения, произошло еще одно событие. Через три дня после появления в "Правде" статьи Митина, Ральцевича и Юдина бюро партячейки ИКПФиЕ провело заседание, посвященное "Статье трех", и приняло резолюцию о полной поддержке осуждения Деборина. Эту резолюцию центральные газеты немедленно растиражировали (можно хорошо себе представить того, кто из Кремля дал распоряжение об этом). Особый цинизм заключался в том, что в бюро партячейки состояли членами те же самые Митин, Юдин и Ральцевич плюс Константинов и перебравшийся в СССР из Чехословакии Эрнст Кольман{18}. То есть они сами себя одобрили.

Надо отдать должное мужеству Деборину, ведь он не мог не догадываться о том, чья рука дергает за ниточки, выводя на подмостки марионеток, выпрыгивающих то в "Правде", то на заседании партбюро в институте, где он всё еще заведывал кафедрой, то в "Антирелигиознике".

Деборин с учениками и сторонниками набрались мужества и ответили печатно "троице" в журнале "Под знаменем марксизма" через месяц (10). Все выпады в адрес "диалектиков" были детально рассмотрены и аргументированно отвергнуты. Научную репутацию авторов "Статьи трех" (только входящих в научную среду) и деборинцев даже и сравнивать было нельзя. Соавторами Деборина выступили академик АН СССР И. Луппол, член-корреспондент Б. Гессен, выдающиеся биологи С. Левит, М. Левин и И. Агол, известные гуманитарии Ф. Тележников и И. Подволоцкий и философы-профессора, о которых было сказано выше, Я. Стэн и Н. Карев.

Но партийное руководство страны уже явственно выводило вопрос о лидерстве в философии из кулуарных внутринаучных обсуждений на самый высокий публичный уровень. Двадцать шестого июня открылся 16-й съезд партии, и еще один приближенный к вождю — Лазарь Моисеевич Каганович на 4-ый день съезда, вслед за Сталиным, выступил с одним из главных докладов: он представил "Организационный отчет Центрального Комитета ВКП(б)" (11). Вообще говоря, и выбор этого человека Сталиным в качестве основного представителя Политбюро (были ведь в составе его люди и поавторитетнее, включая того же Бухарина) был ничем иным как пощечиной этим "уникумам". Они-то хорошо знали и деловые, и прочие способности Лазаря Моисеевича. В опубликованных им в 1990-е годы воспоминаниях сам Каганович поведал, что он, подобно Ярославскому, и трех классов церковно-приходской школы не осилил (12). Но он сумел прочитать подготовленный для него огромный доклад с восторженным прославлением индустриализация и коллективизация, "обеспечения боеспособности партии", невиданного роста численности членов партии (до 1 млн. 852 тыс 90 членов на 1 апреля 1930 года, из них 68,2 % рабочих, причем, как сказал Каганович, "данные парторганизаций Красной армии не учтены" (13)). Конечно, роль Сталина была выставлена в лучшем виде. А вот философы были раскритикованы за то, что они не идут в едином строю с большевиками, а один из них — Лосев был даже представлен врагом. Напомним, что именно А. Ф. Лосева в газете "Правда" разругали месяцем раньше Митин, Ральцевич и Юдин, и теперь с их подачи и с предоставленными цитатами из Лосева выступил секретарь ЦК партии Каганович.

Съезд завершился 13 июля, и сразу же главные пропагандистские силы, подвластные Сталину, были брошены на борьбу с деборинцами. Подавление Деборина превратилось в главную задачу пропагандистов партии. Восстановить события той поры помогает замечательное исследование И. Яхота, проследившего, буквально по дням, за разворачиванием дискуссий (14).

Итак, в журнале "Большевик" появилась статья В. Ральцевича, в которой он вопрошал, как можно было авторам "Статьи десяти" ослушаться газеты "Правда" и вздумать полемизировать с ней, ведь "естественно было б ожидать соответственного реагирования на указания центрального органа партии" (15). И хотя в деборинском "Под знаменем марксизма" Ральцевичу ответил один из деборинцев (16), с первых чисел августа "Правда" начала систематическую публикацию статей, "разделывающих под орех" ставших неугодными Сталину философов (статьи вышли 2, 8, 17 и 24 августа). В одной из них Митин (17) в открытую обвинил учителя (а также его самых талантливых учеников) в профессиональной слабости, и политической близорукости: "Приверженность к логическому в противовес историческому, приверженность к абстрактному в противовес конкретному, разрыв между теоретизированием над диалектикой и ее применением, разрыв между философией и политикой — ведь эти черты в той или иной степени присущи т. Деборину и его ближайшим ученикам".

Стало очевидным, что, не признав Сталина выдающимся философом, деборинцы в его глазах совершили тяжкий проступок. А Митин и Юдин старательно воплощали в жизнь указания по искоренению "деборинщины". Об их выступлениях сразу же оповещалась вся страна, будто не стояло перед страной и партией в 1930-м году более масштабных задач. Затем 14 октября 1930 года Митин выступил с докладом "О положении на философском фронте" на бюро партийной ячейки Института Красной профессуры философии и естествознания. Члены бюро (те же Юдин, Ральцевич, Кольман, Константинов) выступали несколько дней подряд, причем в отсутствие Деборина и его сторонников, и клеймили их за политические ошибки. Докладу и его обсуждению была устроена максимально возможная реклама: во все парторганизации страны были разосланы сводки о ходе выступлений в ИКПФиЕ. В грозной резолюции партячейки института деборинцев квалифицировали как зазнавшихся нечестных людей, которые будто бы намеренно игнорируют критику "партийцев и, монопольно используя страницы журнала "Под знаменем марксизма", всей силой своего авторитета обрушиваются на всякого товарища, осмеливающегося на страницах партийной печати поднять голос в защиту самокритики в области философии" (18). Резолюцию опубликовали в журналах "Большевик" и "Революция и культура". Редакция "Большевика" даже особо отметила, что основные положения резолюции правильны, а деятельность деборинской группы правдиво расценена как формалистический уклон. В общем, из, казалось бы, локального эпизода внутридисциплинарных разборок вопрос с осуждением Деборина был превращен в экстраординарное национальное событие, что не могло бы случиться, не будь заинтересован в этом вопросе сам Иосиф Виссарионович.

Чтобы не прекращать нападок на Деборина и его группу, через два дня после заседания партбюро ИКПФиЕ в Комммунистической Академии провели еще более масштабное мероприятие. 17 октября началось заседание Президиума этой академии, посвященное обсуждению асё того же "неблагополучия на философском фронте". Заседание проходило четыре дня. Показателем того, как было решено проводить обсуждение, стало то, что доклад по этому вопросу делал не руководитель философского направления в академии А. М. Деборин, а В. П. Милютин{19}, который в тот момент занимал пост заместителя директора Комакадемии. Казалось бы, ну как экономист может придраться по поводу непростых философских вопросов к самому образованному и знающему философу академику Деборину? Но академику было разрешено выступить лишь вторым, произнести только содоклад (чем его позиция была сразу же принижена). Но он решил обороняться и по пунктам опровергать положения, высказанные Милютиным. Между ними даже завязалась неприятная по форме перепалка, во время которой Милютин сердито перебивал Деборина и не давал ему говорить. Тем не менее сдаваться Деборин не собирался:

"Вот т. Милютин сегодня говорил: формализм, формализм, формализм… Но, простите меня, т. Милютин, ваше понимание формализма есть отрицание всякой теоретической мысли, всякого теоретического анализа… Знайте, если мы пойдем по этому пути, нам грозит в высшей степени серьезная опасность. Нам грозит опасность действительного поворота от марксистско-ленинской теории. И вот критика, которая сводится к вылавливанию отдельных словечек, отдельных мест совершенно без всякого смысла, без связи со всей концепцией автора, вот это жонглирование отдельными словечками, отдельными цитатами и т. д., - это, извините меня, пожалуйста, не есть критика по существу, которая нам поможет в работе" (19).

Милютин с места перебил Деборина и выкрикнул: "Так все оппортунисты говорят" (20). Деборин возразил: "имы не против критики, но мы признаем серьезную критику, которая подвигала бы нас вперед, а не отбрасывала бы назад, а уровень нынешней критики, нынешних выступлений — это уровень, который снизился по сравнению с тем, что происходило у нас года два-три назад" (21). А затем он сказал пророческие слова: "Теперь нельзя будет написать ни одной теоретической статьи, я все это будет называться формализмом. Это страшная опасность, с которой нужно бороться" (22).

Однако Милютина видимо проинструктировали сверху, как он обязан вести собрание — он громогласно обвинил Деборина в том, что тот всегда преувеличивал роль Плеханова и специально недооценивал роль Ленина в философских вопросах. Завершил Милютин свой разнос повтором митинских нападок на Деборина и заявил, что против Деборина сегодня негодует вся партийная печать.

Дабы придать значимости этому собранию, на него были приглашены (фактически приказным порядком) представители большинства парткомов Москвы, а также "варяги со стороны" — опять тот же "глубокий знаток философии" Ем. Ярославский и партиец с Украины — Скрыпник. Собрание было превращено в эпохальное общесоюзное мероприятие.

На второй день дискуссии в Комакадемии её характер предопределило важное событие, опять показывающее, что действиями нападавших на Деборина и деборинцев руководили из ЦК партии. В тот день, 18 октября, когда выяснение ситуации в философской науке должно было только развертываться (ведь предстояло еще три дня обсуждений), в "Правда" появилась статья П. Юдина "Некоторые итоги философской дискуссии", недвусмысленно диктовавшая партийцам, какими должны быть их будущие выступления. Было заявлено, что "Деборин показал, что философское руководство не понимает ни существа, ни необходимости поворота" (23). Появление таких слов в "Правде" безусловно означало, что руководство партии (то есть Сталин) решило устранить Деборина с позиций руководителя философии в СССР и подавить приказным порядком его группу. Тональность статьи в "Правде" была зловещей. Поэтому, когда первым в этот день к микрофону вышел Мрак Борисыч Митин (которого, уже так называли в кулуарах) и в развязном тоне стал обвинять Деборина и деборинцев, что они просто-напросто третируют выводы партийной печати и что им якобы необходимо срочно "прислушаться к сигналу, который дает партийная печатьи надо тщательно просмотреть и проверить свои доспехи и т. д." (24), это был решительный приговор, а не обсуждение.

Дальнейшее сопротивление Деборина сломило выступление Е. Ярославского, которого кто-то снабдил выдержкой из статьи Деборина "Философия Маха и русская революция", напечатанной двумя с лишним десятилетиями раньше (в 1908 году) в органе меньшевиков "Голос социал-демократа". В ней Деборин написал, что ленинский стиль пронизан "романтическим революционным и мелкобуржуазным радикализмом" и что "печать субъективизма и "волюнтаризма" лежит на всей тактике так называемого большевизма". Это был страшный удар, удар ниже пояса. С тех лет, когда Деборин так высказывался о Ленине, он сотни раз показывал, что ушел от своих молодых взглядов и стал честным сторонником большевизма. Однако Ярославскому нужно было представить оппонента лишь перекрасившимся врагом, анти-ленинцем. А сейчас, после смерти Ленина, особенно в условиях, когда Сталин строил из себя самого верного ленинца и не переставал твердить, что он — защитник всего Ленина от всяческих врагов, взгляды анти-ленинцев рассматривались как наиболее враждебные сталинским взгляды. Поэтому утверждение, что в сонме врагов окопался перекрасившийся враг — Деборин, было на руку Сталину.

Далее Ярославский обвинил Деборина в том, что тот не может найти общего языка с "молодыми товарищами по философским поискам", назвав поименно этих "молодых товарищей" — Митина, Юдина и Ральцевича и добавив, что "такое ревнивое отношение к новым растущим силам опасно, прямо гибельно, нельзя так воспитывать новые кадры" (25). В стенограмме, после этих слов стояла ремарка "Аплодисменты" (26). Из слов Ярославского становилось очевидным, что Деборин не только враг по принципиальным партийным позициям, но что и как научный лидер он потерпел фиаско и должен быть отстранен от руководства институтами, кафедрами, академиями и журналами.

За Ярославским на трибуну вышел специально приехавший на заседание президиума Комакадемии нарком просвещения Украины и член ЦК ВКП(б) Микола Олексiйович Скрипник (чаще его фамилию писали как Скрыпник) и стал вспоминать, как, будучи в ссылке, слышал, что Деборин выступил против большевиков. Скрыпник был ярчайшим представителем украинских революционеров, одним из создателей партии большевиков Украины, поработал председателем правительства Украины, побывал на постах украинских наркомов юстиции, рабоче-крестьянской инспекции, внутренних дел, был фактическим автором украинской конституции и реформы орфографии украинского языка, "направлял процесс создания базовых документов функционирования тогдашнего украинского общества — гражданского, уголовного, земельного, семейного кодексов и т. п.", как сейчас сказано в Википедии. На 16-м съезде ВКП(б) он единственный выступал дважды. Он пользовался уважением за высокую образованность и постоянное желание сдружить народы Украины и России, хотя постоянно боролся за украинизацию руководства республики. В тот момент Сталин старался приблизить его к себе, что и объясняет, каким образом он появился на этих заседаниях. Скрыпник присоединился к оценкам ошибок Деборина, высказанных Ярославским (судьба самого Скрыпника была печальной: через три года сталинские подпевалы на Украине затравили его, и он застрелился в 1933 году в своем кабинете).

Конечно, ссылки на статью 1908 года не имели никакого отношения к сути дискуссии, шедшей в 1930 году. Поэтому упоминание о ней не могло ни укрепить позиции сторонников механизма или "диалектики", ни ослабить их. Но это был испытанный метод для деморализации оппонента, запугивания его тем, что он якобы двуличен, что он накидывает на себя маску марксиста-ленинца, будучи по своей сути идейным врагом. Именно этого добились Митин, Ярославский и Скрыпник. Первые же слова заключительного выступления Деборина были словами нешуточно напуганного человека:

"… я должен здесь со всей силой подчеркнуть, что я целиком согласен с самым резким осуждением, с самой резкой квалификацией, какую только большевик-ленинец может дать этой [моей] статье; никаких на этот счет расхождений у меня с т. Ярославским или т. Скрыпником нет. К этому я прибавлю, что я отношусь не только к этой статье, но и ко всему своему меньшевистскому прошлому с той же оценкой и с тем же осуждением, с каким т. Ярославский и т. Скрыпник отнеслись к этой статье" (27).

Если два дня назад его содоклад был полон боевого духа и показывал несгибаемую волю в борьбе с митиными, то теперь выступал уже будто бы надломленный человек. Он осудил содержание своего содоклада и сказал:

"Переходя к ошибкам так называемого "философского руководства", я должен начать прежде всего со своего содоклада. Мой содоклад я считаю ошибкой… Суть дела заключается в том, насколько наша философская линия в прошлом была связана с актуальными задачами, с актуальными вопросами, которые выдвигаются партией, и каково было наше участие в боевой защите генеральной линии партии" (28).

Отказался Деборин и от прежнего утверждения, что философские вопросы имеют академическое значение и не могут зависеть от прихотей внутрипартийной борьбы. Если раньше он, Стэн и другие его сторонники заявляли, что смешение философии и политики ненаучно, то в заключительном слове он уже заявил, что партийность в науке философии важна, что она позволяет сделать правильные практические выводы в теории, что философы обязаны обращаться к актуальным задачам социалистического строительства, а, с другой стороны, "к тем задачам и к той борьбе, которую ведет партия повседневно". (29).

Пришлось ему сказать и о "Письме десяти". Можно себе представить, каких мук стоило Деборину признание в том, что "философское руководство" (то есть он сам) сделало грубейшую политическую ошибку, напечатав это письмо. Согласившись с тем, что философская дискуссия связана с "современным моментом чрезвычайно обостренной классовой борьбы", Деборин даже добавил, что его ближайшие соратники Стэн и Карев в прошлом допустили ошибки "левого" порядка и потребовал от них, чтобы, порвав с "левизной", сейчас они "со всей резкостью и большевистской прямотой отмежевались от "право-левого" блока" (30).

Возможно, Деборин надеялся, что, публично признав ошибки, он спасет своих соратников и сохранит позицию руководителя философского направления в Академии. Но ему показали, что он больше не рассматривается лидером в Комакадемии, где он еще недавно играл партию первой скрипки: текст проекта резолюции четырехдневной конференции Комакадемии на последнем заседании 20 октября было поручено подготовить тем, кто в академии еще не состоял — Митину со-товарищи (что могло означать только, что такой приказ пришел сверху).

Когда в конце ноября проект резолюции был подготовлен, стало ясно, как митинцы расстарались. В нем уважительный академический тон отсутствовал напрочь. Те, кто противились митинским (на деле сталинским) утверждениям, были названы "ренегатами из правого крыла партии" и битым слогом утверждалось, что "Руководящая группа правления ОВМД (Общества воинствующих материалистов-диалектиков) не только не возглавила самокритику на философском фронте, но, наоборот, упорно сопротивлялась развертыванию самокритики, не сумела поставить на правлении ОВМД и перед местными организациями всей суммы вопросов, поднятых во время дискуссии, всячески затушевывая и замазывая остроту политических и теоретических разногласий" (31). Всё в этой резолюции полностью соответствовало духу и стилю Сталина, включая ссылки на "ренегатов" из "Правого крыла" партии.

23 ноября этот проект резолюции обсудили на заседании правления ОВМД. Деборин вместе с некоторыми своими сторонниками проголосовал за основные положения резолюции. Митину, Юдину и еще нескольким из их сторонников удалось даже большинством голосов включить в резолюцию общества пункт, что "ОВМД не может допустить пребывания в его рядах людей, причастных к двурушнической, предательской борьбе "право-левого" блока против генеральной линии партии и ее ЦК" и что ОВМД "немедленно исключает из своих рядов" В. Резника, Зонина, Я. Стэна и Н. Карева. Однако Деборина оставили в правлении ОВМД и включили в комиссию, которой было поручено выработать обращение к членам Ассоциации ОВМД. В комиссию, кроме Деборина, вошли Митин, Тащилин, Юдин, Разумовский (32). Руководство ОВМД перешло целиком к группе Митина — Юдина.

Несомненно, Деборин в эти дни мучительно обдумывал свою судьбу и действия. Почти два года он стойко противостоял множеству нападок и не мог не понимать, что все эти напасти происходят из-за одной тривиальной причины, из-за того, что он отказался публично прославить Сталина. Но он не мог не осознавать, что выступи он с таким заявлением, он пошел бы против научной истины. Переход в разряд обманщика претил ему, но вот под давлением доноса Ярославского, фактически никакого отношения к делу не имеющего, он вынужден был от многих своих позиций отказаться. Конечно, и в своем раскаянии он не прибег к наверняка спасительным фразам и не произнес чего-то вроде, что только благодаря мудрым и идущим впереди всей философской зауми сталинским выводам он прозрел и увидел глубину своего падения и как ученого, и как воспитателя молодежи, и как руководителя коллектива ученых. Деборинское признание ошибок было далеко не таким, какого мог ждать Сталин.

А через несколько дней произошло событие, которое резко отличалось от того, что стало привычным в советской стране в те времена. Деборин решил отказаться полностью от признания собственных ошибок. Он пересилил страх и нашел в себе силы публично защитить свои убеждения, честь и достоинство, а также встать на защиту своих верных учеников. Когда комиссия президиума Комакадемии собралась, чтобы окончательно принять резолюцию по докладу Милютина, Деборин вышел и зачитал письменное заявление, в котором напрочь отказался признать за собой теоретические ошибки. Так мог поступить только честный и исключительно (можно сказать — запредельно) смелый человек. Его отказ означал, что Сталину не удалось его сломать и что придется искать иные методы воздействия на непокорного "главу философской армии". Возможно, непоколебимостью собственной позиции Деборин не только ответил Сталину прямо и недвусмысленно. Своей твердокаменностью он мог спасти себе жизнь.

Мы увидим ниже, что Сталин решил поломать ситуацию иным путем — чисто приказным — использовав для этого новых марионеток из партячейки ИКП и послушный Центральный Комитет партии.

Глава 7. Сталинские наказы разрушителям науки

"Россия казней, пыток, сыска, тюрем,

Страна, где рубят мысль умов с плеча".

Константин Бальмонт. Имени Герцена. 1920 (1).

В жизни многих людей бывают минуты, когда им приходится решать нелегкие моральные проблемы, высказывать нелицеприятные суждения о ком-то из близких или даже о начальственных фигурах. Многие стараются обойти острые углы, уйти в тень, заболеть или прикинуться глухими и плохо видящими. Но в среде ученых требования к рецензентам, к тем, кто дает отзывы или рекомендации, жестче и опреденнее. Увиливание и нечестность видны сразу, репутацию можно потерять в одночасье, а восстановить её на прежнем уровне уже не удается никому. Шлейф непорядочности тянется за человеком "научно несоостоятельным" годами, порой всю жизнь. Поэтому можно понять Деборина, Стэна, Карева и десятки их сподвижников, не согласившихся с нападками Ярославского по поводу непризнания ими высокого научного уровня работ И. В. Сталина и даже более — не признавших за Сталиным вовсе никаких научно-философских достижений.

Время показало, что подхалимские по смыслу декларации Митина, Ральцевича, Юдина, Ярославского и примкнувших к ним "прославителей" Сталина вызвали шок среди грамотных ученых в те годы и навсегда поставили крест на репутации внешне преуспевших "прославителей". Но им видимо не было дела до будущих разоблачений, голос подхалимов звучал всё чаще и громче.

После того, как на дебатах в Коммунистияеской академии Деборина устранили из числа её руководителей, к тому же сильно раскритиковали, вспомнив старые партийные грехи, его карьера была фактически сломана. Сталин мог чувствовать себя победителем. Появившиеся в то время в "Правде" и в других печатных изданиях восторженные отзывы о громадном вкладе Сталина в философию свидетельствовали, что план по внедрению в число виднейших мыслителей также реализовался на практике. Он мог, наконец, радоваться тому, что в конце октября 1930 года Стэн, Карев и еще несколько учеников Деборина, пошедших вслед за своим учителем, были исключены из членства в Комакадемии (они не только перестали считаться академиками, но и рядовыми сотрудниками-исследователями).

Но не таким был товарищ Сталин, чтобы довольствоваться этой радостью. Ему нужно было стереть с лица земли всех этих недругов, арестовать и расстрелять, причем сделать это прилюдно. Чтобы все видели, как он расправляется с отступниками от "линии Сталина и партии", которых он теперь квалифицирует как врагов государства. Наказание в виде исключенияя из числа академиков в его понимании было лишь первым, начальным шагом к их аресту и смерти.

Поэтому Сталин решил не останавливаться, а лично вмешаться в развитие событий, чтобы скорее устранить Деборина вообще от руководства философией, а деборинских выкормышей и дружков осудить "самым справедливым" советским судом, казнить, а одновременно найти подмогу Емельяну Ярославскому, долдонившему о том, что только Сталин представляет собой главного философа страны. Для этого он решил привлечь тех, кто уже показал ему свою преданность.

Он встретился 9 декабря 1930 года с членами партбюро Института красных профессоров философии и естествознания, то есть с теми же Митиным, Юдиным и их коллегами, в числе которых был Эрнст Кольман, продвинутый на высокие посты помощника заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), члена дирекции Института Маркса-Энгельса-Ленина, а с 1932 года директора Института красной профессуры.

Предварительно Сталин затребовал от митинцев подготовить в письменном виде их предложения о том, как они представляют себе борьбу с Дебориным, и этот документ был ему доставлен. Ознакомившись с ним, Сталин пришел на встречу с авторами и дал всеобъемлющие оценки целям, будущей тактике и грядущим результатам новой политики в науке.

Само содержание беседы долгое время держалось в строжайшем секрете. Лишь в 1956 году (на третий год после смерти Сталина) Митин решился предать огласке некоторые из записей, сделанных им в ходе беседы с вождем, а длинные, почти стенографические записи оставались за семью печатями в Архиве Октябрьской революции в личном архиве Сталина, потом были переданы сначала в Архив Президента Российской Федерации, а затем в Российский государственный архив социально-политической истории, и, наконец, в 2002 году опубликованы (2). Их содержание позволяет понять, почему их так долго держали под замком (можно даже удивляться тому, почему вообще Сталин не уничтожил эти записи целиком). Уж чересчур ясно они показывают чисто криминальный характер его рассуждений, его манеру, не стесняясь, говорить именно таким языком с близкими по духу сподвижниками.

Должен откровенно признаться, что ничего похожего в тональности или стилистике в опубликованных при сталинской жизни его сочинениях не было. В 1960-е годы — почти два месяца болел тяжелым воспалением легких и, оказавшись на постельном режиме, как-то взял дома с полки первый том 35-томного собрания сочинений Ленина, оставшегося мне от отца. С немалым трудом, спотыкаясь на дурном стиле, корявых выражениях и порой нескрываемом раздражении автора, я одолел его. На втором томе я уже приспособился к ленинскому языку и его постоянных уходах от обсуждаемых тем, к третьему тому я втянулся в чтение и затем не мог оторваться, так было интересно следить за развитием мыслей этого нетерпимого ко всему, что противоречило его "предначертаниям", человека. Том за томом я прочел всё собрание сочинений.

Потом я приступил к тринадцатитомнику Сталина и неожиданно для себя убедился, что то ли он сам, то ли работавшие над его трудами составители и редакторы подчистили тексты, придали им изящество, легкость, логичность и строгую последовательность. Я поймал себя на мысли, что Сталин и слогом владел лучше Ленина, и думал интереснее, и умел себя подать в лучшем виде при многочисленных встречах с западными литераторами и журналистами.

И вдруг из записей Митина выглянуло иное лицо товарища Сталина — настоящего главаря преступной шайки, пахана, который и говорит языком уголовника, и думает именно как пахан. Конечно, он беседовал с такими же склонными к уголовщине людьми, которые отлично понимали его, а он, видя это, отвечал раскрепощенно, не тушуясь и не прикрывая нейтральными фразами злобу и раздражение. Своих собеседников он не стеснялся. Секретарь Краснопресненского райкома партии М. Н. Рютин, ставший одним из самых решительных критиков Сталина и потому безжалостно истребленный им, так охарактеризовал собеседников Сталина: "В настоящее время (Рютин писал это в начале 1930-х годов) на теоретическом фронте подвизается всё, что есть в партии самого недобросовестного, бесчестного. Здесь работает настоящая шайка карьеристов и блюдолизов (Митин, Юдин, Ральцевич, Кольман и пр.), которые в теоретическом услужении Сталину показали себя подлинными проститутками" (3). Позже он добавил: "Митины, Ральцевичи, Юдины, Кольманы и Ко [это люди], занимающиеся проституированием ленинизма на теоретическом фронте".

Сталин начал беседу с оценки подготовленных Митиным и его дружками предложений, сказав следующее: "Все, что тут у вас написано, правильно, только не все сказано. В критической части можно гораздо больше сказать. Оценка тут у вас дана правильная, только мягкая, недостаточная". Он призвал перейти к наступательно-агрессивному тону. Наиболее часто в напутствиях митинцам Сталин использовал слово "бить". Не убеждать, не критиковать, не аргументировать свои доводы, а бить оппонентов: "Если у вас силы имеются — бить надо", такими были его начальные наказы.

Записывая поручения и объяснения Сталина, Митин отметил, какие методы тот приказывает использовать в теоретической борьбе с политическими оппонентами (никакого даже отдаленного сходства с методами академической полемики в предлагаемых приемах не было):

"Сталин задает вопрос — "есть ли у вас силы, справитесь ли?" и в связи с этим отмечает: "Если у вас силы имеются — бить надои Они (т. е. деборинская группа) занимают господствующие позиции в философии, естествознании и в некоторых тонких вопросах политики. Это надо суметь понять. По вопросам естествознания черт знает что делают, пишут о вейсманизме и т. д. и т. п. — и все выдается за марксизм. Надо разворошить, перекопать весь навоз, который накопился в философии и естествознании. Надо все разворошить, что написано деборинской̆ группой, разбить все ошибочное. Стэна, Карева — вышибить можно; все разворошить надо. Для боя нужны все роды оружия… нужна амуниция…" (4).

Эта тирада прекрасно показывает, до какой степени был криминализован Сталин, какой гангстерский язык и методы он использовал без малейшего стыда.

Он требует квалифицицировать Деборина и солидарных с ним во взглядах ученых как "меньшевиствующих идеалистов". Этим политически заостренным штампом, несущим в себе самом осуждение, следовало отныне заменить академические термины "философский формализм" или "формальная философия". Он сообщил участникам встречи (еще не оперившимся "птенцам" сталинского философского племени, ничего пока в науке не сделавшим), что с этого дня они будут введены в редакционный совет журнала "Под знаменем марксизма", где заменят Деборина и деборинцев, причем им будут переданы полномочия выступать непосредственно от имени ЦК партии: "Вот вы и будете представителями ЦК в редколлегии журнала" — говорит он. С первых минут он требует от них начать в журнале политическую кампанию обвинений Бухарина — человека, который так много помог ему в жизни, который считал его другом и кого он сам многократно называл другом:

"Разворошить надо основательно также Бухарина. Его надо крепко критиковать, ибо по истмату он очень здорово и основательно напутал. Критика по этим вопросам Бухарина, которая была в печати, не верна. Тут и "Под знаменем марксизма" наворотил всяких ошибок и глупостей. Все это надо основательно разворошить" (5).

Он указывает также на Г. В. Плеханова и тех философов и политиков, взгляды которых якобы близки Бухарину, и даже на Энгельса ("Не беда, если, например, в этой работе кое где заденем Энгельса", — поучает он).

"Плеханова надо разоблачить, его философские установки. Он всегда свысока относился к Ленину, а также Юшкевич, Валентинов, Базаров{20} и др. Перерыть надо теперь все их работы, как они критиковали Ленина, как они относились к нему, к "Материализму и эмпириокритицизму". У Плеханова в вопросах исторического материализма географический уклон от марксизма ("Основные вопросы марксизма"). И у Энгельса не совсем все правильно. Например, его письмо о перспективах войны между Россией и Германией… Далее, в его замечаниях об Эрфуртской программе у него есть местечко насчет врастания в социализм. Это пытался использовать Бухарин." (6).

Участники встречи, понимая, что от Сталина надо получить вразумительный ответ на вопрос о том, с кем же, в первую очередь, из противоборствующих лагерей в советской философии им надлежит вступить в дискуссию, задают вопрос: "Являются ли механисты главной опасностью на данном этапе?" Ответ Сталина вполне для него характерен: он же не зря объявил войну на два фронта. Поэтому он приказывает вести борьбу с представителями обоих лагерей — как механистов (за ними стоит тот, кого он теперь считает главным политическим врагом — Бухарин), так и диалектиков, которые не согласились выдвинуть его в число своих лидеров:

"На вопрос т. Сталин отвечает: "Да, пожалуй, главная опасность механисты. Они имеют более серьезные корни в жизни. Однако, нужно проявить особую бдительность к формалистам деборинцам" (7).

Сталин неоднократно возвращается к имени Деборина и повторяет задачу снова и снова:

"С точки зрения тактики нашей теоретической борьбы надо обратить особое внимание на меньшевиствующий идеализм. Тут дело не всем ясно. Формализм выступает под левацким прикрытием, подает свой материал под "левым" соусом. Молодежь падка на всякую левизну. А эти господа — повара хорошие. Мы в этом деле запоздали, а они слишком вышли вперед. Наряду со своим формализмом они придерживаются взглядов созерцательного материализма. Они хуже Плеханова. Диалектика для деборинцев точно как готовый ящик, а Гегель является иконой для них. Они берут Гегеля таким, каким он был. Они реставрируют Гегеля и делают из него икону." (8).

Кстати, утверждение, что деборинцы "реставрируют" Гегеля, было неправдой. Сталин обвинял невинных людей, просто он хотел придраться к ним. Причем, понимая, что поводов для этого у него нет, он набрасывает "флёр" якобы тонких философских нюансов на свои обвинения и повторяет еще раз:

"Деборин и его ученики в области гносеологии — плехановцы. Меньшевистски мыслящие люди. Их критика — дело тонкое. Тут ошибиться нельзя. Они — меньшевиствующие идеалисты. Однако, они не дадут уличить себя прямо в идеализме. Они даже будут бомбардировать идеализм".

На вопрос: "Можно ли их считать антимарксистами?" — т. Сталин отвечает: "На деле они антимарксисты. Какой же это марксизм, который отрывает философию от политики, теорию от практики. Формальных оснований, однако, уличить себя в антимарксизме не дадут".

На вопрос: "Можно ли прямо в печати так ставить вопрос" — т. Сталин отвечает: "Они стали на путь антимарксизма" (9).

Несколькими минутами позже он снова повторяет приказ бичевать Деборина:

"На вопрос: "Правильно ли мы характеризуем их взгляды как формалистический уклон" — т. Сталин говорит: "Формалисты — термин мягкий, профессорский, усилить надо. Формулировку сами найдете" (10).

Сталин дает и ясный приказ расправиться с теми, кто лично не пожелал услышать его призыва объявить себя величайшим философом — со Стэном и Каревым. Он говорит о них с нескрываемым недоброжелательством, даже со злобой:

"Теперь о деборинских кадрах. Стэн хорохорится — а он ученик Карева. Стэн — отчаянный лентяй. Он умеет разговаривать. Карев — важничает, надутый пузырь". (11).

Он настаивал также открыть огонь по всемирно-известному историку марксизма академику Д. Б. Рязанову: "Готовьтесь к боям. Не забудьте Рязанова. Вообще Институт Маркса и Энгельса у нас на отлете".

Таким образом, он ясно cформулировал задачу заменить научную дискуссию о путях развития марксистской философии чисто политической борьбой против своих непосредственных оппонентов в партии. Преследуя эту идею, он решил, что воплощение в жизнь его предначертаний нужно поручить людям, которые примутся за выполнение плана без увиливаний и нежелательных вопросов.

Как это стало присуще Сталину, он заявил, что "Материализм и эмпириоткритицизм" Ленина должен быть тщательно изучен, поскольку он переведет диалектический материалзм на новый уровень: "Раньше был материализм атомистический. Наука после далеко двинулась вперед. Ленин проанализировал с точки зрения марксизма электронную теорию материи{21}".

В конце встречи он дал чисто бандитский наказ этим молодцам: "Ваша главная задача теперь — развернуть вовсю критику. Бить — главная проблема. Бить по всем направлениям и там, где не били".

Важной для понимания событий, которые случатся в соответствии со сталинским приказом, когда в СССР будут разгромлены в 1948 году генетика, а в 1950 году клеточная теория и физиология высшей нервной деятельности (о чем речь пойдет в главе 29), была часть разговора, касавшаяся теоретических основ естественных наук. Хотя он оговорился, что не считает себя специалистом в этих областях, однако, без всяких оговорок заявил, что признает правым Ламарка и отвергает авторитет одного из столпов генетики — Августа Вейсмана. Последнего он обвинил не больше и не меньше, как в религиозных позывах, что абсолютно не соответствовало истине:

На вопрос: "Каковы наши теоретические задачи в области естествознания" — т. Сталин отвечает: "Я не естественник. Правда, в молодости я много читал Ламарка, Вейсманна, увлекался неоламаркизмом. У Вейсманна очень много мистики. То, что у нас пишется по вопросам теоретического естествознания, имеет много виталистического. Материалы в "Большой Советской Энциклопедии" по этой линии по меньшей мере сумбур. И здесь перед вами большие задачи критического порядка"" (12).

По поводу последующих слов Сталина, записанных Митиным, можно повторить еще раз то, что было сказано по другому поводу. Рассуждая уже не о философских, а об естественных науках, он снова подтвердил, что нужно превратить строго научные дискуссии о роли наук в орудие внутрипартийной борьбы с его личными врагами:

"На вопрос: "Является ли нашей главной задачей разработка теории материалистической диалектики" — т. Сталин отвечает: "Эта постановка вопроса слишком обща. Вопрос о разработке материалистической диалектики это всегда главное. Маркс и Энгельс, Ленин разрабатывали теорию материалистической диалектики, всегда связывая это с важнейшими задачами классовой борьбы… Разрабатывать материалистическую диалектику теперь надо на основе и в связи с социалистическим строительством" (13).

Повторение этого задания не было случайной оговоркой уставшего от долгой беседы занятого человека: это была квинтэссенция его намерений.

В самом конце беседы Сталин еще раз вернулся к фигуре Деборина и дал поручение:

"Деборин, по моему, безнадежный человек. Однако, в редакции [журнала "Под знаменем марксизма" — В. С.] надо оставить для того, чтобы было кого бить. Надо и одного из механистов, только кого-нибудь из них пооборотистей. У вас в редакции будет большинство. Редакция будет вашей школой. Вы тут внутри, в редакции, будете иметь два фронта. Вы должны все вопросы проверять на этих двух фронтах, для того, чтобы самим не ошибиться и не впасть в односторонность. В редакции будете учиться и знать противника" (14).

Через короткое время, 25 января 1931 года, поручение о разгроме деборинской школы, школы "противника", выраженное Сталиным в частной беседе с недавними выпускниками Института красной профессуры, было превращено в могущественнейшее постановление ЦК ВКП(б), определившее на десятилетия судьбу философской и многих других наук в СССР. Постановление высшего органа страны — ЦК ВКП(б) называлось "О журнале "Под знаменем марксизма"" (15). Оно не просто канонизировало использование сталинской формулы "меньшевиствующий идеализм". С этого момента сталинизация общественных наук в СССР стала законом.

Помимо общей установки на введение полицейского контроля за науками, которые обязаны были стать помощницами вождя в идеологической борьбе с "противниками партии", были сделаны выводы и в отношении "вражеских ошибок" отдельных личностей. Теперь уже не Сталин, а Центральный Комитет ВКП(б) называл академика Деборина отступником от партийного курса партии, несколько раз к нему было пристегнуто имя профессора МГУ и видного партийного функционера Яна Стэна, было сказано, что они "отошли от ленинизма и скатились к платформе "меньшевиствующего идеализма"" (16). Войдя в текст постановления ЦК, это сталинское клише на годы определило собой термин для мечения отступников от его линии и квалификации их в качестве "врагов".

О мужестве Я. Э. Стэна, о том, каким честным и непугливым он был, говорит такой факт. На одном из обсуждений в Комакадемии Стэн с трибуны произнес слова, которые, как все отлично поняли, адресовались непосредственно Сталину:

"…есть теоретики, которые не в состоянии охватить в целом весь исторический смысл нашей практики, не понимают объема и содержания новых теоретических задач, а под давлением острот злобы дня произвольно выхватывают отдельные частные задачи и их механически суммируют" (17).

Споры со Сталиным оказались роковыми для судьбы Яна (Яниса) Эрнестовича Стэна (1899–1937). Вскоре после дебатов в Комакадемии Сталин распорядился арестовать профессора. Это случилось в 1932 году. Его осудили на 10 лет лагерей за формальное единство с действиями М. Н. Рютина.

Стэн был нерядовым членом партии большевиков и далеко не второстепенным философом своего времени. Он вступил в РСДРП в 1914 году (в возрасте 15 лет), принял активное участие в революционной деятельности в Латвии перед 1917 годом, и на 14 и 15 съездах партии его избирали членом Центральной Контрольной Комиссии ЦК ВКП(б). Он умело распоряжался своим временем, не разбрасывался по пусткам и помимо политической деятельности смог стать высоко образованным специалистом и исследователем. Он закончил Институт Красной Профессуры в 1924 году (был любимым учеником А. М, Деборина), был принят профессором на его кафедре, одновременно преподавал на кафедре философии Московского государственного университета, опубликовал несколько важных статей по философии, гносеологии и социологии. Он был включен в редакционные коллегии журналов "Под знаменем марксизма" и "Революция и культура", а также "Философской энциклопедии" и "Малой советской энциклопедии". Он активно участвовал во многих философских обсуждениях. В 1924–1927 годах он возглавлял Сектор пропаганды и агитации Исполкома Интернационала, в 1927–1928 годах был заместителем заведующего Отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и заместителем директора Института Маркса-Энгельса-Ленина, где директором был академик Рязанов. Во время борьбы Сталина с Троцким и с левым уклоном в партии он публично поддержал Сталина. Однако, в 1928 году он примкнул к Бухарину и Мартемьяну Никитичу Рютину и осудил кровавые приемы сталинской коллективизации сельского хозяйства. Стэн помогал готовить рютинскую программу "Союза марксистов-ленинцев". Он публично выступил против сталинских попыток использовать философию как орудие в его борьбе против "Правого уклона в партии" (18). В частности, он отверг призыв Сталина "Повернуть теорию лицом к практике".

Выступая перед Митиным и другими членами партбюро ИКП, Сталину хотелось унизить и публично оскорбить Стэна, поэтому он не просто голословно, а клеветнически назвал его "лентяем", хотя Стэн опубликовал несколько важных книг и статей. Более того, Сталин фактически обокрал арестованного профессора, потому что включил в книгу "Краткий курс истории ВКП(б)" в виде центральной главы — о диалектике — статью, написанную Стэном. Авторство всего тома "Краткого курса истории ВКП(б)" советская пропаганда приписала Сталину. После расстрела Стэна Сталин открыто присвоил себе её авторство (20).

После двухлетнего пребываниЯ в заключении, Стэн в 1934 году заявил, что порывает связи с Рютиным и перестает поддерживать его взгляды. Он был освобожден из тюремной камеры, поработал в редакции Большой Советской Энциклопедии, но через год — в 1936 году — Сталин не выдержал, Его оппонент был снова арестован, голословно обвинен в обмане суда и большевистской партии (судьи заявили, что Стэн скрыл связи с Рютиным), Сталин лично подписал распоряжение о его расстреле. Заседание повторного суда над Стэном 10 января 1937 года продолжалось 25 минут, он был присужден к смертной казни и расстрелян в подвалах Верховного Суда 19 июня 1937 года. Его реабилитировали и признали невиновным по всем пунктам обвинения, как и остальных участников рютинского "Союза марксистов-ленинцев", в 1988 году.

Все подписавшие вместе с Дебориным письмо протеста против обвинений Ярославского о недооценке "деборинцами" вклада Сталина в философию, были уничтожены. Филарет Евгеньевич Тележников (1897–1932) умер в лагере для политзаключенных на Крайнем Севере на руках своего ученика А. Кафафова в 1932 году, Н. А. Карев был расстрелян 11 октября 1936 года, Борис Михайлович Гессен — 20 декабря 1936 года, Израиль Иосифович Агол — 10 апреля 1937 года, Макс Людвигович Левин — 19 января 1938 года, Иван Петрович Подволоцкий — 19 апреля 1938 года, Соломон Григорьевич Левит — 29 мая 1938 года. Иван Капитонович Луппол был арестован в феврале 1941 года, приговорен к смертной казни, содержался в одной камере с академиком Николаем Ивановичем Вавиловым в Саратовской тюрьме и умер в заключении 26 мая 1943 года. Были расстреляны и другие ученые, подписавшие вместе с Дебориным другие статьи в защиту своих научных взглядов, и в их числе С. Л. Гоникман и Г. С. Тымянский (распоряжение о расстреле подписали в 1936 году члены Политбюро ЦК ВКП(б) Каганович и Молотов; при этом Каганович приписал: "Приветствую"). Никакой криминальной составляющей в их действих не было, и после смерти Сталина всех до одного реабилитовали "за отсутствием состава преступления". Виновными их посчитал Сталин, которого они отказались признать даже не выдаюшимся, а просто ученым. Он и не был таковым, но в борьбе за власть ему грезилось прослыть умнее и талантливее уничтоженных им действительно незаурядных партийных начальников.

Погиб и выдающийся историк Д. Б. Рязанов. Его вклад в исследование истории марксизма и в сохранение наследия коммунистов был огромен. Однако личные отношения между Сталиным и Рязановым становились всё более натянутыми. Сталин невзлюбил его, но, тем не менее, в 1928 году при личном участии Сталина Политбюро внесло фамилию Рязанова в список рекомендованных к избранию академиками, что и состоялось в январе 1929 года. Возможно, в тот момент Сталин надеялся, что фактом включения Рязанова в этот список он пригасит негативное к себе отношение со стороны самого образованного историка марксизма. Однако, став академиком, Рязанов не утратил принципиальности, не приобрел податливости и угодливости, и не прекратил высказываться публично в тех случаях, когда не соглашался со сталинскими действиями. Сталин в ответ потребовал от членов АН СССР исключить Рязанова из числа академиков (соответствующее решение об исключении нежелательных персон из академии было вписано в положение об АН СССР в 1927 году), и 3 марта 1931 года члены Академии наук СССР покорно проголосовали за исключение заслуженного ученого из их рядов. После этого Сталин распорядился выслать Рязанова из Москвы в Саратов, где в 1937 году его арестовали за мифическую связь с Троцким, осудили 21 января 1938 года на смертную казнь (запрос на расстрел Рязанова был послан Сталину и тот лично утвердил его), и в тот же день приговор был приведен в исполнение. Невинный Рязанов был реабилитирован в 1955 году через два года после смерти Сталина. Были реабилитированы за отсутствием состава преступления и все другие ученые — жертвы сталинских преступлений, упомянутые в этой главе.

Административные перемены, произошедшие после встречи Сталина с Митиным и со-товарищи, стали известны немедленно. Митина назначили не только главным редактором журнала "Под знаменем марксизма", его (человека без каких бы то ни было научных достижений и степеней) сделали заместителем директора Академии коммунистического образования и заместителем директора Института философии. В благодарность Митин выполнил то, от чего отклонился Деборин: в 1931 году он заявил во всеуслышание, что именно Сталин "выполнил историческую задачу поворота философии к решению жгучих задач современного коммунистического строительства" (21).

В начале 1930-х годов Митин опубликовал три небольших малозначительных статеечки (22) и на этом основании ему в 1934 году вручили диплом доктора наук (никакой диссертации он не писал, защиты её проведено не было, ему просто выдали диплом доктора философских наук). Теперь он мог уже выступать как весомое лицо в научном мире, и в предисловии к книжке "Боевые задачи марксистской диалектики" (1936) написал, что "при рассмотрении всех проблем философии {он} руководствовался одной идеей: как лучше понять каждое слово и каждую мысль нашего любимого и мудрого учителя товарища Сталина и как их претворить и применить к решению философских вопросов" (23), а в 1938 году на собрании в Кремле, созванном по торжественному случаю — выходу в свет "Краткого курса истории ВКП(б)", он в присутствии Сталина произнес цветистую речь, в которой заявил, что, создав этот курс, Сталин достиг уровня Маркса и Энгельса и стоит с ними наравне: "Выход в свет курса истории партии является настоящим праздником для всей партии. Сокровищница марксизма-ленинизма обогатилась еще одним произведением, которое, несомненно, стоит в первом ряду с такими произведениями классической мысли, какими являются "Коммунистический манифест" и "Капитал"" (24).

В написанных перед своей кончиной "Воспоминаниях" А. М. Деборин характеризовал деятельность Митина по прославлению Сталина следующими словами:

"Величайшим философом и диалектиком всех времен и народов был объявлен Сталин. Так, Митин писал (бумага все стерпит): "То, что сделано И. В. Сталиным в развитии марксистского диалектического метода, в теоретической трактовке его основных черт, в диалектическом анализе всех вопросов новой исторической полосы, это вершина в развитии марксистской философии. И. В. Сталин поднял на новую, высшую ступень марксистский диалектический метод, обобщая новейший исторический опыт, накопленный развитием общественных и естественных наук" (Митин М. Б. Сталин — великий мастер марксистского диалектического метода // Иосифу Виссарионовичу Сталину — Академия наук СССР. М., 1949. С. 95). Все, что Митин нагородил по адресу Сталина, является бесстыдной ложью, фальсификацией марксизма-ленинизма, проявлением чудовищного подхалимства" (25).

Обращаясь к самому Митину, он добавил:

"Вы прекрасно сознавали, что Вы лжете, что Вы все это делаете из соображений чисто эгоистических, деликатно выражаясь. Я хорошо знал все Ваши помыслы еще тогда, когда Вы только начали свой гнусный поход под руководством Сталина. Вы, если верить тогдашним слухам, требовали от Сталина моего ареста, не удовлетворившись арестом и репрессией моих настоящих учеников, тех учеников, которые из-за чечевичной похлебки не отреклись от своих убеждений" (26).

Глава 8. Сталинский контроль научной жизни в ссср

"Мстительность власти, я бы сказал, мелкая мстительность власти — это неотъемлемая характерная черта советского режима."

Александр Некрич (1).

Продолжая ленинскую политику наступления на "господ интеллигентиков", Сталин добился того, чтобы под его сапог подпала созданная за две сотни лет до них Академия наук. К моменту захвата большевиками власти Императорская, Санкт-Петербургская, а затем Российская Академия наук снискала себе прочное и глубокое уважение. Избранные в нее академиками И. П. Павлов (Нобелевская премия 1904 года), почетными членами И. И. Мечников (Нобелевская премия, 1908 г.) и И. М. Сеченов, членом-корреспондентом Д. И. Менделеев и десятки других ученых пользовались уважением во всем мире. В Академии царили нормы уважения к мнению её членов, никто не мог извне вмешаться в процесс выборов новых членов. Академя была на деле независимым собранием свободомыслящих ученых. Она сама принимала внутренние решения касательно своей работы, не испрашивая предварительного одобрения властей, как не подчиняют свою активность любые академии наук в мире.

Пришедшие к власти большевики, отсидевшие в тюрьмах, скитавшиеся в ссылках, привыкшие не просто таиться от окружающих (и от своих коллег также), а скрывать свои намерения и прибегать к лжи "во спасение", не могли (и не собирались) менять свои привычки и стиль поведения. Интриги и подсиживание друг друга, отчаянная внутренняя борьба за власть, "вбрасывание в толпу" демагогических лозунгов и многие другие пороки вчерашних арестантов и ссыльных вошли в повседневную практику большевистских лидеров. Для них сложившиеся внутри Академии наук каноны поведения были не просто анахронизмом, это был принципиально вредный, по их мнению, стиль поведения. К тому же многие из тех, кто вошел в ЦК партии большевиков, в правительство, в руководство отраслями промышленности и сельского хозяйства, были людьми недостаточно образованными, а многие просто безграмотными. Им были далеки и даже невыносимо отвратительны нравы интеллигенции и ученых.

Плохо образован был и сам Сталин. Как уже было упомянуто раньше, он закончил трехлетнее православное училище в 1894 году в Гори (Грузия) и в сентябре того же года поступил в православную Тифлисскую духовную семинарию, из которой его исключили в 1899 году. Но даже если бы он завершил обучение в семинарии, по полученным знаниям его нельзя было бы сравнить с выпускниками гимназий. Сфокусированное на предметах религиозного содержания и на методах служения в церквах, семинарское образование не давало знаний по многим гуманитарным и практически всем естественно-научным дисциплинам и по широкому кругу других предметов, преподававшихся в классических гимназиях. Поэтому тех, кто закончил семинарии, не принимали в университеты именно в силу ущербности знаний.

Отношение многих ведущих большевиков (включая и тех, кто получил достаточно хорошее образование) к Академии наук было также мягко говоря негативным. Им Академия казалась слишком независимой. Поэтому нет ничего удивительного в том, что с конца 1925 года Политбюро ЦК начало обсуждать вопрос о том, как устранить автономию АН. Члены тогдашнего Политбюро Бухарин, Зиновьев, Каменев, Пятаков, Рыков, Сталин и Троцкий решили, что прежде всего следует устранить саму возможность существования сообщества людей, не подчиненных безропотно диктату властей, не сообразующихся с "генеральной линией", отгороженных от властных окриков из Кремля своим Уставом и веками закрепленными правами и даже привилегиями. Было решено, что Академия более не сможет сама принимать внутренние решения касательно своей работы, не испрашивая предварительного одобрения большевистских лидеров.

Наиболее решительно выступал за введение этой системы присмотра за Академией Сталин. С 1 января 1926 года Сталину удалось выдавить из Политбюро Каменева и ввести в него Ворошилова (который с 7 лет работал пастухом и поденщиком в шахте и сумел закончить два начальных класса земской школы), Калинина (учился два года в земской трехлетней школе) и Молотова (настоящая фамилия Скпябин; он сдал экстерном экзамены в реальном училище и проучился два года в Петербургском политехническом институте). Меньше, чем через месяц после этих перемен — уже в феврале 1926 года, Политбюро поддержало сталинское желание относительно контроля за деятельностью Академии наук. Члены партийного "ареопага" проголосовали за такое решение, и оно приобрело официальный статус. На этом заседании Политбюро (Сталин присутствовал на нем) была утверждена специальная "Комиссия по взаимодействию с Академией наук СССР". С этого дня все сколько-нибудь важные изменения в академии должны были сначала рассматриваться и утверждаться на заседании Политбюро, и, начиная с 31 марта 1926 года, Политбюро приступило к систематическому и детальному разбору действий Академии наук СССР. На заседании 15 апреля 1926 года члены Политбюро (Троцкий и Зиновьев еще оставались в составе главного органа большевиков, а Бухарин был кандидатом в члены) обсудили в деталях реорганизацию Академии наук. Затем пункты, касавшиеся работы Академии, стали появляться в повестках дня Политбюро регулярно: 30 апреля, 5, 6, 12 и 26 мая 1927 года, 19 января, 15 марта, 24 апреля в 1928 году и так далее (2).

В 1927 году Политбюро решило, что для Академии наук следует разработать новый устав, причем его составлением должны заняться Комиссия ЦК по взаимодействию с Академией наук и чиновники из Совета Народных Комиссаров, а не сами ученые. Главный упор при этом был сделан на тот важнейший пункт будущего устава, согласно которому ученые, выбранные действительными членами (академиками) и членами-корреспондентами АН СССР, обязаны проводить исследования, предусматривающие прямое "практическое применение в промышленности и в культурно-экономическом строительстве" страны. Академии было также предписано исключать из числа её членов тех, чья активность рассматривалась бы как "направленная явным образом во вред Союзу ССР".

Чтобы обеспечить устремленность исследований в практику, было решено вовлечь тех, кто был лоялен по отношению к власти, во Всесоюзную ассоциацию работников науки и техники для содействия социалистическому строительству в СССР (ВАРНИТСО). В руководство этой Ассоциацией были введены А. И. Абрикосов, А. Н. Бах, Б. И. Збарский, И. С. Курнаков, А. И. Опарин и другие. Положение о правах и обязанностях ВАРНИТСО было подготовлено в ноябре 1927 года, и правительство страны (Совнарком) утвердило его 13 февраля 1928 года. Главная задача Ассоциации была очерчена без всякого умолчания или завуалированных уверток как "борьба с профессурой старого толка". В феврале 1929 года в журнале ВАРНИТСО руководители Ассоциации, используя термины политического сленга, назвали Академию наук СССР "реальным врагом советского строя". Эту статью немедленно перепечатали в "Правде" и "Известиях". В ней было сказано:

"Академия наук в настоящее время еще находится во власти реакционных традиций и кастовой ограниченности. Благодаря этому при наличии крупных работ отдельных академиков она не сумела связать свою работу с нуждами и потребностями Социалистического строительства и не является организацией, руководящей научной жизнью Союза. Творческая научно-исследовательская работа после Октября прошла в значительной мере мимо Академии наук. ВАРНИТСО считает необходимым настаивать на полной реорганизации Академии наук.

Пролетарская интеллигенция нашего Союза совместно с той частью нашей интеллигенции, которая с самого начала восприняла советскую власть, начинает вести борьбу с еще сильным правым крылом верхушечной интеллигенции… Однако укрепление позиций левой части интеллигенции вызывает активное противостояние правой части ее" (3).

Заключение статьи было ошеломляющим: гнать из научных учреждений "верхушечную интеллигенцию", то есть лучших профессоров "старого режима".

Нетерпимое отношение большевиков во главе со Сталиным к образованным специалистам науки и техники открыто проявилось в мае-июне 1928 года, когда в Москве прошел исключительно широко разрекламированный "Шахтинский процесс" по обвинению большой группы руководителей и специалистов угольной промышленности во вредительстве и саботаже (спустя годы было установлено, что весь он был основан на фальсификациях). Заседания суда проходили в Москве в Доме Союзов (бывшем Дворянском благородном собрании) и деятельность подсудимых была квалифицирована как "Дело об экономической контрреволюции в Донбассе". Обвиняемые якобы намеренно выводили из строя оборудование и шахты в целом, а также учредили подпольную организации вредителей, связанных с зарубежными антисоветскими центрами по всему миру.

Вскоре Сталин расширил эту истерию вокруг образованных специалистов, объявив, что они действуют не только в угольной промышленности, но и вообще в инженерных организациях, в областях экономики, сельскохозяйственных дисциплинах, педагогике и истории. Снова (в 1928–1929 годах) многие были помещены заключены под арест, а затем обвинены в создании мифических "Союзного Бюро РСДРП" и "Трудовой Крестьянской Партии". Такие выдающиеся ученые как А. В. и С. К. Чаяновы, Н. Д. Кондратьев, Н. Н. Леонтьев, Я. П. Герчик, А. Н. Вайнштейн, В. А. Ревякин, Г. С. Кустарев, В. Е. Шпринк, Н. И. Журкович, И. Н. Озеров, Н. С. Четвериков, В. И. Сазонов и другие получили лагерные сроки. Среди "вредителей", которые уже оказались под арестом, были известный эксперты в политэкономии Исаак И. Рубин (расстрелян в 1937 г.) и эстетике Валериан Ф. Переверзев.

В тот момент (шел 1928-й год) наступило время выбора новых членов АН СССР на вакантные места, остававшиеся незанятыми со времен Октябрьского переворота и Гражданской войны. Процесс выборов всегда был внутренним делом академиков и рассматривался наиболее ценимым обществом признанием научных заслуг кандидатов в действительные члены и в члены-корреспонденты. Однако Сталин решил, что в Академию необходимо продвинуть не тех ученых, чьи научные заслуги были весомее в глазах академической общественности, а тех, кто ближе большевикам по своим убеждениям и поступкам. Для этого была избрана процедура, никогда ранее не применявшаяся. Комиссия по наблюдению за деятельностью АН СССР предварительно подготовила список рекомендованных к избранию ученых, причем научные заслуги одобряемых даже не упоминались, во внимание была принята лишь одна характеристика: как кандидаты относятся к партии большевиков и как они взаимодействуют с партийными органами. На заседании Политбюро 23 марта 1928 года (в присутствии Сталина) большевистские руководители рассмотрели список кандидатов и утвердили тех, кого они предписывали избрать в ходе новых выборах:

"1. Члены ВКП(б) — Бухарин, Кржижановский, Покровский, Рязанов, Губкин, Лукин, Фриче,

2. Кандидаты ближе к нам (Деборин, Бах, Прянишников, Кольцов и другие, всего 13 человек), и

3. Кандидаты приемлемые (15 человек и среди них Вавилов, Каблуков, Рождественский, Гедройц, Обручев, Шокальский, Чичибабин)" (4).

31 марта 1928 года управляющий делами Совнаркома Н. П. Горбунов{22}, возглавлявший в тот момент Комиссию ЦК ВКП(б) по наблюдению за деятельностью Академии, вызвал из Ленинграда одного из руководителей Академии, её Непременного Секретаря академика С. Ф. Ольденбурга и заявил, что "Москва желает видеть избранниками Бухарина, Покровского, Рязанова, Кржижановского, Баха, Деборина и других коммунистов". Горбунов передал Ольденбургу список кандидатов, одобренных Политбюро к избранию в Академию, и потребовал принятия мер, которые бы обеспечили проведение в жизнь решения Политбюро (5). Он в ультимативном тоне приказал, чтобы Д. Н. Халтурин, руководивший аппаратом Президиума Академии, был смещен со своего поста и заменен партийцем (6).

Ольденбург в расстроенных чувствах вернулся в Ленинград, чтобы обсудить с коллегами ситуацию, отлично понимая, что научные достижения большинства персон в списке Политбюро не могли привлечь на свою сторону голоса членов Академии. По уставу выборы были тайными, и заставить академиков голосовать против их воли никто не мог.

Двумя месяцами позже, 6 июня, Ольденбурга снова вызвали в Москву и теперь уже заведующий Отделом научных учреждений Совнаркома Е. П. Воронов повторил прежнее требование: "Правительство десять лет ждало и дало много авансов, но на одиннадцатом году оно поступит с Академией наук по-своему. Академия наук не сумела понять и занять то положение, которое она должна занять в советском государстве" (7).

Автономии и суверенитету ученого сообщества явно хотели положить конец. Однако при тайном голосовании 12 января 1929 года большинство академиков не согласилось с диктатом. В первом раунде все большевики из первой группы "рекомендованных" не набрали нужного для прохождения количества голосов. По уставу можно было провести повторное голосование. Перед ним эмиссары Политбюро стали уговаривать по одному наиболее податливых академиков проголосовать так, как хочет Сталин. Это помогло лишь отчасти: Бухарин, Покровский, Рязанов, Кржижановский и Губкин одним голосом "за" перешли "барьер" и стали академиками, но философ А. М. Деборин, историк Н. М. Лукин и литературовед В. М. Фриче, которых Сталин хотел видеть академиками, не прошли и на этот раз.

В ответ Сталин жестко показал, что принципы демократии и свободного волеизъявления для него пустые слова. Факт игнорирования ЕГО требований был представлен "контр-революционной вылазкой недобитков". В газетах появились статьи, что академиков надо призвать к порядку, а может быть даже вообще закрыть это академическое сообщество (8). В "Ленинградской правде" была напечатана резолюция, принятая рабочими Балтийского завода (уж, они-то, конечно, знали лучше всех, как нужно обходиться с "господами интеллигентиками"):

"На двенадцатом году пролетарской диктатуры пора уничтожить старый гнилой пережиток тайных баллотировок. В Советской Республике каждый честный гражданин должен голосовать открыто" (9).

А рабочие фабрики "Красный треугольник" были еще решительнее:

"Мы требуем, чтобы вся деятельность Академии наук проходила под контролем всей пролетарской общественности" (10).

После консультаций в Смольном академикам подсказали выход: они должны "поступиться своими амбициями", то есть нарушить собственные, установленные десятилетиями правила, и испросить разрешения на проведение не предусмотренного Уставом Академии (то есть совершенно незаконного) третьего раунда голосования.

Членам Президима Академии не оставалось ничего иного, как пойти на унижение, оповестить всех академиков (их в тот момент в составе академии было 78) о проведении 17 января экстраординарного общего собрания, на котором будут внесены временные изменения в устав академии, что позволило бы проголосовать за принятие обращения к руководству страны о выдаче разрешении на осуществление третьего тура по избранию в академию. Многие академики предпочли проигнорировать обращение и на собрание не явились. Всего удалось собрать 41 академика. Из них за принятие такого решения проголосовало лишь 29 членов академии, 9 были против и среди них Нобелевский лауреат И. П. Павлов, открыто выступивший с протестом против дополнительного голосования и с резким осуждением "продавливания" властями большевиков без достаточных научных достижений в члены независимого сообщества ученых России. Но члены президиума оставили без внимания протест Павлова и раздали бюллетени собравшимся. Они не хотели навлекать на АН дальнейшие неприятности. Было объявлено, что по результатам голосования члены академии выдали мандат на обращение к властям страны. Павлов после оглашения решения покинул заседание, заявив, что это нечестное решение, ибо по уставу полагается собрать голоса двух третей списочного состава академиков. Больше до конца жизни он собраний АН не посещал.

Делегация академии, которая включала виднейших российских ученых Ольденбурга, Марра, Платонова, Ферсмана, Тарле, Крылова и Комарова отправилась в Москву, сначала на прием в ЦК партии. Но теперь большевистские начальники решили поиграть нервами членов Президиума: в отделе ЦК партии было заявлено, что получить разрешение нарушить свой же Устав Академия должна не в ЦК (там, дескать, такие вопросы не решают). Нужно идти в Совет Народных Комиссаров). В кабинете председателя правительства А. И. Рыкова 5 февраля было собрано заседание СНК, на котором из уст одного из членов правительства — председателя ВСНХ и члена Политбюро ЦК ВКП(б) Валериана Куйбышева академики услышали, что правительство теперь будет действовать против АН СССР "огнем и мечом" (11) и что вообще верхи рассматривают вопрос о том, а не прикрыть ли российскую академию наук совсем. Говорильня все-таки закончилась милостивым разрешением провести третий раунд, и 13 февраля 1929 года 54 из 78 академиков собрались, чтобы участвовать в этом раунде (голосование оставалось тайным). Подсчет голосов дал следующий результат: бюллетеней против было подано два или три, некоторые из них остались незаполненными, но счетная комиссия приняла довольно странное решение: все такие бюллетени (обычно считающиеся испорченными) было решено засчитать за избрание, и было объявлено, что все три предложенных Сталиным и Политбюро большевиков прошли в высшее научное сообщество (12).

Избранный теперь с таким трудом в члены АН СССР М. Покровский, много раз пытавшийся ранее прибрать к рукам АН СССР и присоединить её к его в значительной степени шутовской Социалистической Академии, начал попытки развалить АН СССР изнутри. Через два месяца после избрания он заявил (в апреле 1929 года), что "период мирного сожительства с наукой буржуазной изжит до конца" и что "фетишизм по отношению к буржуазным ученым должен быть отброшен" (13). Он предложил отобрать все деньги у академии и раздать их научившимся читать рабфаковцам, тысячами выпускавшимся теперь каждый год с липовыми дипломами о высшем образовании.

Следующей волной унижения академических ученых стала кампания по "административной чистке советского государственного аппарата", начатая в июле того же 1929 года. Цель чистки сводилась к тому, чтобы уволить из советских учреждений бывших дворян и членов их семей, убрать "нежелательные" элементы из чиновников бывшего царского аппарата власти, всех, кто был замечен в нелояльности к новым порядкам или руководителям.

"Чистка" заключалась в следующем. Во всех организациях под контролем представителей ГПУ проводили общие собрания коллективов (от уборщиц, истопников и вахтеров до начальства). На на сцену вызывали одного за другим руководителей и главных сотрудников и начинали их опрашивать, основываясь на собранных "органами ГПУ" агентурных данных о предыдущей жизни и поведении (люди из зала могли выкрикивать всё, что им взбредет в голову, вплоть до оскорблений личного порядка; счеты сводили, что называется, "по чёрному"). Опрашивающие решали, нет ли среди проходящих "чистку" явных или скрытых врагов советской власти и выносили решение о том, прошел ли успешно "чистку" сотрудник или его нужно уволить с работы. Тем самым процесс был превращен в публичные измывательства с оскорблениями и поношениями тех, кого власти считали "нежелательными элементами" и кого они намеревались "распять на позорных столбах" прилюдно, чтобы затем от них избавиться якобы по решению "коллективов". Вся процедура чаще всего была унизительной и мерзкой по сути и по форме. Было немало случаев, когда у невинных, но впечатлительных людей не выдерживало сердце. После увольнения с работы устроиться на новую было почти невозможно, и маячила перспектива оказаться на грани гибели от голода. Специальное министерство — Наркомат рабоче-крестьянской инспекции — одно время возглавлявшийся самим Сталиным, был привлечен к проведению таких чисток. Чаще всего опросы проводили секретные сотрудники ГПУ, для прикрытия внедренные в этот наркомат.

Исследователь мельчайших деталей расправы с Академией наук СССР под видом чистки Феликс Ф. Перченок (1931–1993) провел скрупулезное исследование архивных материалов, сохранивших как подоплеку всего дела, так и детали произошедшего (12). Важные сведения содержатся также в статьях А. Е. Левина (14).

Итак, для осуществления кампании по "административной чистке сотрудников АН в июле 1929 года в ЦК партии была учреждена "Комиссия по "чистке" аппарата Академии наук" и откомандирована в Ленинград, где Академия базировалась.

Её руководителем был утвержден Юрий Петрович Фигатнер, уроженец Одессы, выходец из полу-рабочей семьи. В начале своей карьеры в Одессе он трудился слесарем, затем включился в начале 20 века в революционную активность, в 1906 году эмигрировал в Европу, в 1909 г. под руководством Ленина осваивал марксизм в кружке Ленина в Париже, в 1917 г. служил видным большевистским начальником в Москве, затем в Кисловодске, на Кавказе и в Сибири, был делегатом нескольких съездов партии большевиков, занимал видные должности в Москве. Он никогда не афишировал свои связи с ЧК и ОГПУ, но работал в непосредственным контакте с ней, будучи одно время начальником Главинспекции ВСНХ. Вместе с ним в Ленинград приехали два члена Комиссии, официально и открыто занимавшие высокие должности в ОГПУ — А. А. Мосевич и А. Р. Стромин.

Первоначальные результаты "чистки", осуществленной Комиссией Фигатнера, оказались печальными для Библиотеки АН СССР и для ряда других учреждений, таких как Пушкинский дом. Распоряжением от 15 августа 1929 года из БАН были уволены 22 ведущих сотрудника, 22 августа список был пополнен еще двумя сотрудниками, после чего комиссия покинула город. Фигатнер уехал отдыхать на Кавказ.

Скромные результаты числа уволенных из АН сотрудников показались Сталину недостаточными. Ему был нужен иной результат. Независимо функционирующая организация Академии, в состав которой входило много крупных ученых, оставалась потенциально опасной. Сотрудники академии были не марионетками, они разбирались как в механике действий властей, так и во внутренних пружинах, приводивших к результатам властной политики. Сталин понимал, что через какое-то время придется принимать конституцию страны, проводить выборы, выражать отношение к индустриализации промышленности и коллективизации сельского сектора. Это был не рядовой, не обычный год — через месяц (7 ноября) он сам назовет в статье 1929-й год "годом великого перелома". Академия наук в целом представляла собой потенциально мощной силой, которая могла публично раскритиковать его борьбу на политическом и экономическом полях. Предусмотрительней было бы всемерно ослабить консорциум "слишком умных".

Поэтому 14 октября 1929 г. доверенный человек в окружении Сталина, Авель С. Енукидзе, дружащий со всеми членами его семьи, знающий и мать, и других родственников Сталина, занимающий в тот момент пост секретаря Президиума ЦИК, вызвал Фигатнера из отпуска для "завершения в срок работы" его Комиссии (хотя Фигатнеру казалось, что работа уже завершена, о чем он даже напечатал статью в советской печати).

Однако приказ есть приказ, и члены комиссии возвратились в Ленинград, о чем сообщила 24 октября 1929 г. ленинградская "Красная газета". В заметке об этом приезде содержался необычный даже по тем временам призыв: всем читателям предлагалось немедленно сообщить комиссии любые сведения, компрометирующие сотрудников академии.

О том, что в Кремле запланировали масштабные действия против Академии наук говорило и то, что вскоре после приезда в Ленинград членов Комиссии Фигатнера, в город прибыли зав. отделом народного образования СНК Е. П. Воронов и зам. начальника научно-технического управления ВСНХ В. М. Свердлов, которых члены комиссии информировали о своих "находках".

Комиссия обнаружила множество хранящихся в библиотеке АН и в других институтах АН документов, относящихся ко времени царского правления. Важно подчеркнуть, что никакой тайны в хранении всех этих документов в библиотеке не было: о всех них знали специалисты-архивисты. Более того, в 1917 году Библиотеку в сопровождении Бонч-Бруевича посетил Ленин, ему показали многие раритеты, и он одобрил их хранение в надежном и правильном месте (15). Интересно заметить, что всё тот же М. Н. Покровский, который помимо руководства Социалистической академией числился директором Государственного Архива советской республики, много раз безуспешно пытался завладеть этими документами. Но, поскольку специалисты-историки относились к Покровскому с нескрываемым скепсисом (не раз в этой связи упоминалось горячечное изречение горе-историка Покровского, что "История — это политика, обращенная вспять"), все его потуги на этот счет оказались тщетными.

Как только Фигатнер увидел первые такие документы (в частности, собственноручно написанный царем манифест о своем отречении от престола) он потребовал немедленного созыва Президиума АН СССР, а через чекистские каналы телеграфировал в Москву о своем "открытии".

Срочное заседание Президиума Академии удалось собрать 30 октября, однако ночью перед ним ГПУ провело массивные аресты ученых. За решеткой оказались ученый секретарь Археографической Комиссии (ответственной за сохранение архивов) профессор А. И. Андреев и ведущий работник президиума Г. Н. Соколовский.

В "Правде" 7 ноября появилось сообщение о том, что Академия наук якобы незаконно прятала в своих архивах царские документы с целью восстановления в СССР самодержавия. Дальнейший осмотр фондов Библиотеки АН СССР удивил агентов ГПУ еще больше. Оказалось, что в ней хранятся архивы Департамента полиции и секретных служб царского правительства и многие бумаги из личного архива царя. С. М. Киров немедленно уведомил Сталина об этих находках (14), что вызвало достаточно странную реакцию вождя: он не скрыл своего волнения и приказал немедленно отправить в Ленинград представительную бригаду высших чинов сыска из аппарата госбезопасности под предводительством Якова Агранова и Якова Петерса. Соедственная комиссия ГПУ под началом Я. Х. Петерса начала работать в Академии наук 3 ноября (через несколько лет и Петерса и Агранова расстреляли; Ю. П. Фигатнер был также арестован, безосновательно обвинен в контр-революционной деятельности 25 мая 1937 года и расстрелян 20 сентября того же года; сегодня неизвестно, узнали ли все трое что-то такое, что могло представлять опасность для Сталина). Обыски в разных институтах Академии были проведены незамедлительно. Огромные кипы документов извлекли из библиотек гуманитарных институтов (видимо, для отвода глаз была также обыскана и опечатана библиотека Института химии). Немедленно были арестованы еще многие сотрудники Академии, особенно из числа тех, кто в разные годы знакомился с бумагами Охранного отделения и департамента полиции царского правительства. Донесения о допросах этих людей немедленно шли в офисы Сталина и Молотова. Мог ли быть случайным такой интерес обоих к архивам царской охранки оставалось загадкой, хотя позже некоторые историки задавались вопросом: а не испугались ли Сталин и Молотов лично, что их связи с царской охранкой до революции могут вскрыться и стать достоянием общественности? (16).

А 10-го ноября Фигатнер выступил на собрании сотрудников Академии и сообщил, что, якобы начиная с 19 октября, на имя комиссии начали поступать доносы от сотрудников Академии с указанями на то, где следует искать "припрятанные" сокровища, благодаря чему удалось обнаружить документы исключительно важного политического значения:

"Были найдены оригиналы манифестов об отречении от престола императора Николая II и его брата Михаила, документы отделения императорской канцелярии, корпуса жандармов, охранного отделения, личный архив бывшего московского губернатора, позднее товарища (заместителя по нынешней терминологии) министра внутренних дел и директора департамента полиции В. Ф. Джунковского, а также переписка Николая II с генералом Треповым по поводу событий 1905 г. и составленный для департамента полиции исторический обзор революционного движения в России с 1900 по 1910 г. Были найдены материалы, относящиеся к планам обороны Петрограда во время первой мировой войны, архивы ЦК партии кадетов (1905–1915) и ЦК партии эсеров (по 1918 г. включительно), список членов Союза русского народа, протоколы подпольного съезда меньшевиков, состоявшегося в 1918 г., данные о тайных агентах политической полиции с их подлинными именами и сведениями об оплате их услуг, шифры жандармского управления, материалы Учредительного собрания и комиссии по его роспуску, часть личного архива Керенского и некоторые другие документы. Были также обнаружены архивы ряда большевистских организаций дореволюционного времени" (17).

Органы ГПУ тем временем продолжали аресты, в заключении оказались многие сотрудники Академии. Их обвинили в заговоре против советской власти и создании мифического "Всенародного Союза борьбы за возрождение свободной России".

Все обвинения от начала до конца были чистой фальсификацией, сфабрикованной в казематах ГПУ, где следователи принуждали тех, кто был арестован по библиотечным делам, оговаривать себя и сознаваться в том, что они были якобы вовлечены в подпольную работу по восстановлению царского трона в СССР. Невинным исследователям присуждали тюремные сроки. Счет осужденным российским ученым шел уже на сотни. 8 августа 1931 г. Коллегия ОГПУ вынесла очередные приговоры.

Над Академией наук действительно нависла смертельная тень. Её руководитель, выдающийся историк академик Сергей Ф. Ольденбург (1863–1934) был по предложению, подписанному А. И. Рыовым 30 октября 1929 года, снят с поста Непременного Секретаря Академии. Размах задержаний ученых был невероятно широк. К концу 1929 года по "Делу Академии наук" были арестованы 1729 сотрудников бывшей Российской Академии наук. Среди них были заместитель директора Библиотеки АН профессор С. В. Рождественский, академики С. Ф. Платонов, Н. П. Лихачев, М. К. Любавский и Е. В. Тарле, члены-корреспонденты С. В. Рождественский, В. Н. Бенешевич, С. К. Богоявленский, С. Б. Веселовский, Д. Н. Егоров{23}, Ю. В. Готье, А. И. Яковлев, А. А. Бялыницкий-Бируля, Ф. А. Розенберг, академик Белорусской АН В. И. Пичета, профессора МГУ и ЛГУ С. В. Бахрушин, Б. Д. Греков, Л. В. Черепнин и А. Н. Криштофович и другие. Академики Платонов, Тарле, Лихачев и Любавский 2 февраля 1931 года были исключены из Академии наук. Егоров, Платонов и Рождественский в ссылке умерли, Дружинин пропал без вести сразу после того, как ему объявили, что срок высылки закончен, Бенешевич был повторно арестован в 1937 году и годом позже расстрелян. К началу декабря 1930 года из 960 штатных сотрудников АН комиссия Фигатнера уволила 128, из 830 сверхштатных — 520 человек. С видимым удовлетворением Фигатнер рапортовал в Москву 13 декабря 1929 года: "на сегодняшний день Академии наук в прежнем виде не существует" (18). В тот же день он писал в "Красной газете": "Случайно или намеренно скрывались документы от советской власти — это комиссия проверяет. Но факты налицо. Их не опровергнуть" ("Красная газета", 13 ноября 1929 г.). Через три дня уже в "Известиях" утверждалось, что Академия Наук Союза "обманула оказанное ей доверие", подошла к той черте, за которой начинаются "прямые преступления против Советской власти" (19).

Однако Сталина не оставляла надежда полностью прикрыть Академию наук. Вряд ли можно предположить, что без предварительного его одобрения Покровский попытался в 1930 году распространить власть подвластной ему Социалистической академии над всей советской наукой, включая Академию наук СССР, которую он хотел подчинить себе. Соответствующее постановление было подготовлено, но закрыть Академию наук Сталин все-таки побоялся (стране были нужны теоертические разработки, которые только и давали возможность развивать промышленность, военные производства, сельское хозяйство, медицину и все другие важные отрасли народного хозяйства). Однако с 1931 года все ИКП и все гуманитарные институты были фактически поставлены под контроль Соцакадемии. Поскольку в последней существовали и естественно-научные исследовательские институты, для лучшего присмотра они были переданы под команду "Ассоциации Естественных наук Соцакадемии". Однако после смерти Покровского в 1932 году этот контроль было решено приостановить.

Большевистские лидеры не видели для себя иного пути, как наращивать состояние истерии в обществе, раздувать политическую напряженность, расширять поиск внутренних и внешних врагов. Вот еще один пример. Специальная сессия Общества марксистов-статистиков, созванная 12 ноября 1930 года, была посвящена теме "Теория статистики и планы по вредительству в стране". Выступивший на ней член Коллегии Центрального Статистического Управления Б. С. Ястремский клеймил незадолго до этого арестованного Дмитрия Федоровича Егорова — крупнейшего российского математика, директора Института математики и механики МГУ, профессора, почетного члена АН СССР, президента Московского математического общества (учителя таких выдающихся ученых как академики Н. Н. Лузин, П. С. Александров, И. Г. Петровский. А. Н. Колмогоров, член-корреспондент И. И. Привалов и других):

"Мне недавно пришлось слушать на заседании совета Института математики и механики речь проф. Егорова, тогда еще не разоблаченного вредителя. Он выступил со своего рода программной речью и так горячо, со слезой даже в голосе, сказал: "Что вы там толкуете о вредительстве… худших вредителей, чем вы, товарищи, нет, ибо вы своей пропагандой марксизма стандартизируете мышление" (20).

Ястремский призвал ученых помочь органам безопасности выискивать врагов в их среде: "ГПУ верной рукой вылавливает вредителей… Нам нужно идти на помощь этому верному стражу революции. Нужно выявлять вредителей, которые ради якобы свободы мысли против "стандартизации" мышления ведут свою якобы идейную борьбу. Этих вредителей надо вылавливать, и мы в этом отношении должны помочь ОГПУ" (21).

Арестами огромного числа ведущих ученых в Ленинграде репрессии против представителей науки не остановились. Расправы с учеными переместились сначала в Москву, а затем и в другие города. Действовали пресловутые "Тройки" обвинителей, причем их заседания были перенесены в военную Прокуратуру, где условия секретности были повышены. Для заслушивания обстоятельств дела и вынесения приговора "тройке" требовалось примерно по три минуты на каждого подследственного. Очередые вердикты были вынесены 10 февраля 1931 года. К расстрелу был приговорен П. В. Виттенбург, которому сразу же заменили высшую меру наказания на 10 лет лагерей, те же 10 лет лагерей получили С. К. Богоявленский, В. А. Бутенко, П. Г. Васенко, Ф. А. Мартинсон, Ф. И. Покровский, М. Д. Приселков, Н. А. Пыпин, С. П. Розанов, С. И. Тхоржевский, М. А. Шангин, Э. Э. Шольц, Б. М. Энгельгардт и еще несколько человек. Многим арестованным присудили от 3 до 8 лет лагерного режима.

В целом, инкриминируемые арестованным ученым преступления ничем не были доказаны. Архивистам и историкам, всю жизнь имевшим дело со старинными фолиантами и бумагами, приписали участие в делах им явно несвойственных. Всё от начала до конца было построено на фальсификациях сысковиков, и, несмотря на пафос выспренних словесных формулировок и кажущуюся серьезность, весь состав обвинений, выдвинутых прокурорами, был нелепым. Советские инквизиторы приписали тишайшим ученым участие в создании "специальных военных организаций", планирование "походов интервентов", работу "в целях моральной подготовки интервенции" и прочие леденящие кровь "контрреволюционные" акции. Вместо серьезных криминалистических доказательств в ход шли наборы страшилок, стереотипно кочевавших из дела в дело. Вот отрывки из главного заключительного коммюнике гэпэушников:

"…в целях свержения Советской власти, реставрации помещичье-капиталистического строя и установления конституционно-монархического образа правления по инициативе Платонова С. Ф. и Богословского М. М. [обвиняемые] создали контрреволюционную организацию, так называемый "Всенародный Союз борьбы за возрождение свободной России" и вели систематически пропаганду по свержению советской власти;

— создали специальные военные организации;

— через Платонова, Мерварта и др. вступили в преступно-заговорщицкие отношения с германскими националистическими кругами;

— через Тарле [историка, академика] вступили также в преступные отношения с правящими кругами Франции;

— в целях моральной подготовки интервенции […] через члена "Всенародного союза" Бенешевича В. Н [историка, известного во всем мире византолога, члена-корреспондента АН] вступили в отношения с Ватиканом в лице папы Пия XI и его агентов;

— для ускорения интервенции против СССР вступили в секретные заговорщицкие отношения с белоэмигрантами;

— систематически собирали секретные сведения и

— сообщали их…" и т. д. (22).

На основании этих чудовищных выдумок 10 мая 1931 года были расстреляны "участники военного заговора" В. Ф. Пузинский (по "сценарию" он был намечен руководить восстанием гвардейских офицеров и унтер-офицеров при приближении интервентов; какие такие интервенты готовились напасть на СССР в 1931 году, не упоминалось), П. И. Зиссерман, П. А. Купреянов и Ю. А. Вержбицкий. Остальные члены "военной секции", кроме Измайлова и Петрова, чьи приговоры были отложены, получили, как минимум, по 10 лет лагерей. Расстрелян был также А. С. Путилов, заведовавший ранее Архивом АН (по "сценарию" — кандидат Платонова на пост директора департамента полиции). Приговор о расстреле с заменой 10 годами лагерного срока был применен в отношении Г. С. Габаева, В. В. Гельмерсена, А. И. Заозерского, Я. Я. Майхровского, А. Ф. Малова, Б. Н. Моласа, Г. К. Пилкина, Г. П. Соколова, С. П. Шестерикова, священника Михаила Митроцкого, пристегнутого к делу ученых как близкого друга одного из академиков. По 10 лет лагерей получили С. С. Абрамович-Барановский, М. Д. Беляев, А. В. Бородин, Я. Н. Ростовцов и Г. Н. Соколовский. 8 августа 1931 г. Коллегия ГПУ вынесла очередные приговоры арестованным российским ученым. Счет осужденных приближался к двум тысячам.

Репрессиями против документоведов, архивистов, историков Царского Двора и тех, кто изучал документы департамента полиции, службы сыска и политического присмотра над настроениями интеллигенции во времена до октября 1917 года, дело не ограничилось. Власти установили в этот момент новые правила найма на работу ученых, распространявшиеся ранее только на режимных предприятиях. Если раньше, десятилетиями, вопросы приема на работу или увольнения ученых и профессоров высшей квалификации основывались на достижениях специалистов в их узкой области и признанных коллегами результатах, то теперь была разослана инструкция, согласно которой "Увольнение профессоров с занимаемых должностей должно производиться исключительно по решению Отделов кадров", в которые повсеместно были внедрены агенты органов госбезопасности. Как только эта инструкция была получена на местах, руководство Московского университета (ректором в то время был небезызвестный А. Я. Вышинский) уволило в 1930 году из числа профессоров МГУ крупнейшего ученого и прославленного педагога Н. К. Кольцова.

Без всякого объяснения причин 22 декабря 1932 года власти распорядились закрыть старинное Российское Металлографическое общество, пользовавшееся заслуженной репутацией среди ученых мира. Научный журнал, издававшийся обществом, был также запрещен (23). Та же участь постигла многие другие научные издания, начавшие свою работу еще в царское время и приобретшие за десятилетия высокую репутацию, а у ряда журналов пришлось изменить названия.

Проблемы администрирования научных учреждений оставались в поле внимания Сталина. Сначала в 1931 году все ИКП и все гуманитарные институты были поставлены под контроль Соцакадемии. Как уже упоминалось, поскольку в ней существовали и естественно-научные исследовательские институты, для лучшего присмотра они были переданы под команду "Ассоциации Естественных наук Соцакадемии". Однако после смерти Покровского в 1932 году этот контроль было решено приостановить. После его смерти Сталин понял, что наличие Социалистической Академии и Академии наук СССР создает трудности для полномасштабного контроля за ними. Проще было следить за действиями одной академии, и 8 февраля 1936 года Сталин распорядился закрыть Соцакадемию и передать все её институты в Академию наук СССР. Все институты красной профессуры были также ликвидированы, и их штаты были переданы или в АН СССР, или в различные университеты.

Власти отобрали часть зданий, использовавшихся учеными (несколькими годами позже своего здания в центре Москвы лишился Институт эксперименальной биологии Н. К. Кольцова, созданный до переворота 1917 года на деньги меценатов).

Административные гонения на ученых продолжились в 1933 году. Формальный президент страны (председатель Президиума Верховного Совета СССР) М. И. Калинин и председатель Президиума ВЦИК А. С. Енукидзе подписали распоряжение, по которому Академия наук СССР потеряла последние остатки независимости. Её подчинили непосредственно правительству, а 25 апреля 1934 года Молотов подписал новое распоряжение, согласно которому АН СССР переводили из Ленинграда в Москву "в целях дальнейшего приближения всей работы Академии наук к научному обслуживанию социалистического строительства". Скорее всего, это решение было внутренним распоряжением Сталина, спущенном вниз без оповещения других членов Политбюро ЦК ВКП(б). Об этом можно говорить на основании довольно примечательного факта. Руководитель лениградских большевиков и влиятельнейший член Политбюро Сергей М. Киров даже не подозревал о том, что грядет такое решение. Он узнал о нем из газет и срочно отправился в Москву к Сталину, чтобы добиться отмены решения, сильно ослаблявшего общесоюзную ценность Ленинграда, но ничего не смог сделать. Сталинское решение о переводе Академии в Москву было окончательным, и постановление Предсовмина Молотова требовало осуществить его стремительно: на весь переезд и освоение на новом месте было отведено всего два месяца. Это означало, что Сталину было важно "очистить" аппарат Президиума АН СССР и коллективы всех переводимых в Москву институтов от подавляюшего большинства прежних работников. В Москву должны были перевести лишь нескольких чиновников. Не могло быть и речи о том, чтобы обеспечить квартирами в Москве даже ведущих клерков и крупнейших исследователей. Академия должна была стать послушной сталинским предначертаниям (24).

Ничем иным как цинизмом можно объяснить то, что гонитель АН СССР Сталин был безропотно избран почетным членом академии. Произошло это в самом конце 1939 года.

Демонстрировавший подчиненность большевистским властям один из старейших по возрасту академиков биохимик А. Н. Бах согласился сыграть позорную роль. 22 декабря 1939 года члены АН СССР были собраны на эпохальный митинг. В Академии наук хранится документ, подписанный собравшимися:

"ПРОТОКОЛ № 9

Торжественного Общего Собрания Академии Наук

Союза Советских Социалистических Республик, посвященного

Развитию марксистко-ленинской теории в работах товарища И. В. Сталина

Академик А. Н. Бах, выражая волю всех членов Академии видеть в рядах почетных членов Академии Наук величайшего мыслителя и корифея науки товарища Иосифа Виссарионовича СТАЛИНА, теоретические работы которого знаменуют новую эпоху в развитии марксистско-ленинского учения, вносит предложение об избрании товарища И. В. СТАЛИНА почетным членом Академии наук СССР."

Предложение Баха "было встречено бурной овацией", все члены академии единогласно за него проголосовали и торопясь, обгоняя друг друга, бросились со своих мест, чтобы поставить свои подписи под заранее заготовленным протоколом. Первыми подписались президент АН СССР В. Л. Комаров и вице-президенты О. Ю. Шмидт и Е. А. Чудаков, следом член президиума академии и зам-председателя СНК СССР А. Я. Вышинский, за ним А. Н. Бах, А. М. Деборин, Т. Д. Лысенко, 27-м Б. Келлер, 43-м М. Митин, 108-м Н. И. Вавилов. Так Сталин в конце 1939 года был назван корифеем науки.

В том же году звание академика было присвоено малограмотному Емельяну Ярославскому и ряду других похожих на него "ученых".

Конечно, репрессии ученых продолжались и в конце 1930-х годов и позже. Общество "Мемориал" опубликовало списки 140 профессоров и докторов наук, расстрелянных в 1937–1938 годах только в Москве на основании личных санкций Сталина, Молотова и других членов Политбюро ЦК партии. Берия и Вышинский представили Сталину 14 февраля 1939 года еще один список "руководящего состава контрреволюционной правотроцкистской, заговорщицкой и шпионской организаций" (469 человек), включавший в основном представителей интеллигенции (распоряжение о судебном преследовании их было оформлено как решение Политбюро ЦК ВКП(б) № П68/112 в тот же день). Председатель Военной Коллегии Верховного суда СССР В. В. Ульрих отчитался Сталину 16 марта 1939 года, что с 21 февраля по 14 марта 1939 года его коллегия успела рассмотреть дела 436 человек из этого списка, приговорив 413 из них к расстрелу (Ульрих сообщал, что приговоры успели привести в исполнение) и что дела лишь 23 осужденных были отправлены на доследование. Следующий список, включавший "контреволюционеров и заговорщиков" (в том числе академика Г. А. Надсона, профессоров К. А. Архипова, В. А. Барыкина, Я. М. Букшпана, В. Г. Вандек Тер-Григорьяна, К. П. Григоровича, С. А. Котляревского, И. Л. Кричевского, Д. Г. Лурье, В. А. Любарского, А. А. Надежина, П. З. Шукайло и других), был направлен Берией и Вышинским Сталину 8 апреля 1939 года и касался уже 931 представителя интеллигенции. В тот же день список одобрило Политбюро (решение Политбюро № П1/217 от 8 апреля 1939 за личной подписью Сталина). Согласно этому решению расстрелу подлежали 198 человек и заключению в лагерь на сроки не менее 15 лет 733 человека. Эти списки отражают лишь малую часть тех, кого кровожадный властитель обрекал на гибель.

Многих из арестованных ученых стали обвинять в шпионаже. Как отмечала Е. Альбац, "шпион — стала самой массовой профессией в СССР. По данным НКВД, за три года — с 1934 по 1937 — число арестованных за шпионаж выросло в 35 раз (в пользу Японии — в 13 раз, Германии — в 20 раз, Латвии — в 40 раз). Людей, оказавшихся вдруг "троцкистами", в тридцать седьмом "обнаружили" в 60 раз больше, чем в тридцать четвертом. А ведь Троцкий был выдворен из страны еще в двадцать девятом. За участие в так называемых "буржуазно-националистических группировках" число арестованных в 1937-м году выросло в 500 (!) раз по сравнению 1934 г.!" (25).

А. Я. Вышинский в заключительном слове на процессе "правых", использовал ругательства по адресу недавних руководителей партии большевиков: "вся эта зловонная куча многочисленных "выродков" и "перерожденцев"", "взбесившихся псов капитализма", "презренных авантюристов", "проклятых гадов" и "человеческих отбросов", всё это "троцкистско-зиновьевское и бухаринское охвостье" (26). Он сказал:

"Вся наша страна, от малого до старого, ждет и требует одного: изменников и шпионов, продавших врагу нашу Родину, расстрелять как поганых псов!..Пройдёт время. Могилы ненавистных изменников зарастут бурьяном и чертополохом, покрытые вечным презрением честных советских людей, всего советского народа. А над нами, над нашей счастливой страной, по-прежнему ясно и радостно будет сверкать своими светлыми лучами наше солнце. Мы, наш народ, будем по-прежнему шагать по очищенной от последней нечисти и мерзости прошлого дороге, во главе с нашим любимым вождём и учителем — великим Сталиным — вперёд и вперёд к коммунизму!" (27).

Глава 9. Усилия Н. К. Кольцова по зарождению медицинской генетики в СССР

"Знание какой-нибудь истины может быть не совсем удобно в известную минуту, но пройдет эта минута — и эта же самая истина станет полезной на все времена и для всех народов".

Клод Адриан Гельвеций. Об уме (1).

Второй, вслед за философией, научной дисциплиной, разгромленной Сталиным, стала медицинская генетика. Начальный толчок к развитию последней дала евгеника, законы которой сформулировал в последней четверти 19 века английский ученый Фрэнсис Гальтон — двоюродный брат Чарлза Дарвина. Термин евгеника Гальтон произвел от греческого Eugene — породистый и заявил, что новая наука ставит целью изучить и улучшить наследственность человека (2). Согласно Гальтону в будущем можно будет найти способы улучшения природы человека. Позже в ряде стран Европы и в США перешли к применению принудительной стерилизации "неполноценных людей" — преступников и больных рядом психических заболеваний, приписывая эти шаги к евгеническим процедурам, хотя в первоначальных утверждениях евгеников такой крен к социальным мероприятиям не существовал. Знания о наследственности человека в то время были скудными, и научных оснований для стерилизации не было.

В России стерилизация никогда не применялась, и интерес к евгенике был целиком связан с изучением генетики человека. Выдающийся русский биолог Николай Константинович Кольцов (1872–1940) в Институте экспериментальной биологии, который он основал на средства благотворителей в 1917 году перед тем, как большевики захватили власть в стране (3), открыл отдел евгеники, который по сути был отделом генетики человека.

Кольцов после окончания Московского Императорского университета был оставлен в альма-матер для приготовления к профессорскосу званию, проявил себя первоклассным исследователем, был направоен на стажировку в Европу, где несколько лет проработал в лучших лабораториях и выполнил исследования по физико-химии клеток, впервые открыв в 1903 году структуры, поддерживающие форму клеток, которые он назвал "цитоскелетом" (4). Открытие опередило свое время: сначала на заключения Кольцова ссылались и в Европе, и в США, потом из-за установленного Сталиным "железного занавеса" русским ученым обрезали связи с заграницей, докладов на международных конференциях они не делали, с коллегами почти не общались, о себе не напоминали, Интернета не существовало… и потихоньку более молодые исследователи на Западе "забывали" порыться в библиотеках, чтобы узнать, а не сделал ли кто до них сходных открытий. В 1931 году француз Поль Винтребер и в 1971 году бельгиец Кристиан де Дюв напечатали статьи об обнаружении цитоскелета без упоминания имени Кольцова. Де Дюву даже присудили Нобелевскую премию "за открытия структурной организации клетки". Так из-за сталинского железного занавеса приоритет российского ученого был утерян.

Будучи сдержанным с виду, но страстно и глубоко осознающим роль человеческого самосознания, Кольцов, вернувшись из стажировки в Европе, примкнул к тем интеллектуалам, которые видели в царском режиме тормоз для развития России. После разгрома демонстрантов в 1905 году он даже опубликовал резкую по тону книгу протеста против зверств царской охранки, назвав поименно тех, кто погиб от рук изуверов. С профессорского места в Московском университете пришлось уйти. Кольцов стал профессором Высших женских курсов, затем частного университета А. Л. Шанявского в Москве, приобрел известность и как лучший педагог, и как первоклассный исследователь. Его знали и ценили многие крупные биологи Европы и Америки, навещали его институт в Москве, он познакомился и подружился с выдающимися людьми русской науки, литературы, культуры и искусства. Кольцов был избран в 1916 году членом-корреспондентом Петербургской Академии наук (от предложенного места полного академика он сам отказался, так как не хотел уезжать напостоянно в северную столицу, а это было условием избрания в академики).

Однако после большевистского переворота в октябре 1917 года группа друзей Кольцова, возмутившихся полицейскими действиями правительства Ленина, замыслила осуществить шаги по противодействию пропаганды террора против интеллектуалов, развязанной ленинским правительством. Заговорщики иногда собирались на квартире Кольцова, ему безгранично доверяли друзья и уговорили вести все денежные подсчеты, связанные с их активностью. ЧК выследила участников группы, схватила их, но пока Верховный Революционный Трибунал рассматривал дело о "Тактическом Центре", близкий друг Кольцова писатель Максим Горький бросился к Ленину, а ученики Кольцова составили коллективное письмо с протестом против осуждения учителя и сразу после объявления 20 августа 1920 года прокурором Н. В. Крыленко приговора о смертной казни двадцати четырех ученых (Кольцов был среди приговоренных к расстрелу) ему заменили казнь пятью годами тюрьмы условно. Его освободили из под стражи и оставили директором Института экспериментальной биологии в Москве.

В 1927 году Кольцов сделал еще одно фундаментальное открытие (признанное в конце ХХ века крупнейшим открытием столетия): обосновал модель строения наследственных молекул. Он пришел к выводу, что каждая хромосома должна нести одну гигантскую по размеру молекулу, содержащую наследственную информацию (каждый ген, считал он, это участок наследственной молекулы), причем форма молекулы должна быть необычной. Она должна состоять из двух нитей, а нити должны быть зеркальными по своему строению (5). В те годы полимерной химии еще не было, представить себе молекулы огромной длины, сопоставимой с длиной хромосом (да еще и двойные), никто не мог. Это казалось какой-то химерой, пустой выдумкой. Двойными наследственные молекулы, объяснял Кольцов, должны быть для того, чтобы при делении ядер клеток каждая половинка уплывала бы в одну из двух дочерних клеток, там достраивала бы себе вторую зеркальную половинку и таким образом сохраняла неизменной всю наследственную запись, существовавшую в прежних поколениях. Она должна была оставаться двойной до следующего деления, а потом половинки опять расходились бы по дочерним генеративным клеткам, и процесс повторялся бы снова и снова. Процесс достраивания второй половинки был действительно открыт в 1958 году, его теперь называют репликацией и активно изучают (автор открытия Артур Корнберг был удостоен в 1959 году Нобелевской премии за открытие ферментов, осуществляющих репликацию). Кольцов свою гипотезу опубликовал и по-русски, и по-немецки, и в 1940 году по английски, отправил оттиски разным ученым в Европу и США. Милислав Демерец, в тот момент ставший директором знаменитой теперь Колд Спринг Харборской лаборатории вблизи от Нью-Йорка, даже ответил ему, что всё прочел, но поверить в правоту Кольцова не может. Кольцов должен был делать доклад об этом открытии в 1939 году в Эдинбурге на 7-м генетическом конгрессе, но советских ученых сталинское правительство туда не пустило (подробно об этом рассказано в главе 16).

Статью, описывающую гипотезу о двойных наследственных молекулах в 1953 году опубликовали американец Джеймс Уотсон и англичанин Фрэнсис Крик. На Кольцова они не ссылались. Уотсон в конце 1980 глдов много раз уверял меня, что не знал имени Кольцова и не слышал о его гипотезе, хотя университетский учитель Уотсона Герман Мёллер гипотезу своего русского коллеги отлично знал. Уотсону и Крику в 1957 году присудили за их гипотезу Нобелевскую премию.

В 1934 году Кольцов сделал еще одно важное открытие. В тот год Т. Пэйнтер, ученик Томаса Моргана (американского ученого, основоположника хромосомной теории наследственности и Нобелевского лауреата), обнаружил в слюнных железах плодовой мухи дрозофилы необычные — гигантские хромосомы. Кольцов объяснил, как они возникают: наследственные молекулы делятся, но не расходятся по дочерним клеткам, а так и остаются рядом друг с другом. Если такое деление без расхождения новых копий повторится несколько раз кряду, получится необычная, утолщенная хромосома, обнаруженная Пэйнтером. Кольцов назвал такие молекулы политенными, подробно описал их строение и опубликовал статью в американском журнале Science (6). Термин прижился, политенными такие хромосомы называют по сей день.

Помимо этих чисто генетических работ, он выполнил много исследований в других областях, в сущности основал физико-химическую биологию, был поразительно успешным воспитателем огромного числа молодых ученых, ставших звездами первой величины, его Институт экспериментальной биологии знали и глубоко чтили ученые мира. Он выпустил ряд до сих пор не утративших значения книг, организовал издание нескольких важных журналов (в частности, был среди основателей знаменитого и уважаемого русского журнал "Природа"), стимулировал перевод на русский язык многих капитальных книг и можно продолжать перечислять дела, которые сумел осуществить в своей жизни этот удивительный человек.

Но пора вернуться к рассказу о медицинской генетике. В 1918 году Кольцов открыл в своем институте Отделение евгеники. Научная программа подразделения была чисто медико-генетической (такого термина еще не существовало; сам термин генетика ввел всего двенадцатью годами раньше британский ученый Бэтсон). Генетика человека как наука возникла несколькими десятилетиями позже, потому Кольцов и прибег к слову евгеника при открытии отделения. Сразу два наркома (министра) ленинского правительства — здравоохранения (Н. А. Семашко) и просвещения (А. В. Луначарский) с интересом отнеслись к объявленной программе. Наркомат здравоохранения даже выделил для нее финансовую поддержку. Пусть средства были не очень большими, но в те годы даже ограниченное финансирование было шагом необычным. О своем несомненном интересе к начинанию высказался громогласно, как он это любил делать, друг Кольцова, "пролетарский писатель" Максим Горький.

Руководить отделением Кольцов пригласил из Петрограда Юрия Александровича Филипченко (1882–1930) (7), который после окончания Санкт-Петербургского университета стажировался два года в Европе и в 1912 году начал изучать наследственную передачу морфологических признаков у животных, а с 1917 года приступил к чтению в Петрограде публичных лекций по евгенике и опубликовал первую свою статью на эту тему (8). Однако долго разрываться между Петроградом и Москвой Филипченко не пришлось, его вскоре пригласили на ставку полного профессора в Петроградский университет, и он там открыл лабораторию экспериментальной зоологии и генетики (9). Пришлось Кольцову искать нового заведующего для отдела в институте, и его выбор пал на профессора антропологии Московского университета Виктора Валерьевича Бунака.

Осенью 1920 года Кольцов сумел зародить интерес к изучению проблем наследственности человека не только у биологов, но и у многих терапевтов, психиатров и антропологов. Кольцовская идея, что можно объединить интересы и усилия представителей разных дисциплин, заинтересованных в том, чтобы познавать многосторонне наследственность человека, заинтересовала многих передовых ученых. Так возникло Русское евгеническое общество. Целями общества стали сбор и анализ родословных выдающихся личностей в истории России (это было определено как "биологическое изучение семей"), разработка вопросников для сбора информации о наследовании болезней в семьях на протяжении нескольких поколений, подготовка научных экспедиций в отдаленные районы огромной страны для сбора вышеуказанной информации. Перечень показывает, что научные задачи общества были посвящены исключительно проблемам, позднее составившим костяк медицинской генетики. Ничего того, что позже "критики" Кольцова станут выставлять на первый план, как якобы фашистские планы стерилизации неполноценных людей, или уничтожение наследственно криминальных преступников, или чего-то подобного, в планах Русского Евгенического общества не было.

Кольцов был избран президентом общества, Бунак ученым секретарем, в совет кошли Т. И. Юдин{24}, Н. В. Богоявленский и А. С. Серебровский (11). Подавляющее большинство членов общества были заинтесованы главным образом в генетике человека, а не в практических мерах по прямому улучшению популяций человека. В этом было главное отличие русского общества от евгенических программ, развернутых в Европе и в США, где принудительная стерилизация не просто применялась широко, а стала законодательно закрепленной практикой. Это объясняет, почему известные русские психиатры, специалисты по изучению личности и конституции человека, такие как основатель и первый директор Психоневрологического Института в Петрограде академик В. М. Бехтерев или московский психиатр Т. И. Юдин приняли активное участие в работе общества с первого дня его основания. В 1923 году при обществе заработала специальная Комиссия по изучению евреев под руководством В. В. Бунака. В том же году "Хартия" общества была утверждена Наркоматом Внутренних Дел, и копия Хартии была представлена в Наркомат Юстиции для включения во "2-й свод законов Российской Федерации" (12). Следовательно, Русское Евгеническое Общество было признано и юридически одобрено советскими властями как законное собрание интеллектуалов.

Отделения Общества появились в Петрограде, Киеве, Саратове, Екатеринбурге, Одессе и Казани (13). Благодаря высочайшей репутации Кольцова в мире, члены Международного Евгенического Комитета единогласно проголосовали за избрание его 2 декабря 1921 года официальным представителем Российского Евгенического Общества (это было большой редкостью при сложившейся в те годы крайней настороженности мировой общественности к официальным представителям Советской России на всех уровнях; такую настороженность вызвали шаги советского руководства, выдвигавшего препоны к общению официальных лиц из России с "буржуазными прихвостнями" из зарубежного мира науки или тайно засылавшего большевистских эмиссаров в разные организации). В 1922 году на встрече международного комитета в Брюсселе Россия была принята 22-м членом в состав комитета, причем она оказалась среди всего 15 стран, хартия и действия Евгенического общества которой были признаны соответствующими всем требованиям международной общественности (14). Этот факт известен в России и сегодня, и потому не могут не вызывать брезгливого удивления попытки некоторых лысенковцев, например, Д. Сахарова (ученика Х. С. Коштоянца, травившего Кольцова в советской России) бросить тень на Кольцова за то, что он, якобы, запачкан своей причастностью к евгеническому движению.

В Петрограде Филипченко основал Бюро по Евгенике в 1921 году при Российской Академии наук (15). В 1923 году название было изменено на Бюро по евгенике и генетике, в 1924 году слово генетика в названии было поставлено на первое место, а в 1925 году слово евгеника вообще исчезло из названия Бюро. Это показывает, что и для Филипченко чисто генетические проблемы играли главенствующую роль. В 1930 году, при не до конца выясненных обстоятельствах, несколько крупных советских ученых ушли из жизни в результате развития у них странного скоротечного "менингита". Среди таких еще совсем недавно здоровых, а потом вдруг в одночасье скончавшихся людей оказался и Ю. А. Филипченко{25}. Н. И. Вавилов принял на себя руководство лабораторией Филипченко, а затем преобразовал её в Институт генетики АН СССР и в момент реорганизации академии Сталиным перевел институт в Москву.

Еще одной инициативой Кольцова стало создание в 1922 году "Русского Евгенического журнала" (со второго тома Филипченко стал со-редактором, и в 1925 году московский психиатр П. А. Люблинский присоединился к нему). Филипченко издавал в Петрограде "Новости Бюро по Евгенике" (17). В кольцовском журнале в 1920-е годы были опубликованы статьи о наследственной изменчивости признаков человеческого тела (цвета глаз и волос, групп крови, наследования интеллектуальных, поведенческих и физических признаков, таких как соматомегалия, шизофрения, алкоголизм, частичное срастание пальцев), также как результатов изучения популяционной генетики, влияния наследственности на темпы рождаемости и смертности, также как войн, браков, юридической практики, образования, традиций и расовых различий в наборе наследственных болезней. Были напечатаны статьи о браках славян и финнов, еврейском антропологическом типе, поиске общих критериев, полезных для выяснения биологических различий представителей разных национальностей (19). Кольцов уделял серьезное внимание отправке научных экспедиций в различные районы страны с целью сбора информации о наследуемых различиях представителей многих национальностей, населяющих СССР, также как живущих в изоляции субпопуляций и триб. Он и сам активно включился в эти исследования (20) и публиковал собственные результаты в Русском Евгеническом журнале и в американском Science.

В британско-американском журнале Eugenical News регулярно появлялись обзоры статей, опубликованных в Русском евгеническом журнале, и они неизменно оценивались положительно.

Важно подчеркнуть, что большинство молодых ученых, работавших под руководством Кольцова и Филипченко, особенно Ф. Г. Добржанский, Б. Л. Астауров, П. Ф. Рокицкий, В. В. Сахаров, Н. Н. Медведев, одновременно проводили и чисто генетические исследования. Например, в 1926 году В. В. Сахаров защитил диссертацию на основе двух исследований — изучения родословных русских музыкантов (была опубликована в 1924 году) и находке нового типа мутаций у Drosophila melanogaster (вышла в свет в 1925 году).

После большевистского переворота 1917 года обмен печатными материалами между российскими и западными учеными стал серьезно затруднен в результате политики изоляционизма, введенной большевистскими властями. Ленину и его окружению хотелось снизить до минимума выплескивание на Запад информации о том, что творится в подведомственном им государстве, и негативные последствия этой политической устремленности стали ощущать на себе ученые.

Кольцов свободно говорил по немецки, английски, французски, итальянски, знал латынь и древне-греческий и скрупулезно следил за западными публикациями. Он просил своих западных друзей присылать ему научные журналы из разных стран, каждый день тратил несколько часов на то, чтобы просмотреть их, делал пометки карандашом в оглавлениях, кто из сотрудников должен ознакомится с какой статьей, и требовал от них краткого отчета о прочитанном. Ясно понимая важность постоянного ознакомления русских ученых с текущими результатами, полученными западными коллегами, он пытался организовать перевод и печатание в СССР максимально большого числа книг, обзорных и исследовательских статей, появлявшихся в центральных западных журналах и издательствах. Подобная же страсть к переводу на русский и изданию в СССР многих западных книг была присуща Ю. А. Филипченко и Н. И. Вавилову. Один только список опубликованных в СССР книг впечатляет (21){26}.

Среди сотрудников Кольцова в Институте экспериментальной биологии был Сергей Сергеевич Четвериков, который в 1926 году заложил основы новой науки — популяционной генетики. Вместе со своими учениками он доказал, что естественные популяции дрозофил, обитающие в предгорьях Северного Кавказа, "насыщены мутациями как губка". Это выражение он применил для объяснение эволюции биологических видов, показав, как накопление мутаций может вести постепенно к изменению существующих видов и их трансформации в новые виды. Четвериков сделал в 1927 году доклад о своем открытии на 5-м Международном генетическом конгрессе в Берлине. Специалисты, занимавшиеся изучением распространения наследственных патологий в популяциях человека в СССР, были весьма заинтересованы его выводами, поскольку изучение генетического разнообразия популяций человека помогало помочь в понимании изменчивости человека. Медикам стало ясно, что разные субпопуляции (в частности, разные национальные поселения, представители разных народностей и триб) могут существенно различаться по составу и набору мутаций.

Хотя медицинская генетика делала самые первые шаги, но то, что многие болезни обусловлены дефектами генов, было уже выявлено. Карликовость или хондродистрофия, гемофилия, аутизм, дальтонизм были обусловлены мутациями генов, и эти заболевания требовали совершенно особых методов для выявления, а лечить их приемом витаминов, гимнастическими упражнениями или даже существовавшими лекарствами было бесполезно. Исследование причин наследуемых заболеваний, выявление их рецессивной или доминантной основы, обнаружение больных генов в хромосомах было большим шагом вперед и питало оптимизм исследователей. Медицинская генетика была фактически уже заложена. Поэтому, когда Кольцов увидел сколь большой интерес проявляют медики к проблемам, поднятым Четвериковым, он в 1927 году предложил основать в России Общество расовой патологии. Его поддержали выдающиеся российские клиницисты, и весной 1928 года Кольцов создал Общество по изучению расовой патологии и географического распределения болезней. Это было воспринято как важное событие. Кольцов стал во главе общества, а крупнейшие медики вошли в состав правления: А. А. Богомолец, Д. Д. Плетнев, С. Н. Давиденков, А. Н. Сысин (вице-председатель), В. В. Бунак (казначей). Александр А. Богомолец (1881–1946) был патофизиологом, директором института, вкоре его изберут академиком Украинской Академии наук и её президентом, потом академиком АН СССР и её вице-президентом. Дмитрий Д. Плетнев (1871–1941) был также директором института и одним из выдающихся клиницистов, известным широко и за рубежом{27}. Алексей Н. Сысин (1879–1956) был гигенистом, профессором Московского университета, избранным вскоре действительным членом АМН СССР.

Таким образом лучшие люди российской науки и медицины намеревались работать с энтузиазмом в обществе. Они не случайно увидели для себя редкую возможность войти в новую сферу знаний, и для них медицинская генетика представлялась захватывающе интересной. Это не была инициатива "отщепенца" и "врага советской науки", как скоро будут представлять Кольцова поддержанные Сталиным лысенки, коштоянцы и презенты.

Но одна личность, навязанная Кольцову в состав руководящего ядра общества, была зловещей. На должность ученого секретаря общества был продвинут некто Григорий А. Баткис. Он называл себя специалистом по санитарному делу и медицинской статистике, хотя научными трудами известен не был. Позднее стало ясно, что он был секретно внедрен к Кольцову, чтобы следить, не исповедуют ли лидеры общества "непролетарские" или "буржуазные" взгляды (или даже более: его наделили полномочиями "фиксировать умонастроения ученых" и доносить о них "органам"). Скоро он начнет использовать демагогические приемы для разваливания Общества изнутри и для плетения политических интриг вокруг Кольцова.

По крайней мере четыре больших собрания Общества были проведены в 1928 и 1929 годах, а затем Кольцов постарался сделать так, чтобы общество тихо исчезло с публичной арены. Что не менее интересно, в 1929–1930 годах без всяких видимых сигналов сверху Кольцов предпринял другой редкий в его жизни шаг. Он прекратил работу не только этого общества, но и других его детищ — Русского евгенического общества и "Русского евгенического журнала". Последний был объединен с "Журналом экспериментальной биологии", где Кольцов также был главным редактором. Ту же процедуру закрытия повторил в Ленинграде Ю. А. Филипченко в отношении "Новостей Бюро по евгенике". Начиная с девятого номера, журнал стал называться "Трудами лаборатории генетики".

Многие события в стране могли послужить тревожными сигналами для столь мудрого человека, каким был Н. К. Кольцов. Сталин в это время убрал из правительства двух наркомов, неизменно поддерживавших Кольцова: А. В. Луначарского в сентябре 1929 года и Н. А. Семашко в январе 1930. В 1929 году был арестован ведущий сотрудник кольцовского института и дальний родственник Кольцова, столь блестяще развивший Отдел генетики в Институте — С. С. Четвериков. Его обвинили в мифических политических деяниях против советской власти (С. М. Гершензон и ряд других генетиков старшего поколения высказывали мне их подозрения, что сразу несколько человек, включая Н. П. Дубинина и А. С. Серебровского и его жены, направили в Органы доносы на Четверикова). Кольцов пытался всеми силами помочь опровергнуть обвинения, но в ГПУ не слушали никого — ни Максима Горького, вставшего на защиту Четверикова, ни Семашко. Четверикова сослали в Свердловск. Развитие популяционной генетики в СССР остановилось, а вскоре британские и американские исследователи повторили слово в слово то, что писал Четвериков, но без упоминания его первоначального вклада в проблему. Имя Четверикова всплыло в западной научной прессе в 1960-е годы, но было уже поздно. Русский приоритет был безнадежно утерян.

Выше уже было рассказано, что, начиная с 1929-го года, пошли волны массовых арестов ученых, обвиненных властями в подпольной подрывной работе против СССР, против сталинских инициатив. Кольцов, уже отсидевший в начале 1920 годов в тюрьме и приговоренный тогда к смертной казни, знал многих осужденных и понимал, чем ему грозят перемены в стране. Поэтому он предпочел сам остановить работы по медицинской генетике. Он информировал Филипченко 17 декабря 1929 года, что в Главнауке готовятся внедрить представителей властей в редакционные советы научных журналов, что, как считал Кольцов, "создаст серьезные затруднения" в их работе (25). Как уже было сказано, Кольцов и Филипченко прекратили издание редактируемых ими журналов. Возможную роль в таких решениях могло сыграть требование чекистов представить в НКВД для перерегистрации полный список всех членов Общества (такие требования были обнаружены в архивах, см. (26), на что ни Кольцов, ни Филипченко не могли согласиться ни при каких условиях.

Глава 10. Грубые нападки на "антропогенетику" Александра Серебровского

"Отвратительные средства ради благих целей делают и сами эти цели отвратительными".

А. П. Чехов. Из письма А. С. Суворину (1).

Александр Сергеевич Серебровский (который был ранее студентом Кольцова в Московском университете) не был врагом советского режима. Напротив, он постоянно приветствовал, с пафосом в голосе, инициативы советской власти, громко провозглашал свою преданность советскому строю, большевистской партии и товарищу Сталину (он даже подавал заявление с просьбой принять его в ряды большевиков, но дальше ранга кандидата в члены партии пропущен не был). Многократно он заявлял, что строит свою работу в генетике "под знаменем марксизма-ленинизма"{28}, писал: "Современная моргано-менделевская теория наследственности имеет все основания считаться выдающимся научным завоеванием и… упирается вплотную в повседневную деятельность [советского] государства в его частях и в целом и потому заслуживает самого внимательного и хладнокровного изучения и обсуждения с разных точек зрения". Он отвергал обвинения некоторых большевиков в том, что генетика противоречит марксистским принципам. "Указывается, что эта теория не диалектична… не материалистична, и указывается на её контреволюционность", — писал он и и с пафосом отвергал нападки.

Он не мог не обратить внимания на то, что многие большевики с предубеждением относятся к термину "евгеника" и пошел на явное лукавство. Чтобы отвести от своих занятий негативное восприятие этого термина партийными начальниками, он решил реже использовать слово "евгеника" для своих чисто евгенических занятий, а ввести новое словечко, практически синоним, но не несущее ненужного привкуса — "антропогенетика".

