Облом

Детективы, триллеры, рассказы разных лет

Вадим Голубев

Капитан

Много лет назад эта вещь была опубликована в журнале «Юность». Тогда я работал в Канаде, о чем было указано в тексте. Прошли годы, но и сейчас «пираты» публикующие данное произведение продолжают писать: «Валим Голубев живет и работает в Торонто». Уведомляю: Вадим Голубев уже давно творит в России, а боевик «Капитан» печатается по тексту автора.

1

За развевавшимся на корме трехцветным флагом таял Владивосток. Проплыл справа полуостров Эгершельд, мелькнули острова Русский и Попов. Покрытый уходящими в Китай и Корею горами берег залива Петра Великого превратился в синюю полоску. «Полный вперед!» — дал команду машинному отделению капитан. Уже пять лет он командовал пассажирским лайнером, возил в круизы богатых людей. Сначала это были крупные торговцы и промышленники из Приморья. Теперь — сибирские и уральские воротилы и даже несколько банкиров из Москвы и Санкт-Петербурга. Эти люди разительно отличались от прежних советских туристов, ошалело рыскавших в поисках дешевых видюшников, электроники, тряпья. Отличались они и от сменивших туристов крутых ребят из совместных предприятий, покупавших те же товары оптом, заключавших договоры на поставки японских автомобилей в обмен на лес, металл, уголь. У этих, новых, было тряпье от Валентино, а виллы в Майами и на Азорских островах. «Мерседесы» они успели поменять на «порше», а кое-кто и на «ролс-ройсы». В круиз по странам Востока они ехали отдохнуть от дел, а главное — поставить галочку, что были в Сингапуре, Гонконге, занимались подводной охотой на Большом коралловом рифе в Австралии. Поэтому стоянка в Саппоро, где раньше покупали дешевые товары, была заменена в первую столицу Японии Киото. Обязательный при Советах заход в один из портов Северной Кореи заменили стоянкой в южнокорейском Чемульпо и поездкой в Сеул. Вместо Хошимина (бывшего Сайгона) возник в маршруте Шанхай. Остальное осталось по-прежнему: Токио — Йокогама, Гонконг, Сингапур, Малайское побережье, Таиланд, Индонезия, Дарвин в Австралии, а на обратном пути — Филиппинские острова.

При коммунистах Капитану часто намекали: «Не хочешь выйти на пенсию старпомом, будь поласковей с ребятами из Пароходства!» Это означало, что надо «давать» или валютой, или товарами. Многие, чтобы занять хорошую должность или получить хороший рейс, так и поступали. Из года в год везли по спискам всякую всячину для чинов из Пароходства, «отстегивали» им долларами, иенами, фунтами.

На свою беду, капитан этого делать не умел. Его держали на лайнере старшим помощником капитана за знания, опыт, работоспособность. Капитаном его сделал бывший соученик по школе Юра Слюсаренко. Отъявленный хулиган и второгодник, он с трудом одолел восемь классов. А потом пошли тюрьмы, лагеря, «глотки свободы» перед новой посадкой, дебоши у винных магазинов, валяние там же в заблеванном рванье. Теперь Юру возили в семиметровом белом лимузине, а в дополнение к нескольким сухогрузам и танкерам он купил круизный лайнер и туристическое агентство.

На лайнере оборудовали еще один бассейн, бронированные сейфы в каютах, казино с рулеткой, открыли филиал принадлежавшего Юре банка. Тогда и Капитан стал капитаном.

— Ты — единственный, кто в этой дыре мне не пакостил, — сказал Юра при назначении. — Дрались мы по малолетству часто, но подлости от тебя не видел. Знаю, что и сейчас — ты дожил до сорока, а срать за пазуху не научился. Что барашков давать не умеешь — лопух! Но мне откаты не нужны. Мне работа нужна!

Когда вышли в открытое море, к Капитану явился Анатолий Сергеевич Глухов — менеджер круиза. Ему подчинялись казино, варьете, гиды. Он ведал всеми вопросами обслуживания туристов. Поигрывая бриллиантовыми перстнями, Глухов положил список туристов, которые будут питаться за капитанским столом в кают-компании. Это была единственная привилегия (все пассажиры питались в ресторане), за которую менеджеры, в том числе и шедший в третий рейс с Капитаном Глухов, гребли доллары. Капитан знал, что Глухов уже собрал жатву. Две фамилии в списке удивили его.

— Пржешевский, журналист…

— Юра велел посадить, — ответил Глухов. — Этот репортер приглашен фирмой описывать круиз. Хорошая реклама в прессе.

— Маша Громова. Что этой проститутке делать за капитанским столом?

— Маша в этом рейсе отдыхает. Говорит, что едет ради удовольствия. Обещала не проституировать, пардон, не работать! Остальных девочек немного, пара-тройка. Публика в этом круизе солидная. Едут с женами, но в основном, с герл-френдами. Везут банкиры австралийца. Он с ними заключил какое-то крупное соглашение. Провожают его до Дарвина. Может, он этих тёлок снимет, может, кого-то из варьете. Те не прочь баксов подрубить, но это не наши проблемы!

— Гэбэшников где разместили?

— Гэбэшников в этом рейсе не будет. Я заключил договор в с фирмой, обеспечивающей безопасность пассажиров. Нас сопровождают шесть человек. Все прекрасно знают каратэ, кун-фу, тайский бокс…

— В Южно-Китайском море у пиратов автоматы, базуки, на катерах крупнокалиберные пулеметы и скорострельные пушки. Есть даже ракетные установки.

— Ну, у наших тоже кое-что есть, — похлопал себя по карману Глухов.

— Почему Никоенкова нет за капитанским столом? — влез в разговор вездесущий старпом. — Звезда эстрады…

— Заходящая звезда! — отрезал Глухов. — В международных и крупных отечественных шоу уже не участвует, последние записи расходятся плохо. Взял его туристов развлекать. Пара лет, три-четыре наших круиза и выйдет в тираж. Похарчуется в ресторане, за артистическим столом. Буду ему перед каждым выступлением стакан подносить для куража. Больше наливать не велено. Он когда пьяный — дурной!

Как бы услышав, что вспоминают его, в рубку ввалился Никоенков.

— Кэп! — обратился он к Капитану. — Что за каюту вы мне выделили? Теснота, коечка односпальная, ванны нет — только душ!

— Эту каюту выделил вам я, — ответил за Капитана Глухов. — Ванна полагается тому, кто за нее платил. Кто тратит в круизе деньги. Вы же их зарабатываете. Это вам как звезде эстрады. Остальные едут по двое, по трое, а кто величиной поменьше — по четыре человека в каюте.

— Контрактом предусмотрено…

— Контрактом предусмотрено, что кроме зарплаты, мы вас бесплатно кормим и обеспечиваем жильем. Но нигде не указано, что мы обязаны предоставить вам каюту люкс! Идите, репетируйте! Через четыре часа банкет, — начал вытеснять из рубки Глухов певца.

— Как же я буду репетировать в такой тесноте? — сник тот.

— Будете репетировать как и все — в ресторане! Эй, вахтенный! — гаркнул Глухов матросу. — Никого из артистов и пассажиров в рубку не пускать! Все вопросы пусть решают только со мной.

2

На банкете по случаю начала круиза рекой лилось шампанское. Выкладывались артисты. Заливался соловьем Никоенков, подобревший после стакана «Наполеона», поднесенного ему Глуховым. Сам Анатолий Сергеевич в белом смокинге прохаживался между столиками, зорко следя, чтобы вышколенная прислуга создавала туристам максимум комфорта. На несколько минут появился на банкете и Капитан. По заведенной традиции он пожелал туристам веселого круиза и хорошей погоды.

Банкет подходил к концу, когда капитан передал вахту старпому. В одном из холлов он наткнулся на Никоенкова, ворковавшего с примадонной варьете.

— Вы были просто восхитительны! — приобнял певец примадонну.

— Куда уж мне до ваших столичных! — терлась об него та.

— Правда, вы выступали на международном уровне. Я даже не ожидал столь высокого класса от Приморья! Слушайте! У меня в каюте есть коньячок, икорочка — дар поклонников. Не посидеть ли нам?