Наиболее резкие по тону выпады против него начались, когда он заявил, что готов помочь выполнить много быстрее пятилетний план по подъёму экономики страны, объявленный Сталиным в октябре 1928 года. Не только многие лидеры партии и государства, но и интеллектуалы выразили пессимизм по поводу плана, но Вавилов и Серебовский с энтузиазмом и громко радовались сталинскому новшеству. В 1929 году Серебровский напечатал статью "Антропогенетика и евгеника в социалистическом обществе" (3), в которой не просто поддержал с энтузиазмом индустриализацию и создание колхозов и совхозов. Он пошел дальше, заявив, что берется помочь ускорить выполнение пятилетних планов путем искусственного выведения людей с лучшими генетическими свойствами. Ругая буржуазию за неспособность следовать рекомендациям евгеников, он декларировал, что, по его мнению, рабочий класс в капиталистических странах должен думать только о социалистической революции (рабочий класс, писал он, "справедливо видит в свержении капиталистического строя единственный радикальный способ уничтожения гнета и насилия. При капитализме ему не до евгеники" (4)), а вот установленные в Советском Союзе порядки позволят достичь то, что совершенно невозможно в мире буржуазно-капиталистическом. Он предложил применить в гигантских масштабах искусственное осеменение женщин "рекомендованной спермой", собранной от мужчин с выдающимися наследственными способностями.

Заявление о легкой возможности осуществления такой программы не обосновывалось ничем, Серебровский даже отмечал, что "техника искусственного осеменения" пока не проверена на человеке и находит "сейчас широкое применение лишь в коннозаводстве и овцеводстве". Доказательств правоты своей декларации в отношении человека Серебровский не привел. Он ограничился утверждением, что после осеменения громадного числа женщин можно будет провести отбор детей с лучшими генетическими характеристиками. Механизмов отбора он также не описывал, а просто предлагал осуществить в стране следующую программу:

"Решение вопроса по организации отбора в человеческом обществе несомненно возможно будет только при социализме после окончательного разрушения семьи, перехода к социалистическому воспитанию и отделения любви от деторождения… [П]ри сознательном отношении к делу деторождение может и должно быть отделено от любви уже по одному тому, что любовь является совершенно частным делом любящих, деторождение же является, а при социализме тем более должно явиться, делом общественным. Дети нужны для поддержания и развития общества, дети нужны здоровые, способные, активные, и общество в праве ставить вопрос о качестве продукции и в этой области производства.

Мы полагаем, что решением вопроса об организации отбора у человека будет распространение получения зачатия от искусственного осеменения, а вовсе не обязательно от "любимого мужчины"…

Социализм, разрушая частно-капиталистические отношения в хозяйстве, разрушит и современную семью… может быть несколько труднее будет разрушено стыдливое отношение женщины к искусственному осеменению, и тогда все необходимые предпосылки к организации селекции человека будут даны… [П]оложительная часть воспитания будет заключаться лишь во внедрении идеи о том, что для зачатия ребенка должна быть использована сперма не просто "любимого человека", но что во исполнение селекционного плана сперма эта должна быть получена от определенного рекомендованного источника. Напротив, необходимо будет внушить, что срыв этого сложного, на много поколений рассчитанного плана есть поступок антиобщественный, аморальный, недостойный члена социалистического общества.

…Необходимыми предпосылками для этого являются достаточно развитое воспитание и достаточно глубоко и широко пошедшее разрушение современной семьи. Но в нашей стране мы несомненно стоим на пути к этому" (4).

Эти лозунги противоречили не только общественной и личной морали, они могли быть многими расценены и как абиологические. Автор не мог не понимать этого и отгораживался от возможной критики столь же решительными фразами, как и по другим вопросам:

"Утверждают, что "природа" заставляет мужчину стремиться к оплодотворению женщины и получению потомства именно от собственной спермы. Только такого ребенка-де мужчина и может по настоящему любить. Та же самая "природа" заставляет женщину стремиться к оплодотворению спермой любимого человека.

Эта точка зрения совершенно неверна и ничем не отличается от взгляда на буржуазные отношения вообще как на "природные", естественные, единственно правильные" (5).

Он обещал, что, использовав евгенические процедуры, можно будет выполнить задания сталинского пятилетнего плана всего за два с половиной года. Для такого рывка вперед нужно сделать лишь одно: применить в широких масштабах искусственное оплодотворение женщин спермой, собранной от наиболее активных, здоровых и талантливых мужчин. "Если бы нам удалось очистить население нашего Союза от различного рода наследственных страданий, то, наверное, пятилетку можно было бы выполнить в 2,5 года" (6).

Щеголяние баснословными по своей сути цифрами приобрело в это время невероятные масштабы. Подстегиваемые высшим руководством партии и прежде всего Сталиным новоиспеченные "спецы" по планированию выдавали любые цифры за результат трезвого и многомерного расчета. Например, в ноябре 1928 года Высший Совет Народного Хозяйства (ВСНХ) выдал предполагаемые цифры роста тяжелой промышленности в результате выполнения сталинских заданий в течение ближайших пяти лет (опубликованный норматив был торжественно назван "окончательной директивой пятилетки"). Но Сталина эти цифры не удовлетворили. Сталинские спецы-экономисты заново засели за расчеты и в кратчайшие сроки нашли "неучтенные резервы". Продукция тяжелой промышленности, как они определили, была расчитана неверно, и как теперь следует из вновь окончательно пересчитанных резервов, она должна будет возрасти на 150,2 %, а легкой промышленности на 121,4 %. Но через день Сталин собрал Политбюро ВКП(б) и заявил, что и такой (по сути совершенно невероятный) рост всех отраслей промышленности мал. Тогда, нимало ни сумнявшись, спецы в ВСНХ сообщили, что они остались на ночь на работе, заново пересчитали их "окончательный прогноз" и выдали новую "окончательную" цифру: рост тяжелой индустрии — на 221 %, всей промышленности — на 167 %.

На этом чехарда с цифрами не кончилась. Через полтора месяца появился "уточненный вариант ВСНХ". В нем плановые цифры возросли еще больше, хотя никаких объяснений тому, какие резервы для роста были пропущены ранее, или какие варианты математического обсчеты были признаны более соответствующими "правильной математике", сказано не было. Просто плановики решились привести цифры роста по отдельным статьям пятилетнего плана без каких бы то ни было объяснений. Например, было сказано, что вместо добычи 21,7 миллионов тонн нефти будет получено 41,4 млн. тонн, вместо 75 млн. т каменного угля 120 млн. тонн и т. д. Как сообщили газеты, Сталину этот вариант плана понравился больше, и тогда ВСНХ во главе с В. Куйбышевым оказалось так воодушевлено отеческой заботой дорогого товарища Сталина, что "нашло дополнительные резервы, и в пятилетний план были внесены новые коррективы: было обещано довести добычу нефти до 42 млн тонн, а каменного угля — до 140 млн. Тонн". (Разумеется, ни первый, ни последующие пятилетние планы никогда не были выполнены, но сведения об этих провалах появились только после падения советской власти).

В условиях, когда такое шапкозакидательство пронизало все сферы жизни в СССР и когда гипертрофированные обещания выдавали не только вожди в Кремле, но и любые сколько-нибудь ловкие начальнички, эта болезнь "вранья" постоянно использовалась для прославления прелестей советского образа жизни и верности большевистского мышления. К лжи прибегали якобы ради "правды социализма", и это стало общепринятой нормой поведения. И вовсе не один только Серебровский готов был прихвастнуть будущими победами, чтобы добиться признания в данный Божий день. Отсюда и произрастали корни его "пятилетки за два с половиной года" от оплодотворения "социалистической спермой" передовых доярок. Как он мог не догадаться, что эти его залихватские байки родят горы гнева, обрушившиеся на его просветленно-социализированную голову, понять невозможно.

Но он с уверенностью в голосе декларировал, обсуждая проблемы генетических патологий и их распределение в СССР, что можно осеменить 10 тысяч женщин спермой одного мужчины, добавляя, что решение этой практически дерзновенной задачи может быть организовано только под контролем большевистских правительственных агентств:

"…при свойственной мужчинам громадной спермообразовательной деятельности… от одного выдающегося и ценного производителя можно будет получить до 1000 и даже 10000 детей. При таких условиях селекция человека пойдет вперед гигантскими шагами. И отдельные женщины, и целые коммуны будут тогда гордиться не "своими" детьми, а своими успехами и достижениями в этой удивительной области, в области создания новых форм человека…".

Ему, правда, пришлось объяснить (чтобы ему поверили), что свои выкладки он основывает на данных зоотехнолога Ильи И. Иванова, который занимался искусственным осеменением животных и развил методы, якобы активно используемые в практике. В 1909 году Иванов основал лабораторию искусственного оплодотворения животных при Ветеринарном Управлении Министерства внутренних дел царского правительства и в короткий срок сообщил, что будто бы сумел добиться скрещивания зубра и обезьян, зубра и коров, антилоп и коров, мышей и гвинейских хомячков, гвинейских хомячков и кроликов, и других животных (в настоящее время доказательств действительного существования полученных Ивановым гибридов — в литературе найти не смог). Иванов утверждал, что его приемам было обучено большое число зоотехников, которые применили их в коневодстве, и к 1914 году было громогласно объявлено, что по методикам Иванова получено более шести тысяч голов лошадей с улучшенными свойствами. Была организована шумная реклама этого результата и это объясняет, почему имя Иванова стало широко известно в среде ученых в разных странах мира.

Постепенно Иванова захватывала еще более дерзкая цель — скрестить человека с обезьяной, чтобы произвести на свет существо с невиданно разнообразными физическими характеристиками. В ходу еще не гуляла произнесенная годами позже шутка Бернарда Шоу, ответившего ослепительной красавице на предложение вступить с ним в интимную связь: а что, если плодом нашей любви станет ребеночек с Вашими, мадам, мозгами и моей уродливой внешностью?

Когда пришла советская власть, и в обществе стали фигурировать самые фантасмагорические прожекты о переустройстве мира, Иванов понял, что его час пробил. Он испросил 30 сентября 1925 года у Академии наук СССР огромную по тем временам сумму — 10 тысяч долларов, нужную для отправки экспедиции в Африку, где, как он полагал, было бы легче организовать оплодотворение аборигенок обезьянами, и наоборот. Он также послал письма двум наркомам — просвещения А. В. Луначарскому и внешней и внутренней торговли А. Д. Цюрупе. С помощью нескольких боссов в аппарате советского правительстве (очень старался поддержать его просьбу бывший личный секретарь Ленина, а теперь управделами правительства Н. П. Горбунов) он своего добился. Несмотря на возражения видных биологов, указывавших на нескрещиваемость представителей разных родов животных, деньги ему были предоставлены. Советские начальники решили, что ивановские эксперименты сыграют важнейшую роль в обосновании справедливости тезиса, который занимал в ту пору их умы: помогут ускорить получение доказательств в пользу "…таких важных материалистических проблем как происхождение человека и научно-материалистической (антирелигиозной) пропаганды". Получив запрошенную сумму денег, Иванов быстро собрался в экспедицию.

В 1926 году он прибыл сначала в Институт Пастера в Париже, и с помощью французских коллег заполучил визы во Французскую Гвинею и Гвинею, где он и собирался предпринять свои эксперименты. Однако они все завершились полным провалом. В 1927 г. Иванов вернулся в Советский Союз, где сумел пристроить привезенных с собой шимпанзе, пойманных в Африке. Он организовал в Сухуми Институт экспериментальной патологии и терапии — первый в мире научно-исследовательский центр для опытов над приматами. Климат в Абхазии был мягче, чем в холодной России, и шимпанзе прижились. Питомник так и существовал в советские времена в Сухуми, правда, имя Иванова там старались не афишировать, так как его основатель был арестован{29}.

Конечно, специалистам, изучавшим столетиями методы скрещивания животных, было прекрасно известно, что есть пределы скрещиваемости видов и что преодолеть их далеко не просто. Когда примерно в те же годы выдающийся российский генетик Г. Д. Карпеченко получил гибрид двух даже не видов, а родов растений, ему пришлось предварительно добиться получения специальных растений с удвоенными наборами хромосом, что вряд ли было бы возможно в отношении человека и обезьян. Поэтому методы, пропагандировавшиеся Ивановым, заявившим, что он разрабатывает новую науку "зоотехнику", вызывали нередко у грамотных биологов в лучшем случае непонимание. Но Серебровский оказался в числе тех, кто был восхищен подходом и революционными декларациями Иванова и не раз говорил, что его антропогенетика была навеяна идеями Иванова.

Пытаясь понять корни легкомысленного отношения Серебровского к пока еще не прошедшим серьезной проверки рекомендациям, следует обратить внимание на два момента. Первый — это взрыв интереса широких слоев советской общественности к всевозможным залихватским проектам, взрыв, рожденный общим оптимизмом и верой, что недалеко то время, когда и природа, и люди, и общество в целом будут перестроены, когда "открытия инженера Гарина" из фантастических книг перекочуют в повседневную реальность. Второй — это средоточие власти в руках людей без глубоких знаний, не способных критически оценить серьезные проблемы естествознания и техники.

Это хорошо показала Конференция по борьбе с засухой, прошедшая в Москве в 1931 году в присутствии Молотова и Калинина. Восторженный прием на ней встретило заявление Лысенко о грандиозном успехе яровизации пшеницы. Еще один "кудесник", выступил с проектом орошения заволжских засушливых степей. Он предложил перегородить Волгу в районе Камышина плотиной длиной 4 километра и высотой 37 метров. После этого, заявил он, воды Волги самотеком устремятся по степи в сторону Аральского моря и оросят миллионы гектаров земель. Отчет об этом выступлении на конференции напечатали "Известия", указав фамилию автора и его титул "Инженер Авдеев (Авава)" (7). Судьба Каспийского моря автора проекта не волновала, вопросы водного режима и самой Волги и её нового русла не обсуждались, а лишь давалось обещание устранить засуху на огромных территориях и разом накормить страну хлебом.

Другой инженер, Б. Кажинский, предложил посылать в приземные слои атмосферы стратостаты и самолеты с установками для ионизации воздуха, чтобы вызывать искусственные дожди (8). И снова поражали не столько фантазия автора, свободный полет его мыслей, сколько низкий уровень чисто инженерной проработки проекта: подсчета влаги в атмосфере над зоной засушливых районов представлено не было, возможности переноса воздушных масс различной влажности и динамика этого переноса в годичные и более протяженные циклы, вертикальный и горизонтальный массообмены воздуха не изучены, технические возможности того времени не оценены, лабораторная проработки эффективности ионизации отсутствовала.

Тем не менее все три залихватских предложения были с энтузиазмом приняты властями. В газетах появились большие статьи с описанием предлагаемых фантасмагорических проектов. У читателей газет пытались создать впечатление, что в деле борьбы с засухой уже открылись новые эффективные возможности, что, благодаря мощному наступлению на бич земледелия, и яровизация, и обводнение степей Заволжья, и искусственное вызывание дождей вот-вот дадут реальный положительный результат. Сегодня мы можем видеть, что ни один из прожектов не ушел из сферы иррационального, а борьба за урожай и преодоление капризов погоды по сей день остаются нерешенными проблемами.

Но в глазах властей того времени все сомнения ровным счетом ничего не стоили, масштаб реального и иррационального их не волновал. Словесная шелуха обещаний и откровенное манипулирование фактами в угоду политическим чаяниям весила в их глазах больше, чем доводы ученых.

Однако от "научных прожектёров" требовалось не переходить опасные границы и уж ни в коем случае не браться поправлять Сталина. К примеру, прозорливость тех, кто удостаивался похвал Сталина, заключалась как раз в том, что они четко осознавали запросы властителя и выстраивали свою фразеологию в полном соответствии с пусть мифотворческими, но прозвучавшими публично политическими лозунгами дня. Поэтому их словесные победы тиражировали органы советской печати, тотально контролируемые большевистскими властями, и авторы только таких прожектов были возведены в ранг героев без единой победы.

Серебровский же не осознал границы дозволенного, в его выступлениях в целом был ясный политический просчет. Его назойливые повторы приверженности коммунистическим идеалам воспринимались как неискренние. Был и другой неблагоприятный аспект. Сталин повторял лозунги об увеличении производства нефти, угля, железа. Для него эти лозунги были столь же первостепенно важны, как десятилетиями позже невероятную актуальность в глазах Хрущева приобрели лозунги о том, что большевики скоро перегонят Америку по производству мяса и молока на душу населения страны Советов и что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Лозунгами Сталин, а позже Хрущев кормили народ, обещая им светлое будущее. А Серебровский, желавший идти в ногу со временем, вдруг заявил в печати (часто добавляя при этом, как он всем сердцем приветствует мудрые инициативы большевистского руководства), что его антропогенетика не просто позволит выполнить сталинскую пятилетку за два с половиной года. Он принялся утверждать, что лозунги о нефти, газе и металле ничуть не более важны для страны, чем лозунги о свободном оплодотворении женщин спермой выдающихся самцов. А уж вторжение в сроки индустриализации, попытка радикального изменения планов, выдвинутых Сталиным, были оценены как почти кощунственные. Пропагандисты увидели в этих декларациях издевательство над линией партии, опошление светлых идей и провокацию со стороны потомка бывшего мелкопоместного помещика, теперь лишь мешающего строить коммунизм. Многие в то время поверили, что и сам Сталин выразил резкое неудовольствие выходками профессора из университета.

Когда 4 апреля 1930 года в "Известиях" — второй по значимости газете страны — известный пролетарский поэт, живший в Кремле по соседству с вождем и вхожий к Сталину, Демьян Бедный{30}, разразился огромной и издевательской по тону поэмой, в которой высмеял идеи профессора Серебровского, пошли разговоры, что Бедный вряд ли сам стал бы интересоваться "Медико-биологическим журналом", где появилась статья Серебровского о двукратном ускорении темпов пятилеток. Поговаривали, что наверняка это его сосед по Кремлю занарядил выпустить язвительные стрелы в адрес "ошибшегося" генетика. Поэма заняла полстраницы газеты и была направлена не только против Серебровского, но и против науки евгеники как таковой. Не зря Бедный Демьян дал поэме именно такое, совсем непоэтическое название: "Евгеника".

"Ведь такая проблема!

Такая проблема!

Очень важная тема:

Хотя, дескать социалистическая,

Но почти что… мистическая,

Апокалиптическая,

Черт знает, какая!

В её подоплеку вникая,

Холодный почувствуешь пот.

Вы про "гены" читали?

Вы про "гены" слыхали?

Ну, так вот! <…>

У "генов" у ваших "комплекс" несурьезный,

Не та комбинация,

Известно, какая вы нация:

Нечесаная и немытая,

Оспою покрытая,

Дряблая, бросовая,

Как есть стоеросовая…

Пьяная, шалая,

Чертовски отсталая,

Хоть заменившая "мать-перемать"

На "догнать-перегнать",

Но…

Морда в саже,

А лезет туда же!" (10).

Нельзя исключить и того, что Сталина раздражали нередкие высказывания Серебровского в печати о неприемлемости ламаркизма. Сам Сталин, как мы уже знаем, ставил Ламарка выше Дарвина и отвергал Вейсмана, придумал ругательное словечко "вейсманизм", а Серебровский не упускал ни одной возможности, чтобы отвергать идею наследования благоприобретенных признаков, печатал строки против ламаркизма и Ламарка. Он, например, писал: "Хотя в марксистской̆ литературе и встречается у отдельных авторов сочувственное отношение к ламаркизму — из этого вовсе не следует, что ламаркизм тесно увязан идеологически с марксизмом" (11) и настаивал: "главная задача биологии заключается в очистке эволюционного учения от ламаркизма". Обвинять марксистов в непонимании элементарных вещей было делом рискованным, тем более, что на стороне людей, восхищавшихся Ламарком, был сам товарищ Сталин.

Конечно, напрямую о таком отношении к Ламарку и Вейсману из уст самого Сталина пока никто еще не слышал. Только в декабре того же, 1930 года он скажет об этом в беседе с Митиным, Ральцевичем, Юдиным и Кольманом, но и они будут помалкивать о содержании их беседы с вождем, и только в 1956 году Митин приведет малую часть его записей сталинских слов, а весь текст будет опубликован только в 2002 году. Однако те, кто работали в непосредственном контакте со Сталиным и те, кто определял партийную линию в СССР (особенно заведующий отделом науки Московского горкома партии Э. Кольман) могли услышать сталинское определение роли Ламарка из его собственных уст.

Как всегда случалось в то время, политические нотки были внесены в в дебаты коммунистов и коммуноидов с биологами. Не имея в руках других аргументов, некоторые сторонники ламаркизма выставляли идеологические доводы на первое место, утверждали, что лишь идеи ламаркизма соответствуют марксизму, что генетика — это буржуазная наука. Серебровского обвиняли, в частности, в том, что он пытается протащить на советскую землю буржуазные воззрения, маскируясь при этом декларациями о приверженности марксизму-ленинизму и лишь для прикрытия называясь марксистом. Сергей С. Перов, который занимался изученем белков живых организмов, неизменно принимал участие в спорах на стороне ламаркистов. Он в это время стал сотрудником аппарата ЦК ВКП(б) и заявил во время одной из дискуссий в Москве, что генетики — это настоящие враги советского строя. Такое заявление было одним из самых опасных в советское время, ведь врагов следовало обезвреживать и помещать в тюрьмы и лагеря. Навешивание такого ярлыка было равносильно обвинению в страшном преступлении. И совсем не случайно Д. Бедный, чередовавший в опубликованной поэме стихотворные строки с написанными в прозе замечаниями к ним, не только употребил в приложении к призывам Серебровского термин "контрреволюция", но и вставил обращение к читателям, содержавшее прозрачный намек на возможность перемещения профессора-евгеника Серебровского в среду с тюремно-лагерными условиями:

"Не кажется ли вам, что в профессорской статье о евгенике имеет место более чем "головокружение от успехов"? Не думаете ли вы, что не мешает потрясти немножко автора за шиворот и предложить ему спуститься с заоблачных евгенических небес в более устойчивые и более трезвые условия жизни?"

Такие намеки часто возникали в спорах в те времена. В ход шли политически приправленные горячительные, имевшие целью не истину укрепить, а врага изничтожить, пригвоздить и ославить. Навешивание политических кличек приобрело вид законной практики. С середины 1920-х годов она нашла широкое применение в диспутах между сторонниками ламаркизма, с одной стороны, и генетиками, с другой. Во время одной из таких дискуссий С. С. Четвериков довольно резко высказался о низкой доказательной силе аргументов ламаркистов. В ответ ламаркисты обозвали его врагом большевизма, отпрыском миллионера, бежавшего от революции за границу, и вообще политическим врагом советской власти.

В целом, на Серебровского обрушилась лавина критики с разных сторон. Ему пришлось пойти на попятную и срочно опубликовать извинение за свою "биологизаторскую", политически некорректную оплошность (9).

Глава 11. Члены общества марксистов-биологов атакуют Кольцова, евгенику и генетику

"Концлагерями, голодом, войной

Вдруг обернулась Марксова химера".

Семен Липкин. (1)

Политические обвинения евгеники и генетики были декларативно и назойливо повторены членами Общества марксистов-биологов в марте 1931 года в Москве (2). Само общество было сформировано Левиным, Левитом и Аголом в 1926 году под названием Общество материалистов-биологов при Коммунистической академии. Первоначально к его работе благожелательно отнесся Кольцов. Члены общества пытались осмыслить роль точных наук (прежде всего, физики и химии) в изучении развития живых организмов, выяснить, можно ли определить значение физических и химических закономерностей в протекании биологических процессов, включая сознание (3). Но после того, как было опубликовано постановление ЦК ВКП(б) с осуждением деборинщины и введено в обиход клише "меньшевиствующий идеализм", в Обществе биологов-материалистов вдруг стали активничать люди, крикливо именовавшие себя приверженцами сталинского направления в науках. Как правило, они еще не успели сделать что-либо серьезного в науке, но выступали боевито, горой стояли за партийную "правду-матку" и были готовы изничтожить любого авторитета лозунгами и цитатами из Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина.

Особенного куражу им придала публикация Кольманом статьи в центральном партийном журнале "Большевик" (4) в которой он клеймил вредителей в биологии в СССР. Выискивая врагов такого рода, Кольман называл ими многих крупных ученых России:

"Подмена большевистской политики в науке, подмена борьбы за партийность науки либерализмом тем более преступна, что носителями реакционных теорий являются маститые профессора, как махист Френкель в физике, виталисты Гурвич и Берг в биологии, что Савич в психологии, Кольцов в евгенике, Вернадский в геологии, Егоров и Богомолов в математике "выводят" каждый из своей науки реакционнейшие социальные теории" (5).

Автор разносил зоологов и ботаников за их якобы враждебность к созданию колхозов и совхозов, равно как ихтиологов за понижение продуктивности прудов и рек. Кольман полностью следовал новому стилю: его статья создавала у читателей впечатление, что теоретические споры непременно ведут к серьезным просчетам в практике и способствуют вредительству при строительстве социализма. Эта и подобные ей публикации подстрекали к поиску вредителей, развенчанию и истреблению их не только в промышленности и в наркоматах, но и в отвлеченных теоретических науках. В резолюции ЦК партии об ошибках философов-деборинцев, опубликованной в "Правде", прямо говорилось, что "в период обостренной классовой борьбыи основные политические и теоретические вопросы ставятся особенно остро", потому что растет противодействие вражеских сил строительству социализма (6).

Вот именно эта тональность и стала превалировать в выступлениях на конференции общества, теперь переименованном из Общества биологов-материалистов в Общество биологов-марксистов.

Конференция общества под новым названием проходила с 14 по 24 марта 1931 года. Главным обвинителем врагов в биологии выступил эмбриолог Борис П. Токин, заявивший, что он открыл фитонциды, которые, правда, без звонкого иностранного имени были известны за сто лет до него. С первых минут своего выступления он заявил что в науке наступила новая эра:

"…на всех участках теоретической работы происходит сейчас одно и то же — пролетариат завоевывает науку всерьез и глубоко… Ходом социалистического строительства уже выдвинуто множество таких новых проблем, которые с позиций буржуазной науки, старыми методами работы — разрешены быть не могут… Как находящаяся в агонии буржуазия способна лишь дать паллиативы для спасения обреченной историей на гибель капиталистической системы, так и буржуазные ученые не могут преодолеть кризиса современной биологии. Преодоление кризиса науки возможно лишь с позиций последовательного диалектического материализма. Перед нами стоит задача реконструкции биологии". (7).

Разумеется, никакой эффективной программы реконструкции предложено не было. Всё было обращено на поиск врагов в среде ученых:

"В Советском Союзе вредитель-биолог пакостит социалистическому строительству, тормозит использование достижений в нашей практике, влияет на все области методологии… на этом участке работы мы имеем жесточайшее сопротивление" (8).

В пугающем тоне Токин заявил: "Мы должны помнить, что необходима борьба — разоблачение всего антиленинского, антимарксистского" (9). Называя имена наиболее знаменитых ученых, Токин утверждал, что это и есть те, кого "НУЖНО БИТЬ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ" (как видим, то ли от Митина с Юдиным, то ли от Кольмана Токин воспринял словечки из лексикона Сталина: "надо бить!"; не поправлять, не настраивать на другой стиль, не предложить перейти на новые позиции в науке, а бить!).

Токин привел длинный список имен тех, кого надлежало БИТЬ в первую очередь: "К числу этих лиц несомненно, надо отнести Гурвича, Любищева, Беклемишева, Берга, Соболева и др. Также совершенно необходимо организовать изучение и разоблачение механистических школ и направлений Кольцова, Павлова, Лазарева, Самойлова, М. Завадовского и др." (10). Первым в длинном ряду ученых, которых "совершенно необходимо разоблачать", он назвал Кольцова. Имена не только Кольцова, но и всех перечисленных Токиным были высоко ценимы в мировой науке: физиолог И. П. Павлов был единственным в то время из русских ученых лауреатом Нобелевской премии, П. П. Лазарев был одним из основателей биофизики, Л. С. Берг известным зоологом, экологом и создателем оригинальной теории эволюции — номогенеза, А. Г. Гурвич (которого Токин лично ненавидел и пытался публично дискредитировать) создал теорию биологического поля, а М. М. Завадовский заложил основы биологии развития.

Однако персонально больше всех досталось присутствовавшему на заседании Кольцову. Отчасти он сам взмутил болото, когда начал свою речь с оценки деятельности марксиствующих биологов. Говорил он при этом не без сарказма:

"Эту работу общество начало с того, что откинуло все старые авторитеты и рассчитывает повести эту работу главным образом силами нового поколения. Это очень хорошо, ибо, конечно, нельзя над новым поколением оставить висеть какие бы то ни было авторитеты" (11).

Язвительность тона Кольцова была тут же замечена и воспринята как оскорбление. Его оппоненты пошли в ответную атаку. Первым принялся клеймить Кольцова Григорий Баткис, обвинивший его в серьезных политических прегрешениях. Баткис как секретарь Общества расовой патологии сказал, что Кольцов

"…фактически в течение ряда лет являлся у нас руководителем реакционной партийной биологии… Сплошное невежество обнаружил Н. К. в своих социально-политических выводах. Это — невежество особого рода. Это партийное невежество, потому что оборотная сторона медали — это Ленц{31}, это фашисты Германии, это социал-фашисты. Вот оборотная сторона этой медали" (12).

Так, извращая высказывания Кольцова, выворачивая наизнанку его мысли о евгенике, биологи-марксисты начали травлю Кольцова. Последний перестал заниматься евгеникой почти за два года до этого, но биологи-марксисты делали вид, что они этого не знают. Издевались даже над его благородным желанием приблизить свою работу к практическим нуждам страны. Токин в заключительном слове с показным гневом заявил: "Эти люди, в частности Н. К. Кольцов, даже пытались возглавить позицию единства теории и практики" (13).

Требование к Кольцову было вполне определенным, хотя и не имело никакого отношения к науке:

"Мы сегодня от Н. К. Кольцова не слышали ясного ответа относительно общественной позиции, которую занимает Н. К. Кольцов… в настоящее время, когда в стране идет такая ожесточенная борьба, когда мы выдвигаем лозунг партийности в науке, когда фактически вопрос партийности уже решен, когда беспартийных нет, а все — партийные, только каждый по-своему. Мы зовем к большевистской партийности, и Н. К. Кольцов должен был с этой трибуны определенно ответить здесь по этому поводу" (14){32}.

Токин открыто напал также на Вавилова, Филипченко и Серебровского (15), призывая расправиться и с ними и прежде всего с Серебровским:

"Было бы полезнейшим делом для учащейся молодежи написать хорошую брошюру по истории генетики в Советском Союзе. Если бы удалось вскрыть классовые причины "грехопадения" партийной части биологов, сгруппировавшихся вокруг школы Серебровского, это была бы поучительная книга" (16).

Идеологическая, вненаучная критика была высказана не только в адрес многих заслуженных ученых, грубым нападкам подверглась генетика как наука. Ранее в советской прессе не раз появлялись статьи, направленные против тех или иных положений генетики (в "Известиях" утверждалось, что идея о наследовании благоприобретаемых признаков более правильна с точки зрения марксизма, а "Гены остаются глухи и немы к изменению окружающей среды и, понятно, вызывают сомнение в материальности их основы" (17)), но все-таки никто еще не выступал так категорично. Теперь биологи-марксисты возмущались:

"…многие, называющие себя марксистами, приравняли генетику к марксизму, современную генетику отождествили с диалектическим материализмом… Вместо того, чтобы направить… огонь по Ламарку и Бергу, Вейсману и Моргану с позиций марксизма-ленинизма, то есть с позиций Энгельса… огонь был открыт по Энгельсу с позиций вейсманизма-морганизма" (18).

В резолюции, принятой на конференции, было сказано:

"Громадным тормозом в реализации достижений современной биологии в практике социалистического строительства являлось замыкание основных кадров исключительно вокруг вопросов генетики, что было следствием общеметодологических установок" (19).

Противопоставив себя мировой науке, которую Токин презрительно характеризовал как "буржуазную и враждебную марксистам-ленинцам", он без всяких на то оснований объявил, что выискал в современном естествознании кризис. Он повторил в этом отношении Ленина, который без всяких оснований твердил в "Материализме и эмпириокритицизме" о выдуманном им кризисе естествознания (это в то время, когда теоретическая физика находилась на взлете, когда возникали новые направления в квантовой и релятивистской физике, физической и полимерной химии, теоретической биологии, приведшие, как мы знаем, к колоссальному прогрессу во всех областях знания, а вслед за тем в промышленности, строительстве, ядерной технологии, медицине, когда продолжительность жизни в ряде стран удвоилась за 50 лет, а качество жизни в цивилизованных странах неизмеримо улучшилось). Токин провозглашал в качестве первоочередных для марксистов-ленинцев задачи, которые были на самом деле выдуманными химерами и никогда не стали в науке ведущими (вроде превращения озимых в яровые):

"Во весь рост стоит задача по пересмотру "святая святых" современной буржуазной биологии, задача марксистско-ленинского анализа кризиса естествознания, задача большевистской реконструкции самой науки биологии…

Перед марксистами-ленинцами в биологии стоят огромные задачи. Зерновая проблема, проблема превращения озимых в яровые, борьбы с засухой, подбор сортов пшеницы, проблема хлопковой и каучуковой независимости, проблема садоводства и т. д…

Все эти задачи мы не можем разрешить с позиций буржуазной биологии, как бы умело ни использовали достижений мировой биологической науки" (21).

Обругивая западную науку, Токин и его сторонники уводили ученых советской страны в области, никогда не ставшие ведущими в науке. В резолюции, принятой на пленуме Общества биологов-марксистов 24 марта 1931 года, было сказано:

"…в области техники нагромождено столько реакционного методологического хлама, что и на этом важном участке работы, бывшем в поле зрения старого руководства, мы имели тормоз действительной и полной реализации достижений генетики в практике социалистического строительства… Громадным тормозом в реализации достижений современной биологии в практике социалистического строительства являлось замыкание основных кадров исключительно вокруг вопросов генетики, что было следствием общеметодологических установок" (22),

Закрывая конференцию, Токин не только звал к введению "классовой борьбы" в науке (применительно к биологии), он одобрил классовое деление естественных наук и заявил (мешая в одну кучу пролетариев и ученых):

"Сейчас, когда мы вступаем в период социализма, завоевание науки является исторически необходимым и неизбежным делом. Это нужно понять каждому пролетарию, каждому ученому. Предыстория человечества кончается. Начинается настоящая история" (23),

а также призывал к бдительности, беря на себя роль глашатая надежд чекистов:

"Классовые враги имеются у нас не только вне этого здания, но они могут быть очевидно и в нашей аудитории. Мы должны быть очень бдительными в разрешении этих вопросов" (24).

Декларации Токина и биологов-марксистов совпадали полностью с императивами Сталина, но наука страны откатывалась назад, оставала от мировой и, в конце концов, окончательно отстала. В советской науке стали превалировать не просто неверные, а политизированно-дремучие тенденции. Сегодня мы знаем, что чаяния сталинистов о вечности их правления в историческом масштабе, рухнули, похоронив под собой семидесятилетние потуги на мировое господство. Человечество ушло вперед, а Россия, благодаря сталиным и токино-митиным, оказалась позади.

Стенографический отчет выступлений на конференции был срочно напечатан в Москве под названием "Против механистического материализма и меньшевиствующего идеализма в биологии". Это название точно соответствовало новым терминам, введенным Сталиным. Тираж сборника был большим: несомненно власти придавали серьезное значение размножению материалов политико-воспитательного толка. Выдающийся русский естествоиспытатель, академик Владимир И. Вернадский, ознакомившись со сборником, сделал 28 февраля 1932 года такую запись в своем дневнике:

"Пробовал читать — но в конце концов внимательно просмотрел. Читать нельзя: больное, невежественное. Для психиатра. Картина морального разложения. <…> Убогие люди и полное отсутствие понимания научной работы. Кто такой Токин? <…> Интересно, выйдет ли из них кто-то в конце концов настоящим исследователем? Часть их, наверное, зеленая молодежь" (25).

Он с возмущением констатировал:

"Удивительно, что ламаркизм или дарвинизм может явиться мерилом политич[еской] благонадежности" (26).

Но в складывавшихся в стране условиях большевистские идеологи требовали верности сталинизму, а не соответствию мировой науке. Уровень образованности специалистов снижался, сравнимость качества исследований с лучшими западными стандартами уже не принимались во внимание. Митины и Токины возводили в "коммунистическое преимущество" даже такие свои недостатки как примитивность, плохая образованность, незнание языков и нежелание учиться у Запада. Теперь Шариковы и Швондеры творили в биологии то, что пытались вытворять в "квартирном вопросе" герои бессмертного "Собачьего сердца" М. А. Булгакова.

Вернадский не напрасно констатировал общую закономерность:

"Крупные неудачи нашей власти — результат ослабления ее культурности: средний уровень коммунистов — и морально, и интеллектуально — ниже среднего уровня беспартийных…Цвет нации заслонен дельцами и лакеями карьеристами" (27).

Выведенный в эти годы сталинскими подручными и им самим на передние роли в биологии Трофим Лысенко не знал никаких языков (в более поздние годы он наставлял меня во время встреч с ним, что незачем даже и читать западные журналы, "а то они не туда заведут"). Поэтому преимущество российской научной периодики, созданное усилиями таких выдающихся русских ученый как Кольцов или Вавилов, старавшихся сообщать коллегам в своей стране о прогрессе науки в мире с помощью рефератов и обзоров западных публикаций, изданием переводов западных книг и статей, было утеряно.

В целом, политизация научной деятельности в СССР, внедрение тотального контроля не просто над тематикой исследований, но и над умонастроениями ученых, введенные Сталиным, проявились и в муссировании тезиса о превосходстве всего советского над западным, в декларациях о победных рывках советских людей к светлой жизни, о движении к коммунизму такими темпами, какие не снились западным людям. Международные связи ученых стали административно обрываться, массовая отправка молодых специалистов на стажировку в западные лаборатории сошла практически на-нет, страна окукливалсь и замыкалась сама в себе. Всё западное подвергалось если не осмеянию, то хуле. В одном из ставших всенародно любимом кинофильме "Волга-Волга" победно распевалась песенка "Америка России подарила пароход: огромные колеса, но ужасно тихий ход".

Глава 12. Институт медицинской генетики

"Блестящие основы критических исследований генов самого человека заложены в Медико-генетическом институте а Москве, привлекающем все большее внимание и сотрудничество врачей. Отсутствие в мире подобных ему учреждений демонстрирует мощь социалистического строя в такой области теоретического исследования, которое может принести величайшую пользу человечеству, но в которой буржуазным ученым, из-за присущей им ограниченности вследствие их предрассудков и индивидуалистических методов нет надежды добиться действительных успехов."

Герман Мёллер, 1936 (1).

Традиционно, начиная с Маркса и Энгельса, сторонникам коммунистических взглядов представлялось важным подчеркивать доступность и даже легкость изменения наследственности внешней средой. Эту веру разделял Сталин, который заявлял о могуществе социалистического преобразования природы и человека. В этих верованиях (иным словом их не назовешь) места для признания значительной устойчивости генов и консервативной природы наследственности биологических видов не оставалось. Поэтому споры между ламаркистами, с одной стороны, и генетиками, евгениками, специалистами в области охраны природы и сохранения отдельных биологических видов, с другой стороны, приобрели с начала 1920-х годов особую напряженность. В Москве прошло несколько дискуссий между этими группами ученых. Позже, когда Сталин подавит медицинскую генетику репрессивными мерами, дебаты перейдут в большей мере в область сельскохозяйственной биологии, а пока значительный интерес биологов был сосредоточен на проблеме человека и на исследовании наследственных заболеваний и их лечения.

Однако, благодаря привлекавшей всё большее внимание деятельности Н. К. Кольцова, который пытался установить связь между активностью генов и развитием признаков у человека и который вовлек в сферу этих интересов ведущих клиницистов и гигиенистов в СССР, проблемы медицинской генетики приобрели в стране широкий интерес. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в 1924 году известный московский врач и исследователь Владимир Филиппович Зеленин (1881–1968) основал в Москве Клинический институт функциональной диагностики и экспериментальной терапии (вскоре переименованный в Медико-Биологический институт). Этот институт стал первым в мире научным учреждением медико-генетического направления. В конце 1928 года Зеленин открыл в его институте Кабинет наследственности и конституции человека. Рожденный Кольцовым жгучий интерес передовых биологов и врачей СССР того времени к проблемам наследуемых болезней, различиям в этом отношении между национальностями и географического распределения патологических генов на территории страны, то есть главной тематике Общества расовой патологии, подвигла Зеленина на включение в научную программу Кабинета именно изучения наследственности в локальных популяциях разных национальностей, а также анализа медицинского статуса однояйцевых (монозиготных) и двуяйцевых (дизиготных) близнецов. Это была чистая калька кольцовской программы Общества расовой патологии.

Руководить кабинетом Зеленин пригласил врача С. Г. Левита. Дальнейший расцвет медицинской генетики в СССР был связан в значительной мере с деятельностью этого ученого, поэтому стоит рассказать детально о нем.

Соломон Григорьевич Левит (1894–1938) — выходец из беднейшей еврейской семьи — родился в городке Вилкомир (при советской власти город Укмерге Литовской ССР), населенном на 90 % евреями. Его отец (инвалид) был сторожем, в семье было еще трое сыновей, С. Г. был младшим из них. Он окончил реальное училище, затем учился в Виленской казенной гимназии (с 5 класса), с 10 лет зарабатывал себе на хлеб и учебу репетиторством. В юности он мечтал стать юристом и по окончании гимназии, в 1915 году, поступил на юридический факультет Петроградского университета, но затем разочаровался в своем выборе и решил учиться на врача. Он перевелся вскоре на естественный факультет Московского Императорского Университета, а после взятия власти большевиками в 1917 году записался в 1919 году в Красную Армию и отправился на фронта Гражданской войны. Более года он служил фельдшером, переболел тифом и был демобилизован, после чего продолжил учебу в МГУ. В 1920 году он вступил в большевистскую партию, в 1921 году окончил медицинский факультет МГУ и был послан на стажировку на год в Германию (он владел свободно немецким), где работал под руководством профессора Ронна — специалиста по физической и коллоидной химии. Таким образом он получил многостороннее образование. Исповедуя марксистские взгляды, он вместе с М. Л. Левиным основал в МГУ кружок врачей-материалистов.

По возращении из Германии в Россию Левит вначале выражал убежденность в правоте ламаркизма, заявляя, что с марксистской позиции очевидно прямое и быстрое влияние природных и социальных условий на изменение наследственности: "В сущности говоря, пролетариат СССР, а стихийно вслед за ним и большинство русских врачей уже давно признали возможность наследования приобретенных признаков" (2). На этом основании он даже сделал заявление, что никаких "наследственных болезней" быть не должно, и врачам не следует характеризовать болезни как наследственные, поскольку от их допущения веет фатализмом, а декларации о наличии наследственных болезней противоречат принципам профилактической медицины и обезоруживают врача. "От высказываний генетиков веет глубоким пессимизмом и немощью", — писал он (3). Левит был зачислен ассистентом на кафедре госпитальной терапии (заведующим был выдающийся русский терапевт Д. Д. Плетнев). В эти годы (1922–1925) Левит был включен в узкое число так называемых членов руководства МГУ.

Будучи человеком исключительно мощного темперамента и отличавшийся огромной трудоспособностью, Левит успевал и учиться, и вести общественную работу, и много читать, и работать в лаборатории. На созданной в МГУ Четвериковым специализации по генетике (после ареста Четверикова ею стал руководить Серебровский) Левит прошел под руководством Серебровского практикум по этому предмету. В деборинском журнале "Под знаменем марксизма", который тогда еще был центральным теоретическим журналом ЦК ВКП(б), Серебровский заявил в 1926 году, что генетика и марксизм не противоречат нисколько друг другу, что генетика, "будучи совершенно объективной точной наукой", правильно трактует проблемы медицины (4). Вернувшись на следующий год из Берлина с 5-го Международного генетического конгресса, Серебровский опубликовал в "Правде" статью о важности доложенного на конгрессе американцем Германом Мёллером доказательства возможности искусственного вызывания мутаций рентгеновскими лучами и заявил, что теперь марксисты не могут отрицать генетики, поскольку именно эта наука доказала изменение наследственности факторами внешней среды (5).

Поскольку Левит в это время, выполняя дрозофильный практикум у Серебровского, часто контактировал с ним, последний, будучи прекрасным полемистом и пылким апологетом большевизма, сумел быстро склонить на свою сторону другого большевика — Левита, и тот полностью излечился от своего ламаркистского "недуга". Больше никогда в жизни он не выражал склонностей к ламаркистским взглядам. Наращивал он и свои медицинские знания, в 1929 г. опубликовал монографию "Геморрагические диатезы. Болезнь Верльгофа и сходные с ней патологические формы".

Серебровский убедил его перейти вместе с ним в Комакадемию, и до 1930 года Левит числился ученым секретарем Секции естественных и точных наук Комакадемии, одновременно работая заведующим кабинетом в зеленинском институте. Предложенная Зелениным программа изучения наследственности человека выполнялась с размахом.

Первые научные результаты кабинета были изложены в опубликованном в 1929 году томе трудов, выпущенном под редакцией Левита и Серебровского (6). В предисловии к сборнику Левит отметил важную роль новейших достижений в генетике (оценив особо работы американских ученых) и утверждал, что, изучая гены и происхождение патологических форм, советские ученые идут нога в ногу с мировой наукой (7).

В 1930 году кабинет был переименован в Отделение генетики, и в нем серьезное внимание было обращено на изучение наследственных характеристик близнецов. Том II "Трудов" открывался статьей Левита "Человек как генетический объект и изучение близнецов как метод антропогенетики" (8). Зеленин в том году попал в немилость властей, и Левита назначили директором всего института{33}. Заняв кресло руководителя учреждения, он сфокусировал исследовательскую программу института исключительно на изучении наследственных болезней (9) и начал создавать первый в мире исследовательский центр, специализированный исключительно на медицинской генетике.

Но в этот момент в судьбу института вмешались личные пристрастия товарища Сталина. Как уже упоминалось выше (см. Главы 4 и 6), Левит вместе с Дебориным, Стэном, Каревым, Гессеном, Аголом и другими деборинцами подписал письмо с протестом против обвинений Ярославского, который заявил, что сторонники Деборина недооценивают научные труда Сталина и отклонились от партийной линии в науке. "Письмо девяти" с отверганием высказываний Ярославского было опубликовано в журнале "Под знаменем марксизма" в мае 1930 года перед самым началом 16-го съезда партии большевиков, и над Левитом, как и над остальными подписавшими письмо, начали сгущаться тучи. Размах нападок указывал на то, что Сталин лично дирижирует разворачивающейся кампанией против тех, кто не согласился признать его лидером философии в СССР. Стэн и Карев уже были обвинены, но и все другие подписанты письма, не были забыты. Левит, кроме того, допустил еще одну ошибку, когда подверг сомнению верность слов Сталина, произнесенных на конференции марксистов-аграрников в декабре 1929 года, что теория отстает от успехов и запросов практики.

Несколько ученых в СССР получили в это время приглашения американского Рокфеллеровского фонда, бравшегося оплатить их годичное пребывание в США для ознакомления с новыми методами исследований. В числе получивших приглашение, были Левит и Агол, и они посчитали разумным воспользоваться такой возможностью и ретироваться с глаз долой, надеясь, что за год шум уляжется и об их "грехах" подзабудут. В декабре 1930 года они вместе с М. С. Навашиным выехали в США.

Для стажировки Левит и Агол направились в лабораторию Германа Джозефа Мёллера (1890–1967). Мёллер родился в Нью-Йорке в бедной семье (остался без отца в возрасте 9 лет). Он хорошо учился в средней школе, и, благодаря блестяще сданным в школе выпускным экзаменам, получил в 1907 году стипендию для первого года учебы в Колумбийском университете в Нью-Йорке. В 1909 году он впервые в этом университете организовал студенческий клуб для обсуждения насущных биологических проблем. В нем участвовали его школьный товарищ Эдгар Алтенбург и двое студентов курсом младше — Бриджес и Стёртевант, которые позже составили (вместе с Мёллером) костяк лаборатории, организованной Томасом Хантом Морганом — будущим создателем хромосомной теории наследственности, награжденным в 1933 году Нобелевской премией.

В СССР с начала 1920-х годов было хорошо известно, что Мёллер разделяет коммунистические взгляды. В 1921 году на конференции в Колд Спринг Харборской лаборатории (вблизи от Нью-Йорка, ею тогда руководил убежденный евгеник Ч. Дэвенпорт) он познакомился с Н. И. Вавиловым, который пригласил его приехать в СССР. В августе 1922 года Мёллер посетил СССР с кратким визитом, побывал в Кольцовском институте, 19 августа 1922 года посетил летнюю биостанцию Кольцовского института, где передал С. С. Четверикову небольшой набор мутантов дрозофилы, с которой работали в лаборатории Моргана. Четвериков организовал спецкурс для студентов-биологов в МГУ, в ходе которого использовал эти линии для обучения студентов и аспирантов хромосомной генетике по-видимому впервые в Европе.

В первой половине 1930 года Мёллер, регулярно наезжавший в лабораторию своего учителя Томаса Моргана в Калифорнийском технологическом институте, провел немало дней в беседах с другим известным советским генетиком, Антоном Романовичем Жебраком, который в течение двух лет (с 1930 по 1932 годы) работал в лабораториях Моргана и Данна в США. Антон Романович был многолетним членом партии большевиков, спокойным и уравновешенным человеком, убежденным и глубоко знающим марксистскую теорию ученым. Гость из СССР оказал на американского ученого огромное влияние, усилив его прокоммунистические настроения.

Жебрак сохранял всю жизнь уважительное отношение к Мёллеру как специалисту и вспоминал:

"В дни приезда Г. Меллера… в лабораторию Моргана — становился его ассистентом… и очень внимательно наблюдал за его виртуозной работой, пытаясь подражать ему. Меня поражала его большая работоспособность, собранность и умение дорожить временем. Он безошибочно оценивал по тем или иным признакам большое количество гибридных комбинаций, легко ориентировался в колоссальном экспериментальном материале" (11).

В лаборатории Моргана Мёллер выполнил несколько первоклассных исследований: изучил обмен хромосом участками (кроссинговер), предложил методы слежения за так называемыми маркерными генами, а в 1916 году обосновал "теорию сбалансированных леталей". В 1915 году Морган, Стёртевант, Бриджес и Мёллер опубликовали книгу "Механизм менделевской наследственности" ("The Mechanism of Mendelian Heredity"), которую выдающийся немецкий, а с 1934 года мериканский ученый Курт Штерн назвал "фундаментальным учебником новой генетики", а другой светила генетики ангичанин Конрад Уоддингтон посчитал равной по своему значению работам Галилея или Ньютона. С 1918 года Мёллер начал вести самостоятельные исследования, посвящая основное время обдумыванию возможностей искусственного вызывания мутаций генов внешними факторами (сначала повышенной температурой, а затем, вместе с Алтенбургом — облучениями{34}). В 1918, 1920, 1921 и 1926 годах он опубликовал результаты тончайших по замыслу и весьма демонстративных исследований, указывавших на роль точечных мутаций в эволюции. Он также опубликовал важные результаты об обмена генами при кроссинговере и о методах расчета летальных мутаций, а также первые данные о вызывании мутаций рентгеновскими лучами. Его доклад о последней работе на 5-м генетическом конгрессе в Берлине в 1927 году (за три года до приезда Левита и Агола в США) стал событием (позже, в 1946 году, ему присудили за эту работу Нобелевскую премию).

Приезд в лабораторию Мёллера в Остине почти на 13 месяцев двух убежденных большевиков — Левита и Агола япозволил завершить трансформацию пылкого американского ученого в активного приверженца коммунистических, даже более того — большевистских — взглядов.

Приехавший с Левитом к Мёллеру Израиль Иосифович Агол (1891–1937) вступил в большевистскую партию в октябре 1917 года, с 1921 года работал в редакциях газет "Правда" и "Труд", одновременно обучаясь на медицинском факультете Московского университета, который он закончил в 1923 году. Короткое время он работал психиатром, а в 1924 году поступил на философский факультет ИКП, а потом при патронаже Серебровского перешел на факультет естественных наук. По окончании ИКП стал работать в лаборатории Б. М. Завадовского в Свердловском университете, в 1927 г. издал книгу "Диалектический метод и эволюционная теория". Затем перешел в лабораторию Серебровского в Комакадемии, где вместе с другими молодыми сотрудниками исследовал сложную структуру гена. В 1929 году он опубликовал первую в мире работу по изучению трехмерного строения гена, и в том же году его назначили директором Биологического института им. К. А. Тимирязева Комакадемии, он был включен в состав редакционного совета журнала "Естествознание и марксизм" (1929–1930). После возвращения из США он в 1932 году начал работать на Украине, заняв ответственную должность во Всеукраинской ассоциации марксистско-ленинских научно-исследовательских институтов, затем в 1934 году был избран академиком Всеукраинской академии наук (ВУАН), в мае-октябре того года исполнял обязанности Непременного секретаря ВУАН, в 1934–1937 годах заведовал лабораторией генетики Института зоологии и биологии ВУАН. С начала 1937 года его одновременно назначили на высокую должность в Москве — руководителем управления науки Наркомата образования СССР.

Левиту по возвращении из США от Мёллера пришлось вначале несколько труднее. В его отсутствие директором Медико-биологического института был назначен Борис Борисович Коган, который постарался свернуть в институте все генетические исследования и переориентировать сотрудников на чисто медицинские работы. Левиту пришлось около полугода провести во 2-м Московском мединституте, где он исполнял обязанности заведующего кафедрой патофизиологии. Но, пользуясь своими прежними связями в ЦК партии (где кандидатом в члены Политбюро ЦК был с 1929 по 1932 год Карл Янович Бауман, человек с высшим образованием и широким диапазоном взглядов, не раз показывавший, что готов поддержать исследования генетиков), Левиту удалось в начале 1932 года добиться возвращения на должность директора института. Он продолжал тесное сотрудничество с Кольцовым и Серебровским, а последний, хотя в свое время (в 1930 г.) и признал свою ошибку в призывах широко применять методы искусственного осеменения у человека (12), продолжал верить в правоту своих взглядов.

Взяв бразды правления в институте, Левит с огромной энергией стал восстанавливать медико-генетическое напрваление, уделил большое внимание привлечению к работе института клиник Москвы, откуда можно было получать материалы для исследований. Той же осенью в институте были созданы новые отделы цитологии, внутренней секреции, нейрологии, рентгенологии, антропометрии и психологии (13). К концу 1933 года Левит восстановил в институте те отделы, которые существовали при В. Ф. Зеленине (клинический, физиологический, биохимический, патофизиологический, эндокринологический), лаборатории генетики, внутренних болезней, группы биометрии, стоматологии, конституции тела, радиологии, физиотерапии и другие. Левит стал редактором "Медико-биологического журнала".

Исследовательская программа института в 1933 году была разветвленной и многообразной. Прежде всего нужно упомянуть об анализе близнецов. Интерес к сравнению наследственных различий у близнецов уже был проявлен в мире. Именно на модели близнецов, особенно членов пар, живших разобщенно, можно было пытаться понять роль наследуемых характеристик и признаков и оценить роль среды обитания на них. Однако нигде в мире эту работу не проводили столь систематично и многопланово. В 1933 году в институте изучали медицинские и биологические характеристики почти 600 пар одно- и двуяйцевых близнецов, на следующий год их число достигло 800 пар (14), к весне 1937 года сотрудники исследовали уже более 1700 пар — такую цифру назвали в мае 1937 года на слушаниях по проверке деятельности института (15). Это была самая крупная по размеру исследовательская программа близнецов в мире. Больным детям-близнецам оказывали необходимую медицинскую помощь, и при институте был создан специальный детский садик. В знаменитую Московскую консерваторию по инициативе Левита приняли 5 пар близнецов, и развитие их музыкальных талантов исследовали врачи и педагоги-музыканты (16). К 1933 году эта работа позволила получить уникальные данные о наследуемых и средовых влияниях на умственное развитие, физиологию и патологию признаков в детстве и в зрелом возрасте (17). Математики Николай С. Четвериков и Михаил В. Игнатьев в содружестве с врачом Соломоном Н. Ардашниковым развили методы количественных исследований и применили математическую статистику к анализу близнецов. Такой подход был особо важен для понимания и интерпретации тех случаев, когда размах колебаний измерений был особенно велик, а также для случаев, когда надо было вычленить из полученных данных влияние среды и значение генетической компоненты (Н. С. Четвериков и М. В. Игнатьев были во второй половине 1930-х годов арестованы по сфабрикованному чекистами обвинению во вредительстве; только спустя четверть века Н. С. Четвериков смог выйти на свободу, с него были сняты все обвинения, он был реабилитирован и опубликовал книгу, суммирующую полученные тогда в ИМГ результаты (18)).

О том, как мощно развивались исследования в институте, можно судить на примере еще одного яркого сотрудника Левита. Молодой выпускник МГУ Владимир П. Эфроимсон получил уникальные данные о темпе мутационного процесса у человека (19). Эту работу высоко оценил Герман Мёллер, когда в 1934–1937 годах он работал в Москве в Институте генетики АН СССР. Но на Эфроимсона поступил донос, он был арестован и обвинен в антисоветских разговорах. Сразу после ареста Мёллер направил в судебные органы отзыв о важном значении для науки работы Эфроимсона, но к его словам никто не собирался прислушиваться: ученого осудили, отправили в сталинские лагеря на каторжные работы, а тремя годами позже английский генетик Холдейн, который не мог знать результаты и выводы Эфроимсона, которые так и остались неопубликованными, обнародовал от своего имени аналогичные выводы (20), признанные в мировой науке.

Приведенные примеры представляют лишь малую часть того, что делалось в этом уникальном научном учреждении, равного которому в мире не было еще несколько десятилетий. То, что Левит (по сути молодой исследователь) сумел развить невероятно разветвленную и целенаправленную программу большого научного коллектива, программу, открывавшую принципиально новую область в мировой науке — изучение наследственности человека и связи наследственности с болезнями — до сих пор представляется каким-то чудом. Ведь те научные задачи, над которыми начали всерьез работать в советской России, даже не были поставлены в мире, а коллектив Левита уже глубоко продвигался вперед в их решении. Левит шел на полвека впереди мировой науки, и в этих словах нет и капли преувеличения.

Обсуждая будущие клинико-генетические направления исследований института Левит указывал на то, что:

"(1)… исследования делаются… специалистами-клиницистами, которые работают в тесном контакте с теоретиками-генетиками; (2) эти исследования систематичны, что выражается, во-первых, в том, что болезнь за болезнью подвергается… детальному исследованию, и, во-вторых, в отказе от подбора казуистического ("интересного") материала, составляющего львиную долю антропогенетических исследований и приводящего сплошь и рядом к неправильным выводам; (3) в каждом отдельном случае изучают не только ярко выраженные формы болезни, но и начальные, зачаточные ее формы, что способствует разработке проблем патогенеза, профилактики и терапии; (4) [проводят] систематическое обследование родственников пробандов, что подымает все подобное исследование на значительно большую высоту; (5) в эти исследования вовлечен большой, иногда максимально доступный (в Москве) клинический материал" (21).

Казалось бы, входя в новые никем неизведанные области науки, ученые института должны были всё свое время отдавать только экспериментам, обсуждению результатов внутри коллектива, подготовке статей с описанием полученных данных и ничему больше. Но Левит был настоящим патриотом своей страны. Ему хотелось поднять уровень науки в целом в СССР, заинтересовать новыми отраслями знаний максимально большое число молодых пытливых умов. Поэтому он открыл двери института для стажировки огромного числа студентов со всей страны. Содержание программ этих курсов напоминает программы, существующие в наши дни на медицинских факультетах американских университетов (22). Многие слушатели курсов оставили краткие отзывы о том, как их обучали в Институте, и благодаря этим отзывам можно судить, как много талантливой молодежи побывало в институте, как широка была география охвата студенческой массы со всей страны. Я смог ознакомиться с этими записями благодаря тому, что дочь С. Г. Левита — Тиля Соломоновна Левит передала мне в Москве перед своей эмиграцией из СССР в США в 1986 году бумаги, оставшиеся от её отца, в которых были и эти отзывы. Я приведу лишь два из них:

"Мы, студенты Горьковского университета — Дикман Р. С, Рощина Е. К., Гагарина В. Л. и Ершов П. А., уезжая после полуторамесячной производственной практики в Вашем институте, желаем выразить Вам и всем вашим сотрудникам искреннюю благодарность… Вы лично и Ваши помощники, которым Вы вверили нас (А. Г. Андрес, В. В. Жив, С. Н. Ардашников, Г. В. Соболева), проявили самое заботливое отношение к нами Мы за время учебы в Университете проходим четвертую по счету практику и нигде… не получили столько знаний, сколько здесь";

"За время своего пребывания в Институте я получила массу ценнейших знаний… Каждый, побывавший в этом коллективе, получает не только знания, но и сам вырастает в смысле более высокого представления о своих обязанностях… невольно берешь [на себя] обязательство равняться на этот работающий с любовью, широким диапазоном коллектив. М. М. Думер — аспирант Укр. Института эксперим. медицины" (23).

В институт приезжали также научные сотрудники, и снова не может не поражать то, из сколь различных уголков страны они ехали (24).

Показательными были высказывания западных ученых, посетивших институт. Адольф Мейер (Adolf Meyer /1866-1950/) — выдающийся американский психиатр, в то время профессор университета Джонса Хопкинса (город Балтимор, столица штата Мэриленд, США) отметил, что в институте осуществляется "чрезвычайно важная работа, превосходно спланированная и организованная". По мнению Перла Мошинского из отдела социальной биологии Лондонского университета (Pearl Moshinsky, Department of Social Biology, University of London) "Институт производит очень большое впечатление. Его существование возможно только в Советской стране". Ученик Холдейна Питер А. Горер (Peter Alfred Gorer /1907-1961/), из Листеровского Института, Лондон и отделения генетики животных Лондонского Университетского колледжа (Lister Institute and University College, London) написал: "Я считаю, что работа этого института представляет первостепенную важность для медицины и биологии человека вообще", Роберт Алмер Харпер из Колумбийского университета, Нью-Йорк (Robert Almer Harper /1862-1946/), отметил, что ИМГ — это "наиболее интересный институт из виденных мною до сих пор". Дубнов и Дубнова из Калифорнийского университета оставили такое заключение: "Коллективная разработка Вами жизненно важных фундаментальных проблем и интересные и революционные результаты, полученные Вами, производят глубокое впечатление", Росс А. МакФэрлэнд из Колумбийского университета, Нью-Йорк отметил кратко: "Прекрасная работа", Р. П. Уэллс из Отделения зоологии Университетского колледжа, Лондон написал:

"На меня произвели большое впечатление работы этого института в смысле оригинальности проблематики и единой точки зрения в проведении исследований. Я убежден, что этим способом окажется возможным пролить новый свет на многие проблемы медицины и психологии, являющиеся темными в настоящее время" (25).

В 1934 году Кольцов, Левит и другие ученые провели в Киеве Всесоюзную конференцию по медицинской генетике, на которой были доложены основные научные результаты, полученные сотрудниками института. По завершении конференции было заявлено:

"… медицинская генетика имеет крупное значение для целого ряда как теоретических, так и практических медицинских проблем. Вопросы этиологии болезней, их патогенеза, вопросы биологии и патологии пола, конституции человека и др. невозможно ставить и решать на современном уровне науки без применения данных генетики и цитологии. Медицинская генетика приобретает все большее значение в вопросах профилактики и терапии.

В то время, как буржуазия, и в особенности её фашистское крыло, использует антропогенетику для обоснования "расовых теорий" и, извращая её, делает её острым орудием наступления на пролетариат и колониальные народы, медицинская генетика в СССР включается в общий фронт развернутого социалистического наступления и становится одним из средств оздоровления трудящихся" (26).

Эта резолюция была подписана ведущими специалистами страны и в их числе Н. К. Кольцовым, М. Л. Левиным, С. Г. Левитом, Г. Мёллером (США), Т. И. Юдиным, С. Н. Давиденковым и др.

Весной 1935 года институту присвоили имя Максима Горького (он стал называться "Научно-исследовательский медико-генетический институт им. Максима Горького"). Это рассматривалось как некая награда, так как писатель в это время часто встречался со Сталиным и обсуждал с ним создание мощного медицинского центра — Института экспериментальной медицины.

Глава 13. Герман Джозеф Мёллер пишет Сталину и просит поддержать генетику человека

"Не пустая фантазия, что посредством сочетания благоприятного воспитания и общественных и материальных преимуществ, которые может дать социализм, с одной стороны, с научным применением генетики, освобожденной от буржуазных общественных и идеологических оков, с другой стороны — возможно будет в течение лишь нескольких поколений наделить даром так называемого "гения" практически каждого отдельного индивидуума — поднять фактически всю массу на уровень, на котором сейчас стоят наши наиболее одаренные индивидуальности, те, которые больше всего способствуют прокладыванию новых путей жизни."

Герман Мёллер. Из письма Сталину, 5 мая 1936 г. (1)

У Германа Мёллера была еще одна, не связанная с научными занятиями, страсть: его волновали социальные проблемы, он задумывался над тенденциями будущего развития человечества, проникался всё большим интересом к взглядам марксистов и даже более определенно — большевиков. Его не скрываемые от всех радикальные коммунистические взгляды вызывали настороженность и даже отторжение у многих американских коллег и окружающих. Он не был членом компартии США, но близко сотрудничал с её активистами и даже участвовал в нелегальном выпуске газеты, названной по аналогии с ленинской "Искрой". Не удивительно, что с начала 1930-х годов на него стали коситься многие коллеги, и он решился на кардинальные перемены в жизни — посчитал, что ему будет гораздо легче развивать свои исследования, если он переберется в страну социализма, в СССР.

Ему не раз поступали приглашения директоров биологических институтов из Советского Союза — Вавилова, Кольцова, Левита и согласился принять приглашение Н. И. Вавилова о переезде в СССР. В 1932 году он выехал из США, провел почти год в Институте мозга в тогдашнем пригороде Берлина — Бухе в лаборатории Н. В. Тимофеева-Ресовского, а в сентябре 1933 года прибыл в Ленинград и был принят сотрудником Института генетики АН СССР, учрежденным после смерти Филипченко на базе его лаборатории Н. И. Вавиловым{35}. 5 ноября 1933 года Мёллер прочел лекцию в Академии наук СССР, затем часто выступал с лекциями и докладами в различных аудиториях. Когда Сталин распорядился в 1934 году перевести Академию Наук в Москву, Вавилов, у которого пока сохранялись деловые связи и со Сталиным, и с многими другими руководителями страны, без труда добился, чтобы Институт генетики также переместили в столицу. Благодаря этому Мёллер почти на три с половиной года перебрался в Москву и руководил лабораторией проблем гена и мутагенеза в этом институте. Он привез с собой в СССР коллекцию генетически изученных дрозофил, специальную посуду, оборудование, оптику и энергично включился в работу (2). Вместе с ним работали ученики скончавшегося Филипченко — Н. Н. Медведев, Ю. Я. Керкис, М. Л. Бельговский, А. А. Прокофьева-Бельговская и другие. Кроме того. он читал специальный теоретический курс для научных работников, вел семинары, выступал с научными лекциями и докладами, консультировал генетические лаборатории в стране и поддерживал связи со многими учеными.

Он не раз рублично заявлял о связи большевистской идеологии с материализмом и писал о том, что из марксизма вытекает его родство с генетическими построениями. Например, во вступительной статье к переводу книги Дж. Б. С. Холдейна "Факторы эволюции" (3) он утверждал, что существует идеологическое единство эволюционных воззрений Дарвина и философии Маркса и Энгельса:

"логически мыслящий человек, в особенности читатель в рабочем обществе, найдет в современных фактах биологической эволюции прочнейшую основу материализма в естественных науках, а также богатый материал для будущей организации сознательного контроля человека не только над глубочайшими процессами в подвластных ему животных и растениях, но даже и над процессами его собственной биологической природы" (4).

В феврале 1934 года по представлению Вавилова Мёллера избрали иностранным членом АН СССР (5).

С первых дней после переезда в СССР возобновилась его дружба с Левитом. Он посещал семинары в Институте медицинской генетики, активно в них участвовал, установил дружеские отношения с ведущими сотрудниками института, читал статьи, готовившиеся для сборников научных работ ИМГ, и сам опубликовал в четвертом томе трудов в 1936 году статью (6), подписавшись "Консультант Медико-генетического института". Он выступал против ламаркистских взглядов о влиянии среды на гены и, не подозревая этого, шел против сталинской веры в правоту Ламарка.

В первую четверть 20-го века в США многие ученые пропагандировали евгенику, причем в том виде, от которого позже категорически отказались. В ряде американских штатов были введены законы о принудительной стерилизации больных наследственными болезнями или закоренелых преступников, обсуждались пути приложения евгенических процедур к улучшению наследственности человеческого рода, и Мёллера интересовали эти проблемы. Попав в Москву и оказавшись вовлеченным в работу медико-генетического института, Мёллер встретил Серебровского, который тоже не переставал размышлять об улучшении человечества. Как было упомянуто выше, Серебровский был воодушевлен идеями Иванова о возможности скрещивания человека и обезьян и не переставал верить, что удастся вывести гораздо более продвинутую "породу" людей с помощью искусственного осеменения. Думать на эти темы он не перестал и после осмеяния Демьяном Бедным евгеники (наверняка по прямому указанию Сталина), когда Серебровскому пришлось даже опубликовать покаяние о неверности своих советов об ускорении выполнения пятилетнего плана и признать, что он ошибся (7). По видимому Серебровский, Левит, Агол и их приверженцы сильно повлияли на Мёллера, утвердив его в правильности рассуждений о необходимости приложения методов искусственного осеменения к людям. Мёллер работал над книгой, посвященной этой проблеме, завершил её в Москве и сумел издать в Нью-Йорке в 1935 году (8). Её основная идея сводилась к тому, что с помощью искусственного оплодотворения можно улучшить человеческий род за один-два века настолько, что большинство людей будет нести, как он писал, "задатки таких гениев как Ленин, Ньютон, Леонардо да Винчи, Пастер, Бетховен, Омар Хайям, Александр Пушкин, Сун Ят Сен или Маркс". Он написал, что было бы важно сохранять сперму выдающихся людей, замораживать её и пытаться в будущем использовать для искусственного оплодотворения женщин и, в частности, сокрушался, что не удалось сохранить сперму Ленина, чтобы использовать её для этих целей. Пламенные проповеди Серебровского, что нужно применять методы искусственного осеменения к людям, используя сперму выдающихся, заранее отобранных самцов, подействовали на Мёллера, и он в своей книге повторил предложения, звучавшие из уст его русского друга.

В начале мая 1936 года он послал эту книгу Сталину, сопроводив eё длинным письмом на 17 страницах, в котором призывал вождя советского государства создать условия для практики искусственного осеменения в широчайших масштабах и настаивал на том, что в первом социалистическом государстве нужно всемерно использовать достижения генетики человека. При этом он утверждал, что именно большевистский строй открывает возможности улучшения человеческой породы, поясняя, что техника искусственного осеменения поможет ускорить в 50 000 раз получение выдающихся личностей. Письмо было написано несомненно с помощью его русских коллег, страстно, с переполнявшими автора чувствами восторга перед социалистическими идеями, его веры в безграничный прогресс в СССР и открыто выраженного преклонения перед гением самого Сталина. Письмо сохранилось в личном архиве Сталина, было помечено как засекреченное и только в 1997 году было опубликовано сыном Н. И. Вавилова Юрием Н. Вавиловым, который разыскал его среди сталинских бумаг и опубликовал оригинальный текст (9). Я приведу лишь отрывки из этого документа:

"Товарищу Иосифу СТАЛИНУ.

Секретарю Коммунистической партии СССР,

Кремль, Москва.

Дорогой товарищ Сталин!

В качестве ученого, убежденного в окончательной победе большевизма во всех отраслях человеческой деятельности, я обращаюсь к Вам с вопросом жизненной важности… для суждения о нем необходима Ваша дальновидность, и Ваше уменье реалистически применять диалектическую мысль.

Дело касается ни более ни менее как сознательного контроля над биологической эволюцией человека… Это тот процесс, которому буржуазное общество было совершенно неспособно смотреть прямо в лицо. Его увертки и извращения в этом вопросе обнаруживаются в пустой болтовне о "евгенике", обычной для буржуазных "демократий", и лживом учении о "расовой чистоте", которое служит национал-социалистам орудием в классовой борьбе… В противовес этим буржуазным извращениям, генетики, принадлежащие к левому крылу, признают, что только социалистическая экономическая система может дать материальную базу и социальные и идеологические условия, необходимые для действительно разумной политики в отношении генетики человека, для политики, которая будет руководить человеческой биологической эволюцией в социально-желательном направлении… Подлинная евгеника может быть только продуктом социализма…

В этой связи применим революционный завет Маркса: "Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его". Подобным же образом здесь применимо Ваше собственное недавнее обращение к ученым вообще, которое призывает их прислушаться к голосу практики, опыта и быть готовым в их свете отбросить традиционные стандарты, установленные устаревшими теоретиками и поставить каждую отрасль знания в максимально возможной степени на службу обществу…"

Американский генетик давал еще более радужные оценки скорости создания генетически улучшенных потомков, чем пятью годами раньше делал Серебровский, и заявлял:

"Таким образом, и может быть сделан весьма значительный шаг даже на протяжении одного поколения. и Через 20 лет уже будут весьма знаменательные результаты, способствующие благу народа. И если к этому времени капитализм все еще будет существовать за нашими границами, это и не может не создать весьма значительных преимуществ для нас…

…Многие матери завтрашнего дня, освобожденные от оков религиозных предрассудков, будут горды смешать свою плазму с плазмой Ленина или Дарвина, и дать обществу ребенка, наследующего их биологические качества…

Таковыми представляются мне вкратце диалектические взгляды на отношения между биологической и социальной эволюцией, и действительная большевистская атака на эту проблему будет основана на полном признании этих отношений."

Мы уже знаем, как Сталин отреагировал на предложения Серебровского. Поэтому, зная сколь упрям был Сталин в своих взглядах, надежд на то, что он изменит их и признает пользу евгенических процедур, было мало.

Хотя Мёллер уверенно постулировал возможность резкого изменения наследственных качеств советских людей после использования в СССР процедур искусственного осеменения в широчайших масштабах, расчеты, на которых основывалась эта гипотеза, не приводились. Оставалась также необъясненной загадка того, как в ближайших поколениях после такого осеменения будут преодолены возможные негативные последствия близкородственного скрещивания (ведь при использовании спермы небольшого числа исходных "выдающихся самцов" вероятность вступления в брак близких родственников возрастала). Возможно, Мёллера привлекала идея резкого улучшения качеств потомков скрещивания "чистых линий", своеобразного гетерозиса у человека (при скрещивании чистых линий генетики обнаружили резкий подскок урожайности кукурузы, и в США за счет гетерозиса собирали невиданные ранее урожаи зерна). Но без всякого упоминания о неблагоприятных эффектах близкородственного скрещивания сомнения в пригодности использования спермы одного мужчины для осеменения сразу 50 тысяч женщин оставались.

Еще одной частью письма стало высказанное Мёллером в категорической форме отрицание возможности менять гены путем лучшего воспитания или простого изменения условий жизни:

"… нельзя искусственно изменять сами гены в каком-либо особом специальном направлении. Представление о том, что это может быть сделано, является пустой фантазией, вероятно, неосуществимой еще в течение тысячелетий."

Почти определенно можно сказать, что Мёллеру и его русским коллегам Серебровскому и Левиту не была известна в те годы направленность мыслей Сталина, в корне противоположная взглядам, изложенным в письме. Текст ранней работы "Анархизм или социализм?" (1906–1907), в которой были высказаны ламаркистские настроения, оставался никому неизвестным вплоть до 1946 года. Сталинское осуждение "вейсманизма" слышали в декабре 1930 года Митин, Юдин, Ральцевич и, возможно, Кольман, но запись этих слов, сделанная Митиным, была надежно запрятана в личном архиве Сталина под грифом "совершенно секретно" вплоть до 2002 года. Таким образом, отрицательное отношение Сталина не только к генетике человека, но к генетике вообще было в 1930-х годах неизвестно никому, кроме нескольких приближенных к вождю людей. Однако выпады Мёллера в адрес ламаркизма и его убежденность в правоте генетиков безусловноно противоречили сталинским взглядам. Сталин отвергал и раньше, и позже положения, на которых настаивал Мёллер:

"Несомненно, обычное влияние среды, которая воздействует на тело или на разум человека — воспитание, лучшее питание и т. д., - хотя оно чрезвычайно важно в своем воздействии на самого индивидуума, но все же не приводит к улучшению или к какому-либо определенному изменению самих генов и, таким образом, поколения, следуя такому "воздействию", начинают с такими же способностями, как и их предки".

Эти слова могли вызвать у Сталина лишь взрыв негодования. Не могло улучшить впечатления признание Мёллером возможности изменений генов, но совсем не таких быстрых, как хотелось бы "преобразователям природы" сталинской поры:

"Гены, конечно, могут быть изменены с помощью некоторых решительных средств, как икс-лучи, но эти изменения происходят случайным образом и в большинстве случаев результаты этого вредны."

Уверенное утверждение Мёллера о том, что гены нельзя менять по желанию, например, путем воспитания, и подтвержденные его экспериментами оценки редких изменений генов мутациями дали ему право говорить, что мутации случайны и чаще всего вредны для организмов. Эти фразы, пусть высказанные человеком, клявшимся в приверженности большевистской идеологии, были квинтэссенцией того, что противоречило мнению Сталина. Они расходилась с взглядами большевиков, веривших, что можно запросто лепить новые формы, направленно создавать организмы с измененной наследственностью, а Мёллер с упорством обрушивал эти надежды. Можно предполагать также, что вряд ли Сталину понравились восторги Мёллера по поводу гениальности Ленина. Отто Рудольфович Лацис привел свидетельства того, что Бухарин отметил однажды в своем кругу, как Сталин недолюбливал Ленина (10). О явной нелюбви Сталина к Ленину писал в "Письмах о революционерах" и Л. Б. Троцкий.

Мёллер, возможно не специально, но как оказалось, крайне предусмотрительно, известил Сталина о том, что его взгляды по поводу возможности применения евгеники для улучшения человеческого рода уже широко разрекламированы коммунистической печатью в США:

"Позитивный, или как я бы хотел назвать его, "большевистский" взгляд на вышеизложенное, был недавно сформулирован мною в книге "Выход из мрака", в которой развито больше деталей, чем это могло быть сделано выше. Эту точку зрения поддерживает группа некоторых наиболее способных современных генетиков мира. Все они в отличие от генетиков двух других лагерей принадлежат к политической левой и горячо сочувствуют Советскому Союзу. Друзья дела коммунизма в общем объединяются на их стороне, как это показывают благоприятные обзоры об упомянутой книге в таких находящихся в руках коммунистов органах, как "Дейли Воркер" — Нью-Иорк, "Нью-Массес" и "Бук Унион" и даже как в "Нью Рипаблик". Мы надеемся, что Вы примете этот взгляд благожелательно и со временем найдете возможным, по крайней мере в некоторых размерах, подвергнуть его предварительному испытанию на практике. Ибо наша наука генетика с ее огромными возможностями для человека, не должна оставаться в стороне, но подобно другим наукам должна динамически и действенно занять свое место в великом центральном потоке социалистического развития. Таким образом Октябрьская революция окажется поворотным пунктом не только в социальной организации, в развитии техники и в завоевании человеком неодушевленной природы…".

Оптимистическая концовка письма Сталину была схожа с лозунгами той поры:

"Отбросив ложных богов, человек, организованный при социализме, должен взять на себя роль творца, завоевывая с большевистским энтузиазмом также и ту неприступную крепость, в которой находится ключ к его собственному внутреннему существу.

Имеется, конечно, много важных принципиальных и практических моментов, связанных с этими предложениями, которым нет места в данном письме. Некоторые из них рассматриваются в упомянутой книге, экземпляр которой я Вам посылаю отдельно. Я буду рад дать любые дальнейшие подробности по этим вопросам, если это будет желательно.

С глубоким уважением,

братски ваш Г. Г. МЁЛЛЕР — старший генетик Института генетики

при Академии Наук СССР, Москва; член Национальной Академии

Наук США; иностранный член Академии Наук СССР.

5 мая 1936 года" (10).

Приведенные строки из длинного письма Мёллера показывают, как он попытался подчеркнуть превосходство социалистического миропорядка и большевистской идеологии, часто используя привычные сталинскому времени клише именно большевистской пропаганды. Возможно, это отражало его тогдашние внутренние установки. Позднее, вернувшись в США, он заметно поменял свою фразеологию. Можно об этом судить по таким двум примерам. В статье "Учение Ленина в приложении к генетике", опубликованной в СССР в 1934 году в сборнике "Памяти В. И. Ленина" (11), Мёллер заявил о философских ошибках в развитии концепции гена, сделанные У. Бэтсоном, К. Пирсоном, У. Каслом и особенно Т. Морганом и подверг этих корифеев науки критике за, как он писал, их идеализм, грубый механицизм и консервативное направление мысли. Однако позже в речи с характерным названием "Русская культурная инквизиция", произнесенной 15 ноября 1949 в США, Мёллер признал ошибочными свои старые взгляды, изложенные в 1934 году в упомянутой статье (12). В 1934 году ему казалось, что он применяет к принципам генетики "все хорошее, что он нашел в диалектике". В 1949 году он назвал ту свою статью "достойной сожаления".

В письме к Сталину он открыто льстил ему, и восторженность перед социалистическим строем выпирала из строк письма. Однако Сталин американскому ученому не ответил, хотя А. А. Прокофьева-Бельговская, работавшая в лаборатории Мёллера и близко с ним общавшаяся, сказала мне в 1960-х годах, что окольными путями летом 1936 года Мёллеру стало известно, что Сталин не только ознакомился с письмом, но и потребовал срочно перевести его книгу на русский и прочел её. Об этой уверенности Мёллера написал много позднее (в 1981 году) его американский ученик Элоф Карлсон в ставшей широко известной биографической книге о нем (13). Другой ученик Мёллера тех лет, Николай Н. Медведев, сказал мне в 1960 году, что Мёллер как-то в разговоре с ним в начале зимы 1937 года обронил фразу, что видимо идеи книги пришлись Сталину не по вкусу. Сталину не захотелось прислушаться к крупному ученому, человеку уже опубликовавшему исследование, за которое вскоре ему присудят Нобелевскую премию. Можно себе представить, как велика была бы гордость советских руководителей, если бы присужденная Мёллеру в 1946 году Нобелевская премия была бы вручена ему как советскому ученому. Это бы случилось при жизни Сталина, а ведь при нем ни одному советскому ченому этой премии не дали. Останься Мёллер в советской России, пользуйся он благорасположением Сталина, как много пользы такой ученый мог принести стране и её народу. Но Сталин предпочел слушать шарлатанов, вроде Митина или Лысенко, а не тех настоящих гениев, которые, как Кольцов или Мёллер, развенчивали лысенок. Сталин верил обещаниям шарлатанов, он хотел был обманутым, и его водили за нос лысенки с помощью примитивных и повторяющихся год за годом обманов.

Истинное отрицательное отношение Сталина к науке генетике было в 1930-х годах неизвестно никому (разве, кроме нескольких приближенных к вождю людей). Они, или сам Сталин, могли настроить Лысенко против генетики, который с 1929 года публично подчеркивал, что он никоим образом не относится к этой науке предубежденно, но с 1934 года вдруг начал резко отрицать правоту генетики.

Сегодня можно думать, что Сталин, прочтя письмо и книгу Мёллера, стал относиться к нему не просто настороженно, а скорее всего крайне негативно.

Глава 14. Провал сталинской коллективизации

"Страна под бременем обид,

Под игом наглого насилья -

Как ангел опускает крылья,

Как женщина теряет стыд".

А. Блок. Возмездие. 1911 (1).

ДЕРЕВНИ И ОБЕЩАНИЯ ЛЫСЕНКО

Учиненная Сталиным вопреки мнению таких членов Политбюро как Бухарин и Рыков насильственная коллективизация деревни привела к невиданному в истории человечества краху сельского хозяйства огромной страны. На Украине и на Волге после экспроприации в 1929 и 1930 годах всего наличного зерна начался повальный голод. Урожай собирали далеко не везде и в основном силами Красной Армии, так как жители многих деревень и сел вымерли от голода или убежали в город. Как писал О. Р. Лацис, изучивший досконально в Архиве Президента РФ ситуацию в стране в годы коллективизации, "всего за период 1927–1938 гг. в город мигрировало 18 млн. 700 тыс. людей из деревни. Из них в 1928 г. — в города переселились 1 млн. 62 тыс. сельских жителей" (2).

Вместо резкого увеличения урожайности зерна и прироста поголовья скота, обещанного Сталиным перед началом коллективизации, показатели пошли резко вниз. Даже Сталин был вынужден на XVII съезде партии признать:

"Годы наибольшего разгара реорганизации сельского хозяйства — 1931-й и 1932-й — были годами наибольшего уменьшения продукции зерновых культур" (3).

Средняя урожайность зерновых в 1928–1932 годах, как следовало из данных, приведенных на том же съезде в докладе председателя правительства Молотова (4), составила всего 7,5 центнера с гектара, что было исключительно плохо.

Крупнейшей стратегической катастрофой, повлекшей за собой глобальные неудачи, поразившие сельское хозяйство СССР на десятилетия вперед, стала тотальная конфискация всего зерна у крестьян. Она была рождена непониманием Сталиным последствий его приказа отобрать у крестьян всё зерно, включая и пищевое, и кормовое, и семенное. Такую оголтелая по форме и глупая по сути сталинская политика была его ответом на то, что крестьяне год за годом, постепенно, но неуклонно, начали выставлять на продажу всё меньше зерна. После прихода большевиков к власти Троцкий призывал прижать "кулака" и не давать ему обогащаться "за счет пролетариата" (то есть рабочего класса). Сначала революция и гражданская война негативно сказались на сельском хозяйстве, и крестьяне выращивали меньше зерна, меньше поставляли его на рынок, цены на зерно и хлеб росли. В очень большой степени поставки на рынок зависели от поведения лучших производителей зерна, тех, кого еще с прежних времен именовали кулаками. Троцкий считал, что теперь власть должна вмешаться в работу рынков, в приказном порядке устанавливать цены на продаваемое зерно и понижать цены на зерно, закупамое у крестьян. Он утверждал, что благодаря таким мерам можно будет обеспечить лучше снабжение хлебом города, где большинство составляли рабочие. Бухарин, Рыков и некоторые другие большевистские начальники, прислушивавшиеся к советам знающих экономистов, отвергали призывы Троцкого, говорили и писали, что борьба с хорошими и умелыми крестьянами, презрительно именуемыми кулаками, оттолкнет от власти крестьян-производителей, неминуемо приведет к крупнейшим неудачам и пошатнет стабильность советского строя. Сталин, перенявший многие идеи Троцкого, начал их выдавать за свои. Поэтому когда те же Бухарин, Рыков и некоторые другие большевики продолжили настаивать на том, что закупочные цены следует повышать, а крестьянам надо давать зарабатывать, Сталин и в этом вопросе пошел на борьбу с носителями "правого уклона", такими как Бухарин и Рыков, "продавил" в Политбюро решение о резком снижении закупочных цен. В ответ крестьяне в течение двух-трех лет стали придерживать выращенное ими зерно, не вывозить его на рынок, ожидая, что нехватка наличного зерна принудит власти пойти на повышение закупочных цен. В ответ Сталин не нашел лучшего выхода, как сурово наказать производителей зерна (которых он теперь называл злостными врагами советского строя), запретить частные хозяйства, согнать всех на селе в коллективные хозяйства (сокращенно, колхозы), арестовать всех зажиточных крестьян ("кулаков"), отнять у них (а заодно и у всех остальных) всё зерно (до последнего зернышка). На село послали продотряды, войска Красной Армии арестовывали во всех сельскохозяйственных районах самых рачительных хозяев, умевших организовать производство. Верховодить в деревнях повсеместно начали те, кого презрительно называли раньше голью. Лентяи, а часто пьяницы радовались несчастью зажиточных крестьян. Председателями колхозов власти стали назначать присылаемых из города рабочих от станка, большинство которых и рабочими-то были плохими. Выступая на 16-м съезде партии Лазарь Каганович с помпой провозглашал верность этой политики, хвастался успехами посланцев партии, возглавивших колхозы, а хлебородная Россия превратилась в одночасье в постоянно голодающую Россию.

Сообщения о полной конфискации всего зерна просочились даже в центральную печать. Так, "Правда" 6 октября 1929 года писала, что местные партийные органы на Украине "доказывали, что хлебозаготовительный план центра не оставляет ни одного килограмма для населения" (5).

Конфискация всего зерна привела не только к невиданному голоду. Она породила еще одну глобальную и долговременную катастрофу. Страна должна была столкнуться с неминуемым в будущем падением урожаев зерновых культур в СССР, а значит голодом в последующие годы. В результате буквально военных действий по изъятию всего зерна у крестьян повсеместно были утеряны как самые ценные стародавние сорта пшениц — Крымки, Кубанки, Арнаутки и многие другие, использовавшиеся селекционерами для выведения новых сортов, так и высокоурожайные сорта недавней селекции. Именно утеря генофонда сельскохяйственных культур стала настоящей катастрофой в стратегическом плане. Выводившиеся десятилетиями лучшие сорта зерновых культур исчезли. В этом вынужден был признаться на XVII съезде партии сам Сталин, сообщивший, что "семенное дело по зерну и хлопку так запутано, что придется еще долго распутывать его" (6). В 1931 году ЦК партии приняло постановление, обязывающее селекционеров срочно, за два года, вывести новые сорта. Такое решение было легко записать на бумаге, но невозможно исполнить на практике. Никакими чудесами нельзя было вернуть утерянное, и за два года никаких сортов принципиально вывести было нельзя.

Зато сортами, над улучшением которых десятилетиями бились селекционеры России и Украины и которые рачительные хозяева хранили как основу для будущего сева и не потеряли бы ни при каких неблагоприятных условиях жизни, воспользовались на другом континенте. Многие из сортов, закупленные в прежние годы американскими и канадскими селекционерами, были пущены ими в дальнейшую селекционную работу и стали основой для выведения лучших американских и канадских сортов, хотя исчезли с территории России и Украины.

Не меньшим был крах и в животноводстве. Если до начала коллективизации бухаринско-рыковская политика укрепления частных крестьянских хозяйств стала приносить плоды, и по сравнению с 1916 годом к 1927 году количество голов крупного рогатого скота в стране возросло на 11,6, овец и коз — на 31,5 и свиней — на 5,6 миллионов голов, то коллективизация не просто свела на нет весь прирост скота. Количественные показатели животноводства покатились вниз. Молотов признал, что поголовье лошадей с 1928 по 1932 годы упало почти вдвое (с 33,5 до 19,6 млн. голов), крупного рогатого скота почти на 40 % (с 70,5 до 40,7 млн. голов), овец и коз в три раза (с 146,7 до 52,1 млн. голов), а свиней — больше, чем в два раза (с 25,9 до 11,6 млн. голов) (7). Цифры, названные Молотовым, были устрашающими, но, скорее всего, и они были приукрашены, так как земельные органы повсюду скрывали правду от центра. Такое утаивание точной информации признали даже большевистские лидеры (8). Сельскохозяйственные проблемы в целом выросли до никогда не виданных на Руси размеров.

Наиболее трезво мыслящие ученые-экономисты доказывали, что тотальная коллективизация исходит из неверных предпосылок и экономически гибельна. Сталин о таких рассуждениях и слышать не хотел, а призывы отказаться от поголовной коллективизации воспринимал как требования политических изменений в стране и называл это вредительством.

Чтобы свалить катастрофу в сельском хозяйстве на специалистов аграрников, в 1930 году ГПУ арестовало по всей стране 1296 ведущих специалистов в области сельскохозяйственной экономики и крупных с. х. руководителей (массовые аресты прошли в Европейской части и на Северном Кавказе, на Урале и в Сибири). Несколько сот человек были заключены под стражу в Москве и Ленинграде. Только в Тимирязевской Академии были арестованы и осуждены профессора А. Г. Дояренко, Н. Д. Кондратьев, Л. Н. Литошенко, Н. П. Макаров, А. А. Рыбников (он был одновременно профессором и в МГУ), А. О. Фабрикант, А. В. Чаянов и С. К. Чаянов, были осуждены профессор Московского планово-экономического института Л. Н. Юровский и профессор МГУ Л. Б. Кафенгауз. Каждый из них занимал ответственные должности в Наркоматах земледелия и других важных правительственных ведомствах. Их обвинили в масштабном, но вымышленном преступлении — создании в СССР "Трудовой Крестьянской партии" (ТКП). На разветвленную, якобы опутавшую весь СССР преступную организацию (которой на самом деле не существовало) Сталин свалил провал коллективизации.

Несколькими месяцами раньше столь же мифическую "Промпартию" Сталин и подвластные ему чекисты создали из арестованных специалистов промышленности Рамзина и других. 21 сентября 1931 года В. Р. Менжинский подписал обвинительное заключение в отношении членов мифического Центрального Комитета ТКП. Но применить к ним так полюбившиеся расстрелы Сталин побоялся из-за поднявшихся в мире протестов. В защиту арестованных специалистов выступили крупнейшие интеллектуалы на Западе, которые обвинили Сталина в политических преследованиях ученых. Два Нобелевских лауреата — Альберт Эйнштейн и Макс Планк, писатели и другие известные представители интеллигенции опубликовали протесты против произвола в СССР. Пришлось ограничиться меньшими сроками заключения (от восьми лет и ниже), а к расстрелу в тот момент приговорили лишь нескольких человек{36}. Сталин в письме Молотову осенью 1930 года был вынужден дать команду не раздувать шумихи в печати, не устраивать громкого политического дела из-за Промпартии и ТКП, хотя и провоцировал следователей. Он писал Молотову об арестованных по делу ТКП: "Между прочим: не думают ли гг. [господа] обвиняемые признать свои ошибки и порядочно оплевать себя политически, признав одновременно прочность соввласти и правильность метода коллективизации? Было бы недурно" (9). Невинным жертвам оговора предъявили обвинения в контрреволюционной деятельности, подготовке свержения советской власти, шпионаже и вредительстве в сельском хозяйстве и промышленности.

Наиболее видные специалисты из числа арестованных занимали высокие посты в разных комитетах и ведомствах и годами в той или иной степени взаимодействовали с теперешними политическими врагами Сталина, такими как Троцкий, Каменев, Зиновьев, Бухарин или Рыков. Их удаление с занимаемых позиций и причисление к врагам государства казалось Сталину важной превентивной мерой. Но аресты не помогали уйти от краха в сельском хозяйстве, а неотложные проблемы надо было решать. Ему надо было бы искать новых квалифицированных специалистов, воспринимать их расчеты и прогнозы. Однако вся последующая эволюция действий Сталина показала, что чем дальше, тем в большей мере он не хотел прислушиваться к ученым и грамотным специалистам. Он всё чаще высказывался с неприкрытым озлоблением в адрес тех, кого он презрительно именовал, вслед за Лениным, "старорежимными спецами". Искусственное раздувание важности для государства тех, кто "опрокидывал старые нормы", кто опровергал "незыблемые законы буржуазной науки", а взамен их прокладывал "новые пути социалистического преобразования промышленности и сельского хозяйства", приобретало огромный вес в пропаганде, в промывке мозгов советских людей. Вскоре появятся герои-стахановцы, героини-ткачихи, победители социалистического соревнования и подобные им. Сталин будет произносить в их честь речь за речью, приглашать их на встречи в Кремль, подталкивать людей к отбрасыванию якобы ненужных и даже тормозящих прогресс советского народа выводов ученых. Он не мог не знать, что немалое число циничных карьеристов чаще всего подстраивали липовые рекорды для их видвиженцев. Но шумиха вокруг победителей соцсоревнований была нужна ему для пропагандистских усилий по продавливанию своих идей в советской прессе и на радио.

Борьба с теми, кто опирался на законы наук, на проверенные десятилетиями стандарты и нормы, стала превалировать в сознании и речах Сталина. Он "качнулся" в сторону тех, кто клялся в верности ему и одновременно раздавал неосуществимые на практике обещания. Недоучившийся священник он сохранял веру в неотвратимость чудес, в несомненное существование чего-то неподвластного уму самых изощренных специалистов и "книжных червей". Его учили в семинарии вырабатывать в себе умение поучать и наставлять паству, взирать свысока на всех "загордившихся" в своем неверии атеистов. Ничему другому он в жизни не учился.

Таким образом, нельзя исключить, что кроме политически мотивированного преследования сторонников его врагов в партии, он, будучи человеком полу-знания, из-за недостаточного образования не распознал в умельцах типа Лысенко откровенных и масштабных обманщиков, по сути своей откровенных мошенников. Ему почудилось, что впереди замаячила перспектива побороть трудности. Вера в то, что такие люди выручат из беды лучше, чем "старорежимные спецы", что только те, кто самозабвенно воспринимает его лозунги, способны найти выход из казалось бы безнадежного положения, подвела его. Отдав им предпочтение в год "великого перелома", Сталин совершил роковую ошибку. Отнюдь не случайно популярность к Лысенко пришла именно в момент развертывания масштабной коллективизации.

Когда в 1929 году никому до этого неведомый украинский агроном объявил, что он знает, как разом повысить урожаи пшеницы на 30 процентов, он попал в точку. Летом сразу три центральные газеты (и "Правда" дважды) раструбили о невероятном успехе. Сообщалось, что по плану агронома Лысенко его отец на Полтавщине обработал холодом проростки озимой пшеницы, высеял их вместо яровой пшеницы весной и собрал в августе на треть больше пшеницы, чем при обычных посевах. На фоне провалов коллективизации такой результат был преподнесен как грандиозный успех. С годами стало ясно, что обработка холодом (яровизация) никаких прибавок урожая не дает. Но автор фальшивки оказался не просто ловким мистификатором, а умелым пропагандистом своего дела, раздавал новые обещания, завладевал всё большими ресурсами, стал сначала заведующим лабораторией, которую для него открыли на Украине в Одессе, потом прибрал к рукам весь институт (создатель и директор института А. А. Сапегин оказался в тюрьме). СНК Украины, а потом СНК СССР постановили засевать ежегодно яровизированными семенами миллионы гектаров, Лысенко рассылал по колхозам таблицы, в которые просил внести цифры прибавок урожая (он назвал это "анкетным методом колхозно-совхозной науки"), счетоводы вписывали любые произвольные урожаи (никто правдивость сообщаемой информации не проверял), а его помощники суммировали полученную дезинформацию и рапортовали "в центр" о грандиозных успехах.

Однако, когда академик П. Н. Константинов (руководитель сети сортоиспытательных станций СССР) обязал провести научную проверку яровизации в контролируемых условиях (сходные по размеру участки, сходные условия выращивания, внесения удобрений и пр.), то 5-летние исследования яровизации на 54 сортоучастках, разбросанных по всей стране, доказали отсутствие прибавки урожая от яровизации и даже падение сборов пшеницы во многих случаях (10). Разрекламированное предложение Лысенко оказалась блефом, примитивным обманом. Тем не менее, не обращая никакого внимания на результаты научных проверок, сталинская пресса продолжала в газетах пропаганду успехов яровизации. Ведь обещания и "научные выкладки" Лысенко и ему подобных (см., например, (11)) не просто импонировали верхам, они воспринимались с большим удовлетворением, вселяли надежды в руководителей ЦК партии. На их фоне нстоящие ученые не могли предложить ничего, что чудесным образом изменило бы становившееся всё хуже положение.

А хитроватый Лысенко и ему подобные быстро сообразили, чем нужно завоевывать доверие властителей: они выдавали мошеннические обещания, противоречащие науке, ничем реально не подкрепленные, но зато завораживающе действовавшие на Сталина и его подчиненных. Лысенко уже стало ясно, что яровизация провалилась, но он знал, чего от него ждут на верхах, где Сталин призывал отказаться от старых норм, не обращать внимание на советы якобы заскорузлых спецов с их будто бы закостеневшими канонами. Поэтому, замалчивая провал яровизации, Лысенко продолжал ромогласно трубить о победе на "фронте яровизации" и заявил даже, что на её основе "создал" новую науку — "стадийную теорию развития".

Осознав провал его первого научного "открытия", он продолжил обещать партии, правительству и дорогому товарищу Сталину, что его научная мысль не стоит на месте. Он объявил, что знает, как решить проблему с ускоренным выведением новых сортов взамен утерянных в ходе коллективизации. В конце 1932 года, а затем в январе 1933 года он пообещал"…в кратчайший срок, в два с половиной года, создать путем гибридизации сорт яровой пшеницы для Одесского района, который превзошел бы по качеству и количеству урожая лучший стандартный сорт этого района — саратовский "Лютесценс 06"2…" (11). За такой срок вывести сорт было принципиально невозможно, так как на это нужны были, по крайней мере, двенадцать лет (год-два на получение исходных улучшенных форм, три-пять лет, в лучшем случае, на отбор наиболее перспективных растений и проверку их генетической стабильности, еще года три на внутрихозяйственное предварительное конкурсное сортоиспытание, два года на размножение лучших отобранных линий, еще три года на государственное сортоиспытание). Такая схема была закреплена соответствующим законом, принятым в стране еще во времена Ленина (параметры закона были в свое время разработаны под руководством профессора Тимирязевской академии П. И. Лисицына на основании мирвого опыта и знаний о расщеплении гибридов в поколениях и на других правилах генетики и селекции). Требования закона должны были неукоснительно выполняться всеми селекционерами в стране. Лысенко же сделал вид, что он требований закона не знает и не хочет о них слышать, поскольку большевистская партия (значит, Сталин) требовали выводить сорта за два с половиной года. Объяснять, как удастся обойти требования ленинского закона и принципы мировой практики, он не стал. "Такое обещание мог сделать только человек, твердо уверенный в возможности выполнения своих обязательств", — написал в статье о лысенковских намерениях его главный помощник Донат А. Долгушин. Всё заменила шумиха в прессе. Кремлю были просто обещаны золотые горы. Надо ли говорить что никогда ни одного сорта ни одной сельскохозяйственной культуры из рук Лысенко не "выпорхнуло".

Еще одним "эпохальным" обещанием стало его заявление, что он решительно поправит дела с низкими урожаями картофеля — второго хлеба жителей страны. В начале 1932 года он объявил, что нужно коренным образом поменять сроки посадки картофеля. Клубни закапывают в землю весной, они остаются в земле на лето, а летом часто мало дождей, растения развиваются с трудом. Если перейти к летним посадкам, то основное развитие переместится на осень, в это время влаги в почве больше, дожди чаще, растения будут развиваться лучше, и поздней осенью можно будет собрать гораздо больший урожай картофеля. Лысенко заявил, что этими преимуществами дело не ограничится, и что "порода" (то-есть генная структура) картошки, благодаря летним посадкам, оздоровится. За год-два хороших условий гены картофеля оздоровятся, и в последующем такой "наследственно оздоровленный" картофель принесет огромную пользу стране. Лысенко применил в объяснениях именно этот термин — "наследственно оздоровленный". Это уже был небывалый научный прорыв. Осенние дожди оздоровят гены!

Он напечатал на многих языках народов СССР серию статей и брошюру о гипотетических чудесных последствиях летних посадок. Новая идея полностью, по его словам, отвергла законы "буржуазной" генетики, хотя у автор идеи не располагал данными ни одного эксперимента, это была свободная фантазия плохо обученного человека, не понимающего ни сути дела, ни методов, требуемых для подтверждения его гипотезы. Отказ от генетики не был ни на чем основан.

Для людей, прославляющих Сталина, доступ на трибуны был открыт, их поощряли безмерно, приглашали в президиумы съездов, награждали орденами, о них печатали статьи в газетах и журналах. Лысенко прекрасно это понял, он был талантливым пиарщиком, как бы сказали сейчас. Он выступал на коллегиях наркоматов, на заседаниях Президиума ВАСХНИЛ, его всюду продвигал Н. И. Вавилов, который поддержал идею яровизации как новаторскую на заседании Наркомзема СССР и Президиума ВАСХНИЛ еще в 1930 году. Летом 1931 года Вавилов как Президент ВАСХНИЛ подписал постановление Президиума этой академии об ассигновании на работы Лысенко из бюджета ВАСХНИЛ огромной по тем временам суммы в 30 тысяч рублей. Вавилов приглашал Лысенко 29 марта 1932 года поехать с ним в США на генетический конгресс, сообщая, что на конгрессе "будет для генетика много интересного" (хотя Лысенко ничего в генетике не смыслил). В том же 1932 году он поддержал выдвижение Лысенко в члены Всеукраинской Академии наук (украинские академики тогда провалили Лысенко на этих выборах), в 1933 году Вавилов выдвинул его на Ленинскую премию (члены Комитета Покровский, Бухарин, Деборин и другие разумно от такого решения воздержались). В 1934 году Вавилов продолжил продвигать "человека из народа" и 8 февраля 1934 года представил Лысенко в члены-корреспонденты АН СССР (кандидатуру члены академии отклонили).

Причину интереса Вавилова к Лысенко я постарался объяснить еще в первом издании моей книги "Власть и наука" (первое русскоязычное издание, США, 1983 г.). Лысенковские фантазии воспламенили Вавилова именно потому, что в них он увидел выход из тяжелого положения, в котором очутился сам. С момента открытия для Вавилова в советской России Всесоюзного института прикладной ботаники и новых культур (позднее переименован во Всесоюзный институт растениеводства) Вавилов многократно делал публичные обещания в ближайшее время использовать собранную им и постоянно пополняемую в ходе зарубежных поездок коллекцию культурных и дикопроизрастающих растений для выведения новых перспективных сортов растений. Именно под эти обещания советское правительство из года в год выделяло его институту огромные средства: достаточно напомнить, что к 1938 году в его институте работало более 1700 сотрудников, в то время, как численность штатных сотрудников расположенного в том же Ленинграде Физико-технического института А. Ф. Иоффе вплоть до 1940-х годов не превышала сто человек (из них будущие Нобелевские лауреаты Л. Д. Ландау, П. Л. Капица, Н. Н. Семенов и И. Е. Тамм; ставшие в скором времени руководителями атомного проекта И. В. Курчатов, Ю. Б. Харитон, Я. Б. Зельдович и А. П. Александров; выдающиеся ученые, избранные академиками и членами-корреспондентами АН СССР и УССР — А. К. Вальтер, С. Н. Вернов, В. П. Вологдин, С. В. Вонсовский, Б. М. Вул, Ю. В. Вульф, Г. А. Гринберг, С. Н. Журков, И. К. Кикоин, А. П. Комар, В. Н. Кондратьев, М. И. Корсунский, Т. П. Кравец, Ю. А. Крутков, Г. В. Курдюмов, Г. С. Ландсберг, В. Е. Лашкарев, Б. Г. Лазарев, А. И. Лейпунский, П. И. Лукирский, Л. М. Неменов, И. В. Обреимов, Н. Д. Папалекси, С. З. Рогинский, Д. А. Рожанский, К. Д. Синельников, Д. И. Скобельцын, А. В. Степанов, П. Г. Стрелков, М. А. Стырикович, Д. Л. Талмуд, Г. Н. Флёров, В. А. Фок, Г. М. Франк, Я. И. Френкель, А. В. Шубников, А. Н. Щукин, великий физик, эмигрироравший в США, Г. А. Гамов и другие). Вавилов многократно обещал правительству и Сталину лично решить главную проблему — отыскать новые виды растений и их формы, которые будут с пользой применены на благо советского сельского хозяйства, главным образом через срочное выведение новых высококачественных сортов (именно поэтому открытый для него институт первоначально так и назывался — Институт прикладной ботаники и новых культур). Именно для работы в этом направлении Вавилов запрашивал огромные средства и набирал новых сотрудников.

Но главная принципиальная трудность выявилась скоро. Растения дальних стран, приспособленные к климатическим условиям, отличным от российских, — к иной длине светового дня, освещенности, температуре, влажности, к иным сезонным колебаниям погоды, — либо неравномерно прорастали, цвели и плодоносили, либо не вызревали или вообще теряли всхожесть. Поскольку нельзя было добиться синхронизации в цветении форм, которые предстояло скрестить друг с другом, то надежды на то, что растения-иноземцы помогут резко ускорить темпы выведения новых сортов, улетучились.

И вдруг Вавилов услышал, что яровизация агронома Лысенко может облегчить выход из положения. Если, как Лысенко заявил, даже озимые сорта, будучи подвергнуты температурной предобработке, так ускоряют развитие, что колосятся много раньше — в совершенно для них несвойственные сроки, то уж, конечно, более легкую задачу — заставить всякие заморские растения цвести одновременно — можно будет разрешить. Если все сорта из собранной Вавиловым мировой коллекции, до сих пор имевшие разновременные сроки развития, цветения и созревания, удастся синхронизировать, и все они начнут цвести в одно время с местными сортами, то удастся обойти главную трудность: можно будет свободно переопылять цветки любых сортов и получить, наконец-то, гибридное потомство, а затем из этого моря гибридов отобрать лучшие перспективные формы… Тогда скачок отечественной селекции будет гигантским, разнообразие первичного материала необозримым, успехи неоспоримыми. Вавилов без раздумий стал активно помогать Лысенко.

Для начала Вавилов дал указание яровизировать пшеницы из его коллекции и высеять их под Ленинградом и в Одессе. Лысенко сообщил, что часть растений тех сортов, которые под Одессой не колосятся, дали зрелые семена. Он раздул этот результат (обманув Вавилова). Но категоричный вывод очень понравился Вавилову, и, поверив на слово, он много раз выступал по этому поводу, захваливая метод яровизации. Конечно, ни к каким реальным практическим выгодам данный способ не привел и успехам селекции не способствовал. Будучи лично оторванным от экспериментов, погруженный в массу организационных дел и веривший словам других так же, как он верил самому себе, Николай Иванович застрял в паутине лысенковских измышлений и обещаний. Он не заметил, как несовершенна сама гипотеза, как далек до завершения процесс её экспериментальной проверки. По-видимому сыграло роль и то обстоятельство, что к Лысенко благоприятно отнесся Н. А. Максимов — ведущий сотрудник ВИР'а, близкий к Вавилову человек, ставший позже (в 1946 году) академиком АН СССР. Показались практически важными Вавилову и ряд более поздних (и ничем не подкрепленных) обещаний Лысенко.

Крайне важно также, что Лысенко приобретал, благодаря знакомству с лидерами партии большевиков и наркомами, известность. В газетах о нем писали как о новаторе и герое советской науки. Поэтому, когда 23 мая 1934 года Вавилов как член Всеукраинской Академии Наук направил президенту А. А. Богомольцу письмо с выдвижением Лысенко в академики "по биологическим или по техническим наукам", отвергать новатора было уже опасно, и на этот раз совместным давлением партийных чиновников и мощных статей в печати о "народном ученом нового типа" осторожность ученых удалось сломать. Лысенко прошел в число академиков. Звание академика дали человеку, у которого не было серьезных публикаций, а одни только широковещательные обещания.

Важно также, что в начале карьеры Лысенко не посягал на отторжение от канонов генетики. Например, выступая на ученом совете вавиловского института в Ленинграде в 1929 году, он говорил, что его метод холодового проращивания никоим образом не противоречит генетике. В 1931 году он еще раз повторил эти слова на конференции в Наркомземе:

"Может получиться такое впечатление, с которым мне постоянно приходится вести борьбу: противопоставление метода яровизации методу селекции. Так думать нельзя. Никаких противопоставлений нет. Наоборот, яровизации без генетики и селекции не должно быть… Метод яровизации дает возможность использовать гены, и в этом его основное значение" (13).

Но, с начала 1934 года тональность лысенковских выступлений вдруг резко изменилась: он стал категорически отвергать генетику как ненужную советским людям науку, даже больше — отрицать само существование генов. В некоторых из своих книг я писал, что отказ от генетики мог приобрести для него значение после того, как его собственные "гипотезы" вошли в острое противоречие с канонами науки вообще и генетики, в частности. Но сегодня я более осторожен в таком предположении и не могу отвергнуть другой возможности, а именно того, что негативное отношение к генетике ему мог передать Сталин, который, как мы теперь знаем, еще в 1906 году поверил в правоту взглядов Ламарка, а в 1930 году сказал Митину и двум или трем его товарищам о неприятии им выводов Вейсмана.

Сегодня уже вряд ли удастся узнать, каким путем Трофим Лысенко "пронюхал", что Сталину чужда генетика с её якобы вредоносным вейсманизмом. Сам ли Сталин напрямую сказал ему в 1934 году об этом, после чего Лысенко, чтобы понравиться еще больше вождю, прекратил навсегда заигрывание с генетикой и произнесение фраз об уважении этой науки, или сталинские оценки генетики ему передали Митин с Юдиным и Кольманом? Равным образом мы не знаем, не мог ли ему нашептать, что на самом деле думает товарищ Сталин относительно генов, нарком земледелия Яков Аркадьевич Яковлев (Эпштейн), вошедший в ближайшее окружение вождя? Но в любом случае Лысенко, начиная с 1934 года, стал заявлять, что он против генетики.

Конечно, и генетики, и селекционеры, и Вавилов пытались поправить Лысенко, обращались к нему с предложениями, делаемыми в мягкой, интеллигентной форме. Многие уже боялись его. Понимая свое возросшее значение, академик Лысенко никого слушать не просто не хотел, он терял всякую сдержанность и после увещеваний ученых переходил в контрнаступление. А поскольку доказанных экспериментами фактов у него не появилось, теоретических разработок также не было, то в ход шли брань и оскорбления. Он час от часа наглел, матерел и ощетинивался. Он совершенно изменил фразеологию. Теперь слова о ненужности генетики, даже о её вредности он произносил часто. То же демонстрировали его ближайшие сотрудники (14). Объясняя свою решимость порвать с генетикой, Лысенко 16 января 1934 года сказал:

"Я за генетику и селекцию, я за теорию, но за такую теорию, которая, по выражению товарища Сталина, "должна давать практическую силу ориентировки, ясность перспектив, уверенность в работе, веру в победу"… Вот почему я был против, а в настоящее время еще в большей мере против той генетики, которая безжизненна, которая не указывает практической селекции ясной и определенной дороги" (15).

Исключительной по своему значению для последующей судьбы Лысенко стала публичная оценка, прозвучавшая в его адрес из уст самого Сталина. В феврале 1935-го года в Кремле собрали ударников сельского хозяйства на встречу с руководителями партии и правительства и с самим Иосифом Виссарионовичем. Лысенко начал свою речь с яровизации и постарался поразить Сталина упоминанием о якобы десятках тысяч колхозов, вовлеченных в посевы яровизированными семенами (что было чистым надувательством вождя) (16). Затем он похвастался летними посадками картофеля, ничего не давшими ни науке, ни практике. Он дал понять Сталину и всем присутствующим, что еще далеко не везде его идея встречает теплый прием. Потом он прошелся по поводу отсталости науки на капиталистическом западе и похвастался своими достижениями:

"Наша молодая сельскохозяйственная наука уже сейчас на деле обгоняет буржуазную науку, а в некоторых областях уже обогнала ее.

Товарищи, вам известно задание старой науки — это помогать буржуям, кулакам, всяким эксплоататорам. Задание же нашей науки — служить делу колхозного строительства…

Конечно не нам жалеть буржуазных ученых. Но серьезно, жалко просто людей. Неважная участь буржуазных ученых" (17).

А после этого он применил ход, которым можно было наверняка покорить Сталина, вызвать у него жгучий интерес к своей персоне. Он прилюдно обвинил тех, кто критиковал его, во вредительстве, в попытке отбросить его работу не потому, что она научно слабая и недоработанная, а потому, что критики — вредители, они классовые враги таких вот крестьянских, колхозных ученых, каковым является он, "академик из "народа"":

"Товарищи, ведь вредители-кулаки встречаются не только в вашей колхозной жизни. Вы их по колхозам хорошо знаете. Но не менее они опасны, не менее закляты и для науки. Немало пришлось кровушки попортить в защите, во всяческих спорах с так называемыми "учеными" по поводу яровизации, в борьбе за ее создание, немало ударов пришлось выдержать в практике. Товарищи, разве не было и нет классовой борьбы на фронте яровизации?

… Было такое дело… вместо того, чтобы помогать колхозникам, делали вредительское дело. И в ученом мире, и не в ученом мире, а классовый враг — всегда враг, ученый он или нет.

Вот, товарищи, так мы выходили с этим делом. Колхозный строй вытянул это дело. На основе единственно научной методологии, единственно научного руководства, которому нас ежедневно учит товарищ Сталин, это дело вытянуто и вытягивается колхозами" (18).

Этот политический донос на своих коллег вызвал бурю восторга, а Сталин вскочил с места и закричал в зал, потрясая воздух своими ладошками: "Браво, товарищ Лысенко, браво!" Публика наградила скромнягу Лысенко бурными аплодисментами. 15 февраля 1935 года "Правда" и другие центральные газеты напечатали эту речь, опубликовали портрет Лысенко и привели знаменательные слова Сталина (19).

С газетной фотографии, запечатлевшей Лысенко во время выступления с кремлевской трибуны в присутствии Сталина, глядят горящие глаза фанатика. Он подался вперед, наклонив сухое лицо с выступающими скулами, прилизанные волосы сползли на лоб.

Я много раз слышал Лысенко в 1950-е годы, когда речь его, скорее всего, не была столь горячей, как раньше, но и тогда он производил завораживающее действие на аудиторию. Он обладал даром кликушества, испускал какие-то флюиды, заставлявшие слушателей забыть всё на свете и воспринимать как откровение любой вздор, изливавшийся из его уст.

Люди, подобные Гитлеру и Лысенко, владеют магическими чарами. Они умеют повести за собой толпу, воздействовать на её стадные чувства и замутить мозги даже искушенным специалистам и трезво мыслящим индивидуумам, способным в нормальных условиях без труда оценить суть истеричных призывов и обещаний. Многие из тех, кто в исступлении аплодируют лжепророкам, спустя какое-то время прозревают и начинают себя спрашивать: что же со мной тогда случилось, какому колдовству я поддался?

В конце речи Лысенко прикинулся скромнягой:

"Я уверен, что я чрезвычайно плохо изложил затронутые мною вопросы по генетике и селекции. Я не оратор. Если Демьян Бедный сказал, что он не оратор, а писатель, то я не оратор и не писатель, я только яровизатор, и поэтому не сумел вам это дело просто объяснить" (20).

На Сталина речь Лысенко произвела сильное впечатление. "Народный академик" на долгое время стал любимцем вождя народов.