— Отчего же? Завтра не работать, — примадонна двинулась вслед за Никоенковым. — Завтра приходим в Йокогаму. У гостей по плану Токио, ночная Гинза, ужин в японском ресторане и отъезд на три дня в Киото. У нас только ночная Гинза.

— Прекрасно! Вы мне ее и покажите! — оживился Никоенков, отпирая дверь в каюту.

— Может быть, — неопределенно улыбнулась дама.

3

В Йокогаме лайнер опустел. Уехали в свой трехдневный вояж туристы. Уехали моряки и артисты с обслугой смотреть ночную Гинзу. Капитан остался на судне. Последние пятнадцать лет он шесть-семь раз в году бывал в Токио. Неторопливо моряк шел по судну, обдумывая план работ на следующий день. На корме, на нижней палубе он Капитан увидел группу японцев. Откуда-то сверху к ним падали тюки. Японцы рылись в них, что-то проверяли, тихо переговариваясь между собой. Следом за последним тюком спустился Глухов. Пожилой японец протянул ему пачку долларов и сказал:

— Ты нехороший! Все ваши иенами берут. Ты баксы хочешь!

— Я у тебя этот товар просил или ты у меня? — возмущенно всплеснул руками Анатолий Сергеевич. — Да я это в Сингапуре за те же баксы отдам. Только вдвое больше получу! Возиться не хочется, место в каюте товар занимает… Не хочешь — давай обратно!

— Йо, — остановил его жестом японец. — Плачу, как договорились.

— Все — о’кей! Только вот эту бумагу поменяй, рамка подгуляла, — протянул банкноту Глухов.

Японец вздохнул и заменил купюру. Контрабандисты бесшумно покидали тюки в свой катер, спустились в него по веревочной лестнице. Глухов отцепил ее и смотрел вслед японцам. Он поигрывал пачкой долларов, любовно глядя на них.

— Не мало тебе, Глухов? — хлопнул его по плечу Капитан.

— Почему не взять, если само в руки идет? — убрал деньги Анатолий Сергеевич.

— Не боишься, что я тебя сдам?

— Ну, кому? Кому ты меня сдашь? Таможенники — мои люди. Я таможеннику от щедрот своих десять «зеленых» суну, он мне такси вызовет, дверцу откроет и честь отдаст. Гэбэшники — свои ребята! Сам у них служил, в спецрейсы ходил. Я тебя еще по ним помню. Да и «Visa» у меня. В любом городе могу баксы по ней в банк положить и взять из банка. Пойдем-ка лучше в бар, по пять грамм выпьем и спать! А то у меня с рассветом дел много…

— У меня тоже хватает. А на судне, сам знаешь, не пью, — пошел от Глухова Капитан.

Он вспомнил юркого, востроглазого матросика, который появлялся на корабле на один рейс, а затем пропадал на полгода-год. Всех ребят трясли таможенники, этому же была «зеленая улица». «Думал я с окончанием брежневщины, кончаются и времена глуховых. Ан нет! Сейчас их времена настали в демократической России. При коммунистах глуховы таились. Теперь свои дела открыто проворачивают. Да еще издеваются над теми, кто не по-глуховски живет. Быдло для глуховых трудяга! Сожгли партбилеты и вывернули свое нутро наизнанку. И ничего с ними не сделаешь. При коммунистах была хоть видимость законности. Сейчас — полное беззаконие! Партийную мафию сменила мафия уголовная», — размышлял, отходя ко сну Капитан.

Не долго пришлось ему спать. Ближе к утру начали возвращаться с ночной Гинзы моряки и прочие. Выпрыгивали из дорогих машин певички и танцовщицы варьете. С почтительным книксеном они вручали по несколько банкнот тершемуся у трапа Глухову. Там же ошивался ожидавший примадонну Никоенков.

— Вас просили не беспокоиться, — сказала ему вышедшая из лимузина артистка. — Она с австралийцем в Киото на три дня уехала.

— Предупреждаю: никаких эксцессов! — бросил певцу через плечо Анатолий Сергеевич.