Однако в научной среде нашлись специалисты, которые не побоялись раскритиковать Лысенко за нарушение установленных правил ведения научных исследований (прежде всего академики П. И. Лисицын и П. Н. Константинов). Никого слушать Лысенко — тоже уже академик — не просто не хотел. После увещеваний коллег он терял всякую сдержанность. Когда 26 июня 1935 года в Одессу съехались ведущие ученые страны и здесь открылась выездная сессия зерновой секции ВАСХНИЛ, Лысенко повел гостей на экскурсию по своим делянкам и стал спорить с приехавшими светилами по поводу всех его предложений. На следующий день в докладе, озаглавленном "О перестройке семеноводства" (21) он продемонстрировал свой стиль, прославляя избранный им метод работы и горячечные прожекты на будущее:

"… разрабатывать методику выведения сорта путем высасывания теории из пальца (подразумевая под пальцем хотя бы и хорошую голову), а также путем лишь литературного освоения всего мирового опыта, вне самой практической работы по выведению сорта — невозможно. Этим я хочу подчеркнуть, что разрабатывать новые способы выведения сортов, более действенные, чем существующие, можно только в процессе выведения новых сортов.

Если бы мне поручили выводить сызнова новый сорт яровой пшеницы, то, конечно, я бы выводил его теперь не в два с половиной года, а, наверно, в более короткий срок и думаю, что дал бы более лучший сорт".

Понимания и ответного чувства восторга у биологов и селекционеров, собравшихся на сессию, эти поучения не вызвали (да и сорта у него не получилось), и, осознавая это, Лысенко вставил в свой доклад фразы, которыми он надеялся парировать будущую критику загодя, считая, что этим он с лучшей стороны продемонстрирует свои устремления к революционному преобразованию основ наук:

"Прошло уже больше года после заявления товарища Сталина на XVII съезде партии о том, что семенное дело по зерну и хлопку запутано. Изменилось ли положение на этом участке сейчас? Очень мало, семеноводство по-прежнему один из самых отсталых участков социалистического сельского хозяйства. И виновата в этом в значительной мере сельскохозяйственная наука. Генетика и селекция во многих случаях стоят в стороне от практики семеноводства" (22).

Такие громкие ссылки на Сталина сыграли роль: 4 июля 1935 года распоряжением правительства Лысенко объявили академиком ВАСХНИЛ, а Вавилова сняли с поста президента этой академии. Новым президентом был назначен А. И. Муралов. И тогда Лысенко показал, как надо поступать, чтобы оправдывать доверие. 25 июля 1935 года из Одессы в Москву отбили огромную телеграмму с победным рапортом, начинавшуюся словами:

"ЦК ВКП(б), зав. сельхозотделом тов. Я. А. Яковлеву

Наркому земледелия СССР тов. М. А. Чернову

Зам. наркома земледелия СССР — Президенту Всесоюзной Академии с. х. наук им. Ленина тов. А. И. Муралову

При вашей поддержке наше обещание вывести в два с половиной года, путем скрещивания, сорт яровой пшеницы для района Одесщины, более ранний и более урожайный, нежели районный сорт "Лютесценс 06"2 — выполнено. Новых сортов получено четыре.

Лучшими сортами считаем безостые "1163" и "1055". Меньшее превышение урожая сорта "1163" в сравнении с остальными новыми сортами объясняем сильной изреженностью посевов этого сорта из-за недостаточного количества семян весной.

Семян каждого нового сорта уже имеем от 50 до 80 кг. Два сорта — "1163" и "1055" — высеяны вторично в поле для размножения" (23).

Это было чистым мошенничеством, ибо даже из телеграммы следовало, что никаких сортов у Лысенко нет. Ни 50, ни 80 кг семян не хватило бы даже для начального сортоиспытания линий, которые Лысенко назвал сортами (не говоря уже о государственном сортоиспытании в разных регионах страны, для которого были нужны, по меньшей мере, несколько центнеров семян). А без сортоиспытания назвать что угодно сортом никто права не имел. Это был просто обман руководства страны.

Через неделю после отправки телеграммы — 2 августа 1935 года — у нового президента ВАСХНИЛ А. И. Муралова, которым за месяц до этого Сталин решил заменить в 1935 году Н. И. Вавилова, состоялось специальное совещание, на котором вопрос о выведении сортов был поставлен первым в повестку дня. Но звуков фанфар не прозвучало, а была, скорее, проявлена осторожность в оценке результатов. Об этом можно судить на основании принятой резолюции:

"1. О выведении новых сортов яровой пшеницы: придавая большое значение результатам, полученным акад. Т. Д. Лысенко в области выведения новых сортов яровой пшеницы, поручить институту растениеводства включить эти сорта в испытание Госсортсети в Одесской и Днепропетровской областях и Азово-Черноморском крае. Просить акад. Лысенко об отпуске необходимого семенного материала" (24).

Последнее предложение было вставлено неспроста, ведь из телеграммы Лысенко в ЦК партии было очевидно, что с тем количеством семян, которые были в его распоряжении, никакого сортоиспытания обеспечить нельзя, Нужны были сотни килограмм, около тонны семян или даже больше для каждого "сорта"! Все-таки трудно поверить, чтобы люди в Наркомземе и в ВАСХНИЛ этого нюанса не понимали. Кстати, никогда позже ни на одном гектаре земли ни в СССР и нигде в мире сортов Лысенко так и не появилось. Фикция осталась только на бланке телеграмм в Москву. Кстати, таким же блефом оказались летние посадки картофеля. О них уже в России сегодня и не вспоминают.

Однако к 1936 году Лысенко приобрел всесоюзную известность. Газеты прославляли его как выдающегося ученого, селекционера, создателя теорий, лучшего представителя советской науки. Он уже был дважды академиком, директором института, выступал на важных митингах, вошел в государственные комиссии. Вместе с самыми видными людьми страны он участвовал в работе VIII Чрезвычайного Съезда Советов, и его ввели в состав Редакционной Комиссии для выработки окончательного текста Конституции СССР. Всем было известно, что его хвалил сам Сталин.

Глава 15. Дискуссия о генетике на сессии ВАСХНИЛ в декабре 1936 года

"Здесь есть досуг над жизнью поразмыслить:

Родится гений, чтоб ничтожного возвысить,

Ничтожный — чтобы гения попрать".

Инна Лиснянская (1).

Многие ведущие специалисты не были согласны с нигилистическим отношением Лысенко к законам науки. Властям не оставалось иного выхода, как разрешить провести дискуссию в ВАСХНИЛ по генетике и селекции, но газетам было приказано делать упор на выступлениях Лысенко и его команды, твердившим о победах, зато поменьше обращать вниимания на критику "передовиков". Подготовка к сессии началась загодя. Большую часть статей как оппонентов Лысенко, так и его сторонников опубликовали в журнале "Социалистическая реконструкция сельского хозяйства" и в двух книгах: "Сборник дискуссионных статей по вопросам генетики и селекции" (напечатана в 1936 году) и "Спорные вопросы генетики и селекции" (вышла в 1937 году) (2). Помещенные в них статьи свидетельствовали, что на грядущей сессии ВАСХНИЛ (она была названа IV-й сессией ВАСХНИЛ) ожидаются бурные дебаты.

Надо сделать небольшое отступление от рассказа собственно о дискуссии, чтобы пояснить шаги Вавилова перед её началом. Это была последняя сессия, на которой он играл еще сколько-нибудь заметную роль: он оставался пока вице-президентом, хотя решающей роли в руководстве самой дискуссией уже не играл (крупнейший селекционер Георгий Карлович Мейстер исполнял партию первой скрипки в новом оркестре под руководством дирижера Александра Ивановича Муралова).

До дебатов Вавилов еще сохранял веру в то, что Лысенко неплохой практик, просто не разбирающийся в теории, к тому же окруженный самоуверенными политиканами типа Исаака Презента, и что, если хорошенько ему всё объяснить, привести научно проверенные и неопровержимые факты правоты генетических выводов, то он, Лысенко, конечно же, всё поймет и с радостью примет. Лишь после сессии Вавилов начнет осторожно, а потом и более решительно отходить от веры в "хорошего практика Лысенко". На заседании памяти Н. И. Вавилова 27 января 1983 года член-корреспондент АМН СССР Александра Алексеевна Прокофьева-Бельговская рассказала, что перед началом сессии в декабре 1936 года Вавилов поручил Герману Мёллеру, работавшему тогда в вавиловском институте в Москве, подготовить специальные микроскопические препараты, поясняющие поведение хромосом, с тем, чтобы показать их Лысенко. Мёллер с сотрудниками, среди которых была и Прокофьева-Бельговская, выполнили просьбу в срок. В фойе здания, где проводили сессию, установили микроскопы, и Вавилов организовал показ препаратов хромосом Лысенко. Тот от осмотра не отказался, неумело тыкаясь глазом в окуляры, бегло посмотрел приготовленное для него, но никакого влияния на него увиденное не оказало. Не было понятно, а разобрался ли он вообще, что ему показывали. Ему заранее всё было ясно. Для полемики с генетиками ему не нужны были знания, он руководствовался другими целями.

Перед открытием сессии в центральной партийной печати генетику не просто развенчали как ненужную социалистической стране, а представили вредной. Этот "огонь критики" продолжался и на протяжении всей сессии, причем в первую очередь антагонизм был направлен против медицинской генетики. Одновременно были прославлены "успехи" лысенковцев.

Сессия открылась 19 декабря 1936 года, но уже в ноябрьском выпуске журнала "Под знаменем марксизма", главный редактор Митин напечатал статью Э. Кольмана "Черносотенный бред фашизма и наша медико-биологическая наука", а 4 декабря С. Г. Левита в райкоме партии исключили из членов партии. 10 декабря против Левита и медико-генетического института выступили "Известия". Поползли слухи об аресте Вавилова и Кольцова. Газета "Нью-Йорк Таймс" напечатала 14 декабря статью московского корреспондента о нападках на генетику и об арестах в СССР (3). Через день после открытия сессии, 21 декабря, "Известия" поместили на первой странице никем не подписанный (следовательно, пришедший из Кремля или секретариата ЦК партии) "Ответ клеветникам" (4). В нем роль генетики в обществе была охарактеризована без всякого умолчания в такой фразе: "Да, в СССР нет такой "свободы" для науки генетики, которая рассматривается правительствами некоторых стран как свобода полностью уничтожать некоторые народы вследствие их "кажущейся неполноценности"". Данная характеристика генетики была неверной. Как было прекрасно известно, генетика нигде не имела отношения к "уничтожению народов". То, что ей было инкриминировано, было целиком результатом действий правительств западных стран, а не ученых. Еще раз статья на тему о вредоносности генетики появилась в "Известиях" через три дня — 24 декабря (5). На следующий день в той же газете была напечатана длинная телеграмма Вавилова в редакцию "Нью-Йорк Таймс" (6), в которой он опроверг слова московского корреспондента американской газеты о нападках на генетику (мы вернемся к ней в следующей главе). Наконец, в последний день работы сессии, 26 декабря, "Правда" напечатала статью "По неверному пути", в которой генетику опять критиковали. Словом, сессию ВАСХНИЛ сопровождала настоящая истерия против генетики в центральной советской печати.

И эту важность отлично поняли как те, кто участвовал в дискуссии, так и те, кто надзирал за ней. Иначе нельзя объяснить тот факт, что из опубликованной стенограммы конференции раздел речи Мёллера, посвященный важности генетики и ошибочности и даже политической вредности лысенковщины, был исключен и заменен одним абзацем, в котором Мёллеру приписали слова, которых он не произносил.

Для понимания событий декабря 1936 существенна позиция еще одной группы участников совещания. В дискуссии приняли участие признанные лидеры советской селекции, те, чьи сорта высевали в огромной стране на миллионах гектаров, то есть истинные кормильцы народа, а не те, кто шумел с трибун в научных аудиториях или в Кремле. Почти единодушно селекционеры раскритиковали лысенковские нововведения. Академик П. И. Лисицын просто высмеял бахвальство яровизаторов, сказав:

"Мы сейчас не имеем точного представления о том, что дает яровизация. Академик Лысенко говорит, что она дает десятки миллионов пудов прибавки. В связи с этим мне приходит на память рассказ из римской истории. Один мореплаватель, перед тем как отправиться в путь, решил принести жертву богам, чтобы обеспечить себе счастливое возвращение. Он долго искал храм, где было бы выгоднее принести жертву, и везде находил доски с именами тех, кто принес жертву и спасся. "А где списки тех, кто пожертвовал и не спасся? — спросил моряк жрецов. — Я хотел бы сравнить милость разных богов".

Я бы тоже хотел поставить вопрос академику Лысенко — вы приводите урожаи в десятки миллионов пудов. А где убытки, которые принесла яровизация?" (7).

Академик П. Н. Константинов сообщил и реальных убытках от яровизации. Он сообщил результаты многолетней проверки яровизации, проведенной под его руководством на огромном числе станций по всей стране. Цифры в его докладе были столь показательными, что даже газета "Правда" была вынуждена сообщить в информационной заметке о сессии:

"Академик Константинов считает, что яровизация не является универсальным агроприемом… Число случаев понижения урожаев из-за яровизации не так уж мало, чтобы ими можно было пренебрегать" (8).

Закончив анализ яровизации, Константинов остановился на ошибках Лысенко в отвергании генетики (9). Он сказал:

"Отрицая генетику и генетические основы селекции, акад. Лысенко не дал генетике взамен ничего теоретически нового… Большое недоумение вызывает несерьезное отношение акад. Лысенко не только к генетике… Отрицание существования вирусов [имеется ввиду многократно повторенное Лысенко утверждение, что в падении урожаев многих культур, особенно картофеля, вирусы никакого значения не имеют, а все это обусловлено "вырождением крови" растений — В. С.]… едва ли послужит интересам науки в нашей стране, тем более, что мы и так отстали в этой области" (10).

"Правде" сообщила о негативной оценке Константиновым лысенковских тезисов, но приводились эти слова походя, скороговоркой и невнятно (чтобы лишь сохранить видимость объективного изложения основных событий на сессии). Складывалось впечатление, что кто-то приказал не прислушиваться к словам крупнейшего ученого и селекционера.

Аналогичным было выступление другого выдающегося селекционера А. П. Шехурдина. Его критика оказалась тоже серьезной, а "Правда" в репортаже с сессии отвела лишь два предложения изложению его позиции:

"Одним из первых выступает доктор сельскохозяйственных наук орденоносец Шехурдин (Саратовская селекционная станция). Он утверждает, что экспериментальные работы, проводившиеся несколько лет в Саратове, не подтверждают учения акад. Лысенко о вырождении сортов в результате самоопыления" (11).

Очень резко прозвучали слова руководителя сессии вице-президента ВАСХНИЛ Мейстера (12), высказавшего несогласие с центральным положением, развиваемым Лысенко и Презентом, о том, что практика социалистического строительства будто бы диктует необходимость отмены "старых" — буржуазных наук и прежде всего генетики, якобы только вредящих делу социализма, и замены их новыми науками. "Та позиция, которую заняли т. т. Презент и Лысенко в отношении современной науки, совершенно непонятна и не соответствует философии пролетариата", — сказал Мейстер (13). Правда, тут же он добавил: "Этим мы, конечно, ни в коей мере не склонны умалять значения открытий Лысенко". Особо выделив генетику как науку, играющую первостепенную роль в качестве теоретической основы селекции, Мейстер заявил, что неудачи Лысенко с выведением сортов обусловлены именно тем, что Лысенко не взял на себя труда изучить генетику: "Надо разобраться в причинах неудачии Все же у генетиков и селекционеров есть чему поучиться" (14). Особенно резко звучали фразы из заключительной части его первого выступления в дискуссии:

"…в статье "Возрождение сорта" Лысенко всю современную экспериментальную работу с хромосомами старается представить в смешном виде. Но, читая эти строки, действительно становится смешно, но не по поводу генетики, а по поводу того легкого отношения к науке, которое проявляется, притом без всякой застенчивости" (15).

Чуть позже Г. К. Мейстер еще раз вернулся к этому вопросу, сказав:

"Генетика уже давно пережила столь упрощенные подходы…" (16). "Генетика обвиняется [Лысенко и его сторонниками — В. С.] в метафизичности, механицизме и в отрыве от практики. Все это верно, но обвиняя других, нельзя самим быть механистами и абсолютистами" (17).

Далее Мейстер остановился на нескольких примерах ошибок Лысенко в его экспериментальной работе, стараясь показать, что они проистекают из незнания закономерностей генетики. В частности, обращаясь к Лысенко, Мейстер указал, что согласно собственным данным Лысенко внутрисортовое скрещивание "062 x 062 ни в отрицательную, ни в положительную сторону [изменений — В. С.] не дало" и продолжил: "… уж если говорить о любви, то вся селекция представляет собой не брак по любви, а брак по принуждению. Да вряд ли пропагандируемая "свобода" вообще хоть сколько-нибудь соответствует задачам социалистического строительства…" (18).

Ведущие генетики страны не поддались безропотно нападкам на их науку в печати. С первого дня сессии она превратилась в арену настоящей борьбы. Сообщения о выступлениях на сессии ежедневно комментировали главные газеты страны, на ней присутствовал зав. отделом науки ЦК партии Карл Янович Бауман{37} (официально его должность именовалась заведующий отделом науки, научно-технических изобретений и открытий ЦК партии), который даже выступил, призывая ученых спорить и искать истину в открытых и честных дискуссиях. Свою оборону генетики построили разумно (а уже приходилось обороняться под напором партийной прессы, превозносившей огромную пользу от "мичуринцев-лысенковцев"{38} и дружно клеймившей "бесплодных" генетиков). Главные теоретические доклады сделали трое: Вавилов о генетике растений, Серебровский о генетике животных, Мёллер о теоретической генетике. Затем выступили другие биологи, на частных примерах показавшие результативность науки.

Вавилов привел примеры огромного вклада генетики в развитие селекции. Н. К. Кольцов, также академик ВАСХНИЛ, обратился с призывом более глубоко вникать в исследуемые вопросы, повседневно учиться, стремиться к познанию истины, а не к жонглированию словами. Он однозначно заявил, что лишь законы науки должны приниматься во внимание, а генетика — это точная и объективная наука, Кольцов не пощадил самого Вавилова, сказав ему следующее:

"Я обращаюсь к Николаю Ивановичу Вавилову, знаете ли вы генетику, как следует? Нет, не знаете… Наш "Биологический журнал" вы читаете, конечно, плохо. Вы мало занимались дрозофилой, и если вам дать обычную студенческую зачетную задачу, определить тот пункт хромосомы, где лежит определенная мутация, то этой задачи вы, пожалуй, сразу не решите, так как студенческого курса генетики в свое время не проходили" (19).

Конечно, можно и по сей день услышать, что, высказав публично осуждение плохого знания Вавиловым генетики, Кольцов нанес ему удар в спину. Но если вспомнить, сколько раз Вавилов публично превозносил полуграмотного Лысенко, как он настойчиво протаскивал его в члены-корреспонденты, академики, лауреаты, можно понять досаду образованных генетиков и прежде всего лидера биологов Кольцова. Мы увидим ниже, что даже сразу после этой сессии, когда Кольцов обратился к Президенту ВАСХНИЛ Муралову и в ЦК с письмом, осуждавшим поддержку лысенковщины и требовавшим принять резолюцию против лженауки, Вавилов в беседе с Кольцовым с глазу на глаз согласился с его оценкой, а при открытом голосовании предпочел уклониться от резолюции, предложенной Кольцовым.

Особенно важным было выступление Мёллера, рассказавшего о последних работах по изучению генов, о темпах изменчивости — мутирования. Рассказ получился не простым. Крупнейший ы мире специалист по искусственному вызыванию мутаций, назвал нереальными надежды менять гены запросто, одним лишь изменением окружающей среды. Это сильно задело лысенковцев, и они позже накинулись на американского коллегу. Больше всего их взорвал тот раздел, который Мёллер посвятил важности генетики человека и ошибочности ламаркистских умонастроений.

Сталин приказал перед началом дискуссии Бауману проследить за тем, чтобы Мёллер не вздумал в выступлении на этой сессии коснуться проблем медицинской генетики и отвергаемого им ламаркизма. Бауман передал это требование Мёллеру в разговоре с глазу на глаз, о чем сам Мёллер рассказал американскому историку генетики Дэвиду Жоравскому (20). Последний писал по этому поводу: "С нескрываемым удовольствием Мёллер рассказывал мне, как он вызывающе игнорировал запрещение Бауманом упоминание вопросов генетики человека в своей речи" (21). Такую же рекомендацию не касаться ламаркизма и генетики человека, видимо по совету с Бауманом, дал и Вавилов, который старательно избегал конфронтации с Лысенко (22) и не просто демонстрировал лояльность к партийному руководству, как написал недавно один из российских историков, а относился серьезно к таким вопросам и считал, что не надо итти против воли Сталина. И Вавилова, и Баумана легко понять. Последний знал позицию Сталина в этом вопросе и вполне осознанно старался избежать трудностей при проведении сессии ВАСХНИЛ. Именно ему предстояло держать отчет перед Сталиным в том случае, если бы вопрос, уже решенный Сталиным в пользу взглядов ламаркистов и в поддержку Лысенко, все-таки был бы поднят во время сессии (вскоре это "неумение" противостоять взглядам инакомыслящих привело к аресту Баумана и его смерти в заключении).

Однако Мёллер, будучи поддержанным Кольцовым, Серебровским и Левитом, решил ослушаться и произнес "запрещенный текст". Он сказал, что возможность быстрого изменения наследственности под влиянием внешней среды невозможна (подчеркнув, что такую возможность признают фашисты). Он совершенно ясно предупредил, что репутация СССР серьезно пострадает на мировой арене, если власти поддержат взгляды, рассматриваемые во всем мире как типично фашистские. Видимо он еще питал надежду, что, указав твердо на совпадение нацистских и лысенковских утверждений, он сумеет склонить Сталина к поддержке генетики. Он даже назвал по именам адвокатов ламаркистских взглядов в СССР — Лысенко и Презента, охарактеризовав их как носителей "явно абсурдных теорий и мнений…, не обладающих даже элементарными знаниями в генетике". Вот эта часть его выступления:

"Мы должны удвоить наше внимание, чтобы не только высоко держать знамя в больших теоретических разделах нашей области, но даже еще выше в отношении той связи теории с практикой, какую мы покажем. Если, однако, наши выдающиеся практики будут высказываться в пользу теорий и мнений, явно абсурдных для каждого обладающего хотя бы элементарными знаниями в генетике, как положения, выдвинутые недавно Презентом, Лысенко и их единомышленниками, то ученые, являющиеся друзьями СССР, будут глубоко шокированы, ибо в данном случае стоящий перед нами выбор аналогичен выбору между знахарством и медициной, между астрологией и астрономией (Аплодисменты), между алхимией и химией.

Наконец, необходимо отметить, что если бы ламаркизм, идейная группа которого боролась здесь против генетики, получил здесь [то есть в СССР] широкое распространение, то этим была бы создана благодатная почва для сильной идеологической поддержки претензий фашистов, верящих в изменение зародышевой плазмы [в этом месте советские стенографы сделали ошибку, записав слова Мёллера как "верящих в сохранение зародышевой плазмы — В. С.].

Должен казаться совершенно естественным вывод, что поскольку пролетарии всех стран и особенно колониальных в продолжение долгого времени были в условиях недоедания, болезней и при отсутствии возможностей для умственного труда и фактически были рабами, то они должны [были] стать за это время по своим наследственным задаткам биологически низшей группой по сравнению с привилегированными классами (Аплодисменты), как в отношении физических, так и умственных черт. Ведь согласно этой теории подобные фенотипические признаки должны были в некоторой степени отразиться и в половых клетках, развивающихся как часть соматических тканей.

То обстоятельство, что эта порочная и опасная доктрина была бы логическим следствием ложных ламаркистских предпосылок, которые в настоящее время выдвигаются противниками генетики, должно заставить взяться с особенной резкостью поддерживать перед всем миром критическую научную концепцию наследственности и изменчивости. Обострение борьбы с фашизмом, свидетелями которой мы в настоящее время являемся, делает это особенно настоятельным (Продолжительные аплодисменты)" (23).

Присутствовавшие в зале генетики и селекционеры с энтузиазмом встретили основные положения докладчика, тогда как лысенкоисты в прениях набросились на него с политиканскими обвинениями. Их не могло не обозлить то, что Мёллер вывел вопрос о наследовании благоприобретенных признаков из сферы науки в плоскость несравненно более важную для советских руководителей — политическую. Но он наверняка обращался не к людям, сидящим в зале, а через их голову, — непосредственно к Сталину. Он открыто и честно предупреждал его, что признание законов генетики и отказ от веры в быстрое изменение наследственности под влиянием среды не безобидный научный, а острый политический вопрос.

И эту важность отлично поняли как Мейстер и Муралов, которые проводили дискуссию, так и те, кто надзирал за ней. Иначе нельзя объяснить тот факт, что в опубликованной стенограмме конференции не оказалось слов американского ученого (Мёллер хранил эту часть своего выступления и показывал её Дэвиду Жоравскому, о чем тот написал в примечаниях к его книге, сохранился этот раздел и в советских архивах (24)).

Казалось бы ответить на критику и чистых теоретиков-генетиков, и ученых-селекционеров, при отсутствии практических результатов, будет невозможно. Однако в своем докладе Лысенко заявил, что "ЭТИ ФАКТЫ СЕГОДНЯ УЖЕ НЕ НУЖНЫ" (25){39}, а критиков обвинил в нарочитой предвзятости:

"Некоторые из дискуссирующих в журналах выступают в довольно приподнятых тонах, с нередкими на мой взгляд перегибами, со стремлением подтасовать факты в выгодном для себя направлении. Лично к себе я этого отнести не могу", (27).

Он просто осмеял Вавилова, вежливо оспорившего стабильность тех сортов, которые Лысенко собирался выводить методами перекрестного опыления, и, раззадорившись, начал крушить всех и вся. Он обвинил Константинова в злонамеренном обмане, Мейстера — в непонимании, даже в нежелании понять истоки и масштабы его работы (28). По его словам, Лисицын, Константинов и Костов нарочито переврали его высказывания, неправильно цитировали, замалчивали успехи. Он обвинил в этом также Карпеченко, Сапегина, Серебровского, Мёллера и других выступавших (перечисляя по очереди каждого из "обидчиков" и сетуя на коварство и несправедливость по каждому пункту критики). Он заявил, что все они и, в первую очередь, Вавилов, наносят вред "социалистическому строительству". "Признать закон гомологических рядов — это значит отказаться от проблем управления природой растений", — сказал он (29). Он объявил, что берется быстро переделать все озимые зерновые культуры в яровые (не яровизировать, как он хотел раньше, а полностью преобразить), так воздействовав условиями выращивания на наследственные свойства озимых, что их геном навсегда трансформируется в геном яровых.

Доклад Лысенко со всеми выпадами против генетиков и генетики опубликовали на следующий день и "Известия", и, немаловажная деталь, иллюстрирующая то, как власти формировали общественное мнение, одновременно "Совхозная газета" и "Социалистическое земледелие" (30), что свидетельствовало о том, какое важное значение было придано декабрьской дискуссии 1936 года. Газеты и радио оповещали о её ходе всех жителей страны ежедневно. Причем взгляды критиков Лысенко излагались столь скупо, что не только деталей, но и сути критики понять было нельзя. Такое отношение прессы не могло быть прихотью журналистов или случайностью. В стране, где контроль за средствами массовой информации стал во времена Сталина всобъемлющим, ни для прихоти, ни для случайности места не осталось. Газетные публикации, в которых ежедневно огромное пространство отводилось для обругивания генетиков и прославления лысенковщины, воспринимались только как приказ, поступивший из кабинета вождя в Кремле — лично от товарища Сталина. Такие статьи называли в идеологических кругах "установочными материалами", они предписывали не тему, стиль или язык чего-то, это были обязательные для выполнения всеми в стране распоряжения. С их помощью власти сообщали, нужно ли одобрять или, наоборот, осудить любую личность и событие. Иными словами, в установочных материалах до страны доводили императивы, шедшие от Сталина. Неукоснительность выполнения приказов товарища Сталина была ясной и не требовала дополнительных дискуссий.

Поэтому естественно, что обвинения во вредности генетики для советского человека, повторенные всеми центральными и местными газетами, были восприняты как поручение для исполнения, данное товарищем Сталиным своему народу, Неисполнение и неуважение к "установочным императивам" не граничило с тягой к криминалу, а было настоящим крминалом.

Лысенко и его команда отлично осознали заботливое к ним отношение. Под таким прикрытием им не грозили никакие беды. Презент, Перов, Долгушин в решительных выражениях объявили генетику наукой вредной, вовсе и не наукой, а буржуазным извращением научной мысли. Фактически они призвали расправиться не только с учеными-генетиками, но и вовсе запретить в СССР саму генетику как вредительскую науку. Презент четко озвучил большевистский тезис о том, как следует вести теперь дискуссию:

"Диктатура пролетариата и социализм не могут не поставить на очередь творческую дискуссию. Наша дискуссия ничего общего не имеет с теми дискуссиями, которые имеют место на Западе и в Америке… знамя дрозофилы, украшающее грудь многих генетиков, мы оставляем тем из генетиков, для которых дрозофила стала кумиром, заслоняющим от них всю замечательную радость построения обновленной советской науки, науки социализма" (31).

Много времени он посвятил запугиванию Вавилова и дискредитации его как руководителя науки и обратился к генетикам со следующими словами:

"… знамя дрозофилы, украшающее грудь многих генетиков, мы оставляем тем из генетиков, для которых дрозофила стала кумиром, заслоняющим от них всю замечательную радость построения обновленной советской науки, науки социализма" (32).

Долгушин призвал:

"отступить назад…, забыть Менделя, его последователей, Моргана, кроссинговер… и другие премудрости генетики" (33) {40}.

Настала заключительная часть дискуссии. Лидеры трех групп — генетиков, селекционеров и сторонников Лысенко, должны были выступить с завершающими речами, подвести итоги дискуссии, как они их поняли. Вот в этот-то момент всё встало на свои места. Смысл и содержание критики Лысенко полностью испарились, как будто её и вовсе не было. Получилось что первое в истории СССР важнейшее столкновение взглядов ученых и лысенкоистов завершилось полной и безусловной победой Лысенко.

Вавилов в заключительном слове предпочел не драматизировать обстановку и не давать никаких категорических оценок провала лысенковских обещаний, невежественности его теоретических взглядов и их научной абсурдности, а, как бы надеясь на благоразумие Лысенко и его сторонников, призвал к тому, чтобы проявлять "побольше внимания к работе друг друга, побольше уважения друг к другу" (35).

Лысенко же в своем "Заключительном слове" заявил, что генетики вообще плохо образованы:

"Обнаружилось также, что основная масса "чистых генетиков" (говоря языком Серебровского), особенно лидеры генетики, оказались во многих случаях безграмотными в биологических явлениях" (36).

Высказался он и о Мёллере: дескать, ждать от него помощи социалистическому сельскому хозяйству нечего — не дождешься (по ходу дела он нарочито приписал Мёллеру глупости, которых тот не произносил, заявив о сотьнях поколений):

"Я благодарен проф. Мёллеру за его блестящий доклад… Он четко и ясно сказал — гены мутируют лишь через десятки и сотни тысяч поколений. Влияния фенотипа на генотип нет… В общем получается, что курица развивается из яйца, яйцо же развивается не из курицы, а непосредственно из бывшего яйца. Объяснения, которые дал проф. Мёллер, для нас ясны и понятны. Проф. Мёллер раскрыл свою позицию…

Основное заблуждение генетиков состоит в том, что они признают неизменность генов в длительном ряду поколений. Правда, они признают изменчивость гена через десятки и сотни тысяч поколений, но спасибо им за такую изменчивость. Мы, признавая изменчивость генотипа в процессе онтогенетического развития растений… уже можем путем воспитания заставлять направленно изменяться природу растений в каждом поколении. Я убежден, что в ближайшее время этот раздел работы у нас в Союзе быстро разрастется… Это является делом нашей советской науки" (37).

Он выступал как передовик-стахановец{41}. Мешать же стахановцам, спорить с ними было уже опасно. Вокруг них создавали ажиотаж, по их адресу могли звучать лишь выспренние похвалы. В воскресном номере газеты "Правда" от 13 октября 1935 года всех в стране строго предупредили: "Люди, не помогающие стахановцам — не наши люди", а Максим Горький пугал: "Кто не с нами — тот против нас!" и добавлял: "Если враг не сдается — его уничтожают!" Сам Сталин 17 ноября 1935 года в речи на Первом Всесоюзном совещании стахановцев заявил, что противостояние специалистов, требующих строгого соблюдения выверенных наукой и практикой нормативов, должно быть отброшено и заменено свободой для стахановцев, потому что

"Стахановское движение — это такое движение рабочих и работниц, которое ставит своей целью преодоление нынешних технических норм, преодоление существующих проектных мощностей, преодоление существующих производственных планов и балансов. Преодоление — потому что они, эти самые нормы, стали уже старыми для наших дней, для наших новых людей. Это движение ломает старые взгляды на технику, ломает старые технические нормы, старые проектные мощности, старые производственные планы и требует создания новых, более высоких технических норм, проектных мощностей, производственных планов" (38).

Слова еще одного стахановца Лысенко, прозвучавшие на декабрьской сессии ВАСХНИЛ 1936 года, приобретали в глазах многих в стране уже особый вес: еще бы их говорил не просто стахановец, которого лично похвалил Сталин, а дважды академик!

Благодаря такому подходу, всё встало на свои места. Руководитель дискуссии, академик Мейстер, видимо получил указание, как себя вести, был кем-то сильно напуган и резко изменил тон. Его заключение коренным образом отличались от его первого выступления на сессии, когда он критиковал Лысенко за непонимание роли законов генетики в селекционной работе. Теперь ни от прежнего тона, ни от оценки фактической ситуации в науке ничего не осталось. Правда, он заявил, что генетика как наука не рассматривается руководством ВАСХНИЛ в виде лженауки и призвал генетиков не проявлять по этому поводу излишних волнений: "…паника ни на чем не основана. На генетику как науку в Союзе ССР академия с. — х. наук им. В. И. Ленина отнюдь не покушается…" (39). Но на этом защита генетики кончалась, и Мейстер, отлично разбиравшийся в основах этой науки, принялся критиковать генетиков, которые якобы преувеличили во много раз стабильность генов, в целом далеки от практики, даже оторвались от нее и вместо помощи сельскому хозяйству берутся внедрять подчас не только ненужные, но даже вредные приемы, такие как искусственное осеменение животных.

Закрывая совещание, президент ВАСХНИЛ А. И. Муралов, как об этом сообщила "Правда", призвал "представителей сельскохозяйственной науки перестроить свою работу по опыту академика Т. Д. Лысенко" (40). Несомненно, что сам Лысенко уже прекрасно осознал, в каких сферах его ждет полная поддержка. Его спору с генетиками, спору, казалось бы, сугубо профессиональному, была придана особая острота. Вопрос был вычленен из рамок научных диспутов и переведен в иную плоскость, как выводилась Сталиным и вся наука из-под контроля самих ученых.

По распоряжению Сталина вскоре одного за другим стали арестовывать руководителей сельскохозяйственной науки и руководителей сельского хозяйства, чтобы свалить на них провалы в сельском хозяйстве. По-видимому, одним из первых среди арестованных руководителей был заместитель наркома земледелия СССР и вице-президент ВАСХНИЛ академик Арон Израилевич Гайстер. Он родился в 1899 году в Елизаветграде (в советское время Кировоград). Для еврейских детей, желавших поступить в гимназию, выделяли 5 % мест от общего числа принимаемых в гимназию. Арон хорошо подготовился к экзаменам и был принят. Однако закончить гимназию не смог: был выгнан за революционную деятельность из 9 класса. В 1921 году закончил Институт красной профессуры и был оставлен там преподавать. Любимым аспирантом Гайстера был М. А. Суслов. С 1929 (?) по 1931 год работал в Госплане, непосредственно подчинялся Куйбышеву, с 1933 года — в комиссии советского контроля, с 1935 г. — зам. наркомзема СССР и вице-президент ВАСХНИЛ. Гайстер был крупным экономистом (41). 28 июня 1937 года он делал доклад на заседании Совета по Труду и Обороне, на котором председательствовал Сталин. Похвалы Сталина были столь неумеренными, что Гайстер заподозрил неладное и, вернувшись домой, сказал жене: "Рахиль, моя судьба решена". Через три дня, прямо в кабинете наркома М. А. Чернова, его арестовали. Обвинения были нелепыми по сути: он якобы участвовал в покушении на Куйбышева, истребил всех овец в СССР и развалил экономику. 30 октября по решению так называемой "тройки" он был расстрелян. Жена его также была арестована. А уже в начале 1950-х годов были арестованы обе дочери казненного академика и замнаркома. В постановлении на арест каждой из них говорилось: "…достаточно изобличена по статье 7-35 в том, что является дочерью врагов народа Гайстера Арона Израилевича и Каплан Рахили Израилевны". Дочери отбывали срок в Боровом. После смерти Сталина обе были реабилитированы, закончили институты и стали исследователями (42).

В начале 1937 года в тюрьму попал и Муралов (его расстреляли 30 октября 1937 года). Мейстер ненадолго занял его должность в качестве исполняющего обязанности президента ВАСХНИЛ. Отказ от собственного мнения на декабрьской сессии ВАСХНИЛ и подчинение приказу из Кремля не спасло Георгия Карловича Мейстера. Мстительная злоба Сталина настигла немолодого ученого, крупнейшего селекционера и ученого. Его арестовали 11 августа того же года.

7 ноября 1937 года был арестован и нарком земледелия СССР Михаил Александрович Чернов, закончивший гимназию, проучившийся четыре курса на математическом отделении физ-мата Московского Императорского университета, работавший наркомом торговли Украины, затем заместителем наркома союзного наркомата снабжения СССР и наркомом земледелия после ареста Я. А. Яковлева в 1934–1937 годах, автора многих книг и брошюр. Несколькими днями позже были арестованы его жена, дочь и сын. Всё имущество семьи было конфисковано. Наркома приговорили к расстрелу 13 марта 1938 года вместе Бухариным, Рыковым и другими. Двумя днями позже их расстреляли. Через месяц была расстреляна дочь Чернова Мария и её мать, сын Михаил погиб в лагере в Магадане в 1942 году.

Арестованного 11 августа 1937 года Г. К. Мейстера мучили после ареста в застенках НКВД, вымогая признания в несовершенном вредительстве против его страны, он сошел с ума, а 22 декабря 1937 года Сталин, Молотов, Каганович и Ворошилов поставили свои подписи на распоряжении о расстреле большой группы ученых. Фамилия и. о. президента ВАСХНИЛ Г. К. Мейстера числилась в этом списке под номером 92. В январе 1938 года его вывели на казнь, и расстрельная команда подняла стволы, чтобы убить кормильца России по приказу Сталина. А в кресло президента ВАСХНИЛ, наконец-то, был водружен полюбившийся Сталину мошенник, Трофим Денисович Лысенко.

Глава 16. Сталинский приказ о запрещении медицинской генетики В СССР

"Звезды смерти стояли над нами,

И безвинная корчилась Русь

Под кровавыми сапогами

И под шинами черных марусь."

Анна Ахматова. Реквием

Интенсивная и в высшей степени продуктивная работа Медико-генетического института, не имевшая равных в мире и заложившая основы новой научной дисциплины, должна была высоко цениться властями. Ведь Левиту и его сотрудникам удалось обойти мировую науку более чем на полвека, мощно повышая репутацию Советского Союза. Но Сталину собственные пристрастия и антипатии были превыше всего, и в истории с Институтом медицинской генетики это проявилось в полной мере.

Первым шагом стало запрещение (без всякого объяснения причин) намеченной Кольцовым, Левитом, Мёллером и другими конференции по медицинской генетике, которую они собирались провести летом 1936 года в Киеве. 27 мая 1936 года в столице Украины арестовали Израиля И. Агола, ставшего одним из руководителей науки в Украинской Академии наук. Он был далеко не рядовым научным сотрудником, опубликовал много работ (2), и только что был назначен руководителем Управления науки в Министерстве просвещения СССР. Но в глазах Сталина он провинился тем, что подписал письмо в защиту Деборина с остальными девятью учеными, кого Сталин изничтожал одного за другим, а теперь еще "попался" на дружье с Мёллером. Агола арестовали через три недели после получения Сталиным письма Мёллера. В первом сообщении об аресте было сказано, что его задержали якобы на основании жалобы секретарши Агола, заявившей, что начальник сексуально домогался её (3). Затем это обвинение тихо исчезло и никогда больше не упоминалось. 27 февраля 1937 года Сталин лично подписал смертный приговор Аголу, и 10 апреля 1937 года его расстреляли. Он был полностью реабилитирован "за отсутствием состава обвинения" 25 мая 1957 года.

Летом 1936 года начались первые неприятности у Левита (4). Он тогда публично высказался в институте, что готов направить в партийные органы и в НКВД письма в защиту своего друга Н. А. Карева, как он считал несправедливо арестованного и оклеветанного недругами. Мы уже знаем, что главным недругом Карева был сам Сталин, и демарш Левита мог быть рассматриваем Сталиным как личный против него выпад. Отнюдь не случайно, хотя и совершенно удивительно для ученых, заведующий отделом науки Московского городского комитета ВКП(б) Эрнст Кольман объявил о проведении 13 ноября 1936 года в Доме Ученых общемосковского собрания научных сотрудников для разоблачения, как было сказано, "жульничества фашистских и фашиствующих ученых" и "расистских фальсификаций в биологии". Кольман обвинил в этих грехах В. Г. Штефко (зав. отделом Центрального института туберкулеза), но главным объектом критики был избран Соломон Григорьевич Левит и руководимый им институт. Кольман назвал Левита агентом нацистской доктрины. Сделать такой выпад по собственному желанию никто уже в стране не мог. Всё контролировал Сталин и только с его согласия могли разворачиваться широкомасштабные политические акции.

После Кольмана к трибуне вышел не имевший никакого отношения ни к евгенике, ни к генетике Трофим Лысенко, приглашенный кем-то (Сталиным? Кольманом?) на собрание московских ученых (напомню, Лысенко еще оставался директором Одесского института). В унисон с заведующим отделом науки Московского Горкома партии он патетически провозгласил правоту ламаркизма, назвал работы медико-генетического института фашистскими и высказался против генетики.

Принятой в то время в стране нормой поведения было смиренно соглашаться с критикой, исходящей от партийных руководителей, а Кольман был в Москве именно таким руководителем высшего звена. Однако Левит не стушевался и нашел силы выступить и опровергнуть обвинения высокого партийного руководителя. Более того он пошел в наступление и аргументировано показал некомпетентность заведующего отделом науки горкома партии в разбираемых вопросах и необоснованность его критических выпадов.

Веские возражения Левита, казалось бы, нечем было парировать, но известная в Москве деятельница ВАРНИТСО Дина З. Комиссарук, внедренная сверху в Институт экспериментальной биологии, активно мутившая воду в стенах этого кольцовского института, повторила тезис, что "Левит по своим взглядам меньшевиствующий идеалист и фактически не разоружился".

Заявления, что Левит сторонник фашизма, были абсолютно беспочвенными и, более того, многие помнили, что Левит еще в 1932 году подверг критике нацистскую биологию в известном сборнике, выпущенном в Москве большим тиражом (5). Его статью широко цитировали в советской прессе, рассматривая как одну из важных в борьбе против нацистских извращений в евгенике. Поэтому обвинения Левита в смыкании с нацистами выглядели несправедливо и даже нелепо.

А далее события пошли по нарастающей, ясно указывая, что приказ расправиться с медицинской генетикой пришел из Кремля, лично от Сталина. Кольман, делая вид, что он не услышал возражений Левита, опубликовал свое выступление в исходном виде в качестве статьи в идеологическом журнале ЦК ВКП(б) "Под знаменем марксизма", редактируемом теперь Митиным (6). Автор обозвал генетиков зловещими прозвищами. Одно название статьи "Черносотенный бред фашизма и наша медикобиологическая наука" ясно говорило о направлении мыслей Кольмана и его подстрекателя.

В том же номере журнала "Под знаменем марксизма" была напечатана критическая рецензия на III-й и IV-й тома "Трудов МГИ" (7). Автор статьи, Лев Наумович Карлик, также как и Митин, и Юдин — выпускник Института красной профессуры естествознания и философии (закончил его в 1932 году), был зачислен Левитом в Медико-биологический институт заведующим патофизиологической лабораторией, но проработал там лишь полтора года и ушел из института. Карлик поставил перед собой задачу создать у читателей впечатление, что дела в медицинской генетике схожи с тем, что "вытворяли" враги социализма — педологи{42}. Поскольку педологию поддерживал злейший недруг Сталина Троцкий, её запретили летом 1936 года. Разгром этой науки в СССР был предписан постановлением ЦК ВКП(б) от 4 июля 1936 г. "О педологических извращениях в системе Наркомпросов". В постановлении безосновательно утверждалось, что "теория и практика так называемой педологии базируется на ложнонаучных, антимарксистских положениях". К извращениям был отнесен, как писала "Правда", "главный "закон" современной педологии — "закон" фаталистической обусловленности судьбы детей биологическими и социальными факторами, влиянием наследственности и какой-то неизменной среды". Никакого фатализма в утверждениях педологов никогда не существовало, а то, что сталинисты объявляли "фаталистичностью", содержало правильные представления о роли наследственности и среды в воспитании. Тем не менее многих видных педологов сразу заключили под стражу.

Сравнение Карликом трудов ИМГ с работами педологов было поверхностным и неверным. На самом деле Труды Медико-Биологического института (третий том вышел под редакцией Левита и в нем были представлены результаты, полученные в 1933–1934 году, том четвертый вышел под редакцией С. Г. Левита и С. Н. Ардашникова и содержал итоги исследований 1935–1936 годов) были научными изданиями высшего уровня. Специалисты этого института несомненно опередили мировую науку, и их статьи не потеряли актуальности и сегодня, спустя более трех четвертей века. Стоит просто перечислить болезни, для которых ученые изучали наследственную природу, чтобы даже не-специалисты поняли, как высок был их уровень. В третьем томе были напечатаны результаты исследований наследственных признаков у близнецов, роли наследственной компоненты в развитии лейкемии, влияния генетических факторов и среды в формировании особенностей электрокардиограмм. Те же проблемы (генетика и среда) были изучены в приложении к развитию диабета, язвенной болезни желудка и 12-перстной кишки. Затем шли статьи о роли генетической компоненты в возникновении гипертонии и пароксизмальной тахикардии, были описаны цитологические методы исследования хромосом при использовании культур клеток крови (эти методы стали использовать достаточно широко только в конце 1950-х годов) (8).

Не менее впечатляет четвертый том. В нем была напечатана серия статей о клинико-генетическом изучении бронхиальной астмы и других аллергических болезней, злокачественного малокровия, пароксизмальной тахикардии, генетической дифференциации язвенных болезней и секреторных функций желудка, генетики рака груди, диабета, исследовании роли наследственности и среды в изменчивости размеров сердца, кожных капилляров, роста и веса тела. Обобщались результаты изучения роли генов в определении папиллярных узоров пальцев и в определении характера кардиограмм. Как уже было упомянуто, Г. Мёллер представил статью "Об изменчивости в популяциях расовых гибридов". Кроме того в сборнике было помещено пять статей о математических и статистических методах исследования генетики человека (как уже было сказано, двух главных авторов — Н. С. Четверикова и М. В. Игнатьева вскоре арестовали и поместили в сталинские лагеря, Четверикова почти на 20 лет).

Даже неспециалистам было ясно, как высоки были результаты, полученные сотрудниками института, а известный биолог И. И. Канаев дал высокую оценку научной ценности третьего тома в журнале "Природа" и в трудах всесоюзных конференций, проходивших в Ленинграде (9). Буквально восторженные обзоры работ, помещеных в обоих сборниках, были опубликованы росссийскими и иностранными экспертами в области генетики (10). Среди бумаг С. Г. Левита, переданных мне его дочерью в 1986 году, я нашел отрывки из некоторых из этих публикаций (проф. Мёллера, 1934, проф. Дуггэна и проф. Росса МакФэрлэнда из США, 1935). По любым масштабам С. Г. Левит и его коллеги были признаны настоящими пионерами научного поиска.

Однако ведущим советским газетам в Москве было дано распоряжение раструбить в центральной прессе слова Э. Кольмана, напавшего на медицинскую генетику с фальшивыми обвинениями на собрании в Доме Ученых. Тенденциозное сообщение с политическим подтекстом о "выводах" Кольмана появилось в "Комсомольской правде" 15 ноября 1936 г. (11; автор скрыл свою фамилию под инициалами М. Ц.). На следующий день "Известия" поместили фельетон двух авторов, скрывавшихся под псевдлнимом "Братья Тур" (ими были на самом деле не братья, а Леонид Тубельский и Петр Рыжей). Эти известные своей подчиненностью властям журналисты вспомнили пустяковую историю, произошедшую более года назад и поданную ими сейчас как неприкрытую политическую провокацию (12). Речь шла о праздновании в марте 1935 года пятилетнего юбилея института и выпущенной по такому случаю институтской стенгазеты. "Братья Тур" сетовали, что в ней не нашлось места для политического осуждения якобы враждебной для страны деятельности директора института Левита. Стиль "фельетонистов ОГПУ" (как братьев Тур назвал академик Д. С. Лихачев, утверждавший, что они "пересыпали фельетоны ложью" (13)) виден из такого фрагмента их писанины: "…Куцая "соломонова" мудрость профессора Левита и возглавляемого им Медико-генетического института сводилась к таким откровениям, как признание абсолютного значения наследственности в происхождении почти всех болезней, фатальной биологической предопределенности характера ребенка, и тому подобной ерунде…" (12).

Сотрудники института решили противостоять клеветникам и провели общее собрание, на котором была принята резолюция, отвергающая грубый и безосновательный выпад в "Известиях". Текст резолюции направили в редакцию газеты, но остановить приказ о разгроме института уже никто не мог. Через две недели, 4 декабря 1936 года, Фрунзенский райком ВКП(б) исключил старого коммуниста Соломона Г. Левита из партии "за связь с врагом народа [имелся в виду арестованный философ Н. А. Карев — В. С.], за протаскивание враждебных теорий в трудах института и за меньшевиствующий идеализм".

Но Левит еще оставался директором института, хотя, как сказала мне дочь Левита, за ним было теперь установлено постоянное наблюдение, и шпики из НКВД неотступно сопровождали его. То, что коллектив института двумя неделями ранее на общем собрании обсудил сложившуюся обстановку, вступился за своего директора и принял резолюцию с несогласием оценок, высказанных в "Известиях" 16 ноября, обозлило тех, кто направлял кампанию против него. Для расправы с непокорными сотрудниками института и их директором опять были задействованы "Братья Тур". В их в новом "фельетончике" в "Известиях" мнимые "братья" выразили 10 декабря возмущение тем, что сотрудники института не приняли их предыдущий "фельетон" в качестве руководства к расправе с директором (14). Левиту поставили в вину на этот раз не только письмо в защиту арестованного друга Н. А. Карева, но и попытку на собрании "скомпрометировать работу прекрасного советского ученого Лысенко", также как реплику "голоштанный марксист" в ответ на одно из политиканских выступлений Н. П. Дубинина.

Был добавлен и еще один немаловажный акцент. Фельетонистам было дано задание обвинить вместе с Левитом заведующего сектором научных институтов наркомата здравоохранения СССР Х. Г. Раковского и самого наркома Г. Н. Каминского.

Стоит кратко рассказать об обоих руководителях Наркомздрава. Они были хорошо образованы. Григорий Наумович Каминский (Гофман) (1895–1938) закончил с Золотой медалью гимназию в Минске и два курса медицинского факультета Московского университета, а Христиан Георгиевич Раковский (1873–1941), по национальности болгарин, урожденный Кристьо Станчев (литературный и партийный псевдоним Инсаров), гражданин Румынии, закончил Женевский университет в 1897 году, получив диплом врача. "Раковский владеет всеми балканскими языками и четырьмя европейскими, — писал Троцкий в "Моей жизни", изданной в Берлине в 1930 году, отмечая, что "личные черты Раковского — широкий интернациональный кругозор и глубокое благородство характера сделали его особенно ненавистным для Сталина, воплощающего прямо противоположные черты" (15). При Ленине Раковский был членом Оргбюро ЦК РСДРП и РКП(б), в 1919–1923 председателем правительства Украины, с 1923 по 1927 послом российского государства в Англии и во Франции. С 1921 года он постоянно (и резко) оппонировал Сталину, за что не раз его исключали из партии, восстанавливали и исключали снова. Каминский, став наркомом здравоохранения, взял только что освобожденного из заключения Раковского под свое начало и назначил начальником сектора науки в аппарате Наркомата.

О наркоме Каминском Нобелевский лауреат И. П. Павлов, который очень скептически относился к большевистским начальникам, говорил, что он "умный большевик, с ним все охотно сотрудничают". Известно, что Павлов с Каминским дружили. Но "умный большевик" рассматривался Сталиным как неблагонадежный. Каминский и Раковский представляли для Сталина особую опасность, потому что, находясь на высоких постах в партии и в государственном аппарате, нередко высказывали скепсис в отношении сталинских действий. У Сталина накапливалось раздражение по адресу наркома и его заместителя, и это объясняет, почему в статью "Братьев Тур" от 10 декабря 1936 года с обвинениями Института медицинской генетики в фашиствующих устремлениях, оказались внесены фамилии Каминского и Раковского. В Кремле было хорошо известно, что Каминский и его подчиненный постоянно поддерживали медико-генетический институт и считались его покровителем.

Через две недели строки о враждебных действиях наркома и его заместителя в деле генетиков появились уже в "Правде", причем не в какой-то малозначащей корреспонденции, а в редакционной статье, каждая из которых отражала мнение ЦК партии. Заголовок статьи был зловещим: "По ложному пути" (16). Теперь зловредного наркома Каминского (он еще оставался наркомом) обвинили в том, что он пытался отвести от "врага Левита… справедливую критику". Оказывается, в эти дни проходил 2-й съезд невропатологов и психиатров, к открытию которого был отпечатан "Бюллетень", со статьей белорусского академика-невропатолога (состоял в академии с 1931 года) Михаила Борисовича Кроля, и в ней Левит был снова обвинен в расизме и фашизме. Каминский приказал собрать тех делегатов съезда, которые были членами партии, и предложил им принять решение об изъятии и уничтожении "Бюллетеня", поскольку он содержит откровенную клевету Кроля на Левита. Партгруппа съезда предложение наркома одобрила. Этот, казалось бы, локальный эпизод вызвал возмущение наверху. Эпизод был назван в редакционной статье газеты (то есть непосредственно от имени ЦК партии) позорным:

"Известно, что Левит и руководимый им институт в своих трудах протаскивают по существу фашистскую "научную" концепцию: о биологической предопределенности рас, о всемогущей̆ роли наследственности, о биологической обусловленности преступности и т. д. Известно, что за связь с контрреволюционными элементами С. Г. Левит исключен Фрунзенским райкомом ВКП(б) из партии. И все-таки тов. Каминский нашел возможным предложить кандидатуру Левита в президиум съезда. Понимают ли товарищи, что история с первым номером "Бюллетеня" отнюдь не способствует смелому развертыванию самокритики и направляет работу съезда по ложному пути?" (17).

Через три дня, в последний день работы декабрьской сессии ВАСХНИЛ 1936 года (см. главу 15), "Правда" снова вернулась к Левиту и Каминскому и заклеймив их в очередной раз (18). Запрещение генетики человека несомненно приобрело жгучую актуальность для Сталина. Он был уверен, что можно легко и быстро поменять природу соетских людей, а эти генетики твердили совершенно обратное. Мёллер то присылал ему книгу, наполненную страстным отверганием надежд Сталина, то выступал на декабрьской сессии ВАСХНИЛ с отвержением ламаркизма и защитой медицинской генетики, хотя Сталин запрещал ему произносить такие речи. Столь демонстративное игнорирование его распоряжений сопровождалось развитием работ в большом институте в Москве. Именно поэтому в тексте, помещенном центральным комитетом партии, битым слогом утверждалось, что большевики отвергают "всемогущую роль наследственности". Такое заявление означало, что Сталин не захотел прислушаться к Мёллеру, предупреждавшего его о том, что СССР покроет себя позором, если, с одной стороны, поддержит лысенковцев и, с другой стороны, разрушит медицинскую генетику. Именно этот отказ о генетики был главным заявлением, содержащимся в редакционной статье главной газеты большевиков.

Анализируя сегодня размах и глубину исследований сотрудников Медико-генетического института, держа в руках толстенные сборники опубликованных ими работ, невозможно избавиться от горького чувства обиды за то, что это первоклассное учреждение было разгромлено, его директор был расстрелян, некоторые сотрудники арестованы за фальсифицированные преступления. Научный престиж страны пострадал, и мощное дело было загублено в угоду лишь интересам Сталина. Ведь развернутая дискредитация института и его директора не могла идти без указки сверху, от Сталина.

Разворачивавшиеся в СССР события отрезвили Мёллера и пригасили его пробольшевистские настроения. Он быстро осознал, к чему идет дело в сталинской державе. Исключение из партии Левита, арест Агола, предостережения Баумана, грязные нападки на генетику в "Правде", в "Известиях", "Комсомольской правде" и многие другие события стали для него ясным сигналом, что если он останется в СССР, то и его жизнь окажется под ударом, и что надо уезжать, как можно скорее. Уже многие иностранцы, приехавшие раньше его или одновременно с ним строить социализм в СССР, оказались арестованными и попали в тюрьмы и лагеря. Но и выехать из СССР по собственному желанию было непросто. Железный занавес на деле уже захлопнулся. Поэтому надо отдать должное Мёллеру: расправиться с ним Сталину не удалось, он оказался хитрее и позаботился о том, чтобы не попасть в Сибирь или в расстрельный подвал. Во-первых, он заблаговременно предупредил Сталина в своем письме, что мысли, изложенные в его книге, успели раззвонить и прославить все ведущие коммунистические газеты мира. Во-вторых, он прозорливо рассчитал, как надо обставить свой отъезд из СССР. Он нашел прекрасный предлог для освобождения из сталинских тисков. Он связался с коммунарами в Испании, восставшими против диктатуры Франциско Франко, и получил приглашение присоединиться к ним. Более того, ему сообщили из Испании, что он уже приписан к канадской группе по переливанию крови. Мёллер известил об этом советские власти. Чтобы обезопасить его отъезд из СССР, в Москву, по договоренности с ним, прибыли представители Интербригад, и в сопровождении такого экскорта в апреле 1937 года американец беспрепятственно покинул СССР. Помешать отъезду Сталин не мог: это грозило слишком большим международным скандалом. Но многим друзьям Мёллера Сталин уготовил смертную плаху.

На следующий день после его отъезда по личному распоряжению Сталина был расстрелян Израиль Иосифович Агол. Та же судьба, как сообщили в 1998 году французские журналисты (19), постигла переводчика книги Мёллера для Сталина. Через несколько месяцев, Мёллер ненадолго вернулся в СССР, чтобы забрать остававшиеся в Москве материалы его научных работ. Уехал он уже навсегда. Советская страна потеряла ученого, честно и страстно любившего эту страну. СССР покинул человек, уже опубликовавший исследование, за которое вскоре ему присудят Нобелевскую премию.

Через две недели после его отъезда Г. Н. Каминский (который с февраля 1934 года по 15 марта 1937 возглавлял Наркомат здравоохранения РСФСР, а с 20 июля 1936 по 25 июня 1937 Наркомат здравоохранения СССР) сформировал новую комиссию для проверки медико-генетического института. В моем распоряжении оказались стенограммы четырех её заседаний на 134 страницах, переданные мне дочерью С. Г. Левита, и они позволяет убедиться воочию, как обстояло дело с нагнетаним страстей вокруг деятельности института. Председателем комиссии был назначен профессор Владимир Семенович Левит — хирург, заведующий кафедрой госпитальной хирургии 2-го Московского медицинского института, заслуженный деятель науки, который, как пояснила мне Тиля Соломоновна Левит, был "в величайшем почете у партийных начальников". Заместителями председателя Комиссии были назначены заслуженный деятель науки профессор С. Н. Давиденков и заслуженный деятель науки профессор А. Д. Сперанский, а членами комиссии профессора Л. Н. Федоров, Б. И. Лаврентьев и Л. Я. Бляхер. С начала мая 1937 года они инспектировали институт, опрашивали членов коллектива (в тот момент в нем было около 50 научных сотрудников), просматривали лабораторные журналы и публикации. Затем С. Г. Левит как директор института сделал подробный доклад перед комиссией (сотрудники института были приглашены на это заседание) и, наконец, между 15 и 25 мая состоялось четыре многочасовых заседаний комиссии, на которые были допущены некоторые из ответственных сотрудников. Несмотря на попытки некоторых большевиков, также как члена месткома института Лихтенштейна и председателя месткома аспиранта Менделевича накалить обстановку и драматизировать внутриинститутские непорядки, ни один из членов комиссии не пытался недооценить важность исследований, проводящихся в ИМГ. Даже напротив, Давиденков, Сперанский и Бляхер активно вступали в дискуссии с теми, кто пытался бросить тень на работу института и своими выступлениями и репликами давали понять, что ИМГ по их заключению — это первоклассный научный центр. Они также всячески подчеркивали, что понимают и одобряют лидирующую роль директора института Левита.

Однако в конце мая ситуация вдруг резко изменилась. От комиссии было затребовано в срочном порядке окончательное заключение. Оно заняло 10 машинописных страниц (текст был напечатан через два интервала, дата на документе отсутствует, но, судя по приложенному к заключению "особому мнению" С. Н. Давиденкова, помеченному 22 июня 1937 года, само заключение было завершено именно в этот или предшествующий ему день). В преамбуле Заключения было сказано, что, "приступая к выполнению [своих] задач, МГИ должен был учесть характер своей тематики, возможность неправильного толкования выводов его работ буржуазными фашистско-настроенными генетиками", что:

"Увлекшись результатами своих работ МГИ не уделил должного внимания развертыванию самокритики, что повело к беспечности и ряду грубых политических ошибок, связанных с ослаблением большевистской бдительности. Создался, таким образом, отрыв теории от практики, что повело к аполитичности трудов ин-та, недостаточной борьбе против расизма, к грубым извращениям и политическим ошибкам (ст[атьи]. Игнатьева и Андреса{43}) и Фашизированная псевдо-наука Запада и прежде всего Германии не нашла должного отпора в работах института" (20).

Несмотря на эти критические замечания, преамбула завершалась положительной оценкой главных достижений института, что показывало несомненное несогласие членов комиссии с огульными обвинениями этого научного центра:

"МГИ все же проделана большая теоретическая работа, представляющая большой интерес, имеющий несомненное научное значение… На Западе работают над этим как раз передовые ученые, стоящие в оппозиции к расизму. Медико-Генетический институт также работает в этой области, осторожно и критически относясь к выдвигаемым положениям, занимая нередко самостоятельную позицию, не совпадающую с установившимися на Западе воззрениямии Есть основание думать, что близнецовый материал МГИ один из самых крупных в мире.

Таким образом, основные линии теоретической работы Ин-та по разделу генетики и антропогенетики отвечают современным требованиям, поставленным перед этим разделом науки.

МГИ поставлены также новые проблемы, которые разрешаются оригинально" (21).

Комиссия пришла к однозначному выводу относительно будущего института:

"1. Обследованный Медико-Генетический Институт должен быть сохранен как научно-исследовательский центр по общей и медицинской антропогенетике…

2. Теоретическая часть работы Института, как имеющая основное значение в развитии этой еще молодой дисциплины, должна быть усиленаи

3. Институту надлежит расширить свою работу в отношении клиникии

5. МГИ должен поставить себе первоочередной задачей широкую борьбу с извращениями генетики в буржуазных и особенно в фашистских странах. Должен быть выпущен ряд статей о фашистских законах о стерилизации, научно обоснованных и печатаемых в различных медицинских журналах и доступных широким врачебным кругам. Институт должен стать центром советской антропогенетики, быстро откликающимся на все реакционные фашистские лженаучные положения и гипотезы по антропогенетике" (22).

Член Комиссии С. Н. Давиденков приложил 22-го июня к "Заключению" свое "Особое мнение" на двух страницах. Он возразил против недооценки практических успехов института, посчитал, что неправилен вывод комиссии о недоучете сотрудниками института влияния среды на реализацию генетического потенциала и что разрыв между успехами института в изучении антропогенетики и восприятием результатов практиками-клиницистами обусловлен плохим знанием практиками основ генетики.

В любом случае из знакомства с "Заключением" и "Особым мнением" вытекает непреложный вывод: ни члены комиссии, ни сотрудники института не предвидели трагической судьбы этого научного учреждения — его закрытия в самое ближайшее время, тем более, что Нарком здравоохранения страны был расположен благожелательно по отношению к институту.

Но через четыре дня, 26 июня 1937 года, Каминского арестовали. Это произошло на следующий день после того, как 25 июня на пленуме ЦК ВКП(б) он высказался против неоправданных арестов честных людей и против выдвижения Сталиным Л. П. Берии на пост руководителя НКВД. Каминский в 1920–1921 годах был секретарем ЦК КП(б) Азербайджана, а в августе 1921 года председателем Бакинского совета рабочих и красноармейских депутатов и знал Берию. Он резко отрицательно отозвался о новом ставленнике генсека, упомянув, что последнего подозревали в шпионаже в пользу Турции. По словам дочери Каминского её отец:

"выступил вслед за Ежовым, который потребовал особых полномочий для органов внутренних дел в связи с выявлением широкого круга "врагов". Г. Н. Каминский спросил: "Почему членов ЦК арестовывают без ведома других членов ЦК? Это нарушение Устава партии. То, что сейчас творится, — это безумие, так можно уничтожить всю партию. Я знаю перечисленных людей как верных ленинцев". Г. Н. Каминский связал чрезвычайные меры с внедрением Берия в окружение Сталина. Он подчеркнул необходимость контроля партии за деятельностью органов внутренних дел. Во время перерыва между заседаниями Пленума Г. Н. Каминский был арестован и на следующем заседании уже не присутствовал" (23).

В воспоминаниях Н. С. Хрущева упомянут этот случай и сказано, что мгновенно после слов Каминского о Берии Сталин объявил перерыв, после которого Каминский навсегда исчез. В биографиях Каминского сказано, что он был арестован 26 июня 1937 года и на следующий же день послушый Сталину Пленум ЦК принял постановление "Исключить Каминского, как не заслуживающего доверия, из состава кандидатов в члены ЦК ВКП(б) и из партии".

Арест наркома ускорил принятие Сталиным решения о разгроме Института медицинской генетики. Всего девятью днями позже, 5 июля 1937 года, Левита сняли с поста директора института. Около полугода он оставался безработным и был вынужден отмечаться в милиции. Чтобы не пугать жену и дочь, он каждое утро "собирался на работу", уходил из дома и шел в библиотеку, чтобы читать новые научные журналы. Его арестовали в ночь с 10 на 11 января 1938 года, 16 мая 1938 года Сталин утвердил своей подписью распоряжение о казни ученого, 17 мая "тройка" приговорила его к смертной казни "за терроризм и шпионаж". Расстреляли Левита 29 мая 1938 года, а тело свалили в общую могилу в Бутово в пригороде Москвы.

Институт вскоре был официально закрыт. Первое время оставалась небольшая лаборатория во главе с Соломоном Наумовичем Ардашниковым{44} (любимым учеником Левита), приписанная к Всесоюзному институту экспериментальной медицины, но большинство сотрудников первоклассного института было уволено. Вскоре была распущена и лаборатория Ардашникова. Фактом закрытия института и арестами сотрудников этого выдающегося научного учреждения (брата генетика Сергея Сергеевича Четверикова Николая Сергеевича, М. В. Игнатьева, В. П. Эфроимсона, А. Г. Андреса и других) Сталин доказал, что ему чужды научные интересы страны, его не волновал престиж советской науки на мировой арене и не интересовала личная судьба советских ученых.

Каминский был приговорён к расстрелу военной коллегией Верховного суда СССР 8 февраля 1938 года (Сталин поставил свою подпись на утверждении этого решения членами Политбюро) и был расстрелян через день. Было ему 42 года. Раковского арестовали 27 января 1937 года и расстреляли 11 сентября 1941 года по личному распоряжению Сталина в Медведевском лесу под Орлом без суда и следствия. Все обвинения против обоих невинных и заслуженных людей были расценены Военной Коллегией Верховного Суда СССР в 1955 году, после смерти Сталина, как фальсифицированные, и невинно осужденные были реабилитированы.

Глава 17. Сталин запрещает проведение в СССР 7-го Международного Генетического Конгресса

"Мы часто на страницах прессы негодуем, когда где-нибудь обнаруживается спрятавшийся от расплаты какой-нибудь фюрер СС, — и это справедливо. Допустим, что процессов над отечественными эсэсовцами из ГУЛАГа и МВД из-за того, что может вскрыться, проводить не хотят. Но расстрелять Лысенко и Презента следовало бы. Потеряв в застенках 10 000 000 жизней своих соотечественников, страна могла бы позволить себе добавить к ним еще двух негодяев, не нашедших в себе мужества покончить с собой."

Г. Озеров (Л. Л. Кербер) (1).

В 1932 году Вавилов участвовал в 6-м генетическом конгрессе, проходившем в США в Итаке и предложил провести следующий конгресс в СССР. Постепенно генетики стали склоняться к тому, чтобы созвать его в Москве в 1937 году. Председатель Международного Организационного Комитета седьмого Конгресса норвежский ученый Отто Мор известил об этом 16 апреля 1935 года Вавилова и предложил ему сформировать Советский Организационный Комитет, который взял бы на себя хлопоты по организации конгресса. Предполагалось, что советские ученые смогут заинтересовать правительство их страны, чтобы оно частично профинансировало как само проведение столь масштабного мероприятия, так и оплатило расходы некоторых из приглашенных лекторов.

Вавилов известил об этом Президиум АН СССР, но в Советском Союзе вопросы финансовые сразу же перетекли в сферу идеологическую и политическую. Непременный Секретарь АН СССР академик Волгин обратился 13 июля 1935 г. с письмом не к тем, кто ведает финансами, то есть в правительство (в СНК СССР), а в партийный орган — к "зав. Отделом науки ЦК ВКП(б) тов. Бауману". Волгин объяснял, как случилось, что был выбран город Москва, как вышло, что письмо от имени Международного Комитета поступило к Вавилову (было сказано, что он — единственный представитель СССР в этом международном комитете), затем следовал абзац о том, что в СССР есть что показать:

"Укажем на работу по селекции растений — Всесоюзный институт растениеводства, Саратовская и Омская селекционно-генетические станции, работы ак. Лысенко. Большие теоретические исследования ведутся Институтом генетики Академии Наук СССР, где в настоящее время работает один из крупных мировых генетиков — американский исследователь Герман МЕЛЛЕР" (2).

Сообщалось, что ожидается приезд "не менее 1000–1200 иностранных ученых", в связи с чем была запрошено "около 5 млн. рублей… для оплаты 40–50 % расходов содержания членов конгресса — советских и иностранных и оплаты половины стоимости транспорта" (3). К. Я. Бауман поддержал просьбу Академии наук и послал соответствующее письмо в три адреса — 1-му Секретарю ЦК партии Сталину, секретарю ЦК ВКП(б), отвечавшему за сельское хозяйство — А. А. Андрееву и партийному лидеру, не имевшему никакого касательства к науке или к международным связям, но уполномоченному следить за внутрипартийными делами большевиков, — председателю Комитета Партконтроля ЦК партии Н. И. Ежову. Как и все внутренние документы в ЦК, письмо это не было предназначено для посторонних глаз, как советских, так и западных, и было засекречено (4).

Оргбюро ЦК партии (опять, не правительство, а партийные начальники) 31 июля 1935 года 196-м пунктом повестки дня (протокол № 34) рассмотрело письмо и приняло решение "разрешить Академии Наук созвать конгресс по генетике в 1937 г. в СССР" (5). На протоколе расписались два члена Оргбюро — Чубарь и Ворошилов, а кто-то из секретарей дописал, что за это же предложение проголосовал Каганович. 2 августа 1935 года вопрос был включен в повестку дня Политбюро ЦК ВКП(б) пунктом 24-м. Оно с предложением согласилось, дополнив его еще одним пунктом: "Поручить отделу науки внести на утверждение ЦК предложения о повестке дня и составе съезда" (6). Вот это уже выходило за научные рамки. Никогда страны-организаторы в такие дела не вмешивались, а в СССР большевики взяли в свои руки самое ответственное дело — формирование повестки дня конгресса и состава докладчиков. Решение Политбюро в большевистской стране могло изменить только Политбюро, ученым же оставалось уважительно просить высший партийный ареопаг рассмотреть их просьбы.

28 декабря 1935 г. (видимо на основании полученного от Академии Наук и ВАСХНИЛ предложения) Бауман направил Андрееву и Ежову записку "Об организационном Комитете по созыву VII Международного Генетического Конгресса в СССР", в котором уже от имени отдела науки ЦК партии предлагал "утвердить состав Оргкомитета в количестве 13 человек" (Муралов — председатель, В. Л. Комаров — 1-й вице-председатель, Вавилов и О. Г. (ошибка — должно быть С. Г.) Левит — два вице-председателя и члены: Горбунов, Лысенко, Келлер, Кольцов, Мейстер, Серебровский, Карпеченко, Навашин, Мёллер (7). Интересно, что на этом этапе партийцы согласились включить в Оргкомитет даже американца. В записке Баумана для каждого кандидата было указано место работы и членство в ВКП(б). Видимо не случайно, в составе оргкомитета партийцев и беспартийных было примерно поровну- шесть к семи, но членом партии был назван и Серебровский, который пока еще был только кандидатом. Оргбюро ЦК партии утвердило это предложение 29 января 1936 года, а 2 февраля 1936 года Политбюро утвердило решение Оргбюро. В его решении было указано, что Муралова обязывают "в трехмесячный срок внести в ЦК предложения Оргкомитета о порядке работы предстоящего конгресса" (8).

Спустя точно три месяца, день в день, Муралов отправил длиннейшее послание Сталину и председателю СНК Молотову с описанием планируемых заседаний конгресса и с массой других сведений (писал, что ожидается 900 советских и 600 иностранных участников, что запланировано за советский счет пригласить уже только 70 человек, были указаны стоимости проживания для гостей "по первой категории" и "по второй категории", даны расчеты по расходу средств на ремонт здания МГУ, нескольких других институтов и т. п.). К письму был приложен проект постановления СНК с еще более детализованной сметой расходов, вплоть до длинных таблиц с описанием, сколько и какой бумаги, картона, микроскопов, микротомов и прочего потребуется. Был указан почасовой план работы конгресса. Отдельно был приведен список кандидатов, приглашенных на роли президента, почетного президента и вице-президентов конгресса, а также список советских и западных пленарных докладчиков. Кандидатом в президенты был назван Вавилов, почетным президентом американец Томас Хант Морган, а вице-президентами должны были стать шестнадцать представителей иностранных государств (по одному из страны, причем не названы были по фамилиям только двое — представители Чехословакии и Турции (9)).

Теперь Политбюро должно было все проекты утвердить как поручение правительству, а уж потом СНК оформило бы их в виде своего постановления. Но произошла заминка: на папке с документами о конгрессе появилась объяснительная запись "материалы находятся еще у т. Молотова" (то есть у председателя правительства), потом 29 мая появилась новая запись: "вопрос готовится в СНК", потом еще одна запись: "Есть решение ЦК — на контр[оль] Чернухе" (В. Н. Чернуха — ответственный работник секретариата Политбюро). Ясно, что какое-то высокое лицо или несколько лиц, не оставляя следов, затормозили дело. Было ли вообще принято это постановление в предложенном Мураловым виде и когда, выяснить не удалось. Похоже, что этого не случилось, так как 22 августа 1936 года Муралов отправил еще один многословный документ секретарю ЦК ВКП(б) Кагановичу и зам. предсовнаркома СССР Чубарю, в котором снова описал по пунктам важность проведения конгресса, назвал имена основных советских и зарубежных докладчиков, сказал, что 750 заявок из-за рубежа (вместо 600 ожидавшихся ранее) уже получено и т. д. и т. п. (10).

Реакция на план Муралова последовала быстро: Бауман оперативно подготовил отзыв на мураловский документ и направил его в аппарат Политбюро — Сталину и Молотову. В отзыве ситуация с конгрессом описывалась не столь радужно. Во-первых, вмешательство в научную программу пошло дальше: было заявлено, что "значительная часть советских ученых выступит в качестве докладчиков по основным вопросам", во-вторых, список этих основных докладчиков выглядел уже довольно странно: "академики Лысенко, Мейстер, Серебровский, проф. Левит и др." (11). На первые места тем самым выставили Лысенко и Мейстера, а не генетиков. Затем был отведен абзац рассказу еще об одном "народном выдвиженце" — Цицине. А через два абзаца, отведенных техническим проблемам, начинался длинный разбор политически заостренного вопроса, как ученым на конгрессе обсуждать проблему медицинской генетики, и был сделан упор на то, чтобы руками западных ученых навести "критику расовых теорий":

"При этом необходимо использовать антифашистски настроенных ученых других стран. Эта критика в свою очередь должна явиться одним из средств мобилизации ученых и всей интеллигенции против фашизма" (12).

Так партийцы начали делать то, чего всегда старались избежать ученые — превращать научные заседания в форумы по решению политических задач. Но вопрос о медицинской генетике приобрел в глазах Сталина особое значение, и Бауман не мог не знать этого.

После этого Бауман переходил к тому, какова будет на конгрессе роль Лысенко, и что может произойти вокруг его фигуры. Данный раздел "Отзыва" был на редкость реалистичным. Значит, в недрах ЦК партии хотя бы Бауман отчетливо понимал, что происходит на самом деле в среде ученых и было даже сказано, что многие не вступают в дискуссии с Лысенко только потому, что боятся репрессий:

"В то время, как большинство генетиков СССР и других стран стоят на той точке зрения, что благоприобретенные признаки не передаются потомству, что наследственность определяют гены и их комбинации, академик Лысенко на основе работ Мичурина и своих утверждает о влиянии индивидуального развития организма на изменение наследственных свойств организма…

Созванное тов. Мураловым по нашему поручению совещание генетиков [октябрьская сессия ВАСХНИЛ 1935 года — В. С.] выявило большую страстность разногласий. Все ученые признают заслуги т. Лысенко — его теорию стадийности развития растений и методы яровизации, — но одновременно многие считают его общие генетические взгляды неправильными, противоречащими, по их мнению, современной науке.

Вместе с тем надо отметить, что, будучи по существу не согласными с рядом генетических положений т. Лысенко, часть ученых стремится обойти молчанием эти разногласия, как бы побаиваясь выступать против т. Лысенко, рассуждая примерно так, что т. Лысенко пользуется поддержкой партии и правительства и спорить с ним невыгодно, хотя он и не прав" (13).

Можно было порадоваться такому трезвому взгляду на вещи со стороны Карла Яновича Баумана, еще недавно состоявшего кандидатом в члены Политбюро ЦК партии, выраженное в следующем абзаце:

"Это создает не совсем здоровую атмосферу в области научной мысли, почему мной, как заведующим отделом науки ЦК ВКП(б), на совещании генетиков была подчеркнута необходимость и полная возможность свободного обсуждения в СССР спорных вопросов генетики" (14).

Бауман выступал как человек, понимающий остроту дискуссий и, похоже, был на стороне ученых, а не псевдо-новаторов, так как в резюмирующей части своего "Отзыва" Сталину и Молотову, где предлагалось разрешить проведение в Москве конгресса, он еще раз возвращался к сути разногласий генетиков и "мичуринцев" и писал, что Отдел науки пока "не может дать исчерпывающей оценки по существу спора между господствующей школой генетиков и школой Мичурина-Лысенко" и что "широкое обсуждение спорных вопросов генетики" поможет прийти к правильному выводу (15).

Хотя Бауман предложил проект постановления ЦК ВКП(б), в котором первый пункт был следующим: "Принять предложения Оргкомитета о созыве VII Международного Конгресса в Москве с 23 по 30 августа 1937 г. и утвердить предложенный порядок работы конгресса" (16), высшие руководители партии (можно полагать, что именно Сталин) с ним не согласились. На "Отзыве" Баумана имеется помета "в пов[вестку]", однако никаких следов включения предложения в повестку ближайших заседаний Политбюро найти не удалось.

Лишь в середине ноября 1936 года в аппарате Политбюро снова вернулись к рассмотрению вопроса о конгрессе генетиков. В архиве Политбюро имеется листок с перепечатанным старым решением от 2 августа 1936 года, на котором простым карандашом Молотов написал резолюцию:

"Предлагаю решение ЦК о конгрессе по генетике отменить как нецелесообразное (ввиду явной неподготовленности). В. Молотов" (17).

Рядом появился оттиск штампа с факсимильной подписью Сталина. Видимо устная договоренность Сталина с Молотовым уже была достигнута, и кое-кто из других членов Политбюро были об этом извещены, потому что ниже черными чернилами было вписано особое мнение Л. М. Кагановича (сформулированное безграмотно): "Не решение ЦК нецелесообразное, а подготовители конгресса негодные, что вначале не внесли предложение, а дела не подготовили. Отменить придется. Л. Каганович"{45}. Еще ниже подписались остальные члены и кандидаты в члены Политбюро, указавшие, что они все согласны с Молотовым-Сталиным: Калинин, Ворошилов, Чубарь, Андреев, Микоян. 14 ноября 1936 г. Политбюро решило отменить конгресс "ввиду его явной неподготовленности". Как мы знаем, волна нападок на генетиков, особенно медицинских, шла именно в этот месяц по нарастающей, Кольман уже выступил в Доме ученых с обвинениями Левита в фашизме, уже шли последние приготовления к декабрьской 1936 года сессии ВАСХНИЛ.

Но месяцем позже история с запретом на проведение в СССР генетического конгресса всплыла на Западе. Озабоченность западной прессы и ученых вызвали тревожные новости: арест И. И. Агола, выступление Кольмана и Лысенко в Доме Ученых в Москве против Левита, публикации серии статей против генетики в ведущих советских газетах и предчуствия генетиков, что во время декабрьской 1936 года сессии ВАСХНИЛ генетика будет осуждена. Слухи об этом анти-генетическом крене Сталина достигли западных ученых, обрастая по дороге кой-какими небылицами, например, распространились слухи, что арестованы Вавилов и другие крупные ученые. Газета "Нью-Йорк Таймс" в номере от 13 декабря 1936 года выдала эти сообщения за чистую правду, якобы выясненную корреспондентом газеты в Москве. Чтобы хоть что-то для себя прояснить, несколько западных генетиков решили использовать личные контакты и запросить у коллег в СССР истинную информацию на этот счет. Двое из них написали эмигрировавшему из Германии в СССР Юлиусу Шакселю{46}. Письма-запросы (на английском языке) и ответ Шакселя (на немецком) были перехвачены, переведены на русский язык и переданы в отдел науки ЦК. Шаксель писал тоном настоящего большевика-пропагандиста:

"Международный Генетический Конгресс вовсе не отменен, а отложен… Случай с Аголом не имеет ничего общего с научными занятиями. Агол уже давно занимался преступной против государства политической деятельностью и потому содержится под стражей…" (18).

Затем разговор был переведен Шакселем на важную для большевиков тему — на евгенику:

"Мы в стране социализма рассматриваем человека не столько как биологический объект, сколько как члена общества. К человеческому обществу… применение методов зоотехники мы считаем научным грехом и величайшим абсурдом… мы решительно отклоняем евгенику… Кроме того, осуществленный в результате 20 лет революции социализм в нашей стране представил члену нашего бесклассового общества полную личную свободу в области выбора занятий, выбора местожительства, выбора развлечений и выбора друга или подруги жизни, и поэтому проведение придуманной буржуазными учеными евгеники в свободном человеческом обществе невозможно" (20).

Другой из обеспокоенных ученых — американец Ч. Дэвенпорт был известным евгеником. Он обратился 17 декабря 1936 года в Государственный департамент США с предложением направить советскому правительству протест и потребовать, чтобы СССР, который "многое черпает от открытий ученых и от применения этих открытий", вел себя цивилизованно (21). В письме, отправленном Дэвенпорту 29 декабря 1936 г., Госдепартамент отказался от предложения ученого, считая, что упомянутые в его письме "обстоятельства не затрагивают непосредственно американских граждан или американские интересы" (22).

Вавилов направил длинную телеграмму в "Нью Йорк Таймс", опубликовав её в "Известиях" 22 декабря 1936 года, в которой писал:

"Ложь о советской науке и советских ученых, добросовестно работающих на дело социализма, стала специальностью некоторых органов зарубежной прессы… Многократно мне приходилось печатно и устно выступать во многих городах Соединенных Штатов Америки с сообщениями о советской науке, об исключительных возможностях, предоставленных советским ученым, о роли науки в нашей стране, об огромном прогрессе науки в советское время.

Из маленького учреждения в царское время — Бюро прикладной ботаники — руководимый мною Институт растениеводства за советское время вырос в крупнейшее научное учреждение, имеющее немного равных себе по масштабу институтов в мире. Штат его с 65 человек в царское время в настоящее время дошел со всеми отделениями на периферии до 1700 человек. Бюджет учреждения с 50 тыс. рублей дошел до 14 млн. рублей…

Мы спорим, дискутируем о существующих теориях в генетике и методах селекции, мы вызываем друг друга на социалистическое соревнование, и должен вам сказать прямо, что это сильный стимул, который значительно повышает уровень работы…

Я более, чем многие другие обязан правительству СССР за огромное внимание к руководимому мною учреждению и моей личной работе.

Как верный сын советской страны я считаю своим долгом и счастьем работать на пользу моей родины и отдать самого себя науке в СССР.

Отметая ваше сообщение обо мне и измышления…, что в СССР якобы не существует интеллектуальной свободы, как гнусную клевету, имеющую темный источник, настаиваю на опубликовании этой моей телеграммы в Вашей газете.

Академик Н. И. Вавилов" (23).

Получив копии писем западных ученых и ответ Шакселя, Бауман отправил короткое письмо Сталину и Молотову. Он сообщал, что на Западе активно обсуждают отмену конгресса и споры на сессии ВАСХНИЛ 1936 года, что отдел науки разъясняет всем, что конгресс не отменен, а лишь перенесен. "В связи с этим считаю целесообразным предрешить созыв Генетического Конгресса в СССР в 1938 г.", — писал Бауман (24).

Нельзя исключить, что многие на Западе могли связывать решение советского руководства об отказе от проведения конгресса в СССР с именем Сталина как главного гонителя генетики, и письмо Баумана недвусмысленно на это намекало.

Западные публикации подействовали на Сталина. Всегда игравший значительную роль страх перед тем, а что скажут о нравах правителей СССР на Западе, заставил вернуться еще раз к рассмотрению судьбы конгресса. Правда, заикаться о том, что раньше конгресс отменяли, а сейчас посчитали нужным старое постановление отменить, а новое принять, не стали. О старом никто знать не должен, ведь решения Политбюро всегда считались внутренним делом большевиков, причем делом сверхсекретным, поэтому Сталин распорядился, что можно не афишировать прежнее решение об отказе в проведении международного форума, а сообщить на Запад лишь положительный вердикт. В Политбюро был подготовлен проект решения из двух пунктов: о переносе проведения конгресса на 1938 год и о том, чтобы "вопросы о составе Оргкомитета и программе конгресса передать на решение СНК СССР" (25).

В левом углу страницы расписался помощник Сталина Поскребышев, а затем Сталин, Ворошилов, Каганович, Молотов и были сделаны рукой секретаря записи, что Микоян, Калинин, Андреев и Чубарь — "за" (26). Решение было оформлено девятнадцатым марта 1937 года (важно подчеркнуть, что этот проект решения так и остался проектом: Политбюро ЦК ВКП(б) никогда его окончательно не приняло).

Однако страх, что сведения о поведении партийного руководства СССР все-таки могут уплыть на Запад и стать международно обсуждаемыми, превалировал. Поэтому было решено срочно передать Вавилову (он еще числился в проектах президентом конгресса) известие, что руководство СССР вовсе и не отменяло конгресс, а просто размышляет о том, а не перенести ли его на 1938 год. С оповещением Запада надо было спешить, не допуская шума по этому поводу.

Теперь от Вавилова требовалось, чтобы он известил западных коллег. Вавилов в апреле 1937 г. сообщил новость председателю Постоянного международного комитета по проведению генетических конгрессов О. Л. Мору. Но Мор обратил внимание на то, что приложенное к письму официальное извещение о решении советских властей провести Конгресс в Москве в 1938 году было подписано в качестве генерального секретаря оргкомитета Мейстером, а не Левитом. Слухи о расправе с Левитом подтверждались.

Стараясь поуспокоить западных коллег и предотвратить перенос Конгресса из СССР, Вавилов подготовил письмо, которое перевели на английский язык. Он дал его подписать сначала ведущим сотрудникам ВИРа, известным на Западе, — Левитскому и Карпеченко, затем подписался сам, после чего под ним поставили свои подписии ученые из других городов. Оно было датировано 23 июня 1937 года и адресовано видному британскому ученому-коммунисту Дж. Б. С. Холдейну (27). На двух с половиной страницах крупнейшие советские генетики извещали коллег на Западе, что для паники в связи с отменой конгресса оснований нет, и что он в СССР всё равно состоится:

"Проф. Кольцов и проф. Серебровский никогда арестованы не были… Подобно фантастической новости об аресте проф. Н. И. Вавилова, которая появилась в декабре 1936 в "Нью-Йорк Таймс", новая сенсация относительно арестов профессоров Кольцова и Серебровского — чистая ерунда и провокация. Скорее всего эта провокация исходит от определенных кругов, намеревающихся помешать организации Генетического Конгресса в СССР.

В СССР ученые имеют право обнародовать свои научные взгляды совершенно свободно, и аресты на основании научных мнений совершенно невозможны и противоречат всему духу Советской Социалистической Конституции" (28).

Письмо заканчивалось словами:

"Мы хотим подчеркнуть, что существуют все необходимые условия для того, чтобы 7-ой Международный Генетический Конгресс состоялся в августе 1938 года в СССР и что Академия Наук СССР, Организационный Комитет и все генетические институты нашей страны сделают все возможное, чтобы обеспечить успех Конгресса" (29).

Затем против фамилий Левитского, Карпеченко, Вавилова, Мейстера, Навашина, Кольцова, Серебровского, Дончо Костова, Левита, Дубинина, Сапегина, Кисловского и Гершензона каждый расписался.

Таким образом похоже, что в конце июня 1937 года ведущие генетики страны еще верили в то, что Политбюро и на самом дел согласится принять ученых со всего мира в Москве. Однако одна деталь позволяет думать, что вопрос о конгрессе оставался висеть в воздухе. Дело в том, что в общем документе относительно решений данного заседания высшего партийного органа пункт о конгрессе отсуствовал. В бумагах Политбюро был найден лишь отдельный листок, на котором и был записан проект решения о возможности проведении конгресса в 1938 году (30). Не менее интересным было то, что к листку прикрепили еще одно письмо от 31 января 1937 года. Заведующий Сельскохозяйственным отделом ЦК ВКП(б) Яков А. Яковлев подготовил на имя Сталина и Молотова докладную записку, в которой заявлял, что "программа конгресса составлена неправильно, а практическая работа оргкомитета не обеспечивает проведения конгресса в соответствии с интересами нашего государства" (31). Яковлев отбросил всякие уловки в отношении того, как бы обеспечить "свободные дискуссии". Вместо этого он предлагал ввести партийно-полицейский контроль за организацией конгресса. Для обоснования этого кардинального положения он сформулировал два пункта: устранить якобы имеющийся уклон на конгрессе в сторону "фашистской генетики" и даже перевес её над нефашистской и не допустить перевеса генетических взглядов (как было сказано, "сторонников антидарвинистских теорий неизменчивости наследственных свойств в бесконечном ряду поколений") над ламаркистскими. Такая забота еще близкого в тот год к Сталину Я. А. Яковлева приоткрывала завесу над тем, чьи взгляды старательно оберегал товарищ Яковлев. Оба пункта были сталинскими. Надо было ему угодить.

Яковлев предлагал изменить состав оргкомитета конгресса (Муралов уже был не в чести, понятно, что нужно было снять его фамилию, почему он и предлагал заменить Муралова на посту председателя Оргкомитета президентом АН СССР Комаровым; также понятен пункт о включении в число его заместителей Лысенко и уменьшении числа членов оргкомитета до четырех). Он считал необходимым передать контроль за будущей научной программой конгресса целиком в руки большевиков, для чего создать "комиссию Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б), на которую возложить утверждение тезисов советских докладчиков и рассмотрение списка ученых, приглашаемых из других стран" (32), а также, перенести конгресс на август 1938 года. Продумал Яковлев и способ превращения конгресса в подконтрольный большевикам форум. Для этого большевисткому руководству надо было взять на себя целиком формирование научной программы конгресса. Яковлев вставил в свое письмо центральным пунктом такой:

"Предложить оргкомитету основными вопросами конгресса поставить следующие:

а) отдаленная гибридизация (академик Мейстер: работы по ржано-пшеничным гибридам; доктор с. х. наук Цицин: работы по пшенично-пырейным гибридам; работы Державина по многолетним сортам зерновых культур и т. д.).

б) О яровизации и константности сортов — работы Института Лысенко.

в) материальные основы наследственности" (33).

Такого вмешательства теперь уже не только в советскую, но и в мировую науку в истории еще не случалось.

Однако неясно, было ли это письмо рассмотрено Политбюро, или просто его отклонили, не обсуждая. Следов раразбора предложений заведующего сельхозотделом ЦК партии и бывшего первого наркома земледелия не осталось.

Возможно, причиной этого стало то, что мстительный и подозрительный Сталин продолжал "чистить аппарат от врагов". Как выяснили в конце 20-го века историки, в описываемое время за Яковом Аркадьевичем Яковлевым была установлена слежка, тайные сотрудники НКВД фиксировали каждый его шаг и каждую встречу, и 12 октября 1937 года его арестовали как "одного из руководителей фашистско-шпионской троцкистской организации" (34). Эта формулировка была предъявлена Яковлеву на первом же допросе следователем НКВД. Сталина немедленно информировали не только о всех допросах Яковлева, ему приносили подписанные Яковлевым протоколы, составленные сысковиками НКВД. Он их внимательно изучал и писал вопросы, которые нужно задать на следующих допросах его недавнему ближайшему соратнику. Вопросы, написаные Сталиным, сохранились в деле Яковлева в архивах НКВД. Яковлев расписался, в частности, под протоколом от 15 октября, в котором перечислялись многие фамилии руководителей страны, якобы завербованных им для борьбы с ЦК ВКП(б), включая заведующего отделом науки ЦК К. Я. Баумана.

Я. А. Яковлева расстреляли через 9 месяцев (в том же году был расстрелян его брат Илья). Но в тот же день, 12 октября 1937 года, когда арестовали заведующего сельхозотделом ЦК Яковлева, был взят под стражу и заведующий отделом науки ЦК, Карл Янович Бауман. Он был одним из самых авторитетных и образованных руководителей партии высшего звена (окончил Киевский коммерческий институт в 1916 г.), поработал в ролях первого секретаря Курского губернского, Московского областного и городского комитетов партии в 1920–1930 гг., секретаря ЦК и члена Оргбюро ЦК партии в 1928–1932 гг., был даже кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б) в 1929–1932 гг., заведовал Отделом научно-технических изобретений и открытий ЦК в 1934–1937 гг. Нельзя исключить, что Сталин решил не просто арестовать его, а немедленно уничтожить, поскольку всего через день после ареста 46-летний здоровяк-латыш Бауман вдруг "скоропостижно скончался" в Лефортовской тюрьме, не будучи вызван на допрос даже один раз (конечно, может быть он как человек умный, честный и мужественный мог сам наложить на себя руки сразу после ареста, но нельзя исключить и того, что Сталин просто распорядился его убить). Записанные через два дня в протокол его допроса от 15 октября фразы, что Яковлев будто бы завербовал Баумана, могли быть сочинены следователем, заранее проинформированным о том, что надо заставить подписать Яковлева. Это тем более вероятно, что при изучении "дела преступника Я. А. Яковлева" после сталинской смерти было выяснено, что всё дело — фальшифка, сфабрикованная энкаведешниками.

Однако трагическая судьба Баумана дает повод еще для одного важного умозаключения. Изучение архивных документов ОГПУ-НКВД-КГБ-ФСБ позволило недавно выявить (35), что Сталин расправлялся с ставшими ему неугодными сотрудниками, не заботясь о логичности обвинений. Пока один следователь вписывал в протокол допроса Я. А. Яковлева обвинения в том, что Бауман был его подельником в мифическом участии в "злодеяниях фашистско-шпионской троцкистской организации", в соседнем кабинете на Лубянке другой следователь фабриковал совершенно иной сценарий обвинений Баумана. Там из других арестованных руководителей страны одновременно выбивали подписи под прямо противоположными по смыслу обвинениями. Оказывается, подельники Бухарина и Рыкова (а может быть и сами Бухарин с Рыковым) сообщили следователям, что Бауман вовсе не был "троцкистом", то есть "левым уклонистом", а вредил Сталину в связке с "право-центристами" — Бухариным и Рыковым. Как выяснилось из исследования дел, сфабрикованных агентами НКВД в 1937 году, Баумана собирались представить на суде в качестве одного из главных обвиняемых по делу о преступлениях участников "Антисоветского правоцентристского центра Бухарина и Рыкова". Из протоколов допросов участников "центра" следовало, что Сталин готовил план взвалить на Баумана обвинения в выполнении задания Бухарина: "создать независимую и свободную в зарубежных научных связях Академию наук" (36).

После смерти Сталина следственные дела обоих крупнейших руководителей партии большевиков были изучены заново, и Генеральная прокуратура СССР реабилитировала Яковлева 5 января 1957 года. Стало ясно, что признания Яковлева в том, что он был тайным другом Троцкого, что он впутал в свою преступную сеть многих других сотрудников ЦК и даже членов и кандидатов в члены Политбюро, что он был завербован во время болезни в Германии в шпионы и прочее не соответствовали действительности. Подписи под фальшивыми самооговорами, были выбиты из него преступным путем — побоями и издевательствами. Вопросы к следователям, которые Сталин лично писал и отправлял им, подтвердили, что именно он, Сталин, фабриковал дела против своих соратников. Не был Карл Янович Бауман ни участником группы Троцкого, ни сообщником Бухарина и Рыкова. Сталин видимо просто приходил в ярость от самостоятельности Баумана, когда тот писал открыто, что сталинский любимчик Лысенко не пользуется уважением коллег-ученых, когда он не смог заставить замолчать американца Мёллера и тот произносил нежелательные Сталину фразы публично, когда Бауман, несмотря на запрет Конгресса в СССР, продолжал настаивать на нем в письмах Сталину, да еще "бахвалился" тем, что отдел науки объясняет всем, что конгресс не отменен. Наверняка подобные факты копились в памяти мстительного вождя и раздражали его. Вместо поиска решения вопросов Сталин знал один путь противодействия чужому мнению — физическое истребление инакомыслящих.

Если вспомнить рассказанное в предыдущих главах о трагических судьбах других высокопоставленных руководителей сельским хозяйством и сельскохозяйственной наукой страны — академика Арона Израилевича Гайстера — заместителя наркома земледелия и вице-президента академии сельсхознаук, арестованного 1 июля 1937 года и затем расстрелянного, арест 7 ноября того года и расстрел в начале 1938 года наркома земледелия СССР Михаила Александровича Чернова (его преемник на этом посту Р. И. Эйхе был арестован 29 апреля 1938 года и позже расстрелян также), расстрел президента ВАСХНИЛ А. И. Муралова 30 октября 1937 года и множество других арестов и расстрелов, станет ясно, что Сталин перешел к уничтожению любого, кто осмеливался сделать что-то не нравящееся кровавому диктатору. Ни в одной стране мира таких зверств над министрами и руководителями ведомств, над президентами и вице-президентами академий, не вовлеченных ни в одну сколько-нибудь значимую акцию, направленную против главы государства, не могло случиться. А Сталин убивал лидеров своей страны и крупнейших ученых, гораздо более образованных и знающих, чем он, одного за другим.

Как и в случае с посмертной реабилитацией Яковлева, все обвинения против Баумана были, в конце концов, отвергнуты как надуманные. Спустя более полувека, 23 июня 1989 года, постановлением Генеральной прокуратуры СССР уголовное дело в отношении К. Я. Баумана было прекращено "за отсутствием событий преступления". Таким образом сфабрикованные Сталиным уголовные дела против Яковлева и Баумана доказали наличие у большевистского вождя маниакальной страсти к плетению интриг и выдумыванию злобных и часто противоречащих другу другу оговоров "соратников", работавших с ним бок о бок. Оба случая характеризуют стиль готового на любые преступления Сталина.

Эти аресты Муралова, Чернова, Гайстера, Яковлева, Баумана и сотен других руководителей не могли не влиять на общую атмосферу страха в Кремле и во всей стране. На какое-то время они затмевали и отодвигали в сторону вопрос, поднятый Бауманом и обсуждавшийся Мураловым, Черновым и Яковлевым, о проведении в СССР генетического конгресса. Но проблема конгресса приобрела дополнительную актуальность в связи с новым всплеском озабоченности судьбой советских генетиков на Западе. Там стала широко известна статья Презента и Нуринова в газете "Социалистическое земледелие" в ноябре 1937 года (37), в которой авторы призывали к немедленной расправе с учеными как с "врагами народа", и прежде всего с Кольцовым и Серебровским. Снова в европейских и американских средствах массовой информации прошли тревожные сообщения о репрессиях в СССР, а в Москве послушное Сталину Политбюро так и не приняло окончательного решения о созыве главной международной встречи генетиков.

Ученым в мире стало ясно, что есть один способ избавиться от назойливого патронажа над их мерояприятием со стороны большевистских властителей — перенести конгресс в другую страну. Поэтому оргкомитет решил созвать конгресс в августе 1939 года в Эдинбурге в Шотландии.

Вавилов долгое время сохранял надежду, что ему разрешат поехать на конгресс, он даже сказал об этом 15 марта 1939 года в Ленинграде: "…я избран председателем Международного конгресса генетиков, но не знаю, буду на нем или нет" (38).

Но разрешения на его поездку в ранге президента этого форума советское руководство не дало. Когда Вавилов надеялся, что ему выдадут иностранный паспорт с выездной визой, он не знал, что сталинское Политбюро еще в 1934 году приняло в тайне решение о запрещении любых его выездов за рубеж. Произошло это при следующих обстоятельствах. Тогдашние заместитель наркома по иностранным делам Н. Крестинский и нарком земледелия М. Чернов обратились 3 июля 1934 года к Секретарю ЦК ВКП(б) Л. Кагановичу с письмом о желательности командирования Вавилова в Турцию в связи с личным приглашением Председателя Совета Министров Турции Исмет-паши:

"Приезд в Турцию академика Вавилова, пользующегося у турок большим авторитетом, мог бы создать выгодный для нас перелом и открыть перспективы для приглашения советских ученых… для укрепления советско-турецких научных и культурных связей… изучения некоторых, прежде недоступных… районов Турции…" (39).

Предложение Крестинского и Чернова было направлено на рассмотрение Политбюро. Но в то время ОГПУ уже плело интриги вокруг Вавилова, лично Сталину было направлено "Директивное письмо ОГПУ", в котором сообщалось о якобы доказанной вредительской деятельности Вавилова и его будто бы оскорбительных замечаниях в адрес вождя. Арестован Вавилов не был, но на его зарубежных поездках был поставлен крест. На тексте письма Крестинского и Чернова появилась "резолюция" ядовито-зеленым карандашом: "против Л. Каганович" и следом автографы Молотова, М. Калинина, А. Микояна, В. Чубаря (40). Интересная деталь касалась рассылки выписки из протокола заседания Политбюро: первоначально сотрудники аппарата Секретариата ЦК сделали запись, что копии решения должны быть направлены Чернову и Вавилову. Однако фамилия Вавилова была перечеркнута и ниже её от руки была вписана фамилия Крестинского.

Решение о полном запрете на поездки за границу было не просто оскорбительным для Вавилова, оно на самом деле унизило советскую Россию в глазах образованного мира. В эти и последующие годы Вавилов завоевывал всё более прочное имя в мировой науке. Работами, выходившими из-под его пера, интересовались многие исследователи в мире, о чем говорят опубликованные письма из-за рубежа в томах "Международной переписки Вавилова" (41). До сих пор его сводки "Полевые культуры Юго-Востока" (1922), "Земледельческий Афганистан" (совместно с Д. Д. Букиничем, 1929), "Проблемы северного земледелия" (1931), "Современное состояние мирового земледелия и сельскохозяйственные науки" (1932), "Культурная флора Таджикистана в ее прошлом и будущем" (1934), "Земледельческая Туркмения" (1935), "Растениеводство Советской Киргизии и его перспективы" (1936) и многие другие не потеряли своей актуальности и значения. А постановка проблемы происхождения культурных растений навсегда вошла в мировую науку с именем русского растениевода Вавилова (42). Обнаружение им центров происхождения культурных растений, разработанное им учение об иммунитете у растений, работы по связи генетики и селекции как и вообще обоснование роли науки в селекции (вторжение в старый спор о том, что такое селекция — искусство или наука), вклад в понимание проблемы биологического вида и многие другие теоретические работы создали Вавилову такую репутацию в мировой науке, какой удостаивался мало кто из русских биологов. Недаром на обложке каждого выпуска международного журнала "Heredity", издававшегося в Англии, имя Вавилова стоит в одном ряду с именами величайших биологов — Менделя, Дарвина, Моргана, Линнея, де Фриза, Спаланцани, Вильсона, Бэтсона, Бовери, Вильморена, Вейсмана, Гальтона и Иоганнсена. Не так давно труды Вавилова, касавшиеся теории происхождения культурных растений, были изданы на английском языке (43). Были переведены на английский и изданы в разных странах другие ставшие классическими работы академика Н. И. Вавилова (например, (44)).

Говоря о запрете сталинского руководства на поездку Вавилова в 1939 году на конгресс в Эдинбург, нужно отметить, что главную роль в принятии такого решения сыграл лично Лысенко. 7 июня 1939 года он подписал подготовленную его "оруженосцем" И. И. Презентом "Докладную записку" с откровенно злобным доносом на Н. И. Вавилова и отправил её с курьером в Управление делами Совнаркома, где её в тот же день зарегистрировали и передали в руки Молотова. Нашедший в Государственном архиве Российской Федерации и опубликовавший её Я. Г. Рокитянский (45) считает, что именно Молотов подчеркнул карандашом фразы в записке.

Смысл доноса был прост — Лысенко и Презент "сигнализировали", что Вавилов — враг советской системы (фактически, их письмо подстрекало Сталина на выдачу ордера на его арест, и им удалось этого вскоре добиться), что Вавилова ни в коем случае нельзя отпускать в Эдинбург, что генетика вообще враждебна советскому строю. Вот какие зловещие фразы содержал этот документё:

"…руководящие журналы моргановской школы в генетике выступили в отношении нашей страны со злостными инсинуациямии Этому хору капиталистических шавок от генетики в последнее время начали подпевать и наши отечественные морганисты. Вавилов в ряде публичных выступлений заявляет, что "мы пойдем на костер", изображая дело так, будто бы в нашей стране возрождены времена Галилея.

Вместе с Вавиловым идут и его генетические соратники проф. Карпеченко, проф. Розанова, проф. Кольцов, проф. Серебровский, проф. Дубинин. Лидером всей этой группы является Вавилов.

…Поведение Вавилова и его группы приобрело в последнее время совершенно нетерпимый характер… Вавилов говорит о том, что у нас науку посылают на костер. Вавиловцы и Вавилов последнее время окончательно распоясались… Вавилов в последнее время делает все возможное для того, чтобы изобразить, что в нашей стране происходит гонение на науку.

…Если судить по той агрессивности, с которой последнее время выступают Вавилов и его единомышленники, то не исключена возможность и своеобразной политической демонстрации "в защиту науки" против ее притеснения в Советской стране. Конгресс может стать средством борьбы против поворота нашей советской науки к практике, к нуждам социалистического производства, средством борьбы против передовой науки.

И. ПРЕЗЕНТ

(Исаак Израилевич Презент, Одесса. Всесоюзный селекционно-генетический институт)" (46).

На этом письме Лысенко своей рукой сделал надпись, придавая документу официальную силу: "С докладной запиской И. Презента согласен. Академик Лысенко" (47). Приложил он и свое ходатайство Молотову, напечатанное на бланке Президента ВАСХНИЛ:

"Считаю, что посылать делегацию на Международный генетический конгресс от Советского Союза не нужно.

Если же будет решено посылать делегацию, то категорическая просьба меня не включать в ее состав для поездки на конгресс.

Академик Т. Д. Лысенко" (48).

После этого "сигнала" верхам поездку на конгресс не только Вавилова, но и всех советских делегатов съезда, чьи доклады были приняты и вставлены в его программу, запретили. Голос советских генетиков не прозвучал на мировом форуме. Для Сталина генетика как наука не существовала.

Организаторы конгресса, будучи извещенными лишь в день его открытия о невозможности советских генетиков приехать, срочно пересмотрели уже отпечатанную программу заседаний, поскольку были вынуждены исключить из нее 50 докладов, которые должны были сделать советские участники (49). Только двумя годами позже Герман Мёллер сумел опубликовать в журнале "Drosphila Information Service" двадцать из присланных на конгресс из СССР абстрактов несостоявшихся выступлений (50).

На церемонии открытия Конгресса, Генеральный Секретарь Оргкомитета, директор Эдинбургского Института генетики животных, профессор Фрэнсис А. Е. Крю зачитал посланное ему 26 июля 1939 года письмо Н. И. Вавилова, в котором было сказано:

"Я хочу поблагодарить членов Вашего Организационного Комитета и Вас лично за огромную честь, оказанную мне, когда Вы избрали меня Президентом Конгресса и уверить Вас, что я глубоко сожалею о невозможности участвовать в работе Конгресса и исполнить обязанности его Президента" (51).

На сцене зала, где шел конгресс, в самом центре было оставлено незанятым кресло президента конгресса, и все знали, что оно предназначено для Вавилова, который "почему-то" не приехал. Ф. Крю закончил свою речь словами:

"Я понимаю, что там, где снимают кинофильмы, у всех звезд есть их тени (на производственном языке, как я знаю, их называют "дублерами"), которые должны выглядеть более или менее похожими на их прототипов и заменять ведущих актеров в наиболее напряженные моменты. Я должен уверить вас, что в данный момент я исполняю именно эту роль — я дублер звезды. Вы пригласили меня исполнять роль, в которой должен был блистать Вавилов. Вы надеваете его мантию на мои не желающие этого плечи. И если я буду выглядеть неуклюже, вы не должны забывать: эта мантия сшита для более крупного человека" (52).

А в это время Политбюро партии большевиков не только приняло решение запретить поездки Вавилова за границу. Параллельно по приказу Сталина в глубочайшей тайне шла планомерная работа: разбухали тома агентурного дела НКВД, заведенного на великого ученого. Но эта деятельность пока оставалась скрытой от Вавилова. Лысенко тоже старался не выказывать на публике свою вовлеченности в этот процесс. Его люди трудились на тайном фронте в поте лица, а он порочил Вавилова в приватных разговорах на верхах.

Глава 18. Сталинский подручный Яковлев и большевистская пресса линчуют Кольцова

"Ну, вот и кончились года,

затем и прожитые вами,

чтоб наши чувства иногда

мы звали вашими словами."

Иосиф Бродский (1).

Принижение статуса ученых и науки во времена Сталина было столь многоплановым, что невозможно избежать, переходя к новой теме без возврата к уже затронутым годам. Вот и сейчас мне придется вернуться к концу 1936-го и началу 1937-го годов.

Независимая позиция Кольцова не только в науке, но и в общественной деятельности давно вызывала раздражение большевиков. Он был арестован в феврале 1920 как участник антиправительственного "Тактического центра", но по ходатайству Горького и учеников Кольцова был вскоре освобожден, затем повторно привлечен к этому делу 16 августа 1920 года, вечером 19 августа арестован снова, помещен в камеру смертников и 20 августа 1920 после речи обвинителя Н. В. Крыленко приговорен к расстрелу. Впрочем, тут же приговор заменили условным пятилетним сроком (учтя просьбу Горького, переданную Ленину), после чего освободили.

Независимая и честная позиция Кольцова по многим вопросам нередко индуцировала злобствующих большевиков к тому, чтобы публично и в резких выражениях "развенчивать" якобы антисоветское направление мыслей и враждебное отношение к советской действительности выдающегося ученого. Бесстрашие Кольцова бесило многих. Ненависть достигла апогея во время декабрьской 1936 года сессии ВАСХНИЛ. Перед её закрытием Кольцов (который с момента создания ВАСХНИЛ был её действительным членом — академиком) направил президенту академии Муралову письмо, в котором осудил покровительство врунам и демагогам:

"…преподаватели генетики провинциальных вузов… вернутся на свои кафедры, и студенты скажут им, что не желают слушать тенденциозной антидарвиновской генетики. Ведь такую характеристику генетики они только и знают из газет, которые печатали необъективные и часто совершенно неграмотные сообщения о заседаниях сессии. Чего стоит, например, отчет в "Правде" от 27 декабря… Как Вы назовете такую "правду"? Неужели она останется неопровергнутой?

Надо исправить допущенные ошибки. Ведь от получившегося в результате сессии разгрома генетики пострадает, может быть, не один выпуск агрономов… Что бы Вы сказали, если бы в сельхозвузах было уничтожено преподавание химии? А генетика, это чудесное достижение человеческого разума, по своей точности приближающееся к химии, не менее нужна для образования агронома.

Заменить генетику дарвинизмом нельзя, как нельзя дифференциальное исчисление заменить алгеброй (конечно, и обратно). Полвека в науке большой период, и нельзя Советскому Союзу хоть в одной области отстать на 50 лет.

Надо что-то предпринять и медлить нельзя… С нас прежде всего спросит история, почему мы не протестовали против недостойного для Советского Союза нападения на науку… Невежество в ближайших выпусках агрономов обойдется стране в миллионы тонн хлеба. А ведь мы не меньше партийных большевиков любим нашу страну и гордимся успехами соцстроительства. Поэтому-то я не хочу и не могу молчать, хотя и знаю, что в результате моего выступления в какой-нибудь газете может появиться фельетон, обливающий меня грязью" (2).

Кольцов не побоялся отправить копию письма в "Правду" и трем высоким чинам в аппарате ЦК ВКП(б) — зав. Сельхозотделом Я. А. Яковлеву, зав. Отделом науки К. Я. Бауману и зав. Отделом печати Б. М. Талю. Он показал также письмо многим участникам сессии, в том числе Вавилову, призывая их присоединиться к его оценке. Большинство, включая Вавилова, на словах согласилось с ним, но лишь на словах, публично все предпочли отмолчаться.

Как он и ожидал, письмо родило взрыв негодования у властных персон. Президент Муралов 16 января 1937 года осудил автора письма на заседании президиума ВАСХНИЛ. В том же январе Я. А. Яковлев пришел в издательство Сельхозлитературы и назвал Кольцова "фашиствующим мракобесом…, пытающимся превратить генетику в орудие реакционной политической борьбы" (3).

Особенно яростные нападки на Кольцова прозвучали с 26-го по 29-е марта и 1 апреля 1937 года на собраниях большевиков, работавших в аппарате Президиума ВАСХНИЛ. Предлогом к срочному сбору партийцев послужил арест сотрудников Президиума и сразу нескольких директоров институтов академии (Антона Кузьмича Запорожца — директора Всесоюзного института удобрений и агропочвоведения, Владимира Владимировича Станчинского — директора института сельскохозяйственной гибридизации и акклиматизации животных "Аскания-Нова" и других). Тон стилю обвинений задал Муралов:

"…на этом фронте мы не сделали всех выводов, обязательных для работников с. — х. науки, выводов, вытекающих из факта капиталистического окружения СССР и необходимости максимального усиления бдительности. Ярким примером этого может служить письмо акад. Кольцова, направленное президенту Академии после дискуссии, в котором говорится, что дискуссия не принесла никакой пользы или принесла только вред" (4).

Муралова поддержали еще несколько выступающих, а затем на трибуну вышел Кольцов и показал, что он нисколько не испугался, а, напротив, готов и дальше настаивать на своей правоте:

"Газеты неправильно информировали о сути происходившей дискуссии. По ним нельзя составить ясного представления о том, что говорилось. В результате положение генетиков очень тяжелое. Стало трудно преподавать генетику" (5).

Обвинение советской печати, особенно официального рупора ЦК партии "Правды" — в искажении правды — было в те годы событием экстраординарным: печатное слово обладало почти мистической силой, поэтому нужна была огромная смелость, чтобы выступить так, как позволил себе Кольцов (6). Затем он отметил, что и сегодня считает свое письмо правильным (7), а вот поведение коллег, решивших отмолчаться, неверным (8) и завершил выступление словами, вызвавшими оторопь у привыкших смиренно соглашаться с обвинениями большевиков:

"Я не отрекаюсь от того, что говорил и писал, и не отрекусь, и никакими угрозами вы меня не испугаете. Вы можете лишить меня звания академика, но я не боюсь, я не из робких. Я заключаю словами Алексея Толстого, который написал их по поводу, очень близкому данному случаю, — в ответе цензору, пытавшемуся запретить печатание книги Дарвина:

Брось, товарищ, устрашенья,

У науки нрав не робкий.

Не заткнешь ее теченья

Никакою пробкой!" (9).

После столь смелого заявления радетели чистоты партийных взглядов бросились в атаку. Стали вспоминать, что Кольцов был одним из основателей Русского евгенического общества, забывая, впрочем упомянуть, что общество прекратило свое существование еще в 1929 году по решению самого Кольцова. Разумеется, политиканы не упоминали, что Кольцов уже при жизни стал классиком биологии, что создал лучший биологический институт России. Вместо этого один из руководителей Академии — её ученый секретарь Л. С. Марголин произнес явную неправду: "Н. К. Кольцов… рьяно отстаивал фашистские, расистские концепции" (10), хотя никогда даже намеков на это Кольцов не делал. Презент, откровенно перевирая сказанное на собрании, утверждал: "Акад. Кольцов выступил здесь, чтобы заявить, что он не отказывается ни от одного слова своих фашистских бредней" (11). Презент принялся доказывать, что его политический нюх всегда был острее, чем у других товарищей потому, что еще

"В 1931 году в "Под знаменем марксизма" была опубликована моя статья, которая разоблачала Кольцова, Пилипченко [здесь или Презент или составители отчета допускали ошибку — речь шла о Ю. А. Филипченко — В. С.], Левита, Агола и др." (12).

Заканчивал Презент, как он это умел прекрасно делать, — на высокой демагогической нотке:

"Советская наука — понятие не территориальное, не географическое, это понятие социально-классовое. О социально-классовой линии науки должна думать наша Академия, тогда у нас будет настоящая большевистская Академия, не делающая тех ошибок, которые она теперь имеет" (13).

Тот факт, что все из клана Лысенко обвиняли Кольцова в фашистских поползновениях или даже смычке с фашистами, позволяет говорить, что им заранее была дана установка на такие формулировки. Никаких доказательств "фашизации" Кольцова в природе не существовало, но, исполняя приказ, все выступающие говорили сходно. Партийцы соревновались друг с другом: кто скажет похлеще, более ядовито пригвоздит академика к позорному столбу. Ничем иным, как подстрекательством к аресту Кольцова, было выступление директора Всесоюзного института животноводства и одновременно начальника Управления животноводства Наркомата земледелия СССР Г. Е. Ермакова{47}:

"Но когда на трибуну выходит акад. Кольцов и защищает свои фашистские бредни, то разве тут место "толерантности", разве мы не обязаны сказать, что это прямая контрреволюция" (14).

Составители отчета о прошедшем партактиве получили возможность, благодаря таким речам, выписывать такие строки:

"Негодование актива по поводу выступлений акад. Кольцова, пытавшегося защитить реакционные, фашистские установки, ив полной мере сказались и в последующих выступлениях участников собрания и в принятой активом резолюции" (15).

Участники собрания проголосовали за включение в резолюцию их митинга требования к Кольцову отказаться от "евгенических учений явно фашистского порядка" (16).

12 апреля 1937 года центральную часть выступления Яковлева в Сельхозгизе напечатала "Правда" (17). Высокий партийный деятель обвинил генетиков в том, что они якобы "в своих политических целях осуществляют фашистское применение "законов" этой науки", что они "мракобесы и неучи" и "выступают против дарвинизма". Фашиствующим был назван Кольцов.

В тот же день, когда статья Яковлева вышла в "Правде", в "Соцземледелии" была напечатана статья Презента и А. А. Нуринова (18), в которой были повторены выпады в адрес генетики и дана ссылка на яковлевскую статью (значит, Презент и Нуринов заранее получили текст статьи и руководящие указания относительно того, как действовать; кампания была хорошо спланирована). Авторы прибегли к базарной брани: "Когда-то в библейские времена, валаамова ослица заговорила человеческим языком, а вот в наши дни кольцовская пророчица показала, что можно делать и наоборот" и пугали Кольцова скорой расправой{48}:

"В эпоху Сталинской Конституции, в век доподлинной демократии трудящихся… мы обязаны потребовать от научных работников ясного и недвусмысленного ответа, с кем они идут, какая идеология ими руководит?… Никто из наших ученых не имеет права забывать, что вредители и диверсанты, троцкистские агенты международного фашизма будут пытаться использовать всякую щель, всякое проявление нашей беспечности в какой бы то ни было области, в том числе не в последнюю очередь в области науки".

Та же газета 18 апреля еще раз вернулась к теме враждебности генетики социалистическому сельскому хозяйству, показывая что советская печать получила приказ ополчиться на генетику:

"Если бы генетические концепции были приняты, они могли бы принести неизмеримо больший вред, тормозя и направляя по ложному пути работу не единичных ученых, как это было в прошлом, а целой армии профессиональных исследователей и еще большего коллектива новых активнейших работников науки из числа лучших представителей колхозно-совхозного актива. Но этого мало. Это только цветики. Ягодки не заставили бы ждать себя. В таком случае была бы подведена "научная биологическая база" под человеконенавистничество. Ах, как пригодились бы фашизму такие ягодки!" (20).

К "фашисту" Кольцову был добавлен Мёллер. Автор называл обоих "антимичуринцами" и "генорыцарями" и писал: "Негодное оружие и порочные методы… применяли эти люди". Далее Кольцов, Серебровский и Мёллер были объединены заодно с развенчанным Бухариным (чтобы было понятно, что генетики дружат с заклятыми врагами Сталина). Им был противопоставлен Лысенко с его сторонниками:

"… многотысячный коллектив ученых и лучших представителей колхозно-совхозного актива во главе с акад. Лысенко решительно поставил вопрос о неправильности общепринятых воззрений о наследственной основе организмов"{49}.

В июне и июле 1937 года травля Кольцова в печати была продолжена (20). Tuj cнова назвали пособником фашистов. В одной из статей был задан провокационный вопрос: "Что же это за "законы", на которых так усердно настаивают "ученые" сатрапы Гитлера, на которых также настаивает и Н. К. Кольцов?" (21) и дан ответ: "… "ученые" рассуждения акад. Кольцова полностью оправдывают имперские войны". Было повторено с возмущением, что Кольцов не поддается исправлению, не посыпает голову пеплом и не испрашивает прощения (неподдающаяся слому позиция Кольцова, хранившего верность своим взглядам, озлобляла всех большевистских пропагандистов): "Ни от одного своего положения, разработанного им по данному вопросу, не только не отказался, но считает их правильными, как правилен закон движения земли вокруг солнца". Причем, если раньше его обвиняли в сочувствии фашистским извращениям, то теперь и это было перевернуто, утверждалось, что взгляды Кольцова "ничем не отличаются от стержневой части фашистской программы! И возникает справедливый вопрос, не положены ли в основы программы фашистов эти "научные труды" акад. Кольцова" (24). Вывод авторов статьи был определенным: "Советской науке не по пути с "учениями" Кольцова", и, более того:

"Борьба с формальной генетикой, возглавляемой Кольцовыми является непреложным условием пышного расцвета нашей биологической науки".

Наскоки не могли продолжаться вечно без последствий, но расправе с Кольцовым мешало одно обстоятельство: его институт подчинялся не Академии наук СССР и не ВАСХНИЛ, а Наркомздраву, где и прежний Нарком Семашко, и новый Нарком Каминский относились к директору с подобающим уважением (было известно, что Семашко был дружен с Кольцовым и его женой, также доктором наук, всю жизнь проработавшей вместе с мужем и глубоко уважаемой теми, кто её знал). Финансировался институт также органами здравоохранения, а в них его в обиду не давали. За арестом Каминского в июне 1937 года последовала передача кольцовского института в Академию наук СССР. Кольцов в январе 1938 года послал президенту АН СССР докладную записку с изложением задач института и его структуры. Он считал, что для сохранения достигнутого уровня исследований важны все основные подразделения, занимающиеся изучением клетки, цитологических основ наследственности и изменчивости и физиологии развития, и выражал уверенность, что "институт, конечно, сохранит свое прежнее наименование… под которым он работал в течение 21 года и которое подчеркивает экспериментальный характер и двойственность его проблематики: объединение теории эволюции с учением о клетке…" (25). Но ни программа института, ни его название не были сохранены. Академия наук оказалась мачехой для прославленного научного центра. Его структуру изменили, дали новое имя (Институт цитологии, гистологии и эмбриологии), а над директором стали сгущаться тучи.

В 1938 году на заседании Советского Правительства Молотов обвинил Академию наук СССР в неудовлетворительной работе, якобы не соответствующей задачам, поставленным партией и товарищем Сталиным. Было решено избрать в Академию послушных приказам сверху людей и развивать прикладные исследования. Для генетики было выделено одно место академика, и на него кандидатами были предложены генетик Кольцов и анти-генетик Лысенко. В январе 1939 года в "Правде" близкие к верхам академики Бах и Келлер и восемь примкнувших к ним молодых ученых, из которых шестеро были сотрудниками Вавиловского Института генетики, выступили с заявлением, что Кольцов и Л. С. Берг (выдающийся зоогеограф, эволюционист и путешественник) не могут быть избраны академиками. Их письмо так и было озаглавлено: "Лжеученым не место в Академии наук" (26). Кольцову — ученому, чье имя украсило бы навсегда Академию наук СССР, авторы снова инкриминировали фашистские взгляды, причем его фамилия в этой связи была повторена не раз. Трудно поверить, что вавиловские сотрудники поставили свои подписи под состряпанным против Кольцова пасквилем, не согласовав обвинения со своим директором. Ведь они знали, что между их шефом и Кольцовым отношения натянуты. Кстати, не прошло и двух лет, как некоторые из них пошли дальше — предали и генетику, и своего учителя Вавилова (особенно вызывающе Дозорцева, Косиков и Нуждин), перейдя целиком в услужение Лысенко.

На следующий день после появления статьи в "Правде", 12 января, Кольцов, снова не испугавшись возможных последствий, написал Сталину письмо (27), в котором напомнил, что в апреле 1932 года именно Сталин, после обращения Максима Горького (близкого друга семьи Кольцовых) спас Институт экспериментальной биологии от разгрома. Затем он привел несколько цитат из своей статьи 1922 года, включенных авторами в пасквиль в "Правде", и отметил, что хотя сегодня они "могут показаться ужасными", но 17 лет назад "никто [их] не поправил, хотя многие слушали и читали, может быть кое-кто из подписавших обвинительное письмо в "Правде"". Он назвал среди тех, кто благожелательно расценил тогда статью, А. В. Луначарского и Максима Горького (урожденного Алексея Максимовича Пешкова), и продолжил:

"Вспомнили об этой несчастной статье в 1937 году президент Академии Сельхознаук Муралов и Яковлев. Они окрестили меня за нее "мракобесом" и фашистом. Муралов сам признал на публичном заседании актива академии, что статьи этой он не читал, а воспользовался лишь выписками, которые кто-то для него сделал. В своих объяснениях я указал, что выписки вырваны из текста, среди которого они имеют совсем иной смысл. Это не помешало Муралову, а потом Яковлеву повторить те же самые цитаты в общей прессе… Теперь эти обвинения снова повторяются и снова фигурируют почти те же цитатыи [но]и в истории Советского Союза 17 последних лет — крупный исторический период, по своему значению равняющийся целому веку, и мы не имеем права критиковать старую статью с нашей теперешней точки зрения" (28).

Кольцов отверг другие обвинения в свой адрес, твердо очертив свои политические взгляды:

"Я был и остаюсь таким же ненавистником фашизма, как всякий честный советский гражданини Я уверен, что ни один настоящий ученый, в какой бы стране он ни жил, не может поддерживать фашизм, так как нет никакой научной области, в которой фашизм мог бы найти опору. Его корни уходят далеко вглубь истории и даже к доисторическим народам, когда господствовала та философия, которую Маркс называл "звериной"…

Мне 66 лет и я спокойно отношусь к тому, где и при каких материальных условиях мне придется прожить немногие остающиеся годы моей жизни, не заслуженно оплеванным в глазах миллионов советских граждан. Но, конечно, мне жаль, очень жаль своего Института, если он будет разрушен, жаль потому, что я считаю его ценным для развития биологической науки в Советском Союзе, а также потому, что я очень люблю работающую в нем с великим увлечением молодежь.

Я не знаю, захотите ли Вы и сможете ли Вы мне помочь и на этот раз. Но я хочу, чтобы у Вас, кому я обязан благодарностью за однажды оказанную мне великую помощь, не создалось впечатление, что помощь оказана совершенно незаслуживающему ее человеку, чтобы Вы не попеняли задним числом покойному А. М. Пешкову.

Уважающий Вас

(Ник. Кольцов)" (29).

Письмо не помогло. Голосовавшие члены АН СССР не могли не испугаться "установочных материалов" всесильной "Правды", и ни Кольцов, ни Берг нужного числа голосов не набрали, академиками стали Лысенко, Митин, Цицин, Ярославский и Вышинский.

Но травить Кольцова не перестали. Президиум АН СССР направил комиссию в кольцовский институт во главе с первым человеком, подписавшим письмо в "Правду", — А. Н. Бахом. В комиссию вошли Т. Д. Лысенко, хирург Н. И. Бурденко, акад. АН УССР А. А. Сапегин, члены-корреспонденты АН СССР Н. И. Гращенков и Х. С. Коштоянц{50}, И. И. Презент и другие. Члены комиссии стали наезжать в институт, беседовали с сотрудниками. Несколько раз приезжал Лысенко. В конце концов, были набраны нужные материалы и назначено общее собрание коллектива института, на котором комиссия собиралась выслушать сотрудников и изложить свои впечатления.

На таких собраниях чаще всего верх брали личности малосимпатичные и просто злобные — честолюбцы с неудовлетворенными амбициями или неудачники, ищущие причину своих неуспехов в "коварстве невзлюбивших их начальников". Но в небольшом кольцовском институте людей, использующих "огонь критики" для решения своих делишек, почти не оказалось. Лишь тогдашний заведующий отделом генетики Н. П. Дубинин, рвавшийся к креслу директора (он, кстати, председательствовал на собрании), и человек со стороны, имевший те же цели — Х. С. Коштоянц выступили с осуждением, но… лишь старых взглядов Кольцова по вопросам евгеники. Видимо понимая, что можно нарваться на всеобщий публичный взрыв негодования со стороны присутствующих коллег, даже эти двое согласились признать, что старые кольцовские заблуждения были временными, что они давно забыты и не оказывают никакого влияния на текущую деятельность директора института. Это было совершенно удивительным фактом тех дней. По существовавшим правилам игры осудить Кольцова должен был коллектив сотрудников. А если коллектив этого не сделал, то и квалифицировать Кольцова как вредителя оснований нет. Демагогическая система сыграла в этом случае дурную шутку с создателями демагогии: воля коллектива священна!

Сам Кольцов и на этот раз не отступил от своей мужественной позиции, выступил спокойно и без дрожи в голосе произнес то, что никто говорить в подобных ситуациях не решался. Он не согласился ни с одним из обвинений, ни в чем себя виновным не признал, не только не каялся, но дал ясно понять, что презирает тех, кто навалился на него.

"Я ошибался в жизни два раза, — сказал он на собрании. — Один раз по молодости лет и неопытности неверно определил одного паука. В другой раз такая же история вышла с еще одним представителем беспозвоночных. До 14 лет я верил в Бога, а потом понял, что Бога нет, и стал относиться к религиозным предрассудкам, как каждый грамотный биолог. Но могу ли я утверждать, что до 14 лет ошибался? Это была моя жизнь, моя дорога, и я не стану отрекаться от самого себя" (30).

От подобного поворота комиссия опешила, так как большинство людей в стране уже было приучено к единственно допустимому в те годы стилю поведения, утвержденному в умах тысячами подобных собраний — каяться и униженно умолять простить. Хотя в текст решения комиссии были вписаны фразы об идейных ошибках Кольцова, но все ошибки были набраны из давно прожитой жизни.

16 апреля 1939 года Комиссия отчиталась перед президиумом АН СССР. Решение президиума было тоже для тех лет необычным. Несмотря на выступления газет "Правда", "Соцземледелие", журналов "Под знаменем марксизма", "Социалистическая реконструкция сельского хозяйства" и других, несмотря на попытки некоторых членов комиссии накалить обстановку, дело не было доведено до того, чтобы назвать деятельность Кольцова враждебной, квалифицировать его как вредителя и тем самым дать материалы, нужные для его ареста. Кольцов остался на свободе, в своем институте, ему сохранили лабораторию, сняв, правда, с поста директора института. Его кресло занял Г. К. Хрущов (некоторое время сотрудники считали научным директором Заварзина, а Хрущова административным директором). Ни Дубинину, ни Коштоянцу счастье не улыбнулось. Кольцов после этой истории перестал здороваться с Дубининым. Он не смог простить предательства в самую трудную минуту жизни, совершенного человеком, которого он не раз спасал (взял на работу в тот момент, когда его выставили из Коммунистической академии за склоку и беспочвенные обвинения в адрес своего же учителя Серебровского), написал в 1936 году прошение о том, чтобы Дубинину присвоили степень доктора биологических наук без написания диссертации и её защиты, и добился, чтобы это было сделано; не раз восхвалял Дубинина в своих статьях.

А разгневанный тем, что потопить Кольцова не удалось, Презент продолжал клеветать на него, накалять страсти, видимо, не теряя надежды расправиться с ним, и писал что "реакционные взгляды [Кольцова] никогда не были и не будут наукой" (31).

Весьма вероятно, что Кольцов спасся и как ученый и как человек только благодаря смелой и бескомпромиссной позиции, принципиальной твердости перед напором мракобесов. Он продолжал целеустремленно трудиться. После ареста Вавилова в августе 1940 года его несколько раз вызывали на допросы в НКВД в качестве свидетеля. Сегодня, когда дело Вавилова изучено его сыном, можно говорить уверенно, что Кольцов не сказал ни слова осуждения Вавилова, ни на один из провокационных вопросов следователей НКВД не произнес чего-то обтекаемого, скользкого или двусмысленного. Был тверд, честен, как мог старался облегчить судьбу Вавилова.

Долгое время многие считали, что эти ночные вызовы в НКВД приблизили день, когда сердце его не выдержало. В конце ноября 1940 года он выехал в Ленинград с женой — Марией Полиевктовной на конференцию. Он много в Ленинграде работал, главным образом в библиотеках, готовился к выступлению и писал речь "Химия и морфология" для юбилейного заседания Московского Общества Испытателей Природы. Внезапно, без всяких прежних симптомов у него случился инфаркт миокарда, а еще через три дня, 2 декабря, в гостинице он скончался. Мария Полиевктовна написала в тот день последнюю записку:

"Сейчас кончилась большая, красивая, цельная жизнь. Во время болезни как-то ночью он мне ясно сказал: "Как я желал, чтобы все проснулись, чтобы все проснулись". Еще в день припадка он много работал в библиотеке и был счастлив. Мы говорили с ним, что мы "happy, happy, happy"" (32).

Этой запиской она завершила и свое пребывание на земле. Без мужа она не видела смысла в жизни.

В холодное декабрьское утро тела супругов были доставлены в Москву. Потрясенные московские ученые и многие друзья великого Кольцова пришли в зал, где стояли оба гроба, усыпанные цветами. Перед ними были выставлены страницы текста речи "Химия и морфология" — последние страницы, написанные рукой Кольцова. Иосиф Абрамович Рапопорт зачитал их за своего учителя во время панихиды. Тела обоих беззаветно любивших друг друга супругов кремировали, а урны были захоронены на Немецком (Лефортовском) кладбище в Москве.

Академик И. Б. Збарский, человек осведомленный, так как много лет его отец (бальзамировавший тело Ленина после смерти) и он сам работали в Лаборатории Мавзолея Ленина и были в курсе самых секретных сведений в СССР, высказал предположение, что Кольцова отравили чекисты, подловив момент, когда удалось подсунуть ему бутерброд с ядом, видимо вызвавшим паралич сердечной мышцы (33).

Много позже ученые, использовав новую технику, пришли вторично к кольцовскому принципу цитоскелета. Но его имя уже не упоминалось, Нобелевскую премию за открытие цитоскелета вручили Де Дюву. Другие пионерские работы Кольцова, опережавшие науку более чем на четверть века, оказались тоже забытыми. Идея двунитевых наследственных молекул (такую модель предложили в 1953 году Уотсон и Крик) принесла её авторам Нобелевскую премию. Россия утеряла приоритет. Иначе быть не могло. Кольцову помешали работать, разрушили его институт, запретили контакты с Западом при жизни и зачеркнули его имя в своей стране после внезапной смерти. А ведь "Природа не терпит вакуума", и без продолжения работ школы Кольцова, без появления статей в мировой литературе его имя уже мало цитировали.

Вспоминая время, проведенное в виллафранкской лаборатории в начале 20-го века вместе с Кольцовым, крупнейший биолог 20-го века Рихард Гольдшмидт написал на склоне лет: "…там был блестящий Николай Кольцов, возможно самый утонченный русский зоолог, благожелательный, невообразимо образованный, ясно мыслящий ученый, боготворимый всеми, кто знал его" (34). Несколькими годами позже он добавил: "Я горд, что такой благородный человек был моим другом на протяжении всей жизни" (35).

Глава 19. Митин и Юдин исполняют приказ сталина и дискредитируют генетику в 1939 и 1940 годах

"А вокруг его сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет.

Как подкову, дарит за указом указ -

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него — то малина

И широкая грудь осетина".

Осип Мандельштам, Горец, ноябрь 1933 (1).

"Преследуя свои личные цели, сталинские подхалимы ставили его как теоретика выше Маркса и Ленина. Они были поставлены в такие условия, что могли безнаказанно заниматься плагиатом, доносами, провокациями и тому подобными почтенными занятиями. Сталин совместно со своими подголосками нанес огромный ущерб советской науке".

А. М. Деборин. Воспоминания

В 1939 году Митин получил важный приказ от Сталина: укрепить позиции Лысенко и посрамить генетиков на диспуте в редакции журнала "Под знаменем марксизма", в котором с 1931 года Митин стал главным редактором (27 января 1982 года профессор В. П. Эфроимсон сказал мне, что у него есть точные сведения, что Сталин лично дал такую директиву Митину). В 1939 году Митин был высоко вознесен в сталинской иерархии: с марта он стал членом ЦК ВКП(б) (оставался в его составе вплоть до 1959 года), академиком АН СССР и занял другие важные должности. Дискуссия под председательством Митина шла с 7 по 14 октября 1939 года. Лысенко на этом обсуждении вел себя вызывающе развязно. С неприкрытой злобой он заявил:

"Я не признаю менделизм… я не считаю формальную менделевско-моргановскую генетику наукой… Мы, мичуринцы, возражаем… против хлама, лжи в науке, отбрасываем застывшие, формальные положения менделизма-морганизма" (3)

и, не ограничиваясь оценкой науки генетики, переходил на личности:

"…теперь же Н. И. Вавилов и А. С. Серебровский… мешают объективно правильно разобраться в сути менделизма, вскрыть ложность, надуманность учения менделизма-морганизма и прекратить изложение его в вузах как науки положительной" (4).

Подстать ему были и его сторонники, напоминавшие темных обывателей с ментальностью деревенских босяков, не гнушающихся никакими средствами в надежде пролезть на вершину советского олимпа. Они такими же разухабистыми фразами позорили генетиков, генетику, изображая из себя спасителей родины от врагов цивилизации.

Генетики пытались защитить свои позиции и представили много примеров плодотворного вклада их науки в практику. Вавилов в обстоятельном выступлении отказался от компромисса с лысенковцами. Он, наконец-то, понял окончательно, что собой представляет Лысенко, утвердился в мнении, что последний не новатор, которого было бы неплохо подучить, и тогда он примет культурный вид и будет вести себя как подобает настоящему ученому, а не агрессору, далекому от интересов исследователя законов природы. Теперь Вавилов смело защищал науку от безграмотных борцов с наукой:

"Мы стоим в советской селекции и генетике перед рядом глубочайших противоречий, имеющих тенденцию к дальнейшему углублению…позиции Лысенко находятся не только в противоречии с группой советских генетиков, но и со всей современной биологической наукой… Под названием передовой науки нам предлагают вернуться, по существу, к воззрениям, которые пережиты наукой, изжиты, т. е. к воззрениям первой половины или середины XIX века… то, что мы защищаем, есть результат огромной творческой работы, точных экспериментов, советской и заграничной практики" (5).

В своем выступлении он использовал пример исключительной практической пользы генетики, позволившей американским фермерам применить выведенную учеными США гибридную кукурузу. Она необычно высоко подняла урожаи зерна. Для получения гибридов использовали так называемые чистые линии. В течение нескольких лет (обычно до семи лет) пыльцой растения опыляли цветки того же самого растения, а после опыления завязи накрывали бумажным колпачком, чтобы избежать заноса чужеродной пыльцы и давали созреть початкам. На следующий год полученые от такого опыления семена высевали и повторяли снова процедуру близкородственного скрещивания. Затем этот прием повторяли еще несколько лет. Получалась линия, несущая гены только этой (чистой) линии без примеси генов других линий. Чистые линии называли инбредными — от английского слова inbreeding (что означает близкородственное скрещивание) или инцухтированными — от аналогичного немецкого слова inzucht. Каждая чистая линия могла выглядеть неказистой из-за того, что в ней в обеих парных хромосомах могли содержаться одинаковые рецессивные гены. Но при скрещивании двух неказистых чистых линий получаемый гибрид в первом поколении после скрещивания выглядел красавцем: початки кукурузы оказывались мощными, урожай на делянках, засеянных гибридными семенами, намного превышал такой урожай обычных растений кукурузы. Этот эффект необычайно мощной "жизненной силы" чистолинейных гибридов назвали гетерозисом. Находку генетиков использовали американские фермеры, которые создали специальные семенные фирмы. На их полях год за годом выращивали чистые линии, при тщательном контроле получали межлинейные гибриды первого поколения и продавали семена гибридов (за немалые деньги) всем заинтересованным фермерам. Те неизменно собирали больше зерна на полях, засеянных такими гибридами. Доходы сельского хозяйств США неимоверно возросли, а страна снабжала себя зерном.

Вавилов в докладе привел точные цифры площадей, на которых высевают в США такие межлинейные гибриды, показал динамику роста урожаев и многомиллионной прибыли (сегодня мы знаем, что уже в середине 1940-х годов средства, полученные американскими фермерами от применения гибридной кукурузы, были больше затрат на "Манхэттенский проект", то есть на разработку атомной бомбы). Основываясь на американских достижениях, Вавилов призывал немедленно перенять этот опыт, а Лысенко упорно повторял, что все разговоры о гибридной кукурузе — обман!

В какой-то момент его речь вызвала конфуз. Он сказал:

"Менделистам, кивающим на Америку, я хочу сказать следующее… до этого в течение 10-15-20 лет почти все селекционные станции по вашим же научным указаниям в огромных масштабах работали методом инцухта. Где же хотя бы один сорт, выведенный этим методом? Это забывают менделисты и, в первую очередь, забывает об этом акад. Н. И. Вавилов" (6).

Его слова прозвучали абсурдно, поскольку метод инцухта не имел отношения к выведению новых сортов: инцухтированные линии скрещивали попарно, и гибридные растения двух таких линий давали увеличенный урожай только в первый год. На следующий год надо было опять сочетать чистые линии, чтобы получить семена, которые дадут прибавку урожая, а Лысенко требовал, чтобы ему показали, какой из этого сочетания СОРТ получится! Поверить, что он вообще не понимал, о чем идет речь, было трудно, так как он заявлял, что занят теперь селекцией (значит, уж примитивные основы селекции обязан был знать), хотя совсем исключить столь глубокое невежество, было нельзя. Может быть и впрямь, он не знал простеньких азов.

Конечно, председательствовавший на сессии Митин таких нюансов также не мог знать. Но в митинском поведении был другой смысл: ему было приказано поддержать Лысенко, а потому философствующий мошенник вместе с лысенкоистами не просто отстаивал монопольную власть Лысенко в биологии и сельском хозяйстве. Они оба выступали орудием борьбы за монополию сталинской партийной власти во всех сферах жизни общества, включая науку.

Митин научился за годы, прошедшие после "развенчания" им его учителя Деборина, начальственному тону. Он уже выступал как ментор, барским голосом пеняя тем, кого товарищ Сталин распорядился развенчать на этт раз. Он знал, что всё говоримое стенографируется и будет напечатано, что товарищ Сталин может захотеть взять в руки тексты отчета, и надо было выглядеть уверенным, авторитетным и властным. Но у него не было никаких научных знаний, и потому так нелепы многие из сказанных им фраз. Вот один из примеров — он обращается к Серебровскому и распекает его за то, что тот использовал для изучения генов в качестве модели в своих опытах плодовую мушку дрозофилу, которая стала едва ли не самым главным в те годы объектом генетических экспериментов во всем мире. Спустя лет пять, наряду с дрозофилами, ученые будут использовать микроорганизмы, потому что на их модели можно будет лучше, скорее и с меньшими затратами изучать поведение генов. А спустя еще десять лет возникнет молекулярная генетика, с её помощью удастся разобраться в природе множества болезней человека и научиться их лечить во много раз лучше, продолжительность жизни людей в развитых странах вырастет больше, чем вдвое, будут развиты новые методы в селекции растений и животных. Генетика, разрабатываемая на мушках дрозофилах, на кишечной палочке или вирусах, обогатит человечество. А Митин тоном ментора разносил заведующего кафедрой генетики Московского университета за то, что тот, видите ли, не на тех объектах строит свою науку, естественно путая при этом мух дрозофил с бабочками:

"Вы демонстрировали тут выведенную вами нелетающую бабочку. Это очень хорошо. И эта бабочка, вероятно, имеет практическое значение. Это хорошо. Но, согласитесь, что за восемь лет это мало, мало для человека, владеющего арсеналом науки, для человека, который претендует на то, чтобы быть крупным представителем в данной области науки.

Здесь приводились данные о том, что вам были предоставлены огромные средства… А вы в течение этих лет продолжали старую свою игру в агогии, логии, гибридагогии{51} и т. д. Вы продолжали заниматься "ученой" дребеденью, которая ничего общего с наукой не имеет. Вы продолжали барахтаться и блуждать в теории от одной реакционной ошибки к другой" (7).

По его словам, ведущие теоретики-генетики, не только Серебровский, но и вообще генетики, чья деятельность была для митиных непонятна как китайская грамота, заняты безделицами. Он громогласно заявлял, что их работа враждебна советской науке и призывал "выкорчевывать эти теории до конца" (9). Под аплодисменты своих коллег он требовал от ученых выполнить наказ товарища Сталина:

"Нам пора, наконец, развить нашу, советскую генетическую науку до такой степени, чтобы она возвышалась над уровнем науки западно-европейских стран и США так же высоко, как возвышается наш передовой социалистический строй над странами капитализма" (10).

Во исполнение этого сталинского поручения, исследования русских ученых с мировой репутацией были заторможены, а потом вообще запрещены, в результате СССР отстал от мировой науки на десятки лет и не просто потерял приоритет во многих разделах науки, а понес огромный материальный урон.

Завершая дискуссию, Митин обратился к Вавилову с оскорбительными замечаниями, которые должны были показать публике, что Вавилов не за науку ратует, он просто плохой патриот, он-де пресмыкается перед Западом и не хочет ввязываться в борьбу с презренными капиталистами:

"Вот выступал здесь акад. Н. И. Вавилов. Он говорил о мировой генетике. Он сделал обзор того, что имеет место теперь в этой области. Но что характерно для этого обзора?… Я бы сказал, чувство преклонения перед толстыми сборниками, которые он нам здесь показывал, без малейшей попытки анализа содержания этих сборников. Неужели в этих сборниках, очень толстых, весьма солидных, напечатанных к тому же на хорошей американской бумаге, выглядящих так респектабельно, неужели там все правильно, неужели нет ничего в этих сборниках такого, что требовало бы к себе критического подхода? Простите, Николай Иванович, за откровенность, но когда мы слушали вас, создавалось такое впечатление: не желаете вы теоретически поссориться со многими из этих, так называемых мировых авторитетов, с которыми, может быть, надо подраться, поссориться!" (11).

Другой философ "сталинского набора" — П. Ф. Юдин тоже торопился воплотить на практике наказ Сталина разобраться с этими "отщепенцами на научном поле" и стремился представить генетику классово-чуждой наукой, а генетиков носителями не только ненужных, но и вредных взглядов, не имеющих права существовать в советской науке и советской стране вообще. В соответствии с таким подходом он потребовал:

"НЕОБХОДИМО ИЗЪЯТЬ ПРЕПОДАВАНИЕ ГЕНЕТИКИ ИЗ СРЕДНЕЙ ШКОЛЫ, А В ВУЗЕ ОСТАВИТЬ ЕЕ ПОСЛЕ ПРЕПОДАВАНИЯ ДАРВИНИЗМА, ЧТОБЫ УЧАЩИЕСЯ МОГЛИ ЗНАТЬ, ЧТО И ТАКИЕ, МОЛ, ЛЮДИ И УЧЕНИЯ БЫЛИ" (12).

В русле этой идеологии был его совет, обращенный к генетикам:

"Вы можете принести огромную пользу, неизмеримо больше пользы делу социализма, делу советского народа, если пойдете по правильному пути, если откажетесь от тех ненужных, устаревших, ненаучных предположений, от того ХЛАМА И ШЛАКА, КОТОРЫЙ НАКОПИЛСЯ В ВАШЕЙ НАУКЕ" (13).

По завершении дискуссии Вавилов послал Митину письмо, в котором постарался объяснить тому, что генетика это вовсе не реакционная, а подтвержденная тысячами хорошо документированных экспериментов наука, несущая очевидную пользу человечеству. Он начинал письмо словами упрека Митину, говоря, что "подведенный Вами итог конференции… оставил горький осадоки разделение реакционной и передовой науки сделано и неправильно, ибо то, что "Презенты" усиленно желают называть передовой наукой, фактически поворачивает ее назад на десятилетия… [Н]ыне вокруг Т. Д. Лысенко культивируется фактически игнорирование науки" (14).

Вавилов наверняка прекрасно понимал, что Митин играл подчиненную роль репродуктора, включенного в радиосеть, где на другом конце у микрофона сидел Сталин и диктовал ему, что и как говорить. Вряд ли Вавилов был столь наивен, чтобы не осознавать, что Сталин уверился в правоте ламаркизма и ошибочности вейсманизма, почему и звучали на дискуссии приказы осудить генетику в столь резких выражениях. Но сам факт осуждения был фатальным, поскольку слова Митина, Юдина и Лысенко немедленно воспроизводились в "Правде", и их ежедневно узнавала вся страна. Эти слова подавались массам советских читателей так, будто генетика враждебна социалистическому строю. Направляя письмо непосредственно Митину и открыто и честно обосновывая несогласие генетиков и образованных биологов с антинаучными взглядами Лысенко и его приверженцев, Вавилов отвергал лысенковщину в весьма резких выражениях и буквально шел на амбразуру. Ведь он понимал, что Митин, имевший прямой выход на Сталина, непременно покажет его резкое письмо Сталину. Возможно, Вавилов еще надеялся хоть как-то изменить отношение вождя к науке.

Одним из результатов совещания стало выставленное Вавилову требование подготовить многоплановое руководство, в котором с марксистских позиций, но исключительно критически были бы рассмотрены итоги развития генетики. Поручение предусматривало, что сами генетики выступят с критикой взглядов западных коллег и сами развенчают фактические ошибки того направления, которое теперь было приказано именовать в стране как "формальная генетика". Этим Вавилову давалась как бы надежда на получение индульгенции от Сталина, готового простить ошибки советских генетиков, если они найдут силы покаяться и распять "формальную генетику" и, проявив публично желание отмежеваться навсегда от нее, сохранят для себя возможность работать и дальше в рядах советских ученых.

Дважды план будущего издания, озаглавленного "Критический пересмотр основ генетики", и ход работ над сборником рассматривали на заседаниях Президиума АН СССР (22 марта и 15 июня 1940 года), и оба раза Вавилов испытывал огромные трудности в противостоянии нападкам политиканов, требовавших от него пересмотреть и отвергнуть кардинальные положения науки, заменив их соответствовавшими сталинскому духу верованиями лысенковского типа (не надо забывать, что с конца 1939 года в Президиуме АН СССР заседали в качестве членов Лысенко, Митин, Ярославский, Вышинский и другие люди, прогнувшиеся под напором сталинских указаний).

Вавилов, как мог сопротивлялся. В частности, К. О. Россиянов привел обнаруженные им в архиве АН СССР слова Вавилова, сказанные с горечью на одном из таких обсуждений: "…[выходит, что] нужно просто сжечь всю мировую литературу на большом участке биологии, при этом наиболее связанном с практикой" (15). В последний год жизни на свободе Вавилов отдал подготовке сборника много сил и нервов. Его составляли тщательно, скрупулезно собирая всё новое, что было накоплено мировой наукой к тому времени. Сборник, по мысли Вавилова, должен был дать серьезный ответ на все нападки политиканов, включая те, что прозвучали на совещании в редакции журнала "Под знаменем марксизма". Была подготовлена большая статья самого Вавилова (она опубликована двадцатью годами позже в пятом томе его собрания сочинений (16)), и статьи ведущих сотрудников Института генетики АН СССР и других институтов (17). Выход такого сборника в свет мог серьезно поколебать мнение о правоте лысенкоизма и выбить аргументы из рук тех, кто критиковал генетику с позиций догматизма. Немудрено, что против его выхода были задействованы все силы.

На заседании Президиума АН СССР в 1940 году П. Ф. Юдин, Ем. Ярославский и Б. А. Келлер обрушились на план и направленность сборника. Они ждали, что генетики "разоружатся", признают свои ошибки и перейдут на так называемую "платформу марксизма-ленинизма-сталинизма". Расстроенный Вавилов по окончании заседания позвонил одному из участников группы по подготовке сборника и, рассказав об очередных нападках людей, ничего в науке не понимавших, но бравшихся судить и осуждать, закончил строками из Владимира Соловьева:

"На небесах горят

паникадила,

А снизу — тьма".

Выход в свет сборника затормозился, но работу над ним не прекращали до самого ареста Вавилова. Уже после того, как он оказался в заточении, 1 октября 1940 года, Юдин направил Президенту Академии наук СССР В. Л. Комарову и вице-президенту АН СССР О. Ю. Шмидту отзыв на сборник с резкими возражениями против его публикации. Генетиков Юдин называл "представителями антимарксистской идеологии", писал, что в сборнике

"всячески принижается значение Мичурина, его путь развития рисуется как путь сплошных ошибок ограниченного эмпирика, а вегетативная гибридизация, которая везде берется в иронические кавычки… вовсе отрицается". (18).

Он отмечал, что

"ради всяческого восхваления… охвостья формальной генетики, подвизающегося у нас, проф. Дубинин идет на жертву — он критикует наиболее дискредитировавших себя деятелей этого направления, как то Кольцова и Серебровского{52}" (19).

Заключение партийного "философа" гласило:

"Представленные статьи, взятые в целом, вовсе не учитывают результаты дискуссии по генетике и селекции, проведенной редакцией журнала "Под знаменем марксизма", вовсе не направлены на пересмотр основных положений формальной генетики и не исходят из учения Дарвина-Мичурина, как это требовал Президиум АН СССР" (20).

Рассказанное помогает понять на примере генетики, какую обстановку создал Сталин в советской науке к началу 1940-х годов. Он диктовал свою волю в вопросах, которые были неведомы ему в силу плохой образованности, он протащил в Академию наук явных мошенников и невежественных людей Ярославского, Митина, Лысенко, Вышинского и Юдина (последнего в качестве члена-корреспондента, академиком Юдин стал в 1953 году), он дал им полный простор начальственно проталкивать в жизнь его взгляды на науку.

Уместно повторить здесь, что Ярославский с его двухклассным образованием не соответствовал ни по каким параметрам званию академика, Митин за всю свою жизнь не смог создать ни одной серьезной научной работы, точно такими же анти-учеными былы Вышинский и Юдин. Последний в 1933–1934 году был внедрен в круги ближайших надсморщиков над Максимом Горьким. Он (вместе с А. И. Стецким) готовил 1-ый съезд советских писателей, исполняя роль секретаря-организатора съезда. В 1930-е годы он служил одним из личных секретарей Сталина, в 1937–1947 был директором Объединения государственных книжно-журнальных издательств (ОГИЗ) и в этой должности претворял в жизнь исключительно грубую политику большевиков в области печати, в 1946–1947 был понижен до уровня главного редактора журнала "Советская книга", затем в 1947–1953 годах руководил в Белграде и Бухаресте газетой "За прочный мир, за народную демократию", в 1953 году был проведен в академики АН СССР, но вместо выполнения научных функций был определен на должность заместителя главы Верховного комиссара советской зоны оккупации Германии и позднее (вплоть до 1959 года) был послом в Китайской Народной Республике. Он был депутатом Верховного Совета СССР (1950–1958) и членом ЦК КПСС (1950–1961). В 1944 году он напал на К. И. Чуковского, определив его "Доктора Айболита" и другие произведения для детей как "вредную стряпню, которая способна исказить в представлении детей современную действительность", а самого писателя как "сознательно опошляющего великие задачи воспитания детей в духе социалистического патриотизма" (21).

Наиболее анекдотическую память он оставил по себе, выступив со-редактором "Краткого философского словаря", выпущенного в 1954 году четвертым изданием в количестве полтора миллиона экземпляров. Генетика в этом словаре была названа с использованием сталинского клише как продукт "весманизма-морганизма", империализм был охарактеризован также с применением слов Сталина, как эра загнивания и отмирания капитализма. Но самым курьезным было объяснение того, что такое кибернетика. Эту статейку в словаре, как считают, написанную самим академиком Юдином, до сих пор часто вспоминают как наиболее курьезный и пошлый пример идеологической глупости пропагандистов сталинского времени. Вот лишь некоторые отрывки из этого комичного труда, прославившего имя Юдина (все-таки тираж в полтора миллиона позволил разойтись этим фразам по всей стране):

"КИБЕРНЕТИКА… — реакционная лженаука, возникшая в США после второй мировой войны…форма современного механицизма…Как всякая механистическая теория, кибернетика отрицает качественное своеобразие закономерностей различных форм существования и развития материи, сводя их к механическим закономерностям… По существу своему кибернетика направлена против материалистической диалектики, современной научной физиологии, обоснованной И. П. Павловым (см.), и марксистского, научного понимания законов общественной жизни. Эта механистическая метафизическая лженаука отлично уживается с идеализмом в философии, психологии, социологии. Кибернетика ярко выражает одну из основных черт буржуазного мировоззрения — его бесчеловечность, стремление превратить трудящихся в придаток машины, в орудие производства и орудие войны… Поджигатели новой мировой войны используют кибернетику в своих грязных практических делах. Под прикрытием пропаганды кибернетики в странах империализма происходит привлечение учёных самых различных специальностей для разработки новых приёмов массового истребления людей…" (22).

И эти люди, облаченные в мантии ученых, руководили институтами, общественными организациями, журналами и издательствами, судили и рядили. По прямым указаниям Сталина они проводили в жизнь его политику в науке в СССР, принося этим непоправимый вред стране.

Я уже несколько раз приводил в своих книгах отрывки из воспоминаний соратников, друзей и современников Вавилова, прозвучавших 27 января 1983 года на заседании, посвященном его памяти, организованном Всесоюзным обществом генетиков и селекционеров, носящем его имя. Были в этих воспоминаниях (23) и намеки на то, что ощущал Вавилов незадолго до своего ареста, случившегося в августе 1940-го года. Вот что говорила Александра Алексеевна Прокофьева-Бельговская:

"Он относился к идеям Лысенко с большим интересом. Так было до конца 1936 года. Он нас все время настраивал на один тон: наши оппоненты недостаточно образованны, мы должны помочь им… Нас поражало удивительно благожелательное отношение Николая Ивановича. До последней минуты он верил в честность. "Они чего-то недопонимают", — часто повторял он нам…

Но затем наступили тяжелые годы. Николай Иванович начал терять свою жизнерадостность, жизнелюбивость… хотя еще все-таки надеялся, что все изменится к лучшему, что истина победит. Помню, как он напомнил мне слова Дарвина: "Велика сила упорного извращения истины, но, по счастью, действие этой силы непродолжительно". Сегодня мы можем сказать, что действие длилось 25 лет, а последействие мы ощущаем до сих пор…

Весной 1940 года состоялась наша последняя встреча. Я сидела поздно вечером в лаборатории за микроскопом. Верхний свет был потушен, в комнате было тихо, царил полумрак. Вдруг дверь отворилась, и вошел Николай Иванович. Я его никогда таким не видела. Весь как обмякший, уставший, он тяжело сел в кресло и долго, долго сидел молча, не снимая плаща и шляпы, прислонив к креслу палку, на которую опирался. Я потихоньку встала, согрела чайник, заварила чай и так же безмолвно подвинула Николаю Ивановичу стакан. Он выпил чай и опять долго сидел молча. Какая-то мука читалась на его лице…

Наконец, он встал, пошел к двери и уже в дверях, обернувшись, сказал мне словами Шекспира:

"Офелия, нет правды на земле…"

Это был тот вечер, когда у него, как я узнала после, была встреча с Молотовым. Ему, наконец-то, все стало, видимо, ясно".

Сын близкого друга Вавилова — Игорь Константинович Фортунатов также вспоминал свои последние встречи с Николаем Ивановичем, и примерно та же характеристика душевного состояния Вавилова проглядывала в его словах. В мае 1940 года они несколько часов гуляли вместе по городу. Николаю Ивановичу не хотелось возвращаться в свой маленький кабинетик в здании Президиума ВАСХНИЛ в Большом Харитоньевском переулке. Он жаловался на то, что "бюрократия" его заедает. По словам Фортунатова, он сетовал, что некогда крепчайшее здоровье, которым он славился, начало сдавать:

"…У меня сильно болят суставы — уже года два, да и сердце сдает… Не могу лечиться, времени на докторов не хватает, да и не к чему. Мне пора жизнь кончать. Я многое в жизни перевернул и довольно…" (24).

Но как бы временами ни был Николай Иванович подавлен, в тяжелые минуты он находил силы, чтобы противостоять Лысенко. Летом 1940 года он подписал подготовленное М. И. Хаджиновым и И. В. Кожуховым обращение в ЦК партии (копии были посланы в Наркомзем Союза — наркому И. А. Бенедиктову и замнаркома В. С. Чуенкову), в котором еще раз ученые писали руководителям страны об ошибке Лысенко, наложившего запрет на использование инцухт-метода и на возделывание в СССР гибридной кукурузы. Они обращали внимание на то, что США только в 1938 году получили прибавку урожая кукурузы от использования гибридов инцухт-линий, равную 100 млн. пудов. Они писали, что в условиях планового хозяйства СССР прибавки могли быть еще больше, если бы не гонение Лысенко на работы с чистолинейными гибридами и прямой обман советской общественности ссылками на якобы явную бесперспективность этого метода.

"Кому и для чего нужно такого рода одурачивание — понять трудно и объяснить это можно только неведением и каким-то фанатизмом. Особенно стараются в этом отношении люди, сами не работающие и технически не знающие этого дела, вроде И. И. Презента, который с апломбом поучает студентов о том, чего не знает сам редактор журнала "Яровизация" [т. е. Лысенко — В. С.].

К сожалению, в унисон этой нездоровой тенденции, в угоду модному течению наблюдается и у специалистов охота смазывать факты…

…Мы считаем своим долгом указать Вам на недопустимость таких искажений представления о мировой практике с кукурузой. Русская наука в прошлом и советская наука [сегодня] должны максимально использовать все ценное из зарубежного опыта… а не подгонять и не извращать факты в ущерб делу, с единственной целью — попасть в унисон мнению некоторых хотя и авторитетных, но не во всем компетентных товарищей" (25).

Глава 20. "Все мои ученики либо проходимцы, либо дураки!"

Кому быть живым и хвалимым,

Кто должен быть мертв и хулим,

— Известно у нас подхалимам

Влиятельным только одним.

Борис Пастернак. Ветер

Слова об учениках — проходимцах и дураках принадлежат Лысенко. Эту фразу он произнес во время одного из наших с ним разговоров в 1956–1957 годах. Мы беседовали после очередной его лекции для студентов двух небольших групп селекционеров агрономического факультета Московской сельскохозяйственной академии имени К. А. Тимирязева. Я учился на плодоовощном факультете, заинтересовался генетикой и начал доставать, не без труда, старые учебники классической (а не лысенковской) генетики, в годы моей учебы запрещенные и изъятые из библиотек, а потом подумал, что надо знать и позицию её противников… и стал посещать лекции Лысенко, в общем, из любопытства.

Лысенко, как я быстро узнал, заметил чужака сразу и навел справки: кто такой, откуда, чего шатается там, где его не ждали. Всего в двух группах селекционеров-зерновиков было человек двадцать, они слушали лысенковские лекции уже на старшем курсе. Иначе говоря, это были студенты, отобранные "поштучно", проверенные, вполне свои, и потому с ними Лысенко был всегда предельно откровенен и не изменил своему правилу, заметив чужака. Да, впрочем, и чего ему было стесняться студента, хотя бы и не верящего в его теории, что было ему доподлинно известно, и отчего он всегда на меня косился, но никогда не задавал мне никаких вопросов. Остальных слушателей он постоянно допекал вопросами: а правильно ли, и дословно ли они запомнили ЕГО формулировки? А что и когда ОН написал по такому-то вопросу? Формулировки надо было знать наизусть и отвечать без запинки. В противном случае академик гневался и покрикивал с хрипотцой в голосе.

После завершающей курс и наиболее шумной лекции, когда из уст Лысенко летели злобные выкрики о "морганистах и всех прочих", стоящих поперек дороги им, "ортодоксальным мичуринцам", как он себя тогда рекомендовал, я набрался храбрости, подошел к Трофиму Денисовичу и с невинным видом спросил:

— Правильно ли я понял, что Вы считаете наследственность свойством, а морганисты и все прочие, как Вы их называете, считают, что есть особые структуры, несущие наследственные записи?

Лысенко повернулся ко мне (до этого он стоял как-то боком), побуравил меня своими маленькими глазками и коротко отрубил:

— Правильно!

— Но ведь Вы только что говорили, что свойство нельзя оторвать от тела? — продолжал я.

— Конечно, — согласился Лысенко.

— Так, раз свойство нельзя оторвать от тела, то, может быть, вы, мичуринцы, и генетики-морганисты говорите об одном и том же, только вы называете наследственность свойством, а генетики называют её телом?

— Ах, вот оно что, — прохрипел академик своим особым надтреснутым голосом, и, схватив меня костлявой и сильной рукой повыше локтя, буквально поволок с третьего этажа, где была лекционная аудитория, на первый этаж, где располагался его кабинетик.

Так начались наши с ним беседы, первая из которых продолжалась часа четыре или пять.

Прежде всего Лысенко сообщил мне, что Белла Давидовна Файнброн, его личный ассистент, давно ему доложила, что я — морганист, что якшаюсь с В. В. Сахаровым и другими генетиками, и потому, прежде чем о чем бы то ни было говорить, я должен ответить ему, верю ли я в вегетативную гибридизацию.

— Но это не вопрос веры, — возразил я, — возможность осуществления вегетативной гибридизации давным-давно доказана.

Этим ответом я его очень порадовал и даже удивил. Однако мои последующие слова, что еще в первой четверти XX века немецкий биолог Винклер{53} наблюдал слияние ядер вегетативных клеток, не менее сильно раздосадовали.

— Опять ядра, — взорвался он.

— А как же иначе, — заметил я. — Если быть материалистом, то нельзя допускать мысль, что такое сложное свойство жизни, как передача наследственных задатков от родителей потомкам, возможно без структурированности материальных факторов, обеспечивающих такую передачу.

Затем я начал рассказывать ему о новых успехах биохимической генетики. Дело было в 1956 году, и я знал об открытом не так давно строении молекул ДНК и смог рассказать об этом Лысенко{54}. Я спросил его сначала, знает ли он что-либо о ДНК, на что он ответил отрицательно. Я поведал ему о модели двунитевой ДНК, предложенной Дж. Уотсоном и Ф. Криком, о гипотезе матричного синтеза белков и других новинках. По тому, как он слушал мой рассказ и как смотрел на рисунки, которыми я пытался по ходу дела иллюстрировать свои пояснения, было видно, что он и впрямь впервые об этих вещах слышит. Говорить с ним было непросто: он прерывал меня, яростно спорил, в начале беседы часто кричал. В тех случаях, когда я был не согласен, я также повышал голос, стараясь заставить его слушать не только себя, но и меня. Со стороны это, наверно, выглядело чудно — известнейший академик и зеленый студентик, с криками отстаивающие свои взгляды.

Но странно, чем дольше я выдерживал его напор, тем мягче и даже благостнее становился Лысенко. Он уже дослушивал мои фразы до конца, а не перебивал с первых слов, а иногда, прерывая, говорил:

— Простите, тут я не согласен.

Повторю: дискутировать с ним было нелегко. У него была своя, я бы назвал её извращенной, логика. К тому же он прекрасно помнил свои высказывания, целые абзацы из своих работ, и когда я пытался что-то оспорить, ссылаясь на прочитанные мною его работы, он с гневом восклицал:

— Да где это я такое говорил? — и дословно повторял свои фразы. Фразы эти, нередко витиеватые и кудрявые, означали именно то, о чем я ему твердил, однако, он обвинял меня в том, что, смещая нюансы в его выражениях, я нарочито извращал смысл, не забывая, впрочем, неизменно добавлять при этом:

— Это вы не сами придумали. Это вас ваши учителя-морганисты подучили, а я такого никогда не утверждал и утверждать не собираюсь.

Но он буквально замирал, когда я рассказывал что-либо для него неизвестное, когда я ссылался на данные только еще зарождающейся молекулярной генетики. И искал, быстро и радостно искал аргументы против этих нововведений, чтобы только отмести их, только бы не поверить в новое, противоречащее привычному строю его мыслей. Впрочем, когда в первый раз он услышал от меня, как устроена молекула ДНК, как она обеспечивает преемственность наследственных записей и их передачу от клетки к клетке в ряду поколений, он надолго задумался и молчал, опустив голову. Затем, подняв её, внимательно на меня посмотрел, удерживая взгляд несколько секунд и не отводя его от меня, и промолвил:

— Нет, это не имеет смысла. Это не биология. Это химия!

Наша первая встреча проходила при закрытых дверях. Но потом он стал приглашать на беседы (правильнее сказать я начальственно вызывать) кого-то из сотрудников своей кафедры — чаще всего одного или двоих молодых доцентов, которые усаживались на стулья, выставленные вдоль стенки между окнами, но не на стулья вдоль длинного простецкого, почти колхозного стола с фанерной столешницей. В разговор эти приглашенные люди никогда не вступали.

После одной из таких бесед он вдруг предложил мне после окончания Тимирязевской академии пойти к нему в аспирантуру. Именно тогда он и сказанул эту хорошо запомнившуюся мне фразу о своих же учениках — проходимцах и дураках. С присущей мне несдержанностью я пробормотал что-то о том, что разбавлять их ряды не собираюсь, к тому же много времени трачу на одну исследовательскую тему, которую веду на кафедре физиологии растений под руководством Я. М. Геллермана. Была у меня и еще одна заветная цель, о которой я, правда, в Академии пока никому не говорил: завершались переговоры о моем переходе оттуда с четвертого курса плодоовощного факультета на первый курс физического факультета МГУ на вновь открывшуюся с помощью академиков И. Е. Тамма и И. В. Курчатова кафедру биологической физики. Срок вузовского обучения это отодвигало еще на 5 лет, но я решил "потерять" эти годы, зато стать более образованным, и не только в биологии и агрономии, а также и в физике, специалистом.

Лысенко, услышав мой отказ, встрепенулся, сухо со мной распрощался, сославшись на занятость. Потом меня еще раза два приглашали к нему на беседы. Но они проходили уже как-то вяло. Он терял ко мне интерес и, наконец, сказал, возвращаясь к первоначальному стилю обращения, на "ты":

" Да, знаешь, если мы с тобой где-нибудь встретимся, и я тебя не узнаю, ты не сердись. У меня память на лица плохая.

Позже я услышал, что это была привычная для него манера дать понять своим собеседникам, а подчас даже ближайшим сотрудникам, что они ему больше не нужны. Если человек становился ему не интересен или начинал раздражать, он уже больше никогда с ним не здоровался, даже столкнувшись носом к носу. От его близкого ученика и соратника, проведшего с ним рука об руку почти четверть века, И. Е. Глущенко, я услышал такую историю.

Где-то в середине 1960-х годов в лысенковский Институт генетики приехал президент Академии наук СССР М. В. Келдыш. Лысенко стал представлять президенту своих приближенных. Возможно, он в этот день устал, а, может быть, был зол на то, что вот, его уже инспектируют. В общем, настроение было, скорее всего, пакостным, захотелось самого себя показать Келдышу с лучшей стороны, посолиднее что ли, и он начал каждому из приближенных — Нуждину, Авакяну, Карапетяну, Иоаннисяну, Кушнеру давать характеристики достаточно плохие. Дескать, этот и мог бы хорошо работать, да лентяй, а этот — не очень-то и понимает, что делает. Дошла очередь до Глущенко, и тот же набор обвинений был применен к нему. Но Иван Евдокимович был человеком не робкого десятка и себя уважал, поэтому спокойно, но строго возразил, что он — не бездельник. Обернувшись к президенту, он перечислил, что входит в его обязанности и какие важные научные результаты получены под его руководством, а затем пригласил Келдыша приехать в "Горки Ленинские" на экспериментальную базу Института генетики и познакомиться с его опытами. Лысенко это выслушал, а потом кратко, но внятно прохрипел своим надтреснутым голосом: "Вон!"

Буквально на следующий день Глущенко стало ясно, что больше ему оставаться в лысенковском институте нельзя. Тогда, используя старые связи и специфический момент в истории лысенкоизма, когда позиции шефа уже сильно пошатнулись, Глущенко попал на прием к председателю Совмина СССР А. Н. Косыгину, рассказал, как его начал притеснять его бывший учитель и многолетний шеф, и добился от Косыгина разрешения на перевод его лаборатории из лысенковского института в другое место.

С этого момента Лысенко с Глущенко здороваться перестал, хотя по-прежнему радушно приветствовал его жену, Беллу Давидовну (3).

Этот рассказ укрепил меня в мысли, что умение "не узнавать" знакомых, переставших ему нравиться, было разработано колхозным академиком хорошо.

Я так и не знаю, что послужило причиной его внезапного охлаждения к моей персоне. То ли ему надоели длинные споры, то ли он убедился, что сделать меня своим ему не удается, то ли еще что-то. Во всяком случае, это не было связано с неловкостью от нечаянно вылетевшей из его уст оскорбительной характеристики своих ближайших последователей. Видимо, истинную цену им он знал хорошо, почему и готов был искать новых учеников, возможно, особенно среди строптивых студентов.

Но, продолжая рассказ о мошенниках, которые "ковали" славу "мичуринской биологии", я не могу забыть этой характеристики, вылетевшей из уст самого Лысенко в присутствии двух доцентов и секретаря его кафедры, лишь осторожно хмыкнувших после очередной выходки их патрона. Повторюсь — видимо, он хорошо знал им цену.

Глава 21. В высших партийных и научных кругах нарастает недовольство работой Лысенко

"Мы переживаем время, которое несомненно представляет самое полное осуществление ликующего бесстыдства. Бессовестность, заручившись союзом с невежеством и глупостью, выбросила на поверхность целую массу людей, которые до того упростили свои отношения к вещам и лицам, что, не стесняясь, возводят насилие и хищничество на степень единственных жизненных регуляторов".

М. Е. Салтыков-Щедрин (1).

С тех пор, как в 1929 году для Лысенко была открыта отдельная лаборатория в Одесском институте генетики и селекции, он далеко продвинулся по административной лестнице, став депутатом Верховного Совета СССР (в котором он занял кресло заместителя председателя Совета Союза), в 1939 году он был избран академиком АН СССР.

Однако жизнь "баловней судьбы" далека от удовольствий. Они обязаны постоянно маневрировать, чтобы удержать набранную высоту. Коварная сталинская натура диктовала необходимость постоянно следить за настроениями вождя, за поворотами его пристрастий, а то не ровен час, сделают тебя ответственным за провал то в одном, то в другом отсеке огромной государственной машины. Потому и тем, кто находился в непосредственном подчинении Сталина — членам Политбюро, руководителям правительства и наркомам (позже названным министрами) приходилось постоянно оглядываться на него. Судьба множества высших руководителей, попавших в неугоду по одной тривиальной причине — сталинской подозрительности, оказывалась плачевной.

А дела в стране тем временем, особенно на селе, шли откровенно плохо. Неэффективная система коллективизированного сельского сектора советской экономики не могла справиться со всё возраставшими трудностями, а война 1941–1945 годов разрушила сельское хозяйство на территории европейской части СССР. Особенно плохо было с кадрами руководителей. До войны в стране были арестованы тысячи, если не десятки тысяч, агрономов, животноводов, селекционеров, агрохимиков, администраторов разного уровня (от председателей колхозов до наркомов). К тому же добавились климатические неурядицы. Малоурожайным оказался 1946 год, а в 1947 году страну потряс вообще чудовищный неурожай сразу во всех земледельческих зонах — и в европейской части, и в Сибири, и в Казахстане. "На Украине в 1946 году был страшный голод, имелись случаи людоедства", — признал в 1957 году Хрущев на пленуме ЦК партии (2).

В этих условиях от Лысенко, ставшего единовластным хозяином в биологии и агрономии в СССР, требовалось обеспечить претворение в жизнь таких научных разработок, которые бы дали возможность хоть как-то облегчить тяжелую ситуацию, а он вместо этого выдавал, как и прежде, легковесные пустяковины, причем вовсе не столь масштабные, как раньше, и даже неспециалистам казавшиеся примитивными. Яровизацию и летние посадки картофеля уже практически забыли, так же быстро дискредитировали себя сверхскоростное выведение сортов и перекрестное самоопыление ("брак по любви" растений, как его назвал Презент), посевы по стерне, борьба с вредителями на полях с помощью цыплят, которых Лысенко предлагал выпускать на поля, чтобы они выклевывали долгоносиков и других вредных насекомых, перелопачивание тысяч тонн земли колхозниками, чтобы "оживить" микробы в почве или внесение "тройчатки" (нелепой смеси извести с малыми объемами удобрений) вместо полноценных удобрения. Всё лопалось как мыльные пузыри.

Несомненно, что не только ученые, но и некоторые из высших руководителей страны начали с настороженностью относиться к предложениям Лысенко, сменявшими друг друга, но не приносившими реальной пользы. Сейчас можно говорить с уверенностью, что недолюбливал Президента ВАСХНИЛ секретарь ЦК партии по идеологии Андрей Александрович Жданов, резко отрицательно относился к деятельности Лысенко руководитель Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Георгий Федорович Александров{55}. Серьезные шаги по ослаблению зажима генетики, начиная с 1943 года, пытался осуществить начальник Отдела науки Управления пропаганды и агитации ЦК партии Сергей Георгиевич Суворов (работал в этой должности с 1940 по 1947 год, в 1954–1987 гг. заместитель главного редактора журнала "Успехи физических наук"). Озабоченность недостатками в сельскохозяйственной сфере выражал Николай Алексеевич Вознесенский, ставший в 35 лет главой важнейшего государственного ведомства — Государственного Планового Комитета (Госплана), а затем членом Политбюро. Ему в большей мере, чем Сталину, была известна печальная ситуация в сельском хозяйстве и роль Лысенко в этом (ближайшие подчиненные Сталина из чувства самосохранения не спешили доводить до сведения вождя наиболее вопиющие факты о провалах, ставших возможными из-за головотяпства его любимца). Наверху не могли также не знать, что на Западе высказываются неодобрительно о Советском Союзе как о стране, где возможно засилье безграмотных людей типа Лысенко, где исчезли Левит, Агол, Вавилов, Карпеченко, Левитский и другие генетики, Мейстер и многие селекционеры (3). Способствовали разносу такой информации выходцы из России, плодотворно работавшие на Западе и занявшие высокое положение в научных и университетских кругах — генетики Ф. Г. Добржанский и М. И. Лернер, физиолог растений А. Г. Ланг. Огромным авторитетом пользовался Нобелевский лауреат Герман Мёллер, вернувшийся в США из СССР. Нобелевский лауреат Дж. Уотсон рассказывал мне в декабре 1988 года и позже, как его учитель Мёллер, ставший с 1945 года профессором Индианского университета, объяснял студентам, что собой представляет Лысенко и что такое лысенковщина. Об этом же мне рассказывал профессор нашей кафедры в университете имени Джорджа Мэйсона Стивен Тауб, несколько лет проработавший с Мёллером в Индиане.

В 1945 году нужно было избрать нового Президента АН СССР. Сталин подумывал над тем, не поручить ли этот пост Лысенко или А. Я. Вышинскому (4), но остановил свой выбор на С. И. Вавилове — физике, директоре института АН СССР и брате Николая Ивановича Вавилова: 17 июля того года тот стал президентом и немедленно поддержал идею об усилении биологических исследований в Академии наук путем создания института генетики и цитологии.

А у Лысенко (академика и члена Президиума АН СССР) репутация среди других академиков неуклонно падала. Неудивительно, что в декабре 1945 года С. И. Вавилов и Академик-секретарь АН СССР Н. Г. Бруевич послали в ЦК партии предложение поменять состав Президиума Академии, убрав оттуда Лысенко и Митина (5) и ввести других академиков вместо них. Это предложение начали прорабатывать в ЦК, и начальник Управления пропаганды и агитации ЦК партии Г. Ф. Александров в письме на имя Молотова и Маленкова заявил, что, с одной стороны, "можно было бы согласиться с мнением академиков" (6), а, с другой, дал макиавеллевское объяснение ситуации. Александров отметил, что Лысенко "было бы целесообразно выбрать в новый состав президиума", но тут же пустился в длинное объяснение, наводившее на мысль, что академики, скорее всего, в ходе тайного голосования провалят кандидатуру Лысенко на выборах за серьезные грехи:

"Многие академики скептически относятся к научным исследованиям акад. Лысенко; винят его в том, что генетика, успешно развивающаяся в других странах, задавлена в СССР; в том, что академия сельскохозяйственных наук развалена, превращена в вотчину ее президента и перестала быть работающим научным коллективом; обвиняют в некорректном отношении к уважаемым советским ученым, в нетактичном поведении при приеме иностранных гостей во время юбилейной сессии… На прошлых выборах президиума (в 1942 г. — В. С.) акад. Лысенко, несмотря на поддержку его кандидатуры директивными органами, получил при тайном голосовании лишь 36 голосов из 60, меньше, чем кто-либо другой" (7).

Симптоматичными оказались результаты выборов в АН СССР в 1946 году. В члены-корреспонденты был выдвинут Н. П. Дубинин. От Лысенко последовал истеричный протест, направленный 3 декабря 1946 года в ЦК ВКП(б) А. А. Жданову. Лысенко пригрозил, что выйдет из состава членов АН СССР, если генетик попадет в академию (8). Но Жданов не стал вмешиваться, Дубинина избрали, и пришлось Лысенко о своей угрозе "забыть".

Столь же показательным было присуждение Сталинских премий в 1946 году специалистам, известным открыто негативным отношением к Лысенко — директору Тимирязевской Академии академику АН СССР Василию Сергеевичу Немчинову за труд "Сельскохозяйственная статистика" и профессору этой академии (в будущем почетному академику ВАСХНИЛ) Виталию Ивановичу Эдельштейну за учебник "Овощеводство" (9).

Была еще одна причина для роста недоверия к Лысенко. Перед войной средства массовой информации постоянно восславляли не только самого Трофима Денисовича, но и его семью — отца, братьев. Многие помнили письмо его родителей Сталину, опубликованное в "Правде" после награждения их сына Трофима в 1935 году первым орденом Ленина, в котором они благодарили Сталина и заявили, что "жить стало лучше, жить стало веселей". Были в письме такие строки:

"Закончив институты, младшие работают сейчас инженерами: один — на Уральской шахте, другой — в Харьковском научном институте, а старший сын — академик. Есть ли еще такая страна в мире, где сын бедного крестьянина стал бы академиком? Нет!" (10).

Младший брат Трофима Павел, металлург по специальности, жил в Харькове, был заносчив и хвастлив, и многие знали, что с теми, кто был ему не симпатичен, он расправлялся самым простым способом — писал на них "куда надо" доносы, после чего люди исчезали (11). Он не стал эвакуироваться, когда фашистские войска подошли к Харькову, затаился и вынырнул только после того, как фашисты захватили город, открыто перейдя на службу к ним. После войны он так и исчез из СССР, жил до 1949 года в Западной Германии, потом оказался в США, выступал со статьями и в радиопрограммах "Радио Свобода" против СССР, а 12 апреля 1956 года ему, его жене и двоим сыновьям утвердили американское гражданство (12). Можно себе представить то щекотливое положение, в какое поставил Президента ВАСХНИЛ его брат.

И тем не менее Сталин еще продолжал ценить Лысенко, за ним сохранялись высокие посты (его, например, в очередной раз избрали заместителем председателя Совета Союза Верховного Совета СССР (13), и по этому поводу в "Правде" появилась, как в прежние времена, фотография, на которой Лысенко был изображен восседающим в президиуме в Кремле рядом со Сталиным (14). Но министр земледелия СССР Бенедиктов в статье, опубликованной в те же дни, не сказал ни слова о Лысенко или мичуринцах (15).

28 ноября 1946 года на заседании Секретариата ЦК ВКП(б) рассматривали вопрос "О Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина". Основанием для включения вопроса в повестку дня Секретариата ЦК послужило письмо трех министров — земледелия СССР И. А. Бенедиктова, технических культур СССР Н. А. Скворцова и животноводства СССР А. И. Козлова. Все трое с молодых лет были приближены Сталиным к себе и назначены на высокие посты в государстве. Такая ставка на молодых стала определяющей в кадровой политике Сталина. Устранив наркомов ленинского призыва и чаще всего физически истребив их, он, начиная с предвоеных лет начал выдвигать молодежь, полагая, что эти люди не будут смотреть на него свысока как на недоучку, и будут не просто послушными, но и более оперативными и неамбициозными. Так, Бенедиктов после окончания в 1927 году экономического факультета Тимирязевской сельскохозяйственной академии в Москве занял ключевые позиции в управлении сельским хозяйством страны, а в возрасте 35 лет стал наркомом. Скворцов с 1918 года работал в правоохранительных органах, затем был на партийной работе, в 1930 году поступил в Московский плановый институт, закончил его в 1934 году, но уже с 1933 года служил на ответственных постах в аппарате ЦК большевистской партии, с 1938 по 1945 год был первым секретарем ЦК большевистской партии Казахстана, а с 1945 года был назначен сначала наркомом союзного правительства (ему было 46 лет), потом министром. А. И. Козлов окончил в 1932 году Ленинградский институт молочного животноводства, с 1938 года (в возрасте 27 лет) занял пост начальника главка наркомата совхозов, заместителя наркома, потом заместителя заведующего сельхозотделом ЦК партии, а в 1946 году министра (с 1948 по 1953 год заведовал сельхозотделом ЦК). Эти крупные советские начальники, назначенные Сталиным министрами, хорошо знали отношение Сталина к Лысенко и поэтому не случайно решили подыграть вождю, почему и обратились к партийному начальству страны с предложением укрепить позиции Лысенко в ВАСХНИЛ. Для этого, считали они, нужно разрешить избрать новых членов академии, но таким образом, чтобы пополнение пришло из числа сторонников Лысенко, а не его противников.

Однако обсуждение прошло не столь гладко, как того хотелось авторам письма. Секретарь ЦК А. А. Жданов выступил с инициативой обдумать вопрос о том, не следует ли заменить Лысенко на посту президента ВАСХНИЛ (16). Поэтому вместо немедленного принятия решения партийный орган с позволения (или указания!) Сталина назначил комиссию из сотрудников аппарата ЦК"…в составе тт. Боркова (созыв), Суворова и Сороко…[которым предписывалось] изучить этот вопрос и результаты доложить Секретариату ЦК ВКП(б) к 15 декабря с. г.". Однако в назначенный срок вопрос обсужден не был. Кто-то ставил препоны на пути принятия решений, комиссия долго тянула с подготовкой доклада для Секретариата ЦК: она завершила свою работу лишь в начале апреля 1947 года (17).

А общеполитическая обстановка в стране к этому времени менялась. В 1946 году А. А. Жданов приступил к воплощению в жизнь "священной" воли Сталина: в серии партийных докладов, направленных против интеллигенции: он прочел первую из своих погромных речей о якобы неверной позиции журналов "Звезда" и "Ленинград". За ней последовали речи с нападками на композиторов и кинематографистов, философов и историков. Реакционное и по сути и по форме наступление на интеллектуалов в стране ширилось. Летом 1947 года прошла вторая дискуссия по книге Г. Ф. Александрова "История западноевропейской философии", на которой книгу разругали. По результатам дискуссии, направлявшейся лично Сталиным, идеологические гонения снова обрушились на всю философию в СССР.

Но для нашего рассказа особо важно то, что неспособность Трофима Денисовича Лысенко создать научные направления, которые бы питали сельскохозяйственную науку, ставший видимым на верхах провал практических обещаний "мичуринских (то есть лысенковских) биологов" и осознанная многими даже в аппарате ЦК и Политбюро партии большевиков лысенковская импотенция в организационных вопросах привели "колхозного академика" на край гибели. Хотя Лысенко продолжал громогласно заявлять, что ведомые им мичуринцы достигли небывалых успехов, крах советского сельскохозяйственного производства начали связывать не только с крахом колхозно-совхозной системы, но и с провалами псевдо-науки, развиваемой Лысенко и его сторонниками. То, как Лысенко удалось преодолеть с помощью Сталина эту становившуюся всё шире осознаваемой научную импотенцию лидера "мичуринцев" и то, как тяготение Сталина к шарлатанам в науке удержало на плаву Лысенко вопреки мнению билжайших сталинских сотрудников, позволяет лучше осознать императивы Сталина в управлении наукой в СССР. Этот рассказ также важен для подтверждения заключения, что Сталин не прислушивался к мнению своих ближайших помощников, а даже чаще всего действовал вопреки их мнению и подавлял инакомыслие.

Глава 22. Роль А. Р. Жебрака в попытке возродить генетические исследования в СССР

"И маленький тревожный человек

С блестящим взглядом, ярким и холодным,

Идет в огонь. "Умерший в рабский век

Бессмертием венчается — в свободном!"

Иван Бунин. Джордано Бруно (1)

С конца 1944 года ведущую роль в попытках показать руководству страны, что позиции Лысенко вошли в противоречие с мировой наукой и что авторитет Советского Союза страдает на международной арене из-за Лысенко, стал играть академик АН БССР Антон Романович Жебрак. Родившийся в 1901 году, коммунист с 1918 года, участник Гражданской войны он окончил не только Тимирязевскую сельскохозяйственную академию в 1925 году, но и Институт красной профессуры в 1929 году. Он заинтересовался генетикой и был командирован для более углубленной специализации в США, где работал в Колумбийском университете в лаборатории профессора Лесли Данна, соавтора самого известного послевоенного учебника по генетике Синнота и Данна (в СССР его фамилию писали Дэнн или Денн), и в Калифорнийском технологическом институте у основателя хромосомной теории наследственности Томаса Моргана (в 1930–1931 годах). Возвратившись на родину, Антон Романович стал профессором кафедры генетики и селекции Академии социалистического земледелия (1931–1936 г. г.), а с 1934 года, оставаясь профессором этой Академии, возглавил аналогичную кафедру в Тимирязевской академии. Работал он не с дрозофилой, а с пшеницей и гречихой, что тоже выделяло его. Он принципиально и твердо выступал на стороне генетиков и в 1936-м, и в 1939-м годах. Недаром Презент желчно охаивал даже рукописные жебраковские работы (2).

В 1940 году его избрали академиком Белорусской АН. В конце 1944 года он начал подготовку большого письма Г. М. Маленкову, которое было отправлено в ЦК партии в начале 1945 года (3). В нем Жебрак кратко описал выступление его бывшего шефа Лесли Данна на заседании Конгресса США 7 ноября 1943 года, посвященном 10-летию установления советско-американских отношений (4) и статью профессора Гарвардского университета Карла Сакса (5). В целом Данн благожелательно отозвался о развитии биологии в СССР, а Сакс не соглашался с благодушными оценками Данна и призывал коллег "не быть ослепленными нашим восхищением русским народом и его военными успехами… и не забывать о том, что наука в тоталитарном государстве не является свободной и вынуждена подстраиваться под политическую философию" (6). Сакс утверждал, что в последние десятилетия Лысенко получил правительственную поддержку из-за своих политических, а не научных результатов.

Жебрак постарался в письме Маленкову показать, как вредно для СССР противостояние Лысенко генетике:

"Что касается борьбы против современной генетики, то она ведется в СССР только ак. Лысенко… Приходится признать, что деятельность ак. Лысенко в области генетики, "философские" выступления его многолетнего соратника т. Презента, утверждавшего, что генетику надо отвергнуть, так как она якобы противоречит принципам марксизма, и выступление т. Митина, определившего современную генетику как реакционное консервативное направление в науке, привели к падению уровня генетической науки в СССР… Необходимо признать, что деятельность ак. Лысенко в области генетики наносит серьезный вред развитию биологической науки в нашей стране и роняет международный престиж советской науки" (7).

Он отмечал, что Лысенко, "много раз объявлявший современную генетику лженаукой", став директором Института генетики АН СССР, "сократил всех основных работников Института и превратил Институт генетики в штаб вульгарной и бесцеремонной борьбы против мировой и русской генетической науки" (8). Жебрак предлагал объявить вредными "выступления ак. Лысенко, Митина и др.", изменить направление работы всей ВАСХНИЛ, сменить руководство института генетики АН СССР, начать издавать "Советский генетический журнал", командировать генетиков в США и Англию "для обмена опытом и для ознакомления с успехами в науке". Эти слова, если только они стали известны лидеру "мичуринцев" и их философскому защитнику — Митину, не могли не вызвать у них взрыва негодования (однако маловероятно, чтобы при тех связях, которые были у них на верхах, они остались бы в неведении о случившемся).

Хотя в архивах коммунистов не найдено письменного ответа Маленкова Жебраку, не может быть случайностью, что через короткое время после отправки первого письма, Жебрак пишет второе письмо Маленкову, в котором уже докладывает, что "составил начальный проект ответа Саксу, который посылаю Вам на рассмотрение" (9). Так же не случайно, что Маленков собственноручно написал на втором письме резолюцию начальнику Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александрову, в которой, указывая на оба письма Жебрака: "Прошу ознакомиться с этими записками и переговорить со мной. Г. М. Маленков, 11/II", то есть 11 февраля 1945 года [(10) выделено мной — В. С.].

Несомненно, что резолюция Маленкова — одного из высших руководителей партии — на письмах Жебрака, наносившего такие мощные удары по репутации Лысенко, не могла появиться, если бы Маленков не захотел читать письма подобого содержания. Скорее можно думать, что Маленков считал письма важными, можно даже думать, что Жебрака провоцировали на эти письма.

В равной степени не могло быть случайностью, что в марте 1945 года Жебрака направили по поручению Центрального Комитета партии в Софию как представителя Белорусской ССР на Всеславянский Собор, а в мае в Сан-Франциско, где вместе с другими учредителями Организации Объединенных Наций Жебрак как представитель Белоруссии поставил свою подпись под уставом ООН и декларацией о начале её деятельности. Несомненно, вес неодобрительных высказываний такого доверенного человека в адрес Лысенко был большим.

16 апреля 1945 года Жебрак был принят вторым после Сталина человеком в руководстве страной — Молотовым, после чего с 1 сентября 1945 г. приступил к работе в должности заведующего отделом сельскохозяйственной литературы Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) (не бросая преподавательскую работу) и проработал в этой должности до апреля 1946 года. В начале 1947 года Жебрак был избран депутатом Верховного Совета Белорусской ССР, а 12 мая 1947 года назначен Советом Министров БССР Президентом Академии наук БССР, сохранив за собой кафедру генетики и селекции в Московской Тимирязевской академии.

Сын Жебрака, Эдуард Антонович, в 1976 году сообщил мне, что идея написать ответ Саксу и попытаться опубликовать его в том же американском журнале "Science" ("Наука"), в котором была напечатана статья Сакса, появилась у отца в результате переговоров с сотрудниками ЦК партии, а одобрение её он получил от Молотова и Маленкова (11). Сын Жебрака также утверждал, что в принятии решения направить эту статью на Запад принимал участие Н. А. Вознесенский, а непосредственное разрешение на отправку статьи в США было дано начальником Совинформбюро (во времена войны самым высоким органом советской цензуры), также членом Политбюро, А. С. Щербаковым (12). Материалы архивов свидетельствуют, что перед отправкой статьи её завизировал 25 апреля 1945 года ответственный сотрудник Совинформбюро А. С. Кружков (в будущем директор Института марксизма-ленинизма при ЦК ВКП(б) и член-корреспондент АН СССР) (13).

Жебрак постарался сгладить неблагоприятные оценки Сакса и перечислил ряд советских лабораторий, в которых работают генетики, упомянул прошедшую успешно в Московском университете 12–19 декабря 1944 года генетическую конференцию, указал на практическую работу по выведению новых сортов растений селекционерами, признающими генетику. Сакс упоминал в своей статье трех генетиков, по его мнению исчезнувших из науки, — Вавилова, Карпеченко и Навашина. Умолчав о судьбе первых двух, Жебрак сослался на четыре недавно опубликованные и две сданные в печать статьи Навашина, заявив, что "эти работы свидетельствуют, что он не был вынужден прекратить или изменить свою научную деятельность под влиянием политического диктата". В остальном Жебрак, как того требовали партийные каноны того времени, постарался отвергнуть заявления профессора Сакса, что советское правительство оказывает давление на науку. Он не один, а несколько раз повторил, что советское правительство в споры генетиков с Лысенко никогда не вмешивалось, награждало орденами как Лысенко, так и генетиков, причем даже тех, кто резко критиковал Лысенко. По его словам, "…влияние деятельности акад. Лысенко на развитие генетики в СССР… осуществлялось в условиях свободной борьбы мнений между сторонниками различных научных воззрений и принципов, а не посредством политического давления, как говорит проф. Сакс". Жебрак отметил, что Сакс "не понимает сущности советской концепции о связи науки, практики и философии", он писал о Ленине, как о деятеле, "прошедшем большую школу науки и философии диалектического материализма, и его продолжатель — И. В. Сталин продолжил и усилил научную и философскую основу… государства". О самом государстве и порядках, установленных в нем большевиками, Жебрак высказался тоже, заявив, что "советские порядки" — это "высшая форма демократии, поскольку у нас все органы государственной власти выбираются всем народом на основе нашей демократической конституции". Статья Жебрака в полном виде вышла в свет в "Science" в октябре 1945 года (14).

В декабре того же 1945 года Сакс довольно язвительно возразил по поводу политических утверждений Жебрака, явно приукрасившего советские порядки и скрывшего правду о Вавилове, Карпеченко и других исчезнувших генетиках. Сакс спрашивал, куда они исчезли, и задавал вопрос: "…если Вавилов умер, то как он умер и почему?". Он оспорил тезис о свободе дискуссий в СССР и не без издевки спрашивал, почему представители бедных Китая и Индии появились на генетическом конгрессе в Эдинбурге, а советских генетиков там не было? Заканчивал он надеждой на то, что "мы сможем в скором времени возобновить связи и личное общение с нашими русскими друзьями и коллегами" (15).

Посылая первое, а затем второе письмо Маленкову, Жебрак зондировал не просто отношение партийных лидеров к критике Лысенко. Он вынашивал и дерзкую практическую цель: подтолкнуть власти к учреждению в СССР нового научного института, который был бы генетическим по своей направленности и свободным от лысенковского контроля. Поэтому 1 марта 1946 года он послал еще одно письмо Маленкову, в котором обосновал необходимость создания в стране института генетики (16). Президент АН СССР С. И. Вавилов активно поддержал идею (опубликовано его собственное признание на этот счет (17)). Несомненно, без предварительного обсуждения с руководством в аппарате ЦК на высоком уровне Президент АН СССР делать этого не мог.

Сначала Бюро Отделения биологических наук одобрило как идею создания Института цитологии и генетики, так и перспективный план его исследований (18). Вопрос о создании нового института был признан исключительно важным и включен в повестку дня заседании Президиума АН СССР 18 июня 1946 года первым пунктом. Открыто включать в повестку дня заседания Президиума столь одиозную идею Вавилов не мог, значит, предварительно вопрос о создании академического института был обговорен с кем-то из руководителей страны и оценен положительно. Подавляющим большинством голосов идея была одобрена. Против проголосовали всего два члена Президиума — Лысенко и Н. С. Державин (филолог, большевик с большим партстажем{56}).

После принятия этого решения с Жебрака как с инициатора процесса потребовали представить конкретные предложения по будущей тематике института, его структуре, численному составу коллектива, потребным материальным ресурсам (о том, что именно Жебрак был назначен ответственным за составление этих важнейших параметров будущего академического института говорилось в ряде выступлений на заседании Президиума АН СССР в конце августа 1948 года (19), об этом же рассказывали мне в личных беседах многие из генетиков, кого Жебрак привлек тогда к созданию этого института{57}).

Другим важным указанием на то, что в академии считали вопрос предрешенным, стало то, что с осени 1946 года отдел кадров Академии начал выделять ставки для зачисления сотрудников в будущий институт (20). Это означало для всех, кто знал неписанные правила бюрократического процесса в СССР, что вопрос уже согласован на верхах настолько, что можно было начинать практические шаги.

К началу 1947 года идея была проработана дальше, и 24 января 1947 года С. И. Вавилов и Академик-секретарь АН СССР Н. Г. Бруевич направили заместителю Председателя Совета Министров СССР Л. П. Берии письмо, в котором на трех страницах изложили научные и организационные предпосылки создания нового института (21). Бывший кольцовский институт, переименованный в Институт цитологии, гистологии и эмбриологии, было предложено разделить на два: институт с прежним названием и Институт генетики и цитологии. Уже во втором абзаце письма главный довод в пользу учреждения нового научного центра был объяснен без утайки:

"Необходимость создания [нового института] вызывается тем, что существующий Институт генетики, возглавляемый академиком Т. Д. Лысенко, разрабатывает в основном проблемы мичуринской генетики. Проектируемый Институт генетики и цитологии будет разрабатывать другие направления общей и теоретической генетики" (22).

Затем были перечислены пять основных проблем, по которым планировалась работа института (в том числе третьим пунктом была названа "разработка методов физики и биохимии в проблеме наследственности"), описана структура будущих лабораторий, указано, что "в настоящее время кадры для Института генетики и цитологии представлены 8-ю докторами наук и 14-ю кандидатами" (23) и высказано предложение о территориальном размещении института. К письму был приложен проект постановления Совета Министров СССР (24) о создании института и "список научных работников", которых предполагалось привлечь в новый центр (25).

К своему обращению Вавилов и Бруевич приложили еще две страницы. Это был протест Лысенко, резко возразившего против идеи в целом. Свое "Особое мнение" он написал сразу после первого заседания Президиума АН СССР еще 4 июля 1946 года. То, что этот документ в течение более полугода оставался без движения в канцелярии Академии наук и только сейчас был приложен к официальному обращению в правительство, говорило о многом. Задержав письмо и не дав ему хода сразу, Вавилов и Бруевич видимо были, во-первых, уверены, что могут именно так обращаться с еще совсем недавно всесильным Т. Д. Лысенко, а, во-вторых, что им не стоит опасаться возможности, что его голос пересилит чьи-то голоса наверху в руководстве страны. Но вместе с тем, жалоба Лысенко могла оказаться зловещей для судьбы нового детища. Он писал:

"Уверен, что члены Президиума, дружно голосовавшие… за организацию указанного института не в курсе дел генетической науки в нашей стране. Они не знают, что мотив открытия нового Института вовсе не нового характера. Ярким доказательством сказанного является хотя бы то, что сделанное на заседании заявление директора будущего института А. Р. Жебрака о том, что новый институт восстановит прошлые славные традиции генетики в Академии Наук СССР на членов Президиума произвели благоприятное впечатление. А ведь эти "славные" традиции… состоят только в том, что, например, бывший институт Кольцова (генетическую лабораторию которого хотят теперь превратить в институт) разрабатывал и опубликовывал антинаучные евгенические положения. В том, что менделизм-морганизм вообще является одной из "научных" основ евгеники, легко убедиться, прочитав хотя бы статью профессора Презента "О лженаучных теориях в генетике", опубликованную в журнале "Яровизация" № 2 за 1939 год.

Организация нового Института генетики и цитологии вызвана желанием авторов этого предложения (слепых последователей реакционного течения зарубежной науки) еще больше развить в нашей стране менделизм-морганизм в ущерб советской мичуринской генетике. В подкрепление этого я мог бы привести много примеров.

Правильность развития генетической науки… в значительно большей степени, чем другие разделы естествознания зависит от той или иной идеологии, т. е. от того или иного философского направления исследователей. Поэтому в вопросах генетической науки советским ученым не к лицу слепо следовать по стопам буржуазной генетики, занимающейся за рубежом не столько биологическими вопросами, сколько социологическими, независимо от объекта, над которым ведет эксперименты.

Вот почему я считал и считаю неправильным организацию указанного института, перед которым ставится цель разрабатывать… менделизм-морганизм, направление противоположное мичуринскому, творческому дарвинизму.

Член Президиума АН СССР

директор Института генетики

академик — Т. Д. Лысенко" (26).

Все документы ушли в секретариат Берии в понедельник 27 января, а уже через два дня Берия направил их секретарю ЦК А. А. Кузнецову с резолюцией-просьбой "Прошу рассмотреть и решить в ЦК ВКП(б)". Видимо именно в этот момент на первой странице письма Президиума появился штамп "Секретно". Срочность в решении вопросов отпала в связи с резолюцией, написанной Кузнецовым на отдельном листе бумаги рукой: "Целесообразно решить в связи с вопрос[ом] заслушивания доклада Лысенко в июне в ОБ [Оргбюро ЦК ВКП(б)] АК[узнецов]. Ниже добавилась еще строка: "Согласен Жданов" (27). Хотя под резолюцией не стоит дата, её легко вычислить. Скорее всего она появилась в тот же день, что и бериевская резолюция, так как через день, 1 февраля 1947 года на документах был проставлен штамп об их пересылке в "Тех-с[ектор] Оргбюро ЦК ВКП(б)". Оттуда они были направлены, как того и следовало ожидать, в Отдел науки Управления агитации и пропаганды. Однако то, что Кузнецов связал решение этого вопроса с будущим докладом Лысенко на Оргбюро ЦК, примечательно. Само решение о том, что Лысенко будет вызван в Оргбюро с отчетом "О положении во Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук" нигде не оглашалось — оно было озвучено лишь двумя с половиной месяцами позже — 16 апреля 1947 года, а из резолюции Кузнецова следовало, что уже в первый день февраля этот секретарь ЦК ВКП(б) точно знал, что Лысенко "на ковер" вызовут, причем вызовут в первой половине июня! Значит, в недрах секретариата ЦК кулуарно шло обсуждение лысенковских "достижений" и уже было согласовано отношение к президенту ВАСХНИЛ.

Без всякой спешки в Отделе науки ЦК ВКП(б) была подготовлена обстоятельная записка по поводу целесообразности учреждения нового института. Подписавшие её 5 мая 1947 года Александров и Суворов дали положительное заключение:

"Эту просьбу следовало бы поддержать.

… Институт генетики [т. е. лысенковский институт — В. С.] ставит своей главной задачей разработку вегетативной гибридизации и адекватного унаследования изменений организма под влиянием внешней среды… В соответствии с теоретическими воззрениями академика Лысенко, руководимый им Институт не занимается исследованиями внутриклеточного (хромосомного) механизма наследственности и микроскопической структуры элементов (генов). Эти вопросы исследуются в лаборатории цитогенетики. Таким образом Институт генетики и лаборатория цитогенетики не дублируют, а в известной степени дополняют друг друга" (28).

Важнейшей новой деталью, содержащейся в записке, было сообщение о выделении здания, в котором должен был разместиться новый институт. За несколько лет до этого у Академии Наук СССР было отобрано одно из зданий на нынешнем Ленинском проспекте и передано Министерству химической промышленности СССР для Института удобрений и инсектофунгицидов. Теперь по запросу Президиума АН СССР это здание было решено возвратить Академии, в связи с чем острый для Москвы вопрос с рабочими площадями для нового института был предрешен. Александров и Суворов завизировали и приложили к своей записке проект Постановления Секретариата ЦК ВКП(б), на бланке в верхнем правом углу стояла надпись "Совершенно секретно" (29). Оставался последний шаг — Секретариат и Политбюро должны были принять окончательное решение. Повторялась ситуация, складывавшаяся в 1937 году, когда заведующий отделом науки ЦК К. Я. Бауман, понимавший обстановку и реальные нужды науки СССР, пытался поддержать генетиков в вопросе о созыве генетического конгресса. Суворов с Александровым десятью годами позже также выступили принципиально мыслящими политиками. Решение должен был утвердить кто-то на высшем уровне партийной власти, скорее всего Сталин.

Конечно, готовить тайно в недрах ЦК партии такие документы и думать, что сторонники Лысенко (которых в этих органах было гораздо больше, чем их недоброжелателей) про эту деятельность не узнают, было наивно. Потому нет ничего удивительного, что параллельно лысенковцы начали настоящее наступление на генетиков по нескольким линиям. Прежде всего необходимо было дискредитировать любой ценой Жебрака, которого прочили на пост директора нового института. Нужно было нападать и на других недругов.

Генетикам к этому времени тоже было ясно, что дела не выиграть без активных наступательных действий против не только лично Лысенко, а всего комплекса лысенковщины. Свою задачу генетики видели в том, чтобы наглядно показывать, какие практические и теоретические успехи были получены ими за последние годы, как делами они отвечают на "отеческую заботу партии и правительства и лично товарища Сталина". Ученый Совет биофака МГУ решил подготовить и провести 2-ю генетическую конференцию. Она была запланирована на 21–26 марта 1947 года. Без одобрения отдела науки ЦК партии такое масштабное мероприятие провести было нельзя, и работники ЦК разрешение дали. За три месяца до начала конференции приглашения для выступлений были направлены и Лысенко, и его сотрудникам. Лысенко, конечно, сказать о его научных результатах было нечего, он даже не ответил на приглашение, но Нуждин, Кушнер и еще несколько "мичуринцев" выступили с докладами. В целом же конференция показала, что, несмотря на трудности, генетики в СССР продолжают работать, что даже их практические достижения, в особенности в области получения высокоурожайных тетраплоидных форм растений, велики. Организацию конференции взяли на себя сотрудники кафедры генетики, которой руководил А. С. Серебровский. Сам заведующий принимать участия в работе не мог, он уже не ходил, не мог говорить, и всё делали молодые сотрудники кафедры.

Для того, чтобы настроить высших партийных руководителей против тех, кто проводил конференцию, лысенковцы избрали давно проверенный метод. А. А. Жданову и Г. М. Маленкову 27 марта 1947 года было направлено письмо, подписанное министром с. х. СССР И. А. Бенедиктовым, его первым заместителем П. П. Лобановым и зав. сельхозотделом ЦК А. И. Козловым (30). Начиналось письмо перечислением старых евгенических пристрастий Серебровского. Они приводили на первой странице своего письма две цитаты из работы, опубликованной еще в 1929 году:

"Решение вопроса по организации отбора в человеческом обществе несомненно возможно будет только при социализме после окончательного разрушения семьи, перехода к социалистическому воспитанию и отделению любви от деторождения"

…

"… при известной мужчинам громадной спермообразовательной деятельности… от одного выдающегося и ценного производителя можно будет получить до 1000 и даже 10000 детей. При таких условиях селекция человека пойдет вперед гигантскими шагами. И отдельные женщины и целые коммуны будут тогда гордиться не "своими" детьми, а своими успехами и достижениями в этой удивительной области, в области создания новых форм человека." (31)

"И этому Серебровскому поручено открытие и проведение конференции", — гневались авторы письма. А на второй странице они перечисляли названия шести докладов о генетике дрозофилы, представленных на конференции, и сокрушались: "…неизвестно для чего поставлены на обсуждение такие доклады". Авторы письма предлагали "поручить специальной группе работников при участии академика Т. Д. Лысенко рассмотреть все материалы… конференции". Жданов тут же написал на их письме резолюцию Г. Ф. Александрову: "Срочно узнайте, в чем дело" (32). 15 апреля Александров представил написанный Суворовым разбор этой жалобы, в котором было показано, что ни в одном пункте авторы письма не сообщили в ЦК партии верной информации и что никакой крамолы в действиях генетиков не было (33){58}. Письмо заканчивалось фразой:

"Все изложенное позволяет считать генетическую конференцию, проведенную в Московском университете, весьма полезной, а попытку тт. Бенедиктова, Лобанова и Козлова опорочить ее — несправедливой, основанной на односторонней информации" (35).

Письмо Бенедиктова, Лобанова и Козлова было показано Жебраку, который вместе с Алиханяном, принимавшим активное участие в проведении конференции в МГУ, направили 28 апреля А. А. Жданову свое письмо с критикой действий сторонников Лысенко.

"В полемике непрерывно извращаются взгляды генетиков… фальсифицируется диалектический материализм, полемика, особенно устная, ведется в угрожающем тоне политического шантажа и т. д.

Мы считаем такой метод со стороны Лысенко и его ближайшего окружения совершенно недопустимым по отношению к советским ученым…

Генетика теснейшим образом связана с нашим сельским хозяйством. Поэтому наши разногласия имеют государственный характер" (36).

Однако главный вопрос в тот момент касался не мелкого повода прицепиться к делам и словам на конференции в МГУ. Бенедиктов, Скворцов и Козлов осенью 1946 года в письме в Секретариат ЦК ВКП(б) уделяли главное внимание тому, что Президенту ВАСХНИЛ Лысенко работается в этой академии трудно, так как она не составлена полностью из его сторонников, и предлагали срочно провести довыборы членов академии. Именно этот вопрос стал центральным. И в Оргбюро, и в Секретариате ЦК домогательства Лысенко насчет внедрения в ВАСХНИЛ его сторонников звучали многократно. Можно было или восстановить генетику в правах и окончательно загнать Лысенко в угол, или, напротив, предоставить ему полную свободу для расправы с оппонентами. Письма Суворова в Секретариат ЦК, позиция Александрова, А. А. Жданова, Вознесенского и других указывали на то, что второй вариант вряд ли теперь будет возможен. 6 мая 1947 года, уже на следующий день после отправки двух упомянутых выше писем Суворова Жданову, состоялось заседание Организационного бюро ЦК ВКП(б), на котором был рассмотрен доклад комиссии ЦК ВКП(б), созданной еще в ноябре 1946 года (см. выше в этой главе). Члены комиссии Г. Борков, С. Суворов и Н. Сороко в целом отрицательно отозвались о деятельности Лысенко как Президента ВАСХНИЛ:

"Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина значительно отстает в своей работе от требований и запросов, предъявляемых к ней сельским хозяйством, замкнулась в узком кругу агробиологических проблем… Лысенко" (37).

Затем было раскрыто бедственное положение с кадрами руководителей ВАСХНИЛ, сказано, что многие члены академии прекратили в ней работу из-за несогласий с Лысенко, а вице-президент Цицин по той же причине даже перестал посещать пленарные заседания. Поэтому авторы доклада считали, что нужно срочно провести довыборы настоящих ученых в ВАСХНИЛ, чтобы улучшить качественный состав этой вотчины Лысенко. Из доклада становится понятной позиция самого Лысенко. Он, конечно, осознавал тяжесть надвигающейся угрозы и решил крайними мерами добиться восстановления своей монополии. Он буквально потребовал, чтобы Совет Министров СССР признал факт идейной борьбы между его сторонниками (теперь помимо названия "мичуринцы" он добавил слово "дарвинисты") и остальными биологами, признающими законы генетики (их Лысенко обзывал "менделистами-морганистами" в одном месте и "неодарвинистами" в другом). Признав этот факт, правительство, как того требовал Лысенко, должно было объявить директивно, что правда на стороне лысенковцев-мичуринцев. Если такого политического (можно назвать иначе: полицейского) решения принято не будет, то Лысенко объявлял о своем несогласии проводить довыборы новых членов академии. Он сделал даже еще более жесткое заявление: не нужно довыбирать академиков, было бы лучше просто назначить их специальным Постановлением Совета Министров СССР по списку, который он представит.

Ответ на такое демагогическое заявление, казалось, был очевиден. Борьба мнений в науке — единственный залог её рационального развития, однако это было справедливо для любого общества, но не для идеологизированного советского общества. Вместо отповеди монополисту, требующему для себя еще большей монополии, Борков, Суворов и Сороко заняли иную позицию. Сохранявшаяся годами поддержка Лысенко лично Сталиным была фактором, который аппаратчики из ЦК ВКП(б) не могли не учитывать. Поэтому свой документ они писали очень осторожно. Требование Лысенко было изложено без лишних эмоций, будто в нем ничего противоестественного не было, а научные оппоненты Лысенко были представлены не в розовых тонах. Их назвали "метафизиками" и высказали досаду, что"…менделизм-морганизм… к сожалению, преподается во всех наших вузах, а преподавание мичуринской генетики по существу совершенно не ведется" (38).

В резюмирующей части документа авторы, правда, заявили, что, учитывая бедственное положение ВАСХНИЛ, нужно срочно довыбрать членов академии, однако подошли к вопросу по-сталински, предложив провести выборы под неусыпным контролем "комиссии ЦК ВКП(б)".

Краткая запись в протоколе № 303 заседаний Оргбюро раскрывает, что же произошло на заседании: в присутствии Булганина, Жданова, Кузнецова, Маленкова, Мехлиса, Михайлова, Суслова и других был рассмотрен вопрос о положении в ВАСХНИЛ выступили Борков, Лысенко, Жданов и Маленков и было решено:

"Заслушать на Оргбюро ЦК ВКП(б) в первой половине июня 1947 г. доклад президента Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им В. И. Ленина т. Лысенко о деятельности академии.

Вопрос о выборе новых академиков в ВАСХНИЛ решить в связи с рассмотрением доклада т. Лысенко" (39).

Эта запись позволяет уверенно говорить то, о чем историки догадывались давно — Лысенко в вопросе назначения академиков без выборов своего не добился, более того, ему предложили сначала отчитаться полностью за деятельность академии, в которой он уже десять лет президентствовал.

Хотя это еще не было явным проигрышем, но положение для него становилось трудным. Надо было искать срочно выход из положения, потому что еще один неверный шаг — и можно было упасть в пропасть. Лысенко это прекрасно понимал, так как оставался гением кабинетных игр. Он не мог не осознавать, что и поддержка Сталиным в одночасье могла прекратиться. Если на секретариате ЦК расклад сил окажется не в его пользу, то, не ровен час, вождь мог принять точку зрения коллегиального органа ЦК. Лысенко знал, что Сталину не раз было свойственно разыгрывать роль выразителя воли масс, решений коллективов, и он мог не захотеть пойти против своего же Секретариата в таком вопросе, как одним Лысенко больше — одним меньше, при его теории, что незаменимых нет.

И Лысенко решает пустить обсуждение на Секретариате под откос. Его отчет должны были заслушать в первой половине июня 1947 года. Чтобы быть точным, то есть не упреждая событий, но и не запаздывая по срокам, объявленным Секретариатом ЦК, тютелька в тютельку — 14 июня, на бланке ВАСХНИЛ Лысенко пишет записочку из четырех строк Секретарю ЦК партии Жданову, в которой сообщает, что направляет докладную записку в Оргбюро и отчет о деятельности ВАСХНИЛ (40). Отчет был чистой воды похвальбой, которой Лысенко грешил всю жизнь. На одиннадцати страницах он перечислял 21 тему, по которым работали лысенковцы (41). Из отчета вытекало, что якобы всё, что надо, ученые под его руководством делают, потому сады цветут и нивы плодоносят. Но вряд ли кто-то в зданиях на Старой площади, где располагался ЦК, взялся бы читать весь отчет. А вот докладная записка была написана для начальства и содержала комбинацию двух жанров — наступательного и плакательного. Эта смесь самодовольства с разрывающей сердце печалью (что до сих пор партия не подавила его научных противников до конца), пронизывала всю записку от первой до последней страницы:

"…Думаю, что будет недалеко от истины сказать, что буржуазная биологическая наука настолько же метафизична и немощна, как и [другие] буржуазные науки… [Н]астоящую агробиологическую науку можно строить только в Советском Союзе, где господствует философия диалектического материализма, где Партией и Правительством созданы буквально все необходимые материальные и моральные условия для теоретического творчества науки…

Меня буквально, мучает то, что я до сих пор не смог, не сумел довести до сведения Правительства и Партии о состоянии биологической и сельскохозяйственной науки в стране…

В Академии с. х. наук есть много неполадок и ненормальностей, их-то я и прошу помочь исправить. Но эти неполадки и ненормальности вовсе не те, которые обычно указывают работники науки. Это относится и к ряду работников аппаратов учреждений, призванных помогать и руководить сельскохозяйственной наукой.

Я отрицаю утверждение, что Академия сельскохозяйственных наук находится в состоянии прозябания…

Беда только в том, что во многих случаях…в проработку руководимых мною тем… не включались работники многих научно-исследовательских институтов… Поэтому мне и приходится без передаточных научных звеньев искать непосредственную связь с агрономами, колхозами и совхозами…

…Поэтому обвинять Академию в прозябании, в узости разрабатываемых проблем считаю неверным…

Пополнить состав Академии… нужно. Но… нужно обеспечить организационный порядок в сельскохозяйственной науке" (42).

Противопоставив себя "работникам многих научно-исследовательских институтов" и отказавшись признать правоту их критики, он призвал усилить Академию путем "обеспечения организационного порядка", что означало в тоталитарной стране одно: его оппонентов нужно подавить административно.

Отправив в положенный срок письмо, Лысенко формально ответил на поручение отчитаться перед ЦК партии. Теперь, прежде чем выносить вопрос на Оргбюро ЦК, в аппарате ЦК должны были изучить ответ. Это опять оттягивало время принятия решений и, в частности, о создании Института генетики и цитологии АН СССР (как решил Кузнецов, привязанный к этому докладу вопрос о новом генетическом центре). Зная, что влиятельные члены Политбюро были согласны позволить Академии наук создать институт такого назначения, Лысенко не просто оттягивал время. Он снова переигрывал всех критиков, уповая на то, что Сталин подавит активность других членов Политбюро. И у него были основания надеяться на это.

Глава 23. Афера Лысенко с ветвистой пшеницей и обман им Сталина

"Само собой разумеется, что западные люди, выслушивая эти рассказы, выводили из них не особенно лестные для России заключения".

М. Е. Салтыков-Щедрин. За рубежом.

Поведение Лысенко, который вроде бы играючи обводил вокруг пальца тех, кто вызывал его на "ковер" в Оргбюро и на Секретариат ЦК партии, объяснялось просто. За кулисами он вел прямые переговоры с самим Сталиным и уже знал, что тот его в обиду не даст. Еще в конце 1946 года Сталин вызвал Лысенко в свой кабинет в Кремле и вручил ему мешочек с 210 граммами пшеницы, которая, как он верил, спасет от непрекращающихся в СССР проблем с нехваткой зерна. В мешочке были семена так называемой "ветвистой пшеницы". Взрыв интереса Сталина к этой пшенице был типичным для веривших в чудеса большевистских лидеров. Снова замаячила перспектива решения сложной и очень актуальной проблемы простым и дешевым способом.

Перед войной, в 1938 году, газеты сообщили о небывалом достижении простой колхозницы из Узбекистана Муслимы Бегиевой, которая будто бы получила огромный урожай, вырастив необычную пшеницу — с ветвистыми колосьями. Число зерен в таких колосьях было в несколько раз больше, чем у обычных пшениц. Пшеницу в газетах назвали по её имени "муслинкой" (буква "м" была заменена на "н", возможно, чтобы, увести читателей от мыслей о мусульманском происхождении имени Муслима). М. М. Якубинцер, растениевод, специализирующийся на изучении пшениц, писал: "Для колхозной селекции "муслинка" несомненно представляет интерес… Этот сорт взят… орденоносцем Н. В. Цициным в целях скрещивания с пыреем" (1). Забегая вперед, нужно заметить, что ничего путного из затеи Цицина не вышло.

Снопик чудо-растения выставили как экспонат в Москве на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. Туда же привезли колхозников со всех краев страны, и так получилось, что около снопика Бегиевой как-то остановились два грузинских паренька из Телавского района Кахетии, которых могучий вид пшеницы поразил. Они тайком отодрали от снопика несколько колосков, на следующий год высеяли семена у себя дома, но затем ребят забрали в армию, началась война, и о ветвистой пшенице вспомнили только после её окончания. В 1946 году из Кахетии в Москву был отправлен снопик ветвистой, и без всякой проверки в Государственную книгу сортов была внесена запись о сорте, названном теперь "кахетинская ветвистая" (2). Такая спешка объяснялась просто: семенами заинтересовался Сталин. Появились в печати сообщения, что у Бегиевой дело разладилось, её семена "выродились", перестали давать ветвящиеся колосья, и, как она ни билась, восстановить ветвистость ей не удалось (3). Вот тогда-то, в декабре 1946 года, Сталин и вызвал к себе Лысенко и поручил ему развить успех грузинских колхозников, высказав пожелание, чтобы чудесная пшеница была перенесена на поля как можно скорее (4). Взяв из рук Сталина пакетик с семенами теперь уже воистину золотой пшенички, Лысенко заверил "Вождя Народов", что его поручение будет выполнено.

Мог ли Лысенко что-то знать о ветвистой пшенице? Её описания в русской литературе вслед за европейской появились еще в XVIII веке (5). В начале 30-х годов XIX века в России интерес к ней возрос. Сначала в Сибири была испробована ввезенная туда кем-то "семиколоска Американка" (6), а затем началась многолетняя история проверок и перепроверок пшеницы "Благодать" и такой же "Мумийной пшеницы". В книге, изданной в России в середине XIX века, говорилось:

"Пшеница "Благодать" получила название от того, что будто бы она разведена от зерен, взятых из одной мумии в Египте, где, думают, этот вид пшеницы, теперь переродившейся вследствие дурного ухода, был возделываем некогда в огромных размерах" (7).

Первые надежды в отношении "Благодати" были радужными. Ожидали, что она даст урожай "сам 30–35" (то есть количество зерна собранного превысит количество посеянного в 30–35 раз), однако было замечено, что пшеница требует "для выявления своих изумительных свойств ухода тщательного и почв тучных — в противном случае колос у пшеницы получается простой, а не ветвящийся" (8). Но уже в ближайшие годы стало ясно, что надеяться на чудо нечего, и один из крупнейших авторитетов того времени профессор А. М. Бажанов писал (см. также (9)):

"Были произведены опыты разведения этой пшеницы во многих местах России и результатов ожидали от нее чрезвычайных… но все попытки получить это баснословное растение в таком виде, как его описывали, оказались тщетными".

Позже русская агрономическая литература запестрела статьями и заметками о неудачах с пшеницей "Благодать". Сообщалось не только о потере свойства ветвления колоса при посеве на бедных почвах, но и о более грустных результатах. Так, О. Шиманский в течение нескольких лет проверял свойства ветвистой пшеницы и обнаружил, что это — капризная и к тому же весьма непостоянная пшеница: год от года число ветвящихся колосьев в посевах уменьшалось, и на 4-й год уже ни одного ветвистого колоса не осталось, зерно измельчало, а на 5-й год и всходов почти не было (10). Именно поэтому А. М. Бажанов и предупреждал:

"… многоколосная пшеница, как изнеженное чадо, требует, кроме тучной земли, редкого сева, она не переносит даже легкого морозу и терпит более других простых пород от головни и ржавчины. Хотя каждый отдельный ее колос приносит более зерен, нежели колосья простых пород, но при соображении общего умолота всех колосьев с известной меры земли, всегда открывается, что многоколосная пшеница не прибыльнее простых" (11).

Интерес к "Благодати" то угасал, то возрождался, и, наконец, стало ясно, что ветвистые пшеницы бесперспективны. В конце XIX и начале XX веков это мнение было твердо выражено в трудах многих представителей русской агрономии. А. П. Андриановский заключил, что она "едва ли не самая требовательная в мире, поэтому в больших количествах не разводится" (12), Н. Васильев выразился о ней аналогично: "Попытка возделывания в России оказалась неудачной: в первый же год пшеница перерождалась и имела обыкновенный колос" (13). После возникновения (на грани XIX и XX веков) генетики и научных основ селекции ученые (и прежде всего школа Н. И. Вавилова) серьезно перепроверили свойства ветвистых пшениц и пришли к обоснованному выводу о тщетности старых надежд увеличить урожаи путем внедрения "многоколосной пшеницы".

Хоть что-то из приведенных здесь сведений Лысенко должен был знать. Писали о ветвистой пшенице и в советских газетах, в том числе и в "Социалистическом земледелии" (16), в которой сам Лысенко постоянно помещал свои заметки. Более того, в 1940 году в его собственном журнале "Яровизация" Ф. М. Куперман опубликовала статью "О ветвистых формах озимых пшениц, ржи и ячменя" (14). Если бы Лысенко ничего другого не читал, то уж свой журнал, где он был главным редактором, наверняка, просматривал. И, вообще, вопрос о ветвистых пшеницах так часто дискутировался в научной литературе, разбирался и учениками Вавилова, и другими учеными, что, даже не следя специально за научными публикациями, Лысенко не мог не знать или хотя бы не слышать об этом (15).

Но незачем гадать, слышал ли нет Лысенко о ветвистой, потому что в момент, когда он брал из рук Сталина мешочек с семенами, он точно знал, что ничего из затеи с ветвистой пшеницей выйти не может. Именно это он должен был вождю сообщить, сказав прямо, что надежды на ветвистую пшеницу — совершенно нереальны.

Этот момент очень важен для оценки личности Лысенко и его поступков. Среди его ближайших сотрудников было принято разглагольствовать о безграничной честности их шефа, высокой порядочности в научных, да и в житейских делах. Но история с ветвистой пшеницей показала, каким он был человеком на самом деле. Разумеется, настал миг, когда жизнь подкинула ему задачку, решить которую было бы человеку с принципами просто. Надо было сказать правду и больше ничего. Но ведь то, что Сталин, великий Сталин, Отец Всех Народов и Вождь Всех Времен не погнушался им и вызвал к себе в то время, когда другие лидеры партии от него отвернулись, был не просто многозначительным. Это был, с учетом всех обстоятельств, решающий факт жизни. Какие уж там принципы. Не до жиру, быть бы живу.

В просьбе Сталина, человека от науки и от знания растений далекого, ничего зазорного не было. И столь же естественным было, на первый взгляд, поведение Лысенко. Вождь приказывает — как же не выполнить. Но в том-то и дело, что Лысенко про ветвистую всё знал, наверняка не раз к ней примерялся, да понял: овчинка выделки не стоит, пустяковое это, зряшное дело. Обещание Лысенко Сталину было очередным актом мошенничества.

Спустя более тридцати лет после вызова Сталиным Лысенко, я нашел в библиотеке доказательство того, что Лысенко просто решил провести Сталина, обмануть его. Я обнаружил фотографию отца Трофима Денисовича, сделанную в 1937 году (17), на которой Денис Никанорович был заснят на поле… и держал он в руках колосья этой самой ветвистой пшеницы. Фотография эта хранилась не в домашнем альбоме Лысенко, а была помещена в газете "Социалистическое земледелие", и подпись под ней гласила:

"Отец академика Лысенко — Денис Никанорович Лысенко, заведующий хатой-лабораторией колхоза "Большевистский труд" (Карловский район Харьковской обл.) посеял на 60 опытных участках разные сорта зерновых и овощных культур. НА СНИМКЕ: Лысенко (слева) показывает председателю колхоза новый сорт пшеницы. Каждый колос пшеницы имеет более 100 зерен. Фото Я. Сапожникова (Союзфото)".

Значит, прицеливались лысенковцы к ней еще до Муслимы Бегиевой, и уж если бы можно было за нее ухватиться — с радостью бы это сделали. Поэтому будь Лысенко на самом деле кристально честным или просто честным человеком, как большинство людей, он от выполнения сталинского поручения отказался бы сразу. Ему было заведомо ясно, что, беря мешочек из рук Сталина, он идет на обман. Но такие настали лихие времена, так земля под ногами горела, что не прикажи, а лишь намекни ему Сталин, что не дурно было бы по утрам петухом петь, — он бы и пел, и с какой радостью пел! Потому он и предпочел ничего плохого о ветвистой Сталину не говорить, надежд его не гасить. Вероятно, он следовал раскладу Ходжи Насреддина, обещавшего шаху научить за 25 лет осла разговаривать и надеявшегося на то, что либо шах за это время подохнет, либо ишак от старости умрет.

Обманывал он Сталина и позже, когда написал ему письмо, о котором я расскажу чуть ниже, в коем сообщал, что добился небывалого успеха с повышением урожайности ветвистой пшеницы, которая будет давать "по пятьдесят, семьдесят пять, по 100 и даже больше центнеров с гектара; урожай сам-сто должен стать в ближайшие годы для нее средним!"

Доводить ветвистую до кондиций Лысенко поручил своим самым исполнительным сотрудникам — Авакяну, Долгушину и Колеснику. От них требовалось быстро её размножить, "воспитать" и вывести на колхозные поля. Приказ есть приказ, и работа у лысенковских помощников закипела. В первый год Авакян и отец Лысенко — Денис Никанорович посеяли семена, как того и требовали старые рецепты, разреженно. С полученными колосками И. Д. Колесник поехал на родную Украину — "завлекать колгоспы".

О последнем из лысенковских помощников очень красочно рассказал мне в 1980-е годы Владимир Павлович Эфроимсон. Ему об Иване Даниловиче Колеснике поведал бывший профессор Полтавского сельскохозяйственного института Иванов. Колесник работал счетоводом в бухгалтерии этого института в конце 1920-х — начале 1930-х годов. Чувствуя, что все научные работы Иванова тормозятся из-за самых нелепых финансовых загвоздок, профессор, наконец, сообразил, что нужна специфическая "смазка", иначе всем его научным проектам уготована плохая судьба. Поэтому он предложил младшему счетоводу Колеснику такую помощь: профессор поспособствует в зачислении счетовода студентом заочного отделения этого института в обмен на более внимательное отношение к финансовым просьбам профессора. Взялся Иванов уговорить и других преподавателей отнестись снисходительно к пробелам знаний у Вани Колесника — паренька бойкого, но косноязычного и малограмотного. Стоило зачислить счетовода в студенты, как дела с финансированием исследовательской работы Иванова пошли хорошо. Но в 1937 году Иванова арестовали как "врага народа". Будучи человеком физически крепким, он перенес лагерные мучения и в 1955 году вышел на свободу. Как водится, работу по специальности он долго не мог найти, пока кто-то не надоумил его обратиться прямо к Лысенко, который иногда помогал тем землякам, кто не гнушался поклониться ему. В приемной Президента ВАСХНИЛ, когда Иванов ждал возможности хотя бы увидеть Трофима Денисовича, он внезапно заметил, что за ним наблюдает человек с орденом Ленина на пиджаке. Человек этот всё время сновал то в кабинет Президента, то обратно с бумагами. Вдруг этот человек подошел к нему и с тем же простецким выговором, какой у него был в бытность счетоводом, спросил: "А вы случаем не будете ли прохфесором Ивановым з Полтавшыны?" Только тогда Иванов сообразил, что это — его бывший протеже, сделавший головокружительную карьеру и пролезший к своему земляку Лысенко на роль правой руки, ставший с подачи Лысенко академиком ВАСХНИЛ и лауреатом Сталинской премии! (18) Таким вот людям и была доверена задачка, заданная самим Сталиным.

Ветвистую пшеницу размножали в четырех местах, и, по крайней мере, в двух из них дело не пошло. Но якобы невиданного результата добился Авакян. Об этом успехе Лысенко доложил Сталину, побывав у вождя в конце лета 1947 года, и известно, что когда шла подготовка к созданию института генетики и цитологии и от Лысенко требовали в Оргбюро ЦК партии приготовить отчет о работе ВАСХНИЛ, он уже уверил Сталина в неминуемом успехе с этим чудом природы (19). Мне об этом стало известно позже со слов сына А. А. Жданова — Ю. А. Жданова, ставшего в то время близким к Сталину сотрудником ЦК партии. Зная об интересе Сталина, Ю. А. Жданов просил не раз Жебрака и других генетиков передать ему материалы об этой пшенице. Однако ни Жебрак, ни другие генетики не торопились выполнять просьбу начальника отдела науки ЦК партии Ю. А. Жданова, видимо, не осознавая серьезности задачи.