Через три дня туристы возвратились из Киото. Примадонна, с презрением взглянув на Никоенкова, проследовала в каюту австралийца. Певец попытался дернуться, но был оттерт «мальчиками» Глухова.

Ночью Никоенков забарабанил в дверь австралийца.

— Выйди, тварь! Поговорить надо! — лупил ногами в мореный дуб певец.

— I don’t understand him! What does that guy want?[1] — послышалось бормотание австралийца.

— Probably he has mistaken[2], — ответила примадонна.

— Yes, yes! This guy had mistaken. Sorry, dear sir![3] — прозвучал голос Глухова.

Рука впилась в затылок Никоенкова и резко повернула его. Певец увидел наглоглазого молодого человека из группы сопровождения и стоявшего за ним Глухова. Удар в переносицу покрыл глаза звезды эстрады снопами искр. Сложенная кинжалом пятерня больно ударила в солнечное сплетение, выпустила из легких воздух. Толчок коленом вызвал тягучую боль в мошонке. Ударами ног скорчившегося певца гнали к выходу, задавая ему направление причиняемой болью. На палубе Никоенкова ударили ногой по лицу, разбив нос и губы. Певец попытался подняться, но получил удар по кобчику и ткнулся лицом в палубные доски.

Теперь он закрывал голову руками, а обступившие его «мальчики» били ногами по печени, почкам, ребрам, сменяя одно болевое ощущение другим.

— Хорош! — процедил Глухов, оттянув за волосы голову артиста. — Я ведь тебя-козла предупредил: никаких эксцессов! Ты в приличном заведении находишься, а не в бардаке. Запомни это! Еще раз так сделаешь — хуже будет! Понял?

— Понял, — всхлипнул Никоенков.

— Пошел вон! — пнул его Глухов.

Через некоторое время притащили примадонну. Она решила отоспаться в своей постели, а попала к «мальчикам», поджидавшим ее. Анатолий Сергеевич вытащил из джинсов ковбойский ремень с тяжелой серебряной бляхой и отхлестал артистку по аппетитному, но уже начавшему дряблеть заду.

— Что ты, сучка, себе позволяешь? — приговаривал менеджер, нанося удары. — Мужиков меняешь, стравливаешь их. Туристам от этого беспокойство… Сколько австралиец тебе за любовь заплатил?

— Ой, Толенька, жадный он! — взвизгнула примадонна. — Денег не дает. Так, грошовые подарки! Говорит: «У меня нет наличных, только чеки».

— Вот пусть и выпишет чек на соболиную шапку! У нас в бутике, как раз моего размера имеется. Объясни ему, что за любовь теперь и в России надо платить. И «мальчикам» угощение надо выставить! Они свой режим нарушили, вместо сна твоим воспитанием занимались.

— Мы, дядя Толя, по водочке не ударяем, — сказал старший из «мальчиков». — А вот от швейцарского шоколада «тублероне» не откажемся.

Утром старпом спросил Капитана, знает ли он, что случилось на судне.

— Знаю, — ответил тот. — Никоенкову хорошо вломили: весь заклеенный. Примадонне задницу драли. Дал хозяину радиограмму о бесчинствах Глухова и его команды.

— Ответ получил?

— Да, читай, — протянул бланк Капитан.

«Не вмешивайтесь в действия менеджера круиза. Слюсаренко», — с удивлением прочел старший помощник.

4

Ночью лайнер покинул Гонконг. Умаявшиеся за два пассажиры разошлись по каютам. Несколько полуночников сидели в казино и баре. «Не пора ль вам застрелиться, господин штабс-капитан?» — завывал с эстрады Никоенков, на лице которого сквозь густой грим проступали синяки. Маша Громова выпила порцию двойного виски и теперь шла в свою каюту. В Гонконге она неплохо провела время в дорогом ресторане в обществе богатого китайца. Привыкшая работать ночами, Маша не могла заснуть без выпивки. Она хотела выкурить сигарету на свежем воздухе. На опустевшей палубе к ней метнулась пара глуховских «мальчиков».

— Привет, Маша! Хорошо отдохнула? А мы как проклятые сидим на этой посудине… Может, развлечешь нас? — «мальчики» заелозили проказливыми ручонками по Машиным бедрам и груди.