Как мне рассказал Д. Т. Шелепин в январе 1988 года, в ожидании крупных успехов Сталин в конце лета 1947 года прервал А. А. Жданова, когда тот покритиковал Лысенко. Сталин возразил, указав на то, что товарищ Лысенко сейчас делает важное для страны дело, и, если он даже увлекается, обещая повысить урожайность пшеницы в целом по стране в 5 раз, а добьется увеличения только на 50 процентов, то и этого для страны будет вполне достаточно (20). Сталин предупредил, что надо подождать и посмотреть, чем завершатся усилия Лысенко.

А 27 октября 1947 года Лысенко отправил Сталину длинное письмо на многих страницах, в котором в том числе описал успехи с ветвистой пшеницей. Сталин, хотя и отдыхал на курорте, посчитал сообщенные ему сведения исключительно важными и тремя днями позже написал Лысенко радостный ответ (21).

Итак, Лысенко сообщал в письме, что летом 1947 года его сотрудники начали срочно размножать семена ветвистой пшеницы, полученные от Сталина, в Одессе, Омске, в селе Мальцево Шадринского района Курганской области и в "Горках Ленинских". Невероятного успеха якобы добился Артавазд А. Авакян, который, как писал Лысенко Сталину, будто бы посеял стакан семян, а собрал "327 килограммов, т. е. в 1635 раз больше, чем было высеяно". Таких параметров размножения мировая практика не знала, это было несусветное чудо, но видимо Лысенко осознавал, что незнакомый с сельским хозяйством Сталин легко проглотит явную неправду и лишь порадуется такому грандиозному успеху. Ведь получалось, что можно действительно надеяться на лысенковских "хлопцiв", которые скоро завалят страну зерном. Далее Лысенко писал Сталину:

"…ветвистая пшеница может давать очень высокие урожаи, порядка 50-100-150 и больше центнеров с гектара;…нами намечено поставить опыт, с целью получения в 1948 году на экспериментальной̆ базе Академии, под Москвой, среднего урожая в 100 центнеров с гектара… с площади в 10 гектаров… Если это дело подтвердится (в чем я уверен не без оснований), то в 1949 году на экспериментальной̆ базе Академии можно будет такой же урожай (примерно 100 центнеров с гектара) получить с площади в 100 гектаров и в ста подмосковных колхозах с площади примерно в 500 гектаров… можно будет в 1950 году в Московской области засеять ветвистой пшеницей̆ 15 тысяч гектаров… в 1951 году, засевая только 50 тысяч гектаров, можно будет иметь 500 тысяч тонн пшеницы для Москвы…

…эта фантазия буквально меня захватила, и я прошу Вас разрешить нам проведение этой работы в 1948 году, а потом, в случае удачи этого опыта, помочь нам в деле дальнейшего развертывания этой работы".

Лукавый царедворец хорошо знал, какие фразы надо писать властителю державы. Зачем, спрашивается, ему, президенту ВАСХНИЛ и директору "Горок Ленинских", испрашивать у 1-го Секретаря ЦК ВКП(б) разрешения, проводить ли ему в его хозяйстве посев пшеницы на 10 или 20 гектарах, а потом высевать в Московской области чудо-пшеницу на 100 гектарах?! Ну какой же властитель запретит взращивать курочку, которая понесет золотые яички! Несись, курочка! Озолачивай! Но Лысенко неспроста плел эту паутину, ему нужно было показать, какой он подобострасный, как он готов с бешеной

Энергией выполнять указания Сталина.

Написал Лысенко и о мучающей его проблеме: он обратился с просьбой побороть критиков-генетиков, всяких жебраков и прочих. Вслед за сообщением об увеличении урожайности пшеницы в 1635 раз, он постарался подтолкнуть Сталина к тому, чтобы тот закрыл навсегда вопрос о всяких институтах генетики и о генетике в целом:

"Смею утверждать, что менделизм-морганизм, вейсманистский неодарвинизм, это буржуазное метафизическое учение о живых телах, о живой природе разрабатывается в западных странах не для целей сельского хозяйства, а для реакционных целей евгеники, расизма и т. п. Никакой связи между сельскохозяйственной практикой и теорией буржуазной генетики там нет.

Подлинная наука о живой природе, творческий дарвинизм — мичуринское учение строится только у нас, в Советском Союзе… Она детище социалистического, колхозного строя. Поэтому она… так сильна по сравнению с буржуазным лжеучением, что метафизикам менделистам-морганистам, как зарубежным, так и в нашей стране, остается только клеветать на нее, с целью торможения развития этого хорошего действенного учения.

Дорогой Иосиф Виссарионович! Если мичуринские теоретические установки… в своей основе правильны, то назрела уже необходимость нашим руководящим органам… сказать свое веское слово…

Прошу Вас, товарищ Сталин, помочь этому хорошему, нужному для нашего сельского хозяйства делу".

Содержало многостраничное послание человеку, никогда в жизни никакого касательства ни к агрономии, ни к селекции не имевшему, и такой замечательный пассаж:

"Дорогой Иосиф Виссарионович! Спасибо Вам за науку и заботу, преподанную мне во время Вашего разговора со мной в конце прошлого года по ветвистой пшенице.

Этот разговор я все больше и больше осознаю. Вы мне буквально открыли глаза на многие явления в селекционно-семеноводческой работе с зерновыми хлебами.

Детально изучая ветвистую пшеницу, я понял многое новое, хорошее. Буду бороться, чтобы наверстать упущенное и этим быть хоть немного полезным в большом деле — в движении нашей прекрасной Родины к изобилию продуктов питания, в движении к коммунизму".

Напомню: была осень 1947 года, осень, принесшая самый жуткий голод населению страны. Каким "просветленным цинизмом" нужно было обладать, чтобы писать о движении к изобилию продуктов! Нет, примитивным жуликом и простым циником Трофим Денисович не был. Хорошо он понимал, что надо написать вождю!

Призыв ввести идеологический запрет на всё, что не соответствовало устремлениям главного "мичуринца", был услышан. В своем ответном письме "Уважаемому Трофиму Денисовичу", написанном срочно, вождь не только клюнул на лысенковскую наживку и стал давать ему советы по агрономии и селекции. Он высказался и по поводу генетиков:

27/Х-1947 г.

АКАДЕМИКУ Т. Д. ЛЫСЕНКО

Уважаемый Трофим Денисович!

Вашу записку от 27. Х. 1947 г. получил. Большое Вам спасибо за записку. Очень хорошо, что Вы обратили, наконец, должное внимание на проблему ветвистой пшеницы. Несомненно, что если мы ставим себе задачу серьезного подъема урожайности пшеницы, то ветвистая пшеница представляет большой интерес, ибо она содержит в себе наибольшие возможности в этом направлении.

Плохо, что Вы производите опыты с этой пшеницей не там, где это "удобно" для пшеницы, а там, где это удобно Вам как экспериментатору. Пшеница эта — южная, она требует удовлетворительного минимума солнечных лучей и обеспеченности влагой. Без соблюдения этих условий трудно раскрыть все потенции этой пшеницы. Я бы на Вашем месте производил опыты с ветвистой пшеницей не в Одесском районе (засушливый район!) и не под Москвой (мало солнца!), а, скажем, в Киевской области или в районах Западной Украины, где и солнца достаточно, и влага обеспечена. Тем не менее, я приветствую Ваш опыт в подмосковных районах. Можете рассчитывать, что правительство поддержит Ваше начинание.

Приветствую также Вашу инициативу в вопросе о гибридизации сортов пшеницы. Это — безусловно многообещающая идея. Бесспорно, что нынешние сорта пшеницы не дают больших перспектив, и гибридизация может помочь делу. О каучуконосах и посевах озимой пшеницы по стерне поговорим в ближайшее время в Москве.

Что касается теоретических установок в биологии, то я считаю, что мичуринская установка является единственно научной установкой. Вейсманисты и их последователи, отрицающие наследственность приобретенных свойств, не заслуживают того, чтобы долго распространяться о них. Будущее принадлежит Мичурину.

С уважением

И. Сталин

31. X. 47 г."

Таким образом Лысенко не просто заронил в душе Сталина надежду на решение зерновой проблемы, но и заручился его поддержкой в борьбе с генетиками. Сталин ясно заявил, что считает единственно правильным признать роль прямого приспособления наследственности организмов к внешней среде. В науке эта идея была отвергнута много десятилетий назад, но малообразованным людям, Сталину в их числе, казалось, что наследование благоприобретенных признаков непременно существует.

Тем не менее никаких конкретных решений в отношении врагов Лысенко сразу не последовало, хотя обмен письмами между Сталиным и Лысенко объяснял почему проблема противостояния Лысенко и генетиков разрешения не получила. Те люди на верхах, кто готов был принять меры против засилья Лысенко в советской науке и, напротив, помочь генетикам, решили за благо отмолчаться и подождать, чем конкретно завершится интерес Сталина к Лысенко. К новому витку репрессий против ученых это пока не привело, но и энергию тех на верхах, кто собирался поддержать генетиков, пригасило.

С весны 1948 года в газетах уже началась шумиха по поводу новой пшеницы (22). Как писал трубадур лысенкоизма Геннадий Фиш:

"… только теперь, когда своим гениальным провидением товарищ Сталин разглядел возможности этой пшеницы и предложил академику Лысенко заняться ею… Трофиму Денисовичу удалось во многом разгадать тайны ветвистой пшеницы и вопреки всему, что до сих пор говорилось и о чем писалось в "мировой литературе", вывести ее с грядок, с мелких делянок, из теплиц на поля совхозов. Уже на втором году работы с нею удалось сделать ее самой урожайной из всех знакомых человеку сортов" (23).

Поставленные в кавычки слова о мировой литературе стали расхожими, а учить пропагандистов "самого прогрессивного в мире строя", как нужно лгать о жажде проклятых буржуев к наживе было не нужно:

"Ветвистой заинтересовались и зарубежные ученые. Впрочем, они отказались от нее вскоре после первых неудач. Крепкое ее зернышко оказалось им не по зубам. Да и какой расчет американским или английским помещикам выводить у себя такой сорт! Если хлеба уродится много, его придется продавать дешевле. А то, что выгодно трудовому народу, вовсе невыгодно богачам, думающим только о наживе" (24).

И сам Лысенко (25), и его приближенные (особенно, Д. А. Долгушин (26)), а затем и сотни "мичуринцев") продолжали вплоть до 1953 года (года смерти Сталина) утверждать, что ими якобы получены высокоурожайные формы ветвистой пшеницы (27). Многообещающей темой, также якобы с завидным успехом, занялись не только в Москве или в Одессе. Появились публикации на эту волнующую тему и в "Докладах Академии наук Армянской ССР" (28). Начальство собирало совещания (29), в контролируемых лысенкоистами журналах печатали всевозможные статьи с "доказательствами" высочайшей урожайности этой пшеницы, её свойства расхваливали в массовой печати. Так, Е. Мар писал: "Стахановцы полей уже получили и 150 и даже 200 центнеров с гектара" (30), а Г. Фиш восклицал: "Как будто я побывал на поле уже при коммунизме" (31).

Но запустить на бескрайние поля чудо-пшеницу не удалось. Сразу после смерти Сталина заниматься ею перестали. Хотя многие приверженцы лысенковщины успели защитить на липовых материалах кандидатские и докторские диссертации, хотя множество статей было напечатано услужливыми журналистами, ветвистая пшеница так никогда и не вышла на поля СССР. Шарлатанство не могло родить ничего путного. Всё получилось, как в мечтах у Насреддина — ишак не заговорил, но и шаха не стало. Уже в 1954 году появилось разоблачение очковтирательства с ветвистой пшеницей, сделанное крупным селекционером В. Я. Юрьевым (32). Колхозники же убедились в бесполезности затеи гораздо раньше. Ни на 500, ни на пол-процента увеличить сборы зерна с её помощью, как надеялся Сталин, не удалось.

Глава 24. Сталинская борьба с "космополитами" и первый "суд чести" над биологами

"В этом ветре — гнет веков свинцовых,

Русь Малют, Иванов, Годуновых,

Хищников, опричников, стрельцов,

Свежевателей живого мяса —

Чертогона, вихря, свистопляса —

Быль царей и явь большевиков."

Максимилиан Волошин. Северовосток. 31 июля 1920 г.

К концу войны Сталин понял, какую опасность представляет то, что сотни тысяч солдат и офицеров его армии своими глазами увидели, как живут люди в "загнивающих" капиталистических странах, настолько отсталых, что даже социалистическая революция у них, бедных, еще не произошла. В сравнении этого образа жизни с советскими порядками лежал взрывной заряд критицизма (не случайно советские шутники потихоньку острили, что "хоть Запад и загнивает, но запах оттуда несется очень привлекательный"). Поэтому сразу же после окончания войны пропагандистская машина Кремля начала прокручивать на все лады одну тему — идеологической и технической отсталости Запада, коварства империалистов, чужеродности западного образа жизни.

На приеме в Кремле 23 мая 1945 года Сталин произнес речь, в которой цветисто расписал решающую роль русского народа в победе над фашистской армией, назвал русских "наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза". Соответственно той роли, которую теперь в СССР играли "установочные" положения, шедшие от Сталина, пропагандистская машина большевиков начала вбивать в головы многонационального советского народа утверждения о "величии русского народа, старшего и могучего брата в семье советских народов". Одновременно в прессе и на радио всё чаще повторяли лозунги о превосходстве всего русского над западным. Ловкие жулики из когорты советских пропагандистов начали фабриковать лживые "доказательства", что и паровозы, и самолеты, и радио, и велосипеды изобрели в России, и лишь позже эти достижения инженерной мысли появились на Западе.

2 января 1946 года выдающийся советский физик (будущий Нобелевский лауреат) П. Л. Капица послал Сталину письмо относительно плохой русской традиции недооценивать всё русское и превозносить всё иностранное:

"Мы, по-видимому, мало представляем себе, какой большой кладезь творческого таланта всегда был в нашей инженерной мыслии обычно мы недооценивали свое и переоценивали иностранное… один из главных [наших недостатков] — это недооценка своих и переоценка заграничных сил. Ведь излишняя скромность — это еще больший недостаток, чем излишняя самоуверенность. и творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше других, и на него можно смело положиться. Что это так, по-видимому, доказывается и тем, что за все эти столетия нас никто не сумел проглотить" (1).

Капица часто писал Сталину (известно не менее 25 его писем, адресованных вождю), но это послание совпало с желанием последнего к решительным действиям. Способствовало такому развитию событий и то, что Уинстон Черчилль в фултонской лекции, произнесенной 5 марта 1946 года в присутствии Трумена, заявил, что пора "положить конец распространению советской пропаганды" и провозгласил свою программу "отбрасывания социализма". Началась холодная война. Содружество наций сменилось противостоянием идеологий. Теперь США и СССР, разделенные "железным занавесом", оказались во главе разных лагерей. Совершенно изменилась обстановка и во внутренней жизни страны Советов. Сталин потребовал от Секретаря ЦК по идеологии А. А. Жданова начать мощную кампанию по противодействию "тлетворного влияния Запада". В СССР усилили "промывку мозгов" лозунгами о превосходстве всего русского над западным и преклонений кое-кого перед иностранщиной, направленную прежде всего против интеллигенции. Жданов родил термин "безродный космополит", закрутились жернова новой кампании — искали тех, кто "низкопоклонствует перед Западом", не ценит родины с большой буквы, хамелеонствует и космополитствует. С гневом объявлялось: для них одобрение западными коллегами важнее всего на свете. Потеряв честь и совесть, космополиты забыли, что и водушные шары, и теплоходы, и паровозы, и телефон, и радио, и самолеты, и даже велосипеды — впервые появились здесь, в России. "Россия — родина слонов" — мрачно шутили острословы.

Этот крен во внутренней политике реализовался в обвинении Сталиным двух московских биологов ячлена-корреспондента АМН СССР Нины Георгиевны Клюевой (1898–1971) — специалиста в области аллергии и иммунологии и её мужа, ученика Н. К. Кольцова, заведующего кафедрой гистологии биофака МГУ, профессора Григория Иосифовича Роскина (1892–1964) в предательстве интересов советского государства. Эти ученые разработали метод выделения из трипаносом (внутриклеточных простейших) экстрактов, которые по их мнению частично, а иногда полностью подавляли развитие раковых клеток. Препарату они дали название "КР" по начальным буквам своих фамилий (см. замечательную книгу В. Д. Есакова и Е. С. Левиной "Дело КР. Суды чести в идеологии и практике послевоенного сталинизма" (2)). 16 марта 1946 года Клюева сделала доклад на заседании Президиума Академии медицинских наук СССР о результатах их экспериментов, и неожиданным образом новость об этом выступлении разнеслась по свету. Произошло это из-за вмешательства директора Института микробиологии им. Мечникова Л. Г. Вебера, к которому была приписана группа, руководимая Клюевой. Директор, заявившийся на заседание Президиума (он не состоял в АМН СССР и не должен был принимать участие в заседании, но пришел), услышал выступление Клюевой. Поскольку он и раньше пытался "примазаться" к работе в качестве соавтора "великого открытия", он вечером того же дня "прорвался" в студию Центрального радио в Москве и безмерно (можно сказать иначе — довольно бессовестно) расцветил доложенные Ниной Георгиевной результаты, заявив, что они получены чуть ли не под его мудрым руководством и что в СССР уже научились лечить рак с помощью чудодейственного "КР".

Его выступление наделало много шума в мире. Речь записали и той же ночью передали в переводе на английский и другие языки. Отрывки из нее прозвучали в том числе и по американскому радио. Огромное число американских слушателей, узнав, что в СССР разработан новый и в высшей степени успешный метод лечения рака, бросились писать письма в американское посольство в Москве, прося достать лекарство. Статьи самих авторов (3) и сообщения об их успехе появились во многих изданиях, в том числе в престижном научном журнале "Раковые исследования" ("Cancer Research").

Новым послом США в Москве 3 апреля 1946 года был назначен Уолтер Б. Смит — один из наиболее известных американских генералов, правая рука Дуайта Эйзенхауэра во время 2-й Мировой войны и начальник штабов всех войск американской армии. Он уже прославился своими дипломатическими талантами в конце войны, когда отвечал за ведение переговоров с фашистским командованием перед подписанием с ним условий капитуляции, и новый президент США Гарри Трумен решил, что именно такой боевой генерал должен возглавить американское дипломатическое ведомство в СССР в период окончания войны. Трумен полагал, что Смит — человек открытый, прямой и честный — должен работать в Москве в момент резкого охлаждения отношений с правительством Сталина. Забегая вперед, нужно заметить, что Смиту не удалось наладить хороших отношений с СССР, он встречался несколько раз с Молотовым, был принят Сталиным, пытался ослабить озлобленность советского руководства в отношении к США, снизить накал противостояния, но советские лидеры все эти попытки в открытой и грубой форме отвергли, особенно резок и порой просто хамоват был министр иностранных дел СССР Молотов. Дело кончилось тем, что Смит через два года, в декабре 1948 года, отказался от дипломатического поста, вернулся в США и в 1950 году был назначен директором ЦРУ{59}.

Только прибыв в Москву, и еще не очень освоившись в новой роли, Смит столкнулся с необычной ситуацией: каждый день по дипломатической почте в посольство доставляли мешки писем от американских граждан (в том числе от многих высокопоставленных чинов), требовавших срочно разузнать, как заполучить лекарство от рака или даже как привезти в Москву их больных родственников. Из выступления Вебера по радио было известно, что Клюева сделала свое сообщение на заседании Президиума Академии меднаук СССР. Поэтому посол узнал у своих помощников телефоны руководства АМН и позвонил туда. Его соединили с вице-президентом АМН А. И. Абрикосовым, разговор по телефону явно не получался информативным, посол повесил трубку, сел в машину и поехал прямиком без приглашения на улицу Солянка в здание Президиума АМН, чтобы лично посетить вице-президента. Как Абрикосов написал 31 января 1947 года в кабинете А. А. Жданова в своей объяснительной записке, переданной непосредственно Сталину, он якобы не разобрался, кто приехал к нему в кабинет, решил, что это американский корреспондент и и стал рассказывать гостю (сейчас этот процесс называют "навешиванием лапши на уши"), какие институты приписаны к Академии меднаук.

Посол настойчиво попросил домашний телефон профессоров Нины Клюевой и Григория Роскина. Абрикосов узнал у помощника этот телефон, набрал номер и сообщил Роскину, что у него сидит посол США Смит (что отвергает его слова в объяснительной Жданову, что он будто бы принял посла за корреспондента!), затем передал трубку послу, и тот начал договариваться с Григорием Иосифовичем, где и когда они могли бы встретиться на следующей неделе. Поскольку после выступления Нины Георгиевны на Президиуме АМН, её группу перевели в новое место — в Институт эпидемиологии, микробиологии и инфекционных болезней АМН СССР (через два года институту присвоят имя Н. Ф. Гамалея), договорились провести встречу в этом институте. 20 июня 1946 года посол США Смит приехал в институт, где в присутствии недавно назначенного нового директора В. Д. Тимакова и представителя НКВД он встретился с Клюевой и Роскиным. Посол сказал авторам, что американские ученые заинтересовались их исследованием, что он уже связался с американским правительством и получил заверение о готовности поддержать работу советских ученых приборами, реактивами и материально, поскольку разработка методов борьбы с раком важна для всего человечества.

Возвратившись в посольство, Смит продолжил переговоры с советскими администраторами о совместной разработке проблем рака с участием американских ученых. В Академии меднаук ему посоветовали обратиться в Министерство здравоохранения СССР (подобные советы расшифровывали в кругах советских администраторов как "спихотехнику"). Посол позвонил министру, насел на него так, как умеют наседать свободолюбивые и не очень склонные тихо отходить в сторону американские начальники, когда им уклончиво указывают на дверь. Министр был вынужден связаться с МИД СССР, там тоже не знали, как себя повести в этом вопросе с новым послом великой страны, в недавнем прошлом союзника СССР в войне с фашстами. В общем, потянув некоторое время, советские начальники решили продолжить переговоры с американцами. В СССР прилетели два крупных исследователя проблем рака из США, в министерстве здравоохранения СССР были вынуждены подготовить соглашение с американскими медицинскими ведомствами об обмене всей информацией в области лечения рака (надо заметить, что американцы честно отправляли в СССР все их новинки, а из Советского Союза долгое время ничего в США не поступало, и советские руководители медицинского ведомства лишь обещали, что вот-вот ученые из СССР прибудут в Штаты).

Наконец, 4 октября 1946 года в США отправился министр иностранных дел СССР В. М. Молотов, который должен был принять участие в сессии ООН по вопросам международных взаимоотношений, а вместе с ним была отправлена группа советских ученых во главе с главным ученым секретарем Академии меднаук СССР (его должность называлась в то время Академиком секретарем Президиума АМН СССР) Василием Васильевичем Париным. В группу включили советских онкологов, но Клюеву и Роскина в США не пустили. Академик Парин хорошо знал правила поведения советских администраторов за рубежом (с 1942 по 1945 год он был заместителем наркома здравоохранения СССР и имел огромный опыт административной работы). Поэтому перед вылетом он получил разрешение министра здравоохранения СССР Г. А. Митерева на то, чтобы ознакомить американских коллег с основными результатами Клюевой и Роскина, передать им небольшой образец препарата "КР" и рукопись их монографии, которая должна была выйти в свет в СССР в конце 1946 года (5). 26 ноября 1946 года на заседании Американо-советского медицинского Общества Парин передал американским ученым всё, что его уполномочил сделать министр (важная деталь — препарат "КР" предварительно был испорчен советскими представителями НКВД в посольстве СССР в Вашингтоне — его биологическая активность была убита — пробирки с препаратом продержали длительное время в кипящей воде, причем сделано это было втайне от академика Парина, и он узнал об этом много позже, уже после возвращения в СССР). Советские шпионы внимательно проследили за фактом передачи материалов американцам на этом заседании и сообщили о случившемся в Москву. Об этом сразу известили Сталина.

Ни Клюева, ни Роскин не могли знать, что за их действиями Сталин внимательно следит из Кремля. Произошло это частично из-за действий самой Нины Георгиевны. Несмотря на важность их работы и обнадеживающие результаты, многое не способствовало успешному ходу экспериментов. Собственно говоря, и её решение выступить на заседании Президиума АМН СССР в 1946 году было обусловлено желанием представить высшей научной общественности собственные результаты, чтобы отвести от себя назойливые усилия директора Института микробиологии Вебера примазаться к ним в качестве чуть ли не руководителя. Кстати, в своем выступлении Клюева была исключительно аккуратна в интерпретации терапевтического эффекта препарата "КР". Все слова о "лечении рака", прозвучавшие в выступлении Вебера по радио, были его личной фабрикацией. Ученые понимали, что надо уходить от его "опеки", добиваться перевода группы в иное место. Благодаря докладу на Президиуме АМН это удалось сделать: группу перевели в Институт эпидемиологии, микробиологии и инфекционных болезней АМН СССР.

Но работе ученых многого не хватало, страх за судьбу работы сохранялся, желание заинтересовать ею высших руководителей страны превалировало, и Нина Георгиевна в апреле 1946 года написала первое письмо А. А. Жданову с объяснением главных результатов изучения препарата "КР" (позже стало известно, что Григорий Иосифович уговаривал жену не посылать письма кремлевским лидерам, он не ожидал ничего хорошего от их вмешательства в ход событий). Жданов, конечно, немедленно проинформировал Сталина о крупном успехе советских биологов, а тот потребовал, чтобы Жданов внимательно следил за испытанием "КР". Позже Клюева послала Жданову второе письмо, не предполагая, что её сообщения немедленно оказывались на рабочем столе Сталина, и что тот внимательно за всем следит.

История с "КР" тем временем стремительно развивалась в типичном для Сталина направлении. В августе 1946 года Жданов после встречи со Сталиным в Кремле сделал запись в своей записной книжке, что "было ошибкой разрешать Смиту посещать институт". Немедленно после возвращения советской делегации ученых из США Жданов по распоряжению Сталина вызвал к себе в кабинет Клюеву, Роскина, министра здравоохранения Г. А. Митерева, академика В. В. Парина и еще нескольких причастных к делу крупных советских начальников. Всех приглашенных попросили взять бумагу и ручки и написать объяснительные записки о своих шагах, повлекших передачу на Запад советских секретов и рукописи книги. Все письменные объяснения были тут же переданы на просмотр Сталину.

Поскольку второе письмо Клюевой Жданову еще раньше вызвало у Сталина жгучий интерес, он прочел его еще раз и приказал Жданову и заместителю председателя Совета Министров СССР Клименту Е. Ворошилову встретиться лично с авторами открытия в трехдневный срок. Когда 21 ноября 1946 года Клюева и Роскин пришли в здание ЦК партии, в комнате, где проходила встреча, кроме Жданова и Ворошилова, оказались Владимир Деканозов — кадровый энкаведешник, назначенный заместителем министра иностранных дел и в связи с этим приобретший ранг посла, министр госконтроля Лев З. Мехлис, Генеральный Прокурор СССР Константин Горшенин, несколько человек в ранге заместителей министров и другие официальные лица. Клюевой и Роскину было сказано, что по поручению Сталина советское правительство издаст специальное постановление о создании нужных условий для изучения "КР". 7 декабря 1946 года проект постановления был готов, его направили для утверждения заместителю председателя Совмина Лаврентию П. Берия, 23 декабря он принес Сталину документ на подпись, а тот его подписал. На документе сразу появился гриф "Секретно". Работы над "КР" было приказано вести в глубочайшей тайне.

Но помимо создания условий для изучению "КР" Сталин развил и другую линию. Жданову было приказано подготовить постановление правительства об учреждении в СССР "Судов чести". В царской России такие суды существовали в армии, где офицеры, уличенные в совершении аморальных поступков, подлежали наказанию, а Сталин решил, что в Советском Союзе "Судам чести" подлежали "руководящие, оперативные и научные работники министерств СССР и центральных ведомств… [за] совершенные и антипатриотические, антигосударственные и антиобщественные проступки и действия, если эти проступки и действия не подлежат наказанию в уголовном порядке". Жданов начал готовить положение об этих судах 24 января 1947 года, и Сталин решил, что первыми перед таким судом предстанут Клюева и Роскин.

17 февраля 1947 года оба ученых, ничего не подозревая о готовящемся против них процессе, были приглашены на заседание Политбюро ЦК ВКП(б) в Кремль. Заседание вел сам Сталин. В какой-то момент он взял со стола книгу присутствовавших авторов, пролистал перед членами Политбюро несколько страниц с отчеркнутыми им цветными карандашами фразами, затем поднял её над головой и патетически произнес: "Прекрасная книга{60}". На этом спектакль был завершен, зардевшихся от смущения авторов с миром отпустили, а Сталин перешел ко второму акту разыгрываемого им спектакля.

Он потребовал от присутствовавших членов Политбюро Молотова, Жданова, Берии, Ворошилова, Микояна, Кагановича, Маленкова и Вознесенского высказаться по поводу конкретных планов наказания авторов "прекрасной книги" и тех, кто был замешан в передаче советских секретов американцам. В записной книжке А. А. Жданова, в которую он заносил поручения Сталина, высказанные при личных встречах. появились строки:

"О Парине размазать погуще

Вдолбить, что за средства народа должны отдавать все народу

Расклевать преувеличенный престиж Америки с Англией

Будем широко публиковать насчет разведки".

В соответствии с принятым Политбюро решением в тот же день 17 февраля министр здравоохранения Г. А. Митерев был снят с поста. На следующий день, 18 февраля, Василий Васильевич Парин — один из создателей и первых руководителей Академии медицинских наук СССР был арестован, обвинен в шпионаже в пользу США и осужден на 25 лет (он был освобожден из заключения после смерти Сталина 29 октября 1953 года и полностью оправдан 13 апреля 1955 года). Вскоре после его ареста Сталин в антракте оперы, на которые он часто приезжал в Большой театр, вызвал в ложу вновь назначенного министра здравоохранения Ефима И. Смирнова и объяснил, как тот должен будет организовать "Суд чести" над Клюевой и Роскиным.

25 марта 1947 года Жданов принес Сталину для окончательного одобрения постановление Советского Правительства "О судах чести в Министерствах и центральных ведомствах" (опубликовано 28 марта того же года под № 758 за подписью Сталина как главы Совета Министров СССР).

14 мая 1947 года Сталин вызвал к себе писателей А. Фадеева, К. Симонова и Б. Горбатова (6) и после двух с половиной часов разговора о размере гонораров за литературные публикации, о командировках писателей, о штатах чиновников в Союзе писателей вдруг перешел к новой теме. Ходя по кабинету, он держал перед ними получасовую речь о недопустимости предательства советских интересов интеллигенцией и сослался на дело Клюевой и Роскиным. Сама мысль о том, что описание советского открытия передали в руки американцев, казалась ему отвратительной, кощунственной. И, конечно, как человек, кристально ясно различавший ситуации, в которых можно наварить политический капиталец, он использовал факт передачи рукописи как показательный пример "низкопоклонства перед Западом". Он потребовал от писателей обратить их талант на то, чтобы пробуждать в советских людях глубокую любовь к Родине, патриотизм, призвать их перестать пресмыкаться перед западными ценностями. Он особо осудил тех, кто считает правильным заимствовать с Запада "всё лучшее", не замечая лучшего у себя на Родине. Говоря о тех, кто готов продать Родину за пустяк, Сталин, по воспоминаниям Симонова, сказал следующее:

"Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей, у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Всё чувствуют себя еще несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников. Это традиция отсталая, она идет от Петра. и Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцамии засранцамии Простой крестьянин не пойдет из-за пустяков кланяться, не станет ломать шапку, а вот у таких людей не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия… Вот взять такого человека, не последний человек, а перед каким-то подлецом-иностранцем, перед ученым, который на три головы ниже его, преклоняется, теряет достоинство. Надо бороться с духом самоуничижения у многих наших интеллигентов" (7).

"Суд чести" над Клюевой и Роскиным был проведен с 5-го по 7-е июня 1947 года в клубе Совета Министров СССР. Билеты для слушателей были разосланы полутора тысячам медицинских работников Москвы. Текст будущего постановления суда отредактировал Жданов, а затем Сталин три часа лично вносил в него поправки. Боявшийся смерти от рака Сталин сажать "провинившихся" или уничтожать физически не стал, вдруг пригодятся. Дело завершилось публичным надругательством над учеными и объявлением им общественных порицаний.

А по всем парторганизациям страны 16 июля 1947 года было разослано "Закрытое письмо ЦК ВКП(б) партийным организациям", начинавшееся словами:

"Центральным Комитетом ВКП(б) за последнее время вскрыт ряд фактов, свидетельствующих о наличии среди некоторой части советской интеллигенции недостойных для наших людей низкопоклонства и раболепия перед иностранщиной и современной реакционной культурой буржуазного Запада. Особенно характерным в этом отношении является дело об антипатриотических и антигосударственных поступках профессоров Клюевой и Роскина".

Письмо возвестило о наступлении нового политического климата в стране. Позорное прозвище "отщепенец" теперь перекатывалось по страницам советской прессы. За "низкопоклонство перед Западом" полагалось нести суровое наказание. Только в 1947 году в стране прошли 82 суда чести.

Глава 25. Реванш шарлатанов: "суд чести" над А. Р. Жебраком

"И жизнь являет, поднатужась,

бесстрашным нам,

бесстыдным нам

не страх какой-нибудь, а ужас,

не стыд какой-нибудь, а срам".

Борис Слуцкий. И срам, и ужас.

Вряд ли надо говорить, как Лысенко, Митин и их сторонники мечтали расквитаться с Жебраком, написавшим в 1945 году письма Маленкову и опубликовавшим в журнале "Science" антилысенковскую статью. Жебрак стал для них врагом номер один. Как можно было простить ему такие слова в письмах Маленкову:

"Не приходится сомневаться, что если бы не грубое административное вмешательство со стороны ак. Лысенко… и не опорочивание генетики, которая была объявлена социально реакционной дисциплиной со стороны руководства дискуссией 1936 г. и дискуссией 1939 г., то в настоящее время мы были бы свидетелями огромного расцвета генетической науки в СССР и ее еще большего международного авторитета" (2).

Когда в стране заговорили о космополитах и предателях родины, лысенкоисты воспряли. В последнем номере журнала "Агробиология" за 1946 год (под этим новым названием стал после войны выходить журнал "Яровизация") Презент обвинил Жебрака в антипатриотизме за негативную оценку Лысенко на страницах западного издания (3). 6 марта 1947 года в "Ленинградской правде" появилась выжимка из этой статьи Презента, озаглавленная "Борьба идеологий в биологической науке" (4), начинавшаяся словами:

"Последние решения Центрального Комитета партии по идеологическим вопросам ко многому обязывают партийный актив и советскую интеллигенцию. Они обязывают вытравить какие бы то ни было остатки низкопоклоннического отношения к зарубежным идейным веяниям, смело разоблачать буржуазную культуру, находящуюся в состоянии маразма и растления".

Презент обругал генетику площадной бранью:

"Загнивающий капитализм на империалистической стадии своего развития породил мертворожденного ублюдка биологической науки, насквозь метафизическое, антиисторическое учение формальной генетики".

Приведя сердитую цитату из "Вопросов ленинизма" Сталина, он перешел к ругательствам в адрес, как он заявил, фашистского журнала "Science" (Наука), в котором один из "профашистских мракобесов Карл Сакс, подвизающийся в Гарвардском университете…. - злопыхатель против марксизма" напечатал пасквиль о Лысенко, а ему в том же журнале вторил полностью с ним согласный советский профессор — Жебрак:

"Карл Сакс не заслуживал бы какого бы то ни было внимания… Однако, пожалуй, более интересно, до каких пределов низкопоклоннического пресмыкательства перед заграницей может дойти профессор, живущий в советской стране и в то же время тянущий одну и ту же ноту с г-ном Саксом. А ведь именно так поступил профессор Тимирязевской академии А. Р. Жебрак, который в статье, опубликованной им за границей по поводу выступления Сакса, по существу солидаризируется с профашистом Саксом в оценке теоретических достижений нашей советской передовой школы биологов, мичуринской школы, возглавляемой академиком Лысенко".

Презент назвал еще нескольких генетиков, не нравящихся ему, но главный удар пришелся по персоне Жебрака. Его по требованию Презента надлежало "разоблачить и вытравить" в первую голову.

Этот выпад желанной цели не достиг. Должного внимания на статеечку не обратили. Тогда Презент отправил её еще раз — в центральную газету "Культура и жизнь", однако из редакции презентовский текст послали Жебраку с просьбой дать оценку статье. Получив обстоятельный ответ Антона Романовича, редакция ответила Презенту, что не видит оснований вступать в обсуждение вопроса, не являющегося профильным для газеты (5).

Однако после обнародования сталинских директив по борьбе с "безродными космополитами" и рассылки "Закрытого письма ЦК ВКП(б)" возможности в нанесении удара по Жебраку и вообще по генетикам неимоверно возросли. Лысенко не надо было учить, в каком направлении строить нападки. И тем не менее несколько месяцев развить атаку не удавалось. Идеологией в стране ведал А. А. Жданов, а его отношение к Лысенко было неодобрительным, и поскольку руководители прессы запрашивали позволения на публикацию особо разоблачительных материалов у Жданова, хода им не давали.

Однако во второй половине 1947 года роль А. А. Жданова в верхнем эшелоне власти начала ослабевать. Он видимо и сам морально устал от постоянного нажима на него Сталина, требовавшего всё больше разнообразить методы идеологической войны против инакомыслия в среде интеллигентов. А Жданов и себя признавал частью интеллигенции и копил в себе раздражение, которое выплеснуть было некуда{61}. Любое проявленное явно несогласие со сталинской линией могло привести к немедленной катастрофе: Сталин расправлялся с такими людьми безжалостно и незамедлительно. Этот душевный надрыв отнимал огромные силы у Жданова и подтачивал его здоровье. Как позднее отмечал в мемуарах Н. С. Хрущев, А. А. Жданов начал пить, у него развилась стенокардия, и он всё с большим трудом выполнял функции идеологического цепного пса.

Важным для изменения отношения в ЦК партии к Лысенко стало то, что 24 мая 1947 года Сталин решил назначить нового "гауляйтера" на роль главного идеолога Кремля, потеснив Жданова-старшего с этой позиции. Секретарем ЦК по идеологии был утвержден новый выдвиженец Михаил А. Суслов. Хотя А. А. Жданов формально остался на какое-то время на своей должности секретаря ЦК, его обязанности начали переходить к Суслову, а того Сталин предупредил, что Лысенко остается в фаворе и что его надо защищать. Суслов полностью подчинился приказу Сталина (оставаясь до смерти Лысенко его защитником), и в Управлении пропаганды и агитации ЦК, где антилысенковские настроения зрели и ширились, в мгновенье ока тенденция сменилась на обратную.

Затем произошло еще одно назначение, сильно облегчившее Лысенко борьбу с оппозицией. В то время Сталина заботило выстраивание нужного ему курса в центральной печати, и им овладела новая затея: создать печатный орган, который был бы для видимости независимым от властей выразителем "мнения масс", но выполняющим сталинские императивы. О своем желании Сталин рассказал писателям на упомянутой выше встрече 14 мая 1947 года (6), когда он пояснил, что хотел бы использовать для этого "Литературную газету". Её надо было превратить во всесоюзный рупор интеллигенции, усилив редколлегию, подняв тираж и позволив приобрести даже некий облик независимости. Сталин нашел, кому следовало поручить руководство самым ответственным отделом в редакции — науки и культуры. Во второй половине августа 1947 года он привлек человека, который помог ему свалить Деборина в 1930 году, разделаться с "умниками" Стэном, Каревым и другими в последующие годы, разгромить генетиков и ославить Н. И. Вавилова в 1939 году, словом, в который раз он использовал верного в услужении академика АН СССР, члена ЦК ВКП(б) и депутата Верховного Совета СССР Мрака Борисовича Митина. А уж кто жаждал реванша в споре с генетиками, так это Митин, вписавший свое имя в число главных гонителей генетики и именно так отмеченный в письмах Маленкову Жебраком.

Заняв должность заведующего отделом науки и культуры и члена редколлегии "Литературной газеты", Митин быстро приступил к действиям. Он заказал статью с разоблачениями Жебрака писателю Геннадию Фишу (автору книжки о лысенковских нововведениях "Вредная черепашка и теленомус", напечатанной в 1939 году, и давнему знакомому Презента еще с той поры, когда Фиш учился на факультете общественных профессий Ленинградского университета). Текст у Фиша получился отменным — с оскорблениями в адрес Жебрака. Но одного имени Фиша для мощного удара было маловато. Поэтому Митин позвонил известным в стране поэтам — А. Твардовскому и А. Суркову, попросив их подписаться под опусом Фиша. Оба поэта ровным счетом ничего в генетике не понимали, но перечить члену ЦК партии не посмели, и 30 августа 1947 года в "Литературной газете" появилось письмо за тремя подписями (7), в котором, в частности, говорилось:

"Мы оставляем в стороне противоречие между утверждением Жебрака о том, что Лысенко является только агрономом-практиком, и обвинением того же Лысенко в "чистой умозрительности". Но нельзя не возмутиться злобным, клеветническим заявлением Жебрака о том, что работы Т. Лысенко, по существу, мешают советской науке и что только благодаря неусыпным заботам Жебрака и его единомышленников наука будет спасена. И залог этого спасения А. Жебрак видит в том, что он не одинок: "Вместе с американскими учеными, — пишет Жебрак в журнале "Сайенс", — мы, работающие в этой же научной области в России, строим общую биологию мирового масштаба". С кем это вместе строит Жебрак одну биологию мирового масштаба?…

… Гордость советских людей состоит в том, что они борются с реакционерами и клеветниками, а не строят с ними общую науку "мирового масштаба".

По распоряжению Суслова через три дня уже в "Правде" была опубликована статья кандидата экономических наук И. Д. Лаптева{62}, смело подписавшегося профессором (8). Он повторил фразы из "Литературной газеты" и из статьи Презента в "Ленинградской правде", что указывало на хорошее взаимодействие "публикаторов". По словам Лаптева:

"А. Р. Жебрак… вместе с реакционнейшими зарубежными учеными унижает и охаивает нашу передовую советскую биологическую науку и ее выдающегося современного представителя академика Т. Д. Лысенко… [он] потерял чувство патриотизма и научной чести… ослепленный буржуазными предрассудками, презренным низкопоклонством перед буржуазной наукой он встал на позицию враждебного нам лагеря" (11).

Автор не скупился на выражения типа: "с мелкобуржуазной развязностью обывателя", "разнузданно", "клеветник" и т. п. Заключительные фразы статьи напоминали стиль 1937-го года:

"К суду общественности тех, кто тормозит решение этой задачи (в кратчайший срок превзойти достижения науки в зарубежных странах), кто своими антипатриотическими поступками порочит нашу передовую советскую науку" (12).

Появление обвинения в "Правде" было серьезным событием, так как всё, что появлялось на страницах этой центральной партийной газеты, становилось руководством к действию. Статью на следующий же день перепечатала газета "Социалистическое земледелие".

Однако лысенковщину осуждали многие специалисты в стране, и в ЦК партии посыпались протесты против саптевской статьи. Первой к секретарю ЦК партии А. А. Жданову обратилась сотрудница Государственной комиссии по сортоиспытанию кандидат наук Е. Н. Радаева:

"За короткий срок Т. Д. Лысенко стал академиком, главой сельскохозяйственной науки. Методы акад. Лысенко были положены в основу работы многих институтов страны…

Вскоре, к великому удивлению и разочарованию советских ученых и колхозников, обнаружилось, что широковещательные предложения акад. Лысенко при практическом их осуществлении являются бесплодными…

Если передовиков народ называет стахановцами, то халтурщиков и очковтирателей наш мудрый, насмешливый народ окрестил "лысенковцами" и Справедливую критику старейших ученых акад. Лысенко неизменно встречал истерическими криками о борьбе реакционных, буржуазных ученых против него — иносителя передовых идей новой, нарождающейся, советской науки. Пользуясь своим командным служебным положением в науке, акад. Лысенко открыл беспощадную травлю всех, кто осмеливался его критиковатьи за короткий срок акад. Лысенко развалил ВАСХНИЛ… [которая] превратилась в пристанище шарлатанов от науки и всякого рода "жучков"…Одновременно акад. Лысенко захватил в свои руки с. х. печать… Лысенко удалось полностью заглушить критику его ошибок. Но вместе с критикой заглохло и развитие с. х. науки" (13).

Решительно отозвавшись о статье Лаптева как о совершенно неверной и по сути и по форме, Радаева не побоялась написать в ЦК партии следующее:

"Только трусливостью наших философов, ушедших в прошлое от решения современных задач, можно объяснить безнаказанное процветание лысенковщины. Только потерей совести и чести можно объяснить ту беззастенчивую ложь и фальсификацию, к которой прибегают Лысенко и лысенковцы в борьбе за удержание занятых ими позиций в науке.

Ни чем иным, как лысенковской фальсификацией является выпад "проф. Лаптева", помещенный в газете "Правда" от 2 сентября 1947 г. против А. Р. Жебрака…

"Крокодиловы слезы Лысенко и лысенковцев" объясняются тем, что "они смекнули, что могут кое-что заработать на этом деле, ошельмовав акад. Жебрака. Под прикрытием громких стенаний об утраченной чести и патриотизме в лаптевской статье при помощи ловкости рук проведены два незамысловатых положения.

Первое о том, что лысенковское направление в Советском Союзе является не просто направлением в биологии, а направлением государственным, это почти диалектический материализм. А отсюда следует второе, о том, что критиковать Лысенко — это почти нападать на основу Советского государства".

Зазнавшийся интриган и путаник! Убаюканный лестью окружающих его подхалимов: он не заметил, что за годы Советской власти выросло поколение советских ученых, которых не запугаешь террором, не введешь в заблуждение спекуляциямии Этим ученым пока негде сказать свое слово, но они терпеливо ждут своей очереди.

Акад. Лысенко, кажется, еще не осознал, что созданное им учение — это не больше чем поганый гриб, сгнивший изнутри и только потому сохраняющий свою видимость, что к нему еще никто не прикасался…

Можно согласиться с предложением проф. Лаптева о привлечении к суду общественности антипатриотов, но скамью подсудимого заслуживает акад. Лысенко и его подхалимы…" (14).

Письмо Радаевой поступило в ЦК партии 4 сентября. На следующий день Жданову написал Жебрак (15). 8 сентября 1947 г. в тот же адрес письма, наполненные фактами провалов Лысенко на фоне успехов генетиков, направили И. А. Рапопорт (16) и заведующий кафедрой Московского университета Д. А. Сабинин (17). Написал в ЦК директор Института Биологии Белорусской АН профессор П. Железнов, а 10 сентября краткое письмо направил Жданову крупнейший селекционер П. И. Лисицын. Он писал:

"Меня возмутила эта статья как дикостью обвинения…, так и грубой демагогичностью тона… Повидимому автор считает, что он живет в дикой стране, где его стиль наиболее доходчив… Пора бы призвать к порядку таких разнузданных авторов" (18).

Обращение ведущих ученых к властям страны, казалось бы, не могло остаться безответным, особенно учитывая общественное звучание таких имен как прославленный селекционер Лисицын. Но авторы писем не получили даже строчки ответа. Секретари ЦК партии и их подчиненные молчали. Не могло не сложиться впечатления, что чья-то начальственная рука заткнула всем рот. Повторявшиеся на каждом шагу лозунги о нерушимой связи большевиков с народом очередной раз обесценились: партийное руководство, к которому с надеждой обращались лучшие представители научной интеллигенции, игнорировало обращения, и это было плохим сигналом.

Партком Тимирязевской академии 22 сентября 1947 года рассмотрел статьи в "Литературной газете" и "Правде" и решил, что к заведующему кафедрой генетики и селекции академии Жебраку должны быть применены меры идеологического порядка. 29 сентября к этому решению присоединился Ученый совет академии{63}, а 10 октября такое же решение принял партком Министерства высшего образования СССР (19). Парторганизация Тимирязевской академии постановила передать "Дело Жебрака" в "Суд чести" при Министерстве высшего образования. В соответствии с приказом министра С. В. Кафтанова "Суд чести" (20) возглавил начальник Главка Министерства И. Г. Кочергин — хирург по специальности.

Прежде чем приступать к самому "суду", было решено провести "предварительные слушания", чтобы выяснить степень вины "подсудимого". Тем не менее в этот момент в недрах ЦК единства в отношении того, как поступать с Жебраком, не было. В 1948 году Кафтанов сообщил, что дело дошло до прямой конфронтации: некоторые ответственные сотрудники аппарата ЦК (Балезин из управления кадров ЦК и Суворов — начальник отдела науки ЦК) вначале попытались предотвратить "Суд чести". Суворов даже приезжал для этого в министерство, "доказывая нецелесообразность Суда чести… Только после того, как т. А. А. Жданов дал прямое указание по этому вопросу, противодействие указанных работников аппарата ЦК прекратилось" (21). Конечно, начальник Отдела науки ЦК партии С. Г. Суворов не мог приехать по своей воле в министерство, чтобы затормозить "дело Жебрака". Поверить в то, что он пошел на такой шаг по собственной инициативе, невозможно. Получить разрешение он мог или от своего непосредственного начальника — Г. Ф. Александрова, или у еще более высокого босса — А. А. Жданова. Но согласно Кафтанову, Жданову пришлось изменить свою позицию и дать согласие на проведение судилища. Чтобы устранить всякие преграды, возводимые другими партаппаратчиками, новый Секретарь ЦК Суслов теперь действовал в противоположном направлении и даже поехал сам в министерство, чтобы лично проинструктировать председателя суда Кочергина о том, как нужно организовать суд.

Для Суслова это дело было крайне важно. Если бы показательный процесс над "космополитом и отщепенцем" Жебраком провалился, это могло для него закончиться крахом. За утерю такого выигрышного дела Сталин мог строго спросить. А Сталин хорошо помнил фамилию Жебрака: в мае 1948 года на заседании Политбюро он вдруг сказал, что нельзя "лить воду на мельницу жебраков". Эта его фраза показывала, что фамилия Жебрака и противоборство академика с такой фамилией с Лысенко застряли в памяти Сталина. Случай, когда к суду привлекли депутата и члена Президиума Верховного Совета БССР, Президента академии наук Белоруссии и в недавнем прошлом крупного аппаратчика ЦК, изобличенного в предательстве интересов Родины, был важен. Если бы вдруг Жебрак выскользнул из-под удара, сорвался бы с крючка сталинской инквизиции, это могло привести к падению самого Суслова{64}.

Предварительные слушания продолжались три дня — в пятницу тринадцатого и в понедельник и вторник — пятнадцатого и шестнадцатого октября. На него были вызваны те, кто написал письма протеста в "Правду", а также те, кого Жебрак "оскорбил" своей статьей. Итак, Радаева, Лисицын, Сабинин, Дубинин прибыли на следствие одновременно с Презентом, Глущенко, Турбиным, И. С. Варунцяном. Плюс к ним из Тимирязевки были приглашены дать показания директор академии В. С. Немчинов, секретарь парторганизации Ф. К. Воробьев, член парткома доцент Г. М. Лоза и профессора П. Н. Константинов, Е. Я. Борисенко и И. В. Якушкин.

Собранные свидетельские показания были полярно противоположными. Ученые (Лисицын, Константинов, Сабинин, Радаева, в какой-то степени Дубинин и Борисенко) выразили несогласие с положениями статей в "Литгазете" и "Правде", а команда лысенковцев вместе с руководством Тимирязевки и её партийными руководителями поступок Жебрака осудили (22).

Показательным стало и то, что по приказу из Москвы, буквально на следующий день после завершения предварительных слушаний в Министерстве образования, то есть 17 октября, в Белоруссии было срочно созвано общее собрание Академии наук БССР, на котором Жебрака освободили от обязанностей президента Академии. Белорусские академики послушно проголосовали за это решение. Жебрак мужественно оборонялся и откровенно сказал о своих научных расхождениях с Лысенко, но под конец заседания у него случился сердечный приступ. Обследовавший его в момент приступа директор Белорусского Института клинической медицины профессор С. Г. Мелких предписал ему больничное лечение в течение 2–3 недель и сразу же отправил письмо заместителю председателя Совета Министров СССР К. Е. Ворошилову, лично знавшему Жебрака с времен гражданской войны. Он описал неэтичное и просто грубое поведение коллег Жебрака на этом заседании, продолжавшемся 5 часов подряд. Ворошилов переправил письмо секретарю ЦК Кузнецову (23), но никаких изменений в судьбе Жебрака произойти не могло: воля Сталина была "священна".

Жебрак, прекрасно понимавший механику действия властей в подобных случаях, не внял требованию врачей, а после заседания не лег в больницу и сразу, не появляясь дома, уехал из Минска. Он сначала прятался за городом, а оттуда через два дня перебрался в Москву (как его сын Эдуард Антонович Жебрак рассказал мне в 1994 году, отец позвонил домой, узнал, что к ним уже наведывались чины из органов безопасности и решил исчезнуть с глаз долой). Позже сын говорил мне, что министр госбезопасности Белоруссии Лаврентий Цанава (настоящая фамилия Джанава) требовал передать отцу, чтобы тот вернулся хотя бы ненадолго домой. Жебрак решил, что его хотят арестовать, и приказу не подчинился.

На следующий день после появления в Москве, 20 октября, он направил длинное письмо В. М. Молотову с объяснением того, как его статью в 1945 году одобрили высшие партийные чины, напомнил, что все эти годы он был на важных государственных постах и никто никогда не подвергал сомнению правильность его статьи. Он изложил свои разногласия с Лысенко и сообщил, что не согласен с вызовом на "Суд чести" (24). Ответа на письмо он не получил, да и не мог получить. Пытаясь обороняться, Жебрак еще не понимал, что в его дело вмешался сам Сталин, против мнения которого никто пойти не мог. 1 ноября он написал короткое письмо Суслову, в котором выразил возмущение тем, что Лысенко уговаривает разных людей посылать в "Правду" письма в поддержку статьи Лаптева.

В эти дни Кафтанов всеми доступными средствами разыскивал Жебрака, чтобы вызвать его на "Суд чести". Настойчивость министра могла объясняться тем, что он мог получить инструкцию непосредственно от Сталина. Можно так думать, поскольку Кафтанов был лично знаком со Сталиным еще с начала войны с фашистами: его, тогда еще довольно молодого человека, Сталин назначил руководителем научно-технического совета, которому было поручено изучить вопрос о том, надо ли срочно приступать к созданию атомной бомбы. Поэтому нельзя исключить, что прыть в проведении суда чести могла быть вызвана приказом лично Сталина.

Жебрак позвонил Кафтанову, известил его, что болен, что у него есть врачебное заключение о необходимости находиться на постельном режиме. Тогда 1 ноября Кафтанов отправил с нарочным письмо А. А. Кузнецову, в котором известил секретаря ЦК, что Жебрак злобно манкирует болезнью, скрываясь от суда советской общественности (25). Кузнецов начертал резолюцию на письме министра с просьбой распорядиться срочно созвать суд чести — "Согласен" (26). Суд собрался, но Жебрак опять не явился. Тогда члены суда послали Кузнецову жалобу на безобразное поведение Жебрака и попросили оказать на него, члена партии, воздействие. Они также сообщили, что якобы ранее Жебрак сам назвал дату 30 октября, когда он приедет на суд, но, по их словам, в тот день он позвонил в министерство и сказал, что, обдумав всю ситуацию, решил на суд вообще не являться.

Тогда Кузнецов приказал сотруднику аппарата ЦК Баранникову, который раньше поддерживал контакты с Жебраком, разыскать последнего и приказать ему явиться на суд. Это было сделано, и 21 и 22 ноября 1947 года "Суд чести" над Жебраком состоялся. Он начался в присутствии огромного числа созванных со всей Москвы слушателей. Было разослано 1200 извещений сотрудникам научных и правительственных организаций, около 1100 человек собрались в Большом зале Политехнического музея в центре Москвы (правда, на второй день число зрителей уменьшилось до 800). Ни одного из критиков Лысенко (Константинова, Сабинина, Лисицына или Радаеву) на суд не допустили. Слово было предоставлено только тем, кто уже показал себя сторонниками линии на осуждение "пресмыкательства перед Западом". Жебрак несколько раз просил суд ознакомить присутствующих с его статьей в американском журнале, чтобы убедить их в том, насколько он был патриотичен, но Кочергин с ожесточением в голосе каждый раз просьбу отвергал. Турбин изо всех сил старался опорочить Жебрака, используя звонкие политиканские наскоки, бичуя с размахом и Жебрака, и заслуженных американских ученых, и генетиков вообще{65}. Антон Романович умело и спокойно оборонялся, и жесткого решения в отношении его принято не было. 27 сентября 1947 года "Суд чести" объявил ему общественный выговор, добавив, что решение на 5 страницах будет "приобщено к личному делу профессора Жебрак А. Р." (27).

Такое завершение процесса не могло удовлетворить ни Лысенко, ни Митина. А их ждало еще одно серьезное поражение. В начале октября на биофаке МГУ была проведена представительная научная конференция, на которую съехались ученые со всей страны. На ней с докладами выступили крупнейшие ученые — академик И. И. Шмальгаузен, профессора А. Н. Формозов и Д. А. Сабинин. Они аргументированно, логично и без малейшего налета демагогии рассмотрели взгляды Лысенко, представив аргументы, показывающие полную их ненаучность. Интерес к конференции был огромным. Заседания шли в самой большой — Коммунистической аудитории МГУ, и зал, тем не менее, был переполнен. Как позже была вынуждена признать даже "Литературная газета", в зале находилось более 1000 человек (28). Председательствовавший несколько раз приглашал сидевших в зале сторонников Лысенко выступить с ответом на критику, но те отмалчивались. В том же году Издательство МГУ выпустило сборник докладов на конференции. Через две недели после её завершения Митин ответил на "очередную вылазку вейсманистов-морганистов" в "Литературной газете", опубликовав 18 октября 1947 года свое интервью с Лысенко. Последний под видом осуждения буржуазных ученых Запада откровенно предупреждал оппонентов, что их действия могут быть расценены как политически вредные (29). Лысенко утверждал, что его оппоненты — это придатки и слуги растленной буржуазной науки, приспешники буржуазии. Значимость высказываниям Лысенко придавало то, что Митин, подписавшийся как корреспондент "Литературной газеты", возвеличивал Лысенко ("…главное — Ваши научные доклады не просто "точка зрения": они подтверждены богатейшей практикой").

В этот момент Сталин решил, что пришло время придать гласность письму, посланному ему в конце лета академиком Лысенко и 25 ноября 1947 года разослал записку Лысенко всем членам Политбюро и секретарям ЦК, двум министрам правительства (а также академику Цицину, которого видимо считал сторонником Лысенко):

"№П44. 25 ноября 1947 года.

Членам и кандидатам в члены политбюро ЦК ВКП(б): тт. Андрееву, Берия, Вознесенскому, Ворошилову, Жданову, Кагановичу, Маленкову, Микояну, Молотову, Сталину, Хрущеву, Булганину, Косыгину, Швернику. Секретарям ЦК ВКП(б): тт. Кузнецову, Попову, Суслову, тт. Бенедиктову, Скворцову, Цицину.

Ввиду принципиальной важности и актуальности затронутых в нем вопросов рассылается членам и кандидатам в члены Политбюро настоящая записка академика Лысенко от 27. Х. 47 г. для ознакомления. В свое время поставленные в записке вопросы будут обсуждаться в Политбюро.

И. Сталин" (30).

Теперь Митину надо было дальше развивать наступление на тех, кто критиковал Лысенко. 29 ноября в "Литературной газете" под шапкой "Научные дискуссии" было напечатано большое письмо ученых из МГУ, возразивших Лысенко (31), а рядом были помещены статьи Авакяна, Долгушина, Глущенко и других лысенковцев (32), в которых критиков обвинили в политических прегрешениях. Им был дан совет внимательнее читать Лысенко"… чтобы знать, где искать аргументы против несуразностей и поставленных на изреженном посеве аргументов". В последовавшие затем полтора месяца в "Литературной газете" было опубликовано несколько статей о правильности взглядов Лысенко. Год Митин завершил публикацией собственного заключения по дискуссии, в котором он скомпоновал фразы о "догмах… за которые… цепляются консервативные деятели науки" с выдержками из писем читателей, среди которых якобы было много писем от "переполненных гневом и возмущением… советских ученых, которые отвергают злостную клевету" в адрес Лысенко. Под заключением было помещено заявление редколлегии газеты о том, что она присоединяется к заключению Митина. Поскольку он был членом редколлегии, то получалось, что он сам себя одобрял.

Глава 26. Сталин наказывает младшего Жданова за критику Лысенко

"Все наше прошлое похоже на угрозу -

Смотри, сейчас вернусь, гляди,

убью сейчас!"

Арсений Тарковский. Игнатьевский лес (1).

Сталин, как пишет Ю. А. Жданов в своих воспоминаниях 1993 года (2), с вниманием и симпатией следил за его учебой на химфаке МГУ и за становлением его взглядов (сведения об этом хранились и в Центральном Политическом Архиве Института марксизма-ленинизма (3)). У высших руководителей партии, как и у самого Сталина, подрастали дети примерно одного возраста. Некоторых из них Сталин откровенно недолюбливал (в частности, младшего сына Анастаса Ивановича Микояна Серго, которого он даже постарался упрятать в тюрьму) или просто не замечал, но к Юрию Жданову относился приветливо и, пока Юрий был студентом химфака МГУ, нередко приглашал к себе поговорить на разные темы с глазу на глаз. Спустя сорок лет, Юрий Андреевич во время наших с ним бесед несколько раз повторил, что и его отец, и особенно тетя очень боялись этих встреч со Сталиным, а несколько раз тетя даже нарочито ездила с племянником к Сталину, чтобы присутствовать при разговорах (и Сталин не мог ей воспрепятствовать, столь она была решительна).

По окончании университета в 1941 году Жданов-младший как свободно владеющий немецким языком работал в немецком отделе Главного Политуправления Красной Армии (занятом пропагандой среди войск противника). После войны он стал специализироваться по философии науки под руководством Б. М. Кедрова, начал интересоваться психологией научного творчества, написал и защитил кандидатскую диссертацию. Для формирования его взглядов важным стало то, что в обширной библиотеке отца оказалось много книг по биологии, в том числе книги Н. И. Вавилова. Тянуло его и к публицистике. Так, в 1945 и 1947 году он опубликовал две статьи в журнале "Октябрь". Последнюю из них, как Жданов узнал много позже от Кагановича, рекомендовал к печати лично Сталин.

В годы учебы в МГУ он проделал под руководством ученика Кольцова В. В. Сахарова небольшой практикум по генетике и убедился в правоте заключений Менделя и тех материалистических выводов, которые словесно "опровергали" лысенкоисты. Он понял, что не красивые слова, а строгость и продуманность законов отличают учение генетиков. Осмеивавшиеся "пресловутые законы Менделя" (фраза Мичурина, повторявшаяся лысенкоистами) неизменно воспроизводились в опытах, вопреки хуле лысенковцев. В то же время Ю. А. Жданову картина противостояния лысенковцев и биологов не казалась черно-белой. Он признавал, что в годы работы в аппарате ЦК партии видел и положительные стороны в деяниях сторонников Лысенко (4).

Встречи и разговоры со Сталиным кончились тем, что в декабре 1947 года он был назначен начальником сектора науки ЦК партии, преобразованного затем в отдел. Он занял относительно независимую позицию. Многие генетики лично посетили (и были приняты!) этот Отдел и оставили свои докладные записки и справки о различных сторонах деятельности Лысенко. Юрий Андреевич, впрочем, указал в воспоминаниях, что часто он встречался и с сотрудниками Лысенко — Столетовым и Глущенко, "общение с которыми было спокойным и деловым".

Жданов-старший, как уже было сказано, относился к Лысенко с прохладцей. Не случайно во многих своих речах с 1946 по 1948 годы, когда он как секретарь ЦК ВКП(б) громил деятелей культуры и науки в СССР, он ни разу не коснулся такой, казалось бы, благодатной темы, как роль выходца из трудового народа Лысенко в укреплении марксистско-ленинских позиций в науке. Об отрицательном отношении Жданова-старшего к Лысенко в частности говорил мне И. А. Рапопорт, упоминавший, что Жданов-старший потребовал от Г. Ф. Александрова детально переговорить с Рапопортом и другими сотрудниками кольцовского института по поводу состояния исследований в генетике и затем информировать его об этих беседах.

Ю. А. Жданов 12 февраля 1948 года послал А. А. Жданову материалы, подготовленные академиком И. И. Шмальгаузеном о научных ошибках Лысенко. К этому он присовокупил свою записку (5). Через две недели (24 февраля 1948 года) он направил уже непосредственно Сталину (копии А. А. Жданову и Г. М. Маленкову) докладную записку "О тетраплоидном кок-сагызе" (6). Этот вопрос тогда был важным для оборонной промышленности, так как резину выделяли из каучуконосных растений кок-сагыза и тау-сагыза. Генетики, используя воздействия на хромосомы, получили растения (тетраплоиды), дававшие больше каучука, отсюда интерес властей к этому вопросу был очевидным. Лысенко же нацело отрицал роль упражнений с хромосомами, обзывал полученные генетиками формы уродцами и тем объективно вредил своей стране. Жданов-младший прямо об этом сказал:

"Вся история тетраплоидного кок-сагыза является ярким примером того, как полезное дело… всячески тормозится "руководством", находящимся под влиянием неверных установок Т. Д. Лысенко".

А затем Ю. А. Жданов решился на беспрецедентно смелый шаг. Одной из форм оповещения партийных функционеров на местах о внутрипартийных изменениях служили так называемые партактивы и семинары лекторов обкомов и крайкомов партии. Разъехавшись по местам, слушатели семинаров разносили сообщенную им информацию как руководство к действию. Именно такой семинар состоялся в Москве в Политехническом музее 10 апреля 1948 года. С лекцией о состоянии дел в биологии выступил Ю. А. Жданов. Он был хорошо подготовлен к выступлению. Но вряд ли дело ограничивалось собственными взглядами молодого Жданова. Смелость ему могла придать позиция отца, относившегося к Лысенко, как вспоминал Юрий Андреевич в разговоре со мной в 1987 году, "более, чем скептически". В 1993 году в воспоминаниях он утверждал, что его отец "после мимолетных встреч с ним [Лысенко] говорил о низкой внутренней культуре Лысенко"{66}. Молодой партаппаратчик мог опираться также на высказанное ему с глазу на глаз лично Сталиным недовольство научной ограниченностью Лысенко. Жданов вспоминал в своей лекции (я привожу выдержки из этой лекции по её тексту, переданному мне Юрием Андреевичем во время первой встречи с ним у меня дома в конце 1987 года (7)), что во время одной из бесед со Сталиным тот так отозвался о Лысенко:

"Лысенко — эмпирик, он плохо ладит с теорией. В этом его слабая сторона. Я ему говорю: какой Вы организатор, если Вы, будучи президентом Сельскохозяйственной академии, не можете организовать за собой большинство".

Правда, Жданов привел в лекции резкие и совершенно несправедливые высказывания Сталина по адресу ученых, которых он открыто третировал и даже рассматривал как людей подлых, "купленных":

"Большая часть представителей биологической науки против Лысенко. Они поддерживают те течения, которые модны на Западе. Это пережиток того положения, когда русские ученые, считая себя учениками европейской науки, полагали, что надо слепо следовать западной науке и раболепно относились к каждому слову с Запада.

Морганисты-мендельянцы это купленные люди. Они сознательно поддерживают своей наукой теологию".

Жданов использовал ставшие привычными штампованные фразы о положительном значении новаторской идеи Лысенко относительно яровизации, упомянул — и не раз — "что он [Лысенко] дал очень много нового нашей биологической науке, нашей стране". Но не эти слова заостряли на себе внимание слушателей, а прозвучавшие негативные суждения о Лысенко и отрицательная характеристика позиции "Литературной газеты" и тех философов, которые "вмешавшись в спор [биологов], не только не способствовали его разрешению, но еще больше запутали вопрос" (несколько раз он упомянул в этой связи имя Митина). Работу Лысенко он оценил следующим образом:

"…Трофим Денисович в значительной мере борется с тенями прошлого.

Концепция Лысенко в значительной мере отражает первую стадию познания, стадию созерцания в целом растительных и животных организмов…

…колхицин был встречен в штыки школой академика Лысенко. Говоря об ученых, работающих с колхицином, он писал: "Действием на растения сильнейшего яда — колхицина, равно…/как/ и другими мучительными воздействиями на растения, они уродуют эти растения. Клетки перестают нормально делиться, получается нечто вроде раковой опухоли"…

Итак, "сильнейший яд", "раковая опухоль", "уродство", "мучительное воздействие", "ненормальное развитие" — букет эпитетов, отнюдь не подходящих для того, чтобы поддержать новое дело. Странно слышать, когда новаторы говорят о том, что возникшая новая форма растения является ненормальной. А я вам скажу: плевать нам на то, что нормальная она или ненормальная; главное, чтобы плодов было больше, урожай был выше! (Аплодисменты).

…в 1935 году Трофим Денисович Лысенко, исходя из своей ограниченной концепции, несомненно задержал внедрение у нас новой кукурузы. Я считаю, что здесь мы видим как теоретическая ограниченность перерастает во вполне материальный ущерб, и мы вынуждены смотреть критически на ту или иную оценку какого-либо нового дела, которая исходит из школы Лысенко".

Жданов назвал "нежелательными сенсациями", которые лишь вредят делу,

"…обещание Т. Д. Лысенко буквально "выискать" новые сорта растений за 2–3 года. Таководанное до войны обещание вывести за 2–3 года морозостойкую озимую пшеницу для Сибири, которая ничем не отличалась бы по стабильности от местных растительных форм".

Он критиковал "школу Лысенко" за то, что она "недооценивает значение анализа, недооценивает работы по изучению химических, физических, биохимических процессов, по кропотливому изучению клеточных структур", упомянул "дискретность наследственности, современную теорию организаторов и генов", говорил о материалистичности основных выводов генетиков. Заканчивая лекцию, выступавший отметил, что

"попытка подавить другие направления, опорочить ученых, работающих другими методами, ничего общего с новаторством не имеети Необходимо ликвидировать попытки установления монополии на том или ином участке науки, ибо всякая монополия ведет к застою…. Трофим Денисович сделал многое, и мы ему скажем: Трофим Денисович, вы много еще и не сделали, больше того, вы закрыли глаза на целый ряд форм и методов преобразования природы".

Но вместе с тем Жданов не был ни в коем случае безусловным защитником генетиков и генетики. Он утверждал: "Когда некоторые ученые говорят, что есть наследственное вещество — это чепуха". Он осудил также генетиков за то, что те "слишком увлеклись дрозофилой… что дрозофила отвлекает их от важнейших практических объектов…". Аналогично тому, как Лысенко (и Сталин!) делал акцент на абсолютности идеи переделки природы, Жданов говорил:

"Нам, коммунистам, ближе по духу учение, которое утверждает возможность переделки, перестройки органического мира, а не ждет внезапных, непонятных, случайных изменений загадочной наследственной плазмы. Именно эту сторону в учении неоламаркистов подчеркнул и оценил тов. Сталин в работе "Анархизм или социализм?"."

Сильнейшей стороной лекции было то, что начальник Отдела науки ЦК ВКП(б) восстал против краеугольного положения тех лет, принимавшегося в качестве аксиомы, — о переносе спора с генетиками в сферу политической борьбы, о разделении спорящих на сторонников буржуазного и социалистического мировоззрения. Это была одновременно и смелая (для партийного работника) и принципиальная (в идеологических условиях тех лет) позиция.

"Неверно, — сказал он, — будто у нас идет борьба между двумя биологическими школами, из которых одна представляет точку зрения советского, а другая — буржуазного дарвинизма. Я думаю, следует отвергнуть такое противопоставление, так как спор идет между научными школами внутри советской биологической науки, и ни одну из спорящих школ нельзя называть буржуазной".

Докладчик не делал секрета из содержания своей будущей лекции, и слухи о ней докатились до ушей "колхозного академика". Лысенко решил послушать лекцию, но сделал это необычным путем. Он сел в кабинете своего дружка М. Б. Митина, исполнявшего, наряду с другими, обязанности заместителя председателя Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний в здании Политехнического музея рядом с Большим залом лектория. В кабинет был проведен динамик, благодаря чему можно было, не ставя никого в известность, подслушать всё, о чем говорилось в зале.

Уже сам этот тайный маневр говорил о многом. Раньше Лысенко не прибегал ни к каким уловкам и открыто вступал в борьбу, но сейчас положение стало настолько плохим, что ни предотвратить выступление путем закулисных переговоров, ни, на худой конец, помешать Жданову в ходе лекции ни Лысенко, ни его дружки не могли. Можно себе представить, какое сильное впечатление на зал и докладчика произвело бы внезапное появление в зале Лысенко, которого вся страна знала в лицо.

Но этого не произошло. Лысенко сидел, отгороженный от зала лишь небольшим коридором и вслушивался в голос партийного лидера, впервые за много лет публично говорившего о его, Лысенко, роковых ошибках. Было что-то трагическое во всей этой сцене. Чем-то унизительным веяло от одного только вида худой, слегка ссутулившейся фигуры пятидесятилетнего Президента Академии сельхознаук, самого известного в стране ученого, вынужденного за плотно затворенной дверью внимать голосу молодого Жданова, беспощадно сбрасывавшего его с пьедестала еще при жизни. Он не нашел в себе сил встать из-за чужого стола и, сделав десяток шагов, войти в аудиторию, чтобы хоть что-то возразить лектору. Ему не хватило мужества и для того, чтобы скрестить шпаги с влиятельным критиком сразу после лекции. Они разъехались, не показавшись друг другу на глаза, и виновником умолчания, этой игры в прятки, был не Юрий Жданов, а Трофим Лысенко, трусливо отсидевший всю лекцию в одиночку в соседнем с залом кабинете.

На следующий же день слухи о публичных высказываниях Юрия Жданова разнеслись по Москве и потрясли многих. Еще через день после этого исторического события московские биологи собрались в Доме Ученых и с энтузиазмом обсудили лекцию молодого Жданова. Многие с надеждой ожидали, что, наконец-то, обанкротившийся во всех отношениях мошенник будет убран с руководящих постов.

Для Лысенко, слышавшего своими ушами всё сказанное, наступили дни тяжелых раздумий. Понимая, что высказывания начальника Отдела науки ЦК, да к тому же сына Секретаря ЦК партии и близкого к самому Сталину человека, могут значить очень много, он осознавал, что эта лекция могла оказаться началом конца его карьеры. Что делать? И вот тут Лысенко показал, что он был настоящим бойцом и гроссмейстером кабинетных игр. Он обдумал многоходовую партию, началом которой должно было стать обращение непосредственно к Сталину. Но он решил указать в письме и второго адресата, пока еще отвечавшего за подготовку лекторов высшего партийного звена, перед которыми его ославили. Иными словами, он указал вторым адресатом отца своего обидчика — А. А. Жданова. Письмо он написал достаточно пространное, изложил свои ощущения и открытое несогласие с Юрием Ждановым. Терять уже было нечего, всё складывалось хуже некуда. Как предлог для обращения он решил использовать просьбу об "отречении от престола":

"ПРЕДСЕДАТЕЛЮ СОВЕТА МИНИСТРОВ СОЮЗА ССР

товарищу СТАЛИНУ Иосифу Виссарионовичу

СЕКРЕТАРЮ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА ВКП(б)

товарищу ЖДАНОВУ Андрею Александровичу

от академика Т. Д. Лысенко

Мне, как Президенту Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина и даже как научному работнику, стало очень тяжело работать. Поэтому я и решил обратиться к Вам за помощью. Создалось крайне ненормальное положение в агробиологической науке.

То, что в этой науке шла и идет борьба между старым метафизическим направлением и новым мичуринским — это общеизвестно, и это я считаю нормальным.

В настоящее время по понятным причинам вейсманисты, неодарвинисты применили новый маневр. Они, буквально ничего не меняя в основах своей науки, объявили себя сторонниками Мичурина, а нам, разделяющим и развивающим мичуринское учение, приписывают, что мы, якобы, сужаем и извращаем мичуринское учение. Понятно также, почему весь натиск вейсманистов, неодарвинистов в основном направлен персонально против меня.

В этих условиях, мне, как руководителю Академии, работать крайне трудно.

Но все это было в известной мере нормальным и для меня понятным. Критерием истинности направлений и методов научной работы у нас является степень их помощи социалистической сельскохозяйственной практике. Это была основа, из которой я, как руководитель, черпал научные силы для развития мичуринского учения и для все большей помощи практике. Это также являлось наилучшим способом борьбы с метафизическими установками в биологии.

Несмотря на отсутствие научной объективности и нередко прямую клевету, к которой прибегали противники мичуринского направления, мне, хотя и было трудно, но, опираясь на колхозно-совхозную практику, я находил в себе силы выдерживать их натиск и продолжать развивать работу в теории и практике.

Теперь же случилось то, в результате чего у меня действительно руки опустились.

Десятого апреля с. г. Начальник Отдела науки Управления пропаганды ЦК ВКП(б) тов. Юрий Андреевич Жданов сделал доклад на семинаре лекторов обкомов ВКП(б) на тему "Спорные вопросы современного дарвинизма".

На этом докладе докладчик лично от своего имени изложил наговоры на меня противников анти-мичуринцев.

Мне понятно, что эти наговоры анти-мичуринцев, исходя от докладчика — Начальника Отдела науки Управления пропаганды ЦК ВКП(б), восприняты большой аудиторией лекторов обкомов ВКП(б) как истина. Отсюда неправда, исходящая от анти-мичуринцев неодарвинистов, приобретает в областях значительно большую действенность как среди научных работников, так и среди агрономов и руководителей сельскохозяйственной практики. Этим самым руководимым мною научным работникам будет сильно затруднена дорога в практику. Это и является для меня большим ударом, выдерживать который мне трудно.

Поэтому я и обращаюсь к Вам с очень большой для меня просьбой: если найдете нужным, оказать помощь в этом, как мне кажется, немалозначащем для нашей сельскохозяйственной и биологической науки деле.

Неправильным является утверждение, что я не выношу критики. Это настолько неправдоподобно, что я не буду на этом вопросе в данном случае подробно останавливаться. Любую свою работу в теории и практике я всегда сам подставлял под критику, из нее я научился извлекать пользу для дела, для науки. Вся моя научная жизнь проходила под контролем критики, и это хорошо.

Докладчик меня ни разу не вызывал и лично со мной никогда не разговаривал, хотя в своем докладе всю критику в основном направил против меня. Мне было отказано в билете на доклад, и я его внимательно прослушал не в аудитории, а в другой комнате, у репродуктора, в кабинете т. Митина, заместителя председателя Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний.

В чем сущность доклада в моем понимании, можно судить хотя бы по моим, весьма отрывочным, записям из заключительной части доклада. Часть этих записей отдельно прилагаю.

Меня неоднократно обвиняли в том, что я в интересах разделяемого мною мичуринского направления в науке, административно зажимаю другое, противоположное направление. На самом же деле это по независящим от меня причинам, к сожалению, далеко не так. Зажатым оказывается то направление, которое я разделяю, то-есть мичуринское (8).

Думаю, что не будет преувеличением, если скажу, что лично я, как научный работник, но не как президент академии сельскохозяйственных наук, своей научной и практической работой немало способствовал росту и развитию мичуринского учения.

Основная беда и трудность моей работы как президента заключалась в том, что мне предъявляли, по моему глубокому убеждению, неправильные требования — обеспечить развитие разных направлений в науке (речь идет не о разных разделах в науке, а именно о разных направлениях).

Для меня это требование невыполнимо. Но и зажимать противоположное направление я не мог, во-первых, потому что административными мерами эти вопросы в науке не решаются, и, во-вторых, защита неодарвинизма настолько большая, что я и не мог этого делать.

Фактически я был не президентом академии сельскохозяйственных наук, а защитником и руководителем только мичуринского направления, которое в высших научных кругах пока что в полном меньшинстве.

Трудность была и в том, что мне, как президенту Академии, приходилось научную и практическую работу представителей мичуринского направления (явного меньшинства в академии) выдавать за работу всей Академии. Анти-мичуринцы же не столько занимались творческой работой, сколько схоластической критикой и наговорами.

Я могу способствовать развитию самых разнообразных разделов сельскохозяйственной науки, но лишь мичуринского направления, направления, которое признает изменение живой природы от условий жизни, признает наследование приобретенных признаков.

Я давно воспринял, разделяю и развиваю учение Вильямса о земледелии, о развитии почвы и учение Мичурина о развитии организмов. Оба эти учения одного направления.

Я был бы рад, если бы Вы нашли возможным предоставить мне возможность работать только на этом поприще. Здесь я чувствую свою силу и смог бы принести пользу нашей советской науке, Министерству сельского хозяйства, нашей колхозно-совхозной практике в разных разделах ее деятельности.

Простите за нескладность письма. Это во многом объясняется моим теперешним состоянием.

ПРИЛОЖЕНИЕ: упомянутое

Президент

Всесоюзной академии с. х. наук имени В. И. Ленина

— академик Т. Д. Лысенко

17/IV — 1948 г.

-

№ Л-1/414 17/IV. 1948 г." (9)

Это письмо, без сомнения, было шедевром. Лысенко мог быть разным в жизни — веселым с коллегами, беспощадным и саркастичным с врагами, заискивающим оптимистом-бодрячком с вождями. Но сейчас наступил особый час, все прежние маски не годились, их надо было отбросить, и он нашел единственно верный тон: приниженный, извиняющийся, даже какой-то блеклый по форме и несгибаемо жесткий по содержанию. Он почувствовал надвигающуюся катастрофу и находил единственно верные слова.

С пониманием именно сталинской лексики он называл генетиков "неодарвинистами". Он жаловался на то, что ему предъявляли неправильное (он подчеркивает: "по моему глубокому убеждению") требование — "обеспечить развитие разных направлений в науке", то есть взывал к исконным чувствам вождей, всю жизнь специализирующихся на искоренении всех линий и направлений, кроме их собственного.

Он силился представить себя несчастным ягненком-теоретиком, на которого точат клыки реакционные волки-генетики, и развивал миф, что эти же волки ответственны за трудности продвижения его предначертаний в практику. Немногословно он свел критику младшего Жданова к его излишней доверчивости. Дескать, по молодости доверился старым волкам, вот они и наговорили. Минимальное количество слов, потраченных на главного обидчика, в сочетании с самоуничижением были метко рассчитаны на то, чтобы показать свою покорность и готовность к беспрекословному выполнению любых приказов.

Мысль — что ему до сих пор не дали устроить погром в биологии, выступала в письме на первый план. Упоминая, что его сторонники до сих пор "в явном меньшинстве", он призывал помочь именно в этом вопросе — убрать тех, кто не с ним. Просьба выдать ему "карт-бланш" на расправу с потенциальными и явными врагами, сумевшими даже Юрию Жданову наговорить много неправды, была главной.

Лысенко не без оснований рассчитывал, что придется Сталину по вкусу и последняя сентенция его письма:

"Я могу способствовать развитию самых разнообразных разделов сельскохозяйственной науки, но лишь мичуринского направления… Я был бы рад, если бы Вы нашли возможным представить мне возможность работать только на этом поприще".

Приписка с извинениями за "нескладность письма" и ссылка на любому человеку понятную причину — расстроенные чувства — была, возможно, излишней. Вряд ли можно было рельефнее изложить приниженными фразами клокочущую страсть и буйное желание остаться среди любимцев Сталина.

К письму он приложил краткий перечень критических замечаний Жданова из семи пунктов. Если бы Сталин поверил не ему, а Жданову, то за эти семь пунктов можно было и головы не сносить. Но его не испугала перспектива быть поставленным к стенке. Смел и решителен был он в этот день. Наверное верил, что голову на плаху не кладет.

"Приложение к письму академика Т. Д. Лысенко

ЧАСТЬ МОИХ ОТРЫВОЧНЫХ ЗАПИСЕЙ

из заключительной части доклада

"СПОРНЫЕ ВОПРОСЫ ДАРВИНИЗМА"

1. Лысенко ставит препоны для развития науки (отрицание гормонов, витаминов и т. п.).

2. Лысенко отстаивает лишь некоторый круг работ из необходимых, а именно биологический, но он отрицает физику, химию в биологии.

3. Безобразие, когда имеются люди, которые из узких интересов опорочивают работы других. Один из школы Лысенко Андреев в журнале "Селекция и семеноводство" говорит против ростовых веществ (зачитывает).

4. Лысенко отрицает существование гормонов.

5. Лысенко задержал на 13 лет внедрение у нас гибридной кукурузы.

6. Нет критического отношения к Лысенко, а ошибки у него есть. Пример — его обещание вывести морозостойкий сорт для Сибири. Из этого ничего не вышло. А в статье, помещенной в "Известиях", он уже сдает свои позиции, но нигде не сказал о том, что ошибся.

7. Лысенко пытается оклеветать, зажать много нового в науке. Это уже чем-то отличается от новатора, которым Лысенко раньше был и то, что, например, говорил Жданов Андрей Александрович в своем выступлении о лже-новаторах (зачитал фразу), я от себя говорю, что это к Вам относится, Трофим Денисович Лысенко.

(Т. Лысенко)"

17/IV- 1948 г.

-

№ Л-1/414

Для большинства высокопоставленных советских чиновников обращение к высшему руководителю с просьбой об отставке по собственной воле была бы неприемлемой или крайне удивительной. Мало кто бы решился прибегнуть к столь рискованному эксперименту над самим собой, так как было хорошо известно, что при вспыльчивости Сталина, умело им прячущейся под внешней невозмутимостью, и широко распространенной им "теории", что незаменимых людей нет, подобный шаг мог привести к гибели. Доверили тебе работу, поручили пост — сиди работай. А вот нервные жесты и попытки спекуляции на своей незаменимости и отказы от порученного тебе поста просто недопустимы. Руководство тебя поставило, руководство и решит, когда тебя снимать или повышать, — таким был непреложный закон для функционеров всех времен — досталинских и послесталинских. И тем не менее, Лысенко надеялся на свое особое положение в иерархии власти и был полон решимости это правило нарушить.

Впрочем, этот приемчик Лысенко уже не раз пробовал, когда пытался разыграть роль обижаемого и прибегал к давлению на высших начальников с помощью угроз собственной отставки. Так, 11 декабря 1944 года, желая переломить зревшее уже тогда в верхних эшелонах власти недовольство тем, как он руководит ВАСХНИЛ, он направил В. М. Молотову (тогда зам. пред. Совнаркома СССР) такое письмо:

"Прошу освободить меня от должности Президента Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина… Будучи Президентом, я почти не имею возможности ни оказывать содействие правильному развитию теорий сельскохозяйственной науки, ни направлять их на максимальную помощь практике, ни предупреждать ложно научные тенденции и рост различных "школ""" (10).

С поста его не убрали, из своего кресла он не сдвинулся, но и разговоры о его плохом руководстве академией на время притихли.

Так же Лысенко поступил 3 декабря 1946 года, когда заявил А. А. Жданову, что выйдет из состава АН СССР, если Н. П. Дубинин будет избран членом-корреспондентом (11). Дубинина избрали, и ему пришлось проглотить горькую пилюлю, но из Академии, конечно, Лысенко не вышел.

Спустя некоторое время после отправки письма ему показалось, что дела идут совсем плохо, поскольку ответов ни от Сталина, ни от А. А. Жданова не поступило. Надо было делать что-то иное. Он снова решил сиднем не сидеть, не ждать, пока плохие новости свалятся на голову, а прорваться к Сталину, минуя всяких Ждановых. События, решил он, надо поторапливать и действовать. Ведь он задумал многоходовую защиту, значит, пора было приступать к второй линии защиты. Он обратился к человеку, который сам ничего в его судьбе решить не мог (слишком высок был административный и депутатский статус академика Лысенко), однако обязан был сообщить непосредственно Сталину категоричное требование академика об отставке. Он написал письмо министру сельского хозяйства СССР И. А. Бенедиктову. Тот имел прямой выход к Сталину и мог обойти обоих Ждановых и вообще любых аппаратчиков в Центральном Комитете партии. А Лысенко знал по своему опыту, что значит прямой вход к вождю. Недаром иногда в своем кругу на вопросы близких людей о том, как ему удавалось сделать одно или другое, он самодовольно и строго отвечал: "У меня есть право входа" (12).

На людях Бенедиктов и Лысенко нередко появлялись вместе, напоказ были дружелюбны, но, как говорится, в душу не заглянешь. Знающим людям было известно, что Лысенко к Бенедиктову относился плохо. Показательным примером была история с попыткой Бенедиктова получить диплом профессора. В одном из московских вузов он читал небольшой курс студентам и решил (как это делает большинство крупных администраторов) обзавестись профессорскими "корочками". Ученый Совет этого института послушно выдвинул кандидатуру министра в профессоры и послал свое решение в Высшую Аттестационную Комиссию для утверждения. Обычно в таких случаях отказов ВАК не дает. Но, к удивлению многих, Лысенко, числившийся членом Президиума ВАК, но крайне редко появлявшийся на его заседаниях, приехал и добился, чтобы звание профессора министру присуждено не было (13).

Обращаться к Бенедиктову непосредственно Лысенко был, кстати, обязан в соответствии с табелем о рангах, ибо Академия сельхознаук подчинялась этому министру, а сам он по номенклатурным правилам был на уровне заместителя министра сельского хозяйства. Для обращения к министру у Лысенко нашелся подходящий предлог. Именно у Бенедиктова Лысенко добыл стенограмму лекции Жданова. Возвращая ее 11 мая 1948 года, он присовокупил к ней заявление, теперь уже с решительной просьбой об отставке с поста Президента ВАСХНИЛ:

"Министру сельского хозяйства Союза СССР

товарищу Бенедиктову Ивану Александровичу

Возвращаю стенограмму "Спорные вопросы дарвинизма".

Считаю своим долгом заявить, что как в докладе, так и в исправленной стенограмме (где ряд мест немного сглажен против того, что на слух мне казалось было в докладе), докладчиком излагаются лично от себя давние наговоры на меня антимичуринцев-морганистов-неодарвинистов.

Такая критика делается в секрете от меня, с тем чтобы я не смог ни устно, ни в печати возразить и опровергнуть.

Для характеристики уровня научной критики моих научных работ прилагаю выписку с 30 стр. стенограммы, где разбирается одно из моих положений. Просьба сравнить данную выписку с тем, что написано в моей статье по этому вопросу. Соответствующая страница моей статьи подклеена к выписке. На таком же научном уровне построена и вся остальная критика.

В исправленной стенограмме не указывается ни названия моих работ, ни страниц, из которых берутся цитаты. Поэтому читатель не имеет возможности сопоставить высказывания докладчика по тому или иному вопросу с моими высказываниями. Я уже неоднократно заявлял, что в тех условиях, в которые я поставлен, мне невозможно работать как Президенту Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина.

Для пользы сельскохозяйственной науки и практики прошу поставить вопрос об освобождении меня от должности Президента и дать мне возможность проводить научную работу. Этим самым я смог бы принести значительно больше пользы как нашей сельскохозяйственной практике, так и развитию биологической науки мичуринского направления в различных ее разделах, в том числе и для воспитания научных работников.

Академик Т. Д. Лысенко"

11/V- 1948 г.

-

№ Л-1/497

На основании письма можно высказать осторожное предположение, что в этот момент Лысенко уже имел некоторую информацию о реакции Сталина на его первое обращение и посчитал, что ускорение событий пойдет только на пользу. Именно надеждой на положительное к нему отношение Сталина мог объясняться такой тон письма Бенедиктову — совершенно отличный от тона первого письма. Лысенко уже не унижался, а открыто шел в атаку, обвиняя Ю. А. Жданова в низком научном уровне его доклада, в некомпетентности и даже нечистоплотности. Чего стоили одни упоминания, что Жданов, дескать, передергивал цитаты из его статей, или сетования, что не проставлены страницы его работ, откуда Жданов брал цитаты, а это, видите ли, лишает читателей возможности текстуального сравнения. Он, конечно, продолжал настаивать, что он — невинно пострадавший, жертва секретной критики, хотя о каком секрете можно было говорить, если Жданов читал лекцию нескольким сотням человек, и Лысенко слышал её собственными ушами, а стенограмма лекции была размножена. Ему стыдно было признаться, что он не набрался храбрости войти в зал. Ведь сетования, что ему, Президенту, депутату Верховного Совета СССР, директору института и прочая и прочая, "не дали билета" на лекцию, даже наивными назвать было нельзя.

Расчет оказался верным — Сталин, наконец-то, вызвал к себе "несправедливо обиженного". По-видимому на этой встрече присутствовал А. А. Жданов — 20 мая в его записной книжке появилась запись: "О Лысенко выговор Ю[рию Жданову?]" (14). На обороте следующей странички записной книжки Жданов-старший дважды подчеркнул запись "Кремль Лысенко" (15). В Кремле находился кабинет Сталина, у самого А. А. Жданова и его сына кабинеты были в здании ЦК партии на Старой площади, следовательно, можно предполагать, что встретить Лысенко в Кремле можно было в кабинете Сталина, и встреча эта (или две последовавшие друг за другом встречи?) произошли в последнюю неделю мая. Занесенные в записную книжку чуть дальше фразы могли принадлежать скорее Лысенко, а не Сталину, настолько характерно они передают мысли "Главного агронома", постоянно на эти темы витийствовавшего:

"Учение о чистых линиях ведет к прекращению работ над улуч[шением] сортов. Учение о независим[мости] ГЕНа (далее одно слово неразборчиво) ведет к иссушен[ию] практики. Успехи передовой науки, выведение новых сортов и пород — достигнуты вопреки морганистам-менделистам" (16).

Зачем эти рассуждения о генах и их постоянстве могли понадобиться Лысенко в кабинете главного большевика? Разумеется, не только для того, чтобы обрисовать идейные разногласия со своими научными противниками, но и для вполне прозаической цели. Ему мешали жить проклятые гены и верующие в них вейсманисты-морганисты.

Начатая шумиха о колоссальном успехе с ветвистой пшеницей позволила Лысенко не просто выйти сухим из воды. Сталин без раздражения отнесся к письму Лысенко, отправленному 17 апреля 1948 года (17) и перешел к активной защите Лысенко и наказанию обидчика. Уже в мае членов Политбюро ЦК ВКП(б) собрали на незапланированное заседание. Спустя 40 лет, в январе 1988 года бывший секретарь ЦК партии Дмитрий Трофимович Шепилов рассказал мне об этом заседании.

"За мной заехал Андрей Александрович Жданов и сказал, что нас срочно вызывают "на уголок" (так мы между собой называли кабинет Сталина, в котором проводились заседания Политбюро; кабинет этот располагался в угловой части здания в Кремле). "Поедем в моей машине", — сказал мне Жданов. Когда мы приехали, в кабинете уже сидели почти все члены Политбюро и несколько приглашенных лиц. Я тогда заведовал отделом пропаганды и агитации, а отдел наш подчинялся М. А. Суслову, ставшему секретарем ЦК партии. Я должен сделать здесь одно отступление, чтобы вы поняли последующие события",

— добавил Шепилов (18) и поведал мне о том, что он по образованию был экономистом, до войны защитил диссертацию и получил степень доктора наук, ему предложили высокий пост директора Института экономики, но он ушел на фронт простым солдатом, а там уже дослужился до звания генерала и был переведен в аппарат ЦК ВКП(б).

Голос его — глубокий окрашенный обертонами баритон — звучал красиво, Шепилов старался произвести впечатление и рассказал мне о том, что, помимо увлечений экономикой, несомненной удачей на фронтах (ведь мог и остаться на поле боя), защитой докторской диссертации, была у него еще одна страсть: он неплохо пел, и друживший с ним великий тенор Иван Семенович Козловский не единожды пенял ему, что не по верной дороге он пошел, занявшись партийными делами и понравившись своим характером Сталину.

— Тебе надо было петь, — утверждал Козловский. — Представляешь, висела бы перед Большим Залом консерватории афиша "Иван Козловский, Дмитрий Шепилов. Русские романсы". А перед входом толпа, и все спрашивают: "У вас нет лишнего билетика?" Вот это судьба завидная!

Возвратившись к тому памятному заседанию Политбюро ЦК ВКП(б), он сказал, что, обладая дипломами юриста (он закончил МГУ), экономиста (позже закончил аграрный факультет Института красной профессуры), профессора и доктора экономических наук, он позволял себе иногда даже на публике не соглашаться по всем пунктам со Сталиным, а возражать ему.

"Поэтому, — продолжил он, — я чувствовал себя может быть чуточку свободнее, чем остальные работники аппарата, так как понимал, что всегда смогу найти работу экономистом, если меня выставят из ЦК. Когда мы начали готовить семинар лекторов ЦК, и когда Юрий Жданов предложил выступить с лекцией, в которой ошибки Лысенко будут названы ошибками, я согласился с этим предложением и вставил в план лекцию Ю. Жданова. План этот я представил Суслову, и тот его утвердил. На отпечатанной программе курсов была резолюция Суслова: "Утверждаю".

Как только мы с Ждановым-старшим вошли, Сталин тут же начал заседание и неожиданно повел речь о неверной позиции Ю. А. Жданова, незаслуженно обидевшего товарища Лысенко. Зажав трубку в руке и часто затягиваясь, Сталин, шагая по кабинету из конца в конец, повторял практически одну и ту же фразу в разных вариациях: "Как посмели обидеть товарища Лысенко? У кого рука поднялась обидеть товарища Лысенко? Какого человека обидели!" Присутствовавшие молча вслушивались в эти повторяющиеся вопросы их вождя. Но вот Сталин остановился и спросил: "Кто это разрешил?" Повисла гробовая тишина. Все молчали и смотрели под ноги. Тогда Сталин остановился около Суслова и спросил: "У нас кто агитпроп?" Суслов смотрел вниз и головы не поднимал, на вопрос не отвечал. Не знаю почему, я до сих пор так и не понял почему, возможно, всё из-за того же внутреннего осознания своей относительной независимости, а, может быть, из-за привившейся во время войны привычки в трудные минуты брать ответственность на себя, я встал и громко, по-военному ответил: "Это я разрешил, товарищ Сталин". Теперь все подняли головы и уставились на меня, как на сумасшедшего, а Сталин подошел ко мне и внимательно стал глядеть мне в глаза. Я свои глаза в сторону не увел, и скажу честно, я никогда не видел такого взгляда. На меня смотрели желтые зрачки, обладающие какой-то непонятной силой, как глаза большой кобры, готовящейся к смертельному прыжку. Он глядел на меня долго, во всяком случае, мне показалось, что это было очень долго. Глядел, не мигая. Наконец, он тихо спросил меня: "Зачем ты это сделал?" Волнуясь, я стал говорить о том огромном вреде, который Лысенко несет нашей стране, как он старается подавить всех научных оппонентов, о том, что его собственные научные заслуги непомерно раздуты, и что помощь от его собственных работ, несмотря на все обещания, мала. Сталин также, как и раньше, ходил по кабинету, потом остановился и, прерывая меня на полуслове, сказал: "Так. Всё ясно. Создадим комиссию по выяснению всех обстоятельств". И стал называть членов комиссии — кажется, Молотова, Ворошилова, еще кого-то, назвал меня (у меня камень с души упал), потом остановился, довольно долго смотрел в сторону Суслова и, наконец, промолвил: "Суслова" и опять замолчал, а я про себя думал, почему же он не назвал ни одного из Ждановых, это что — конец их карьеры? Но после долгого раздумья Сталин сказал: "И Жданова". Помолчал еще и добавил: "Старшего" (19).

Шепилов рассказывал это мне сразу после выхода в свет второй части моей статьи о Лысенко в "Огоньке" (20) (разговор с ним состоялся 4-го января 1988 года). У меня нет оснований не доверять Шепилову, но и проверить правоту его слов сегодня вряд ли кто может. Об этом же заседании мне рассказывал пятью неделями раньше у меня дома Ю. А. Жданов (21). Он также присутствовал на заседании, но какие-либо детали сообщить отказался, сославшись на то, что сидел далеко от Сталина, а тот будто бы говорил тихо, поэтому он мало что расслышал. Жданов сказал мне лишь, что ему было предложено написать объяснительную записку, что он и сделал через несколько дней{67}. Одна деталь в рассказе Жданова была, впрочем, странной: он обронил фразу о том, что на этом майском заседании его очень подвел Шепилов, будто бы отказавшийся взять на себя ответственность за разрешение читать эту лекцию. Во время беседы 5 января 1988 года Жданов добавил, что по его сведениям в Московский горком партии было спущено сверху указание примерно наказать его. Но события развивались столь стремительно, что никакого взыскания горком наложить просто не успел. Не собиралась ни разу и назначенная Сталиным комиссия: вождь повел защиту Лысенко самостоятельно.

31 мая и 1 июня Сталин принимал участие в обсуждении кандидатур на получение очередных Сталинских премий по науке и изобретательству и опять вернулся к лекции Ю. А. Жданова:

"Ю. Жданов поставил своей целью разгромить и уничтожить Лысенко. Это неправильно: нельзя забывать, что Лысенко — это сегодня Мичурин в агротехнике. Нельзя забывать и того, что Лысенко был первым, кто поднял Мичурина как ученого. До этого противники Мичурина называли его замухрышкой, провинциальным чудаком, пустырем и т. д.

Лысенко имеет недостатки и ошибки, как ученый и человек, его надо критиковать, но ставить своей целью уничтожить Лысенко как ученого, значит лить воду на мельницу жебраков" (23).

Итак, вскоре Лысенко был вызван к Сталину. О некоторых подробностях их беседы мне согласно рассказывали в 1970-х годах приближенные Лысенко. Он внутренним чутьем уловил, что отношение к нему Сталина не такое уж плохое, и решил этим воспользоваться. Он пообещал в кратчайшие сроки завершить работу с ветвистой пшеницей. Но выставил одно условие: чтобы его не травили, не позорили, а хотя бы немного помогали, и чтобы всякие критиканы, всякие теоретики и умники, не о благе Отечества пекущиеся, а лишь на Запад ежеминутно оглядывающиеся, больше ему не мешали. Лысенко повторил, что если вместо мичуринского учения по-прежнему основывать биологические исследования на иной, формальной генетике, то страна потерпит огромный ущерб. А вот если формальную генетику запретить как науку идеалистическую, буржуазную, крайне вредную для дела социализма, то мичуринцы воспрянут, быстро свое дело развернут и смогут пойти в бой за повышение урожайности всех культур. Заодно Лысенко попросил назвать новый сорт пшеницы "Сталинской ветвистой".

Такой подход Сталину понравился (24). Падение Лысенко было предотвращено. Как вспоминал Ю. А. Жданов, Сталин на уже упомянутом заседании по присуждению Сталинских премий,

"…неожиданно встал и глухим голосом неожиданно сказал:

— Здесь один товарищ выступил с лекцией против Лысенко. Он от него не оставил камня на камне. ЦК не может согласиться с такой позицией. Это ошибочное выступление носит правый, примиренческий характер в пользу формальных генетиков" (25).

Глава 27. Сталин приказывает окончательно запретить генетику в СССР

"В истории лысенковщины определяющими были те условия, которые создавала партия [большевиков] Строго говоря, история лысенковщины — не глава из истории науки как таковой, а глава истории партии".

Д. В. Лебедев. 1991 (1)

Во время работы в партийных архивах историку В. Д. Есакову удалось обнаружить страницу с записями А. А. Жданова, сделанными в кабинете Сталина видимо в самом начале июня 1948 года. Из них становится ясно, какие именно поручения давал в то время Сталин.

"Одного из

марксистов в биологии взять и сделать доклад

Короткое постановление от ЦК

Если бы можно было Статью в "Правде"

бы поработать

вместе с Лысенко

Что либо популярное

Доклад неправильный

Два течения — Первое опирается на мистицизм

— тайна на тайну

другое материалистическое

Жданов ошибся

Везде биология в духе Шмальгаузена преподается

Теория безобраз

в опыт" (2).

Первое поручение о привлечении одного из марксистов для подготовки заказного доклада о том, как развивать биологию, напоминало прежнее сталинское требование к Митину, данное в 1939 году, когда он хотел, чтобы во время дискуссии в редакции журнала "Под знаменем марксизма" генетики были посрамлены. Тогда Митин выполнил этот сталинский наказ. Генетика была представлена буржуазным извращением, ведущие генетики и Вавилов опозорены. Нужно было повторить этот прием еще раз.

Ясно, что кроется за словами о коротком постановлении ЦК. Не трудно было представить его идеологическую направленность и стилистику.

В тезисе о статье в "Правде", сопровождающемся словами "Если бы можно было бы поработать вместе с Лысенко" видна каверза. Сильно "колхозный академик" подмочил репутацию в глазах Сталина, если возникли сомнения в его пригодности даже для такой простой задачки, как подготовка боевой, как выражались большевики, статьи для их главного печатного органа. Два "БЫ" на восемь слов, окруженные словами "ЕСЛИ" и "МОЖНО поработать" даже в комментариях не нуждаются. И нужен был бы Лысенко для этого, но сомнения в том, что он справится с этим, возникли даже у Сталина.

Эта запись, кстати, лучше многих других показывает, кто же руководил схваткой в науке по идеологическим вопросам. Ясно, что закоперщиком, главной движущей силой в процессе многолетней травли биологов, в особенности генетиков, был именно Сталин, который с юности был одержим идеей о прямом влиянии среды на всё (на человека, на общество, на природу в целом, на экономические взаимоотношения при социализме — Сталин ведь и в этом вопросе свою линию гнул через головы — и судьбы! — ученых).

Понятен и отступ в записи после первых трех пунктов. Первая часть была главной, идейной, а всё, что шло ниже — технологией проведения в жизнь идейных решений. Ну, конечно, их надо было "протолкнуть" в массы, так что затруднений с пониманием слов "что либо популярное" нет. Разъяснения о том, что вся загвоздка в биологии имеет идеологический характер, то же не нужны. Раз есть два мира — коммунистический и капиталистический — значит, должны быть две биологии (одна прогрессивная и материалистическая, вторая загнивающая, вредоносная и к тому же мистическая).

Слова "Жданов ошибся" относились к лекции Юрия Андреевича: она была неправильной, ошибочной, не осознал молодой человек, как вся биология пропитана миазмами идеализма, как везде эти враги пролезли, как отравляют все сферы, буквально всюду проникли! Вот зачем надо вмешаться: чтобы всюду выстроить то, что нужно вождю. Особенно в тех местах, где кадры новые готовят — в вузах и техникумах. Из фразы о преподавании биологии становится понятным, что засела в голове Сталина фамилия вовсе и не генетика, а зоолога-эволюциониста, тишайшего академика Ивана Ивановича Шмальгаузена. Очень уж его фамилия Сталину показалась к месту, нерусская — скажешь, как припечатаешь. И будут после этого полоскать имя шшмальххауссена на всех углах. Сломают судьбу выдающегося русского ученого с немецкой фамилией, чьи книги и спустя полстолетия будут переводить и издавать на Западе (3).

Сталин поручил отвечать за подготовку главного постановления и практических шагов по его внедрению в жизнь А. А. Жданову, пока еще главному идеологу. Двум близким к Сталину людям из идеологических (А НЕ ИЗ НАУЧНЫХ!) кругов — Шепилову и Митину было поручено подготовить проект постановления о биологии. Подготовленный текст лег на стол Жданова, он внес многочисленные поправки, их учли, и 7 июля Шепилов с Митиным снова представили Жданову проект с запиской: "Направляем на Ваше рассмотрение проект сообщения ЦК ВКП(б) "О мичуринском направлении в биологии", исправленный согласно Ваших указаний" (4). Жданов отложил все дела и срочно внес множество новых поправок. Он изменил название на такое "О положении в советской биологической науке", переписал и дополнил многие разделы. Получилось большое, а не краткое "постановление" (5). Битым слогом вещи назывались своими именами:

"ЦК ВКП(б) считает, что в биологической науке сформировались два диаметрально противоположных направления: одно… прогрессивное, материалистическое, мичуринское… возглавляемое ныне академиком Т. Д. Лысенко; другое… — реакционно-идеологическое, менделевско-моргановское…

Последователи менделизма-морганизма не раз предупреждались, что их направление в биологии чуждо советской науке и ведет к тупику. Тем не менее менделисты-морганисты не только не извлекли должных уроков из этих предупреждений, но продолжают отстаивать и углублять свои ошибочные взгляды. Такое положение не может быть далее терпимо…" (6).

Несколько абзацев А. А. Жданов отвел на то, чтобы показать, в чем якобы ошибался его сын в лекции о положении в биологии и сельском хозяйстве. Жданов-младший твердо стоял на том, что двух наук быть не может, что все советские ученые могут принадлежать к разным научным школам, но отнюдь не к разным враждующим между собой направлениям одной и той же науки. Теперь эту его убежденность надо было назвать ошибочной. Можно себе представить, каким тяжелым был моральный груз отца, принужденного изобличать сына лишь потому, что главарю их партии была чужда принципиальная и правильная позиция его сына. Но таковы были правила их жизни, партийные представления о дисциплине большевика, о единстве взглядов и прочих императивах, которые сам А. А. Жданов десятилетиями проповедовал в стране.

Жданов передал исправленный текст Маленкову. Уже на следующий день, 10 июля 1948 года, за их двумя подписями проект был направлен Сталину и копии Молотову, Берии, Микояну, Вознесенскому, Кагановичу и Булганину (7).

Пока в кабинетах ЦК ВКП(б) в обстановке строжайшего секрета готовили постановление высшего партийного органа, ученые бомбардировали ЦК письмами, в которых просили немедленно принять меры к прекращению господства лысенковщины. В июле на имя Маленкова пришли обращения И. И. Шмальгаузена, А. Р. Жебрака, С. И. Алиханяна, Е. В. Бобко и И. М. Полякова. 16 июля 1948 года непосредственно к Сталину обратился академик П. Н. Константинов. Он настаивал на том, чтобы Лысенко устранили от руководства Академией сельхознаук:

"Такой человек не имеет права быть администраторомиОн использует права президента для утверждения своего господства в науке, для создания видимости нерушимости открытых им "законов". Он явно злоупотребляет Вашим довериеми что он сделал за эти 15 лет? Кем он стал сам? Это худший вид диктатора. Он требует ликвидации всего, что не согласно с ним, всего, что ему не нравится… мириться с этим нельзя…

Многие ученые АН СССР, ВАСХНИЛа, Московского университета и ТСХАкадемии резко критикуют его. Работники с мест прислушиваются к этому и не решаются выступать. Почему с нами никто не хочет считаться? Почему разрешение этих споров передоверяется либо таким лицам, как М. Б. Митин, либо работникам министерств? Почему не прислушиваются к мнению ученых и практиков сельского хозяйства? Почему наша официальная критика не отражает мнения научной общественности, а старается угодить Т. Д. Лысенко?" (8).

Константинов обвинял Лысенко в замедлении внедрения новых сортов, отчего страна теряет сотни миллионов пудов хлеба ежегодно. Он писал Сталину, что под руководством Лысенко ВАСХНИЛ вымирает, что "односторонний, так называемый агробиологический уклон в его деятельности тормозит всю сельскохозяйственную науку, а также отдельные ее звенья… Как крайний эгоцентрик, он тонет в догматике, в непогрешимости и саморекламе". Константинов указывал, что недавно он пытался довести его предложения в разговоре с Маленковым, который принял его в Центральном Комитете партии, но последствий от этого разговора не последовало, поэтому он вынужден писать Сталину. Он считал, что нужно "Немедленно освободить Т. Д. Лысенко от обязанностей президента ВАСХНИЛ и произвести довыборы академиков и членов-корреспондентов без какого-либо нажима со стороны Т. Д. Лысенко." Последним, девятым пунктом своего письма Константинов поставил такой: "Созвать при ЦК ВКП(б) совещание по вопросам селекции и генетики и реформы системы сельскохозяйственных опытных учреждений" и подписался: "Глубоко уважающий Вас действительный член Всесоюзной академии с.-х. наук имени Ленина, лауреат Сталинской премии, зав. кафедрой селекции, семеноводства и методики опытного дела Тимирязевской с. — х. академии проф. П. Константинов" (9).

Однако Сталину предложения крупнейшего ученого России не были интересны, а одна строчка в его письме могла вызвать раздражение, потому что Константинов обвинил Лысенко в том, что тот "вместо дарвиниста стал ламаркистом". Константинов не мог, конечно, предполагать, что сам Сталин был еще более убежденным ламаркистом.

Когда Сталину принесли подготовленный Шепиловым и Митиным и исправленный А. А. Ждановым проект постановления ЦК партии, документ не показался ему достаточно боевым. А. А. Жданов был вообще отстранен от работы. Формально это было связано с тем, что 10 июля был его последним рабочим днем перед отпуском. Практическое руководство разгромом генетики было поручено набиравшему силу новому Секретарю ЦК Георгию Максимилиановичу Маленкову, назначенному секретарем ЦК 1 июля 1948 года и принявшему 7 июля дела от А. А. Жданова. А Андрей Александрович уехал в санаторий "Долгие Бороды" на Валдай, где его стали лечить.

Часть врачей санатория понимала, что человеку с серьезными сердечными проблемами выбранное место для лечения явно не подходит. От Жданова, согласно присланным из Кремлевской больницы рекомендациям, требовали, чтобы он каждый день отправлялся на долгие прогулки по пересеченной местности, преодолевал подъемы и спуски. Недавно доцент Московской медакадемии имени Сеченова В. Д. Тополянский разыскал в архиве кардиограмму А. А. Жданова, сделанную сразу по приезде в Долгие Бороды. На ней отчетливо видно, что прибыл он туда с глубоким инфарктом миокарда, и такие "процедуры" были смертельно для него опасны. Поэтому можно думать, как об этом группа московских историков поведала в октябре 2011 года в передаче московского телевидения, что А. А. Жданова намеренно посылали подальше от Москвы на верную гибель. И вскоре он в санатории скончался от еще более обширного повторного инфаркта{68}. То, что его попросту убили на Валдае, врачи в санатории знали. Когда в 1976 году рукопись моей книги "Власть и наука" прочел ленинградский генетик В. С. Кирпичников, он мне сказал, что ему известно от друга, работавшего в том санатории, что я могу вполне привести в книге указание об этом убийстве, что я и сделал в предположительной форме. Когда я дал в 1987 году Юрию Андреевичу Жданову познакомиться с рукописью моей книги, он, конечно, прочел фразы о смерти отца, но поправлять ничего не стал. Когда же летом 2004 года он как почетный ректор Ростовского университета вместе с директором Биологического Института этого университета профессором Е. П. Гуськовым предложили Ученому Совету их университета избрать меня Почетным Доктором и пригласили приехать в Ростов на церемонию вручения соответствующего диплома и полагающихся регалий, Жданов, проведший со мной весь день с утра до вечера, вдруг упомянул о факте убийства отца кремлевскими докторами по явному поручению Сталина. Я тут же его спросил, откуда ему стало известно об этом. "Так об этом вы же первым и написали во "Власти и науке", а теперь есть и другие подтверждения", — ответил он мне.

В продолжение того разговора с Юрием Андреевичем я спросил его: "Так почему же Вы до сих пор храните к Сталину теплое отношение?". "А он был человеком необычным, — ответил Жданов. — Вот пример из той жизни. Сталину донесли, что писатель Михаил Шолохов, когда крепко выпьет с друзьями в своей станице Вешенской, может начать ругать Сталина за его политику в сельском хозяйстве. Однажды Шолохов даже сказал, что это происходит из-за того, что Сталин — человек ограниченный. Сталин, узнав такую характеристику, вида не подал, но запомнил слова и дождался момента, когда Шолохов попросился к нему на прием. Как только дверь в сталинский кабинет перед Шолоховым растворилась, и он сделал первый шаг внутрь кабинета, Сталин, сидевший за столом напротив двери, спросил писателя:

— Товарищ Шолохов! Какой у Вас вопрос ко мне?

Шолохов остановился, опешив, но понял, что дальше итти не стоит, и от двери произнес фразу, что в Вешенской начинают уборку урожая, но возникли проблемы со стареньким комбайном.

— Нельзя ли нам выделить новый комбайн? — попросил он.

— Хорошо, — ответил Сталин, — какая еще у Вас просьба?

— Было бы неплохо выделить один новый трактор.

— Еще что?

— Нельзя ли было бы продать нам еще пару грузовиков для сбора урожая?

— У Вас, товарищ Шолохов, наверняка в кармане есть бумажка с этими просьбами, не правда ли? — спросил Сталин.

Шолохов кивнул головой, пошарил по карманам пиджака и вытащил оттуда сложенный листочек бумаги.

— Так передайте мне его, — произнес Сталин, и когда Шолохов вручил его Сталину, написал на углу бумаги наискосок просьбу наркому сельскохозяйственного машиностроения удовлетворить по возможности просьбу писателя и, протягивая бумажку обратно Шолохову, проговорил:

— А теперь до свидания. У людей ограниченных, знаете ли, время ограниченное!"

"Вот каким был товарищ Сталин", — заключил Юрий Андреевич свой рассказ. В другой раз он мне обосновывал свое уважение к Сталину тем, что никто иной, как Сталин, в деталях продумал, как построить на Ленинских горах здания Московского университета для естественных факультетов, потому что понимал роль науки в движении к социализму и заботился о том, чтобы ученым-естественникам были созданы наилучшие условия для обучения кадров высокой квалификации для развития точных наук.

В день отъезда А. А. Жданова в санаторий в аппарате ЦК были проведены серьезно затрагивавшие его структурные преобразования. Решением от 10 июля вместо Управления пропаганды и агитации с отделами был сформирован Отдел того же названия (11). Бывший Отдел науки в его составе низвели до уровня сектора, хотя пока еще Ю. А. Жданов сохранял за собой должность его заведующего. А Отделом пропаганды и агитации стал заведовать Д. Т. Шепилов, нравившийся Сталину своим характером.

Пятью днями позже Сталин сделал еще один шаг к погрому в биологии. На заседании Политбюро 15 июля было принято следующее решение:

"В связи с неправильным, не отражающим позиции ЦК ВКП(б) докладом Ю. Жданова по вопросам советской биологической науки принять предложение Министерства сельского хозяйства СССР, Министерства совхозов и ВАСХНИЛ об обсуждении на июльской сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина доклада академика Т. Д. Лысенко "О положении в советской биологической науке", имея ввиду опубликование этого доклада в печати" (12).

Итак, Политбюро решило руками Лысенко и его сторонников под присмотром аппаратчиков из ЦК провести коренные изменения в научной работе. Лысенко самому надо было написать текст доклада в соответствии с идеями, изложенными в проекте постановления, подготовленного Шепиловым, Митиным и Ждановым-старшим, и выступить на сессии ВАСХНИЛ, причем никто не должен был знать о вмешательстве вождя или членов Политбюро в споры биологов. Лишь в конце сессии Лысенко разрешили объявить публично, что его доклад был одобрен Политбюро и лично товарищем Сталиным. Бригада Лысенко (по словам И. Е. Глущенко, в неё входили В. Н. Столетов, И. И. Презент, А. А. Авакян, И. А. Халифман, И. С. Варунцян, Н. И. Фейгинсон и он) через несколько дней составила доклад, и Лысенко послал его Сталину:

"23 июля 1948 г.

Товарищу И. В. Сталину

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Убедительно прошу Вас просмотреть написанный мною доклад "О положении в советской биологической науке", который должен быть доложен для обсуждения на июльской сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина.

Я старался как можно лучше с научной стороны, правдиво изложить состояние вопроса.

Доклад т. Юрия Жданова формально я обошел, но практическое содержание моего доклада во многом является ответом на его неправильное выступление, ставшее довольно широко известным.

Буду рад и счастлив получить Ваши замечания.

Президент Всесоюзной академии сельскохозяйственных

наук имени В. И. Ленина академик Т. Лысенко" (13).

Сталин сам уселся за редактирование текста на 49 страницах. Он выбросил полностью один из 10 разделов, носивший название "Основы буржуазной биологии ложны", сохранив из него лишь один абзац с критикой высказываний Нобелевского лауреата физика Э. Шредингера о наследственности и написав против него на полях: "ЭТО В ДРУГОМ МЕСТЕ". Сталин подчеркнул фразу "Любая наука — классовая" — и пометил на полях: "ХА-ХА-ХА… А МАТЕМАТИКА? А ДАРВИНИЗМ?", убрал самые одиозные благоглупости вроде слов "драгоценные руководящие указания… в работах товарища Сталина", заставил вставить в текст фамилию Вейсмана (которого он не любил особо), после чего Лысенко внес 12 абзацев с разносом взглядов этого великого ученого. Сделав много сходных замечаний и исправлений, Сталин лично дописал некоторые абзацы. В. Д. Есаков привел в качестве примера отрывок из первого варианта выступления Лысенко, в котором Сталин вычеркнул отдельные слова (поставлены в прямые скобки) или вписал слова и целый абзац (напечатаны заглавными буквами):

"Во-первых, те ИЗВЕСТНЫЕ положения ламаркизма, которыми признается активная роль условий внешней среды в формировании живого тела и НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ ПРИОБРЕТЕННЫХ СВОЙСТВ в противоположность метафизике неодарвинизма (вейсманизма), — отнюдь не порочны, а, наоборот, совершенно верны И ВПОЛНЕ НАУЧНЫ.

Во-вторых, мичуринское направление отнюдь НЕЛЬЗЯ НАЗВАТЬ НИ НЕО-ламаркистским [не является], а являет собой творческий советский дарвинизм, ОТВЕРГАЮЩИЙ ОШИБКИ ТОГО И ДРУГОГО И СВОБОДНЫЙ ОТ ОШИБОК ТЕОРИИ ДАРВИНА В ЧАСТИ, КАСАЮЩЕЙСЯ ПРИНЯТОЙ ДАРВИНЫМ СХЕМЫ МАЛЬТУСА.

НЕЛЬЗЯ ОТРИЦАТЬ ТОГО, ЧТО В СПОРЕ, РАЗГОРЕВШЕМСЯ В НАЧАЛЕ XX ВЕКА МЕЖДУ ВЕЙСМАНИСТАМИ И ЛАМАРКИСТАМИ, ПОСЛЕДНИЕ БЫЛИ БЛИЖЕ К ИСТИНЕ, ИБО ОНИ ОТСТАИВАЛИ ИНТЕРЕСЫ НАУКИ, ТОГДА КАК ВЕЙСМАНИСТЫ УДАРИЛИСЬ В МИСТИКУ И ПОРЫВАЛИ С НАУКОЙ" (14).

Сталин заменил некоторые выражения (так, вместо "буржуазное мировоззрение" появилось "идеалистическое мировоззрение", "буржуазная генетика" была заменена на "реакционная генетика" и т. д.). (Подробный анализ того, как он изменил текст лысенковского доклада был дан Есаковым и др. (15) и Россияновым (16)). Он принял и важное решение, заявив, что решил удовлетворить запрос Лысенко о наведении силой "порядка" в академии, согласившись заменить выборы в академию назначением новых членов. Приказ об этом был издан от имени правительства СССР и подписан им как Председателем Совета Министров СССР. В "Правде" 28 июля 1948 года появилось следующее информационное сообщение о введении в состав академии людей, нужных Лысенко для того, чтобы взять контроль в свои руки:

"Во Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук

имени В. И. Ленина

В соответствии с Уставом Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук имени Ленина{69} и постановлением СНК ССР от 4 июня 1935 года, установившим первый состав действительных членов Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук имени Ленина в количестве 51 человека, Совет Министров Союза ССР постановлением от 15. VII-с. г. утвердил действительными членами — академиками Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук имени Ленина: Авакяна А. А., Варунцяна И. С., Долгушина Д. А., Жданова Л. А., Канаша С. С., Кварцхелиа Т. К., Кришчунаса И. В., Лукьяненко П. П., Колесника И. Д., Ольшанского М. А., Презента И. И., Ушакову Е. И., Яковлева П. Н. (растениеводство); Беленького Н. Г., Гребень Л. К., Дьякова М. И., Мелихова Ф. А., Муромцева С. Н., Юдина В. И. (животноводство); Василенко И. Ф., Евреинова М. Р., Желиговского В. А., Свирщевского В. С., Селезнева В. П. (механизация и электрификация); Баранова П. А., Бушинского В. П., Димо Н. А., Самойлова И. И., Власюка П. А. (почвоведение и агрохимия); Замарина Е. Е., Шарова И. А. (гидротехника и мелиорация); Лаптева И. Д., Лобанова П. П., Демидова С. Ф., Немчинова В. С. (экономика сельского хозяйства)" (17).

В числе назначенных академиков были либо непосредственно с Лысенко работающие — Авакян, Варунцян, Долгушин, Колесник, Ольшанский, Презент, либо ему преданные, такие как Лукьяненко, Беленький и другие. Был в их числе и друг Н. И. Вавилова еще с времен совместной работы в Саратове — Бушинский{70}, вошедший в доверие к В. Р. Вильямсу, а после смерти Вильямса, подружившийся с Лысенко. В числе назначенных был и Лаптев, выступивший со статьей против А. Р. Жебрака в "Правде". Был причислен к разряду академиков ВАСХНИЛ и совсем уж отвратительный тип: кадровый офицер НКВД С. Н. Муромцев. В то время он имел степень доктора наук, но среди коллег был известен другим. Многие знали, что он работал одно время начальником специальной тюрьмы — так называемой "шарашки" и был известен как отъявленный садист: он лично избивал находившихся в заключении под его началом академиков АМН СССР П. Ф. Здродовского и Л. А. Зильбера (18). Однако позже стали известны другие подробности деятельности этого офицера в системе ОГПУ и НКВД. В газете "Труд" (19) предали гласности, что еще в 1930-е годы Муромцев участвовал в работе сверхсекретной спецлаборатории по созданию токсических веществ (ядов) и их испытанию на политзаключенных. Яды применяли для уничтожения политических оппонентов и для политических диверсий. Спецлаборатория числилась при коменданте НКВД СССР генерал-майоре Блохине, а в 1937–1938 годах её подчинили непосредственно наркому Ежову, а затем заменившему его Берии и заместителю наркома Меркулову (до мая 1946 года) и позже новому министру госбезопасности Абакумову. Последний в 1946 году ликвидировал спецлабораторию. Эти сведения предал гласности генерал КГБ П. А. Судоплатов{71}, осужденный после расстрела Берии. На суде над Судоплатовым в 1953 году С. Н. Муромцев, вызванный как свидетель, признал, что непосредственные задания о том, кого нужно отравить, он получал лично от Молотова и Хрущева (19). Такими замечательными кадрами пополнили сельскохозяйственную академию.

В заметке о решении Совета Министров СССР сообщалось, что

"Сессия, посвященная довыборам действительных членов Академии, выборам членов-корреспондентов Академии из числа кандидатов, выставленных научными учреждениями, общественными организациями и отдельными научными работниками, списки которых опубликованы в печати, состоится в сентябре 1948 года".

Выборы так и не состоялись, однако даже если бы их провели, то лысенковское большинство завалило бы теперь всех противников "на законном основании", то есть путем голосования.

Последний абзац правительственного сообщения гласил:

"Очередная июльская сессия, посвященная обсуждению доклада академика Т. Д. Лысенко на тему "О положении в советской биологической науке", состоится в конце июля с. г. в гор. Москве".

Сессия проходила с 31 июля по 7 августа и получила название "Августовской сессии ВАСХНИЛ". Лысенко зачитал доклад, отредактированный Сталиным. Политические мотивы сочетались в нем с беспримерными обвинениями западной науки. Этот наступательный тон выглядел странно, так как и полугода не прошло с того дня, когда Ю. А. Жданов раскритиковал Лысенко. Но сессия была качественно иным событием в жизни советской науки. Сталин предоставил Лысенко возможность не просто расправиться с оппонентами, он придал этому разгрому такое политическое звучание, которого раньше в жизни страны не было.

Партийные верхи осуществляли неусыпный контроль за тем, как идет сессия. Согласно рассказу одного из ближайших к Лысенко в то время людей — Н. В. Турбина, каждый день по окончании заседаний В. Н. Столетов выполнял роль связного между Лысенко и Политбюро ЦК партии. Он приезжал в конце каждого дня сессии к Маленкову и информировал его о том, что было сделано. Он же каждое утро согласовывал с Лысенко список выступающих и клал перед председательствующим на сессии заместителем министра сельского хозяйства СССР П. П. Лобановым узенький листок с фамилиями тех, кому надо предоставить слово, а Лобанов лишь оглашал эти фамилии. Деятельность эта пошла на пользу Столетову — он понравился высшим начальникам, что позже, помогло емуу сделать головокружительную карьеру{72}.

Самой характерной чертой лысенковского доклада была безапелляционность. Фразы были решительными, обвинения категоричными, доказательства не приводились, потому что больше они не были нужны: буржуазная сущность генетики и её вредность декларировались отныне навсегда. В центральной части доклада, озаглавленной "Два мира — две идеологии в биологии", Лысенко заявил:

"Возникшие на грани веков — прошлого и настоящего — вейсманизм, а вслед за ним менделизм-морганизм своим острием были направлены против материалистических основ теории развития… Ныне, в эпоху борьбы двух миров, особенно резко определились два противоположные, противостоящие друг другу направления, пронизывающие основы почти всех биологических дисциплин… Не будет преувеличением утверждать, что немощная метафизическая моргановская "наука" о природе живых тел ни в какое сравнение не может идти с нашей действенной мичуринской агробиологической наукой" (23).

Заканчивая доклад, Лысенко сказал:

"В. И. Ленин и И. В. Сталин открыли И. В. Мичурина и сделали его учение достоянием всего народа. Всем своим большим отеческим вниманием к его работе они спасли для биологии замечательное мичуринское учение" (24).

На правах самого близкого к Лысенко сторонника предпоследним выступал Исай И. Презент, ставший теперь академиком ВАСХНИЛ. Он глумился над поверженными генетиками и позволял себе выходки, непристойные ни с каких позиций. Одному из крупных эволюционистов, допущенных к присутствию на сессии, он адресовал такие слова:

"Дарвинизм сейчас не тот, который был во времена Дарвина… Такого уровня подбора не знало дарвиновское учение, не знало и не могло знать, но вы, профессор Поляков, его знать обязаны. Ведь вы обязаны быть умнее Дарвина, уже по одному тому, что птичка, сидящая на голове мудреца, видит дальше мудреца. (Смех)" (25).

Он называл генетиков ретроградами и приписывал им явную ахинею, одновременно пугая их:

"Никого не смутят ложные аналогии морганистов о невидимом атоме и невидимом гене. Гораздо более близкая аналогия была бы между невидимым геном и невидимым духом. Нас призывают дискуссировать. Мы не будем дискуссировать с морганистами (аплодисменты), мы будем продолжать их разоблачать, как представителей вредного и идеологически чуждого, привнесенного к нам из чуждого зарубежья лженаучного по своей сущности направления (Аплодисменты)" (26).

Правда, среди ученых ходил рассказ (возможно легенда), что во время этого выступления он чуть не погиб от рук генетика Иосифа Абрамовича Рапопорта, наиболее смело выступившего на сессии в защиту обругиваемой лысенковцами науки. Рапопорт был героем войны, жестоко израненным (он получил 18 ранений на передовой, потерял глаз, но каждый раз возвращался в действующую армию и заслужил на полях сражений мало с кем сравнимую славу героя). Много десятилетий позже С. Э. Шноль в знаменитой книге "Герои и злодеи российской науки" вспомнил эту легенду:

"Как он [Презент] был, упоенный собой, неосторожен. Он повторил часть текста, вставленного им ранее в доклад Лысенко. Он сказал, "когда мы, когда вся страна проливала кровь на фронтах Великой Отечественной войны, эти муховодыи". Договорить он не сумел. Как тигр из первого ряда бросился к трибуне Рапопорт — бесстрашный разведчик, он знал, что такое "брать языка". Презент на войне не был — он был слишком ценным, чтобы воевать — там же могут и убить… Рапопорт был, как сказано, всю войну на фронте. С черной повязкой на выбитом пулей глазу он был страшен. Рапопорт схватил Презента за горло и, сжимая это горло, спросил свирепо: "Это ты, сволочь, проливал кровь?" Ответить почти задушенный Презент не мог" {73} (27).

И все-таки многие генетики, особенно в первые дни работы Августовской сессии ВАСХНИЛ, не могли понять, что происходит. Ведь совсем недавно лысенкоисты терпели поражение за поражением, а Ю. А. Жданов открыто критиковал Лысенко. На следующий день после публикации в "Правде" информационного сообщения о назначении новых членов академии без выборов и о предстоящей сессии ВАСХНИЛ В. П. Эфроимсон, передавший в ЦК партии материалы об антинаучной деятельности Лысенко и ждавший результатов их проверки, позвонил в отдел науки ЦК ВКП(б) и сказал сотруднице отдела В. Васильевой: "Я совершенно не понимаю, что происходит, но имейте ввиду, — все, что я написал, святая правда". В ответ он услышал: "Неужели вы думаете, что мы хоть на минуту в этом сомневаемся?" (26). Слухи об этом ответе быстро распространились среди генетиков, поддержав уверенность, что правда все-таки восторжествует. Способствовало такому ожиданию и неясное объяснение "колхозным академиком" в его докладе того, из каких сфер он получил поддержку. Факт ознакомления Сталина с его докладом обнародован не был, и лишь в "Заключительном слове" Лысенко сказал: "Меня в одной из записок спрашивают: каково отношение ЦК партии к моему докладу. Я отвечаю: ЦК партии рассмотрел мой доклад и одобрил его". После этого в стенограмме значится: "Бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Все встают".

Но до последнего дня сессии Лысенко и его приближенные об этом помалкивали и даже пытались вызвать генетиков на более откровенные разговоры, сетовали, что они неохотно включаются в дискуссию, как это сделал А. А. Авакян (28). А ведь ссылка на "одобрение ЦК партии" всё бы объяснила людям, уже привыкшим жить в атмосфере страха, вызванного политическими репрессиями. Многие надеялись, что критика Лысенко и в МГУ, и в докладе Жданова не могла остаться гласом вопиющего в пустыне, что всё происходящее — лишь авантюра лысенковцев, решившихся пойти ва-банк.

В последний день работы сессии произошло событие, открывшее всем глаза. В то утро в "Правде" появилось покаянное письмо Ю. А. Жданова Сталину{74}, в котором он отказался от своих слов. Хотя Жданов в "покаянке" высказал критику в адрес Лысенко, на нее никто уже внимания не обращал. Его письмо ярко характеризовало моральную обстановку, рожденную тоталитарным правлением, абсолютную необходимость подчинения своих взглядов пусть неверному, но исходящему от главаря режима курсу (как будто в насмешку, это и называлось "демократическим централизмом в действии").

"ЦК ВКП(б), ТОВАРИЩУ И. В. СТАЛИНУ

Выступив не семинаре лекторов с докладом о спорных вопросах современного дарвинизма, я безусловно совершил целый ряд серьезных ошибок.

1. Ошибочной была сама постановка этого доклада. Я явно недооценил свое новое положение работника аппарата ЦКи Здесь сказалась "университетская привычка", когда я в том или ином научном споре, не задумываясь, высказывал свою точку зрения… Несомненно, что это "профессорская" в дурном смысле, а не партийная позиция.

2. Коренной ошибкой в самом докладе была его направленность на примирение борющихся в биологии направлений. С первого же дня моей работы в отделе науки ко мне стали являться представители формальной генетики с жалобами на то, что полученные ими новые сорта полезных растений (гречиха, кок-сагыз, герань, конопля, цитрусы), обладающие повышенными качествами, не внедряются в производство и наталкиваются на сопротивление сторонников академика Лысенко… Ошибка моя состояла в том, что решив взять под защиту эти практические результаты, которые явились "дарами данайцев", я не подверг беспощадной критике коренные методологические пороки менделевско-моргановской генетики. Сознаю, что это деляческий подход к практике, погоня за копейкой…

Все это вместе взятое и породило стремление "примирить" спорящие стороны… Но в науке, как и в политике, принципы не примиряются, а побеждают, борьба происходит не путем затушевывания, а путем раскрытия противоречий…

3. Ошибкой была моя резкая и публичная критика академика Лысенко. Академик Лысенко в настоящее время является признанным главой мичуринского направления в биологии… Учитывая это, критику Лысенко, его отдельных недостатков, следует вести так, чтобы она не ослабляла, а укрепляла позиции мичуринцев.

Я не согласен с некоторыми теоретическими положениями академика Лысенко (отрицание внутривидовой борьбы и взаимопомощи, недооценка внутренней специфики организма), считаю, что он еще слабо пользуется сокровищницей мичуринского учения (именно поэтому Лысенко не вывел сколько-нибудь значительных сортов сельскохозяйственных растений), считаю, что он слабо руководит нашей сельскохозяйственной наукой. Возглавляемая им ВАСХНИЛ работает далеко не на полную мощность… Но… в результате моей критики Лысенко формальные генетики оказались "третьим радующимся"…

4. Ленин неоднократно указывал, что признание необходимости того или иного явления таит в себе опасность впасть в объективизм. В известной мере этой опасности не избежал и я…

Таковы мои ошибки, как я их понимаю.

Считаю своим долгом заверить Вас, товарищ Сталин, и в Вашем лице ЦК ВКП(б), что я был и остаюсь страстным мичуринцем. Ошибки мои проистекают из того, что я недостаточно разобрался в истории вопроса, неправильно построил фронт борьбы за мичуринское учение. Все это из-за неопытности и незрелости. Делом исправлю ошибки.

Юрий Жданов" (30).

Публикация письма в день закрытия сессии ВАСХНИЛ значила много. В который раз истина была принесена в жертву политиканству. И если уж каяться заставили Жданова, то что же было ожидать от людей менее значительных!

Была отвергнута и инициатива по созданию в СССР Института генетики и цитологии, которую поддерживали сразу несколько членов Политбюро. Сталин на их мнение не обратил никакого внимания. 31 декабря 1948 года Секретарь ЦК партии А. А. Кузнецов, у которого лежала без движения почти год папка со всеми документами, подготовленными для решения Политбюро, сделал окончательную надпись: "В архив. А. Кузнецов".

В дни, когда Сталина хоронили, в "Правде" появилась короткая заметка Лысенко "Корифей науки", в которой он сообщил о главной роли Сталина в проведении опозорившей советскую науку на многие десятилетия Августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 года:

"Сталин… непосредственно редактировал проект доклада "О положении в биологической науке", подробно объяснил мне свои исправления, дал указания, как изложить отдельные места доклада. Товарищ Сталин внимательно следил за результатами работы августовской сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина" (31).

Сообщения о запрете генетики в СССР произвели фурор на Западе. 24 сентября 1948 года Герман Мёллер отправил в Академию наук СССР письмо, в котором осудил "заявления о вашей поддержке шарлатана Лысенко… и отрицании принципов генетики", отметил, что в СССР "разрушают науку ради узких политических целей, совершенно так, как делали многие из тех, которые выступали в роли ученых в Германии под властью нацистов". Он упомянул "глубокое уважение, которое питал" к АН СССР раньше, и написал:

"Я отказываюсь от моего членства в вашей Академии. Я делаю это, однако, с горячей надеждой, что я еще доживу до того дня, когда ваша Академия снова сможет начать восстанавливать свое место среди подлинно научных организаций", — закончил он (32).

22 марта 1990 года Общее собрание АН СССР приняло постановление о восстановлении Г. Дж. Мёллера (посмертно) в членах Академии наук СССР "как необоснованно исключенного ученого".

Глава 28. Сталин поддерживает О. Б. Лепешинскую в её борьбе с биологией клетки

"Бесстыдство как замена руководящей мысли; сноровка и ловкость как замена убеждения; успех как оправдание пошлости и ничтожества стремлений — вот тайна века сего, вот девиз современного триумфатора".

М. Е. Салтыков-Щедрин. Легковесные.

Через год после Августовской сессии ВАСХНИЛ Сталин приказал Сектору науки ЦК партии созвать объединенную сессию АН и АМН СССР, на которой, одна из старейших большевичек, 79-летняя Ольга Борисовна Лепешинская объявила о возможности образования клеток из неживого вещества.

Лепешинская родилась в 1871 году в Перми и была на четверть века старше Лысенко. В 1894 году она стала посещать марксистские нелегальные кружки, познакомилась там с Пантелеймоном Николаевичем Лепешинским и вышла за него замуж. В 1903–1906 годах они жили в эмиграции в Женеве одновременно с Лениным. Встречавшийся с ними там Н. Валентинов-Волин вспоминал, что о муже Лепешинской "Ленин всегда говорил с добродушной усмешкой. Он очень скептически относился к литературным способностям и желанию Лепешинского писатьи Может быть, поэтому Лепешинский при всей его верности "Ильичу" не сделал большой карьеры после Октябрьской революции", а Ольгу, которая организовала столовую для большевиков, в которой работала жена Валентинова, он характеризовал так:

"В 1904 году Ольге Борисовне — (не представляю ее себе иначе как только вооруженной большой зубочисткой) было 33 года… Лет десять перед тем она была на фельдшерских курсах и этим ее медицинское образование ограничивалось. Повышенным уровнем общего развития она никак не могла похвалиться и никаких позывов к наукам, в частности, к биологии — тогда не обнаруживала. Она была из категории женщин, называемых "бой-бабой", очень практичной, с большим апломбом изрекающей самые простецкие суждения по всем решительно вопросам. Ленин, узнав, что она хорошо зарабатывает в организованной ею столовой, заметил: "С нею (Ольгой Борисовной) Пантейчик не пропадет"" (1).

Такой же предпринимательский эксперимент она повторила и позже, возвратившись в Россию, где в 1910 году в Щелково под Москвой они с мужем открыли "столовую для студенток курсов, где училась я", — вспоминала она (2). После 1917 года она несколько месяцев работала ревкомиссаром на станции Подмосковная, затем в 1918 году "заведовала туберкулезной секцией школьно-санитарного дела", а с 1919 года, преподавала в Ташкенте, а затем в Москве (не указывая предмет преподавания). В 1926 году она напечатала брошюру "Воинствующий витализм" (3), в которой раскритиковала учебник гистологии известного ученого Гурвича{75}. Брошюра содержала примитивные суждения. Например, автор объявила, что клетки делятся не в силу сложных закономерностей развития, а в результате простой механической причины — переполнения их молекулами. В конце брошюры она перешла на язык политического доноса и призвала принять карательные мер против профессоров-идеалистов:

"Если… тот или иной профессор советской высшей школыи становится "по ту сторону", если он кормит университетскую молодежь идеалистическими благоглупостями, если он толкает научное сознание этой молодежи в сторону той или иной разновидности идеализма, он должен быть, во имя классовых интересов пролетариата призван к порядку…" (4).

Через два года она напечатала еще одну брошюру, названную "Зачем нужна диалектика естествоиспытателю?" (5), в которой объявила, что разобралась в том, как растут и развиваются кости в организме. Объяснение (никакими опытами не подтвержденное) гласило, что кости элементарно обособляются от мягких тканей в результате "простого по своей природе физического процесса… — ассимиляции извести, солей кальция и других солей" тканями, испытывающими на себе повышенное давление извне. Через два с половиной года она не менее решительно объявила, что открыла у животных клеток массивные оболочки (6), которые никто из ученых до нее узреть не смог. В 1934 году она потрясла ученый мир еще более сенсационным результатом: ей якобы посчастливилось обнаружить процесс превращения неживого в живое. Она уверяла, что можно растереть в ступке желтки яиц птиц до кашицеобразного состояния, затем оставить эту кашице на время — и в ней зародятся снова живые яйца таких же птиц!

Естественно, что на публикации Лепешинской последовала спокойная, но уничтожающая критика таких корифеев науки, как Н. К. Кольцов (7), профессор-биохимик А. Р. Кизель и других. Временно Лепешинская примолкла.

Но в середине войны с фашистской Германией она сумела каким-то образом "протолкнуть" к Сталину свои рукописи. Тот посмотрел их и вмешался в споры ученых, как это он уже неоднократно делал. Вспоминая о помощи, пришедшей от Сталина, Лепешинская писала:

"В самый разгар войны, целиком поглощенный решением важнейших государственных вопросов, Иосиф Виссарионович нашел время познакомиться с моими работами еще в рукописи и поговорить со мной о них" (8).

Позже она добавила, что Сталин поговорил с ней лишь по телефону (9).

Лепешинская отлично понимала, где она живет и какова цена даже одного слова Сталина. Обходя все установленные правила, пренебрегая нормами научной этики, а лишь спекулируя на факте поддержки её Сталиным ("Внимание товарища Сталина… влило в меня неиссякаемую энергию и бесстрашие в борьбе с идеалистами всех мастей, со всеми трудностями и препятствиями, которые они ставили на пути моей научной работы" (10)), она сумела в 1945 году с помощью Лысенко издать пухлый том "Происхождение клеток из живого вещества и роль живого вещества" (11) в солидном издательстве Академии наук СССР. Новых результатов в книге не было, автор собрала старые статьи, не раз становившиеся объектом суровой критики. Предисловие к книге подписал Лысенко (текст его подготовили сама Лепешинская и Глущенко (12)), заявивший, что автор внесла "большой вклад в теоретические основы нашей советской биологии". Книгу он тут же представил в Комитет по Сталинским премиям.

Одновременно Лепешинской удалось в другом издательстве — Медгизе напечатать еще одну книгу "Оболочки животных клеток и их биологическое значение" (13). Как и другие её книги, этот труд отличался от допустимых в науке. Витиеватыми фразами, с использованием категоричных выпадов в адрес "идеалистов всех мастей" она возрождала в середине XX века представление о наличии у животных клеток массивных оболочек, хотя, оказывается, хорошо знала, что уже к середине XIX века наука от этого представления отказалась как от неверного. Но твердо установленные истины она в расчет не принимала.

И все-таки, несмотря на постоянные повторы, что её поддерживает лично товарищ Сталин, с антинаучными утверждениями Лепешинской ученые не согласились. Стоило начать обсуждение её кандидатуры на получение Сталинской премии, как посыпались аргументированные возражения. При голосовании за присуждение премии высказался только один член комитета яЛысенко. А вскоре группе уважаемых специалистов в области клеточной теории удалось опубликовать 7 июня 1948 года в газете "Медицинский работник" (14) критическую статью. Текст этого "Письма 13-ти", как мне сообщил подписавший письмо В. Я. Александров, готовил А. Г. Кнорре, ему помогал В. П. Михайлов. В числе подписавших были академик Н. Хлопин, члены-корреспонденты АН и АМН СССР В. Догель, Д. Насонов, П. Светлов, профессор В. Александров и другие. Критика книги была уничтожающей:

"…автор весьма слабо знаком с биологией вообще и с особенностями изучаемых ею объектов в частности… Выдавая совершенно изжитые и потому в научном отношении реакционные взгляды за передовые, революционные, Лепешинская вводит в заблуждение широкого читателя и дезориентирует молодежь… Ненаучная книга Лепешинской — досадное пятно в советской биологической литературе".

Такая оценка, высказанная авторитетами, привела "новаторшу" к крупным неприятностям. Она на время потеряла работу — была вынуждена выйти на пенсию (ей шел уже 77-й год).

На сессии ВАСХНИЛ в августе 1948 года Лепешинская не выступала. Но через месяц в Академии медицинских наук СССР в течение двух дней (9 и 10 сентября) проходило расширенное заседание Президиума, названное "Проблемы медицины в свете решений сессии ВАСХНИЛ". Она быстро сориентировалась, явилась на заседание, в самом начале попросила слова и в своей речи"…подчеркнула необходимость решительной борьбы со всеми и всякими идеалистическими извращениями, их конкретными носителями и проводниками". Она обвинила в "неправильном к ней отношении и идеалистических шатаниях в теоретических вопросах академика Абрикосова, профессоров Хлопина, Насонова, Токина и др." (15), то есть назвала в основном тех, кто подписал "Письмо 13-ти", но первым указала все-таки имя директора Института морфологии Абрикосова, откуда ей пришлось уйти незадолго до этого на пенсию. И хотя на следующий день академик Хлопин, обращаясь к Лепешинской и к аудитории в целом, сказал: "Я не согласился и не соглашусь с вашим мнением о том, что при существующих ныне условиях клетки могут возникать из какого-либо бесструктурного вещества", а выступивший за ним член-корреспондент АН СССР Д. Н. Насонов"… отметил, что проф. Лепешинская, щедро наделяя людей всевозможными эпитетами, не обосновывает серьезно свои обвинения", час лепешинских пробил. Президиум АМН СССР принял постановление, в котором содержался такой пункт:

"Освободить проф. А. Г. Гурвича от обязанностей директора Института экспериментальной биологии и проф. Л. Я. Бляхера от заведования лабораторией того же института… Пересмотреть структуру и направления научной деятельности Института экспериментальной биологии с позиций мичуринского учения…" (16).

Были сняты с постов и другие выдающиеся ученые: профессор (в будущем академик АМН СССР) Георгий Францевич Гаузе, академик Лина Соломоновна Штерн (позже арестованная вместе с другими членами Еврейского Антифашистского Комитета, дожившая до смерти Сталина и выпущенная на волю), и многие другие. Вскоре, в начале 1949 года, Лепешинскую неожиданно для всех зачислили в штат Института экспериментальной биологии Министерства здравоохранения СССР, где появился новый директор Жуков-Вережников{76}. Он принял на должность заведующей лабораторией старую большевичку Лепешинскую, чья подмоченная научная репутация слишком хорошо была известна в среде отечественных биологов.

Вскоре стало ясно, почему Лепешинскую поддержал Лысенко. Заявления о превращении неживого в живое очень ему понадобились. Он твердил, что открыл "закон", согласно которому "новые виды зарождаются в недрах старых видов": "…рожь может порождаться пшеницей, причем разные виды пшеницы могут порождать рожь. Те же самые виды пшеницы могут порождать ячмень. Рожь может также порождать пшеницу. Овес может порождать овсюг и т. д. Все зависит от условий, в которых развиваются данные растения" (17). Ученые отвергали эти заявления, как безумные.

В самом деле, если клетки пшеницы внезапно, в одно мгновение, превратятся в клетки другого вида или рода, то это должно означать, что все макромолекулы в клетках, все внутриклеточные структуры исходного вида или рода станут иными. Как ни был неграмотен Лысенко, но все-таки кардинальные трудности в объяснении таких превращений он не мог не осознавать.

И вдруг до него дошло, что если Лепешинская уверяет, что кроме клеток, есть еще особое, бесклеточное вещество, не живое, но "как бы живое", которое может стать живым, то наверное именно через стадию живого вещества один вид превращается в другой?

Как только до Лысенко дошла великая практическая выгода, исходящая от идеи Лепешинской, он возликовал и принялся за дело. Что-либо проверять, убеждаться в том, что за её словами стоят не одни артефакты, он, естественно, не стал. Он уже убедился на собственном примере, как надо поступать. Распоряжение о правоте взглядов Лепешинской должен издать Сталин. И то ли Лысенко "нашептал" Сталину, что её взгляды нужно силой "укоренить" в СССР, то ли Сталин сам уверился в необходимости провести и в медицине переворот, подобный тому, что он приказал осуществить в биологии и агрономии, но начальник сектора науки ЦК партии Юрий Жданов получил от Сталина приказ провести сессию, подобную Августовской сессии ВАСХНИЛ. К этому времени Жданов уже был зятем Сталина (он вступил в брак с его дочерью Светланой в апреле 1949 года).

Почему Ю. А. Жданов не использовал свою близость к Сталину, чтобы постараться объяснить, что собой представляют нелепые выдумки безграмотной Лепешинской, впрочем, как и неграмотного Лысенко? Ведь их утверждения не отличались от сказок о живой воде.

Секреты жизни и поведения кремлевских "небожителей" тщательно прятали от глаз и ушей посторонних, поэтому казалось невозможным узнать, мог ли прислушаться Сталин к мнению родственников и изменить свои действия, опираясь на знания близких к нему людей. При жизни Сталина большевистские пропагандисты сотворяли сусальный портрет "вождя народов" ялюбящего отца, обожателя детишек и стариков. Фотография Сталина и сидящей на его коленях и прижимающейся к нему маленькой собирательницы хлопка Мамлакат Наханговой всегда печатали в букварях и вывешивали в офисах, строки Михаила Исаковского "Спасибо Вам, родной товарищ Сталин, за то, что Вы живете на Земле" заучивали все школьники в стране. И только десятилетиями позже кое-что стало раскрываться. Стало ясно, что никого Сталин не только не слушал, но что и спорить с ним было опасно даже для близких. Родных Сталина, отправленных им на расстрел, в тюрьмы и в ссылки, было очень много. Говорили, что молодая жена Сталина позволяла себе спорить с мужем, но после одной из перебранок на приеме в Кремле она пришла домой и покончила с собой (правда, поговаривали, что в порыве ярости Сталин сам застрелил её). Дочь Сталина Светлана — выпускница исторического факультета МГУ, закончившая аспирантуру, защитившая кандидатскую диссертацию и занимавшаяся научной работой, при жизни Сталина сменила фамилию отца на фамилию матери — Аллилуева. Она поселилась отдельно от отца, а в 1967 году не вернулась в СССР, буквально сбежав из Индии в США, жила там, в Англии и Швейцарии (ненадолго возвращалась в СССР), потом вернулась в США; она скончалась в Америке 22 ноября 2011 года). На Западе она издала книги, в которых от сусального портрета отца ничего не осталось. Вот как она характеризовала его в книге "Всего один год":

"Он дал свое имя системе кровавой единоличной диктатуры. Он знал, что делал, он не был ни душевнобольным, ни заблуждавшимся. С холодной расчетливостью утверждал он свою власть и больше всего на свете боялся ее потерять. Поэтому первым делом всей его жизни стало устранение противников и соперников" (18).

А еще десятилетиями позже внук Сталина от его сына Василия, Александр Васильевич Бурдонский — театральный режиссер и заслуженный деятель искусств, опубликовал вообще поразительные строки о деде. Оказывается, дед не жаловал и собственных детей, а внуков вообще не хотел знать:

"Я никогда его близко не видел, только на парадах с гостевой трибуны. Сталин внуками не интересовался, да, пожалуй, и детьми тоже. Так что имя Сталина у меня не ассоциируется с общепринятым семейным понятием "дедушка". Бесплотный символ, недосягаемый и недоступный. Доминирующим было чувство страха, связанное с именем деда. Оно рождалось из множества мелочей, обрывков фраз, разговоров в семье, в самой атмосфере, на которую влиял характер Сталина — замкнутый, властный, не знающий милосердия" (19).

Поэтому легко представить, что на самом деле у Жданова-младшего не могло быть никаких рычагов воздействия на тестя. В книге "Двадцать писем к другу" (20) Светлана Аллилуева признала, что отец заставил её будущего мужа беспрекословно повиноваться:

"То же произошло с теорией Менделя-Моргана в генетике, когда отец поддержал Т. Лысенко, польщенный ложным "практицизмом" этого карьериста, ловко игравшего на пристрастии отца к "практике". Я помню, как работавший в отделе науки ЦК Юрий Жданов выступил в 1948 году против Лысенко, которого сейчас же защитил мой отец. "Теперь генетика кончилась!" — сказал тогда Юрий. Подчиняясь партийной дисциплине, Ю. Жданову пришлось "признать" свои ошибки и написать покаянное письмо Сталину, с опубликованием его в "Правде". Его же самого заставили проводить теоретический разгром хромосомной теории "с позиций марксизма" и" (21).

Та же картина открылась позже и в отношении другого большевистского вождя, Н. С. Хрущева, покровительствовавшего Лысенко и не жаловавшего генетиков. Дети Хрущева — сын Сергей, дипломированный инженер, и дочь Рада, закончившая МГУ, были прекрасно образованы, пытались не раз повлиять на отца, чтобы тот перестал патронировать Лысенко. Однако отец не только не хотел прислушиваться к мнению детей, а однажды устроил за ужином форменный скандал, когда Рада и Сергей попытались заговорить с отцом о Лысенко и генетиках. Об этом вспоминал зять Хрущева, член-корреспондент РАН Н. П. Шмелев. Хрущев дал понять детям, что не видит толку от ученых-теоретиков, в особенности от генетиков — "высокобровых", как он их обзывал:

"Какой от них прок? Да еще иронически усмехаются, губы кривят, насмешничают… Да еще и разговаривают промеж себя на каком-то тарабарском языке… То ли дело "народный академик" Лысенко! Сволочь, конечно, но свой парень, наш. Вон обещает вскорости всю нашу страну мясом завалить. А что? Чем черт не шутит? Может и получится, а?" (22).

Младшее поколение Хрущевых не было согласно с такими мыслями, и дети партийного лидера продолжали донимать отца расспросами, не повредит ли стране возникшая у него любовь к Лысенко:

"Вот и пух он, Никита Сергеевич: пух, мрачнел, багровел, огрызался, как затравленный волк, от наседавшей на него со всех сторон родни, что-то несвязное такое возражали А потом как грохнет кулаком по столу! Как закричит в полном бешенстве, уже почти теряя, видимо, сознание…

— Ублюдки! Христопродавцы! Сионисты! — бушевал советский премьер… Дрозофиллы! Ненавижу! Ненавижу! Дрозофиллы! Дрозофиллы-ы-ы-ы — будь они прокляты!

Ни до, ни после — его таким больше никогда не видели".

Повлиять на отца дети не смогли, и Хрущев, пока оставался у власти, продолжал покровительствовать Лысенко и давить генетиков. Уже живя в Америке, мне привелось услышать от сына другого лидера партии, Серго Анастасовича Микояна, что рассказанное Шмелевым правильно передает атмосферу в доме Хрущева. Серго однажды присутствовал во время аналогичной сцены в семье Хрущева. При этом Серго Микоян, живший с родителями в квартире, располагавшейся под квартирой Сталина в том же подъезде и потому знавший многое из того, что было скрыто за Кремлевскими стенами, высказал мнение, что в семье Сталина даже подобия таких разговоров между отцом и детьми быть не могло — им приходилось, в крайнем случае, молчать, но возражать они ни в коем случае не смели. Диктаторский режим означал диктат для всех (23).

Это объясняет, почему идти напролом и начать доказывать своему тестю его неправоту Юрий Андреевич Жданов не решился. Не очень охотно и не совсем прямо он мне об этом сказал в 2004 году во время нашей последней с ним встречи в Ростове. По его словам, понимая недоказанность умозаключений Лепешинской, он надеялся, что, во-первых, дикость её утверждений взорвет биологов и заставит их восстать против абсурдности "морковной философии горе-новаторши", как Жданов выразился, а, во-вторых, прецедент с выдвижением нового "революционера в биологии" ослабит позиции главного "революционера" — Лысенко и породит трения в стане "мичуринцев". Он не знал тогда, что "теория Лепешинской" была нужна Лысенко для его собственных "теорий". Юрий Андреевич сказал мне также, что видел еще одну возможность повлиять на ситуацию — заполучить четкие свидетельства ошибок Лепешинской. С этой целью он попросил конфиденциально по крайней мере двух крупных биологов провести эксперименты, которые бы продемонстрировали неверность Лепешинской. Но ученые вместо того, чтобы тратить драгоценное время на перепроверку бесспорно бредовых идей, ограничились лишь словесными отверганиями Лепешинской. Начальнику сектора науки ЦК партии пришлось выполнить поручение Сталина и отдать распоряжение провести помпезное собрание ученых, посвященное признанию правоты Лепешинской в вопросе, отвергнутом учеными{77}.

22-24 мая 1950 года в Москве собрали специальное совещание биологического отделения Академии наук СССР и руководства Академии медицинских наук и ВАСХНИЛ. Оно было посвящено обсуждению проблемы живого вещества и развития клетки. Как вспоминала Лепешинская:

"В самый тяжелый момент, когда последователи немецкого реакционера, идеалиста в науке Вирхова, перешли к аракчеевским методам борьбы, ико мне на помощь пришел отдел науки ЦК ВКП(б), под руководством которого Академией наук СССР было созвано совещание биологического отделения…" (24).

Председательствовал почти на всех заседаниях академик-секретарь биологического отделения АН СССР Александр Иванович Опарин, получивший известность после публикации в 1924 году брошюры "Происхождение жизни" (25). В президиуме восседал Лысенко. Опарин хорошо понимал правила игры и всеми силами угождал Сталину и Лысенко. Опаринский "установочный доклад" был полностью предопределен указаниями из аппарата ЦК партии:

"…такая постановка вопроса возможна только в Советском Союзе. Нигде в капиталистическом мире принципиально не могут быть осуществлены такого рода попытки, просто уже вследствие определенной идеологической установки, определенных подходов к самой проблеме жизни" (26).

Слова о преимуществе социальной системы, при которой только и возможны такие "высоты в постижении жизненных процессов", повторили рефреном все 27 выступивших. Видимо страх перед репрессиями был так силен, что не нашлось ни одного ученого, привлеченного функционерами из партийных органов, кто бы, выйдя на трибуну, вместо дифирамбов Лепешинской развенчал бы её тезисы. Никто не сказал слова в защиту оскверненной науки, даже такие люди как академики А. Д. Сперанский и Н. Н. Аничков или профессор С. Е. Северин — грамотные специалисты, отлично понимавшие, в какую грязь они втаптывают навсегда свое имя{78}. Единодушно они захваливали с жаром заведомый бред, представляя Лепешинскую как автора выдающегося открытия. Всё обсуждение проходило под прикрытием лозунга Сталина: "Ломать старые традиции, нормы, установки, когда они превращаются в тормоз для движения вперед".

Длинным было выступление Лысенко. Эту речь он потом несколько раз перепечатывал в разных изданиях (27). Он произносил примитивные фразы, которые можно было ожидать от темных крестьян, никогда ничему всерьез не учиввшихся, но которые любят временами поразглагольствовать с большим апломбом, с твердокаменной уверенностью:

"Нам ясно, — сказал он, — что когда произносишь слово "развитие", то это всегда должно связываться с тем, что все, что способно развиваться, имеет начало и конец. По старой же теории, которая утверждает, что клетка развивается только из клетки, начала клетки якобы не бывает, она всегда происходит из клетки. Такое представление не научно, оно не соответствует действительному развитию не только живой природы, но и вообще всей природы…

Правильное теоретическое представление, что клетки могут развиваться и из вещества, не имеющего клеточной структуры, теперь экспериментально обосновано работами Ольги Борисовны Лепешинской. В этом большая заслуга Ольги Борисовны" (28).

Он уверял, что "теоретическая основа" его домыслов о зарождении одним видом других видов, "та же, что и для материала, добытого Ольгой Борисовной Лепешинской":

"Каким путем это происходит? Можно ли себе представить, что, например, клетка тела пшеничного растения превратилась в клетку тела ржи?

Этого я себе не могу представить. Этого быть не может.

Мы себе представляем это дело так: в теле пшеничного растительного организма… зарождаются крупинки ржаного тела. Но это зарождение происходит не путем превращения старого в новое, в данном случае клеток пшеницы в клетки ржи, а путем возникновения в недрах тела данного вида, из вещества, не имеющего клеточной структуры, крупинок тела другого вида. Эти крупинки вначале также могут не иметь клеточной структуры, из них уже потом формируются клетки и зачатки другого вида.

Вот что нам дают для разработки теории видообразования работы Ольги Борисовны Лепешинской" (29).

Рассуждения о "крупинках тела" приводили в шок людей мало-мальски образованных, а "крупинчатость лысенковских мыслей" рождала анекдоты в среде специалистов, но обоих "революционеров науки" выводил на сцену ученых собраний "Великий Сталин", и под давлением слухов о ЕГО признании этих неучей, многие образованные люди предпочли пропеть "аллилуйю" безграмотным новаторам.

Главную роль в научном обосновании правоты Лепешинской (правильнее сказать, научном обмане относительно её правоты) сыграл Г. К. Хрущов{79}. Когда Ю. А. Жданов просил ученых передать в ЦК результаты тщательно проведенных опровержений Лепешинской, никто этого не сделал. А директор Института морфологии животных им. А. Н. Северцова Хрущов, узнав от Лепешинской об интересе Сталина к её идее, взялся подтвердить правоту "новаторши" и дал поручение своим ученикам представить гистологические препараты, кои бы свидетельствовали о превращении неживого в живое. Однажды он даже привел фамилии своих учеников, предоставивших ему такой материал (назвав Ю. С. Ченцова и В. П. Гилева). Без намеренной фальсификации изготовить их было невозможно, что молодые "исследователи", не испытывая душевных мук, с легкостью проделали. Хрущов принес на сессию их препараты, и в установленных в фойе микроскопах можно было ими полюбоваться. У самой Лепешинской ничего похожего не получалось. Именно в демонстрации выглядящих профессионально научных материалов и заключалась квинтэссенция научной части. Теперь, ссылаясь на якобы очевидную убедительность показанных Хрущовым препаратов, к похвалам в адрес Лепешинской примкнули те, кто совсем иначе — нелицеприятно — отзывался раньше о её домогательствах.

Другие шарлатаны воспользовались обстоятельствами и заявили о своих эпохальных достижениях. М. М. Невядомский утверждал, что из вируса саркомы образуются лимфоцитоподобные клетки (30). Другой кудесник К. А. Лавров якобы отчетливо различил клетки, сформировавшиеся внутри других клеток. "Вот рак губы, — говорил он. — В раковой клетке располагается другая клетка" (31). Ближайший лысенковский сотрудник Н. И. Нуждин обрадовал присутствующих своим сенсационным наблюдением. Ему будто бы удалось рассмотреть живое вещество, о котором даже сама Лепешинская говорила довольно невнятно. Подстать был Н. М. Сисакян. Вместе с сотрудниками ему будто бы посчастливилось "воссоздать из осколков белковые тела, обладающие рядом жизненных функций". Конечно, для такой работы нужен был особый подход, возможный только там, где науку делили на "нашу — пролетарскую" и "чуждую нам — буржуйскую", о чем и заявил без обиняков Сисакян: "Задача искусственного создания молекул белков… чужда по своей идейной направленности ученым капиталистических стран"{80}.

А чтобы всем стало окончательно понятно, в каком направлении будет теперь двигаться советская биологическая наука, Сталин преподнес в тот год Лепешинской еще один щедрый подарок: Сталинскую премию первой степени в размере 200 тысяч рублей! Сделано это было необычным способом. Сталин всегда внимательно следил за процессом присвоения премий имени себя, учрежденных им в 1939 году в пику Нобелевским и рассматривавшихся в стране как более весомые научные награды. Он всегда присутствовал на заседаниях Комитетов по присуждению премий его имени, лично просматривал списки кандидатов, вносил фамилии тех, кого считал достойными. И всего раз он распорядился наградить премией человека в необычный срок. 20 сентября 1950 года, в газетах было опубликовано решение комитета по Сталинским премиям, в котором была выражена просьба к Совету Министров СССР присудить Лепешинской Сталинскую премию вне очереди за "выдающиеся научные исследования неклеточных форм жизни и происхождения клеток". Ждать решения Правительства долго не пришлось. На следующий день те же газеты сообщили, что Совет Министров СССР удовлетворил просьбу и присудил ей Сталинскую премию 1-й степени за 1949 год по разделу биологических наук. Председателем Совета Министров СССР в это время был Сталин. Лепешинской и её дочка объясняли, что решение о премии было принято лично Сталиным (к слову сказать, в том же году, но в положенное время, Сталинской премии был удостоен и Глущенко).

В октябрьском номере журнала "Огонек" поместили статью о счастливой лауреатке (35). Корреспондент рассказала, как её встретила дома "седая коротко остриженная женщина с живыми блестящими из-под очков глазами и строгим лицом", сообщила, что она "говорити громким, немного резким голосом", что "родилась в богатой семье, ипервое представление о социальном неравенстве получила в родительском доме". Не была обойдена стороной революционная деятельность лауреата, её знакомство с Лениным, даже о "партийной столовой для эмигрантов-большевиков" в Женеве было упомянуто. Особое место занимал рассказ дочери лауреата, Ольги Пантелеймоновны, о героических чертах характера и богатырском здоровье матери:

"Неутомимая у меня мать, — улыбается Ольга Пантелеймоновна, — настойчивая до предела. Когда ей было шестьдесят пять, она решила сдать нормы ГТО{81}. И сдала, представляете. Она плыла пятьдесят метров с гранатой в руке! Весь берег был усеян народом, и все волновались, когда увидели, что седая женщина поплыла, держа в вытянутой руке гранату. Усталая, но довольная и веселая вышла она на берег и сдала совершенно сухую гранату" (36).

Поверить, что дочка правдиво живописует подвиги матери, трудно. Профессор Я. Л. Рапопорт, хорошо знавший Ольгу Борисовну Лепешинскую в её 65 лет, утверждал, что та была в те годы хрома и потому "не выпускала палку из рук". Как же она плыла, если в одной руке зажала гранату, а в другой палку?

Среди "светил" науки, выдвинувшихся внезапно в 1949 году, оказался Геворг Мнацаканович Бошьян. Он опубликовал книгу, в которой сообщил фантастические вещи о превращении субмикроскопических вирусов в бактерии, в "видимую под микроскопом микробную форму" и об обратном переходе — из бактерий в вирусы (37). Бошьян объяснял, что перед тем как микробным клеткам превратиться в вирусы, они объединяются в кристаллы, а те уже распадаются на вирусы, и точно такая же кристаллизация непременно имеет место при обратном переходе — из вирусов в клетки. То, о чем Бошьян повествовал в этой книге, было совершенно фантастическим. Надо сказать без всякой иронии, что если бы любому ученому посчастливилось сделать в жизни хотя бы одно из якобы сделанных Бошьяном открытий, то его имя осталось бы навсегда прославленным. Весь же набор "открытий" Бошьяна был настолько уникален, что, без сомнения, его книга должна была рассматриваться как самая выдающаяся за всю историю земной цивилизации. Достаточно назвать экстраординарные открытия Бошьяна, а чтобы не быть голословным, лучше всего изложить их словами самого автора. Да и надо отдать ему должное: он не ходил кругами, не юлил и не отягощал себя сомнениями, а четко, по-военному рапортовал о своих творениях:

Открытие ПЕРВОЕ: "Установившееся у микробиологов представление, что переход вирусов в микробы невозможен, принципиально неверно и в своей основе метафизично. Результаты наших работ… опровергают это представление". "Микробная клетка состоит из тысяч вирусных частиц, каждая из которых может дать начало новой микробной клетке". "Добиться превращения вирусов в микроорганизмы далеко нелегко, для этого необходимо постепенное "приручение" вирусов к данной питательной среде".

Открытие ВТОРОЕ: "Наши эксперименты показывают ошибочность утверждения, что вирусы могут развиваться только в присутствии живых клеток… вирусы с большим успехом развиваются в плазме крови, в сыворотке и соках тканей и органов". "Вирусы могут развиваться на искусственных питательных средах…".

Открытие ТРЕТЬЕ: "До сих пор существовало представление, что бактерийные аллергены… являются мертвыми составными частями микробных клеток. Работая с аллергеном-анемином, мы убедились, что из всех его серий… можно вновь выделить исходную микробную культуру возбудителя анемии лошадей".

Открытие ЧЕТВЕРТОЕ: "Представление дуЭрреля о бактериофаге как о самостоятельном ультрамикроскопическом паразите бактерий оказалось ошибочным".

Открытие ПЯТОЕ: "…современное представление о мертвой природе антибиотических веществ ошибочно и научно не обосновано. Антибиотические вещества представляют собой не что иное, как фильтрующуюся форму тех микроорганизмов, из которых они получены".

Открытие ШЕСТОЕ: "…старое представление о стерильном иммунитете оказалось ошибочным. Всякий иммунитет против любой инфекции является нестерильным, инфекционным иммунитетом".

Открытие СЕДЬМОЕ: "Из раковых опухолей выделены микробные клетки… Из… сыворотки крови трех больных с карциномой желудка и двух с карциномой слизистой рта и мочевого пузыря, а также фильтрата опухоли грудной железы была получена однородная культура мелких палочек".

Открытие ВОСЬМОЕ: "Выделение живых микробов из считавшихся ранее стерильными препаратов… опровергает результаты известных опытов Луи Пастера по этому вопросу".

Назвать второстепенным приведенное выше нельзя. Отвергались представления, считавшиеся фундаментальными и в вирусологии, и в микробиологии, и в иммунологии, и в теории рака, и, как следствие, — в ветеринарии, медицине и многих других дисциплинах.

Никаких аргументов в обоснование своих тезисов Бошьян не приводил. В книге отсутствовали такие разделы, как описание методов работы, не приводился список литературы, хотя автор сыпал фамилиями коллег и предшественников, и многие из этих ссылок были столь интригующими, что специалисты, наверняка, захотели бы посмотреть сами источники, на которые опирался Бошьян. Текст сопровождали неясные фотографии, сделанные с помощью слабенького микроскопа, с изображением мелких пятнышек и каких-то темных частичек. Обязательные для научной монографии (а книга Бошьяна именовалась именно так!) детали, методики обследования животных, отбора проб, приготовления препаратов, микроскопической техники, постановки соответствующих контролей и т. п. не сообщались. Естественно, сколько-нибудь изощренных методов автор избегал.

Однако столь явные огрехи не помешали Бошьяну в спешном порядке получить высшую в СССР ученую степень доктора наук. Его выводы были объявлены в советской печати совершенно правильными и, сообразно их значению, — выдающимися.

Начало восхвалениям было положено М. Б. Митиным. В "Литературной газете" перед статьей самого Бошьяна было напечатано заявление "От редакции" (38), в котором Митин от имени редколлегии расхвалил книгу Бошьяна (популярность Митина в партийных кругах в то время еще больше возросла благодаря участию в подготовке биографии Сталина (39)). Однако решающим для прославления Бошьяна было то, что высочайшая оценка его книге была дана тогдашним вице-президентом АМН СССР Н. Н. Жуковым-Вережниковым в главном партийном журнале "Большевик" (40). Всё, о чем говорилось в этом издании, должно было рассматриваться как директива, как принципиальная партийная установка. Поэтому как приказ звучали слова о срочной необходимости "мобилизовать микробиологов на интенсивное изучение связей между миром вирусов и миром клеточных форм бактерий, отделенных до сих пор в науке друг от друга глухой стеной". В "Большевике" утверждалось: "Нет сомнений, что теперьи окончатся робкие блуждания вокруг этого вопроса" и в скором изменении практики лечения людей и сельскохозяйственных животных на основе открытий Бошьяна:

"Дальнейшее изучение этих форм жизни имеет исключительное значение для практики здравоохранения, для изыскания новых методов профилактики, диагностики и лечения инфекционных болезней".

Весной 1952 года Лепешинская получила от ЦК партии разрешение созвать второе Всесоюзное совещание по живому веществу, на котором было объявлено, что "новая клеточная теория" повсюду победила и триумфально развивается. Правда, любой сторонний взгляд не могла не поразить одна характерная черта этого научного форума: хотя с момента "исторического поворота к признанию теории живого вещества" прошло два года, "учение" не приобрело солидности, не обросло добротными фактами. Некритические новации фигурировали и на этот раз.

У сотрудника Ленинградского университета К. М. Завадского молодые делящиеся клетки растений (меристематические клетки) якобы возникали из невидимого автором, но уверенно постулируемого им "живого вещества" и автор утверждал, что "у некоторых клеток растений на первых фазах развития нельзя обнаружить ядра" (41). У рязанского профессора Л. С. Сутулова никем не виденное живое вещество будто бы превращалось в лимфатические клетки, а из них далее формировалась соединительная ткань (42). Одесский профессор, заслуженный деятель науки РСФСР В. В. Авербург поведал, как бациллы туберкулеза способствовали трансформации (превращению) непатогенных клеток в патогенные в присутствии живого вещества. Член-корреспондент АМН СССР Н. И. Зазыбин из Днепропетровского мединститута провозглашал явную нелепость о новообразовании нервных волокон из живого вещества. Обсуждалась новаторская идея о превращении живого вещества в раковые клетки. Участники заседания принялись с завидным единодушием твердить о будто бы вполне реальной и ими даже наблюдавшейся картине возникновения опухолей из "бесклеточного живого вещества".

С восторгом были встречены на совещании действительно сенсационные "открытия", сообщенные доцентом Кишиневского мединститута Н. Н. Кузнецовым (43). Он вшивал в брюшную полость собак и кошек куски брюшины, взятые из области слепой кишки крупного рогатого скота. Перед вшиванием трансплантат убивали — обрабатывали формалином, 70 %-ным спиртом, затем стерилизовали в автоклаве и высушивали. Но живое вещество потому и живое, что его ничем не убить! Процедуры, губительные для живых тканей, нисколько, по заявлению автора, не сказались на живом веществе тканей убитой брюшины: через некоторое время она оживала:

"…она сохраняети полную жизнеспособность… в ней возникают новые сосуды, которые через анастомозы переходят в сосуды подслизистой оболочки".

По предложению Жукова-Вережникова, председательствовавшего на совещании, в постановление о его работе был внесен отдельный пункт об этом шарлатанстве, гласивший, что установлено "важное значение биологической стабилизации чужеродной ткании в чужеродном организме". (Не зря тогда была в ходу шутливое сокращение слов Академия меднаук — АКАМЕДИЯ).

Многие люди, особенно молодые, поторопились использовать открывшиеся возможности для скорой защиты диссертаций и продвижения по службе. Был в их числе и Жорес Александрович Медведев — в те годы убежденный сторонник Лысенко. Он защитил в Никитском Ботаническом саду кандидатскую диссертацию, в которой отрицал, что хромосомы определяют пол организмов ("Пол определяется не генами, не зародышевой плазмой, а такими внешними и внутренними факторами развития растений, как стадийность, возрастность тканей, полярность клеток, обмен веществ, условия внешней среды и т. д", — писал он в диссертации), утверждал, что клетки не делятся методом митоза, и заявил, что его работа "является наглядным доказательством несостоятельности морганистских объяснений гетерогаметности мужского пола с помощью половых (X и Y) хромозом" (44). От измышлений о роли среды в определении пола Медведев перешел к лепешинковщине и опубликовал большую обзорную статью в журнале "Успехи современной биологии" в 1953 году, в которой заявил:

"Выдающиеся работы О. Б. Лепешинской обогатили советскую биологическую науку о развитии клеток и полностью опровергли господствовавшие в цитологии метафизические взгляды" (45).

Однако десятью годами позже он собрал с помощью таких генетиков как В. П. Эфроимсон факты о лженаучности Лысенко и написал книгу "Биологическая наука и культ личности", изданную в 1969 г. США под названием "Взлет и падение Т. Д. Лысенко" (Владимир Павлович Эфроимсон в однои из писем ко мне с возмущением отмечал, что Медведев нигде в книге не упомянул даже одним словом его решающую помощь в подготовке антилысенковского труда). В 1960 году Ж. А. Медведев подал к защите в институт биохимии АН СССР докторскую диссертацию "Биологический синтез белков и некоторые проблемы онтогенеза", однако оппоненты расценили её содержание как не соответствующее сведениям науки на то время (он, в частности, писал, что синтез белка в клетках осуществляется в микросомах, а не в рибосомах и утверждал тому подобные нелепости), и ученый совет проголосовал против присуждения Медведеву желанной степени.

После второго Совещания ближайший сотрудник Лысенко — В. Н. Столетов, один из организаторов Августовской сессии ВАСХНИЛ, ставший Министром высшего образования СССР, подписал 13 августа 1952 года приказ № 1338, озаглавленный "О перестройке научной и учебной работы по гистологии, эмбриологии, микробиологии, цитологии и биохимии в свете теории О. Б. Лепешинской о развитии клеточных и неклеточных форм живого вещества". Как и прежние, этот приказ требовал изменения всех школьных учебников, немедленного включения данных и выводов Лепешинской в учебные пособия и лекции в биологических, медицинских, сельскохозяйственных и ветеринарных вузах, отмены всего, что хоть в малейшей степени не согласовалось с её утверждениями. Опять увольняли с работы лучших специалистов, чудом сохранившихся в пору чистки 1948-го года.

По всей стране в эти годы шел фильм "Суд чести", прославлявший героев типа Лепешинской и Бошьяна и клеймивший их "беспринципных гонителей", за каждым из которых угадывались черты действительно выдающихся ученых{82}. В театрах шла пьеса Н. Погодина "Когда ломаются копья" на ту же тему и о тех же героях. Писатель Вадим Сафонов, специализировавшийся на прославлении лысенкоистов (за книгу о Лысенко "Земля в цвету" он был удостоен Сталинской премии), включил в книгу "Первооткрыватели", отдельную главу "Бесстрашие", посвященную Лепешинской.

Как и другие лысенкоисты, Лепешинская постаралась стать деятелем государственного масштаба, в чем ей партийные власти пошли навстречу: её внедрили депутатом в Верховный Совет РСФСР, ввели в состав многих важных государственных комиссий и ученых советов. Теперь все свои письма она печатала на бланке Депутата Верховного Совета РСФСР.

В свой актив она могла записать такое существенное достижение, как подавление открытой критики. Всякое публичное отвергание "живого вещества" или работа в противовес этому подходу как в центральных научных, так и тем более в периферийных учреждениях, стали невозможными. Безоговорочно были запрещены работы по темам, противоречащим лепешинковщине, несмотря на то, что еще десятилетием ранее многие из исследований советских биологов принесли славу отечественной науке.

Но, наверное, наибольшую радость доставляли Лепешинской не перебежчики из лагеря науки, а истинные революционеры, прокладывавшие дорогу в неизведанное, открывавшие ранее неведомые УДИВИТЕЛЬНЫЕ факты. В числе таковых прежде всего следовало назвать Гаспара Акимовича Мелконяна. В медицинском институте в Ереване, где он работал, хранили образец паразита — ленточного червя эхинококка, который может поражать человека. Музейный образец был извлечен из большеберцовой кости больного человека и помещен в стеклянный сосуд с формалином (ядовитой для всех живых клеток смеси формальдегида и метилового спирта, используемой для предотвращения роста случайно просочившихся из воздуха клеток бактерий или грибов). Мелконян сообщил, что обнаружил как после многолетнего пребывания эхинококка в сосуде с формалином в банке оказались кости. По утверждению Мелконяна они развились, в полном соответствии с законом Лепешинской о переходе неживого в живое, именно из эхинококка. И были они живыми, растущими костями. Из червя — кость! Да еще и живая!

"Факты — упрямая вещь, — писал Мелконян, повторяя известную фразу Сталина, так популярную в те годы, — и с ними нельзя не считаться и игнорировать их, иначе и прогресса в науке не может быть… Этому соблазну отрицания и игнорирования чуть было не поддались и мы…, когда, заметив факт образования костной ткани в банке вместо хранимого в ней музейного препарата, сочли вначале это озорничеством со стороны кого-либо из больных, подменивших препарат костями… Только более трезвое обсуждение… нас остановило от решения выбросить банку с костями и искать виновника "озорничества" и Вскоре в той же банке и в той же жидкости (в формалине! — В. С.) после извлечения всех костей стали вновь образовываться все новые и новые кости, что дало нам право уверовать в достоверность наблюдаемого факта".

Можно было бы посмеяться над подобной писаниной, так как анекдотичность утверждений Мелконяна, хотя он и работал профессором в Ереване, была кристально ясна, но на этом анекдоте можно проиллюстрировать как саму направленность мышления лысенкоистов, так и их умение добиваться своего, невзирая ни на что, ждать часа, соваться со своими домыслами в любые дыры, к любым неучам, отвергая советы и выводы знающих людей.

После ознакомления с "костями", образовавшимися из эхинококков, авторитетные специалисты (в наиболее резкой форме ленинградский цитолог В. Я. Александров) категорически отвергли заявления Мелконяна. Но он не напрасно потерял покой, проталкивая в печать свое "революционное открытие". Его мытарства остались позади. В журнале "биологических потех" его "труд" напечатали! Статья Мелконяна наделала много шума. И не беда, что большинство серьезных биологов и медиков рассматривало статью как безумную. Много они понимают! Зато внимание такое живое!

Не менее захватывающее дух открытие сделала доцент Ростовского университета Ф. Н. Кучерова, заведовавшая кафедрой гистологии. Она растирала — что бы вы думали? — ПЕРЛАМУТРОВЫЕ пуговицы. Порошок вводила в организм животных. И наблюдала: из порошка ВОЗНИКАЛО ЖИВОЕ ВЕЩЕСТВО.

— А что особенного? — объясняла доцент Кучерова. — Перламутр-то из раковин добывают, а раковины ведь раньше живыми были! Вот они и сохранили свойство живого. И защитила на этом материале Кучерова кандидатскую диссертацию (48). И положенный кандидатам диплом ВАК ей вручил! Еще бы, ведь заместителем председателя биологического и медицинского совета ВАК был Жуков-Вережников.

А иркутский "биолог" В. Г. Шипачев, которого высоко ценили и в Москве (он состоял членом Ученого Совета Министерства здравоохранения РСФСР и обладал высоким титулом Заслуженного деятеля науки) издал книгу под будоражащим ум материалистическим названием "Об исторически сложившемся эволюционном пути развития животной клетки в свете новой диалектико-материалистической клеточной теории" (49). Предисловие к книге написала Лепешинская. Автор книги зашивал животным в брюшину семена злаковых растений, а потом, спустя некоторое время, разрезал им живот и исследовал развившиеся в брюшине вокруг инородных тел воспаления (естественно, гнойные). Он утверждал, что можно "без труда" наблюдать, как растительные клетки распадаются и образуют живое вещество Лепешинской, а затем из него формируются нормальные животные (а не растительные!) клетки. Чем не триумф учения Лепешинской! Своей книге он предпослал эпиграф, заимствованный у великого И. П. Павлова: "Что ни делаю, постоянно думаю, что служу этим, сколько позволяют мои силы, прежде всего моему Отечеству". Высокие слова выглядели издевкой.

Сама Лепешинская готовила новую сенсацию. Ей не давал покоя немаловажный для людей её возраста вопрос, как избежать старости?

"В капиталистических странах, — сообщила она на публичной лекции в Большом лектории Политехнического музея в Москве в 1953 году, — неблагоприятные общественные и бытовые условия ускоряют наступление преждевременной старости у трудящихся, которые работают до полного изнурения, переутомляются, питаются плохо, отравляются всевозможными ядовитыми веществами на производстве из-за отсутствия надлежащей охраны труда. Невозможно быть здоровым и долго жить в подобных тяжелых материальных условиях, постоянно испытывая страх за завтрашний день, особенно в гнетущей обстановке военной истерии. Избежать преждевременного наступления старости и смерти, надеяться на продление жизни в капиталистических странах нельзя" (50).

Совсем иначе, по её убеждению, обстояло дело в СССР. А к тому же она сообщила, что открыла "элексир молодости" — питьевую соду:

"Нами были поставлены опыты с введением однопроцентного раствора соды непосредственно в организм. С этой целью мы впрыскивали лягушке однопроцентный раствор двууглекислого натрия, предварительно сделав мазок крови, а затем брали кровь из сердца лягушки через 10, 20, 30 и 40 мин. после впрыскивания соды".

Затем от лягушек (стали бы они долгожительницами — установить было нельзя: от таких вивисекций все они передохли) Лепешинская перешла к "опытам" с куриными яйцами и вылупившимся из них цыплятами:

"На 20-й день инкубации, т. е. на один день раньше срока из подопытных яиц вылупились цыплята; из контрольных яиц цыплята вылупились в обычный срок — на 21-й день.

Подопытные цыплята ("содовые") вначале были меньше ростом, чем контрольные, но они резко отличались от последних своей подвижностью и живостьюи "содовые" цыплята проявляли необычайную жадность и успевали склевывать не только свою порцию корма из общей посуды, но даже вырывали еду у контрольных цыплят.

Через короткий срок опытные цыплята догнали контрольных в росте, а вскоре и перегнали их".

Далее следовала неприятная новость: "Контрольные куры погибли от ревматизма (частое явление при зимней инкубации цыплят)и". Но, вот он — триумф науки: "…опытные же выжили и по своей величине были значительно больше обычных кур породы Леггорн". Придиры и буквоеды нашли бы к чему придраться. Раз "контрольные" куры подохли, то и сравнивать с ними "содовых" или говорить об их большей величине нельзя. "Опыт" был бездоказателен. Но, нимало ни сумняшеся, Лепешинская приступила к решающей стадии экспериментов: использованию "достижений науки" для человека.

"…у нас явилась потребность, — пишет она, — применять полученные экспериментальные данные к практической медицине, что требовало проверки наших исследований в опытах на человеческом организме. Первый пробный опыт я решила провести на себе самой. Опыт заключался в том, что я стала принимать содовые ванны. 50–70 граммов двууглекислой соды растворялось в воде ванны, при температуре воды 35–36°, продолжительность ванны 15–20 минут.

Принимала я ванны два раза в неделю. Всего было мною принято пятнадцать ванн. Какие же изменения произошли в моем организме под влиянием содовых ванн? Прежде всего, было отмечено понижение кислотности мочи до нейтральной реакции. Этот факт свидетельствует о том, что сода через кожу проникает внутрь организма и влияет на химизм мочи. Затем довольно быстро наступило незначительное похудание всего организма, освобождение от излишнего жира, столь обычного в пожилом возрасте, и в особенности жира на животе, что несомненно находится в тесной зависимости от повышения обмена веществ. Существенно отметить, что самочувствие после ванн улучшалось, мышечное утомление сильно снижалось и даже совершенно исчезало".

Повышением тонуса и похуданием самой АКАДЕМИКА Академии медицинских наук СССР дело не кончилось. Свою задачу она видела не только в том, чтобы разрешить проблему долголетия. Академик призвала применять соду для лечения разных болезней:

"…содовые мази способствуют более быстрому заживлению ран. Содовые ванны оказались также эффективным средством при излечивании некоторых форм такого тяжелого и трудно поддающегося лечению заболевания, как тромбофлебити Некоторые врачи практикуют введение однопроцентного раствора соды при сепсисе (общее заражение крови) и получают хорошие результаты. Следует полагать, что область применения соды как профилактического и медикаментозного средства со временем значительно расширится".

Вдумаемся в смысл предложения Лепешинской. Она ведь рекомендовала не рот полоскать растворами соды, как это по старинке делали те, у кого десны кровоточили, не раны загноившиеся содовыми примочками отмачивать, не палец нарывающий в теплые содовые ванночки опускать. Она выставляла соду как панацею от всех бед. Вместо сложных и обоснованных схем воздействий на больной организм, чересчур оптимистичная дама подсовывала страждущим то щепотку соды на стакан воды, то содовые уколы. И люди верили ей. Ведь она выступала не как частное лицо, а как ученый, облеченный высоким доверием лучших медиков страны, избравших её ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫМ членом Академии медицинских наук СССР. Она нещадно эксплуатировала доверительное отношение людей к науке и ученым, ибо всегда было и есть в традиции интеллигентного человека ценить достижения науки, серьезно к ним относиться и пользоваться ими в жизни. Спекулируя на этом, Лепешинская не знала меры. Она заявляла, что "директора опытных участков, обрабатывавших семена свеклы 1 %-ным раствором соды, добились повышения урожая на 37 %" (51). В этих строках явственно повторялись посулы властям, которые делал Лысенко. Подержи проростки озимой пшеницы на холоду — и, пожалуйста, сбор зерна увеличится на 30 процентов. А у Лепешинской даже более весомо: подержи семена свеклы в 1 %-ном содовом растворе — и обеспечены 37 %-ные прибавки урожая! Дешево и сердито.

Глава 29. Анти-павловская сессия

"И ненависть ко всем летящим

Живёт навеки в пауке."

Варлам Шаламов. Паук 1958

После запрета генетики в 1948 году и признания правоты Лысенко Сталин не хотел останавливаться. Вера в изменение наследственности растений и животных под влиянием внешней среды доминировала в его мыслях. Теперь ему нужно было развить "успех" в новой области — изучении поведенческих реакций, формирования личности "советского гражданина". Привитые советскому человеку навыки, стиль поведения и мышления, воспитанные советской жизнью, не могли, по его убеждению, улетучиваться со смертью человека, а сохраняться у потомков. Мировая наука отвергала такое предположение, но он считал отвергания ошибочными.

Наиболее известным исследователем того, как среда меняет навыки (а, значит, и сознание, мышление высших животных) считался Иван Петрович Павлов (1849–1936). Он изучал (используя подопытных собак) процессы возникновения у животных новых привычек (условных рефлексов) при повторении однотипных раздражений. В одно и то же время собакам подавали сигнал — звонок или вспышку света, а затем пищу, и собаки запоминали эти сигналы, выучивались реагировать на них: пищу еще не принесли, но сигнал прозвучал, и у них начинала выделяться слюна, необходимая для переваривания пищи. Павлов и его ученики разработали экспериментальные способы регистрации ответа сознания собак на внешние стимулы. Учение об условных рефлексах стало важной частью новых представлений о формировании сознания. В 1904 году Павлова удостоили Нобелевской премии. В решении Нобелевского Комитета было сказано: "За работу по изучению пищеварения", а в мире утвердилось определение "условные рефлексы Павлова".

Изучением нервных систем и формированием сознания у человека в России плодотворно занимались и многие другие ученые. Наиболее ярким и видным предшественником Павлова был Иван Михайлович Сеченов (1829–1905), который посвятил свою жизнь анализу того, как работает мозг, как он управляет двигательными реакциями, как внешние стимулы влияют на нервную систему и на формирование сознания. Мать Сеченова (при рождении крепостная, вышедшая замуж за небогатого помещика-дворянина) внушила сыну, что он должен серьезно изучать всю жизнь математику и естественные науки, заставила его освоить главные, как она их называла, разговорные европейские языки. Сеченов закончил военное Главное инженерное училище в Петербурге, два года служил, потом вышел в отставку, поступил на медицинский факультет Московского университета, а по окончании его уехал в Европу, где прослушал в Берлине полные курсы лекций по физике у Генриха Густава Магнуса (ученика Берцеллиуса и Гей-Люссака) и по аналитической химии у Генриха Розе (тоже ученика Берцеллиуса). В 1856–1859 годах он работал в Берлине, Лейпциге, Гейдельберге и Вене в лабораториях европейских корифеев — Иоганна Мюллера, Эмиля Генриха Дюбуа-Реймона, Эрнста Феликса Хоппе-Зейлера, Эрнста Вебера, Отто Функе, Карла Людвига, Роберта Бунзена, Германа Гельмгольца. В 1862 году в лаборатории Клода Бернара в Париже Сеченов экспериментально доказал влияние центров головного мозга на двигательную активность. Это открытие было встречено первоначально со скепсисом, тогда Сеченов отправился вместе с Клодом Бернаром в Берлин и Вену, где воспроизвел свои опыты в присутствии Дюбуа-Реймона и Брюкке. Скепсис улетучился, настолько очевидным для создателей науки электрофизиологии оказался результат. С тех пор в арсенал физиологов вошел навсегда термин "сеченовский центр торможения". По свидетельству Чарльза Шеррингтона (1900), с этого момента предположение, высказанное ещё в древности Гиппократом, о тормозящем влиянии одной части нервной системы на другую, стало принятой доктриной, прочно связанной с именем русского ученого. Сеченов фактически первым в мире серьезно обосновывал необходимость применения методов математики, физики и химии к изучению нервных реакций и мыслительной деятельности,

Популярная книжка Сеченова "Рефлексы головного мозга", написанная им по просьбе поэта Н. А. Некрасова для журнала "Современник" (1863), в которой ярко и четко был обоснован главный вывод, вытекавший из его работ, что развитие сознания можно изучать методами физико-химии, произвела решающее воздействие на И. П. Павлова и подтолкнула его, как он сам писал, на то, чтобы заняться изучением мозга, рефлексов и роли внешней среды в формировании мыслительных процессов.

Конечно, не одного Павлова интересовали проблемы сознания. Крупных успехов в этом направлении достиг В. М. Бехтерев (1857–1927) и его ученики. Поведение было в центре внимания Н. Е. Введенского (1852–1922), А. Ф. Самойлова (1867–1930) и А. А. Ухтомского (1875–1942).

У Алексея Алексеевича Ухтомского был ученик — Иван Соломонович Бериташвили (1885–1974), который иногда писал свою фамилию по-русски Беритов. С первых самостоятельных шагов в науке он не побоялся высказать скепсис как в отношении трактовки Павловым причин развития сознания у высших животных, так и его экспериментальной модели — собак, содержащихся в клетках. Формирование сознания у животных, их поведенческие функции и влияние окружающей среды следует, как считал Бериташвили, изучать в дикой природе. Он не отрицал роли павловских условных рефлексов, но обнаружил и изучил важную роль запоминания высшими позвоночными животными образов и объектов внешнего мира.

Павлов высоко ценил своего молодого оппонента, прислушивался к нему и отозвался о работах Бериташвили с заметным уважением: "критическая мысль, значительная инициатива, экспериментальная ловкость и большой рабочий жар" (3). Кое в чем у них было общее: оба родились в семьях священников, оба сначала были отданы учиться в школы для священнослужителей, оба затем ушли с этого пути и поступили учиться на один и тот же — естественный факультет Петербургского университета: Бериташвили поступил туда в 1906 году, защитил диплом в 1910 году и был отправлен на стажировку сначала в Голландию к профессору Р. Магнусу, а затем в Казань к профессору А. Ф. Самойлову. Он освоил новые по тем временам методы измерения биоэлектрических токов с помощью струнного гальванометра и в 1913 году опубликовал работу, в которой описал количественные параметры изменения электрических сигналов в мышцах при наведении условных рефлексов. Крупнейший английский физиолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии 1932 года Эдгар Дуглас Эдриан (Edgar Douglas Adrian), единственный физиолог, удостоенный Британским Королесским домом звания лорда, не раз вспоминал в своих публикациях сколь большое впечатление неизменно оказывали на него работы Бериташвили, опубликованные в самом начале 20 века и позже. Так, в 1956 году Эдриан писал, что статья Бериташвили, вышедшая в свет в 1913 году, поразила его воображение не только "изощренностью использованного физического метода измерений, но и ясностью трактовки результатов". Он добавлял, ссылаясь именно на эту публикацию:

"Некоторые статьи, прочитанные еще в студенческие годы, запоминаются на всю жизнь из-за того чрезвычайного интереса, который они в нас возбудили" (2).

Подобные отклики Эдриан делал и в 1970-е годы.

Бериташвили заслуженно считался в мире одним из основоположников зоопсихологии. Его перу принадлежало несколько ценившихся специалистами книг, его почитали и уважали как крупнейшего эксперта в области изучения механизмов работы нервной системы, рефлекторных реакций, реактивности периферической и центральной нервных систем, а в 1947 году на Международном конгрессе физиологов в Оксфорде его доклад о психонервной деятельности высших животных был встречен с большим интересом как европейскими, так и американскими физиологами. Его вклад в разработку учения о формировании сознания был признан неоспоримым, а главная мысль, что в сознании животных обучение идет с помощью восприятия и запоминания внешних образов предметов и явлений, с которыми животные сталкиваются, прочно доказанным. В Советском Союзе он был избран академиком АН СССР и АН Грузинской ССР.

Однако идеи Бериташвили были далеки от разговоров советских адептов диамата и поверхностных рассуждений о сознании. Диаматчики характеризовали его отрицательно. В 1947 г. одновременно в Тбилиси и Москве Бериташвили опубликовал небольшую книгу (4), в которой объяснил смысл его центральной концепции, согласно которой не одни повторяющиеся события, создающие по Павлову условные рефлексы, формируют сознание. Именно закрепление в мозге образов внешнего мира — психонервная деятельность — более важна для формирования типов поведения высших позвоночных животных, считал он. Ю. А. Жданов сделал большую ошибку, опубликовав критическую рецензию на эту книгу и на работы психолога А. Н. Леонтьева в газете "Культура и жизнь" (21 сентября 1948 г.), а X. С. Коштоянц в конце сентября 1948 года на Первом Закавказском съезде физиологов заявил, что раз концепцию Бериташвили критикует заведующий отделом науки ЦК Ю. А. Жданов, то эта концепция вредна. "Под влиянием этой критики на мою книгу, — писал позже Бериташвили, — здесь в Тбилиси потеряли голову, особенно после статьи Жданова в газете "Культура и жизнь". Все обвинения этой газеты огульно повторяются на заседаниях и никакие мои объяснения не помогают, не принимаются во внимание".

В свое время Павлов решил, что от изучения выработки условных рефлексов путем повторения одинаковых раздражителей и стимулов нужно пойти дальше — узнать, сохраняются ли выработанные заново условные рефлексы в наследственной памяти, наследуются ли они потомками тех животных, которые прочно усвоили эти новые поведенческие реакции. С этой целью он поручил одному из учеников изучить возможность такого наследования и во время поездки на Запад объявил, что в его лаборатории наследование рефлексов доказано.

Тогда к Павлову в Колтуши приехали Н. К. Кольцов с женой (изучавшей поведенческие реакции) и провели несколько часов в беседе на эту тему, призывая более тщательно спланировать опыты, продумать постановку контрольных экспериментов, которые бы исключили возможность ошибки. Павлов прислушался к советам Кольцова, сотрудники в Колтушах повторили опыты и и убедились, что вывод о наследовании условных рефлексов был ошибочным. Нет такого наследования. Павлов заинтересовался генетикой, понял её важность и даже распорядился установить в Колтушах перед зданием его института не один, а два памятника: один — главному объекту его экспериментов, собаке, а второй — Иоганну Грегору Менделю, создателю генетики (памятник Менделю после позорной сессии ВАСХНИЛ уничтожат).

Правда, о ненаследуемости условных рефлексов Павлов объявил только в лаборатории. Сообщение одного из слышавших его заявление появилось в советской газете, но за своей подписью Павлов до смерти, наступившей в 1936-м году, ни слова напечатать не успел.

Для Сталина же вопроса о том, наследуются ли вырабатываемые у человека нормы поведения, не было. Он не раз называл аксиомой, что незаменимых нет, что все люди лишь "винтики в государственной машине", их можно заменять, подгонять к системе, настраивать и налаживать, а результаты настройки и наладки должны передаваться следующим поколениям. Условные рефлексы должны непременно наследоваться, среда не только формирует сознание нового СОВЕТСКОГО, СТАЛИНСКОГО человека, но и должна оставлять след в поведении следующих поколений страны. Он полагал, что лишь всякие там зарубежные вейсманисты-морганисты отрицают это краеугольное положение, поэтому пора навести порядок в физиологии высшей нервной деятельности и объявить принародно устами ведущих советских физиологов, что советская наука полностью обосновала вывод о наследуемости условных рефлексов. Бесконечные разговорчики вейсманистов-морганистов о том, что среда не влияет на гены, что она не может изменять природу человека, нужно было окончательно отбросить, чтобы добиться и в этой сфере — важнейшей для борьбы за воспитание советских людей — установления примата социалистической идеологии.

В 1949 году подошел срок отпраздновать столетие со дня рождения И. П. Павлова. Сталин решил воспользоваться этим поводом и объявить советским ученым на специально созванной "Павловской сессии", что возникающие под влиянием изменений условий жизни навыки наследуются (имя Павлова было притянуто за уши к проблеме, волновавшей Сталина, ведь Павлов не мог возразить против неверного толкования его взглядов, так как скончался за 13 лет до этого). Кстати, по ходу дела не могу не поделиться поразившим меня рассказом одного из видных советских физиологов, ученика А. А. Введенского, профессора Ильи Аркадьевича Аршавского (1903–1996), включенном им в воспоминания о "Павловской сессии". Данный сюжет из рассказа Аршавского, хотя и не относится к той сессии, важен для характеристики порядков в сталинской империи:

"В 1936 г. Павлов как гражданин и патриот мог откровенно сказать то, что смогло бы помешать [Сталину] в 1937 г. Поэтому перед 37-м годом не стало ни Павлова, ни Горького. Я знаю, что от начала до конца болезни Павлова при нем находился В. Галкин, который считал себя как учеником Павлова, так и учеником Сперанского. В 1937 или 1938 г. Сперанский рассказал мне, ссылаясь на Галкина, о том, что при лечении Павлова, который хотя и был болен, но уже выздоравливал (вообще он был "скроен" не менее, чем на 100 лет), были заменены все врачи. Павлов сделал свое дело и был убран, а его учение должно [было] быть сохранено. Всю физиологию надо было мобилизовать на разработку того, чем занимался Павлов, на "стимул — реакцию", с использованием тех же павловских методов" (5).

Вот как определил в 1994 году И. А. Аршавский, почему Сталин назвал сессию "Павловской":

"Думаю, что Сталина устраивала в учении Павлова формула "стимул — реакция", позволяющая рассматривать человека как простой автомат, поведением которого можно легко управлять. Если бы Сталин не считал, что павловское учение дает возможность научно обосновать ту рабскую психологию, которая была ему необходима, никакой Павловской сессии не состоялось бы. Конечно, сам Павлов не понимал, что его учение может быть использовано в политических целях. Но сам Павлов не нужен был Сталину. Я бывал на так называемых павловских средахи Павлов был гражданин и патриот в самом высоком смысле слова. и Сталину нужно было обоснование психологии автомата ("чего изволите")" (6).

Сталин вызвал к себе Ю. А. Жданова — своего тогдашнего зятя и начальника Отдела науки ЦК партии и объяснил задачу: использовать предлог — празднование столетия со дня рождения Павлова — и наказать тех, кто ведет науку в неверном направлении и не признает роли среды на наследственность, или другими словами, наследования условных рефлексов. Жданову пришлось приступить к новой позорной и даже попросту грязной работе: сбору наветов на лучших ученых и поиску тех, кто не погнушается на такую грязь пойти. Не составило большого труда найти готовых выступить с обвинениями крупных ученых в том, что они "отошли от Павловского учения".

Новое собрание ученых надлежало провести столь же помпезно, как сессию ВАСХНИЛ в 1948-м году — непокорившихся нужно было ославить, осмеять и запугать, а послушных и податливых заставить выступить с речами, позорящими "отступников от правильной линии партии".

Выполняя сталнское поручение, Ю. А. Жданов отправил 28 сентября 1949 года, накануне 100-летия со дня рождения И. П. Павлова, тестю письмо:

"Товарищу Сталину И. В.

В эти дни по всей нашей стране широко отмечается столетняя годовщина со дня рождения академика Павлова. В статьях и выступлениях много говорится о значении его великого учения. Однако совершенно обходится вопрос: правильно ли у нас развивается павловское наследство? Факты свидетельствуют о том, что в этом деле у нас имеется серьезное неблагополучие. Около трехсот научно-исследовательских медицинских учреждений в той или иной степени занимаются физиологией, однако успехи медицины более чем скромны, они явно не соответствуют такой огромной трате сил и средств. Одна из причин этого, как мне кажется, заключается в слабом использовании идей Павлова, в целом ряде попыток отвергнуть и опровергнуть его учение.

Я просил бы Вас, товарищ Сталин, ознакомиться с моей запиской, посвященной этому важному вопросу" (8).

В приложенной к письму записке Жданов назвал троих обвиняемых (наверняка предварительно получив от тестя указание, кого следует определить поименно): Леона Абгаровича Орбели (1882–1958), Лину Соломоновну Штерн (1878–1968) и Ивана Соломоновича Бериташвили (1875–1974). Все трое были людьми в советской и мировой науке видными и признанными.

Через неделю Сталин ответил Жданову, разослав копии своего письма еще нескольким членам Политбюро (грузина Бериташвили он именовал на русский манер Беритовым):

"Товарищу Жданову Ю. А.

Получил Ваше письмо об академике Павлове и его научном наследстве.

Я рад, что Вы взялись за дело академика Павлова. У меня нет разногласий с Вами ни по одному из вопросов, возбужденных в Вашем письме. Ваша оценка теории великого русского ученого, как и оценка его противников, я совершенно правильны.

По-моему, наибольший вред нанес учению академика Павлова академик Орбели. Фарисейски именуя себя главным учеником Павлова, Орбели сделал все возможное и невозможное для того, чтобы своими оговорками и двусмысленностями, бесчестным замалчиванием Павлова и трусливо замаскированными вылазками против него развенчать Павлова и оклеветать его. Чем скорее будет разоблачен Орбели и чем основательнее будет ликвидирована его монополия, — тем лучше.

Беритов и Штерн не так опасны, так как они выступают против Павлова открыто и тем облегчают расправу науки с этими кустарями от науки.

Наиболее верным и толковым последователем Павлова следует считать академика Быкова. Правда, он, кажется, несколько робок и не любит "лезть в драку". Но его надо всемерно поддержать и, если у него хватит мужества, нужно устроить дело так, чтобы он полез в драку, объяснив ему, что без генеральной драки нельзя отстоять великое дело Павлова.

Я согласен с Вашими выводами и даже готов возвести их в куб.

Теперь кое-что о тактике борьбы с противниками теории академика Павлова. Нужно сначала собрать втихомолку сторонников академика Павлова, организовать их, распределить роли и только после этого собрать то самое совещание физиологов, о котором Вы говорите, и где нужно будет дать противникам генеральный бой. Без этого можно провалить дело. Помните: противника нужно бить наверняка с расчетом на полный успех.

Хорошо было бы заручиться поддержкой Вавилова и других академиков. Также хорошо было бы иметь на своей стороне министра здравоохранения Смирнова. Недели две тому назад я имел беседу со Смирновым, и мне кажется, что он поддержит это дело.

6 октября 1949 г.

Привет (И. Сталин) (9).

Своим письмом Сталин доказал еще раз, каким он был незаурядным мастером широкомасштабных интриг и политических провокаций. Пусть он писал не кому-то, а новому члену его собственной семьи и стесняться было не к чему, но ведь как ярко писал! Даже язык его поучений молодому политическому начальнику был чересчур откровенным: "собрать втихомолку соратников", "распределить роли", "бить противника наверняка", а не "робко" и тому подобное. Мне вспомнилось, как он учил Митина и прочих в декабре 1930-го года, и готов повторить еще раз, что в моих глазах такой язык представляется блатным языком пахана бандитской стаи, хотя могут найтись люди, которые скажут, что паханы говорят более грубым и просто матерным языком. Но для главы страны, человека, любящего представлять себя утонченным интеллигентом, якобы читающим в день по 250–300 страниц разных книг, завсегдатая оперы и театральных представлений, друга Пастернака и прочая и прочее — такой язык говорил о том, что он лишь "косил под рафинированного интеллигента", а был на деле простым бандитом-уголовником.

Выбор ученых, которых он поручал "бить" в первую очередь, выглядел аозмутительно: ведь ни с каких позиций он не имел права называть Бериташвили и Штерн, прославивших имя России на мировой арене, "этими кустарями от науки" и заявлять, что их никчемность в науке "облегчает расправу с ними".

Чем досадил Бериташвили Сталину узнать сегодня трудно. Причисление Штерн к числу подлежащих разносу, было вообще странным, поскольку она уже находилась в заключении — её арестовали в январе 1949 года вместе с другими членами "Еврейского антифашистского комитета" за мнимую антисоветскую деятельность, единственную не расстреляли, а присудили к трем с половиной годам заключения (скорее всего потому, что Сталин боялся болезней и ранней смерти, а Лина Соломоновна была мировой знаменитостью в медицине, изучала геронтологию, отсюда и следовал "мягкий" приговор).

Штерн приехала "строить в СССР социализм" в 1925 году из Швейцарии, где она получила высшее образование, стала известной ученой и даже более — вообще первой из женщин получила должность профессора за то, что сделала много открытий и в физиологии, и в биохимии, открыла фермент дегидрогеназу, стала со-автором всемирно-известного учения о гематоэнцефалическом барьере. Её единственную из женщин в Швейцарии назначили заведовать кафедрой физиологии (в Женевском университете).

Как казался странным выбор Штерн и Бериташвили на роли "анти-павловцев", так со стороны поначалу было трудно понять, чем академик Орбели — прославленный советский ученый мог прогневать Сталина? Но объяснение существовало: Орбели стал раздражать "их высочество" высокомерием: не пропел дифирамбов Лысенко и Лепешинской и позволил себе перечить главному тезису "государая-вседержителя" о возможности прямого изменения наследственности внешней средой.

Об этом возмутившем Сталина ученом, ученике Павлова можно рассказать подробнее. Леон Абгарович Орбели был действительно прямым, и надо заметить, любимым учеником И. П. Павлова. В 1904–1905 годах он познакомился с Иваном Петровичем, еще будучи студентом первого и второго курсов Военно-медицинской академии в Петербурге, где Павлов преподавал. Орбели слушал лекции Павлова, ходил на его занятия, и профессор полюбил талантливого студента и стал приближать его к себе. Вскоре после окончания академии Орбели защитил не только диплом, но и завершил докторскую диссертацию (она носила название "Условные рефлексы глаза у собаки") и уже в 1908 году стал доктором наук. В 1909–1911 годах он поработал в лучших физиологических лабораториях Англии, Германии и Италии. По возвращении в Россию Павлов назначил его на должность своего помощника по руководству Физиологическим отделом Института экспериментальной медицины в Петрограде, а вскоре Орбели избрали профессором Высших женских курсов. Карьера молодого ученого развивалась стремительно, репутация была признана научным сообществом. Он был выбран профессором нескольких вузов в Петрограде и в Юрьеве (или Дерпте, теперь Тарту), с 1920 года стал заместителем директора Института имени П. Ф. Лесгафта. В 1925 году Павлов передал ему свою кафедру физиологии в Военно-медицинской академии, а в 1936 году после смерти Павлова его сделали директором Физиологического института им. И. П. Павлова АН СССР. В 1935 году его избрали академиком АН СССР, а в 1939 году в дополнение к одному директорскому креслу Орбели предложили занять одновременно кресло директора Института эволюционной физиологии и патологии высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова. Сохраняя за собой обе начальственные должности, он в годы войны с Германией вошел также в число ведущих военных начальников медицинского профиля, и в 1944 году ему присвоили высшее среди медиков звание генерал-полковника. В 1943 году его назначили начальником Военно-медицинской академии и избрали академиком АН Армянской республики, в 1944 году ввели в состав Академии меднаук СССР в ранге академика.

Орбели развивал новое направление в круге павловских идей — эволюционную физиологию. Работал он исступленно и масштабно, поражая окружающих своей собранностью, целеустремленностью и умением управлять огромными коллективами исследователей и педагогов. Он набирал должности, что не могло не рождать в среде людей завистливых и амбициозных, но не столь успешных и потому неудовлетворенных своим положением, разговоров о тяге к монополизму. А число занимаемых им должностей всё возрастало: в 1942 году его избрали вице-президентом АН СССР (был им до 1946 года), в 1939 году он занял пост академика-секретаря Отделения биологических наук АН СССР (был им до августа 1948 года).

Ему удавалось то, что было не по плечу критикам, он не халтурил, а отдавал делу все силы и был многосторонен и удачлив. Недаром И. А. Аршавский писал: "Я не знаю другой физиологической школы по количеству квалифицированных физиологов, нежели то, что было сделано Орбели" (10). Правда, и Аршавский дополнял характеристику словами: "…, но и он хотел монополизировать физиологию".

Партийные руководители страны и сам Сталин много лет ценили Орбели и поручали ему всё новые задачи (получить "в обход Сталина" несколько орденов Ленина, звание Героя соцтруда, Сталинские премии и тем более звания генерал-полковника и академика трех академий, стать вице-президентом АН СССР было невозможно). К тому же его выдающиеся работы в области физиологии высшей нервной деятельности приобрели известность в мире, и коллеги в разных странах избрали Орбели членом их академий наук.

Тем удивительнее для биологов в СССР стало то, что на "триумфальной сессии ВАСХНИЛ" в августе 1948 года главный руководитель биологии в стране Орбели не выступил. Это резко бросилось в глаза специалистам. Казалось, что после обнародования факта, что Сталин лично редактировал лысенковский доклад, не примкнуть к множеству тех, кто бросился восхвалять Лысенко, нельзя было никому (вспомним для сравнения, что президент АН СССР С. И. Вавилов принялся славословить Лысенко на публике). А Орбели от этого уклонился, и когда на заседании Президиума АН СССР от него впрямую потребовали признать ошибки в руководстве биологией в стране, он и на этот раз лишь вяло согласился, что имели место отдельные недостатки. Неудивительно, что вскоре Орбели освободили от поста академика-секретаря АН СССР (но, как сказано было Вавиловым, "по его собственной просьбе") и от большинства начальственных постов, сохранив за ним лишь должность директора Института эволюционной физиологии и патологии высшей нервной деятельности АМН СССР.

Еще более поразительными были другие последовавшие вскоре выступления Орбели. На состоявшемся 16–17 октября 1948 года общем собрании ученых, работавших в ленинградских институтах Академии меднаук СССР, он публично отказался признать, что условные рефлексы изменяют наследственность:

"Представьте, что все условные рефлексы, которые в течение нашей жизни вырабатываются, будут передаваться по наследству, — какие потребуются мозги для того, чтобы из поколения в поколение накапливать все условные рефлексы и наследственно передавать их дальше".

Казалось просто кощунственным выражаться таким образом: ведь главная сталинская идея, подхваченная Лысенко, была заставить всех поверить, что наводимые внешней средой изменения должны наследоваться. Орбели также назвал недобросовестными членов комиссии, обследовавшей ленинградские институты на предмет поиска тех, кто "сеет антилысенковскую крамолу"{83}:

"Я об этом говорю еще и потому, что члены комиссии, которые участвовали в обследовании, они сейчас друг на друга сваливают, или на внешние факторы ссылаются — "за горло взяли". Не могу представить, чтобы меня кто-нибудь смог "взять за горло". Они оказались такими, что их "берут за горло"" (11).

Ему вскоре передали завуалированными словесами распоряжение Сталина — уволить из его института откровенных морганистов-менделистов (в разговоре даже назвали фамилии некоторых из них, например, Р. А. Мазинг и И. И. Канаева, который к тому же был известен своими неоднократными высказываниями о гениальности казненного С. Г. Левита). Орбели не только не подчинился "поручению", а оставил работать у себя и Мазинг, и Канаева, плюс зачислил к себе в штат уволенных из университета морганистов и не выбросил из плана работы института морганистские по своей сути темы. Но орбелевская опека морганистов внутри института не могла остановить их травлю с разных сторон, и это привело к трагическим последствиям: 10 ноября 1948 года покончил с собой ученик С. С. Четверикова и Н. К. Кольцова, работавший в тот момент в институте Орбели, А. Н. Промптов, который первым в мире показал, что условные рефлексы у птиц не наследуются; его работу назвал единственной в мире и исключительно ценной выдающийся британский ученый Дж. Хаксли, посетивший в 1945 году СССР; умерла неожиданно в августе 1949 года и Р. А. Мазинг.

Когда через несколько месяцев прошла тройственная сессия АН, АМН и ВАСХНИЛ в 1950 году, посвященная прославлению работ Лепешинской, Орбели снова показал себя непримиримо стойким: он ни словом одобрения лепешинковщины себя не запятнал.

Понятно, что круги оговоров и сплетен о противостоянии академика Орбели сталинским решениям ширились. Ученый вел себя по всем советским меркам вызывающе, и топор над ним был вознесен. Вождю стало ясно, что Орбели слишком осмелел, что он гнет свою независимую линию и что пора его "приводить в чувство". Сталин лишь выжидал момент, когда будет удобно ударить по непокорному "выскочке".

Вот почему Орбели был выставлен на первое место в записке Жданова Сталину (с упоминания его ошибок записка начиналась, требованиями развенчать его она и заканчивалась: последний, четвертый пункт ждановских предложений звучал так: "Ликвидировать монопольное положение академика Орбели в деле руководства физиологическими учреждениями").

Роль Ю. А. Жданова в подготовке этой сессии была значительной. С первого момента подготовки к её проведению он стал вызывать в Отдел науки ЦК видных ученых и обсуждать с ними вопросы, отноящиеся к поручению Сталина. Нашлись и те, кто сам зачастил в ЦК партии на прием к начальнику Отдела науки, надеясь под высоким партийным прикрытием прорваться к власти в своих областях. Не раз приезжали на Старую площадь и физиологи — бывший сотрудник Павлова, внедренный к нему с большим трудом партийными органами, Л. Н. Федоров (было известно, что Павлов его недолюбливал и побаивался), академик К. М. Быков, профессор Э. Ш. Айрапетьянц, член-корреспондент АН СССР Э. А. Асратян, академик П. К. Анохин, профессор А. Г. Иванов-Смоленский, академик А. Д. Сперанский. Каждый по своему, но вполне однотипно, они настраивали начальника Отдела науки против тех ученых, кто занимал в то время посты повыше. Плели наветы и кляузничали они не просто так, по велению души и зову сердца. Каждый из них давал понять, что не прочь "взвалить на себя" руководство физиологией человека и перестроить работу в "соответствии с указаниями и решениями партии". Среди них наиболее заметной фигурой был физиолог и патолог А. Д. Сперанский (1887–1961) — академик АН СССР (с 1939 года) и АМН СССР (с 1944 года). В 1923–1928 годах он служил асситентом у И. П. Павлова, потом продвигался по академической лестнице выше и выше, получал звания, премии, директорствовал. Но чем старше он становился, тем активнее пытался демонстрировать публично, что он до мозга костей большевик, что готов беззаветно защищать сталинские призывы и сталинское понимание того, куда должна двигаться научная мысль. Он неоднократно и очень активно участвовал в политиканских вылазках против мировой науки, пытаясь "наварить капиталец". В газете "Медицинский работник" 16 февраля 1950-го года он противопоставлял советских ученых западным, позорил имена столпов мировой науки, выводы которых противоречили сталинским верованиям:

"Наше (советское) направление противоположно, резко враждебно идейно-методологическим основам клеточной патологии Вирхова, клеточной физиологии Ферворна и всем другим метафизическим и идеалистическим направлениям в зарубежной физиологии от Эрлиха до Вейсмана, Менделя, Моргана, ибо вейсманизм-морганизм и вирховианство во всех его разновидностях — родные братья" (7).

Чуть позже в том же 1950-м году он примкнул к тем, кто прославлял Лепешинскую, и выступил среди её главных восхвалителей на совещании по живому веществу. В тот момент он ничего значительного для себя лично выиграть не смог. Поэтому он включился теперь в политиканские игры на новом поприще — "борьбе за павловское учение", но опять не только не выиграл, а проиграл, другие "борцы" оказались успешнее и даже принялись, как мы увидим чуть ниже, позорить Сперанского.

Главными выступающими на сессии Жданов отобрал К. М. Быкова, А. Г. Иванова-Смоленского, Э. Ш. Айрапетьянца и Э. А. Асратяна. Заполучив их согласие, он с тщанием начал готовить сценарий будущей сессии. О её созыве ученых известили заранее: 8 июня 1950 года в "Медицинском работнике" появилось сообщение: "Научная сессия по проблемам физиологического учения акад. И. П. Павлова" (12), в котором было сказано, что "Президиум АН СССР и АМН СССР приняли решение провести сессю с 28 июня по 3 июля с. г. в Москве" (интересно, что до этого в нескольких номерах газеты появлялись статьи об А. Д. Сперанском — хвалебные сменялись критическими, закулисная борьба шла по нарастающей, началась она с того, что академик-секретарь президиума АМН СССР С. Саркисов, также навещавший не раз Ю. А. Жданова в ЦК партии, напечатал за три месяца до описываемых сейчас событий (еще в феврале 1950 года) статью "Учение И. П. Павлова и медицинская наука", в которой проговорился, что "Президиум АМН СССР наметил конкретные меры выкорчевывания антинаучных идеалистических теорий…", в которой особо подчеркивал "решающую роль акад. А. Д. Сперанского в привлечении внимания к недооценке теорий Павлова" (13).

В назначенный день сессия открылась (14) речью президента Академии Наук СССР С. И. Вавилова, безропотно произнесшего всё, что от него требовали партийное начальство (была напечатана на следующий день в "Медицинском работнике" (15)). Патетически звучали заключительные слова его речи:

"…Наш народ и все передовое человечество не простят нам, если мы не используем должным образом богатства Павловского наследия… Товарищи, я призываю участников сессии к творческой борьбе мнений, к свободе критики, не взирая на установившиеся авторитеты, несмотря на давние традиции, невзирая на лица и Нет сомнения, что возвращение на верную Павловскую дорогу сделает физиологию наиболее действенной, наиболее полезной для нашего народа, наиболее достойной Сталинской эпохи строительства коммунизма. Слава гению Павлова! Да здравствует вождь народов, великий ученый и наш учитель во всех важнейших начинаниях, товарищ Сталин!"

Затем с жесткими партийными порицаниями отступникам от сталинской линии выступил вице-президент медицинской академии И. П. Разенков. По его словам,

"Институт Эволюционной физиологии и патологии высшей нервной деятельности им. Павлова, во главе которого стоит академик Л. А. Орбели, не поднял на должную высоту разработку идей Павлова и в этом институте подвизались морганисты-вейсманисты, направление работ которых противоречило основным теоретическим идеям Павлова в учении о наследовании приобретенных условных рефлекторных реакций" (16)

Главные доклады сделали К. М. Быков (17) и А. Г. Иванов-Смоленский. Оба гневно порицали Орбели и других провинившихся. Быков, в частности, сказал, что "Л. А. Орбели не направил… коллектив работников на развитие прямых Павловских идей, на борьбу с влиянием западноевропейских и американских буржуазных теорий", а Иванов-Смоленский заявил, что "постановкой вопроса о путях дальнейшей разработки научного наследия И. П. Павлова, о своевременности и необходимости критического подхода к создавшемуся здесь положению мы были обязаны Центральному Комитету ВКП(б), великому корифею и знаменосцу передовой советской науки товарищу Сталину".

В кулуарах совещания в день его открытия стали говорить, что доклад Быкова лично просмотрел Сталин и внес в него свои поправки. Быков вроде бы вслух ничего не говорил, но когда его спросили в лоб, согласно покивал головой (18). Таким образом, как и во время проведения сессии ВАСХНИЛ в августе 1948 года или сессии трех академий по живому веществу Лепешинской, Сталин повел себя очень заинтересованно. Он решил лично проверить, достаточно ли аргументированно и правильно "робкий" Быков изложил его собственные взгляды и мысли и внес нужные коррективы в быковский текст. Пустить на самотек "Павловскую сессию" он не мог. Сессия была воистину сталинской, а павловской лишь по названию.

Обвинения в извращении учения Павлова были предъявлены не только Орбели, Бериташвили и Штерн, но и П. К. Анохину, А. Д. Сперанскому, А. Г. Генецинскому и другим. С жаром и гневными порицаниями в адрес провинившихся выступили Айрапетьянц, Асратян и многие другие. Вице-президент АМН Н. Н. Жуков-Вережников обвинил отступников от "Павловского учения" в том, что они "неустанно припадают к грязному источнику американской лженауки" (19).

Поведение обвиняемых также в основном не отошло от сценария, подготовленного Сталиным как главным режиссером и Ждановым как его помощником. Л. С. Штерн не могла появиться в зале, так как была помещена в тюрьму, Бериташвили в Москву не приехал, и было зачитано его спокойное и касавшееся действительно научной стороны дела письмо, а остальные из числа подвергнутых разносу выходили к трибуне и униженно каялись в грехах, вымаливая пощаду. П. К. Анохин соблюл правила игры лучше других: он не только согласился с правотой обвинений в свой адрес, содержавшихся в докладе Быкова, но указал еще и на другие свои ошибки, пропущенные Быковым. Лишь один Орбели в своем первом выступлении оборонялся и пытался сохранить достоинство ученого. Но затем на трибуну вышел Л. Н. Федоров (как уже было сказано, приставленный в свое время к Павлову в качестве партийного соглядатая и надзирателя) и напал на непокорившегося:

"… Леон Абгарович осмелился бросить здесь упрек, что, видите ли, с ним обращаются, как с преступником, как с подсудимым. Что это, как не недостойная демагогия? Я возмущен этой постановкой вопроса. и Леон Абгарович своих ошибок не признает, он заранее авансирует, что он непогрешим. Что это, как не потеря чувства скромности, ответственности перед нашей страной, нашим советским народом, нашей партией и нашей советской наукой?"

Додавливать Орбели с требованием покаяться выступило еще несколько отряженных на это партийными властями участников спектакля. Доверенные люди "товарища Сталина" — и те кто выступали с трибуны, и те, кто увещевали Орбели за кулисами — своего добились. Орбели стало ясно, что не ему одному лично грозят серьезные кары, что и его сотрудников ждут беды. Надо было спасать хотя бы их. Поняв это, на последнем заседании Орбели произнес фразы о том, что признает свои ошибки. Но говорил он без самоунижения, даже сослался на твердо признанные мировой наукой принципы, и не произнес ритуальных клятв. Поэтому главный назначенный Сталиным к руководству сессией К. М. Быков в своем заключительном слове не мог пройти мимо такого поведения академика и генерала. Быков продолжил клеймить не до конца покорившегося, заявив, что, видите ли, все участники сессии из числа критикуемых искренне раскаялись, а Орбели не до конца признал поражение, уходит от прямо поставленных перед ним партийных упреков, продолжая твердить, что он сторонник позиций, признанных мировой наукой. Эта видная всем в зале внутренняя несгибаемость Орбели, то, что он держался с достоинством, а также упоминание выводов, укоренившихся в западной науке, взорвали Быкова:

"Леон Абгарович! и Никакая попытка спрятаться от этих вопросов грубым, чванливым отношением к участникам сессии не поможет. Своим выступлением вы удивили не только нас, вы удивили даже своих учеников. Сначала протаскивание чуждых взглядов, потом борьба с нашими отечественными школами, а потом при разоблачении каяться в своих "грехах" — ведь это же обычная тактика космополитов. Позвольте привести здесь несколько строк из басни поэта Михалкова:

Я знаю, есть еще семейки,

Где наше хают и бранят,

Где с умилением глядят

На заграничные наклейкии

А сало и русское едят!"

Байка Сергея Михалкова (автора гимна СССР и нынешнего российского гимна) про "сало русское едят" стала очень популярной в Совдепии, её цитировали по поводу и без оного, зачитывали по десятку раз в день по радио (телевидения еще не было). Те, кто не признавали первозначащей роли всего русского, нередко оказывались за решеткой.

Завершилась сессия триумфальной клятвой. Все участники стоя приветствовали продолжительными овациями зачитанный со сцены текст цветистого обращения к вождю:

"Участники научной сессии Академии Наук СССР и Академии Медицинских наук СССР… шлют Вам, корифею науки, гениальному вождю и учителю героической партии большевиков, советского народа и всего прогрессивного человечества, знаменосцу мира, демократии и социализма, борцу за счастье трудящихся во всем мире, свой горячий привет!

Настоящая научная сессия войдет в историю передовой науки как начало новой эпохи в развитии физиологии и медицины…

Вы, товарищ Сталин, продолжая великое дело Ленина, обеспечиваете науке большевистскую идейность, оказываете громадную поддержку всему передовому, прогрессивному в науке… Как корифей науки, Вы создаете труды, равным которым не знает история передовой науки… Советский народ и все прогрессивное человечество не простят нам, если мы не используем должным образом богатства Павловского наследия.

Мы обещаем Вам, дорогой товарищ Сталин, приложить все усилия для быстрейшей ликвидации недостатков в развитии Павловского учения и всемерно используем его в интересах строительства коммунизма в нашей стране. Да здравствует наш любимый учитель и вождь, слава всего трудящегося человечества, гордость и знамя передовой науки — великий Сталин!"

Постановление сессии опубликовали все научные журналы страны (20). Избиение отступников от партийной линии продолжилось на множестве прошедших после сессии собраний и митингов.

Чтобы удерживать партийную плеть над головами советских физиологов, была придумана еще одна оргмера: для контроля за физиологами при президиуме АМН СССР был создан специальный "Павловский Научный совет" (1950–1956). На его многодневных заседаниях партийные активисты целенаправленно глумились над учеными. Академики Бериташвили и Орбели, прошедшие через головомойку на "павловском совете", негативно оценили его. Утреннее заседание Совета 12 апреля 1951 г. было посвящено обсуждению доклада Бериташвили, в котором приняли участие К. М. Быков, Л. Н. Федоров, X. С. Коштоянц и другие. Вторя Быкову, Федоров, также ездивший в Оксфорд с Бериташвили, но не отмеченный никаким вниманием западных коллег, теперь возмущался тем, "что концепция о психонервной деятельности Бериташвили встретила горячее сочувствие, в частности, у американских физиологов", а это значило по убеждению Федорова, что Бериташвили находится в

"…методологическом, политическом тупикеи что он неизбежно скатился к субъективной идеалистической зоопсихологии и является ее представителем. Наши враги хвалят И. С., значит, выходит, что он с ними шел против Павлова… Иван Соломонович не случайно так поступает, он не учитывает, что есть две науки: одна наука, которая служит буржуазии, другая наука, которая служит социализму… Он проявляет космополитические тенденции".

Орбели незадолго перед смертью писал о заседаниях этого совета:

"Наибольшие затруднения в развитии моей работы после Объединенной сессии были созданы ведущими членами Научного совета — академиками К. М. Быковым (председатель), проф. А. Г. Ивановым-Смоленским (зам. председателя) и проф. Э. Ш. Айрапетьянцем (ученый̆секретарь)… Они сослужили плохую службу советской науке, введя в заблуждения общественное мнение, Президиумов обеих Академий, а тем самым Партию и Правительство".

С 11 по 15 октября 1951 года прошло объединенное заседание расширенного президиума Академии медицинских наук СССР и Пленума правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров. В заключительном слове вице-президент АМН СССР Жуков-Вережников с пафосом воскликнул: "Мы должны помнить, что созванная по инициативе товарища Сталина Павловская объединенная сессия ярким светом освещает путь развития всех медицинских специальностей". В одной из недавних работ по истории того периода это заседание было охарактеризовано совсем иначе: "Длившееся пять дней упомянутое заседание скорее напоминало суд инквизиции" (21).

О порядках в советской России и о "партийной науке", учрежденной Сталиным, писал в свое время и сам великий Павлов. Он ненавидел такую "управляемую науку" также, как ненавидел революции, считая, что они несут одну разруху, как не признал он советскую власть и не соглашался увидеть за строительством Днепрогэсов и Магниток одно лишь победное шествие социализма, сравнивая эти стройки с возведением пирамид в рабском мире. С. Э. Шноль привел в своей книге "Герои и злодеи отечественной науки" (22) отрывки из писем Павлова В. М. Молотову, Г. Н. Каминскому и в Совнарком, доказывающие глубину несогласия Павлова с советскими порядками. Процитирую лишь один отрывок из этих писем (из письма о том, как Сталин после 1929 года потребовал внести в Устав АН СССР требование ко всем ученым страны руководствоваться в науке советским диаматом, см. главу 8 этой книги). Слова И. П. Павлова недвусмысленно доказывают, каким глумлением над взглядами этого великого русского ученого была проведенная Сталиным не Павловская, а откровенно Анти-Павловская сессия:

"А введенный в устав академии параграф, что вся научная работа академии должна вестись на платформе учения о диалектическом материализме Маркса-Энгельса, — разве это не величайшее насилие над научной мыслью? Чем это отстаёт от средневековой инквизиции?"

"… вы сеете по всему культурному миру не революцию, а с огромным успехом фашизм… Мы жили и живем под неослабевающим режимом террора и насилия. Если бы всю нашу обывательскую действительность воспроизвести целиком без пропусков со всеми ежедневными подробностями, это была бы ужасающая картина, потрясающее впечатление от которой на настоящих людей едва ли бы значительно смягчилось, если рядом с ней поставить и другую нашу картину с чудесно как бы вновь вырастающими городами, днепростроям…, гигантами-заводами и бесчисленными учеными и учебными заведениями… Я всего более вижу сходства нашей жизни с жизнями древних азиатских деспотий… Не один же я так думаю и чувствую? Пощадите же родину и нас."

Глава 30. После Сталина

"Приглядись, товарищ, к лесу!

И особенно к листве.

Не чета КПССу

листья вечно в большинстве!

В чем спасенье для России?

Повернуть к начальству "жэ".

Волки, мишки и косые

это сделали уже."

Иосиф Бродский. Лесная идиллия. 1960-е

Когда после смерти Сталина лидирующая роль в руководстве страной перешла к Хрущеву, он начал важную политику десталинизации, которая помогала постепенно вытравлять страх из сознания людей и формировать новые поведенческие реалии, образно названные Ильей Григорьвеичем Эренбургом "оттепелью". 25 февраля 1956 года Хрущев произнес на 20-м съезде КПСС речь о "культе личности Сталина", рассказал о массовых политических репрессиях, настоящем терроре в 1930-е и последующие годы. Хрущев призвал преодолеть последствия "культа личности Сталина", что способствовало серьезному улучшению положения во многих областях политической и интеллектуальной жизни страны. Сказались они и на судьбах главных героев моего повествования.

Марк Борисович Митин, после того, как он поддержал Сталина в борьбе с Дебориным, был "продвинут" в ведущие руководители не только в философской среде в СССР, но и в Академии наук, в партии и в государственном аппарате. Преданность Митина Сталину, как мы знаем, была щедро вознаграждена. В 1939 году он вместе с Лысенко, Цициным, Вышинским, Ярославским и самим Сталиным был избран академиком АН СССР (Сталин — почетным академиком). П. Ф. Юдин тогда же стал членом-корреспондентом АН СССР. Получив звание академика, Митин занял пост директора Института Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина при ЦК ВКП(б). С 1942 по 1936 годы он был членом Президиума АН СССР, а с 1944 по 1950 годы руководил кафедрой диалектического материализма Высшей Партийной школы при ЦК ВКП(б) и был назначен ответственным секретарем редакционного совета журнала "Большевик". В 1949–1950 годах он выступал в роли члена редколлегии "Литературной газеты". Он состоял членом Центрального Комитета партии с 1939 по 1961 годы и депутатом Верховного Совета СССР с 1950 по 1962 год. Митин приобрел еще большую знаменитость благодаря участию в составлении биографии Сталина, напечатанной в 1947 году (1).