— Я на отдыхе, парни! Занимаюсь любовью, лишь чтобы не терять форму. С тем, кто мне нравится.

— Макаки желтожопые тебе нравятся. За доллары! А мы, русские — рылом не вышли? — «мальчики» начали грубо лапать девицу.

— Парни, я возбуждаюсь только за баксы! — попыталась освободиться Маша.

— Кто сказал. что мы собираемся тебе платить? — возмутились «мальчики», больно дернули Машу за грудь. — Давай! Не то силой возьмем и так тебе вывеску разукрасим, что в Сингапуре дальше лайнера не высунешься.

— Что же! Пойдемте ко мне в каюту, — поняла Маша, что от «мальчиков» не отделаться.

— Нет! Хотим здесь, при свете луны! И не по очереди, а вместе!

Один из «мальчиков» поднял согнутую в колене ногу девушки. Другой начал задирать на ней вечернее платье, пытаясь нащупать резинку трусиков.

— Отставить! — властно приказал Капитан.

«Мальчик» прыгнул в направлении Капитана. Он взмыл над моряком, и, кружась в воздухе, попытался зацепить его ногой. Капитан присел, отклонил корпус вправо и двинул кулаком в промежность летевшего над ним «мальчика». Вскрикнув от боли, отморозок ударил ногой по стальной двери, врезался в нее сам. Капитан нанес ему удар ногой в солнечное сплетение, добавил кулаком по темечку. Затем еще дал в челюсть и добил ногой в подбородок. «Мальчик» глухо стукнулся о палубу и затих. Его приятель, выхватив нунчаки, пошел на Капитана. Теперь Капитан только успевал уклоняться от свистящего оружия. Он чувствовал, что вот-вот последует комбинация ударов ногами. «Мальчик» еще раз стегнул нунчакми, и крутанулся, выбросив вперед ногу. Капитан отбил рукой этот удар, сам рванулся навстречу, перехватил руку с нунчаками, резко крутанул ее и бросил парня через себя. Нунчаки вывалились за борт, «мальчик» покатился по палубе. Он нашел силы подняться. Попытался свистнуть, созываю приятелей. Правая рука у него не действовала, левой он вытащил пистолет. Как бы отплясывая вприсядку, Капитан закрутился к противнику. Три пули, одна за другой, вырвали щепки из палубы в тех местах, где только что был Капитан. Удар ноги выбил пистолет из руки «мальчика». Ударом каблука в лоб Капитан «вырубил» падавшего насильника.

— Пойдем, провожу. Может быть, тебя около каюты ждут, — Капитан положил в карман пистолет.

— Зря ты за меня вступился, — сказала Маша. — Я бы вымылась и забыла об этом, а у тебя могут быть неприятности. Слишком много мест на судне, где трудно разминуться.

— Что же? Надо было уйти на цыпочках?

— Сколько таких случаев! Когда среди бела дня убивают и насилуют, а здоровые мужики, отворачиваясь, проходят мимо.

— Слишком много мы в последнее время, отворачиваясь, проходили мимо. А ты, Маша, обещала, что не будешь работать.

— Я не работаю. Мужики мне нужны для тонуса. В этом рейсе я — туристка.

— Не боишься гадость какую-нибудь подцепить?

— Главное — не думать об этом. К тому же, мои клиенты — публика из тех кругов, где подцепить что-то невозможно. После этого рейса я завязываю. Денег мне до смерти хватит О семье пора подумать. Возьми меня замуж, Капитан!

— Ты ведь налево бегать будешь? — попробовал отшутиться моряк.

— Буду! — серьезно ответила Маша. — Я теперь с одним мужиком не смогу. Но ты не беспокойся! Все будет по-благородному. Для окружающих, а главное — для тебя я буду верной и преданной женой.

— Что скажет моя жена?

— Ты со своей женой уже десять лет в разводе. Я узнавала. Ты будешь иметь все, что захочешь. Как сыр в масле кататься будешь. Весь в золоте будешь. Тачку тебе подарю самую лучшую — не японское говно! «Джип-ларедо» справим или «Линкольн-таункар». Связи у меня большие. Захочешь — примешь лучший лайнер в Пароходстве или в частной компании. Захочешь — любую должность в Пароходстве займешь. Захочешь — на американских или английских судах ходить будешь.