Став едва ли не главным философским начальником в СССР в начале 1930-х годов (разумеется, при постоянно исходивших от него заявлений, что главный светоч в советской философии — Сталин), Митин убирал со своего пути всех, кто хоть в малейшей степени противостоял ему. Об этом писали многие из тех, кто смог вернуться из лагерей и тюрем после смерти Сталина (я привел одно из таких свидетельств в главе 6, процитировав строки из письма П. И. Шабалкина Н. С. Хрущеву). Об этом же в своей знаменитой книге "Технология власти" написал А. Г. Авторханов: "Два сексота НКВД на философском фронте Митин и Юдин, сумели лишь одним заявлением посадить в подвал всю Коммунистическую академию при ЦИК СССР…".

При этом собственная научная отдача Митина практически отсутствовала. Он не смог выполнить ни одной серьезной работы и лишь пользовался "заготовками", подготовленными для него подчиненными. Он компоновал из них статьи, брошюры и книги под своим именем. Это, кстати, хорошо понимал Сталин, которому принадлежит ставшее широко известным определение творческих качеств "философов", которых он часто использовал для своих целей: "Митин и Юдин звезд с неба не хватают, но технику дела знают хорошо".

Отсутствие собственных трудов и страсть к компиляции не раз ставила Митина в комическое положение и, в конце концов, привела к полному фиаско. Вот несколько примеров. Призывы Хрущева к десталинизации привели к тому, что постепенно сталинские клише начали исчезать из обращения. Настала пора и для отказа от клички "меньшевиствующий идеализм". В одном из сборников появилась статья на эту тему. Взбешенный П. Ф. Юдин привез главному редактору журнала "Вопросы философии" и своему старому другу Митину жалобу с требованием осудить эту "вражескую вылазку", будто бы грозящую разрушить партийную мораль. Для него сама мысль, что старые решения партии начали в конце 1950-х годов подвергать сомнению, была кощунственной. Как писал академик РАН Л. Н. Митрохин, для людей типа Митина и Юдина тексты прежних резолюций были священными:

"Тенденция к сакрализации политической верхушки, характерная для любого тоталитарного строя, в полной мере распространялась и на язык руководящих указаний. Они представляли собой шифровки, священнические предписания, письмена господа Бога, в которых все было на месте — даже повторы и косноязычиеи То был приблатненный жаргон, в котором каждая мелочь демонстрировала не просто языковую верноподданность, но готовность воспринимать мир в категориях и императивах начальственного сознания. Самое же любопытное было в том, что подданные, люди "кадровые", с полуслова понимали этот узаконенный воляпюк, безошибочно вычитывали из него однозначные указания, кого осудить и сместить с должности, что запретить, а кого, напротив, приласкать и выдвинутьи" (2).

Возмущение Юдина наступившим отходом от прежней линии партии можно легко понять. Получалось, что то, на чем он и множество подобных ему "выдвиженцев" сталинской поры построили свои карьеры, рушилось и отвергалось. Не одного его возмущал этот антисталинский крен в интерпретации истории большевистской партии. Такую же позицию пытался отстоять один из подобных Митину и Юдину высших руководителей "идеологическим фронтом" Леонид Федорович Ильичев (рабочий, вступивший в партию большевиков в год "Сталинско-Ленинского призыва 1924 года" и прошедший обучение лишь в Северокавказском коммунистическом университета в 1930 году и в институте красной профессуры). Ильичев, подобно Митину и Юрьеву, стал большим начальником в партии. С 1938 до 1952 года он последовательно был ответственным секретарем журнала "Большевик" и главным редактором "Известий" и "Правды" (хотя с последнего поста его убрал Сталин, заявивший на заседании Бюро Президиума ЦК КПСС 27 октября 1952 года: "Редактор ЦПравды" Ильичев слаб. Он просто мал для такого дела. Надо бы назначить главного редактора ЦПравды" посильнее этого, а этот пусть поучится" (3)). Но после смерти Сталина Ильичева полюбил Хрущев, назначил его заведующим Отделом пропаганды и агитации ЦК партии, а затем секретарем ЦК КПСС и председателем Идеологической комиссии ЦК КПСС. Подобно Митину и Юдину этот не очень шибко образованный человек сумел в 1962 году стать академиком АН СССР и также как и Юдин вступи на путь защиты "краеугольных принципов партии", которые они по указке Сталина устанавливали в СССР. Стараясь предотвратить разоблачение своих собственных ошибок в проведении сталинской идеологической политики он заявил на заседании Президиума АН СССР:

"Партия осудила имевшие место в период культа личности неоправданные судебные репрессии против отдельных представителей ошибочных течений в философии. Но у нас нет оснований перечеркнуть борьбу партии против самих течений, извращающих философию марксизма. Критика как механицизма, так и идеалистических извращений имела в свое время большое значение для дальнейшего развития философской мысли, особенно для изучения философского наследия Ленина В. И." (4).

Так что Юдин не один старался "сохранить лицо". Но с обращением Юдина к Митину вышел конфуз. Зачитав юдинское письмо на заседании редколлеги "Вопросов философии", Митин встал на сторону друга и предложил обсудить поднятый Юдиным вопрос. Тогда-то и произошла комическая история. Пока Митин держал речь, кто-то из сотрудников вышел из комнаты, спустился в архив, находившийся в подвальном этаже того же здания, где находилась редакция, нашел папку оригиналов статей, вошедших в критикуемый Юдиным сборник, и принес их в тот момент, когда Митин уже приготовился объявить, что одобряет печатание опровержения неверной позиции авторов статьи, "недооценивающих историзм в политике партии". Тут ему в руки передали оригинал этого "произведения", и Митин ужаснулся. Он ведь сам статей, выходивших под его фамилией, не писал и даже не читал. Поэтому он не мог помнить, что вышедшая в виде "установочной" статья в сборнике, содержавшая фразы об отказе от сталинского термина, и на которой автор (авторы) проставлены не были, была им собственноручно подписана как автором. Получалось, что это он "написал и напечатал" крамолу на себя самого и на бедных Юдина, Ильичева и иже с ними. От опровержения он тут же отказался.

Другой случай произошел в 1966 году, когда жена Яна Эрнестовича Стэна, Валерия Львовна, после ареста мужа также отбывшая десятилетний срок в лагерях как жена врага народа, обратилась в ЦК КПСС с требованием восстановить справедливость и публично признать, что подписанная М. Б. Митиным статья "Философия" в 57 томе "Большой Советской Энциклопедии" (5) была на самом деле написана её мужем. Валерия Львовна уже была реабилитирована Генеральной Прокуратурой и отмахнуться от её письма было невозможно, поэтому из ЦК его направили в Институт философии АН СССР, где тогдашний секретарь парторганизации Л. Н. Митрохин пошел к работавшему в том же институте Митину и предложил академику напечатать любое нейтральное по форме и духу сообщение, в котором положительная роль Я. Э. Стэна в развитии философии в СССР была бы отмечена. Как позже писал Митрохин:

"Академик М. Б. Митин воспринял мои предложения как едва ли не кощунственную попытку поставить под сомнение его преданность великому делу. Он не мог допустить мысли, что существует такая шкала ценностей, по которой можно в чем-то упрекнуть его, верного идеологического опричника, готового по первому жесту высокого начальства оболгать и растерзать кого угодно" (6).

Митрохину пришлось сформировать комиссию для изучения обоснованности требования жены Стэна. Трое её членов для начала обратились в редакцию БСЭ, где первый заместитель главного редактора Л. С. Шаумян вынул из стоявшего за его спиной шкафа два подготовленных в 1936 году к печати сигнальных экземпляров 57-го тома энциклопедии. В первом под статьей "Философия" (5) стояла фамилия автора Я. Э. Стэна (этот том после ареста Стэна был снят с печати и остался в единственном экземпляре в шкафу у Шаумяна), а во втором (отпечатанном и разосланном подписчикам) указывались две фамилии авторов (М. Митин и А. В. Щеглов (8)). Сравнение текстов обеих статей (кстати, огромных по объему) показало их полную идентичность за исключением последнего абзаца. В нем Митин с Щегловым бичевали автора статьи, которую они у него украли:

"Беспощадным резцом марксистского анализа Сталин вскрыл в 1930 году буржуазно-меньшевистскую природу попыток ревизии марксистской философии… В лице своих руководителей и "идеологов" (Карева, Стэна) и подавляющего большинства своих приверженцев меньшевиствующий идеализм оказался прямой агентурой троцкизма и зиновьевщины на философском фронте, идеологическим прикрытием антипартийной и антисоветской деятельности троцкистско-зиновьевской банды" (8).

Митрохин после обнаружения членами комиссии доказательств плагиата собрал коммунистов. У Митина, состоявшего в той же парторганизации, спросили, как случилось, что статья арестованного и расстрелянного автора вышла под его фамилией. Он прикинулся невинно подозреваемым и сказал, что ничего не знает о том, как его фамилию "подверстали" под труд Стэна. Тогда члены комиссии поехали в отдел кадров Академии наук СССР, нашли там старое дело Митина, сданное в 1939 году при выдвижении его в академики, и в нем увидели составленный и подписанный им самим и подобающим образом зарегистрированный список его трудов, и в нем Митин преспокойно указал среди его публикаций именно эту статью.

Попутно, как говорят в таких случаях, были обнаружены еще многочисленные факты плагиата, которым Митин пробавлялся на протяжении всей его жизни. Оказалось, что в нескольких книгах, опубликованных им под своим именем, он беззастенчиво списывал страницами тексты других авторов, полагая, что последние не посмеют возразить против воровства, учиненного столь влиятельной персоной. По предложению Л. Н. Митрохина коммунисты исключили Митина из партии (страшное наказание для столь высокопоставленного партийного деятеля). Однако следующая же по рангу партийная инстанция решила ограничиться выговором. Но кресло главного редактора журнала "Вопросы философии" Митину пришлось освободить, и его занял И. Т. Фролов, хотя Митин остался в редколлегии журнала. Из-за разразившегося скандала Митину пришлось покинуть и философский факультет МГУ, где он был профессором, а также освободить пост заместителя академика секретаря Отделения философии и права Президиума АН СССР.

Однако через год тяга Митина к воровству чужих текстов всплыла снова. Вышла очередная его книга "Опыт Октября и закономерности социалистической революции, М., 1967". Сотрудники редакции журнала "Вопросы философии", где Митин еще числился членом редколлегии, без труда обнаружили, что текст новой книги составляют слепленные вместе отрывки из множества статей, опубликованных в разных номерах их журнала в течение нескольких лет. Главный редактор Фролов собрал коллектив редакции (в нее входил также давний приятель Митина, тоже ставший академиком АН СССР, Ф. В. Константинов). То, что произошло на этом собрании, хорошо передает рассказ одного из принявших в нем участие:

"Во время разбирательства, прямо на собрании парторганизации, кто-то показал вышедшую книгу… Здесь проявился еще один, а то и два характера: М. Б. Митин и Ф. В. Константинов — два академика сталинского призыва… Для всех… было очевидно, что сам Митин не пишет. Тот, кто за него писал, тоже далеко не ходил за текстами, кусками беря их из других публикаций — благо Митина никто читать не будет… Выяснилось, что вся [книга] составлена из обрывков статей, опубликованных в "Вопросах философии". Собрали расширенное заседание редколлегии журнала. Повестка дня: плагиат академика Митина. Выступают, осуждают, вдруг тоненький голосок Ф. В. Константинова: "Вот о таких-то делах, Марк Борисович, и передают по Би-би-си". По старой привычке клеит противнику "политику", "шьет дело". Ответ Митина не менее кинжальный: "Кроме вас, Федор Васильевич, этого и некому туда передать". Такой обмен ударами. Ну и в заключение выступил сам Митин, показав класс "старой школы". Он поднялся и сказал о себе в третьем лице: "Я требую с гневом осудить поступок коммуниста Митина, чтоб другим впредь было неповадно так поступать". (9).

В результате обнаружения нового факта воровства чужих текстов, Фролов добился, чтобы из редколлегии журнала Митина удалили. Ему пришлось уйти и из Института философии АН СССР и перейти в 1967 году на работу в Институт конкретных социальных исследований, а в 1970 году в Институт государства и права. Скончался он в 1987 году.

Точно так же не смог создать ни одной серьезной научной работы за всю свою жизнь и П. Ф. Юдин. Его двигал наверх Сталин как проводника своих интересов. В 1933–1934 годах он был внедрен в круги ближайших надсмотрщиков над Максимом Горьким. Он помогал готовить 1-ый съезд советских писателей, исполняя роль секретаря-организатора съезда. В 1930-е годы он недолго служил одним из личных референтов Сталина. Затем он полюбил, пребывая одновременно в многих "ипостасях", ничем себя серьезно не утруждать. Ведь работая начальником сразу в нескольких местах, можно было и не отдавать всё время работе: в 1932–1938 годах он был директором Института Красной Профессуры, числясь в 1933–1937 еще и главным редактором журнала "Литературный критик", в те же годы (1934–1937) находясь на очень ответственных должностях в аппарате ЦК ВКП(б) (в ролях то заместителя заведующего Управлением агитации и пропаганды, то заместителя заведующего Отделом печати). В 1937–1947 он был директором Объединения государственных книжно-журнальных издательств (ОГИЗ) — и в этой должности проводил в жизнь исключительно грубую политику большевиков в области печати, совмещая в 1939–1944 годах эту работу с должностью директора Института философии АН СССР. В 1946–1947 он был понижен до уровня главного редактора журнала "Советская книга", затем в 1947–1953 руководил газетой "За прочный мир, за народную демократию", в 1953 году прошел в академики АН СССР, но вместо выполнения научных функций был определен на должность заместителя главы Верховного комиссара советской зоны оккупации Германии и позднее (вплоть до 1959 года) был послом в Китайской Народной Республике. Он был депутатом Верховного Совета СССР (1950–1958) и членом ЦК КПСС (1950–1961).

Наиболее анекдотическую память он оставил по себе, выступив соредактором "Краткого философского словаря", выпущенного в 1954 году четвертым изданием в количестве полутора миллиона экземпляров. Генетика в словаре была определена с использованием сталинского клише как продукт "вейсманизма-морганизма", империализм охарактеризован также по-сталински — "эра загнивания и отмирания капитализма". Но самым курьезным было объяснение того, что такое кибернетика. Эту статейку в словаре, как считают, написанную самим Юдиным, до сих пор часто вспоминают как наиболее позорный и пошлый пример идеологической глупости пропагандистов сталинского времени. Вот лишь некоторые отрывки из этого комического произведения:

"КИБЕРНЕТИКА… — реакционная лженаука, возникшая в США после второй мировой войны… форма современного механицизма… Как всякая механистическая теория, отрицает качественное своеобразие закономерностей различных форм существования и развития материи, сводя их к механическим закономерностям и направлена против материалистической диалектики, современной научной физиологии, обоснованной И. П. Павловым (см.), и марксистского, научного понимания законов общественной жизни. Эта механистическая метафизическая лженаука отлично уживается с идеализмом в философии, психологии, социологии. Кибернетика ярко выражает одну из основных черт буржуазного мировоззрения — его бесчеловечность, стремление превратить трудящихся в придаток машины, в орудие производства и орудие войны… Поджигатели новой мировой войны используют кибернетику в своих грязных практических делах. Под прикрытием пропаганды кибернетики в странах империализма происходит привлечение учёных самых различных специальностей для разработки новых приёмов массового истребления людей…" (10).

Совсем недавно, в 2010 году, деятельность "академиков сталинского призыва" охарактеризовали в печати следующим образом:

"Руки Митина, Юдина, Константинова и других сталинских приспешников не по локоть, а по плечи в крови десятков, сотен загубленных философов, вина которых была только в том, что они были честными и талантливыми людьми" (11).

Все эти деятели считали нужным непрерывно славить Сталина в речах на публике, вставлять восторженные оценки его гениальности в печатные опусы. Тому же примеру следовала Лепешинская. Она ловко использовала демагогические приемы курения фимиама вождю, отлично понимая, что такими выспренними излияниями она обеспечит бурные овации по окончании любых её речей. Рапопорт вспоминал её выступление на первом совещании по живому веществу в 1950 году:

"Основной доклад самой О. Б. Лепешинской, начиненный руганью по адресу вирховианцев, был изрядно приправлен философско-политической демагогией, с частыми ссылками на марксистско-ленинскую литературу и, особенно, — на Сталина. Ему же она посвящает финал своего доклада, который заслуживает быть приведенным текстуально, так как им одним можно было бы заменить весь доклад с тем же действенным успехом:

"Заканчивая, я хочу принести самую глубокую, самую сердечную благодарность нашему великому учителю и другу, гениальнейшему из всех ученых, вождю передовой науки, дорогому товарищу Сталину. Учение его, каждое высказывание по вопросам науки было для меня действительной программой и колоссальной поддержкой в моей длительной и нелегкой борьбе с монополистами в науке, идеалистами всех мастей. Да здравствует наш великий Сталин, великий вождь мирового пролетариата!"

Таким славословием заканчивались многие доклады того времени и многие выступления. Это был своеобразный демагогический щит любого невежества, защищавший автора от объективной научной критики и вызывавший гром аплодисментов, как это было и в данном случае. Попробуй после этого грома покритикуй! Мне известен один профессор медицинского института, которого упрекали в плохом чтении лекций и убожестве их научного содержания. Он возмущенно отводил эти упреки, указывая, что каждая его лекция заканчивается аплодисментами аудитории, и он не лгал. Оказалось, что он заканчивал свою лекцию всякий раз ссылкой на Сталина, как на величайшего гения медицинской науки, иждивением которого резко снижена заболеваемость болезнью, которой была посвящена лекция. Прием для того времени трафаретный и беспроигрышный. Он имеет литературный прототип в лице чеховской жены пристава, которая, когда он начинал ругаться, садилась за рояль и играла "Боже, царя храни". Пристав умолкал, становился во фронт и подносил руку к виску" (12).

После смерти Сталина биологи отвергли домыслы творца "новой клеточной теории". Мыльный пузырь лопнул. С 5 по 7 мая 1953 года Отделение биологических наук АН СССР провело 3-е совещание по живому веществу. На нем Лепешинская и её приближенные повторили уже известные наборы фраз о живом веществе, а Лысенко выступил с докладом о виде и видообразовании, заявив, что "Работы О. Б. Лепешинской дают новые материалы для конкретного решения вопросов о видообразовании" (13). Президиум АН СССР разрешил (разумеется, по согласованию с Отделом науки ЦК партии) провести осенью 1954 года очередную конференцию по проблеме "живого вещества", но события развернулись столь быстро, что этот пункт постановления так и остался на бумаге.

В 1954 году на конференциях, обсуждениях и семинарах комплекс всех предложений Лепешинской был отвергнут. Еще раньше многие ученые показали абсурдность притязаний Бошьяна на "открытия" в науке (особо важную роль сыграли В. Н. Орехович, М. П. Чумаков и В. Д. Тимаков).

Несомненно Лепешинская сделала грубую ошибку, когда перешла от деклараций и опытов с "бездушными" куриными яйцами к практике на людях. Шарлатанство сразу выплыло наружу и дискредитировало её. И хотя Лепешинская пыталась придать значительность своему "открытию", опубликовав во многих газетах на периферии статью "Борьба со старостью" (14), медики встретили новинку в штыки.

Нечего говорить, что сама Ольга Борисовна до смерти (в октябре 1963 года) ни с чем не смирилась и ни от чего не отказалась. В последние годы жизни, числясь уже сотрудником Института биофизики, она увлеклась новой идеей: на огромной даче в Подмосковье они вместе с дочерью — Ольгой Пантелеймоновной собирали птичий помет, прокаливали его на железном листе, затем поджигали, образовавшуюся золу всыпали в прокипяченную воду, затыкали колбу пробкой и оставляли в тепле. Поскольку им не удавалось добиться полной стерильности (микробиологи из них были аховые), недели через две в колбах появлялся бактериальный или грибной пророст. Мать и дочь были убеждены, что в полном соответствии с "теорией", из неживого вещества прокаленного помета, но ранее прошедшего стадию ЖИВОГО вещества, зарождались клетки. Отчеты об этих "открытиях" нигде не печатали, однако и дочь, и мать не переставали надеяться, что час их нового взлета еще придет. На одной из конференций в 1970-х годах Ольга Пантелеймоновна встала во время прений и, волнуясь, рассказала об "эпохальных экспериментах". Когда же кто-то с места подал реплику, что ушло то время, когда в правоту подобных "доказательств" верили на слово, она прокричала в запальчивости:

— Развитие нашей науки подобно мутным волнам: сегодня на гребне вы, а завтра снова будем мы.

Во время этого выступления произошел еще один забавный казус. Она обмолвилась, что живое вещество нельзя убить и при минус 1000║ Цельсия.

— Помилуйте, — возразили ей, — такой температуры быть не может, так как ниже минус 273 ║С её опустить нельзя, это уже абсолютный нуль.

— Плохо вы учили диалектику, — парировала Ольга Пантелеймоновна, — раз есть плюс тысяча градусов, значит, обязательно должна быть и температура минус тысяча градусов (15).

Через несколько лет после смерти Сталина (но еще при жизни О. Б. Лепешинской) упоминания о живом веществе, возникновении клеток из бесструктурных элементов, регенерации костных тканей, медикаментозном и профилактическом значении питьевой соды, равно как и об имени автора этих открытий, тихо исчезли со страниц учебников и трактатов. В 3-ем издании Большой Советской Энциклопедии было написано:

"Термин живое вещество предложен в 50-е годы (на самом деле в 1930-е годы — В. С.) советским биологом О. Б. Лепешинской для обозначения неклеточной субстанции, из которой якобы поныне могут формироваться клетки животных, растений и микроорганизмов. В этом значении понятие живого вещества антинаучно" (16).

В другой статье в этой же энциклопедии можно прочесть:

"Представление Лепешинской о неклеточной структуре живого вещества отвергнуто как не получившее подтверждения" (17).

Развенчание абсурдности притязаний Лепешинской на создание "новой клеточной теории" сыграло роль и в падении Лысенко еще при его жизни. Хотя Н. С. Хрущев в конце своей карьеры взял Лысенко под свою опеку, конец лысенковщины, равно как и уже завершившийся закат лепешинковщины был не за горами. Так что когда Лысенко дал восторженную оценку деятельности Лепешинской на совещании в Академии наук СССР в мае 1950 года и заявил:

"Нет сомнения, что теперь добытые О. Б. Лепешинской научные положения уже признаны и вместе с другими завоеваниями науки лягут в фундамент развивающейся мичуринской биологии" (18){84}, -

он говорил правду. Действительно, в фундамент развиваемой им "биологии" были положены именно такие краеугольные камни, но вряд ли он мог предвидеть, произнося эти слова с большой аффектацией, как быстро "фундамент" развалится, и как скоро начнет оседать и рушиться всё здание "мичуринской биологии", с таким трудом возведенное, на костях стольких отечественных ученых построенное. Витиеватые рассуждения Лысенко о крупинках тела и домыслы о том, как они возникают в "недрах тела" организмов, ничего, кроме улыбок, вызвать не могли. На него посыпался град насмешек, ему задавали язвительные вопросы и устно, и в письмах. По рукам ходили шутливые стихи, высмеивающие "крупинчатость" мыслей "великого агробиолога". В сатирической поэме "Астронавт", ставшей популярной в среде биологов, известный зоолог профессор Иван Иванович Пузанов писал:

"Трофим, упершись, как ишак,

Позиций не сдает никак:

Пшеница в рожь и в граб орех,

И в ель сосна, и, всем на смех,

В кукушку дрозд! Нещадно бит

Трофим "ку-ку" свое твердит

И славит гнездовой посев,

Науку с практикой презрев".

Начиная с 1953 года, в "Ботаническом журнале", руководимом академиком В. Н. Сукачевым и издаваемом в Ленинграде, стали появляться одна за другой статьи, наполненные фактами. В них не было крика и угроз, не было оскорблений. Деловито и сухо авторы разбирали заблуждения Лысенко и его сторонников. Особенно болезненной для него стала публикация доказательств, что превращения сосны в ель и граба в лещину были на самом деле обманом. К. Я. Авотин-Павлов в Риге, и С. К. Карапетян в Ереване отлично знали, как и когда ветки других пород были привиты на описанных ими деревьях, но они предпочли сжульничать, чтобы прославиться. Правда выплыла наружу. Поскольку "выпотевание" сосны в ель, описанное Авотиным-Павловым, нравилось Лысенко, и он не раз ссылался на него, то теперь (20) он оказался лично запачканным. А в истории с карапетяновским порождением лещины на дереве граба Лысенко совсем опростоволосился. Когда ему стало известно, что в "Ботаническом журнале" готовят материал о мошенничестве Карапетяна, Лысенко позвонил в Ленинград, но редакторов сердитый звонок академика из Москвы не запугал. Тогда Лысенко послал в редакцию письмо с предложением остановить печатание опасной для него статьи. Видимо, он не мог и мысли допустить, что после получения его депеши, кто-нибудь решится (отважится!) напечатать статью, которую Лысенко считает неверной:

"Мне стало известно, чтои в пятом номере вашего журнала идет статья, которая якобы не только опровергает высказывания С. К. Карапетяна о порождении грабом лещины, но и обвиняет тов. Карапетяна в нечестности. Статья тов. Карапетяна была помещена в журнале "Агробиология" (где редактором был Т. Лысенко — В. С.).

Будучи детально знаком со многими материалами по данному вопросу и будучи также уверен, что редакция "Ботанического журнала" с этими материалами незнакома, я и решил сообщить вам следующее.

Предположения, высказанные в статье С. К. Карапетяна о порождении грабом лещины в свете новых, выявленных на этом же дереве порождений лещины, являются неуязвимыми. Иными словами, статья, опубликованная С. К. Карапетяном, была и остается научно правильной.

Мне кажется, что имея данное мое заявление, редакция "Ботанического журнала", для того, чтобы не сделать ошибки, могущей повлечь за собой вред для нашей науки, и чтобы не опорочить честного человека, должна разобраться поподробнее во всех материалах, относящихся к данному вопросу" (21).

И, действительно, редколлегия сняла из пятого номера уже набранную статью, но вовсе не из страха перед всесильным Трофимом Денисовичем. Через два месяца статья армянского ученого А. А. Рухкяна, опровергающая не только "неуязвимые и научно правильные предположения Карапетяна", но и утверждения самого Лысенко, увидела свет в шестом номере (22). Её печатание задержали лишь для того, чтобы одновременно опубликовать письмо Лысенко. Эффект получился ошеломляющим. Приведенные в статье Рухкяна фотографии и описания неопровержимо свидетельствовали, что Карапетян — мошенник, грубо подретушировавший нужные снимки, навравший о том, в каких условиях росла его "граболещина" и вообще наплетший с три короба. Тем самым было документально продемонстрировано, что в основу "учения о виде Лысенко" положены лживые факты. В "Ботаническом журнале" и "Бюллетене Московского общества испытателей природы (отдел биологический)" были опубликованы десятки статей, в которых ошибочность "новой теории вида" — основы "советского творческого дарвинизма" была доказана.

В 1964 году, когда Хрущева устранили от руководства страной, потерял свои командные позиции и Т. Д. Лысенко. Его институт генетики в 1966 году преобразовали в Институт общей генетики, а он остался руководителем лишь Экспериментальной базы "Горки Ленинские". Он продолжал носить звания академика трех советских академий, но никакой руководящей роли больше не играл. Он скончался 20 ноября 1976 года.

Столь же однозначно отрицательной была оценка научной стороны "Павловской сессии". Уже упоминавшийся в прошлой главе ученик А. А. Ухтомского профессор И. А. Аршавский дал такое заключение:

"Никакой научной дискуссии на сессии не было. Это был шабаш обскурантов. Ни одно выступление (кроме письменного выступления Бериташвили, Генецинского, Рожанского) не было научным выступлением. Оперировали словами условный и безусловный рефлексы, но к науке это не имело отношения. и Сессия — страшнейший средневековый обскурантизми Те, кто должен был выступить, не только обязаны были обелить линию сессии, но лица, попавшие в черный список, должны были сказать о ненаучности своих исследований. Это было мракобесие!" (23).

Сходную оценку можно было недавно прочесть в статье президента Независимой психиатрической Ассоциации России Ю. С. Савенко:

"Научная содержательная бессмысленность сессии бросается в глаза. Это была срежиссированная Сталиным кампания, преследовавшая чисто политические цели, использовавшая идеологические поводы, антисемитизм и карьерные аппетиты" (24).

Павловская сессия завершилась очередными перетрясками исследовательских и учебных программ в Советском Союзе: многие направления исследований в научных учреждениях были запрещены, те, кто "добился успеха" на сессии, вносили свои исправления в государственные и отраслевые планы, под которые государство выделяло финансирование, в учебники вставлялись страницы с изложением основных выводов из доклада К. М. Быкова и других "победителей Павловской сессии", а фразы с изложением взглядов, принятых в мировой науке, безжалостно корежились, чтобы соответствовать сталинским воззрениям.

Для некоторых из тех, кого громили наиболее рьяно, например, для Л. А. Орбели последствия были помягче, чем для оставшейся в заключении Л. С. Штерн, а академика Бериташвили поместили под домашний арест, продолжавшийся три года — до смерти Сталина в 1953 году (25). За эти три года он написал книгу "Учение о природе человека в древней Грузии (IV–XVI вв.)", опубликованную в 1957 году на грузинском и в 1961 году на русском языках.

По окончании сессии для тех, кто проявил лояльность к сталинским требованиям и был поддержан аппаратчиками ЦК партии, наступила пора захвата постов и званий. Разумеется, с середины июля 1950 года Орбели был освобожден от руководства всеми возглавляемыми им учреждениями, ему сохранили лишь заведывание физиологической лабораторией Естественно-научного института им. П. Ф. Лесгафта. Быков, как и положено, получил главный "подарок": был назначен директором Института физиологии им. Павлова АН СССР. Ему же присудили первому только что учрежденную золотую медаль имени И. П. Павлова Академии наук. Но административное возвышение не принесло морального удовлетворения и уважения коллег. Многие его попросту сторонились, а в более позднее время можно было прочесть в печати и такое заключение, данное академиком РАН Н. Н. Никольским и кандидатом наук Д. Л. Розенталем:

"В 30-е годы (прошлого века — В. С.) в нашей стране началось беспрецедентное наступление на науку власть предержащих, которое ничего, кроме вреда, государству принести не могло. Чтобы подчинить интеллигенцию, наряду с физическим уничтожением ее представителей, созданием атмосферы страха была развернута кампания, направленная на моральное низвержение деятелей науки и культуры. Даже нравственные люди вынуждались порой на поступки, влекущие за собой потерю самоуважения, что превращало их в мягкий воск в руках власти. Делались попытки (к счастью, не всегда успешные) найти в каждой научной области своих маленьких сталинов, с помощью которых эта политика осуществлялась. Такими были: в генетике — Т. Д. Лысенко, в цитологии — О. Б. Лепешинская, в физиологии — К. М. Быков" (26).

Наградили должностями и других "главных выступавших": Асратяна назначили директором Института высшей нервной деятельности АН СССР и одновременно профессором кафедры физиологии 2-ого Московского медицинского института. Получили повышения и другие "активные выступавшие". Заполучив должности, те, кто интриговал до сессии, не прекратили своих "дерзаний" на поприще склок и после нее. "Как вспоминал Аршавский про Айрапетьянца:

"Я не знаю более талантливого и гениального авантюриста. Он мог держать в голове десятки комбинаций, как поступить в том или ином случае, причем действуя чужими руками. Айрапетьянц был вовлечен в игру, так как это соответствовало его желаниям. Во время войны он проштрафился, Орбели его спас, сделав своим личным адъютантом, а потом Айрапетьянц "отблагодарил" Леона Абгаровича. Это показало моральный облик ученика…" (27).

Продолжая свои воспоминания, Аршавский добавлял к моральному портрету активных участников Анти-Павловской сессии:

"После обретения власти они оказались как пауки в банке. Кто первее? Это была самая неприличная драка на глазах у всей физиологической общественности. Так, например, Асратян считал Анохина жуликом и делал все возможное через ЦК, чтобы помешать ему… Анохин, формально якобы пострадавший после сессии, присвоил себе понятие Ухтомского о функциональной системе. Но ничего общего с системными принципами это понятие Анохина не имело. Сам Ухтомский называл Анохина разбойником, ушкуйником с большой дороги" (28).

Научные заслуги "творцов успеха Павловской сессии" были отлично известны коллегам и при удобных обстоятельствах они отдавали должное этим "творцам". Об одном из наиболее комичных случаев повествует в своей книге С. Э. Шноль:

"После триумфа Павловского учения победители разбирали должности и звания. На заседании Биологического Отделения Академии Наук СССР происходили выборы в академики. Баллотировался член-корреспондент Э. А. Асратян в действительные члены. Его заслуги с трибуны в пышных выражениях живописали перед голосованием члены Отделения — академики. Заслуги и достоинства были бесспорны. Выступили почти все. После вскрытия урны с бюллетенями оказалось, что все против! Каждый надеялся, что хоть один будет "за"…" (29).

Можно отметить, что научные достижения еще одного из главных участников Анти-Павловской сессии Иванова-Смоленского и до нее и позже подвергались критике (30).

Как было рассказано в предыдущей главе, после сессии контролировать то, как будут вести себя раскритикованные по сталинскому приказу ученые, было поручено "Павловскому Научному Совету" при президиуме АМН. Через полтора года после смерти Сталина деятельность совета была осуждена на Всесоюзном съезде физиологов.

Заключение

"Не творите дела злого я

Мстят жестоко мертвецы."

Николай С. Гумилев. (1)

"и разве веку не в убыток

то зло, что он в сердцах посеял?

Пока есть бедность и богатство,

пока мы лгать не перестанем

и не отучимся бояться, -

не умер Сталин."

Борис Чичибабин (2)

Как стало возможным, что в СССР оказались под запретом отрасли философии, педология, генетика, кибернетика, клеточная теория, математическая статистика, теория резонанса в химии, релятивисткая теория в физике и ряд других дисциплин, а вместо них расцвела псевдонаука? Каков был механизм отторжения настоящей науки и устранения честных ученых от творчества? Как шарлатанам удавалось занимать ведущие позиции в огосударствленной науке и бесконтрольно шаманствовать под патронажем руководителей страны? Кто виноват в этом чудовищно непродуктивном крене в сторону лженауки и прямого очковтирательства, если государству были нужны победы "на всех фронтах социалистического строительства", и только наука могла питать индустрию, сельское хозяйство, военно-промышленный комплекс, медицину и вообще все отрасли хозяйства? Разбору этих проблем посвящена настоящая книга.

Наиболее общий ответ на поставленные выше вопросы связан с тем, что при отсутствии контроля со стороны общества за деятельностью руководителей государства последние присваивают себе право делать всё, что они посчитают нужным. То, что невозможно в демократических государствах, позволительно деспотам и тоталитарным правителям. Когда руководители-деспоты берут на себя роль верховных жрецов-повелителей в различных сферах, включая науку или экономику, требующих глубоких профессиональных знаний, провалы становятся неизбежными. Именно это случилось во времена бесконтрольного правления Сталина, когда он присвоил себе право решать, как должны развиваться многие науки и отстранил от руководства ею ученых. Тоталитарный стиль владычества обусловил именно то, что государственная система при Сталине не гарантировала главенства в решении научных споров специалистам, и ведущие ученые были лишены права выступать экспертами при решении научных проблем. Векторы развития науки, её финансирование и руководство направлялись сообразно сталинским интересам и контролировались партийными органами в Москве и на периферии. Безусловная подчиненность сталинским приказам заменила логику развития научных дисциплин. Вслед за Сталиным научных шарлатанов обласкивали и продвигали на командные высоты другие партийные боссы.

Научных знаний у недоучившегося священника Сталина не было. Именно с образованностью у него, как, впрочем, и у многих других руководителей страны, дела были плохи. Сталин вовсе не был дурачком. Природной сообразительностью, хитростью, большой памятью на имена и поступки всех его окружавших он обладал, но вот систематического образования даже в объеме техникума не получил, а власть захватил неограниченную{85}. Поэтому он потерял самоконтроль, брался судить и о том, что такое "сумбур вместо музыки" (обвиняя великих композиторов Д. Д. Шостаковича и С. С. Прокофьева в непрофессионализме), и "в языкознаньи знал толк". Он был твердокаменно убежден, что внешняя среда лепит наследственность организмов, что всё вокруг — и живую природу, и поступки людей, и общество в целом, и мировой порядок — посильно видоизменить, приспособить и преобразовать по его предписаниям.

Из-за недостатка знаний у Сталина копилось неверие в ученых, развилось нежелание спрашивать их совета. Он полагался на таких же людей полузнания, каким был сам. Этим же объясняется его наивная вера в чудеса, такая как надежда на спасение от неурожаев с помощью ветвистой пшеницы или в зарождение живого из неживого. Ведь, вроде бы, кремлевскому вождю нетрудно было оценить контрпродуктивность и просто глупость Лепешинской, но вместо трезвого взгляда на чудовищную нелепость её претензий, он выдал ей Сталинскую премию и приказал восхвалять её. Сочетание общей недообразованности с необыкновенным апломбом выскочки и хитреца объясняет этот порок личности Сталина. Покровительство мошенникам и тяга к самовозвеличиванию и представлению себя умудренным вошли у него в привычку, стали доминантой в поведении.

Из его полузнания вытекало и другое важнейшее свойство характера — он не мог воспринимать без крайнего озлобления попытки оппонентов на любых уровнях возразить ему в каком угодно вопросе. То, что составляет порой главную изюминку научных, да, впрочем, и политических споров — противостояние взглядам оппонентов, умение в ходе диспута опровергнуть суждения противоположной стороны и внести коррективы в собственные построения — было чуждо Сталину. Он знал лишь один способ возражений оппонентам — физическое их устранение под любыми надуманными предлогами. Репрессии против ученых во времена Сталина до сих пор не оценены полностью. Их масштаб огромен. Многие поплатились жизнью за противостояние Сталину, судьбы тысяч советских ученых были изуродованы. Их преследования не представляли собой частное дело каждого пострадавшего, страна теряла талантливых и продуктивных, а в лидеры возносили проходимцев. Этими действиями стране был нанесен немыслимый ущерб.

Разрушение общественной морали и насаждение специфического языка грязных политических порицаний, навешивание ярлыков, стали характерными для сталинской эры, предоставили плодородную почву для взращивания в научной среде особого сорта "научных обвинителей". Эти жуликоватые квази-прокуроры научного толка заменяли правдивую аргументацию домыслами, псевдореволюционными ярлыками или цитатами из "классиков марксизма-ленинизма-сталинизма". Они хлестко обругивали талантливых ученых и вели дело к тому, чтобы не только выдавить их из науки, но и фальсифицировать криминальные обвинения, ведшие к арестам и тюремным заключениям. Трагизм ситуации усугублялся тем, что Сталин не ограничил себя идеологическими запретами, но установил настоящий террор против ученых. В книге показано, что подавляющее большинство тех, кто персонально возражал Сталину по разным поводам, были арестованы без законных оснований, обвинены в недоказанных уголовных преступлениях или враждебных проступках и часто казнены.

Главенство шарлатанов и их покровителей принесло также иной вред. Насаждавшаяся Сталиным идеология корежила установленные веками принципы цивилизованного поведения и морали, учила массовому вранью, заставляла под страхом репрессий называть белым то, что на самом деле было окрашено в черный цвет. Новые поколения людей вырастали в этом царстве кривых зеркал, и воспитанные во всеобщей атмосфере вранья жители стран социализма уже не задумывались над глубиной морального падения всего их общества. Мощные отголоски этого зла сохраняются и сегодня, и еще долго людям придется излечиваться от болезней, рожденных тиранией Ленина и Сталина.

Важную роль в расцвете псевдонауки играли грамотные специалисты, отлично понимавшие суть псевдоновинок, но предававшие науку и цинично соглашавшиеся с "мнением вождей и партии". В каждой из запрещаемых дисциплин нашлись беспринципные "жрецы", с показным восторгом, вдохновенно приветствовавшие любую ахинею, поддержанную верхами. Эти приспособленцы даже стряпали фальшивые доказательства правильности ахинеи в надежде заручиться одобрением властителей и собственным возвышением. Они восхваляли создателей глупости и травили настоящих ученых. Они могли по-разному выражать свои аргументы, старались держаться независимо и отлично от других "восхвалителей", но никакими отличиями нельзя было маскировать убогое личностное подобие всех соглашателей. Насколько более интересно на их фоне выглядят личности тех, кто противостоял соглашателям, кто, невзирая на возможные репрессии, находил силы переступить через страх и не поддаться так называемому "единству всего советского общества"!

Власти, используя предательство науки приспособленцами из стана ученых, "певших в унисон" с политиканами и пропагандистами, умело формировали так называемое "общественное мнение" простолюдинов. Под прикрытием этого флёра будто бы "всенародного одобрения", а нередко и под улюлюканье предателей науки, рвавшихся к постам и званиям, по всей стране непокорившихся диктату ученых, не выказавших склонности и умения изгибать позвоночник в заданном партией направлении, выгоняли с работы или даже арестовывали. Их несгибаемость называлась косностью или вредящим делу консерватизмом, неспособностью брать на себя наказы вождей и партии.

Противостояние честных ученых неправде и схватки с обезличенным, но обученным и прирученным репрессиями социумом, требовали от рыцарей науки мужества. Страшная сила одураченной толпы особенно наглядно видна на примере судеб непокорившихся диктату одиночек, этих рыцарей науки, святых в своей вере в правду и сохранивших уважение к собственной личности. Описанные в книге детали их преследований не могут не поражать, и остается только преклоняться перед теми одиночками, кто оставался верен принципам и продолжал не соглашаться ни со Сталиным, ни с приспособленцами к его взглядам. Эти герои-одиночки, используя старые термины, выписали индульгенцию российской науке в историческом масштабе.

Конечно, не следует списывать всё на одного Сталина и считать, что все уродливые тенденции в управлении наукой в СССР стали возможными в силу поддержки шарлатанов и проходимцев лишь исключительно им. Основываясь на доступных документах из архивов бывшего ЦК партии большевиков и других архивов, можно утверждать, что и ряд других руководителей страны, членов Политбюро ЦК ВКП(б) — КПСС, вроде долгие годы остававшегося серым кардиналом-идеологом партии М. А. Суслова, наркомов и министров правительства создавали то, что принято называть "коллективной мыслью и волей партии".

Сегодня нет уже ни Сталина, ни социалистического лагеря, и прошлые кошмары, как иногда кажется, ушли в невозвратное прошлое. Но парадоксальной стороной сегодняшней жизни в России стало то, что прохиндеи из числа нынешних друзей правителей страны стремятся абсолютизировать свои властные полномочия, разрушить в угоду своим интересам установившиеся веками принципы организации и функционирования науки. Вред от такого разгула шарлатанов сегодня не осознан.

С другой стороны, умиление якобы неоцененными трудами таких псевдо-ученых, как Лысенко, невозможно в цивилизованных странах, но еще находит себе лазейки в обществе российском. Ведь до сих пор в России публикуют статьи о якобы положительном вкладе Лысенко в науку, с напыщенным видом разглагольствуют на эту тему с экранов телевизора. В газете "Российское здоровье", издающейся в Сибири, без тени юмора напечатаны очерки о якобы великом вкладе в науку Геворга Бошьяна (3). Не без труда еще при Сталине ученые убедили власти убрать этот "флюс" из советской науки. Но, оказывается, диковинно безграмотные идеи Бошьяна нашли поддержку и рекламу в изданиях в России на пороге 21 века.

Именно поэтому важно продолжать анализировать природу вмешательств в научную деятельность шарлатанов разных мастей. Рассказ об этом существенен и потому, что он позволяет предостеречь от слишком наивного отношения к неминуемым отрицательным последствиям возрождения тоталитарных методов в управлении. В связи с этим приходится с болью сознавать, что в российском обществе так и не сложилось ясного осознания вреда, нанесенного стране и обществу Сталиным и большевистским правлением. Многие так называемые "патриоты" любят вспоминать про гигантские стройки, про военные победы, про развитие индустрии и полеты в космос, про мудрость Сталина и руководимой им партии, поддерживавших якобы только всё новое и прогрессивное, умевших обуздать врагов внутренних и внешних. "Патриоты" неправомерно утверждают, что существовавший в СССР строй вел к расцвету науки и техники, литературы и искусства, театра и балета, музыки и кино. Поэтому рассказ о государственной поддержке псевдонаук в СССР имеет важное значение не только для понимания истории, но и для того, чтобы избежать повторения ошибок прошлого в сегодняшней жизни.

Примечания

Эпиграфы к книге

1. А. Ахматова. Поэма без героя. Сочинения. Международное литературное содружество, т. 2, 1968, стр. 126.

2. В. Л. Гинзбург. О шпиономании в России, репрессиях против ученых и состоянии науки в стране. 2 апреля 2009, Интервью радио "Свобода", см. также: http://www.svobodanews.ru/content/transcript/1601170.html.

Введение

1. 1. А. К. Толстой. Портрет. 1872–1873. Собр. Соч., т. 1, изд. "Худож. лит-ра", М. 1963, стр. 542.

2. Борис Пастернак. Кругом семенящейся ватой. 1931

3. S. S. Montefiore. Stalin: The Court of the Red Tsar, 2005. Weidenfeld & Nicholson; R. Pipes. Communism: A History. Modern Library Chronicles, 2001; E. Radzinsky. Stalin: The First In-Depth Biography Based on Explosive New Documents from Russia's Secret Archives. Translated from Russian by H. T. Willetts, Hodder & Stoughton. London, Doubleday, 1996. D. Rayfield. Stalin and His Hangmen: The Tyrant and Those Who Killed for Him. New York, Random House, 2004; R. Service. Stalin: A Biography. Cambridge, MA, Belknap Press, 2005; Kathleen E. Smith. Remebering Stalinуs Victims. Popular Memory and the End of the USSR> Cornell University Press Ithaka and London, 1996; A. Yakovlev, A Century of Violence in Soviet Russia (translated by A. Austin). Yale University Press, 2002. См. также: Ю. Емельянов. Сталин. На вершине власти. М., Вече. 2006; Е. А. Прудникова. Сталин. Двойное убийство. С-П. Издательский дом "Нева". 2005; Ю. Мухин. Убийцы Сталина, М., ЯУЗА-Пресс. 2007; К. Романенко. Борьба и победы Иосифа Сталина, М., "Эксмо-Яуза", 2007; Сталинский 37-й. М., "Эксмо-Яуза", 2007; Последние годы Сталина, М., "Эксмо Яуза", 2008; Г. Ферр. Антисталинская подлость. М., "Алгоритм", 2007; Е. Прудникова. Хрущёв. Творцы террора. М., "ОЛМА Медиа групп". 2008; А. Зиновьев "Запад" М., "Эксмо-Алгоритм". 2007.

4. Лев Троцкий. Иосиф Сталин. Опыт характеристики. В кн.: Портреты революционеров, М., Московский рабочий, 1991, стр. 59.

5. Горелик Г. Е., Френкель В. Я. Матвей Петрович Бронштейн: 1906–1938. — М., Изд. "Наука" (Научно-биографическая серия), 1990.

6. См.: К. А. Томилин. Физики и борьба с космополитизмом. Физика XIX–XX вв. в общенаучном и социокультурном контекстах. В кн.: Физика XX в., М., изд. Янус, 1997, стр. 264–304.

7. А. С. Сонин. Печальный юбилей одной кампании, Вестник РАН, 1991, т. 61, № 8, стр. 96-107.

8. Там же.

К главе 1

1. Д. Волкогонов. Троцкий, в 2-х томах. Изд. "Новости", М., 1991; С. Коэн. Бухарин. Strathcona Publishing, Royal Oak, MI., 1980.

2. Е. А. Прудникова. Второе убийство Сталина. http://www.x-libri.ru/elib/prudn000.htm

3. А. В. Островский. Кто стоял за спиной Сталина? СПБ, Издательский дом "Нева", М., Изд. "ОЛМА-ПРЕСС", 2002, 629 стр.

4. РГАСПИ, ф. 558, оп. 4, д. 51

5. Joseph Iremaschwili. Stalin und die Trag die Georgiens. Berlin, Verfasser, 1932, 95 S.

6. В. И. Ленин. Избранные произведения в 4 томах, 2-е изд., том 4, М., Политиздат, 1988, стр. 440–443.

7. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., 5 изд., т. 45, Политиздат, 1970, стр. 346.

8. В. Кирпотин. Ровесник железного века. (Составители Эдуард Пашнев и Наталья Кирпотина), М., изд. "Захаров", 2006.

9. См.: Б. Сарнов. Сталин и писатели. Книга 1, М., изд. "Эксмо". 2008.

10. A. Dominguez (Associated Press). Vladimir Lenin's Death: Stress, Possibly Poison, Led To Former Soviet Union Leader's Death, Doctor Says, The Huffungton Press World, May 17, 2012, Posted 05/04/2012; Updated: 05/05/2012, file://Vladimir Lenin's Death: Stress, Possibly Poison, Led To Former Soviet Union Leader's Death, Doctor Says. webarchive. См. также статью "Ленин" в книге А. Лаврина "Энциклопедия Смерти. Хроники Харона", Часть 2: Словарь избранных смертей, Новосибирск, Сибирское университетское издательство, 2009.

11. Л. Н. Васильева. Кремлевские жены. М., Вагриус, 1993.

К главе 2

1. Трофим Лысенко. Мой путь в науку. Газета "Правда", 1 октября 1937 г., № 271(7237), стр. 4.

2. В. И. Ленин. Государство и революция. Сочинения. 4 изд., ОГИЗ-Госполитиздат, т. 25, стр. 44. Здесь и далее ссылки на работы В. И. Ленина даются по этому изданию, за исключением отдельно оговоренных случаев.

3. Дегтярев. О высшей школе. Газета "Правда", 1 декабря 1918 г., № 261, стр. 2.

4. Там же.

5. Н. И. Бухарин. Речь на траурном заседании Пленума Моссовета памяти тов. Дзержинского. Газета "Известия", 24 июля 1926 г., № 168 (2799), стр. 2.

6. В. И. Ленин. Успехи и трудности советской власти. 1919. Цит. по: В. М. Молотов. О высшей школе. Журнал "Вестник АН СССР", 1938, № 5, стр. 8.

7. В. И. Ленин. Доклад на II Всероссийском съезде коммунистических организаций народов Востока 22 ноября 1919 г., Сочинения, т. 29, стр. 138.

8. М. Ю. Рагинский. Всероссийская Чрезвычайная Комиссия. Большая Советская Энциклопедия (БСЭ), З изд., М., 1971, т. 5, стр. 456.

9. М. Горький. К демократии. Газета "Новая жизнь", 7(20) ноября 1917 г., № 174, цитиров. по: М. Горький. Несвоевременные мысли, статьи 1917–1918 г. г. (составление, введение и примечания Г. Ермольева). Editions de la Seine, Paris, 1971, стр. 102–104.

10. М. Горький. Несвоевременные мысли. Газета "Новая жизнь" 19 декабря 1917 г., (1 января 1918 г.), № 205, цитиров. по: Несвоевременные мысли, см. прим. (9), стр. 134.

11. В. Г. Короленко. Из дневников 1917–1921 г. г… Перепечатано в сб.: Память. Исторический сборник. Вып. 2, Москва 1977 — Париж 1979, YMCA-Press, 1979, стр. 376–410.

12. М. И. Лацис (Судрабс). Два года борьбы на внутреннем фронте. Гос. изд., М., 1920.

13. Против смертной казни. Сборник под ред. Гернета, СПБ, 1907; Н. П. Загоскин. Очерк истории смертной казни в России, СПБ, 1892; см. также его лекцию: Известия и ученые записки Казанского университета, 1892, № 1; Кистяковский. О смертной казни. 2-е изд., СПБ, 1896.

14. М. Горький. Несвоевременные мысли. Газета "Новая жизнь" 22 февраля (9 марта) 1919 г., № 48(263), см. прим. (9), стр. 173.

15. М. Горький. Там же, 9 апреля (27 марта) 1918 г., № 62(277), см. прим. (9), стр. 193.

16. М. Горький. Там же, 1 июня (19 мая) 1918 г., № 105.

17. В. И. Ленин. О приеме в высшие учебные заведения РСФСР. Проект Постановления Совета Народных Комиссаров. Сочинения, т. 28, стр. 31.

18. В. И. Ленин. Успехи и трудности советской власти, Сочинения, т. 29, стр. 56.

19. В. И. Ленин. Доклад о внешней и внутренней политике Совета Народных Комиссаров на заседании Петроградского совета 12 марта 1919 г., Сочинения, т. 29, стр. 5–6.

20. М. Н. Покровский. Русская история в самом сжатом очерке, части 1–3, М., 1920–1923.

21. Цитир. по: К. А. Залесский. Империя Сталина. Биографический энциклопедический словарь. Москва, Вече, 2000.

22. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 45, стр. 33.

23. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 54, стр. 177.

24. Л. А. Коган. "Выслать за границу безжалостно". (Новое об изгнании духовной элиты). Журнал "Вопросы философии". 1993. № 9, стр. 61–84.

25. В. И. Ленин. О значении воинствующего материализма. Журнал "Под знаменем марксизма", 12 марта 1922 года, № 3.

26. См. прим. (22), т. 45, стр. 33.

27. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 45, стр. 189.

28. Цитировано по фрагменту из книги воспоминаний М. А. Осоргина (Ильина) (1878–1942) "Времена", Париж, 1955, стр. 180–185. Фрагмент включен в кн.: Хрестоматия по истории России. 1917–1940 (под ред. проф. М. Е. Главатского), М., Изд. АО "Аспект Пресс", 1994, под названием "Как нас уехали", стр. 265–268.

29. Цитировано по: http://kmkspb.ru/content/view/200/123/

30. Цитировано по: Хрестоматия по истории России, см. прим. (8), стр. 266.

31. Цитир. по: А. П. Шикман. Деятели отечественной истории. Биографический справочник. Москва, 1997.

32. Собрание узаконений и распоряжений Рабочего и крестьянского правительства № 2. 21 февраля 1921 г., стр. 83.

33. См.: Владимир Бобренев. За отсутствием состава преступления, М., Изд. АСТ "Олимп", 1998, стр. 230.

34. Цит. по: Кирилл Новиков. "Период мирного сожительства с наукой буржуазной изжит до конца". Газета "Марксист", Москва, 21 августа 2006.

35. И. В. Сталин. Новая обстановка — новые задачи хозяйственного строительства. Речь на совещании хозяйственников 23 июня 1931 г., Сочинения, т. 13, стр. 67–68.

36. В. М. Молотов. О высшей школе. Речь на первом Всесоюзном совещании работников высшей школы 15 мая 1938 года. Журнал "Вестник АН СССР", 1938, № 5, стр. 3.

37. Ф. Ф. Перченок. "Дело Академии наук" и "великий перелом" в советской науке. В кн.: Трагические судьбы: репрессированные ученые Академии наук СССР. М., "Наука", 1995, стр. 201–235.

38. И. В. Сталин. Сочинения, ОГИЗ, Политиздат, М., 1949, т. 11, стр. 171.

К главе 3

1. К. Поппер. Логика и рост научного знания, М., изд. "Прогресс", 1983.

2. Ф. Энгельс. Диалектика природы. Первоначально была издана в Москве по-немецки и по-русски под названием "Архив Маркса и Энгельса" (редактор Д. Б. Рязанов), том 2, 1925.

3. И. В. Сталин. Анархизм или социализм? Собрание сочинений, т. 1, М., изд. Госполитиздат, 1946. Стр. 294–392. Отдельное издание: И. В. Сталин. Анархизм или социализм?. М., Государственное издательство политической литературы, 1950.

4. Lee Alan Dugatkin. The Prince of Evolution: Peter Kropotkin's Adventures in Science and Politics, Independent Publishing Platform, 1911.

5. Peter Kropotkine. Anarchist Communism: Its Basis and Principles. "Nineteenth Century", February and August, 1887, London. Перевод Г. В. Плеханова.

6. К. Оргеиани (Георгий Гогелиа). К истории анархического движения в Грузии. См.: Сборник по истории анархического движения в России. Том 1, Париж, 1909, стр. 88–89; см. также обстоятельный очерк Ильи Полонского, представленный в Интернете в 2008 году под названием "Анархисты Грузии в начале ХХ века": http://ilyapol.livejournal.com/1399.html и http://socialproblem.ru/anarkhisty-gruzii-v-nachale-khkh-veka.htm

7. Впервые статьи, включенные позже Сталиным в "Анархизм или социализм?", были напечатаны на грузинском языке в газете социал-демократов "Ахали Цховреба" (Новая жизнь) с 21 июня по 9 июля 1906 года (№№ 2, 4, 7 и 16), а затем в отредактированном и пересмотренном виде в газете "Ахали Дроеба" (Новое время) 11, 18 и 25 декабря 1906 года и 1 января 1907 года (№№ 5, 6, 7 и 8), в газете "Чвени Цховреба" (Наша жизнь) 21, 23, 27 и 28 февраля 1907 года (№№ 3, 5, 8 и 9) и в газете "Дро" (Время) 4, 5, 6 и 10 марта 1907 года.

8. И. В. Сталин, Собр. Соч., т. 1, см. прим. (3), стр. 301.

9. Там же. стр. 301 и 303.

10. См.: 9. См. "Отчет о деятельности Академии наук СССР в 1932 г." Л., 1933. стр. 43

11. Н. И. Вавилов. Научное наследство, Л., Изд. "Наука", т. 10, 1984. стр. 158.

12. Архив РАН{86}. ф. 518, оп. 2, д. 17, л. 18а.

13. См. при. (3), стр. 308.

14. Там же.

15. С. С. Четвериков. О некоторых моментах эволюционного учения с точки зрения современной генетики. "Журнал экспериментальной биологии", сер. А, т. 2, вып. 1, стр. 3-54, 1926. Перепечатано в журнале "Бюллетень Московского общества испытателей природы (серия биол.)", т. 60, вып. 4, 1965, стр. 33–74. В последнем издании была добавлена часть из заметок, продиктованных мне в 1958 году Четвериковым (сам он ослеп и не мог ни читать, ни писать). Англ. перевод этой работы опубликован: S. S. Chetverikov. On certain aspects of the evolutionary process from the standpoint of modern genetics. Proceedings of the American Philosophical Society, v. 105, No. 2, 1961, pp. 156–191.

16. Там же, стр 309.

17. Там же, стр. 313–314.

18. Там же, стр. 308.

19. Там же, стр. 309.

20. Там же, стр. 313–314.

21. См. прим (1) к гл. 1.

21. А. М. Деборин. Воспоминания. Журнал "Вопросы философии", 2009, №. 2 (февраль), публикация С. Н. Корсакова, стр. 113–133.

К главе 4

1. И. В. Сталин. Речь в Кремлевском дворце на выпуске академиков Красной Армии 4 мая 1935 года. Газета "Социалистическое земледелие", 6 мая 1935 г., № 80(1889), стр.

В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 45, стр. 33.

2. А. М. Деборин. Введение в философию диалектического материализма. Вышла шестью изданиями в советское время, 6-е изд. было напечатана в 1931 году. Седьмое издание опубликовано в 2012 году. Большую популярность приобрела в СССР книга А. М. Деборина "Диалектика и естествознание". М. — Л., 1929.

3. механисты и Бухарин

4. Л. И. Ортодокс (Л. И. Аксельрод). Рецензия на книгу "Материализм и эмпириокритицизм". Журнал "Современный мир", 1909 г., июль, № 7.

5. Там же.

6. А. М. Деборин. Диалектический материализм. В сб: На рубеже. К характеристике современных исканий: критический сборник. СПб, 1909, стр. 38–75. Ленин сделал много едких замечаний на полях этой работы (в одном месте написав даже: "Глупость"). См., например, Ленин В. И. Полное собрание соч., т. 29, М., Политиздат, 1969, стр. 526–532.

7. Ем. Ярославский. История ВКП(б). Часть 1 (2-е издание), Партийное издательство, М., 351 стр., тираж 450 тысяч экз.; Часть 2 (2-е изд.) Партийное изд., М., 344 стр., тираж 400 тыс экз.

8. Письмо опубликовано в Полном собрании сочинений В. И. Ленина, т. 52, стр. 393.

9. Там же, стр. 159

10. Подробный анализ дискуссий между механицистами и диалектиками приведен в работе: И. Яхот. Подавление философии в СССР. Журнал "Вопросы философии". 1991. № 9, стр. 44–68; № 10, стр. 72-138; № 11, стр. 72-115.

11. Детальный анализ развития философии в Советском Союзе в 1920-е-1930-е годы дан в работе: Л. А. Коган На подступах к советской философии (первые "свердловцы", "соц. академики", "икаписты") "Вопросы философии", 2002, № 5, с. 112–140. См. также статьи Яхота, прим. (17).

12. Герман Гортер. Исторический материализм, Изд. "Коммунист", Москва, 1919, 78 стр. Второе, расширенное и дополненое издание было опубликовано в том же издательстве "Коммунист" в 1924 году.

13. Там же — второе издание (эпилог, озаглавленный "Исторический материализм и современные естественные науки. Марксизм и ленинизм"), стр. 166.

14. Я. Стэн. Об ошибках Гортера и товарища Степанова. Журнал "Большевик", 1924. № 11, стр. 84–87.

15. К. Маркс и Ф. Энгельс. Собрание сочинений, 2-е изд., Москва, Политиздат, т. 20, стр. 525.

К главе 5

1. См. прим (21) к главе 3.

2. Постановление ЦК ВКП(б) "О мерах по улучшению научной работы в соответствии с решениями 2-ой конференции марксистско-ленинских научно-исследовательских учреждений". Газета "Правда", 25 января 1931 г., № 25 (4830), стр. 2; журнал "Вестник Коммунистической академии", 1929. No. 33, стр. 281–283.

3. Вл. Ильин. Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии. Издательство "Звено", Москва 1909 г., 438 стр.

4. А. М. Деборин. Воспоминания, см. прим. (21) к гл. 3, цитата на стр. 123.

5. Там же, стр. 125.

6. Письмо Молотову от 29 июля 1929 г., см. И. В. Сталин. Cочинения, т. 17, Тверь, Научно-издательская компания "Северная корона", 2004. стр. 285–286.

7. А. М. Деборин. Воспоминания, см. прим. (21) к гл. 3, стр. 123.

8. Там же.

9. Там же.

10. И. В. Сталин. Газета "Правда", 29 декабря 1929 г., № 309.

11. Л. Д. Троцкий. Сверх-Борджиа в Кремле, в кн.: Портреты революционеров, М., "Московский рабочий",1991, стр. 69.

12. Е. Ярославский. Заключительное слово на 2-м пленуме Центрального Совета Союза воинствующих безбожников. Журнал "Антирелигиозник", 1930, № 4, стр. 17.

К главе 6

1. Роберт Конквест. Большой террор. Eduzione Aurora, Firenze, 1974, с. 585 (Русское издание).

2. Б. Гессен, И. Агол, С. Гоникман, М. Левин, С. Левит, И. Подволоцкий, Я. Стэн, Н. Карев, И. Луппол. "Письмо в редакцию", Газета "Безбожник", 1930, № 22, апрель; перепечатано в журнале "Антирелигиозник", 1930, № 5, стр. 66.

3. Е. Ярославский. Можно ли сотрудничать в антирелигиозной пропаганде с механистами? Журнал "Антирелигиозник", 1930, № 5, стр. 68 и 70–71; эта же речь перепечатана в брошюре: За поворот на философском фронте, ОГИЗ, М., 1931.

4. ЦПА, ф. 89, оп. 1, ед. хр. 84, л. 15.

5. М. Митин. Об учебниках по диалектическому и историческому материализму, журнал "Большевик", № 12, стр. 32.

6. См.: http://antology.igrunov.ru/60-s/periodicals/polit-diary/polit-diary.html.

7. М. Митин, С. Пичугин, Ф. Путинцев, И. Тащилин, В. Тимоско, П. Юдин. О задачах борьбы на два фронта. Журнал "Антирелигиозник", 1930, № 6, стр. 73–75.

8. М. Митин, В. Ральцевич. П. Юдин. О новых задачах марксистко-ленинской философии. "Правда", 7 июня 1930 г. См. также сборник: За изменения на философском фронте. Москва-Ленинград, 1931, вып. 1, стр. 17.

9. Э. Кольман. Мы не должны были так жить. Chalidze Publication, New York (на русском языке), 1982, 367 стр.

10. А. Деборин, И. Луппол, Я. Стэн, Н. Карев, И. Подволоцкий, Б. Гесеен, М. Левин, И. Агол, С. Левит и Ф. Тележников. О борьбе на два фронта. "Под знаменем марксизма", 1930, № 5.

11. Л. М. Каганович. Организационный отчет Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б). В кн.: Стенографический отчет о работе XVI съезда ВКП(б) 26 июня — 13 июля 1930 г., Партиздат, М., 1934, (цитировано по 2-му стереотипному изданию, М. — Л., ОГИЗ-Московский рабочий, 1931, стр. 58–90),

12. Л. Каганович. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советского работника, М., Вагриус, 1997.

13. См. прим. (11), стр. 83.

14. И. Яхот. Подавление философии в СССР (20-е — 30-е годы). См.: http://scepsis.ru/library/id_172.html

15. В. Ральцевич. Философский "подарок" XVI съезду партии. "Большевик", 1930, № 14, стр. 83.

16. С. Новиков. Воинствующая путаница (философские подарки т. т. Ральцевича и Митина). "Под знаменем марксизма", 1930, № 7–8, стр. 72.

17. М. Митин. За действительную разработку ленинского философского наследства. "Правда", 8–9 августа 1930.

18. "Большевик", 1930, № 19–20, стр. 100–101.

19. А. М. Деборин. Содоклад на заседании Президиума Комакадемии 17 октября 1930 г. В кн.: Разногласия на философском фронте. М. -Л., 1931, стр. 21–22.

20. Там же, стр. 22.

21. Там же. стр. 24.

22. Там же, стр. 33.

23. П. Юдин. Некоторые итоги философской дискуссии, "Правда", 18 октября 1930.

24. М. Митин. Выступление на заседании Президиума Комакадемии 18 октября 1930 г. В кн.: Разногласия на философском фронте. М. -Л., 1931, стр. 39.

25. Е. Ярославский. Выступление на заседании Президиума Комакадемии 18 октября 1930 г. Там же, стр. 134.

26. Там же, стр. 137.

27. Там же, стр. 256.

28. Там же.

29. Там же, стр. 258–259.

30. Там же, стр. 257.

31. См.: "Наука и культура", 1930, № 23, стр. 68.

32. Там же.

К главе 7

1. Константин Бальмонт, Имени Герцена. 1920. В кн.: К. Бальмонт. Стихотворения, Изд. "Советский писатель", Л., 1969, стр. 435.

2. Почти стенографические записи беседы Сталина с членами руководства партячейки Института красной профессуры хранились в Центральном политическом архиве при ЦК КПСС, затем были переданы в РГАСПИ, фонд 558 (Сталин), опись 11, дело 1114, листы 126–134. Сокращенная версия этих записей была опубликована Г. Г. Квасовым в статье: Документальный источник об оценке И. В. Сталиным группы академика А. М. Деборина. В сб.: Отечественная философия: опыт, проблемы, ориентиры исследования. М., 1992. Вып. 10, стр. 188–197. Более полная версия записей Митина представлена в статье В. Троицкого. "Бить по всем направлениям и там, где не били". Журнал "Посев". 2002. № 4, стр. 43–46.

3. М. Н. Рютин. На колени не встану. Сборник. (Сост. Б. А. Старков), М., Политиздат, 1992. Цитировано по: http://scepsis.ru/library/id_939.html

4. РГАСПИ, ф. 558 (Сталин), оп. 11, д. 1114, лл. 126–128.

5. Там же.

6. Там же, л. 130.

7. Там же.

8. Там же, лл. 132–133.

9. Там же, лл. 133–134.

10. Там же, лл. 129–130.

11. Там же. Л. 134.

12. Там же.

13. Там же.

14. Там же.

15. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, 9 изд., 1984, т. 5, стр. 284.

16. Там же.

17. Цитировано по: А. Колганов И не сдается мысль. "Правда", 11 марта 1989.

18. См.: В. Д. Солдатенков. Политические и нравственные последствия усиления власти ВКП(б). 1928–1941. СПб., 1994. стр. 63–64.

19. Там же.

20. Краткий курс истории ВКП(б). 1938., М., Политиздат. После выхода в свет этой книги утверждения о том, что текст готовили под личным руководством товарища Сталина, что он принимал непосредственное участие в написании текста и схожие с ними высказывали многие апологеты Сталина. Вице-президент АН СССР О. Ю. Шмидт высказался еще более категорично: "Историки должны ещё внимательнее и глубже изучать ЦКраткий курс истории ВКП(б)", особенно замечательную главу о Цдиалектическом и историческом материализме", написанную товарищем Сталиным"; см. "Торжественное Общее Собрание Академии Наук 22я23 декабря 1939 г. "

21. М. Б. Митин. За поворот на философском фронте. Вып. 1, М., 1931, стр. 145, 148–149.

22. М. Б. Митин. Гегель и теория материалистической диалектики, М., 1932.

23. М. Б. Митин. Предисловие к сборнику "Боевые вопросы материалистической диалектики", М., 1936.

24. Цитир. по статье И. Колганова, "Правда", 11 марта 1989; см. также: М. Б. Митин. К столетию "Манифеста Коммунистической партии" Маркса и Энгельса, М., 1948.

25. См. прим. (21) к гл. 3.

26. Там же.

К главе 8

1. Александр Некрич. Отрешись от страха. Журнал "Нева", 1995, № 6.

2. Академия Наук СССР в решениях Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) — КПСС 1922–1991. М., Изд. РОССПЭН, 2000 (составитель В. Д. Есаков).

3. Цитировано по: Кирилл Новиков. "Период мирного сожительства с наукой буржуазной изжит до конца". Газета "Марксист", Москва, 21 августа 2006 г.

4. См. прим. (2), стр. 53–54.

5. Архив РАН, ф. 208, оп. 2, д. 50, л. 21.

6. Там же.

7. Там же, л. 34.

8. См.: Пять "вольных" писем В. И. Вернадского сыну. В сб.: Русская наука в 1929 г., Исторический альманах "Минувшее", Париж, 1989, вып. 7, стр. 436.

9. Постановление производственной конференции Балтийского завода, "Ленинградская правда", 13 февраля 1929.

10. Постановление рабочих "Красного Треугольника". Там же. 7 февраля 1929.

11. Слова Куйбышева приведены В. И. Вернадским в его дневнике: см. прим. (8); находятся в Архиве АН СССР, ф. 208, оп. 2, д. 57. лл. 107–110.

12. См.: Ф. Ф. Перченок, прим. (37) к гл. 2; см. также: К. А. Томилин. Хроника социальной истории отечественной науки ХХ в., webarchive.

13. Архив АН СССР, ф. 208, оп. 2, д. 57. лл. 8 об и 9.

14. A. E. Levin. Expedient Catastrophe: A Reconsideration of the 1929 Crisis in the Soviet Academy of Science, "Slavic Review", v. 47, No. 2 (Summer 1988), pp. 261–279; А. Е. Левин. "Заговор монархистов" — кому он был нужен? Сборник "Былое, 1991, № 1-13, стр. 125–129.

15. Там же.

16. Там же, см. также: А. В. Островский. Кто стоял за спиной Сталина? (прим. /3/ в гл. 1).

17. Цитировано по А. Е. Левину, прим. (14).

18. Архив РАН, отдел IV, оп. 12, л. 66.

19. Газета "Известия", 16 ноября 1929 г.; см. также газету "Последние новости", Париж, 5 декабря 1929 г.

20. Цитировано по сборнику: На борьбу за материалистическую диалектику в математике. Под ред. С. А. Яновской. М. -Л., 1931, стр. 36.

21. Там же.

22. См. прим. (13).

23. Архив РАН, ф. 518, оп. 2, д. 4, л. 322.

24. Государственный архив Российской Федерации; прежде: ЦГАОР СССР, ф. 7688, оп. 1, д. 422, лл. 3 и 6–7.

25. Е. Альбац. Мина замедленного действия. М.,1992, стр. 70–71.

26. Речь Государственного обвинителя Прокурора Союза ССР тов. А. Я. Вышинского на утреннем заседании 11 марта 1938 г., в кн.: Судебный отчет по делу Антисоветского "Право-троцкистского блока", рассмотренное Верховной Коллегией Верховного Суда Союза ССР 2-13 марта 1938 г., Юридическое издательство НКЮ СССР, Москва, 1938, стр. 281–346.

27. Там же, стр. 346.

К главе 9

1. Клод Гельвеций. Об уме. ОГИЗ-Гос. соц. — экономиздат, М., 1938, стр. 2.

2. Фрэнсис Гальтон опубликовал несколько книг о евгенике: Hereditary Genius, 1869; English Men of Science, 1874; Human Faculty, 1883; Natural Inheritance, 1889 и другие. В 1875 в С. Петеребурге был опубликован руский перевод одной из книг.

3. M. B. Adams. The Foundation of Population Genetics: Contribution of the Chetverikov School 1924–1934, Journal of the History of Biology, Spring 1968, p. 23–29; Science, Ideology and Structure. The Kolуtsov Institute 1900–1970. In: The Social Context of Soviet Science (Linda Lubrano and Susan Solomon, eds.), Boulder, Colorado, Westview Press, 1980, pp. 173–204; Sergei Chetverikov, the Kolуtsov Institute and the Evolutionary Synthesis. In: Evolutionary Synthesis (Ernst Mayr and William B. Provine, eds.), Cambridge, Mass., Harvard University Press, 1998, p. 242–278; M. B. Adams. Eugenics in Russia. 1900–1940. In: The Well-born Science Eugenics in Germany, France, Brazil and Russia (M. B. Adams, ed.), New York, Oxford, Oxford University Press, 1990, p. 187; См. также: В. Н. Сойфер. Арифметика наследственности, Детгиз, М., 1969, стр. 110–111; В. Полынин. Пророк в своем отечестве, изд. "Советская Россия", М., 1969; Б. Л. Астауров и П. Ф. Рокицкий. Николай Константинович Кольцов. "Наука", М.,1975; Loren R. Graham. Science and Values: The Eugenics Movement in Germany and Russia in the 1920s. The American Historical Review, 85(2), 1977, 1133–1164; В. Н. Сойфер, Мужество великого Кольцова, журнал "Наука и жизнь", 2002, № 8, стр. 32–44, V. N. Soyfer, The Consequences of Political Dictatorship on Russian Science, Nature Reviews/ Genetics, 2001, v. 2, pp. 7-13; В. Н. Сойфер Власть и наука. Разгром коммунистами генетики в СССР, Изд. ЧеРо, Москва, 2002, стр. 402–431.

4. N. K. Koltzoff. Ueber formbestimmende elastiche Gebilde in Zellen, Biologisches Zentralblatt, 1903, Bd. 23, ss. 680–696; N. K. Koltzoff. Studien ueber die Gestalt der Zelle. I. Untersusuchungen ueber die Spermien der Decapoden als Einleitung in das Problem der Zellengestalt. Arch. Mikrosk. Anat. entw. Mech., 1906, Bd. 67, ss. 364–572; N. K. Koltzoff. Ueber das Skelett des tierischen Spermiums, Biol. Zbl., 1906, Bd. 26, No. 23, ss. 855–863; N. K. Koltzoff. Studien ueber die Gestalt der Zelle. II. Untersuchungen ueber das Kopfskelett des tierischen Spermiums. Arch. Zellforsch., 1908, Bd, 2, S. 1 — 65.

5. Н. К. Кольцов. Физико-химические основы морфологии. Труды 3-го съезда зоологов, анатомов и гистологов в Ленинграде 14–20 декабря 1927 года, стр. 39–41. Его же: журнал "Успехи современной биологии", сер. Б, 1928, т. 7, стр. 3-31.

6. N. K. Koltzoff. The structure of the chromosomes in the salivary glands of Drosophila. Science, 1934, v. 80, No. 2075, pp. 312–313; см. также: N. K. Koltzoff and C. B. Bridges. Intimate details of chromosome structure described by Moscow researchers. Sci. Serv., 1934, October Issue, pp. 1–2; Н. К. Кольцов. Современные взгляды на наследственность, Журнал "Наука и жизнь", 1935, № 1, стр. 29–31 и № 5, стр. 4(388) — 14 (398).

7. L. R. Graham. Science and Values: The Eugenics Movement in Germany and Russia in the 1920s. The American Historical Review, v. 85, No. 2, 1977, 1133–1164.

8. Ю. А. Филипченко. Евгеника. Журнал "Русская мысль", 1918, № 3–4, стр. 69–95.

9. Л. С. Кайданов. Формирование кафедры генетики и экспериментальной зоологии (1913-20), журнал "Исследования по генетике", 1994, № 11, стр. 6-12.

10. См. напр.: Т. И. Юдин. Рефераты нем. работ и книг по наследственности у человека и евгенике, Русск. евген. журнал, 1922, т. 1, вып. 1, стр. 102–105 (представлено 14 рефератов); Ю. А. Филипченко. Новая литература по генетике (1923-24), Журнал экспер. биологии, 1925, т. 1, стр. 85–91; Ю. А. Филипченко. Новые журналы и новые книги по евгенике, Русск. евгенич. журнал, 1925, т. 3, вып. 2, стр. 145–152. П. И. Люблинский. Новые книги, там же, 1926, т. 4, вып. 3–4. стр. 183–188.

11. В. В. Бунак. О деятельности Русского Евгенического Общества, "Русский Евгенический Журнал", т. 1, № 1, стр. 99-101.

12. См.: Русский Евгенический Журнал, 1922, т. 1, № 1, стр. 59.

13. Н. П. Кутанин. Отчет о работе Саратовского отделения Русского Евгенического Общества, там же, 1927, т. 5, № 2, стр. 93–96; Г. В. Сегалин. Психо-эвротическая пропорция гениальной одаренности,1925, т. 1, вып. 4, стр. 183–197; Г. В. Сегалин. Нервно-психическая установка музыкально одаренного человека. Свердловск, 1927; Г. В. Сегалин. Эвропатология музыкально-одаренных людей. Клинический архив гениальности и одаренности (эвропатология), 1927, т. 3, № 4; Г. В. Сегалин. К патогенезу ленинградских ученых и деятелей искусств, там же, 1928, т. 4, № 3, стр. 3-22; Г. В. Сегалин. Изобретатели как творческие невротики (эвроневротики), там же, 1929–1930, т. 5, вып. 2, с. 5я73. Эвропатология Л. Н. Толстого, Свердловск, 1930.

14. Membership and organization of the International Commission of Eugenics. Eugenics News, 1924. N. 2, p. 17–20; см. также Eugenics News, 1925, v. 10, No. 5, p. 57.

15. Ю. А. Филипченко. Бюро по евгенике. Известия Бюро по евгенике, 1922, т. 1, стр. 1–4. M. B. Adams. Filipchenko Iurii Aleksandrovich. In: Dictionary of Scientific Biography, suppl. 2, New York, Charles Scribners & Sons, 1989; М. Б. Конашев. Бюро по евгенике (1922-30), Исследования по генетике, 1994, вып. 11, стр. 22–28; М. Б. Конашев. Школа генетиков Ю. А. Филипченко. В кн.: Интеллектуальная элита Санкт-Петербурга, часть. 2, книга 2 (под редакцией С. А. Кугеля). СПб., 1994, стр. 23–29.

16. Е. Жирнов. Полвека без Сталина. Журнал "Власть", №;(511), 3 марта 2003, см.: http://www.kommersant.ru/doc-rss.aspx?DocsID=36887616

17. Т. К. Лепин, Я. Я. Лус, Ю. А. Филипченко. Действительные члены бывшей Императорской, ныне Российской Академии за последние 80 лет. Известия Бюро по Генетике, 1925, вып. 3, стр. 3-82; Ю. А. Филипченко, Т. К. Лепин. К вопросу о наследовании цвета глаз и волос, там же, 1921, вып. 1, стр. 39–63. Ю. А. Филипченко. Пути улучшения человеческого рода (евгеника). Л., 1924; Ю. А. Филипченко. Наследственность. Л., 1924.

18. Ю. А. Филипченко. Статистические результаты анкеты по наследственности среди ученых Петербурга, Известия Бюро по евгенике, 1922, т. 1, вып. 1, стр. 5-21; Ю. А. Филипченко. Наши выдающиеся ученые, там же, стр. 22–38; Д. М. Дьяконов, Я. Я. Лус. Распределение и наследование специальных способностей, там же, 1922. том 1, вып. 1, стр. 72-104; Ю. А. Филипченко. Статистические результаты анкеты по наследственности среди ученых Петербурга, там же, 1924, т. 2, вып. 2, стр. 5-28; Ю. А. Филипченко. Некоторые результаты анкеты по наследственности среди ленинградских студентов, там же, 1924, т. 2, вып. 2, стр. 29–48; Ю. А. Филипченко. О влиянии скрещивания на состав популяции, там же, 1924, т. 2, вып. 2, стр. 67–84; Ю. А. Филипченко. Наследственны ли приобретенные признаки? Л., 1925. 58 стр.

19. Т. И. Юдин. Сходство близнецов и его значение в изучении наследственности, Русск. евгенич. журнал, 1924, т. 2. вып. 1, стр. 28–49; В. В. Сахаров. Разбор музыкальных генеалогий, разобранных на евгеническом семинаре проф. Н. К. Кольцова, Русск. Евген. Журнал, 1924, т. 2, вып. 2–3, стр. 117–125; А. Г. Галачьян и Т. И. Юдин. Опыт наследственно-биологического анализа одной маниакально-депрессивной семьи, там же, т. 1, 1924; Т. И. Юдин. Евгеника. М., 1925.

20. Н. К. Кольцов. Родословные наших выдвиженцев. Русский евгенический журнал, т. 4, вып. 3–4, стр. 103–143.

21. На русском языке появились переводы несокращенных текстов следующих монографий: Э. Баур. Введение в экспериментальное изучение наследственности, Юрьев, 1913, 342 стр.; О. Бумке. Культура и вырождение. М., 1926, 160 стр.; Р. Гэтс. Наследственность и евгеника. Л., 1926, 267 стр.; В. Л. Иоганнсен. Элементы точного учения об изменчивости и наследственности с основами биологической вариационной статистики. Л., 1933, 410 стр.; В. Л. Иоганнсен. О наследовании в популяциях и чистых линиях. М., 1935. 77 стр.; Э. Г. Конклин. Наследственность и среда. М., 1928… стр.; Г. Г. Мёллер. Избраные работы. М. -Л., 1937. 237 стр.; Т. Г. Морган. Структурные основы наследственности. М. -П., 1924. 310 стр.; Т. Г. Морган. Теория гена. Л., 1927, 312 стр.; Т. Г. Морган Избранные работы по генетике. М. -Л., 1937, 285 стр.; Т. С. Пайнтер и К. Б. Бриджес. Строение гигантских хромосом. М., 1937. 47 стр.; Р. Пеннет. Менделизм. Л., 1930. 240 стр.; Г. де Фриз. Избранные произведения. М., 1932. 147 стр.; см. также перевод статьи: Т. Г. Морган Развитие генетики, журнал "Усп. соврем. биол.", 1933, № 2, стр. 53–65). Кроме того, читаталей постоянно знакомили с обзорами книг, вышедших на Западе. В частности, были представлены краткие описания книг следующих авторов: H. W. Siemens (1921), H. Hoffman (1922), R. Pearl (1922), E. Baur, E. Fisher and F. Lenz (1923), A. Grotian (1923), T. H. Morgan (1924), Ch. Davenport (1924), H. H. Laughlin (1926) и L. Wausau (1926).

22. П. И. Титов. Издавать классиков биологии — прекратить популяризацию менделизма и морганизма. Вестн. с. — х. лит., 1939, № 5, стр. 17–21.

23. К. Гурвич. Указатель литературы по вопросам евгеники, наследственности и селекции и сопредельных областей, опубликованной на русском языке до 1/1 1928 г. Русский евгенический журнал, 1928, т. 6, вып. 2–3, стр. 121–143.

24. М. Б. Конашев. Лысенкоизм под охраной спецхрана. В сб.: Репрессированная наука, вып. 2, СПб, 1994, изд. "Наука", стр. 97-112.

25. См.: Рукописный отдел Российской Национальной Библиотеки, ф. 813. д. 363. лл. 48–48 об.

26. См.: А. П. Купайгородская. Научные общества в советской государственной системе (20–30 гг.). В сб.: Наука и техника: Воп. истории и теории. Тез. XIX конференции СП отделения Национального комитета по истории и философии науки и техники (23–25 ноября 1998, СПб.). Вып. XIV. СПб.: СПб филиал ИИЕТ РАН, 1998.

К главе 10

1. А. П. Чехов. Из письма А. С. Суворину. Собрание Сочинений, Изд. "Правда", 1985, т. 12, стр. 263.

2. Письмо Н. И. Вавилова Г. Д. Карпеченко от 10 февраля 1930 года. См.: Научное наследие Н. И. Вавилова (1929–1940), М., "Наука", 1987, стр. 68.

3. А. С. Серебровский. Антропогенетика и евгеника в социалистическом обществе. "Медико-биологический журнал", M., 1929, № 5, стр. 3-19.

4. Там же, стр. 16.

5. Там же, стр. 17.

6. Там же, стр. 18.

7. Инженер Авдеев (Авава). Преградить путь Волге в Каспийское море. Газета "Известия", 1 ноября 1931 г., № 302 (4509), стр. 3.

8. Инженер Б. Кажинский. Научимся управлять погодой. Там же, 22 ноября 1931 г., № 321 (4528), стр. 3.

9. А. С. Серебровский. Письмо в Редакцию. Труды Генетического отделения при Медико-биологическом институте. М., 1930. Вып. II, стр. 447–448.

10. Д. Бедный. "Евгеника". Газета "Известия", 4 апреля 1930 г.; приведено также в Полном собрании сочинений Д. Бедного, том 2, М. -Л., 1932, стр. 125–141; см. также Р. А. Фандо, Полемика о судьбе евгеники (в поэтическом жанре), Вопросы истории естествознания и техники, 2002, № 3, стр. 604–617.

11. А. С. Серебровскии. Исследование ступенчатого аллеломорфизма. Трансген scute 6. Журнал экспериментальной биологии, т. 6, вып. 2, 1930, стр. 220.

К главе 11

1. Семен Липкин. Кочевой огонь. Ардис. Анн Арбор, 1984, стр. 111.

2. Против механистического материализма и меньшевиствующего идеализма в биологии. Сборник под редакцией П. П. Бондаренко, В. С. Брандгендлера, М. С. Мицкевича и Б. П. Токина. Издание Коммунистической Академии, Ассоциации институтов естествознания, Общества биологов-марксистов и Биологического института им. К. А. Тимирязева. Госуд. медицинское издательство, М. -Л., 1931.

3. См.: Журнал "Естествознание и марксизм", 1929, № 3, стр. 211.

4. Э. Кольман. Вредительство в науке. Журнал "Большевик", 31 января 1931, № 2, стр. 71–81.

5. Там же, стр. 78.

6. См. газета "Правда", 25 января 1931 года, № 25 (4830), стр. 2.

7. См. прим. (2), стр. 9.

8. Там же.

9. Там же, стр. 27.

10. Там же, стр. 30.

11. Там же, стр. 47.

12. Там же, стр. 56–57.

13. Там же, стр. 79.

14. Там же, стр. 58.

15. Там же, стр. 12.

16. Там же, стр. 30.

17. Н. Сабуров. Среда, наследственность и эволюция, "Известия", 13 июля 1926 г., № 158 (2789), стр. 5.

18. См. прим. (2), стр. 16.

19. Там же, стр. 87–88.

20. Там же, стр. 89.

21 Там же, стр. 81.

22. Там же, стр. 90.

23. Там же, стр. 84.

24. Там же.

25. Архив РАН. Ф. 518, оп. 2, д. 19, л. 25.

26. Там же.

27. Там же.

К главе 12

1. Письмо Г. Мёллера И. В. Сталину. Вопросы истории естествознания и техники, 1997, № 1, стр. 65–94, публикация Ю. Н. Вавилова, предисловие И. А. Захарова.

2. С. Г. Левит. Проблема конституции в медицине и диалектический материализм В кн.: Медицина и диалектический материализм: Труды кружка врачей-материалистов 1-го МГУ за 1925-26 гг., М., 1927, стр. 20.

3. Там же, стр. 31.

4. А. С. Серебровский. Теория наследственности Моргана и Менделя и марксисты, "Под знаменем марксизма", 1926, т. 3, стр. 113.

5. А. С. Серебровский. Четыре страницы, которые взволновали ученый мир. "Правда", 1927, 11 сентября 1927, стр. 3.

6. Труды кабинета наследственности и конституции человека при Медико-биологическом и-те, М., 1929, вып. 1, Медико-биологический журнал. 1929, вып. 1, 115 стр.

7. С. Г. Левит. Генетика и патология. В связи с современным кризисом медицины. Там же, стр. 20–39.

8. С. Г. Левит. Человек как генетический объект и изучение близнецов как метод антропогенетики. Труды Генетического отделения человека при Медико-биологическом институте, вып. II, Медико-биологический журнал, 1930, вып. 4–5, стр. 273–287.

9. И. И. Канаев. О работах МГИ им. М. Горького, журнал "Наука и техника", 1973, вып. VIII, часть II, стр. 155–158.

10. Фотокопия программы, подготовленной С. С. Четвериковым в 1922 году для "дрозофильного практикума" в Московском университете, опубликована в книге В. Н. Сойфера "Очень личная книга", Новосибирск, Изд. "ИНФОЛИО", 2011, стр. 191.

11. Э. А. Жебрак. Нобелевский лауреат Герман Мёллер против Академии наук. Журнал "Человек", 2004, № 5, стр. 79–88.

12. А. С. Серебровский. Письмо в Редакцию. Труды Генетического отделения при Медико-биологическом институте. М., 1930. Вып. II, стр. 447–448.

13. С. Г. Левит (редактор), С. Н. Ардашников (секретарь). Тр. Медико-биологического НИИ им. М. Горького. М. — Л. 1934, т. 3. 284 с.

14. там же, 1936, стр. 3.

15. Стенограмма № 4 заседания Комиссии Наркомздрава по обследованию Медико-Генетического Института от 25 мая 1937 года на 28 страницах, см. стр. 5 (хранится в моем личном архиве).

16. Там же, стр. 6–9.

17. Труды Медико-генетического института имени М. Горького (редактор С. Г. Левит, секретарь С. Н. Ардашников), Госиздат. Биол. и медиц. лит-ры, М. — Л., 1936, т. 4, 543 стр.

18. Н. С. Четвериков. Статистические и стохастические исследования. Госстатиздат, М., 1963, стр. 211–230.

19. В. П. Эфроимсон. О скорости мутационного процесса у человека, 1932. Неопубликованная рукопись (сообщение о названии получено от В. П. Эфроимсона в 1984 г.).

20. J. B. S. Haldane. The rate of spontaneous mutations of a human gene, J. Genet. 1935. v. 31, pp. 317–326.

21. С. Г. Левит. Предисловие, Труды Медико-генетического института, т. IV. М. -Л.: Биомедгиз, 1936, стр. 5–6.

22. Личное сообщение профессора А. М. Хилькина (США).

23. В личном архиве С. Г. Левита, хранящемся в моем архиве, имеются отрывки из писем студентов Горьковского Государственного университета Р. С. Дикман, Е. К. Рощиной, В. Л. Гараниной и П. А. Ершова, аспиранта Украинского института экспериментальной медицины М. М. Драмер, аспирантки Белорусского медицинского института С. О. Драбкиной, Н. С. Давиденкова — студента Ленинградского госуниверситета имени Бубнова, Е. С. Пресс из Воронежского государственного университета и др., стр. 95–98.

24. В бумагах Соломона Григорьевича Левита сохранились отзывы Н. А. Крышовой — старшей научной сотрудницы Всесоюзного института экспериментальной медицины, Ленинград, Н. Н. Николаева из Саратова, М. Г. Мардерштейн и Е. А. Нильсен из Ташкента, Тарбеевой и Юрьевой из Архангельска, Солнцева — доцента Киевского мединститута, Н. Л. Россиянского — профессора дермато-венерологического института НКЗ, К. Р. Мирам — профессора кафедры патологической физиологии Ростовского мединститута, И. П. Нешадименко — профессора патофизиологии Смоленского мединститута, С. О. Лозинского — заведующего отделением практической психологии Одесского НИ психо-неврологического ин-та, В. В. Хвостовой — ассистента кафедры биологии Московского Пединститута им. Бубнова и других (стр. 98-101).

25. Там же, стр. 101–102.

26. Резолюция конференции по медицинской генетике, Журнал "Советская клиника", 1934, т. 20, № 7–8, стр. 69.

К главн 13

1. См. прим. (1) к главе 12.

2. См. прим. (11) к гл. 12.

3. Дж. Б. С. Холдейн. Факторы эволюции. Биомедгиз, М., 1935.

4. Там же, стр. XXVII.

5. См. прим. (2).

6. Труды Института медицинской генетики им. М. Горького, 1936, том. 4, стр. 213–223.

7. См. прим. (9) к гл. 10.

8. H. J. Muller. Out of the Night: A Biologist`s View of the Future, Vanguard Press, New York, 1935; reprinted by Vanguard, New-York — London, 1984.

9. Письмо Германа Мёллера И. В. Сталину. Журнал "Вестник истории естествознания и техники", публикация Ю. Н. Вавилова, предисловие к публикации И. А. Захарова, 1997, № 1, стр. 68–76. В США в Lilly Library имеется черновик письма, датированный 4. 05. 1936 г., и Элоф Карлсон привел краткий 6-страничный переработанный вариант письма Мёллера (см.: E. A. Carlson Genes, Radiation, and Society. The Life and Work of H. J. Muller. Cornell Univ. Press, Ithaca. 1981, pp. 233–235). Краткие цитаты из письма, имеющегося в Lilly Library, привел также Адамс (М. Б. Адамс. Политика в области наследственности человека в СССР: 1920–1940, Труды С. -Петербургского Общества естествоиспытателей. 1994, т. 90, вып. 1. стр. 15–25.). Перевод письма Мёллера на английский язык был опубликован: John Glad. Hermann J. Mullerуs 1936 Letter to Stalin. The Mankind Quarterly, vol. 43, No. 3, Spring 2003, pp. 305–319.

10. О. Р. Лацис. Перелом. Сталин против Ленина. Суровая драма народа. М., 1989; см. также Аркадий Ваксберг. Гибель буревестника. Горький: Последние двадцать лет. М., Терра-Спорт, 1999, 396 стр.

11. Y. J. Muller. Lenin's doctrines in relation to genetics (Уение Ленина в приложении к генетике) в сборнике "Памяти В. И. Ленина. Сборник статей к 10-летию со дня смерти. 1924–1934. (М. -Л., 1934, стр. 565–579)

12. См.: Elof Alex Carlson. Genes, Radiation, and Society, см. прим. (8), p. 225.

13. Там же, стр. 233.

14. см. РГАЭ, ф. 8390, оп. 1, д. 763, лл. 210–212.

К главе 14

1. А. Блок. Возмездие. 1911. В кн. Стихотворения и поэмы. т. 2, Л., Изд. "Советский писатель", 1951, стр. 403.

2. О. Лацис, Перелом. Журнал "Знамя", 1988, № 6, стр. 124–178.

3. И. В. Сталин, Отчетный доклад о работе ЦК ВКП(б) XVII съезду партии. В кн.: Стенографический отчет о работе XVII съезда ВКП(б) 26 января — 10 февраля 1934 г., Партиздат, М., 1934, стр. 19.

4. В. М. Молотов. Доклад о втором пятилетнем плане развития народного хозяйства СССР. Там же, стр. 360.

5. С. Винницкий. Борьба за хлеб и "хлебный оппортунизм". Газета "Правда", 6 октября 1929 г., № 231 (4365), стр. 3.

6. В кн.: Стенографический отчет о работе XVII съезда ВКП(б) 26 января — 10 февраля 1934 г., Партиздат, М., 1934, стр. 23.

7. Там же, стр. 360.

8. Там же, стр. 278.

9. Цитировано по сборнику: "Просим освободить из тюремного заключения", (составители В. Гончаров и В. Нехотин), М., изд. "Современный писатель", 1998, стр. 173–177.

10. Академик П. Н. Константинов. Уточнить яровизацию. Журнал "Селекция и семеноводство",1937, № 4, стр. 12–17.

11. Цитировано по: Д. А. Долгушин. История сорта. Журнал "Яровизация", 1935, № 3, стр. 13.

12. Т. Д. Лысенко. Физиология развития растений в селекционном деле. Доклад на заседании Научно-технического совета при Союзсеменоводобъединении 16 января 1934 г. в Москве. Впервые опубликовано в журнале "Семеноводство", 1934, № 2, 934. Цитиров. по книге: Т. Д. Лысенко. Стадийное развитие растений, М., Сельхозгиз, 1952, стр. 30.

13. См. газету "Социалистическое земледелие", 13 сентября 1931 года, № 253 (815), стр. 2–3.

14. См. прим. (11), стр. 16–17.

15. Т. Д. Лысенко. Физиология развития растений в селекционном деле. Доклад на заседании Научно-технического совета при Союзсеменоводобъединении 16 января 1934 г. в Москве. Впервые опубликовано в журнале "Семеноводство", 1934, № 2, 934. Цитиров. по книге: "Стадийное развитие растений", 1952, стр. 30

16. Т. Д. Лысенко. Яровизация — могучее средство повышения урожайности. Газета "Правда", 15 февраля 1935 г., № 45 (6291), стр. 2.

17. Там же.

18. Там же.

19. Там же.

20. Там же.

21. Т. Д. Лысенко. О перестройке семеноводства. Журнал "Яровизация", 1935, № 1, стр. 26–27.

22. Там же.

23. Телеграмма приведена полностью в журнале "Яровизация", 1935, № 1, стр. 3–4.

24. Протоколы Совещания у президента ВАСХНИЛ 2 августа 1935 г., протокол № 13. См. журнал "Бюллетень ВАСХНИЛ", 1935, № 9, стр. 36.

К главе 15

1. Инна Лиснянская. Из книги "Дожди и зеркала", YMCA-Press, Paris, 1974, стр. 102.

2. См, в частности, следующие статьи: Акад. А. Сапегин. О хромосомах, расщеплении и гибридной мощности. Журнал "Социалистическая реконструкция сельского хозяйства", 1936, № 10, стр. 69–77; Акад. П. Н. Константинов, акад. П. И. Лисицын, Д. Костов. Несколько слов о работах Одесского института селекции и генетики. В кн.: Сборник дискуссионных статей по вопросам генетики и селекции, 1936, Изд. ВАСХНИЛ, на правах рукописи, стр. 110–122. Также опубликована в журнале "Социалистическая реконструкция сельского хозяйства", 1936, № 11.

3. Moscow correspondent of the NYT: Moscow Cancels Genetics Parley. Nazi Racial Theories Ascribed to Some Scientists Causes the Dropping of World Congress. Americans were to go. Professor N. I. Vaviloff, a Famous Plant Expert, is Arrested — Others Under Attack. NYTimes, December 14, 1936, p. 18.

4. Ответ клеветникам из "Сайенс Сервис" и "Нью-Йорк Таймс", "Известия", 21 декабря 1936. стр. 1.

5. "Нью-Йорк Таймс" и "Сайенс Сервис" оправдываются, "Известия", 24 декабря 1936, стр. 3.

6. Телеграмма академика Н. И. Вавилова американской газете "Нью-Йорк Таймс". "Известия", 22 декабря 1936 г., № 297(6154), стр. 4.

7. Архив ВАСХНИЛ, оп. 450, дело 59, стенограмма IV сессии ВАСХНИЛ, заседание 25 декабря 1936 года, выступление акад. Лисицына.

8. Информационное сообщение "На сессии Академии сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина", газета "Правда", 26 декабря 1936 г., № 355(6961), стр. 2.

9. Академик П. Н. Константинов говорил:

"Утверждение академика Т. Д. Лысенко, что в первом поколении без исключения доминирует скороспелая форма, мы считаем неверным"

и приводил примеры, опровергающие данное заявление Лысенко. Затем он задавал вопрос:

"В каких же случаях и какое значение может иметь предлагаемое акад. Лысенко обновление сортов путем внутрисортового скрещивания?" и отвечал: "Ясно, что при нормальной постановке семеноводства чистых линий оно никакого значения иметь не будет".

См.: Акад. П. Н. Константинов, акад. П. И. Лисицын, Д. Костов. Несколько слов о работах Одесского института селекции и генетики. В кн.: "Сборник дискуссионных статей по вопросам генетики и селекции", 1936, Изд. ВАСХНИЛ, на правах рукописи, стр. 110–122. Эта же статья была опубликована в журнале "Социалистическая реконструкция сельского хозяйства", 1936, № 11.

10. В кн. "Сборник дискуссионных статей по вопросам генетики и селекции", 1936, Изд. ВАСХНИЛ, на правах рукописи, стр. 120–121.

11. Информационное сообщение "На сессии Академии сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина", газета "Правда", 26 декабря 1936 г., № 355(6961), стр. 2.

12. Акад. Г. К. Мейстер. Несколько критических замечаний. В кн.: "Сборник дискуссионных статей по вопросам генетики и селекции". Изд. ВАСХНИЛ, М., 1936, на правах рукописи, стр. 48–54.

13. Там же, стр. 48.

14. Там же, стр. 53.

15. Там же, стр. 48.

16. Там же, стр. 49–50.

17. Там же, стр. 50.

18. Там же, см. также стр. 53.

19. Цитиров. по книге Н. П. Дубинина "Вечное движение", М., Госполитиздат, 1973, стр. 167.

20. D. Joravsky. The Lysenko Affair. The University of Chicago Press, Chicago and london, 1986, p. 386.

21. Там же, см. также: РГАЭ, ф. 8390, оп. 1, д. 763, лл. 210–212.

22. Личное сообщение академика Н. П. Дубинина.

23. Стенограмма выступления, содержащая исключенный из опубликованной записи выступления Мёллера текст, хранится в Российском государственном архиве экономики, ф. 8390, оn. 1, д. 763, лл. 210–212.

24. В сб.: Спорные вопросы генетики и селекции, Сельхозгиз, М. -Л., 1937, стр. 93.

25. Т. Д. Лысенко. О двух направлениях в генетике. Доклад на IV сессии ВАСХНИЛ 23 декабря 1936 г., журнал "Яровизация". 1937, № 1 (10), стр. 42, [выделено мной — В. С.]

26. См. Т. Д. Лысенко. О двух направлениях в генетике. Доклад на IV сессии ВАСХНИЛ 23 декабря 1936 г., журнал "Яровизация". 1937, № 1 (10), стр. 63–64 и стр. 71.

27. Там же, стр. 30.

28. Т. Д. Лысенко. К статье "Несколько критических замечаний акад. Г. К. Мейстера". В "Сборнике дискуссионных статей по вопросам генетики и селекции", М., Изд. ВАСХНИЛ, на правах рукописи, 1936, стр. 55–68. Статья также была перепечатана в журнале "Селекция и семеноводство", октябрь 1935, № 2, стр. 10–23.

29. Т. Д. Лысенко. О двух направлениях в генетике. Доклад на IV сессии ВАСХНИЛ 23 декабря 1936 г., журнал "Яровизация". 1937, № 1 (10), стр. 71.

30. Т. Д. Лысенко. Дискуссия по вопросам генетики и селекции. Доклад на сессии Академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина. Газета "Известия", 24 декабря 1936 г., № 299; та же статья была опубликована в "Совхозной газете" в тот же день 24 декабря 1936 г., № 181 и в газете "Социалистическое земледелие", 24 декабря 1936 г., № 295.).

31. И. И. Презент. Против формализма и метафизики в генетической науке. Доклад на IV сессии ВАСХНИЛ. Журнал "Яровизация", 1937, № 1 (10), стр. 102.

32. Там же.

33. Д. А. Долгушин. Выступление на IV сессии ВАСХНИЛ. В сб. "Спорные вопросы генетики и селекции", 1937, стр. 264–265.

34. А. И. Воробьев, М. А. Ольшанский. На позициях формальной генетики. Газета "Социалистическое земледелие", 14 декабря 1938 г.

35. Н. И. Вавилов. Заключительное слово. В сб.: Спорные вопросы генетики и селекции". Работы IV сессии ВАСХНИЛ 19–24 декабря 1936 года, Сельхозгиз, М. -Л., 1937, стр. 473.

36. Т. Д. Лысенко. Заключительное слово. Журнал "Яровизация", 1937, № 1 (10), стр. 66.

37. Т. Д. Лысенко. О двух направлениях в генетике. Доклад на IV сессии ВАСХНИЛ 23 декабря 1936 г., журнал "Яровизация". 1937, № 1 (10), стр. 29–75, цитата взята со стр. 71–72.

38. И. В. Сталин. Речь на Первом Всесоюзном совещании стахановцев 17 ноября 1935 года. Cочинения, М., Издательство "Писатель", т. 14, 1997, стр. 80.

39. Г. К. Мейстер. Заключительное слово. В сб.: Спорные вопросы генетики и селекции, М. — Л., Сельхозгиз, 1937.

40. "Правда", 29 декабря 1936 г., № 358 (6964), стр. 2.

41. См. книгу А. И. Гайстера "Сельское хозяйство" в серии "История 1905 года", т. 1, ч. 1 — Экономиче- ское положение России накануне Революции 1905 года, 170 стр.

42. Личное сообщение дочери А. И. Гайстера.

К главе 16

1. Анна Ахматова. Реквием. Мюнхен, 1963.

2. См., напр., книги И. И. Агола: Диалектический метод и эволюционная теория, М. -Л., Госиздат, 1927; Задачи марксистов в области естествознания", 1929; Хочу жить, М., Гослитиздат, 1936, 152 стр.

3. Личное сообщение сотрудницы Института медицинской генетики, члена большевистской партии Раисы Павловны Мартыновой (1905–1998), сделанное автору в 1960-х годах.

4. Личное сообщение дочери С. Г. Левита — Тили Соломоновны Левит, сделанное автору в Москве в 1986 году.

5. С. Г. Левит. Дарвинизм, расовый шовинизм, социал-фашизм. В кн. Учение Дарвина и марксизм-ленинизм. М., 1932, стр. 107–125.

6. Э. Кольман. Черносотенный бред фашизма и наша медикобиологическая наука. "Под знаменем марксизма". 1936, № 11, стр. 64–72.

7. Л. Карлик. Труды МБИ. Вып. III. 1934. Труды МГИ. Вып. IV. 1936, "Под знаменем марксизма", 1936, № 12, стр. 178–186.

8. В 3-ем и 4-м томах трудов ИМГ были обобщены данные исследований, проведенных в 1934–1936 годах (третий том вышел под редакцией Левита, четвертый — под редакцией Левита и Ардашникова). В третьем томе были представлены итоговые результаты исследования наследственных признаков у близнецов (статьи Левита, Игнатьева, Л. Я. Боссика, Н. Н. Малковой, Я. Г. Диллона и И. Б. Гуревича, И. Б. Кабакова и И. А. Рывкина, А. Н. Миреновой и В. Н. Колбановского, и Е. И. Пасынкова). Первые результаты пионерской находки наследственной компоненты в развитии лейкемии были представлены С. Н. Ардашниковым. Роль генетических факторов и среды в формировании особенностей электрокардиограмм были проанализированы в работе И. Б. Кабакова и И. А. Рывкина. Левит и Л. Н. Песикова изучили те же проблемы (генетика и среда) в приложении к развитию диабета, а А. Е. Левин и Б. А. Кучур в отношении язвенной болезни желудка и 12-перстной кишки. Затем шли статьи о роли генетической компоненты в возникновении гипертонии и пароксизмальной тахикардии, Г. К. Хрущов описал цитологические методы исследования хромосом при использовании культур клеток крови.

9. И. И. Канаев. Журнал "Природа", февраль 1936 года; его же. Антропогенетика и практика. В сб.: Наука и техника (вопросы истории и теория). Материалы к годичной конференции Ленинградского отделения Советского национального объединения истории и философии естествознания и техники, выпуск VI, Ленинград, 1971, стр. 169–172; его же: О работах Медико-генетического института имени М. Горького. Там же, выпуск VIII, часть вторая, Ленинград, 1973, стр. 155–158.

10. М. Андреев. Казанский медицинский журнал, 1935, т. 31, № 5, стр. 670–671; Я. Л. Рапопорт, Архив патологической анатомии и физиологии, 1935, т. 1, № 5–6; И. М. Поляков и Н. В. Дубовский. Журнал "Эксперимен. Медицина", 1935, № 5; H. J. Muller. Human Genetics in Russia, Journal of Heredity, 1935, v. 26, No. 5, pp. 193–196; М. Рохлина. Журнал "Книга и пролетарская революция", 1935, № 9; А. Д. Островский. Журнал "Советская педиатрия", 1936, № 2.

11. М. Ц. Против антинаучных враждебных "теорий". Газета "Комсомольская правда". 1936. 15 ноября, стр. 2.

12. Братья Тур. Контрамарка в Пантеон. Газета "Известия", 1936. 16 ноября.

13. Д. С. Лихачев. Воспоминания, СПб. Изд. Logos, 1995. 519 стр., цитата на стр. 141.

14. Братья Тур. В пылу увлечения. "Известия", 1936, 10 декабря.

15. Цитировано по: Миклош Кун. Как создавались портреты революционеров. В кн.: Лев Троцкий. Портреты революционеров, М., Московский рабочий, 1991, стр. 14.

16. Редакционная статья "По ложному пути", "Правда", 1936, 26 декабря, стр. 4; см. также: Д. Журавский (D. Joravsky). Террор, "Вопросы философии", 1993, No. 7, стр. 140–146.

17. "По ложному пути", "Правда", 1936, 26 декабря, стр. 4.

18. Редакционная статья: "Закрытие съезда невропатологов и психиатров. Выступление тов. Г. Н. Каминского". "Правда", 30 декабря 1936 г.

19. См. журнал "Elements", 1998, No. 92.

20. Заключение Комиссии по обследованию Медико-Генетического Института НКЗ, стр. 1 и 2 (хранятся в моем архиве).

21. Там же, стр. 2–4.

22. Там же, стр. 9-10.

23. Цитировано по: X. Я. Идельчик. Нарком здравоохранения Г. Н. Каминский. В кн. Репрессированная наука. Л., 1991, стр. 472. См. также: http://www.ihst.ru/projects/sohist/books/os/461-472.pdf.

К главе 17

1. Г. Озеров. Туполевская шарага, 2-е изд;., 1973, Изд. "Посев", Франкфурт/Майне, стр. 10 (спустя 25 лет после публикации этой книги, сын автора, Соросовский профессор М. Л. Кербер сообщил мне, что книга издана под псевдонимом "Озеров", её написал его отец, Л. Л. Кербер, работавший вместе с А. Н. Туполевым в тюрьме-шараге).

2. Архив Президента РФ, ф. 3, оп. 33, д. 210, л. 7 и об., цитировано по книге "Академия Наук СССР в решениях Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) — КПСС". М. Изд РОССПЭН, 2000, стр. 185.

3. Там же, стр. 186.

4. Там же, стр. 185.

5 Там же, стр. 184.

6. Протокол № 32, п. 24 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б), Российский государственный архив социально-политической истории, д. 970, л. 9.

7. См. прим. (2), стр. 186.

8. Там же, стр. 211.

9. Там же.

10. Там же, стр. 212.

11. Там же, стр. 214.

12. Там же, стр. 215.

13. Там же.

14. Там же.

15. Там же, стр. 216.

16. Там же.

17. Там же.

18. Там же, стр. 253.

19. Личное собщение Д. В. Лебедева.

20. См. прим. (2), стр. 253.

21. Впервые об этом письме сообщил Ю. Н. Вавилов, см. его статью: "Это не только национальное самоубийство, но и удар в лицо цивилизации" (неизвестное письмо американского ученого в защиту советских генетиков). Журнал "Вестник РАН", 1992, № 6, стр. 101.

22. Там же.

23. Телеграмма академика Н. И. Вавилова в американскую газету "Нью-Йорк Таймс", "Известия". 22 декабря 1936, стр. 4.

24. См. прим. (2), стр. 251.

25. Там же.

26. АП РФ, ф. 3, оп. 33, д. 210, л. 42–43; см. также прим. (2), стр. 246.

27. Мой перевод на русский язык письма Холдейну, собственноручно подписанного авторами. Фотокопия оригинала письма любезно предоставлена мне профессором Джошуа Ледербергом 25 июня 1999 г.

28. Там же, стр. 1 письма.

29. Там же, стр. 3 письма.

30. См. прим. (2), стр. 247.

31. Там же.

32. Там же.

33. Там же.

34. См.: (http://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/61208)

35. Д. А. Шибаев. Отдел науки ЦК ВКП(б) под руководством К. Я. Баумана (1934–1937 гг.), ИИЕТ РАН. Годичная научная конференция 2003 г. М. изд. Диполь-Т, 2003, стр. 241–243.

36. Там же.

37. И. Презент и А. Нуринов О пророке от евгеники Н. К. Кольцове и его евгенических соратниках. Газета "Социалистическое земледелие", 17 апреля 1937 г., № 84(2472), стр. 2–3.

38. Н. И. Вавилов. О состоянии научно-исследовательской работы и о повышении квалификации научных кадров. Доклад на выездном заседании Ленинградского областного бюро Секции научных работников профсоюза вузов и научно-исследовательских учреждений во Всесоюзном институте растениеводства 15 марта 1939 года. Журнал "Сельскохозяйственная биология (серия Биология Растений)", № 5, 1998, стр. 105.

39. Цитировано по: Академия наук в решениях Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). 1922–1952, М., Изд. РОССПЭН, 2000, стр. 154.

40. Там же.

41. Н. И. Вавилов. Научное наследие в письмах. Международная переписка, т. I. Петроградский период 1921–1927, изд. "Наука", М., 1994.

42. N. I. Vavilov. Origin and Georgraphy of Cultivated Plants. Cambridge University Press, 1992.

43. См. рецензию на это издание: Valery N. Soyfer. Seeds of Revolution. Nature (Lond.), v. 368, N0. 6471, 7 April 1994, pp. 503–504 и книгу I. G. Loskutov. Vavilov and His Institute. International Plant Genetic Resources Institute. Roma, 1999.

44. N. I. Vavilov. Five Continents. International Plant Genetic Resources Institute. Roma, 1997.

45. Я. Г. Рокитянский. Три архивных документа. Вестник РАН, 2003, т. 73, № 12, стр. 1124–1129.

46. ГАРФ. Ф. 5446, оп. 23, д. 1660, лл. 114–121,

47. Там же, л. 123. Собственноручная подпись Лысенко.

48. Там же, л. 132. Подлинник. Машинописный текст. Подпись Т. Д. Лысенко — автограф.

49. R. C. Punnett (an editor), Proceedings of the VII International Genetical Congress, Edinburgh, Scotland, 23–30 August 1939. Cambridge University Press, Cambridge, UK, 1941.

50. Abstracts of papers dealing with Drosophila submitted to the Seventh International Congress of genetics by Russian geneticists, Drosophila Information Service. 1941. September. No. 15.

51. См. прим. (49).

52. Там же.

К главе 18

1. Иосиф Бродский. Памяти Е. А. Баратынского (1961)

2. Письмо Н. К. Кольцова приведено в статье А. Е. Гайсиновича и К. О. Россиянова "Я глубоко убежден, что я прав". Н. К. Кольцов и лысенковщина. Журнал "Природа", № 5, 1989, стр. 86–95; цитата приведена на стр. 89.

3. Я. А. Яковлев. О дарвинизме и некоторых антидарвинистах. Газета "Правда", 12 апреля 1937 г., перепечатана в газете "Соцземледелие", 14 апреля 1937 г., № 85 (2473), стр. 2–3.

4. Президент Академии академик А. И. Муралов. Решения пленума ЦК ВКП(б) — в основу работы. "Бюллетень ВАСХНИЛ", 1934, № 4, стр. 8-11. Цитата на стр. 10.

5. Редакционная статья "В свете критики и самокритики. Сокращенная стенограмма прений на Активе Академии". "Бюллетень ВАСХНИЛ", 1937, № 4, стр. стр. 19.

6. Там же.

7. Архив РАН, ф. 450, оп. 3а, д. 6, лл. 10–13.

8. Там же.

9. см. прим. (2).

10. "Бюллетень ВАСХНИЛ", 1934, № 4, стр. 24.

11. Там же, стр. 25.

12. Там же, стр. 26.

13. Там же.

14. Там же.

15. Там же, стр. 20.

16. Там же, стр. 29.

17. Я. А. Яковлев. О дарвинизме и некоторых антидарвинистах. Газета "Правда", 12 апреля 1937 г., перепечатана в газете "Соцземледелие", 14 апреля 1937 г., № 85 (2473), стр. 2–3.

18. Проф. И. Презент, А. Нуринов. О пророке от евгеники Н. К. Кольцове и его евгенических соратниках. Газета "Соцземледелие", 12 апреля 1937 г., № 84 (2472), стр. 2–3.

19. См. http://www.ecoethics.ru/old/b29/09.html.

20. М. С. Дунин, доктор сельскохозяйственных наук. Отступление с "боем". Там же, 18 апреля 1937 г., № 89 (2477), стр. 2–3.

21. М. Дунин. К вершинам науки. Там же, 7 ноября 1937 г., № 266 (2644), стр. 2.

22. И. И. Презент. Советскую агробиологию — на уровень метода диалектического материализма. Журнал "Яровизация", 1937, № 3 (12), стр. 49–66.

23. Г. Ермаков, К. Краснов. Реакционные упражнения некоторых биологов. Журнал "Социалистическая реконструкция сельского хозяйства", 1937, № 7 (июль), стр. 108–116.

24. Там же, стр. 115.

25. Цитиров. по книге: Б. Л. Астауров, П. Ф. Рокицкий. Николай Константинович Кольцов. Изд. "Наука", М., 1975, стр. 152–153.

26. Акад. А. Н. Бах, акад. Б. А. Келлер, проф. Х. С. Коштоянц, канд. биол. наук А. Щербаков, Р. Дозорцева, Е. Поликарпова, Н. Нуждин, С. Краевой, К. Косиков. Лжеученым не место в Академии наук. Газета "Правда", 11 января 1939, № 11 (7696), стр. 4.

27. Архив РАН, ф. 450, оп. 3а, л. 1.

28. Там же.

29. Там же.

30. Цитиров. по книге: В. Полынин. Пророк в своем отечестве. Изд. "Советская Россия", М., 1969, стр. 113.

31. И. Презент. О лженаучных воззрениях проф. Н. К. Кольцова. Журнал "Под знаменем марксизма", 1939, № 5, стр. 146–153.

32. См. прим. (30).

33. И. Б. Збарский. Объект № 1. Изд. "Вагриус", М., 2000, стр. 109–110.

34. R. B. Goldshmidt. The Golden Age of Zoology, Portraits from Memory. Seattle, University of Washington Press, 1956, p. 106.

35. R. B. Goldshmidt. In and Out of the Ivory Tower, Seattle, University of Washington Press, 1960, p. 240.

К главе 19

1. Осип Мандельштам. В кн.: Сочинения, М., изд. "Художественная литература", 1990, т. 1, стр. 197.