— А если не захочу?

— Юрик ценит тебя, но незаменимых людей нет. Подумай до конца круиза! Я не тороплю. А сейчас, извини, мне спать пора.

В кабинете Анатолия Сергеевича бушевали «мальчики». Все были в сборе.

— Мы его, козла позорного, на части разберем! — поминали они Капитана.

— Чья инициатива Машу трахнуть? — спросил Глухов. — Кто предложил?

— Я, — выдавил из себя «мальчик» и упал от удара головой в нос.

Сбитому с ног парню Анатолий Сергеевич добавил ногами.

— Ну, дядя Толя! Ты — мэн крутой, — удивленно выдавил старший из «мальчиков».

— Вам что, мало проституточек из варьете? Служебные обязанности с отдыхом путаете? Вы туристок охранять обязаны, а не приставать к ним с низменными предложениями. Надеюсь, я понятно объяснил? К тому же, Машка связана с очень серьезными людьми. Вас за нее закопают — никакие каратэ с кун-фу не помогут!

— Поучить бы этого Капитана, дядь Толь?

— Капитан нам дороже всех. Не сметь его трогать без моей команды! Теперь всем разойтись!

5

— Входим в криминогенную зону? — спросил заступивший на вахту старпом.

— Нет, я приказал изменить курс, — ответил Капитан. — Задержимся с прибытием на пару часов, но меньше риска.

— Когда вы выходили, был Глухов. Очень рассердился, узнав, что автобусы будут ждать, — сказал штурман.

— Я предупредил Сингапур радиограммой, — резко повернулся к нему Капитан. — На каком основании Глухов рылся в судовом журнале? Вы знаете, кто допущен к чтению этого документа. Впредь прошу выполнять инструкцию!

Не успел Капитан покинуть рубку, когда на горизонте появились пять точек, шедших на сближение с лайнером.

— Пять катеров идут пересекающимся курсом, — доложил марсовый.

— Полный вперед! — скомандовал Капитан.

— Световым сигналом катера приказывают застопорить машины, — снова доложил марсовый.

— Полный вперед! Дать сигнал SOS! Уведомить, что подверглись нападению пиратов! Включить сирену!

— Радиоаппаратура выведена из строя, — доложили Капитану.

Внезапно начала стопориться машина.

— Полный вперед, я сказал! — рявкнул в переговорную трубку Капитан.

Анатолий Сергеевич пинком открыл дверь в рубку. За ним, поигрывая маленькими автоматами ввалились четверо «мальчиков». Их лбы были обтянуты красными повязками.

— Руки вверх! — приказал Глухов. — всем мордой на левый борт! Машинное! Договорились с механиками?

— Договорились, — ответил наглый голос. — Вот только пришлось стармеху в лоб дать. Лежит — отдыхает.

— Опустить трап! — скомандовал Глухов.

Катера настигли лайнер, кружили вокруг него. Глуховские «мальчики» опустили трап, по которому поднялись татуированные желтые люди с красными повязками на головах. Пираты рассредоточились, заняли ключевые позиции, беря под прицел все выходы из отсеков на палубы. Их было не более трех десятков. В рубку вошел тридцатилетний китаец в костюме военного образца. С ним было четверо обнаженных по пояс телохранителей.

— Добро пожаловать. Господин Чан, — сказал по-английски Глухов, низко поклонившись.

— Молодец! — кивнул Анатолию Сергеевича Чан. — У меня давно не было таких легких операций.

— Это — ключи от банковского сейфа. Это — ключи от сейфа казино. Это — ключи от бутика. Директора этих заведений помогут открыть. Эй! — кивнул Глухов «мальчику». — Проводишь в каюты этих господ.

Чан что-то крикнул по-китайски и несколько пиратов пошлепали за «мальчиком».

— Этих — на нос, — показал Глухов на моряков. — Капитана оставить: буду говорить с ним в моем офисе.

— Объявляй! — велел Чан. — Внутренняя связь работает?

— Работает. Ее мы из строя не вывели, — Анатолий Сергеевич щелкнул тумблером внутренней связи и заговорил. — Уважаемые дамы и господа! Наше судно захвачено пиратами. Всем собраться на главной носовой палубе. Деньги и ценности оставить в каютах на видных местах. Сопротивление, утаивание денег и ценностей, попытки спрятаться будут караться немедленной смертью.

Глухов несколько раз повторил это объявление. Сначала на нос стали собираться моряки и обслуга. Следом потянулись еще не отошедшие от сна туристы. Притащили избитого директора банка.

— Не хочет, падла, говорить шифр к сейфу, — пожаловался «мальчик».

— Мне он тоже не сказал. Ваш выход, господин Чан, — улыбнулся Глухов.

Чан приказал по-китайски. Директора сбили с ног, содрали с него трусы. Чан вытащил из кармана футляр от сигары, показал его директору. Из футляра он вытащил усеянную колючками веточку. Тоже показал ее директору. Заглянув в глаза финансисту, Чан принялся медленно вводить веточку в мочеиспускательный канал несчастного, поворачивая ее.

— А-а-а! — душераздирающе закричал несчастный. — Я скажу! I will say!

Окровавленного директора уволокли в банк. Туда же направился Чан. В рубке остались Капитан, Глухов и «мальчик». «Мальчик» не спускал с Капитана автомат.

— Продаешь? — устало спросил Капитан.

— Выполняю условия контракта, — усмехнулся Глухов.

— Юра простит тебя?

— За Юрика не беспокойся. Он на страховку три таких посудины купит. Он уже простил. Думаешь, я не знаю про твою кляузу? Знаю. От Юрика знаю. Хотел тебя поучить. Но ты нужен.

— Зачем?

— Сейчас объясню. А чтобы ты не хамил, сделаем вот что. Эй, любезный, — кивнул Глухов «мальчику». — Распорядись: этого певчишку Никоенкова и австралийца за борт!

«Мальчик» не успел выполнить приказ. Капитан увидел, как заметался на носу Никоенков в красных шортах. Один из «мальчиков» в сопровождении пары пиратов отыскал певца и столкнул за борт. Взмахнув руками, с криком полетел Никоенков в воду. Через несколько секунд за ним последовал австралиец.

— Ой, батюшки, акулы их едят!» — взмыл над судном истошный женский крик.

Несколько женщин согнулись и затряслись от приступа рвоты.

— Глухов — сука нас сдал! — загудели мужики.

«Мальчик» дал длинную очередь поверх голов.

— А ну, тихо! — рявкнул в микрофон Анатолий Сергеевич и щелкнул тумблером. — Старею! Забыл трансляцию отключить.

— Зачем я тебе нужен? — спросил капитан.

— Этот план я вынашивал давно. Нужно было время, чтобы найти подходящих людей. Нужно было время, чтобы они мне поверили. Нужно было время, чтобы подготовить «мальчиков», которые могли бы захватить судно без единого выстрела. Сам я для пиратов большой ценности не представляю. Вдвоем мы — сила. Представь себе, встречаются в море два лайнера английский и, скажем, российский. Вдруг российское судно берет английское на абордаж. Вместо туристов на нем оказываются пираты! Старый пиратский прием, забытый сегодня. Самим «косым» с таким лайнером, как наш, не справиться. С твоей помощью огромные бабки брать можно. По сотне тысяч баксов за операцию Чан обещал нам платить. Накопим несколько миллионов и завяжем. Купим виллы, наймем холуев, заживем в свое удовольствие…

— Зачем тебе шапка соболиная? Ведь ты в тропиках пиратствовать собрался?

— Видишь ли, много «косых» бежит сейчас через Гонконг в Канаду, Штаты. Все хотят прибарахленными приехать. Хоть за гроши шапчонку толкну, а всё баксы сами в руки идут.

— Что будет с туристами, с обслугой?

— Мужиков за борт. Баб трахать будут, потом в притоны продадут. А может, в компанию к мужикам и акулам отправят, — зевнул Глухов.

— Если я откажусь от твоего предложения?