2. А. М. Деборин. Воспоминания, см. прим. (21) к гл. 3.

3. Т. Д. Лысенко. Выступление на дискуссии в редколлегии журнала ЦК ВКП(б) "Под знаменем марксизма". Сокращенная стенограмма дискуссии опубликована в № 11 журнала "Под знаменем марксизма" за 1939 год под названием "Совещание по генетике и селекции. Спорные вопросы генетики и селекции (общий обзор совещания)", Цитата из выступления Лысенко приведена на стр. 147 и 159. Лысенко также опубликовал текст своего выступления под названием "Настоящая генетика — это мичуринское учение" в книге "Агробиология", 6 изд., М., 1952, Сельхозгиз, стр. 274–282.

4. См.: Т. Д. Лысенко. Агробиология, 6 изд., М., Сельхозгиз, 1952, стр. 282.

5. Журнал "Под знаменем марксизма", № 11, стр. 139–140.

6. См.: Т. Д. Лысенко. Настоящая генетика — это мичуринское учение. В книге: Агробиология, 6 изд., М., 1952, Сельхозгиз, стр. 274.

7. М. Б. Митин. Вступительное слово на совещании по генетике и селекции. Журнал "Под знаменем марксизма", 1939, № 11, стр. 86.

8. Т. Д. Лысенко, И. И. Презент. О "логиях", "агогиях" и действительной науке. О статье Серебровского "Гибридизация животных и наука". Газета "Правда", 26 апреля 1936 г., № 170.

9. Журнал "Под знаменем марксизма", 1939, № 11, стр. 99.

10. Там же.

11. Там же.

12. Там же, стр. 125, [выделено мной — В. С.].

13. Там же, [выделено мной — В. С.].

14. Письмо Вавилова Митину было найдено Н. В. Бойко в архиве АН СССР (фонд. 1992) и опубликовано в "Вестнике АН СССР", 1990, № 9, стр. 111–119 под заглавием "Как готовилась расправа над генетикой. Письмо акад. Н. И. Вавилова академику М. Б. Митину. Из выступления Н. И. Вавилова на собрании сотрудников московских учреждений АН СССР 19 ноября 1939 г. " Вступительная статья и публикация Н. В. Бойко. Цитата взята со стр. 113.

15. К. О. Россиянов. Сталин как редактор Лысенко, Журнал "Вопросы философии", 1993, № 2, стр. 56–69. Россиянов приводит данные об архиве, где хранится текст выступления Вавилова — Архив АН, ф. 2, оп. 4, дд. 43 и 47.

16. Н. И. Вавилов. Критический обзор современного состояния генетической теории селекции растений и животных. В кн. Академик Н. И. Вавилов. Избранные труды, т. 5, Изд. "Наука", М. — Л., 1965, стр. 406–428.

17. Среди подготовленных статей были работы М. С. Навашина и А. А. Прокофьевой-Бельговской "Роль ядра в наследственности и хромосомная теория", В. Л. Рыжкова "Роль цитоплазмы в наследственности", М. И. Камшилова "Наследственность и развитие", Х. Ф. Кушнера "Модификационная изменчивость и ее роль в эволюции и селекции", М. Л. Бельговского "Проблема гена", Н. П. Дубинина "Дарвинизм и генетика" и его же "Наследственность и изменчивость в трудах И. В. Мичурина", В. В. Хвостовой "Современное состояние учения о вегетативной гибридизации".

18. Цитиров. по тексту воспоминаний академика ВАСХНИЛ И. Е. Глущенко.

19. Там же.

20. Там же.

21. П. Юдин. Пошлая и вредная стряпня К. Чуковского, "Правда", 1 марта 1944 г.

22. Краткий философский словарь, под ред. М. Розенталя и П. Юдина), Изд. 4-е, доп. И испр., М., Гос. Из-во полит. лит. 1954, стр. 236-237

23. Отрывки из обоих выступлений цитированы по магнитофонной записи, сделанной мной во время данного заседания.

24. Цитировано по той же записи.

25. Цитиров. по имеющейся у меня копии оригинала (отпуску) письма Н. И. Вавилова, Кожухова и Хаджинова, полученной в Архиве ВИР.

К главе 20

1. Б. Л. Пастернак. Ветер. Четыре отрывка из Блока. 1956.

2. В. В. Хвостова. Проблема генотипического влияния при прививках и трансплантации. "Журнал общей биологии", 1940, т. 1, № 3, стр. 449–470.

3. Ф. Крик. Структура наследственного вещества. Журнал "Химическая наука и промышленность", 1956, т. 1, № 4, стр. 472–477.

К главе 21

1. М. Е. Салтыков-Щедрин. Чужую беду я руками разведу.

2. В кн.: Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Документы. Изд. Международного Фонда "Демократия", Гуверовского института войны, революции и мира Стэнфордского университета. М. 1998, стр. 492.

3. Вот лишь некоторые из статей на эту тему: R. C. Cook. Walpurgia Week in the Soviet Union. The Scientific Monthly, v. 68, June, 1949, pp. 367–372; R. C. Cook. Lysenko's Marxist Genetics: Sceince or Religion. J. Heredity, v. 40, July, 1949, pp. 169–202; Th. Dobzhansky. The Suppression of Science. Bull. Atomic Sci., v. 5, May. 1949, pp. 144–146; H. J. Muller. The Destruction of Science in the U. S. S. R. Sat. Rev. Lit., v. 31, December 4, 1948, pp. 13–15 and 63–65; H. J. Muller. Back to Barbarism — Scientifically. Sat. Rev. Lit., v. 31, December 11, 1948, pp. 8-10; H. J. Muller. The Russian Counterrevolution against Biological Science (A Review of Conway Zirkle's "The Death of Science in Russia"), New York Herald Tribune, December 11, 1949.

4. Е. Л. Фейнберг, Эпоха и личность. Физики. Очерки и воспоминания, М. Изд. "Наука", 1999, стр. 160–164.

5. Сведения приведены В. Д. Есаковым и Е. С. Левиной в публикации материалов "Из истории борьбы с лысенковщиной", журнал "Известия ЦК КПСС", № 4, 1991, стр; 130–131.

6. ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 125, д. 359, лл. 115–119.

7. Там же.

8. Архив АН, ф. 1521, оп. 1, д. 114, л. 39.

9 Информационное сообщение "В Совете Министров СССР. О присуждении Сталинских премий за выдающиеся работы в области науки за 1945 год". Газета "Правда". 27 июня 1946 г., № 151 (10233), стр. 1.

10. Письмо родителей академика Лысенко товарищу Сталину. Газета "Правда", 1936, 3 января 1936 г., № 3 (6609), стр. 1.

11. Личное сообщение профессора В. П. Эфроимсона, жившего много лет в Харькове.

12. R. C. Cook. Lysenko's Brother Escapes in the U. S. J. Heredity, March, 1949, v. 40, рр. 78–79.

13. "Известия", 13 марта 1946 г., № 62 (8978), стр. 1.

14. "Известия", 20 марта 1946 года.

15. И. Бенедиктов, министр земледелия СССР. За высокую культуру советского земледелия. "Известия", 27 марта 1946 г., № 74 (8990), стр. 2.

16. ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 116, д. 284, л. 38.

17. ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 117, д. 733, лл. 5-10; см. также журнал "Известия ЦК КПСС", № 4, 1991, стр. 137–140.

К главе 22

1. Иван Бунин. Джордано Бруно. Собрание сочинений, т. 1, М., изд. Художественная литература, 1987, стр. 203.

2. См. И. И. Презент. Биология развития растений и генетика (ответ критикам). Журнал "Яровизация", 1936, № 1 (4), стр. 46.

3. ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 125, д. 366, л. 9-10, письмо приведено полностью в публикации В. Д. Есакова и Е. С. Левиной "Из истории борьбы с лысенковщиной" в журнале "Известия ЦК КПСС", № 4, 1991, стр. 126–129.

4. L. C. Dunn. Science in the U. S. S. R. Soviеt Biology, Science, v. 99, No. 2561, January 28, 1944, pp. 65–67.

5. Karl Sax, Soviet Biology. Science, v. 99, No. 2572, April 14, 1944, pp. 298–299.

6. Ibid., p. 299.

7. См. журнал "Известия ЦК КПСС", № 4, 1991, стр. 127.

8. Там же, стр. 129.

9. ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 125, д. 360, л. 5.

10. ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 125, д. 380, л. 5.

11. Личное сообщение Эдуарда Антоновича Жебрака, 1976 год.

12. Личное сообщение Эдуарда Антоновича Жебрака, 1989 год.

13. РЦХИДНИ, фонд 17, оп. 125, ед. хр. 54, л. 103.

14. A. R. Zhebrak. Soviet Biology. Science, v. 102, No. 2649, October 5, 1945, p. 357–359.

15. K. Sax. Soviet Biology. Science, v. 102, December 21, 1945, p. 649.

16. ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 125, д. 449, л. 48–49.

17. С. И. Вавилов. Выступление на расширенном заседании Президиума АН СССР. Журнал "Вестник АН СССР", 1948, № 9, стр. 26.

18. См прим. (16), а также выступление Г. К. Хрущова на этом же заседании, "Вестник АН СССР", 1948, № 9, стр. 89–90.

19. Журнал "Вестник АН СССР", 1948, № 9, стр. 89–90, 183, 184 и последующие страницы.

20. См. прим. (13).

21. РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 125, д. 547, лл. 113–115.

22. Там же, л. 113.

23. Там же, л. 115.

24. Там же, л. 116–117.

25. Там же, л. 118–119.

26. Там же, лл. 120–121.

27. Там же, л. 122.

28. Там же, лл. 124–125.

29. Там же, л. 123.

30. Там же, лл. 126–127.

31. Там же, л. 126.

32. Там же.

33. Там же, лл. 128–131.

34. Письмо Суворова опубликовано в журнале "Известия ЦК КПСС", № 4, 1991, стр. 134.

35. ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 125, д. 547, л. 131, выдержки из документа приведены также в журнале "Известия ЦК КПСС", № 4, 1991, стр. 137.

36. ЦПА ИМЛ ф. 17, оп. 125, д. 548, л. 104.

37. Журнал "Известия ЦК КПСС", № 4, 1991, стр. 138.

38. Там же, стр. 140.

39. РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 116, ед. хр. 303, л. 122а. Этот документ приведен в журнале "Известия ЦК КПСС", № 4, стр. 140–141.

40. РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 125, д. 450, лл. 1-12.

41. РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 125, д. 450, лл. 2-12.

42. Там же, л. 3–6.

К главе 23

1. М. Якубинцер. Пшеница муслинка. Журнал "Колхозное опытничество", 1938, № 7, стр. 51.

2. Временные указания по кахетинской ветвистой пшенице. Тбилиси, Изд-во "Коммунист" (на грузинском языке), 16 страниц.

3. История появления ветвистой пшеницы у колхозников Телавского района и последующих неудач М. Бегиевой описаны в книге Е. Мара "Богатырская пшеницв", Детгиз, 1949, (серия "Рассказы о советской науке"), стр. 17–20.

4. Об этом поручении Сталина писали многие популяризаторы лысенкоизма тех лет.

5. Российский академик В. Севергин в книге "Начальные основания естественной истории, содержащие царства животных, произрастаний и ископаемых. Часть I — Царство произрастаний, изданная Академиком Василием Севергиным по Турнефортовой с Линнеевою соединенной системе на французском языке писанной", СПБ, 1794 (404 страницы) на страницах 122–123 приводил сведения о смирнской или удивительной пшенице с ветвящимся колосом.

6. Броневский. О посеве разного рода хлебов в Омске. "Земледельческий журнал", 1834, № 6.

7. Профессор А. М. Бажанов. О возделывании пшеницы с описанием пород, разводимых в России. М., Издание Московского Императорского Университета, 1856.

8. Обозрение сельского хозяйства удельных имений в 1832 и 1833 годах. Сост. Байков, СПБ, издание Департамента уделов, 1836; сведения о пшенице "Благодать" приведены на стр. 85.

9. Н. Щеглов. Хозяйственная ботаника, заключающая в себе описания и изображения полезных и вредных для человека растений. Т. 1. Употребляемые в пищу человека луговые и технологические растения. СПБ, 1828.

10. О. Шиманский. Ответ на вопрос о пшенице — благодати. "Земледельческая газета", 1837, № 68, стр. 542; см. также: М. В. Спафарьев. Вопрос о пшенице "Благодать". Там же, 1837, № 42, стр. 334–335.

11. См прим. (7), стр. 40. [выделено мной — В. С.].

12. А. П. Андриановский, Хозяйственные растения, их сорта и способы возделывания, 1888.

13. Н. Васильев, Ботанические разновидности и сорта хлебных растений в России, журнал "Сельское хозяйство и лесоводство", 1905, № 1, стр. 1-47, цитата на стр. 43.

14. Ф. М. Куперман. О ветвистых формах озимых пшениц, ржи и ячменя. Журнал "Яровизация", 1940, № 2, стр. 101–105.

15. В 1920-1940-е годы, то есть в годы, когда Лысенко лично занимался селекцией пшениц, ветвистые формы были описаны в вавиловских "Трудах по прикладной ботанике, генетике и селекции", см., например, следующие статьи: об афганской пшенице "зафрани": В. К. Кобелев. Пшеницы Афганистана (состав и распространение), 1928, т. 19, вып. 1, стр. 21; об армянских представителях таких пшениц: М. Туманян, Ветвистая мягкая пшеница, там же, серия 5, № 2, 1934, стр. 141.

16. См. напр., выпуск от 15 сентября 1938 г., № 212, стр. 3.

17. Фотография опубликована в газете "Соцземледелие", № 156 (2544), 1937, стр. 3.

18. См. его статью "Проверка в колхозной практике новейших достижений советской сельскохозяйственной науки". Журнал "Селекция и семеноводство", 1937, № 12, стр. 35–39.

19. Личные сообщения профессора В. П. Эфроимсона и академика ВАСХНИЛ и АН БССР А. Р. Жебрака.

20. Личные сообщение автору, сделанные Ю. А. Ждановым и Ф. Т. Шепиловым в 1988 году.

21. Оба письма обнаружил полвека спустя в Архиве Президента РФ сын Н. И. Вавилова Юрий Николаевич (Ю. Н. Вавилов. Обмен письмами между Т. Д. Лысенко и И. В. Сталиным в октябре 1947 года. Журнал "Вестник истории естествознания и техники", № 2, 1998, стр. 153–157).

22. П. Соловьев. Размножение ветвистых пшениц. Газета "Соцземледелие", 1948, № 18, 22 января, стр. 4; Редакционная статья "Опыты с ветвистой пшеницей", там же, 23 мая 1948 года, № 119, стр. 4 (описаны посевы в Грузинской ССР); Редакционная статья "Ветвистая пшеница на Украине", там же, 4 июня 1948 г., № 131, стр. 3; П. Полынский. Ветвистая пшеница на Украине, там же, 25 июня 1947 г. и др.

23. Геннадий Фиш. Пшеница будущего. Журнал "Молодой колхозник", орган ЦК ВЛКСМ, январь 1949 г., № 1, стр. 19. См. также его книгу: Человек создает землю. Изд. ЦК ВЛКСМ "Молодая гвардия", М., 1954.

24. Там же.

25. Советы академика Т. Д. Лысенко звеньевому М. И. Лаптеву. Газета "Социалистическое земледелие", 1949, № 70, 25 марта, стр. 4.

26. См. выступление Д. А. Долгушина на августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 г., Стенографический отчет о сесии ВАСХНИЛ, стр. 204–210, а также Д. А. Долгушин. Мичуринские принципы селекции и семеноводства культурных растений. Стенограмма публичной лекции, прочитанной в Центральном лектории Всесоюзного Общества по распространению политических и научных знаний, Москва, Изд-во "Правда", 1949, 23 стр.

27. В. Н. Ремесло. Селекция яровой пшеницы. В кн.: Научный отчет Мироновской селекционной станции за 1944–1949 годы, вып. 1, Киев-Харьков, 1951, стр. 51–57.

28. Г. С. Давтян, И. Р. Юзбашан. Изменение ветвистой пшеницы под влиянием химических удобрений. Журнал "Доклады АН АрмССР", 1949, т. II, № 3, стр. 105–110.

29. Редакционная статья: В Академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина. Совещание ученых и руководителей совхозов Московской области по вопросам агротехники и сева ветвистой пшеницы. "Совхозная газета", 14 апреля 1949 г., № 45, стр. 1; Редакционная статья "В Академии имени В. И. Ленина. Совещание по вопросам, связанным с возделыванием ветвистой пшеницы", там же, 29 марта 1951 г., № 37, стр. 1.

30. См. прим. (3).

31. Геннадий Фиш. Пшеница будущего. Журнал "Молодой колхозник", орган ЦК ВЛКСМ, январь 1949 г., № 1, стр. 19. См. также его книгу: Человек создает землю. Изд. ЦК ВЛКСМ "Молодая гвардия", М., 1954, стр. 21; см. также И. Ильин. В Горках Ленинских (Опытное поле ветвистой пшеницы на экспериментальной базе Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук им. Ленина). Газета "Комсомольская правда" 13 августа 1948 г.; Пшеница будущего, "Литературная газета", 19 марта 1949 г., № 19, стр. 1; Н. Бутенко, И. Бяхов. Драгоценные зерна. Вклад старого хлебороба Андрея Подлиннова. "Совхозная газета", 1949, № 156, стр. 3; см. также книгу В. Сафонова "Земля в цвету (История развития агробиологической науки и расцвет мичуринского учения в СССР)". М., 1952.

32. В. Я. Юрьев, академик ВАСХНИЛ. Из практики селекции и семеноводства зерновых культур. Газета "Сельское хозяйство", 5 августа 1954 г.

К главе 24

1. П. Л. Капица. Письма о науке. 1930–1980. Составление, предисловие и примечания П. Е. Рубинина, М. 1989.

2. В. Д. Есаков и Е. С. Левина. Дело КР. Суды чести в идеологии и практике послевоенного сталинизма, М., изд. Института Российской истории РАН, 2001, 454 стр.

3. Klyueva, N. G. and Roskin, G. I. Am. Rev. Soviet Med., v. 4, 1946, p. 111; pp. 127 and 408.

4. Левина Е. С. Круцин имеет свою судьбу. Вопр. ист. естеств. и техн., 2000, вып. 1, стр. 1-20.

5. Н. Г. Клюева и Г. И. Роскин. Биотерапия злокачественных опухолей, Изд. АМН СССР, М., 1946.

6. К. М. Симонов. Глазами человека моего поколения. Размышления о И. В. Сталине (запись 6. 03. 1979), М., АПН, 1989; см. также К. Симонов. Глазами человека моего поколения. О И. В. Сталине. М. Изд. "Правда", 1990, стр. 126–132.

7. Там же.

К главе 25

1. Борис Слуцкий. И срам, и ужас.

2. Письмо А. Р. Жебрака Г. М. Маленкову, Журнал "История ЦК КПСС", 1991, № 4, стр. 126–129, цитата взята со стр. 127.

3. И. Презент. Дарвинистически-мичуринская биология и зарубежный морганизм. Журнал "Агробиология", № 5–6, 1946.

4. Проф. И. Презент, доктор биологических наук. Борьба идеологий в биологической науке. Газета "Ленинградская правда", 6 марта 1947 г., № 54 (9700), стр. 2.

5. Материалы, относящиеся к переписке редакции с Жебраком и Презентом, хранятся в Центральном Архиве Общественного Движения Москвы, ф. 379, оп. 4, д. 4, л. 85.

6. См. прим. (6) к главе 24, стр. 131–132.

7. А. Твардовский, А. Сурков и Г. Фиш. На суд общественности. "Литературная газета", 30 августа 1947 года, № 36, стр. 2.

8. И. Д. Лаптев. Антипатриотический поступок под флагом "научной" критики. Газета "Правда", 2 сентября 1947 г., № 230 (10621), стр. 2.

9. Газета "Правда", 28 июля 1948 г., № 210, стр. 2.

10. Протокол заседания Политбюро ЦК ВКП(б) № 63 от 30 августа 1948 года.

11. См. прим. (8).

12. Там же.

13. (Письмо Е. Н. Радаевой опубликовано в подборке материалов, подоготовленных В. Есаковым, С. Ивановой и Е. Левиной под заголовком "Из истории борьбы с лысенковщиной", журнал "Известия ЦК КПСС", № 6, 1991, стр. 159–163.

14. Там же.

15. Там же, стр. 167–168.

16. Там же, стр. 163–164.

17. Там же, стр. 164–165.

18. Там же, стр. 166.

19. А. С. Сонин; "Дело" Жебрака и Дубинина. Журнал "Вопросы истории естествознания и техники", вып. 1, 2000, стр. 34–68.

20. Цитировано по имеющейся у меня копии решения суда, стр. 1. См. также соответсующий раздел в моей книге "Власть и наука. История разгрома коммунистами генетики в СССР", изд. ЧеРо, М., 2002.

21. РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 116, ед. хр. 368, л. 75.

22. РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 549, этому делу в архиве отведено два тома.

23. РГАСП, ф. 17, оп. 125, д. 548, л. 63.

24. Там же, лл. 66–70.

25. Там же, л. 97.

26. Там же, л. 98.

27. РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 116, ед. хр. 368, л. 5.

28. "Научные дискуссии". "Литературная газета", 29 ноября 1947 г., № 59 (2374), стр. 4.

29. Т. Д. Лысенко. Почему буржуазная наука восстает против работ советских ученых? "Литературная газета", 18 октября 1947 г., № 47 (2362), стр. 4 (перепечатана в книге Т. Д. Лысенко "Агробиология", М., Сельхозгиз, 1952, 6 изд., стр. 544–545).

30. Ю. Н. Вавилов. Обмен письмами между Т. Д. Лысенко и И. В. Сталиным в октябре 1947 года, журнал "Вестник истории естествознания и техники", № 2, 1998, стр. 153–157.

31. Профессора Московского государственного университета академик А. (опечатка, должно быть И.) Шмальгаузен, А. Формозов, Д. Сабинин, декан биологического факультета С. Юдинцев. Наши возражения академику Т. Д. Лысенко. "Литературная газета", 29 ноября 1947 г., № 59 (2374), стр. 4.

32. Член-корреспондент АН СССР А. А. Авакян, доктор биол. наук Д. Долгушин, профессор Н. Беленький, лауреат Сталинской премии И. Глущенко, Ф. Дворянкин. За дарвинизм творческий, против мальтузианства. Там же.

К главе 26

1. Арсений Тарковский. Игнатьевский лес. Из книги "Стихи разных лет". Москва, "Современник" 1983.

2. Ю. А. Жданов. Во мгле противоречий, Журнал "Вопросы философии", № 7, 1993, стр. 65–82, см. стр. стр. 74.

3. ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 125, д. 619, л. 21.

4. ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 125, д. 619, лл. 62–67.

5. Цитировано по воспоминаниям Ю. А. Жданова (см. прим. /2/), стр. 70.

6. Там же.

7. Ю. А. Жданов. Спорные вопросы современного дарвинизма. Стенограмма лекции, прочитанной 10 апреля 1948 года на семинаре лекторов обкомов и горкомов ВКП(б) на 46 страницах. Отрывки из лекции цитированы по экземпляру стенограммы, любезно подаренной мне Ю. А. Ждановым в 1987 году.

8. Этот абзац почти дословно повторен в докладе Т. Д. Лысенко на сессии ВАСХНИЛ (см. Стенографический отчет об Августовской сессии ВАСХНИЛ, М., 1948, стр. 231.

9. Тексты писем Т. Д. Лысенко к И. В. Сталину и А. А. Жданову (и приложения о содержании лекции Ю. А. Жданова) и к И. А. Бенедиктову хранились в архиве Президиума ВАСХНИЛ (в конце писем я привожу регистрационные номера по книге канцелярии Президиума ВАСХНИЛ). Впервые опубликованы в моей статье "Горький плод", Журнал "Огонек", 1988, № 1, стр. 26–29 и № 2, стр. 4–7 и 31.

10. Архив АН, ф. 1521, оп. 1, д. 114, л. 18–18 об, цитировано К. О. Россияновым, Сталин как редактор Лысенко (К предыстории августовской (1948 г.) сессии ВАСХНИЛ). Машинописный препринт Института естествознания и техники РАН. 1991.

11. По словам генетика Д. В. Шаскольского, такой ответ Лысенко однажды дал знакомому Дмитрия Васильевича Б. М. Музалевскому, когда тот спросил Лысенко в 1936 году "Как вам удаются такие крупные дела?"; см: Круглый стол. Страницы истории советской генетики в литературе последних лет. Журнал "Вопросы истории естествознания и техники", 1988. № 1. С. 121–122.

12. Архив АН, ф. 1521, оп. 1, д. 114, л. 39.

13. Личное сообщение академика АН БССР и ВАСХНИЛ Н. В. Турбина.

14. ЦПА ИМЛ, ф. 77, оп. 3, д. 177, л. 30; позже РЦХИДНИ, ф. 77, on. 3, д. 177, л. 30; см. также: В. Есаков, С. Иванова и Е. Левина. Из истории борьбы с лысенковщиной, журнал "Известия ЦК КПСС", № 7, 1991, стр. 111.

15. РЦХИДНИ, ф. 77, on. 3, д. 177, л. 31 об.

16. ЦПА ИМЛ, ф. 77, оп. 3, д. 177, лл. 50 и оборотный.

17. Личное сообщение Ю. А. Жданова.

18. Текст записан мною во время разговора с Д. Т. Шепиловым по телефону в январе 1988 года в Москве и опубликован в книге "Власть и наука". Позже Д. Т. Шепилов опубликовал краткие воспоминания о событиях той поры в журнале "Вопросы истории ЦК КПСС", 1989, № 2, стр. 53–54.

19. Там же.

20. В. Н. Сойфер. Горький плод. См. прим. (9).

21. Личное сообщение Ю. А. Жданова 22 декабря 1987 г.

22. См. также воспоминания Ю. А. Жданова "Во мгле противоречий". Журнал "Вопросы философии", № 7, 1993, стр. 67.

23. Статья "Старая площадь". Журнал "Источник" (Издание Архива Президента Российской Федерации), 1997, № 5, стр. 100.

24. Личное сообщение академика ВАСХНИЛ И. Е. Глущенко.

25. См. воспоминания Ю. А. Жданова "Во мгле противоречий". Журнал "Вопросы философии", № 7, 1993, стр. 86–87.

К главе 27

1. Д. В. Лебедев. Из воспоминаний антилысенковца с довоенным стажем. В сб.: Репрессированная наука, Л., Изд. "Наука", 1991, стр. 276.

2. ЦПА ИМЛ, ф. 77, оп. 3, д. 180, л. 21, цитировано по книге "Академия Наук СССР в решениях Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) — КПСС. 1922–1952 (Составитель В. Д. Есаков). Москва, РОССПЭН, 2000, стр. 112.

3. I. I. Schamlhausen. Factors of Evolution. The Theory of Stabilizing Selection. The University of Chicago Press. Chicago and London. 1986.

4. РЦХИДНИ, ф. 77, on. 1, д. 991, л. 83.

5. ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 8, д. 991, л. 83–64. Отрывки из него В. Д. Есаков и его коллеги опубликовали в 1991 году.

6. Там же.

7. ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 3, д. 991, лл. 105 и 123.

8. Цитировано по: В. Д. Есаков. Новое о сессии ВАСХНИЛ 1948 года. В кн.: Репрессированная наука, вып. II, СПб., изд. "Наука", 1994, стр. 57–75.

9. Там же.

10. Т. Д. Лысенко. Он вдохновлял нас на борьбу за дальнейший расцвет науки. Газета "Известия", 1 ноября 1948 г., № 207, стр. 1.

11. Протокол Политбюро ЦК ВКП(б) № 64, пункт 117.

12. Протокол Политбюро ЦК ВКП(б) № 64, пункт 124.

13. ЦПА ИМЛ, ф. 558, д. 5285, л. 51.

14. См. прим. (8). Есаков указал также на место хранения доклада Лысенко с правкой Сталина: РЦХИДНИ, ф. 558, д. 5285.

15. Из истории борьбы с лысенковщиной. Журнал "Известия ЦК КПСС", № 7, 1991, стр. 111–112.

16. К. О. Россиянов. Сталин как редактор Лысенко (к предыстории августовской (1948 г.) сессии.

17. Информационное сообщение "Во Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина". Газета "Правда", 28 июля 1948 г., № 210 (10957), стр. 2.

18. Личные сообщеня автору родственников и сотрудников академиков АМН Л. А. Зильбера и П. Ф. Здродовского.

19. В. Снегирев. Убийства заказывались в Кремле… Проверено: действует безотказно. Газета "Труд", 23 июля 1992, № 110 (21634).

20. Личное сообщение автору академиков ВАСХНИЛ В. Д. Панникова, И. Е. Глущенко и Н. В. Турбина.

21. Cм. книгу генерала П. А. Судоплатова — P. A. Sudoplatov. Special Tasks. The Memoirs of an Unwanted Witness — a Soviet Spymaster. Little, Brown and Co., Boston, 1994, pp. 400–403.

22. См.: Э. И. Колчинский. Взгляд из ректората на биологию в Ленинградском университете. В кн.: Репрессированная наука, вып II, СПб, изд. "Наука", 1994, стр. 173.

23. Т. Д. Лысенко. Доклад о положении в биологической науке. В книге "О положении в биологической науке. Стенографический отчет о сессии ВАСХНИЛ 31 июля — 7 августа 1948 г.", ОГИЗ-Сельхозгиз, М., 1948. Этот доклад был издан отдельным изданием в СССР и переведен на многие языки мира. Цитата со стр. 33.

24. Там же, стр. 40.

25. Там же, стр. 507.

26. Там же, стр. 510.

27. С. Э. Шноль. Герои, злодеи, конформисты отечественной науки", М., URSS, 2009, стр. 358.

28. Личное сообщение проф. В. П. Эфроимсона.

29. См. прим. (23), стр. 153.

30. Ю. А. Жданов. В ЦК ВКП(б), товарищу И. В. Сталину. Газета "Правда", 7 августа 1948 г., № 220 (10961), стр. 5.

31. Т. Д. Лысенко. Корифей науки. Газета "Правда", 8 марта 1953 г.

32. Цитировано по статье Э. А. Жебрака, см. прим. (11) к гл. 12.

К главе 28

1. Н. Валентинов. Встречи с Лениным. New York, Chalidze Publications, 1979, стр. 128–131. Переиздана в том же издательстве в 1989 г.

2. О. Б. Лепешинская. Путь в революцию. Воспоминания старой большевички. Литературная запись Зах. Дичарова. Пермь, Пермское книжное издательство, 1963, стр. 95.

3. О. Б. Лепешинская. Воинствующий витализм. Вологда, типография "Северный печатник", 1926.

4. Там же, стр. 76.

5. О. Б. Лепешинская. Зачем нужна диалектика естествоиспытателю? К вопросу об отложении извести в организме. Развитие кости как диалектический процесс. К вопросу о развитии трипанозом. М., Гос. Тимирязевский НИИ, Вологда, типография "Северный печатник", 1928.

6. О. Б. Лепешинская. Оболочка красных кровяных клеток как коллоидная система и ее изменчивость. МоскваяЛенинград, Главнаука и Главиздат, 1931.

7. Н. К. Кольцов. Возможно ли самозарождение ядра и клетки? "Биологический журнал", 1934, т. III, № 2, стр. 255–260.

8. О. Б. Лепешинская. Происхождение клеток из живого вещества. М., Изд. ЦК ВЛКСМ "Молодая гвардия", 1951, стр. 3.

9. О. Б. Лепешинская. Развитие живого вещества и происхождение клеток. В кн.: "Учение Павлова в теоретической и практической медицине". М., 1953, вып. 2, стр. 36.

10. О. Б. Лепешинская. Мои воспоминания. Литературная запись Г. П. Эйсуровича. Абакан, Хакасский научно-исследовательский институт языка, литературы и истории, Хакасское книжное издательство, 1957, стр. 3.

11. О. Б. Лепешинская. Происхождение клеток из живого вещества и роль живого вещества. С предисловием Т. Д. Лысенко, М., Изд. АН СССР, 1945.

12. Личное сообщение И. Е. Глущенко, Москва, 1982 г.

13. О. Б. Лепешинская. Оболочки животных клеток и их биологическое значение. М., Гос. изд-во медицинской литературы, 1946 (1947).

14. П. Макаров, акад. Н. Хлопин, член-корр. АН СССР В. Догель, Д. Насонов, член-корр. АМН СССР П. Светлов, проф. В. Александров, В. Михайлов, Ш. Галустян, Н. Гербильский, З. Кацнельсон, Б. Токин, Ю. Полянский, доцент А. Кнорре и др. (всего 13 подписей). Об одной ненаучной концепции. Письмо в редакцию. Газета "Медицинский работник", 7 июля 1948 г., № 29 (787), стр. 3.

15. В Президиуме Академии медицинских наук СССР. Проблемы медицины в свете решений сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина. Газета "Медицинский работник", 15 сентября 1948 г., № 39 (797), стр. 2.

16. Постановление расширенного заседания Президиума Академии медицинских наук СССР по докладу академика-секретаря отделения медико-биологических наук И. П. Разенкова "Вопросы медицинской науки в свете решений сессии ВАСХНИЛ по докладу Т. Д. Лысенко". Газета "Медицинский работник", см. прим. (15), стр. 1.

17. Т. Д. Лысенко. Новое в науке о биологическом виде. М., Сельхозгиз, 1952, 28 стр.

18. С. И. Аллилуева — S. I. Allilueva. Only One Year;. Trans. from Russian "Всего один год" by Paul Chavchavadze. New York & Evanston, 1969, p. 380.

19. Из интервью А. В. Бурдонского корреспонденту "Вечерней Москвы", воспроизведенного в телепрограмме российского телевидения "Вести". Опубликовано в книге: В. С. Краскова. Наследники Кремля. Минск, Литература, 1998, стр. 417.

20. C. И. Аллилуева. Twenty Letters to a Friend (Двадцать писем к другу). New York, 1967.

21. Там же, p. 198.

22. Н. Шмелев. Curriculum Vitae — повесть о себе. Журнал "Континент", № 98, 1998, стр. 172.

23. Личное сообщение С. А. Микояна, 11 мая 2004 г., Фэйрфакс, США.

24. О. Б. Лепешинская. Развитие жизненных процессов в доклеточном периоде. В кн.: Внеклеточные формы жизни. Сборник материалов для преподавателей. М., Изд. Академии педагогических наук РСФСР, 1952, под редакцией действительного члена АМН СССР, лауреата Сталинской премии О. Б. Лепешинской, стр. 7.

25. А. И. Опарин. Происхождение жизни. М., Московский рабочий, 1924, 71 стр.

26. Стенографический отчет о совещании по проблеме живого вещества и развитии клеток 22–24 мая 1950 г., М., Изд. АН СССР, 1951, стр. 7–8.

27. Там же, стр. 132; см. также: Т. Д. Лысенко. Новое в науке о биологическом виде. Сельхозгиз, 1952. Эта брошюра вышла еще двумя отдельными изданиями. Она же была включена в несколько изданий его книги "Агробиология".

28. Там же (см. "Новое в науке о биологическом виде"), стр. 28.

29. См. прим. (26), стр. 133.

30. Там же, стр. 163.

31. Там же, стр. 120.

32. О. Писаржевский. Кандидат сельскохозяйственных наук Сисакян. Журнал "Знание-Сила", 1938, № 10, стр. 10–13.

33. Там же, стр. 11.

34. Там же, стр. 12.

35. Ф. Пещанская. В гостях у О. Б. Лепешинской. Журнал "Огонек", октябрь 1950 г., № 40, стр. 12.

36. Там же.

37. Г. М. Бошьян. О природе вирусов и микробов. М., Медгиз, 1949.

38. Г. М. Бошьян. О природе вирусов и микробов. "Литературная газета", 20 апреля 1950 г., № 16 (880), стр. 3.

39. См.: Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография, 2-е издание, исправленное и дополненное. Составители: Г. Ф. Александров, М. Р. Галактионов, В. С. Кружков, М. Б. Митин, В. Д. Мочалов, П. Н. Поспелов. М., ОГИЗ-Политиздат, 1947.

40. Н. Жуков-Вережников, И. Майский, Л. Калиниченко. О некоторых формах жизни и развития клеток. Журнал "Большевик", 1950, № 16, стр. 194–204; эта же статья была перепечатана в сборнике "Внеклеточные формы жизни", Внеклеточные формы жизни. Сборник материалов для преподавателей. М., Изд. Академии педагогических наук РСФСР, 1952, под редакцией действительного члена АМН СССР, лауреата Сталинской премии О. Б. Лепешинской.

41. Доц. К. М. Завадский. О новообразовании меристематических клеток при вегетативном размножении растений листьями. В книге: Новые данные по проблеме развития клеточных и неклеточных форм живого вещества. Труды конференции по проблеме развития клеточных и неклеточных форм живого вещества в свете теории О. Б. Лепешинской. Изд. АМН СССР, серия "Проблемы медицины", 1954., стр. 37–48.

42. Л. С. Сутулов. Новые материалы к теории О. Б. Лепешинской о новообразовании клеток из живого вещества. См. "Новые данные по проблемеи", стр. 80–81.

43. См. книгу "Новые данные по проблемеи", стр. 151–157.

44. Ж. А. Медведев. Физиологическая природа формирования половых признаков у высших растений. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата сельскохозяйственных наук. Государственный Никитский Ботанический сад имени В. М. Молотова. Ялта, 1950. Цитаты взяты со стр. 6, 9 и 10.

45. Ж. А. Медведев. Биохимические закономерности роста, старения и обновления клеточных форм живой материи. Журнал "Успехи современной биологии", 1953, т. 35, вып. 3, стр. 338–356. Цитата взята со стр. 338

46. Личное сообщение докт. биол. наук А. А. Нейфаха, декабрь 1987, Москва.

47. Г. А. Мелконян. О возможности остеогенеза вне организма после анабиоза костных клеток. Журнал "Успехи современной биологии", 1951, т. 30, вып. 2 (5), стр. 309–311.

48. Ф. Н. Кучерова. Автореферат кандидатской диссертации; см. также её статью "Управление эмбриональным развитием животных путем воздействий через материнский организм". Там же, 1950, т. 28, вып. 1, стр. 145–160.

49. В. Г. Шипачев. Об исторически сложившемся эволюционном пути развития животной клетки в свете новой диалектико-материалистической клеточной теории. Иркутск, Иркутское областное издательство, 1954.

50. О. Б. Лепешинская. О жизни, старости и долголетии. М., Знание, серия III, 1953, № 1, стр. 46.

51. Там же, стр. 42.

К главе 29

1. В. Шаламов. Паук. 1958. В кн.: Собрание сочинений, том 3. Стихотворения. М., Изд. "Худож. литература", 1998.

2. Перевод с английского из статьи: M. G. Tsagareli. Ivane Beritashvili: Founder of Physiology and Neuroscience in Georgia. Journal of History of the Neuroscience, 2007, v. 16, pp. 288–306.

3. Цитир. по: И. Н. Векуа, В. М. Окуджава, Иван Соломонович Бериташвили, Памяти выдающегося советского физиолога, Вестник АН СССР, 1975, № 1, стр. 123–125.

4. И. С. Бериташвили. Об основных формах нервной и психонервной деятельности, 1947. Издана на русском языке — Москва, Издательство АН СССР, 114 стр., на грузинском — Тбилиси, Грузмедгиз, 124 стр.

5. М. А. Аршавский. О сессии "двух академий". В сб.: Репрессированная наука, вып. 2, СПб, 1994, Изд. "Наука", стр. 239.

6. Там же, стр. 239.

7. Академик А. Сперанский. Против вирховинаства и эрлихианства. Газета "Медицинский работник", 16 февраля 1950, № 7 (871), стр. 2–3, цитата на стр. 3.

8. Опубликовано в 18-м томе сочинений Сталина, см. следующее примечание.

9. И. В. Сталин. Письмо Ю. А. Жданову 6 октября 1949 года. См.: Полное собрание сочинений, 2005, том 18 (составители тома М. Н. Грачев, А. Е. Кирюнин, Р. И. Косолапов, Ю. А. Никифоров, С. Ю. Рыченков).

10. См. прим. (5).

11. Цитировано по Н. Л. Кременцову. От сельского хозяйства дои медицины. В кн. Репрессированная наука. Л., Изд. "Наука", 1991, стр. 95.

12. Газета "Медицинский работник", 8 июня 1950 г., № 23(887), стр. 2.

13. Там же, 9 февраля 1950 г., № 6(870), стр. 3–4.

14. Научная сессия, посвященная проблемам физиологического учения академика И. П. Павлова: Стенографический отчет, М., Медгиз, 1950.

15. Речь С. И. Вавилова. Газета "Медицинский работник", 29 июня 1950 г., № 26(890), стр. 1.

16. Там же.

17. Академик К. М. Быков. Развитие идей И. П. Павлова (задачи и перспективы). Доклад на научной сессии. Там же, стр. 2–4.

18. См. прим. (5), стр. 239.

19. Цитио. по: Савенко Ю. С. Михаил Осипович (Иосифович) Гуревич, 1878–1953. Независимый психиатрический журнал, 2009, № 3, стр. 7я8.

20. см., напр., Постановление научной сессии Академии наук СССР и Академии меднаук СССР, посвященное проблемам физиологического учения академика И. П. Павлова. Журнал "Успехи современной биологии", т. 30, вып. 6, стр. 1–6.

21. См.: Н. А. Григорьян, А. И. Ройтбак. Трудные годы академика И. С. Бараташвили (1948–1956). В кн.: Репрессированная наука, под ред. М. Г. Ярошевского, Ленинград, изд. "Наука", 1991, стр. 293–303.

22. С. Э. Шноль. Герои и злодеи отечественной науки, переиздана в 2009 году под слегка измененным названием "Герои, злодеи, конформисты отечественной науки", Москва, Изд. URSS, стр. 486.

К главе 30

1. Cм. прим (39) к гл. 28.

2. Цитир. по: http://www.politphilosophy.ru/m/

3. Цитировано по статье "Ильичев" в Википедии на русском языке.

4. Л. Ф. Ильичев. Методологические проблемы естествознания и общественных наук. — В кн.: Материалы заседания Президиума АН СССР. М., 1964, стр. 118–119.

5. Статья "Философия", включенная в 57-й том "Большой Советской Энциклопедии", 1-е изд., том 57, М., 1936 с указанием имени Я. Э. Стэна как автора.

6. См. прим. (2).

7. Под статьей Стэна появилась запись, что основная работа по статье произведена М. Б. Митиным и А. В. Щегловым.

8. Последний абзац в статье "Философия" в 57-м томе БСЭ (1 изд, 1936).

9. См. прим. (2).

10. Статья "Кибернетика", Краткий философский словарь, под ред. М. Розенталя и П. Юдина, Изд. 4-е, доп. и испр., М., Гос. Из-во полит. лит. 1954, стр. 236–237.

11. Г. Л. Белкина и С. Н. Корсаков. По поводу выхода в свет 8-го издания "Философского словаря" под ред. И. Т. Фролова. Журнал "Вопросы философии", On-line ed. 19. 04. 2010.

12. Я. Л. Рапопорт. На рубеже двух эпох. Дело врачей 1953 года. М., Книга, 1988. Цитата приведена по интернетовскому варианту книги, размещенному на сайте www.zhurnal.lib.ru/l/lewashow_e_w/raprtzip.shtml

13. См.: Е. Л. Рубан. Конферениця по проблеме "Неклеточные формы жизни". Журнал "Микробиология", 1953, т. 22, вып. 5, стр. 632.

14. О. Б. Лепешинская. "Борьба со старостью", республиканская газетая Карело-Финской ССР "Ленинское знамя", 6 января 1953 г., № 4.

15. Личное сообщение доктора медицинских наук, профессора В. Л. Леменева, 1985. Москва.

16. Большая Советская Энциклопедия, 3 изд., М., 1972, т. 9, стр. 184.

17. Там же, т. 14, стр. 345.

18. Стенографический отчет о совещании по проблеме живого вещества и развитии клеток 22–24 мая 1950 г., М., Изд. АН СССР, 1951, стр. 111–112.

19. См., например, там, же, стр. 24–25 и 28.

20. Редакционная статья "О честности ученого", газета "Циня", орган ЦК КП Латвии, 21 марта 1953 г., № 69.

21. Т. Д. Лысенко. Письмо в редакцию. "Ботанический журнал", 1953, т. 38, № 6, стр. 891.

22. А. А. Рухкян. Об описанном С. К. Карапетяном случае порождения лещины грабом. Там же, стр. 885–891.

23. См. прим. (5) к гл. 29, стр. 240.

24. Ю. С. Савенко. М. О. Гурвич. Независимый психиатрический журнал, вып. 3, 2009, стр. 8.

25. Сообщение ближайшей ученицы академика профессора Тбилисского университета Н. И. Сихуралидзе, присланное автору книги 9 мая 2012 года.

26. Н. Н. Никольский, Д. Л. Розенталь. Судьба цитологии — судьба исследователя. К 100-летию со дня рождения Д. Н. Насонова. Вестник РАН, том 65, № 10, 1995.

27. См. прим. (5) к гл. 29, стр. 240–241.

28. Там же.

29. С. Э. Шноль. Герои, злодеи, конформисты отечественной науки. М., Изд. URSS, 2010, стр. 487.

30. См., напр., Теплов Б. М., Борисова М. Н. К вопросу о "методике речевого подкрепления" А. Г. Иванова-Смоленского. Доклады АПН РСФСР, 1959, № 2.

К Заключению

1. Николай Гумилев. Загробное мщенье. В кн.: Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. 3-е изд. "Советский писатель". Ленинградское отделение, 1988, стр. 411.

2. Б. Чичибабин. Клянусь на знамени веселом. 1959. В кн.: Мои шестидесятые. Стихотворения. Изд. Художественной литературы "Днипро", Киев, 1990, стр. 148.

3. Н. Максимова. Объявлен лжеученым. Навсегда? Газета "Российское здоровье", № 3–4, 21 ноября 1998 г., № 5–6 за тот же год и № 7, 26 января 1999.

Подписи к иллюстрациям

1. И. В. Сталин и Г. М. Маленков на выходе из здания в Кремле. Благодарю Г. Г. Маленкова за предоставление оригинала фотографии. Впервые опубликовано во "Власти и науке", 1989.

2. Август Вейсман (из книги В. Полынина "Пророк в своем отечестве", М. 1969).

3. Обложка первого изданного в России учебника по генетике.

4. Обложка первого издания перевода на русский язык книги Ж. Б. Ламарка "Философия зоологии".

5. Портрет Жана Батиста Ламарка.

6. Абрам Моисеевич Деборин.

7. Марк Борисович Митин.

8. Павел Федорович Юдин.

9. Эрнст Кольман. Из книги Арношта (Эрнеста) Кольмана "Мы не должны были так жить". Chalidze Publications, New York, 1982 (воспроизведено с разрешения издателя).

10. Николай Константинович Кольцов в Гейдельберге. 1902.

11. Н. К. Кольцов.

12. Рисунок Н. К. Кольцова, иллюстрирующий предложенную им модель строения двунитевых наследственных молекул, расположенных внутри пары хромосом диплодной клетки. 1927.

13. Н. К. Кольцов проводит в Кутаиси опыты по изучению деления клеток.

14. Снимок сделан во время "Недели советской науки" в Берлине. 1927 г. В первом ряду сидят (слева направо): 1-я — жена директора Института мозга Ц. Фогт, 2-й — нарком А. В. Луначарский, 3-ий — президент Немецкого общества содействия развития науки Шмидт-Отт, 4-ый — нарком Н. А. Семашко, 5-я — М. П. Садовникова-Кольцова, 6-я — супруга А. А. Борисяка; стоят: 1-ый — А. Г. Гурвич, 2-й — П. П. Лазарев, 3 — Альберт Эйнштейн,

6- А. Ф. Самойлов, 10-й — А. И. Абрикосов,12-й — полпред СССР в Германии Н. Н. Крестинский,13-й — А. Е. Ферсман, 14-й — Н. К. Кольцов, 16-й — А. В. Палладин,17-й — В. Н. Ипатьев, 19-й — А. А. Борисяк, 20-й — Л. Я. Брусиловский, 21-й — А. Е. Чичибабин, 23-й — П. М. Никифоров, 24-й — В. И. Вернадский, 25-й — И. И. Шмальгазен (Из книги В. Полынина "Пророк в своем отечестве").

15. Русские ученые среди делегатов 5-ого Международного конгресса генетики в Берлине в 1927 году на ступенях дворца Сан-Суси в Потсдаме: второй слева во 2-м верхнем ряду Н. И. Вавилов, в центре 4-го ряда С. С. Четвериков, на переднем плане (крайний справа) стоит подбоченившись и отставив ногу, с сигарой в согнутой руке А. С. Серебровский (фото из архива автора, впервые опубликовано в книге "Тень Ленина его усыновила", 2006).

16. Соломон Григорьевич Левит.

17. В Институте медицинской генетики. Слева направо: А. Г. Андрес, С. Н. Ардашников, Р. П. Мартынова и С. Г. Левит (из архива В. Н. Сойфера).

18. Соломон Наумович Ардашников. 1960-е годы.

19. Владимир Павлович Эфроимсон перед его первым арестом. 1930-е годы.

20. Надгробие на могиле жены Левита — Ольги Ефимовны. Надпись на камне: "Жена — верный друг безвременно погибшего профессора генетика Левита С. Г.".

21. Александр Сергеевич Серебровский.

22. Герман Джозеф Мёллер.

23. Программа курса практических занятий студентов Московского университета, разработанный С. С. Четвериковым в 1922 году со сделанной им припиской об использовании на занятиях мутантных линий дрозофилы, "доставленных [Г. Мёллером] из лаборатории Моргана (Нью-Йорк)" (из архива В. Сойфера, впервые опубликована в "Очень личной книге", 2011). Эта четвериковская программа доказывает, что уже в 1922 году он вел в Московском университете курс генетики (был основателем кафедры, хотя сейчас в МГУ предпочитают утверждать, что кафедру генетики и селекции создал А. С. Серебровский). Четвериков был уволен с биофака в 1926 году, когда вдруг, на следующий день после самоубийства П. Каммерера в Вене, в комакадемию пришла открытка с поздравлением, что Каммерер не займет место завлаба в ней, подписанная "профессор С. С. Четвериков". Власти посчитали открытку политической провокацией и немедленно по команде ГПУ отчислили Четверикова из университета, хотя он такой открытки не посылал, о чем он сказал Н. К. Кольцову — заведующему их кафедрой в университете и директору института, в котором одновременно работал. Кольцов предпринял поиск автора злополучной открытки и узнал его. Недавно писатель А. Л. Шварц предал гласности рассказ, услышаный им от самого Четверикова о том, кто сфабриковал эту открытку: "Перед смертью Сергей Сергеевич назвал имя своего клеветника — это был профессор Московского университета Александр Сергеевич Серебровский. Мелкопоместный и дворянин и бывший меньшевик и сообразил, что надо как-то отличиться, заслужить прощение — и заодно убрал талантливого конкурента" (А. Шварц. Из книги "Власть земли", журнал "Слово/Word", 2007, № 55).

24. Т. Д. Лысенко. 1929 г.

25. Отец Т. Д. Лысенко Денис Никанорович, начало 1930-х годов.

26. Фото Т. Д. Лысенко из газеты. Лысенко неуверенно пишет, придерживая бумагу левой рукой и напряженно вглядываясь в написанное.

27. Н. И. Вавилов в Лондоне со своим наставником профессором Уильямом Бэтсоном, предложившим в 1907 году термин "генетика".

28. Н. И. Вавилов, Томас Хант Морган и Н. В. Тимофеев-Ресовский во время 6-го генетического конгресса в США в 1932 году.

29. Яков Аркадьевич Яковлев — нарком земледелия, затем зав. Отделом сельского хозяйства ЦК ВКП(б).

30. Сотрудники Лысенко в Одесском институте селекции и генетики: (слева направо) сидят — Г. А. Бабаджанян, зам. директора по хоз. части, Д. Г. Корняков, Т. Д. Лысенко, Ф. Г. Луценко, А. И. Гапеева, В. Ф. Хитринский, А. Д. Родионов; стоят — С. А. Погосян, Н. К. Шиманский, М. Любченко, Ф. Г. Кириченко, Котов, И. Д. Кашперский, Д. А. Долгушин, А. М. Фаворов, И. Е. Глущенко. 1936 г.

31. Фотография Т. Д. Лысенко, сделанная во время выступления в Кремле на совещании колхозников-ударников в присутствии Сталина. 1935.

32. Лысенко выступает в Кремле в 1935 году, показывая растопыренной ладонью размер чего-то очень крупного, выращенного благодаря его "научному прорыву". Сталин даже встал с места, вслушиваясь в слова "народного умельца". В этой речи Лысенко обозвал его научных оппонентов "врагами" и "вредителями", после чего Сталин закричал в зал "Браво, товарищ Лысенко, браво". Косиор, Микоян и Андреев слушают речь Лысенко сидя.

33. Н. В. Цицин показывает Сталину семена его "гибридов", обещая создать неполегающую и устойчивую к непогоде зерновую культуру, которая будет давать большие урожаи. Рядом с Цицином сидит Я. А. Яковлев. Из всех многолетних попыток Цицина создать гидрид пырея и пшеницы ничего не вышло.

33а. Депутаты первого состава Верховного Совета СССР от Украинской ССР сфотографировались вместе с руководителями страны (в их числе был и Т. Д. Лысенко — стоит крайний справа).

Сидят М. И. Калинин, В. М. Молотов, И. В. Сталин, К. Е. Ворошилов, Л. М. Каганович и Н. И. Ежов. 1936.

34. После завершения декабрьской 1936 года сессии ВАСХНИЛ Н. И. Вавилов объявил, что они вместе Г. К. Мейстером лично познакомятся с результатами внутрисортового скрещивания пшениц. С этой целью они приехали в 1937 году в Одессу, где Лысенко продемонстрировал им его успешные опыты, а фотокорреспондент В. Окул запечатлел этот визит.

34а. Мне кажется эта копия снимка лучше.

35. А. И. Муралов,1938 г. "Товарищи, если любому из вас скажут, что вы убили свою жену, съели своего деда, оторвали голову своей бабке, как вы будете чувствовать себя, как вы докажете, что этого не было?" Н. И. Муралов

36. Один из самых решительных критиков Лысенко заведующий кафедрой Тимирязевской академии академик Петр Никифорович Константинов.

37. Парадная фотография Т. Д. Лысенко с ближайшими соратниками, сделанная перед его отъездом из Одессы в Москву для вступления в должность президента ВАСХНИЛ в 1937 году. Слева направо: сидят в первом ряду — Исаак Израилевич Презент, Т. Д. Лысенко, Эвелина Павловна Долгушина, во втором ряду — Берта Абрамовна Глущенко, Иван Евдокимович Глущенко, жена Т. Д. Лысенко Александра Алексеевна Баскова и Донат Александрович Долгушин; стоит Алексей Данилович Родионов, назначенный после ареста двух прежних директоров института А. А. Сапегина и Ф. С. Степаненко (Родионов, согласно словам директора этого института в 1970-е годы А. А. Созинова, писал в анкете, хранящейся в отделе кадров института: "имею незаконченное трехклассное образование").

38. Часть открытого обращения советских генетиков к западным коллегам.

39. Т. Д. Лысенко во время выступления по центральному радио в Москве. 1950.

40. Исаак Израилевич Лысенко. 1930-е годы.

41. Фотографии Н. И. Вавилова, сделанные после его ареста. Из его следственного дела.

42. Страница из протокола заседаний Королевского Общества Великобритании, на которой расписались члены академии, проголосовавшие за избрание Н. И. Вавилова иностранным членом Академии, обнаруженная автором в архиве Общества в Лондоне.

43. Антон Романович Жебрак. 1944.

44. Проект постановления Секретариата ЦК ВКП(б) о создании в системе Академии наук СССР Института генетики и цитологии, подготовленный зав. Отделом науки ЦК ВКП(б) С. Г. Суворовым и завизированный Г. Ф. Александровым и переданный для утверждения на заседании секретариата ЦК партии (документ помечен как "совершенно секретный"). После Августовской сессии ВАСХНИЛ 15 сентября 1948 г. Г. Ф. Александров сделал на нем пометку "В архив", ниже секретарь ЦК партии А. Кузнецов проставил свои инициалы. Впервые опубликовано в книге "Власть и наука", 4-е изд. 2002, стр. 587.

45. Фото Юрия Андреевича Жданова, включенное в выпуск журнала "Научная мысль Кавказа", вып 3-ий за 1999 г., посвященный 80-летнему юбилею главного редактора журнала и председателя Южного отделения РАН Ю. А. Жданова.

46. Отец Т. Д. Лысенко — Д. Н. Лысенко показывает председателю колхоза "Большевистский труд" Карловского района Харьковской области снопик ветвистой пшеницы, в каждом колосе которого, как сказано, "имеется более 10 зерен". Из газеты "Социалистическое земледелие", 1937.

47. Письмо Сталина членам Политбюро, извещающее о рассылке им для ознакомления докладной записки Т. Д. Лысенко.

48. Т. Д. Лысенко выступает на сессии ВАСХНИЛ в 1948. Он держит в руках гербарные экземпляры засушенных растений, якобы доказывающие превращение пшеницы в рожь. Снимок Д. Бальтерманца. Впервые опубликовано в первом издании книги "Власть и наука".

49. Иосиф Абрамович Рапопорт выступает на открытии совещания в Институте химической физики АН СССР в феврале 1980 г. (фото В. Сойфера).

50. Т. Д. Лысенко с колосьями ветвистой пшеницы. Снимок из журнала "Огонек".

51. Карикатура Б. Ефимова, опубликованная в журнале "Крокодил", показывающая генетиков в виде "кук-клукс-клановцев" и убийц.

52. Ослепший и заброшенный коллегами и учениками С. С. Четвериков в своей комнате в городе Горьком. 1956.

53. А. Р. Жебрак в 1960-х годах.

54. Т. Д. Лысенко, окруженный хихикающими от смущения девицами-колхозницами, восхищенными академиком, держащим в руках могучие колосья ветвистой пшеницы. Журнал "Молодой колхозник", 1949.

55. Ольга Борисовна Лепешинская в 1930-е годы.

56. Лепешинская — академик АМН СССР в своей лаборатории, располагавшейся в ее же квартире в "Доме на набережной. 1949 г.

57. Академик А. И. Опарин.

58. Г. М. Бошьян в своей лаборатории. Журнал "Огонек", 1951, фото Ал. Лесса.

59. Г. М. Бошьян.

60. Письмо О. Б. Лепешинской сибирскому врачу И. Г. Корочкину, систематично направлявшему ей списки недоуменных вопросов по поводу её псевдо-открытий.

61. Н. С. Хрущев и М. А. Суслов осматривают посевы на полях лысенковской экспериментальной базы "Горки Ленинские". Слева направо: директор базы Федор Васильевич Каллистратов, М. А. Суслов, Н. С. Хрущев и Т. Д. Лысенко. 1955.

62. О. Б. Лепешинская в своем кабинете дома.

63. После вручения К. Е. Ворошиловым медалей "За трудовую доблесть" в Кремле. Слева направо: сидят — А. Б. Аристов, К. Е. Ворошилов, Н. С. Хрущев, Т. Д. Лысенко, В. И. Эдельштейн, И. Г. Игнатов. Стоят — Г. А. Денисов, М. П. Георгадзе, А. С. Шевченко, Г. И. Воробьев, Д. С. Полянский, В. В. Мацкевич, И. Т. Ефремов, П. Н. Дёёемичев, В. И. Конотоп. 1963 (журнал "Огонек".

64. Т. Д. Лысенко в офисе президента ВАСХНИЛ. Впервые опубликовано в книге "Власть и наука".

65. Лысенко с жаром доказывает свою правоту приехавшим из Польши в Институт генетики АН СССР ученым после осмотра в теплице его опытов. Слева направо: А. Т. Трухинова, А. К. Федоров, иностранный гость, Л. Извекова, Т. Д. Лысенко, иностранный гость, Ю. Л. Гужов, Н. И. Нуждин (стоит боком). Впервые опубликовано в книге "Власть и наука".

66. Т. Д. Лысенко в своем офисе в президиуме ВАСХНИЛ. Впервые опубликовано в первом издании книги "Власть и наука".

67. Директор Биологического института Ростовского университета, профессор Евгений Петрович Гуськов, В. Н. Сойфер и Юрий Андреевич Жданов в актовом зале Ростовского университета. 2004.

68. Иосиф Абрамович Рапопорт во время дискуссии на конференции молодых ученых в Подмосковье. 1960-е годы.

69. И. И. Презент на Командорских островах. Снимок В. Я. Александрова.

Комментарии

1

Позднее Троцкий слегка модифицировал эту характеристику: "Сталин есть самая выдающаяся посредственность бюрократии… Сознание своей посредственности Сталин неизменно несет в самом себе" (4).

2

Всю жизнь Сталин тяготел к обманам и махинациям не только в тех случаях, когда ему надо было обвинить соратников или оппонентов в "преступных действиях". Показателен в этом отношении случай, рассказанный мне при наших встречах в 1990-х годах одним из руководителей советского атомного проекта академиком Ю. Б. Харитоном. Когда ученые и техники завершили в 1949 году работу над первой атомной бомбой, поставленный над ними начальником от Политбюро Л. П. Берия пригласил Юлия Борисовича в Кремль на встречу со Сталиным. После доклада Харитона о завершении работы над бомбой Сталин потребовал разделить её на две части и взорвать их так, чтобы между взрывами был небольшой интервал времени. "Тогда американцы, — пояснил он, — которые, конечно, зарегистрируют взрывы, поймут, что у нас не одна, а несколько атомных бомб". Харитон начал объяснять, что этого сделать нельзя, так как для бомбы нужна определенная минимальная "критическая масса" плутония, около 10 килограммов, и пока в СССР наработано плутония только на одну бомбу. Сталин перебил академика и с раздражением пояснил: "Вы, товарищ Харитон, не понимаете важности поставленной мной задачи. При чем тут ваши критические массы? Бомбу надо разделить на две и взорвать одну за другой. Тогда будет нужный нам политический эффект".

3

В 1898 году российские социалисты решили объединиться и учредить Российскую социал-демократическую рабочую партию (РСДРП). В 1903 г. на 2-м съезде РСДРП члены партии разделились на две фракции. Те, кто примкнул к большей по размеру группе, возглавленной Лениным, получили название большевики, те, кто оказался в меньшинстве и сгруппировался вокруг Л. Мартова, стали именоваться меньшевиками. В 1917 г. Ленин предложил своим сторонникам именовать их партию Российской социал-демократической рабочей партией (большевиков). В 1918 году ленинская партия была переименована еще раз — в Российскую коммунистическую партию (большевиков) или РКП(б), а в 1925 году партия получила новое название — Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков) или ВКП(б), в 1952 году, за год до смерти Сталина, большевики стали именовать свою партию Коммунистической партией Советского Союза или КПСС.

4

В 1927 году этот текст опубликовали в "Бюллетенях XV съезда ВКП(б)", предназначавшихся исключительно для делегатов съезда, и не включили в стенографический отчет, изданный после съезда. С конца 1920-х и до 1956 года письма Ленина были объявлены фальшивкой, изготовленной Крупской, при арестах чекисты изымали их и приобщали к делу как серьезнейшие улики в "антисоветской контрреволюционной деятельности". Так, 19 февраля 1929 года Варлам Тихонович Шаламов был арестован за то, что дал прочесть другу "Завещание Ленина". Он получил за это свой первый лагерный срок и был сослан на Соловецкие острова. В 1937 и 1943 годах его осуждали снова. Шаламов написал в 1954–1973 годах шесть книг, составивших знаменитые "Колымские рассказы".

5

Со времен Великой Французской революции те, кто стремился сохранить существующие порядки (консерваторы), именовались правыми, а те, кто требовали решающих перемен, левыми. Изначально такое деление возникло благодаря тому, что в зале заседаний французского Национального Собрания справа сидели фельяны — сторонники конституционной монархии, слева якобинцы — приверженцы революционных перемен, а в центре отводились места умеренным депутатам — жирондистам.

6

Можно встретить и другую редакцию заявления Троцкого, когда в беседе с иностранными корреспондентами в 1922 году он сказал: "Мы их высылаем для того, чтобы нам не пришлось впоследствии их расстреливать" (29).

7

Первые органы для контроля за государственной безопасностью были учреждены вскоре после большевистского переворота в октябре 1917 года под названием Военно-революционные комитеты (ВРК), затем 7 декабря 1917 года была учреждена Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК), часто упоминавшаяся как ЧК; она была переименована 6 февраля 1922 года в Государственное политическое управление (ГПУ), преобразованное 2 ноября 1933 года в Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ), которое вошло под этим же названием в созданный 10 июля 1934 года Наркомат внутренних дел (НКВД). Отдельный Народный Комиссариат Государственной Безопасности (НКГБ) был учрежден 3 февраля 1941 года, однако 20 июля 1941 года его слили с НКВД, сохранив для этого органа название НКВД. Однако 14 апреля 1943 года НКГБ был восстановлен, и 13 марта 1954 года Комитет госбезопасности (КГБ) был учрежден в качестве независимого органа.

8

Цзян Цзинго (Chiang Ching-Kuo) (1910–1988) приехал в Москву в 1925 г. и стал жить под именем Николай Владимирович Елизаров. Шефство над ним было поручено Карлу Радеку, а в одной группе с ним училось много отпрысков видных китайских семей и в их числе будущий китайский лидер Дэн Сяопин. Во время личной встречи в 1929 году Сталин потребовал от Цзинго публично осудить троцкизм, с чем тот согласился, он даже подал заявление о желании вступить в ВКП(б), но эта просьба была отклонена. По окончании учебы он был послан работать на завод в Свердловск, где женился 15 марта 1935 года на белоруске Фаине Ипатьевне Вяхревой. Позже она приняла имя Циян Фанлианг. Сталин позволил супругам вместе с двумя детьми вернуться в Китай после 12 лет жизни в СССР. С 1949 г. Цианг стал министром правительства Тайваня, в 1972–1975 годах премьер-министром, а в 1975 году Президентом Китайской Республики на Тайване.

9

В годы, когда эти статьи были напечатаны, Сталин был вовлечен в активную деятельность, позже названную его биографами революционной, и жил то в Баку, то в Тифлисе, Батуми, Кутаиси, Новороссийске, Гори, Чиатуре, Стокгольме, Копенгагене и Лондоне. Он добывал оружие "для восстания рабочих" и, как уже было упомянуто в главе 1-ой, руководил группой террористов, орудовавших в Баку, Тифлисе, Кутаиси и других городах. Как при такой жизни он смог выкроить время на освоение большой научной, политической и философской литературы по затрагиваемым в "Анархизме и социализме?" вопросам, остается трудно объяснимым. Под оригинальными статьями его подписи как автора нет.

10

Н. И. Вавилов выступил на сессии Академии наук СССР 29 февраля 1932 года с докладом "Изменчивость и наследственность количественных характеристик" (10), в котором поддержал попытки Сталина представить себя философом. Вавилов привел несколько примеров, якобы подтверждающих справедливость сталинских деклараций относительно "превращения количества в качество". В письме своему заместителю Н. В. Ковалеву от 10 марта он писал: "Сделал здесь большой доклад о качестве и количестве в биологии… Закон…проработал на растительных объектах. Народ принял этот доклад хорошо" (11). Однако выдающийся русский естествоиспытатель академик В. И. Вернадский оставил в дневнике такую запись: "…режет ухо его подлаживание под мат[ериализм] диал[ектический] — количество переходит в качество и т. д. Это ясно не связано со всей работой. Производит трагикомич[еское] впеч[атление]: человек достиг результатов и затем их искажает, приноравливаясь к моде" (12).

11

А. Вейсман был одним из первых, кто ввел термин "неодарвинизм", хотя позднее (в начале 20 века) термин был применен для описания взглядов самого Вейсмана, причем с намерением дать негативную оценку его взглядам. В начале 20-го века в России, вслед за европейскими публицистами, многие начали интересоваться вопросами дарвинизма и переносили постулаты дарвинизма в сферу общественных процессов. Но смысловое значение терминов "неодарвинизм" и "неоламаркизм" было отлично от их более позднего смысла. Благодаря популяризаторской деятельности Н. Г. Чернышевского и К. А. Тимирязева в русскую литературу были внесены эти два термина, но, например, слово "неодарвинизм" нередко использовали для определения взглядов Г. де Фриза и С. И. Коржинского, которые считали, что новые виды возникают скачкообразно благодаря внезапно появляющимся новым формам — мутациям, а не за счет естественного отбора (как думал Дарвин). Иногда Тимирязев называл "неодарвинистов" "антидарвинистами". С годами положение о роли мутаций в эволюции было признано многими, но в отличие от де Фриза генетики, вслед за С. С. Четвериковым (15), считали, что мутации вовлекаются в отбор. Соответственно этому изменился и смысл, вкладываемый в термин "неодарвинизм": им стали характеризовать направление, представители которого пытались объединить дарвинизм с генетической теорией мутаций.

12

Этот лозунг у Мичурина звучал следующим образом: "Природа не кладет на дороге сковородки с готовой яичницей. Мы не можем ждать милостей от природы — взять их у нее наша задача".

13

Емельян Михайлович Ярославский (псевдоним Минея Израилевича Губельман, 1878–1943) не доучился до конца 3-го класса начальной школы, ушел рабочим на Забайкальскую железную дорогу, с 1903 года — член Боевого центра РСДРП (грабили банки и богатые дома), в 1907 осужден за бандитизм на каторжные работы в Нерчинскую каторгу, в октябре 1917 руководил Московским вооруженным восстанием, в 1918–1919 комиссар Московского военного округа, кандидат в члены ЦК ВКП(б), в 1923–1930 — член Центральной Контрольной Комиссии ВКП(б), в 1923–1926 — секретарь ЦК ВКП(б), затем член КПК, до смерти член ЦК ВКП(б). Был назван автором первой двухтомной "Истории ВКП(б)" на 696 страницах (1929), в которой фальсифицирована роль Сталина, но позже его авторство было оспорено, и сейчас эта книга ни в одной биографии Ярославского даже не упоминается (7). В июле 1931 г. испрашивал разрешения у Сталина написать книгу о нем, но тот ответил: "Еще не пришло время". Его книга с сусальным текстом о достоинствах Сталина увидела свет в 1936 году. Он признан главным фальсификатором роли Сталина в революции 1917 г. и в строительстве советской страны. Распорядился в 1920-х гг. запретить исполнение духовной музыки Чайковского, Рахманинова, Моцарта, Баха, Генделя и других композиторов, составил списки ("индексы") запрещенных книг, в которые вошли произведения Платона, И. Канта, В. Соловьева, Л. Толстого, Ф. Достоевского и др. Подписал запрет ставить елки в новогоднюю ночь. Его, человека без образования, избрали в 1939 г. в АН СССР, он заведовал каф. истории ВКП(б) в Высшей партшколе.

14

Сталин в письме Молотову от 29 июля 1929 года написал: "Решительно возражаю против помещения в Ком[сомольской] пр[авде] статьи Стэна… Это либо глупость редакции…, либо прямой вызов Центральному Комитету партии… Пора положить конец этому безобразию. Пора призвать к порядку и обуздать эту группу, сбивающуюся, или уже сбившуюся, с пути ленинизма на путь мелкобуржуазного (троцкистского) радикализма" (6). Он, разумеется, выставлял в качестве предлога для такого "обуздания" то, что Стэн звал "к расшатке железной дисциплины партии, к превращению партии в дискуссионный клуб" и в этом, как он заявил, "солидаризировался с Троцким и Бухариным" (подчеркивания Сталина).

15

Алексей И. Стецкий (1896–1938) окончил Смоленскую гимназию, учился в Петроградском политехническом институте, но был исключен, арестован и выслан в Пермь, в 1923 году закончил ИКП, где слушал лекции Деборина. Стецкий активно участвовал в кампаниях против троцкистов, зиновьевцев, кулаков и подкулачников, был близок к Бухарину, но затем примкнул к Сталину, когда тот развернул борьбу с Бухариным. Став активным участником сталинской кампании против зиновьевцев и бухаринцев, Стецкий проявил себя наиболее громким пропагандистом сталинской коллективизации сельского хозяйства. Он же фактически руководил (за спиной М. Горького) созданием Союза советских писателей. Он состоял членом ЦК и Оргбюро ЦК ВКП(б) и тем не менее в 1938 году по распоряжению Сталина был расстрелян. Реабилитирован в 1956 году.

16

В настоящее время лакейская роль Ярославского, рвавшегося на роль главного "восхвалителя" роли Сталина в истории ВКП(б) и в философии, хорошо установлена. Вот, в частности, какое письмо он направил заведующему отделом ЦК ВКП(б): "Товарищ Стецкий, посылая Вам копию моего письма тов. Сталину, я хочу Вам сказать то, что неудобно мне писать тов. Сталину. Надо во всех учебниках дать больше о Сталине, о его роли в строительстве партии, в руководстве ею, в разработке ее идеологии, ее организации, ее тактики. Вы знаете, что я над этим работаю и буду работать, чтобы дать книгу о тов. Сталине. Это крайне необходимо для всех компартий. Учебники по истории партии надо, по возможности, насытить материалом о тов. Сталине не только в период после смерти В. И. Ленина. В особенности же надо показать роль тов. Сталина после смерти В. И. Ленина, — то, что он поднял учение Ленина на новую ступень" (4).

17

Письмо Шабалкина рзастрялос в столах чиновников аппарата ЦК КПСС еа три года. Лишь в 1964 году Митина, Юдина, Константинова и Берестнева вызвали в ЦК, посадили вместе в одну комнату и попросили написать общую объяснительную записку. С ней затем ознакомили Шабалкина, уговаривая перестать требовать наказания четверых. Он отказался. На этом разбор "дела Шабалкина" в ЦК прекратили, никого наказывать руководители партии сочли ненужным. В 1966 году Шабалкин скончался.

18

Эрнест (Арност, Эрс — в разных публикациях) Кольман (1892 — конец 70-х годов XX века) окончил три курса Карлова университета в Праге, считал себя математиком по образованию. В 1914 году был мобилизован в армию и принял участие в военных действиях во время I-й Мировой войны против русской армии, а в 1915 году сдался в плен русским. В Гражданскую войну — политработник Красной Армии, в начале 20-х годов — деятель Коминтерна, был заслан в Германию для подпольной работы, с 1929 по 1935 годы — сотрудник Коммунистической Академии (председатель математической секции), в 1934 году утвержден доктором философских наук без написания и защиты диссертации. С 1936 по 1938 годы — заведующий отделом науки МГК ВКП(б), с 1938 года — в Московском энергетическом институте (с 1939 по 1945 г. г. — профессор). С 1945 по 1952 г. г. жил в ЧССР, работал профессором в автомеханическом институте, с 1953 г. вернулся в СССР и работал старшим научным сотрудником Института естествознания и техники АН СССР, в 1953–1962 г. г. — в основном снова в ЧССР, но наездами — в Москве, в 1962 году вернулся в СССР на постоянное местожительство (на пенсии), затем оказался на Западе (в основном жил в Швеции). Опубликовал книгу воспоминаний с нападками на руководителей компартий СССР и ЧССР (9), но с подтверждением своей приверженности идеалам коммунизма. В СССР специализировался на погромах в области естествознания, питая особое пристрастие к осуждению ученых математиков, физиков и биологов. В последние годы жизни в СССР резко изменился: боролся против запрета кибернетики (и даже отчасти генетики), в книге воспоминаний описал многие социальные болезни, присущие тоталитарным режимам.

19

Владимир Петрович Милютин (1884–1937) закончил в 1904 г. юридический факультет Петербургского университета, был наркомом земледелия в первом ленинском правительстве, затем (1918–1921) председателем и зам. пред. ВСНХ РСФСР, занимал другие крупные должности, в 1937 г. расстрелян Сталиным как сторонник Бухарина.

20

Все упомянутые полемизировали с В. И. Лениным по поводу "Материализма и эмпириокритицизма" (1909). Юшкевич П. С. (1873 — 1945) — последователь философских взглядов А. Пуанкаре, историк философии и математики, известный̆ переводчик; Валентинов (псевд. Вольского Н. В., 1879 — 1964) в 1904 г. жил в Женеве, где сначала близко сошелся с Лениным и пытался привлечь его к изучению философии, но вскоре убедился в том, что знания Ленина поверхностны, но весьма агрессины, после 1917 и до 1930 года жил в СССР, а затем эмигрировал, в основном занимался политэкономией, опубликовал знаменитую книгу "Встречи с Лениным" и еще три книги о Ленине; Базаров В. А. (псевдоним В. А. Руднева; 1874 — 1939), экономист и историк философии, репрессирован.

21

Нужно отметить, что Ленин был неспособен провести такой анализ в силу отсутствия у него знаний в физике. Тем более Сталин не мог претендовать на то, чтобы оценивать способности Ленина формулировать новые философские категории. Сами слова об ратомистическом материализмес выглядят странно и непонятны.

22

Николай Петрович Горбунов (1892–1937) окончил в 1917 году Петербургский технологический институт. С июля 1917 г. зав. Информационным бюро ВЦИК, с ноября 1917 г. — секретарь Совнаркома и личный секретарь Ленина. В 1919–1920 годах — политработник в Красной Армии, за боевые заслуги награжден орденом Красного Знамени. С 1920 года — управделами СНК РСФСР, с 1922 года — управделами СНК СССР и Совета Труда и Обороны. В 1923–1929 годах — ректор МВТУ, в 1924–1929 — председатель Ученого Совета ВИПБиНК (ВИР), в 1928–1936 — председатель Комиссии Комитета по химизации, в 1931–1933 — зам. директора химического института им. Л. Я. Карпова, 1932–1935 — возглавлял Таджикско-Памирскую экспедицию при СНК, лично участвовал в восхождениях на высочайшие горные вершины, с 1935 года — академик АН СССР и ВАСХНИЛ, с того же года Непременный секретарь АН СССР. В 1937 году арестован, 7 сентября 1937 года расстрелян (по другим сведениям эта дата неверна).

23

Д. Ф. Егоров был арестован в 1930 году по вымышленному обвинению в контрреволюционной деятельности так называемой "Катакомбной церкви" вместе с философом А. Ф. Лосевым, объявил в тюрьме голодовку и умер в тюремной больнице от истощения 10 сентября 1931 года.

24

Тихон Иванович Юдин (1879–1949) родился в Харькове, закончил Московский университет, впециализировался по психиатрии под руководством известного врача В. П. Сербского, работал в Харькове в Сабуровской больнице, участвовал в 1-й Мировой войне, 3 года провел в плену в Германии, в 1918 году вернулся в Москву и работал в психиатрической больнице П. Б. Ганушкина. В 1924 году был избран профессором Казанского университета и вице-президентом Всеукраинской Психоневрологической Академии, с 1943 — заведующий кафедрой 3-го Московского мединститута. Его исследования роли наследственности в развитии нервных болезней считаются пионерскими. Автор монограий рЕвгеникас (1925), рПсихопатические состоянияс (1926), рДушевнобольные и психопатыс (1928) и многих научных статей (10).

25

Еще Л. Д. Троцкий, оказавшись выдворенным из СССР на Запад, сообщил что сталинский нарком внутренних дел Ягода (фармацевт по специальности, как писал Троцкий) организовал лабораторию по производству ядов. В 1990-е годы в прессе появились сообщения о секретной лаборатории при НКВД, в которой готовили быстро действующие на человека яды и культуры бактерий для борьбы с политическими оппонентами сталинского режима. Одним из руководителей этой лаборатории был полковник НКВД Сергей Н. Муромцев (1898–1960). В газетах его окрестили "советским доктором Менгеле" (16).

26

Важная роль ознакомления советских читателей с переводами западных научных работ будет позже названа политиканствующими пропагандистами политически ошибочной (22). В начале 1930-х годов все библиотеки страны получили секретный приказ удалить с полок открытого доступа западные публикации по евгенике и генетике и переместить их частично в "Спецхран". Согласно сохранившейся записи в Библиотеке АН СССР в Ленинграде (БАН) эти действия следовало завершить к 31 декабря 1932 года. Также было приказано вырезать из периодических изданий все страницы со ссылками на литературу в этих областях науки (в этом приказе, в частности, был назван "Указатель литературы по евгенике, генетике и селекции", опубликованный К. Гурвичем в Русском евгеническом журнале в 1928 г. (23), этот указатель был вырезан ножницами из журнала в Библиотеке АН СССР в Ленинграде и, если верить записи от 30. 12. 1932 г., передан в справочный отдел БАН (24).

27

Однако в 1929 году Д. Д. Плетнев был обвинен во враждебном отношении к пролетариату и трудовому крестьянству. В 1932 году Президиум Общества врачей марксистов-ленинцев обвинил его в "антипролетарском идеализме". В 1937 году он был арестован на основании фальсифицированного обвинения в антисоветской деятельности, содержался в тюрьме до начала 1941 года и расстрелян 11 сентября 1941 года. Только в 1985 году все обвинения были отменены "как несоответствующие истинному положению дел в то время".

28

Не всем коллегам Серебровского нравились его политические декларации. В частности, Н. И. Вавилов саркастически дал ему такую характеристику в одном из писем: "…мистер Серебровский, профессор Московского университета, диалектик и тому подобное" (2).

29

Иванов был арестован в декабре 1930 г. и обвинен в нездоровых попытках соединить биологическое и социальное. В партийной прессе стал гулять новый идеологический ярлык — "биологизаторство", надолго вошедший в идеологический арсенал большевиков.

30

Демьян Бедный (литературный псевдоним Е. Придворова (1883–1945) — "косивший" под крестьянского и пролетарского поэта-примитивиста, печатавший агитационные рифмованные призывы и басни на злобу дня.

31

Фриц А. Ленц (1887–1976) немецкий генетик и влиятельный специалист в области "расовой гигиены" в годы Третьего рейха, один из ведущих немецких теоретиков "научного расизма".

32

В 1930 году курс биологии, который Кольцов читал в Московском университете, был прекращен без всякого объяснения причин и его должность профессора сокращена.

33

Академик АМН СССР В. Ф. Зеленин был арестован в 1953 году по "Делу врачей" и амнистирован после смерти Сталина.

34

В самом начале 1920-х годов Кольцов настоятельно рекомендовал своим ученикам заняться изучением возможности искусственного вызывания мутаций рентгеновскими лучами (личное сообщение в 1956 и последующих годах автору В. В. Сахаровым, которого Кольцов также убеждал заняться этими экспериментами).

35

Не один Мёллер решился в те годы перебраться в СССР. Выдающийся микробиолог Феликс Д'Эррель, соавтор открытия вирусов бактерий (бактериофагов) в конце 1933 года решил принять приглашение своего коллеги и друга, с которым они познакомились в Париже в Пастеровском институте в 1920-е годы, Георгия Георгиевича Элиавы (1892–1937), и переехать в Тбилиси. Там, в первом в мире институте по изучению биологических и медицинских свойств бактериофагов, основанном в 1923 году Элиавой, они приступили к работе. Д'Эррель написал книгу "Бактериофаг и феномен выздоровления", Элиава перевел её на русский язык и помог издать в Тбилиси в 1935 году. Автор посвятил книгу И. Сталину (Д'Эррель говорил, что первоначальное приглашение в СССР было поддержано лично Сталиным), однако в следующем году Элиава был арестован как враг народа и в 1937 году расстрелян, а Д'Эррель сумел покинуть СССР и никогда туда не возвращался (с благодарностью отмечаю, что часть этих сведенеий мне сообщил бывший директор Института бактериофагии им. Г. Элиавы академик Т. Г. Чанишвили).

36

Многие из осужденных по делу ТКП были в 1937–1938 годах вновь арестованы и приговорены к расстрелу (А. В. Чаянов и А. В. Тейтель — в 1937 году; Н. Д. Кондратьев, А. А. Рыбников, Л. Н. Юровский и другие — в 1938 году). Невинно пострадавшие по делу ТКП были реабилитированы лишь в 1987 году.

37

Надо отметить, что Бауман, видимо, понимал значение науки и не раз пытался защитить ученых от нападок и помочь им. Известно, например, что в 1936 году Бауман приехал в Ленинград и провел около 4-х часов в вавиловском Институте растениеводства. На встрече с коллективом сотрудников он подробно отвечал на вопросы, выслушал мнения многих ведущих ученых. Бауман обещал во время встречи поддержать финансово исследовательскую работу, и вскоре лаборатория Карпеченко получила всё запрошенное и обещанное. Этими действиями Бауман вселил в сотрудников института оптимизм. Суждения Баумана, человека с высшим образованием и широким кругозором, с высоким авторитетом в партийных кругах отличали его от тех, кто безоговорочно поддерживал лишь "мичуринцев".

38

Лысенко рано сообразил, что Сталину (единственному гению в стране) могло не понравиться, если бы конгломерат рассуждений творца "теории стадийного развития" назвали лысенковским. Как считают, Исаак Презент (в кругу друзей и знакомых его предпочитали именовать Исай Презент) придумал использовать имя русского плодовола-любителя Ивана Владимировича Мичурина, и появилось "мичуринское учение". Мичурин уже скончался и не мог восстать против незаконного использования его имени. А то, что он бы не согласился на притягивание его имени к лысенковщине очевидно. Известный генетик Н. Н. Соколов, одно время направленный Н. И. Вавиловым к Мичурину поучить его методам цитологии, рассказывал мне, что Мичурин терпеть не мог Лысенко и однажды даже вытряхнул его с крыльца, когда тот с развязным видом заявился к нему домой во время конференции в городе Козлове.

39

Приводить примеры столетнего существования сортов-самоопылителей Вавилов, Лисицын, Константинов стали после заявления Лысенко, что на свете нет "ни одного сорта ни у одной культуры самоопылителя, который продержался бы 40–50 лет в практике на тысячах гектаров" (26). Повторял он подобные заявления и в более поздних своих выступлениях.

40

Тезис о возможности и желательности забыть законы генетики не выходил из обращения в кругах лысенковцев. В 1938 году близкие сотрудники Лысенко А. И. Воробьев и М. А. Ольшанский предложили "выкинуть законы Менделя за борт корабля науки" (34).

41

В ночь с 30 на 31 августа 1935 года забойщик шахты Кадиевка в Донбассе Алексей Г. Стаханов добыл в 14 раз больше угля, чем полагалось по норме. Сообщение в газетах о рекорде было использовано для организации по всей стране движения передовиков во всех отраслях хозяйства. Их назвали стахановцами, и на десятилетия этот термин постоянно использовали пропагандисты сталинской поры.

42

Педология — отрасль психологии, занимающаяся изучением поведения и развития детей, возникла в конце 18-го века и рассматривалась как основа педагогики (искусства обучения) и иногда определялась как педагогическая психология или экспериментальная психология обучения. Термин предложил в 1893 году американский исследователь Оскар Крисмэн.

43

Фамилии этих двух ученых были включены в документ, потому что в момент подписания его членами комиссии они оба уже были арестованы.

44

С. Н. Ардашников (08.02.1908-29.01.1963) после войны был привлечен И. В. Курчатовым к руководству секретным институтом по изучению медицинских проблем радиации на Южном Урале (так называемый ФИБ-1), но был уволен как морганист после 1948 года, и в 1960 году И. В. Курчатов зачислил его в радиобиологический отдел Института атомной энергии АН СССР на должность заведующего сектором (так называли лаборатории в этом институте). Он стал моим научным руководителем, когда в 1961 году я был принят в аспирантуру в этот институт. Скончался Ардашников от острой лучевой болезни.

45

Грамотей Каганович, не кончавший и начальной школы, видимо по ошибке вписал в свою резолюцию лишнее "не" и фразу скорее всего надо было читать так: "Не решение ЦК нецелесообразное, а подготовители конгресса негодные, так как вначале внесли предложение, а дела не подготовили. Отменить придется. Л. Каганович".

46

Юлиус Шаксель (1887–1943) закончил университет в 1908 году, затем работал во Франции, Германии, Италии и снова в Германии. Много времени отдавал популяризации науки, в 1924 г. основал популярный журнал "Урания". Выражал откровенно коммунистические пристрастия. После прихода нацистов к власти в Германии был вынужден эмигрировать в 1933 г. в Швейцарию, а затем в СССР, куда он был приглашен заведовать лабораторией механики развития в Институте эволюционной морфологии имени А. Н. Северцова. Некоторые биологи считали, что он покончил жизнь самоубийством (19).

47

Поведение Ермакова можно объяснить тем, что, будучи высоким начальником Наркомзема, он чувствовал как сжимается сталинское кольцо репрессий вокруг руководителей ведомства и возможно надеялся, что таким выступлением может испросить индульгенцию у Сталина. Но этого он не добился. Его арестовали 11 ноября 1937 года и расстреляли 15 марта 1938 года, а реабилитировали в 1956 году.

48

С новым директором Института гибридизации и акклиматизации животных "Аскания-Нова" Александром Агеевичем Нуриновым, назначенным в 1934 г. на эту должность после ареста 8 ноября 1933 г. прежнего директора В. В. Станчинского, случилась та же беда, что и с Г. Е. Ермаковым. Нуринова — партийного выдвиженца, приятеля Лысенко и Презента, занимавшего до этого важные должности в ЦК большевистской партии Украины и в Наркоматах в Киеве и Москве, научная программа института занимала мало. Он прославился склоками и непрестанными нападками на грамотных ученых (как недавно написано о нем: "предполагалось, что новый директор Аскании-Нова должен быть умным, честным и, конечно, партийным. Но потом оказалось, что ум и партийность несовместимы с честностью, а честность и партийность с умом" (19). Он попросил ЦК ВКП(б) присвоить его институту имя И. В. Сталина, но на совещании передовиков с. х. страны в 1936 году в Кремле его "понесло", и он произнес с трибуны фразы, не понравившиеся самому товарищу Сталину и тот из президиума перебил выступавшего Нуринова с довольно едким замечанием. После этого на Нуринова начали писать доносы в НКВД его же дружки, которых он привел с собой в Асканию-Нову, и 20 января 1938 года он был арестован, а 8 января 1938 года расстрелян.

49

Оседлав своего конька, автор статьи М. С. Дунин (заработавший этим в 1944 г. себе место зав. кафедрой Тимирязевской академии, с 1972 г. академик ВАСХНИЛ) старался с него уже не слезать. В том же 1937 году он еще раз в той же газете навесил ярлык "фашистский" на Кольцова и Серебровского и сравнил их с "фашиствующими элементами" (21). Он противопоставлял "этим мракобесам" славных представителей "мичуринского учения" (искусственно притягивая к Лысенко И. П. Павлова): "…в противовес фашистской науке в СССР созданы школы Т. Д. Лысенко и И. П. Павлова".

50

Хачатур Седракович Коштоянц (1900–1961) физиолог животных, закончил медицинский факультет МГУ в 1926 году, вступил в партию в 1927-м и уже в 1930-м стал профессором. Благодаря участию в травле Кольцова ему удалось в 1936 году внедриться в Институт морфологии животных им. Северцова, созданный из части кольцовских лабораторий. Но занятиям наукой он предпочел продвижение по партийно-общественной линии — стал депутатом Верховного Совета СССР 2-го созыва, директором Института истории естествознания и техники АН СССР, членом всяких комиссий.

51

Митин следовал примеру Лысенко и Презента, которые, насмехаясь над терминами, введенными Серебровским (не прижившимися, правда, в науке и забытыми теперь), назвали свою статью "О "логиях", "агогиях" и действительной науке" (8).

52

Хорош был и Дубинин, старавшийся использовать сложившуюся ситуацию в личных целях и постоянно подыгрывавший врагам генетики тем, что порочил своих же учителей — А. С. Серебровского и Н. К. Кольцова. Дубинин старательно "забывал", сколь крупным был вклад Кольцова и Серебровского в науку и в воспитание огромного числа ученых и как много добра сделали ему лично оба его учителя.

53

Данная работа Винклера была опубликована в 1929 году. Я узнал о ней незадолго до разговора с Лысенко из обзорной статьи известного советского генетика Веры Вениаминовны Хвостовой, оттиск которой она дала мне проштудировать (2). Я изучил обзор, мы несколько раз обсуждали с Хвостовой возможность слияния клеток, а затем объединения в слившихся клетках их ядер с образованием одной химерной структуры. В те годы еще не были развиты методы клеточных манипуляций, позволявшие легко такие слияния получать. В настоящее время это рутинная процедура методов клеточной инженерии.

54

В том году, благодаря мужеству академика Ивана Людвиговича Кнунянца — заведующего лабораторией в Институте элементоорганических соединений и одновременно заведующего кафедрой в Военной Академии химической защиты (Кнунянц имел военное звание генерал-майора и щеголял в генеральском мундире, сидевшем на нем особенно ладно), в редактируемом им журнале "Химическая наука и промышленность" вышел русский перевод статьи Ф. Крика "Структура наследственного вещества" (3). Корректуру статьи Иван Людвигович подарил мне еще до выхода номера журнала в свет.

55

Георгий Федорович Александров (1908–1961) окончил в 1932 году Московский институт истории и философии. Автор нескольких работ, выпущенных перед войной (23). Быстро выдвинулся по партийной линии, заняв в 1940 году высокий партийный пост заведующего (начальника по тогдашнему "табелю о рангах") Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б). Он возглавил коллектив авторов, создавших труд "История философии", в котором с позиций ленинизма пересматривалась история мировой философии, за что был удостоен в 1943 году Сталинской премии. Вторично той же премии он был удостоен через три года за руководство коллективом, подготовившим книгу "История западно-европейской философии". Для её обсуждения была проведена дискуссия, не удовлетворившая Сталина. В 1947 году Александров был освобожден от должности в ЦК партии и был назначен директором института философии АН СССР (он был избран в 1946 году академиком АН СССР). В 1954–1955 гг. был министром культуры СССР.

56

Николай Севастьянович Державин (1877–1953) — специалист в области славянской филологии и большевик с большим партстажем, академик АН СССР с 1931 года, в 1922–1925 года был ректором Ленинградского университета, с 1925 г. до смерти заведовал кафедрой славянской филологии ЛГУ, с 1947 года руководил ленинградским отделением Института славяноведения АН СССР.

57

В 1973 году Н. П. Дубинин в автобиографической книге "Вечное движение" уделил много места рассказу об истории создания института генетики и цитологии и в свойственной ему манере приписал все организационные усилия в данном вопросе одному себе (59), не упоминая Жебрака вовсе и даже делая вид в другом месте книги, что Жебрак зависел от его покровительства. На деле авторитет Жебрака в партийных кругах в эти годы был несравнимо выше авторитета тогда еще беспартийного Дубинина, далекого от кругов высшей администрации. О действительно решающей роли Жебрака в создании института было отмечено в ряде выступлений на расширенном заседании Президиума АН СССР в конце августа 1948 года (19).

58

Тем же числом датировано другое письмо С. Г. Суворова секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Жданову, в котором разбиралась жалоба в ЦК партии академика ВАСХНИЛ Б. М. Завадовского об отказе "Журнала общей биологии" опубликовать его статью о теоретических ошибках Лысенко. Ссылаясь на аналогичные жалобы других ученых (Жебрака, Жуковского и др.), Суворов приводил слова главного редактора журнала Л. А. Орбели, заявившего на беседе в ЦК ВКП(б), что "критика теоретических работ Т. Д. Лысенко связана с неприятностями, ввиду его особого положения, поэтому редакция не будет печатать критических статей без указания ЦК ВКП(б)" (34).

59

Е. С. Левина ошибочно написала в своей статье (4), что Смит поработал директором ЦРУ до своего назначения послом в Москве.

60

Устраивать такие спектакли "с похвалами" для ставших ему неугодными людей Сталин любил. Выше уже было рассказано, как 28 июня 1937 года (по другим данным 25 июня) зам. наркома земледелия СССР и вице-президент ВАСХНИЛ академик Арон Израилевич Гайстер делал доклад на заседании Совета по Труду и Обороне, на котором председательствовавший Сталин стал неумеренно восхвалять Гайстера, а через три дня, замнаркома арестовали. Он был приговорен к расстрелу, и в решении "тройки" было записано: "Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и на основании закона от 1 декабря 1934 приводится в исполнение немедленно".

61

В наших беседах с сыном А. А. Жданова — Юрием Андреевичем в 1987–1988 и в последующие годы я несколько раз в осторожной форме касался той роли, которую сыграл его отец в проведении этих кампаний. Однажды Юрий Андреевич задумчиво произнес, что делал это его отец не по своей воле, а подчиняясь жестким требованиям Сталина. По словам сына, Андрей Александрович нередко возвращался после встреч со Сталиным в тяжелом расположении духа, ни с кем дома не мог говорить, не садился ужинать, а шел к пианино и пару часов в задумчивости играл, чаще всего Шопена. "Мне было страшно на него смотреть, таким измученным было его лицо", — сказал мне Юрий Андреевич.

62

Автор статьи в "Правде" И. Д. Лаптев был высоко оплачен: в 1948 году Лысенко включил его в список лиц, назначенных Сталиным без выборов академиками ВАСХНИЛ (9). Кроме того через 20 дней после окончания Августовской сессии ВАСХНИЛ из кресла заведующего сельскохозяйственным отделом редакции "Правда" он был возведен в ранг заместителя главного редактора этой самой важной в стране газеты. В этой должности он был утвержден постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) (10).

63

На комсомольском собрании Тимирязевской Академии студент Жорес Медведев, который пользовался тогда покровительством Лысенко, выступил с требованием к руководству академии немедленно уволить с работы заведующего кафедрой генетики академика А. Р. Жебрака.

64

В последующем Суслов проявил себя несгибаемым сторонником лысенкоизма, не обращавшим внимания ни на научные доводы, ни на экономическую целесообразность, ни на нужды страны. Идеологическая суть лысенковских доктрин была в его глазах главной, а остальное он в расчет не принимал. Спустя многие годы после смерти Сталина — на протяжении десятилетий, до конца своих дней, Суслов оставался ревностным охранителем лысенкоизма, продолжал всеми доступными методами оберегать мошенников от критики.

65

В 1970-е годы Турбин не раз уверял меня, что он вместо обвинений выступил чуть ли не общественным защитником Жебрака, благодаря чему они будто бы даже подружились на всю жизнь. Под влиянием этих не раз повторенных утверждений я ввел в первое издание своей книги "Власть и наука" упоминание о таком характере выступления Турбина. Однако, ознакомившись со стенограммой суда, хранившейся в Архиве Министерства образования, я увидел истинный текст речи Турбина и ужаснулся тому, как он пытался ввести меня в заблуждение. Его речь была погромной.

66

Ю. А. Жданов свел неприятие отцом Лысенко к социокультурным аспектам, а не к его постоянному обману властей, неосуществлявшимся новациям, вытеснению из научных организаций ученых, несогласных с Лысенко и криминальной его сутью.

67

Во время беседы 27 ноября 1987 года на мой вопрос о том, как ко всему этому относился отец, Юрий Андреевич Жданов ответил, что и раньше отец не раз просил его держаться от Лысенко подальше, причем будучи, по словам сына, человеком, склонным к юмору, Жданов-старший говорил ему: "Юра, не связывайся с Лысенко. Он тебя с огурцом скрестит!" (22).

68

А. А. Жданов умер в санатории "Долгие Бороды" на Валдае 31 августа 1948 года. Лысенко, разумеется, не мог не знать о негативном отношении к нему А. А. Жданова, но это не помешало ему сделать хороший ход: откликнуться в печати на его смерть панегириком, названным "Он вдохновлял нас на борьбу за дальнейший расцвет науки" (10).

69

Ссылка на Устав ВАСХНИЛ, якобы разрешающий замену избрания академиков их назначением, была неверной. Никакого Устава ВАСХНИЛ не существовало до середины 1970-х годов, когда этот устав, после многолетних споров в сельхозотделе ЦК и в Минсельхозе Союза, наконец, был принят.

70

Во время моей учебы в Тимирязевской академии произошел такой забавный случай. Как-то вечером, накануне годовщины Октябрьской революции, мы работали с заведующим кафедрой И. И. Гунаром поздно вечером в лаборатории. Я вдруг вспомнил лекции Бушинского и спросил, как же он стал членом-корреспондентом АН СССР и академиком ВАСХНИЛ, будучи плохим специалистом. В ответ на это Иван Исидорович, вдруг воодушевившись, предложил разыграть Бушинского (как оказалось, достоинства этого ученого мужа были хорошо известны и многим преподавателям Тимирязевки). Итак, Гунар позвонил Бушинскому домой под видом поздравления с 7-м ноября и по ходу дела спросил:

— Да, Владимир Петрович, мы вот тут работаем со студентом и столкнулись с одной загвоздкой: забыли формулу угольной кислоты. Вы не подскажете?

Ученый почвовед не может не знать этой формулы, тогда он просто не почвовед, но мой шеф был убежден, что Бушинский ни этой (простейшей), ни какой-угодно другой формулы не знает, а является "специалистом" по общеразговорному жанру. Бушинский формулу, конечно, не назвал. Он принялся с жаром вспоминать, как участвовал в штурме Зимнего дворца в Петрограде (как известно, никакого штурма не было, захват Зимнего был практически бескровным), как боролся за революцию, а потом быстро попрощался. Его познания в своей науке были и на самом деле уникальными.

71

В книге отца и сына Судоплатовых Муромцев, заведовавший до 1950 года секретной бактериологической лабораторией НКВД назван академиком Г. Муромцевым. Это очевидная аберрация имен отца и сына Муромцев. Сын полковника НКВД Сергея Николаевича Муромцева Георгий Сергеевич Муромцев тоже стал академиком ВАСХНИЛ, но в 1970-е годы. Г. С. закончил МГУ, затем много лет работал в секретном институте под Москвой, в Голицино, занимавшемся военными программами, затем перешел на работу в ВАСХНИЛ, где продвинулся очень быстро до поста Главного Ученого секретаря этой Академии, но вскоре потерял пост в результате жалобы посла СССР в США А. Добрынина на безнравственное поведение Г. Муромцева во время его поездки в США (20). Позже работал директором Института прикладной молекулярной биологии и генетики ВАСХНИЛ, переименованном в Институт биотехнологии, и скончался в 1997 году.

72

Сразу после сессии Столетов занял место директора Тимирязевской сельхозакадемии, а с 1950 года стал заместителем министра сельского хозяйства по науке. В январе 1951 года он стал министром высшего образования СССР. Когда после смерти Сталина министерства объединили, Столетова понизили до должности заместителя министра культуры СССР, затем сделали заместителем министра высшего образования СССР. В 1970-е годы он снова стал министром высшего и среднего специального образования, но не СССР, а РСФСР, потом Президентом Академии педагогических наук, а затем председателем Общества по связи с соотечественниками за рубежом (Общество "Родина"). Почти три десятилетия, начиная с 1949 года, Столетов одновременно был заместителем председателя Высшей Аттестационной Комиссии и вершил на этом посту "высший суд" — кому быть, а кому не быть кандидатом или доктором наук, доцентом или профессором, кому присвоить звание, а кого лишить всех степеней и званий. Одним из первых, вслед за Н. В. Турбиным, Столетов почуял в конце 1950-х годов, что позиции Лысенко становятся в глазах властей слабыми, и в самый подходящий момент отшатнулся от него. Оказавшись дальновиднее своего учителя, он признал генетику и занял место заведующего кафедрой генетики и селекции Московского университета имени М. В. Ломоносова (благо министру высшего образования сделать это было проще простого). Он стал способствовать изданию книг заклятых врагов лысенковцев (например, был редактором перевода на русский язык книги "Генетические исследования" Арне Мюнтцинга — редактировал перевод, не зная ни слова по-английски). Помог он и в издании учебника по генетике для вузов М. Е. Лобашова. Не напрасно бывший ректор Ленинградского университета академик А. Д. Александров говорил: "Столетов был мудрый как змий" (22). Скончался Столетов 8 декабря 1989 г.

73

Во времена падения авторитета Лысенко в конце 1960-х годов тогдашний Президент ВАСХНИЛ П. П. Лобанов издал приказ об исключении из списка академиков (а, значит, и из списка на получение высокого ежемесячного гонорара) троих из назначенных приказом Сталина в 1948 году академиков: автора статьи в "Правде" против Жебрака И. Д. Лаптева, экономиста С. Ф. Демидова и И. И. Презента. Презент решил воспрепятствовать выполнению приказа весьма ловким путем. Он подготовил письмо в Советский Комитет солидарности с борющимся народом Вьетнама (шла война США с Вьетнамом), в котором уведомлял, что отдает распоряжение бухгалтерии ВАСХНИЛ переводить его гонорар академика в дар народу Вьетнама. Он ходил из кабинета в кабинет в здании президиума ВАСХНИЛ и, потирая руки, рассказывал, какую затеял игру и как поставил Лобанова в безвыходное положение: пусть, дескать, попробует лишить бедных вьетнамских детишек солидного ежемесячного гонорара академика. Приказ о лишении звания академика не был выполнен: через несколько дней (6 января 1969 года) Презент умер от заражения крови: в последние дни жизни он ходил с огромным чирьем на шее.

74

Юрий Андреевич Жданов рассказал мне в 1987 году, что никакого письма Сталину он не отправлял и слов о том, что он "страстный мичуринец", не писал. Он сказал, что в августе того года его вообще не было в Москве, поскольку его отправили в отпуск. Текст в "Правде" был составлен из его слегка отредактированной объяснительной записки, сданной в Московский горком партии сразу после первого заседания Политбюро в мае, на котором Сталин потребовал ответа по поводу того, кто разрешил прочесть Жданову-младшему лекцию с обвинениями Лысенко.

75

Александр Гаврилович Гурвич (1874–1954) окончил Мюнхенский университет в 1897 г. и до 1906 г. работал в Страсбурге и Берне. Затем, вплоть до 1918 г., он был профессором Высших женских курсов в Петрограде, с 1918 по 1925 годы работал в Симферопольском (Таврическом) университете, с 1925 по 1930 годы был профессором Московского государственного университета.

76

Николай Николаевич Жуков-Вережников (1908–1981) окончил МГУ в 1930 г., до 1948 г. работал в Саратове и Ростове-на-Дону. В 1948 г. стал академиком АМН СССР и быстро выдвинулся в организаторы здравоохранения на высшем уровне, аттестуя себя специалистом по особо опасным инфекциям, а позже с такой же легкостью возомнил себя экспертом по генетике человека. Был он и главным редактором Медгиза, и вице-президентом АМН СССР (1949–1953), и заместителем министра здравоохранения СССР (1952–1954), одновременно заведуя все эти годы лабораторией экспериментальной иммунологии Института экспериментальной биологии (в 1948 г. его назначили директором этого института). Он с особой готовностью восхвалял Лепешинскую, Бошьяна и им подобных. В научных кругах Жуков-Вережников был "славен" глубокой невежественностью. Вот некоторые из его одиозных достижений. Во время Корейской войны 1950–1953 гг. он собрал "доказательства" применения американской армией бактериологического оружия, осмеянные во всем мире и даже в СССР позже не упоминавшиеся. Из Сибири он доложил Правительству о ликвидации лично им очага чумы (всю жизнь он считал себя крупным специалистом именно по чуме, о чем упоминается во всех его автобиографиях). Телеграфный рапорт опередил самого борца с чумой, ехавшего в Москву с комфортом в поезде. За это время стало известно, что никакой чумы в Сибири не было, а была вспышка туляремии (этот просчет стоил ему поста зам. министра). Затем, ничего не понимая в генетике, он ввел в Государственный план по науке проблему "Исправление испорченной генетической информации у человека путем направленного воздействия на испорченные гены". В те годы это даже фанфаронством назвать было нельзя, ибо не существовало никаких путей решения данной проблемы. В последние годы жизни он был введен в состав руководства Советским фондом мира и Советским комитетом защиты мира.

77

Та часть этой главы, которая касается семьи Сталина, была зачитана Ю. А. Жданову профессором Евгением Петровичем Гуськовым — многолетним другом Жданова летом 2006 года в Ростове. Юрий Андреевич в то время тяжело болел (он скончался 19 декабря 2006 года). Выслушав этот текст, он сказал: "Можно и так написать".

78

Разумеется, надо учитывать тот страх (гораздо больший, чем у простых людей), который испытывали в те годы видные ученые-администраторы, чья жизнь и поступки были под постоянным присмотром власть предержащих. Академик, герой соцтруда и лауреат всевозможных премий Борис Викторович Раушенбах рассказал мне однажды такую историю. Он был, как говорили в России, правой рукой руководителя советской космической программы С. П. Королева. Как и Королев, Раушенбах попал при Сталине в лагеря (он был арестован и осужден как немец Поволжья), а позже стал в "хозяйстве Королева" одним из главных теоретиков (он, в частности, рассчитал траекторию полета советского спутника вокруг обратной стороны Луны). В 1960-е годы Королев распорядился, чтобы Раушенбаху дали квартиру в доме неподалеку от коттеджа самого Королева, и они иногда вечерами собирались у Сергея Павловича обсудить их космические дела. Однажды за ужином Королев признался Борису Викторовичу, что временами ему мерещится, что может наступить момент, когда те, кто охраняют его дом от непрошенных гостей, вдруг войдут с оружием в руках, грубо скомандуют ему встать лицом к стене, снова наденут наручники и увезут обратно в тюрьму. Этот страх не оставлял никогда великого ученого и конструктора и томил его душу. Вряд ли у других административных фигур в науке не было аналогичного страха за судьбу и жизнь.

79

Григорий Константинович Хрущов (1897–1962) закончил Московский университет в 1919 г. и работал в МГУ до 1930 г., затем стал профессором Московского зооветеринарного и 2-го Московского медицинского институтов. После того, как Н. К. Кольцов был смещен с поста директора Института экспериментальной биологии, этот институт был преобразован в Институт цитологии, гистологии и эмбриологии АН СССР, и Хрущев был назначен директором этого института. В 1949 году часть института была выделена в новое научное учреждение — Институт морфологии животных АН СССР, его директором был назначен Г. К. Хрущов. Активное участие в кампании по прославлению идей Лепешинской помогло ему заполучить звание члена-корреспондента АН СССР в 1953 году.

80

Норайр Мартиросович Сисакян (1907–1966) стал важной фигурой среди лысенкоистов и большим чиновником среди функционеров советской науки.

Впервые в советской прессе его расхвалили еще в 1938 году (32) как типичного выдвиженца: в 14 лет он еще не умел не то что писать, но даже ни одной буквы алфавита не знал. Однако в этом возрасте (в 1924 году) он вступил в комсомол и попал под начало другого яркого выдвиженца, гордо именовавшего себя "бывшим беспризорником" — Эзраса Асратовича Асратяна, позже ставшего академиком АН Армянской ССР и устроившего погром в физиологии высшей нервной деятельности (вместе с К. М. Быковым) в 1950 году. Асратян за год обучил Сисакяна армянской азбуке. Еще за год учитель и ученик показали, что значит творить настоящие чудеса: сверхталантливый Сисакян ухитрился за это время получить документ о сдаче экстерном экзаменов за восьмилетнюю школу! Сам Сисакян признавался, что при этом он еще читал с трудом, но с гордостью заявлял: "Комсомол сделал из меня не только ученого, но и человека" (33). В комсомоле он научился главному — методам борьбы с инакомыслием: "В 1927 году, при очищении комсомольской организации от троцкистов, Сисакяна ввели в уком [уездный комитет]. Борьба с политическими врагами под руководством большевистской партии закалила молодого комсомольца и многому его научила" (34). Закаленный и обученный Сисакян, не зная ни слова по-русски, не убоялся трудностей, раздобыл путевку в комитете комсомола и приехал с ней в Москву, чтобы учиться в Тимирязевской академии. В 1932 году он закончил ее и попал в престижный институт Д. Н. Прянишникова. Но здесь надо было серьезно работать, и потому пришлось ему перейти в 1935 году в Институт биохимии под начало А. Н. Баха. Там в 1937 году он вступил в партию и возглавил партийную организацию института. В 1938 году он защитил кандидатскую диссертацию и тут же устроился исполняющим обязанности профессора МГУ. Позже он сделал еще более головокружительную карьеру.

81

Общеупотребительная в СССР аббревиатура комплекса спортивных испытаний ("Готов к труду и обороне"), сдав которые во время специальных соревнований, устраивавшихся во всех городах, поселках, деревнях, во всех школах, училищах, институтах и т. п., можно было получить право носить значок ГТО. Для несовершеннолетних был комплекс БГТО ("Будь готов к труду и обороне").

82

На Центральной студии научно-популярных фильмов режиссер В. А. Шнейдеров в 1951 году решил снять полнометражный документальный фильм "У истоков жизни" — о Лепешинской и Опарине. В это время молодой биолог А. А. Нейфах окончил аспирантуру Института морфологии животных, но не был оставлен в штате института, и тогда директор Института Г. К. Хрущов рекомендовал его Шнейдерову на должность экспериментатора в съемочную группу фильма. Ему поручили воспроизвести опыты Лепешинской по зарождению клеток из растертых до кашицеобразного состояния гидр. Однако никакого "зарождения", сколько не повторяли, не получалось. Просто на богатой питательной среде прекрасно размножались посторонние бактерии и грибы. Тогда Нейфах, чтобы спасти фильм и себя тоже, пошел на хитрость. В кашицу растертых гидр он капнул убивающий живое формалин… и тогда под микроскопом, из-за протекания чисто физико-химических реакций, кашица начала просветляться, в ней стали проглядывать какие-то округлые скопления, оседавшие на предметных стеклах. Омертвевшие фрагменты слипались друг с другом, образуя увеличивавшиеся в размерах агрегаты. Под микроскопом можно было видеть, как содержимое капель под предметным стеклом будто бы кипит, вычленяя из себя более крупные структуры. Операторы засняли этот процесс, не имевший никакого отношения к зарождению живых клеток, и фальсификация была выдана за реальное происхождение клеток.

Когда Г. К. Хрущову, числившемуся научным консультантом фильма, показали отснятый материал, он искренне удивился (так как хорошо понимал, что никакого зарождения клеток происходить не может и показанные ему "бурлящие" сцены появления фрагментов "живых клеток" не что иное как ловко подстроенная фальшивка) и обратился к Нейфаху:

— Саша, как же вы умудрились это заснять?

Нейфах разыграл популярную в СССР комедию с "секретами" и ответил:

— Григорий Константинович! Я при всех сказать не могу. Я тут использовал маленький научный секрет.

Конечно, воздействие такого кинофильма на широкие массы было огромным. Никому и в голову не приходило задуматься, а не обманывают ли их (46).

83

Орбели говорил о комиссии, направленной в его институт после сессии ВАСХНИЛ 1948 года президиумом АМН. По окончании работы члены комиссии представили в президиум докладную записку, названную: "О некоторых вейсманистско-морганистских извращениях и о состоянии развития учения И. П. Павлова в Институте эволюционной физиологии и патологии высшей нервной деятельности АМН СССР" и предложили потребовать от дирекции института "обеспечить активное изучение наследования условных рефлексов".

84

Во всех последовавших (многочисленных) перепечатках текст выступления Лысенко оставался неизменным за одним исключением: из последней фразы исчезло упоминание об уже состоявшемся признании "добытых О. Б. Лепешинской положений", и весь пафос переносился в будущее время, когда эти "положения… лягут в фундамент" (19).

85

Утверждение, что он, подобно Гитлеру, узурпировал власть, правильно, но все-таки он был лидером: не будем забывать, что эта власть была завоевана ими обоими не без потворства большинства граждан, голосовавших за приход Гитлера, или неизменно отдававших более 90 % голосов на выборах за "любимого вождя" Сталина.

86

За годы работы над книгой некоторые архивы по нескольку раз меняли свои названия. Так, бывший Центральный Политический Архив при Институте марксизма-ленинизма (ЦПА ИМЛ) был переименован в Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ), а затем в Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), часть бывшего Ленинградского государственного архива Октябрьской революции и социалистического строительства (ЛГАОРСС) стала Ленинградским государственным архивом научно-технической документации Санкт Петербурга (ЛГАНТД СПБ). Ссылки на документы, приводимые в книге, соответствуют тому названию, которое носил архив в момент получения из него соответствующего документа. При описании документов в архивах использованы сокращения: ф — фонд, д — дело, св — связка, л — лист.

Content

Валерий Сойфер
Сталин и мошенники в науке

Введение

Глава 1. Сталин в борьбе за власть

Глава 2. Замена профессиональных ученых "красными специалистами"

Глава 3. Ранние квазифилософские статьи Сталина

Глава 4. Споры механистов и диалектиков

Глава 5. Претензии Сталина на ведущую роль в философии

Глава 6. Сталин организует публичную критику Деборина и деборинцев

Глава 7. Сталинские наказы разрушителям науки

Глава 8. Сталинский контроль научной жизни в ссср

Глава 9. Усилия Н. К. Кольцова по зарождению медицинской генетики в СССР

Глава 10. Грубые нападки на "антропогенетику" Александра Серебровского

Глава 11. Члены общества марксистов-биологов атакуют Кольцова, евгенику и генетику

Глава 12. Институт медицинской генетики

Глава 13. Герман Джозеф Мёллер пишет Сталину и просит поддержать генетику человека

Глава 14. Провал сталинской коллективизации

Глава 15. Дискуссия о генетике на сессии ВАСХНИЛ в декабре 1936 года

Глава 16. Сталинский приказ о запрещении медицинской генетики В СССР

Глава 17. Сталин запрещает проведение в СССР 7-го Международного Генетического Конгресса

Глава 18. Сталинский подручный Яковлев и большевистская пресса линчуют Кольцова

Глава 19. Митин и Юдин исполняют приказ сталина и дискредитируют генетику в 1939 и 1940 годах

Глава 20. "Все мои ученики либо проходимцы, либо дураки!"

Глава 21. В высших партийных и научных кругах нарастает недовольство работой Лысенко

Глава 22. Роль А. Р. Жебрака в попытке возродить генетические исследования в СССР

Глава 23. Афера Лысенко с ветвистой пшеницей и обман им Сталина

Глава 24. Сталинская борьба с "космополитами" и первый "суд чести" над биологами

Глава 25. Реванш шарлатанов: "суд чести" над А. Р. Жебраком

Глава 26. Сталин наказывает младшего Жданова за критику Лысенко

Глава 27. Сталин приказывает окончательно запретить генетику в СССР

Глава 28. Сталин поддерживает О. Б. Лепешинскую в её борьбе с биологией клетки

Глава 29. Анти-павловская сессия

Глава 30. После Сталина

Заключение

Примечания

Эпиграфы к книге

Введение

К главе 1

К главе 2

К главе 3

К главе 4

К главе 5

К главе 6

К главе 7

К главе 8

К главе 9

К главе 10

К главе 11

К главе 12

К главе 14

К главе 15

К главе 16

К главе 17

К главе 18

К главе 19

К главе 20

К главе 21

К главе 22

К главе 23

К главе 24

К главе 25

К главе 26

К главе 27

К главе 28

К главе 29

К главе 30

К Заключению

Подписи к иллюстрациям

Комментарии