— Откажешься — отдам тебя «мальчикам», которых ты давеча избил. Они с тобой потешатся. Потом привяжем к мачте и затопим лайнер. Ты будешь тонуть, а акулы будут тебя жрать.

— Сколько на судне валюты, драгоценностей?

— Миллионов на тридцать баксов будет, — ответил менеджер.

— Дурак! — сказал Капитан. — Обчистят «косые» банк и туристов — ни ты, ни лайнер им не будете нужен. Тебя же первого за борт выбросят.

Как бы в подтверждение слов Капитана один из пиратов столкнул за борт «мальчика», тащившего с палубы Машу Громову. Другому отморзку, тоже впившемуся в девушку, пираты проломили прикладом голову. Троица «косых поволокла Машу в глубь кают.

— Ё-моё! Вырвалось у Анатолия Сергеевича.

С испугом посмотрел на него опустивший автомат «мальчик». Этого было достаточно Капитану. В полете достал он отморозка, вогнав ему ребром ладони переносицу в лоб. Заодно выбил ногой автомат у Глухова. Поднимать оружие не было времени. Капитан прошел колесом по рубке, преграждая Анатолию Сергеевичу путь к автоматам. Моряк вовремя успел прикрыть рукой висок. Полуботинок менеджера порвал рубашку. Оставил синяк на предплечье Капитана.

— Отдай автомат, сука! — Глухов наносил удары руками и ногами. — Дай мне уйти с судна!

— Подождать с автоматом придется! — Капитан уходил от ударов, видя, что Глухов выдыхается. — Меня, дядя Толя, тоже кое-чему учили, когда я в спецназе служил. Только я постоянно тренировался, не терял форму. А ты жизнь прожигал! Подрастерял здоровьишко пьянками, курением, случайными связями.

Капитан легко оторвался от пола и нанес двумя ногами удар в голову Глухова. Анатолий Сергеевич нашел силы подняться. Он тряс головой, среди кровавого месива тупо туманились глаза. Сокрушительным ударом в челюсть Капитан вышвырнул Глухова из рубки, проводил взглядом катившееся по лестницам и трапам тело. Он подобрал оружие, вытащил запасную обойму из кармана мертвого «мальчика». «В машинное!» — приказал себе Капитан, глянув на лежавшего внизу Анатолия Сергеевича, пошел через пассажирский отсек.

— Изнасиловали-и! — выбежала из каюты Маша Громова и, сверкая голыми ягодицами, побежала по коридору.

— Хая! Хая! — выскочил из соседней каюты низкорослый китаец и начал загонять туда женщину.

Капитан вошел в каюту, откуда выбежала пассажирка.

— Доброе утро, товарищи! — сказал по-китайски Капитан паре потягивавшихся китайцев и прошил их очередью. Следом моряк посетил каюту, куда низкорослый затащил Машу. Тот уже лежал на ней. Поддев автоматом подбородок китайца, капитан свернул ему шею.

— Спрячься куда-нибудь и не шуми! — велел он женщине.

По пути в машинное отделение Капитан заглянул в банк, сняв с противопожарного стенда топорик. Стальная дверь комнаты-сейфа была уже открыта. Трое пиратов вошли внутрь. Чан задержался. Малайским кинжалом крис он перерубил горло директору банка. Капитан метнул топорик, который вонзился Чану в лоб. Прыжок к стальной двери. Рывок — дверь начала медленно закрываться. Пират рванулся к двери, попытался помешать закрыть ее, но получив пулю от Капитана, повалился на пол. Щелкнули автоматические замки. Забарабанили в дверь запертые в сейфе пираты. «Где-то рядом должен быть еще один!» — подумал Капитан и столкнулся с выходившим из казино пиратом. Тот тащил охапку долларов. Капитан вырвали из-за пояса морского разбойника крис и со всей силы ткнул его в подбородок. Кинжал с треском вышел из темечка пирата, а сам он медленно сполз по стенке, залив деньги кровью.

Капитан достиг машинного отделения. Двое «мальчиков» держали моряков под прицелом. Лежал на полу перевязанный окровавленной тряпкой старший механик Петрович. «Мальчик» что-то брезгливо бубнил морякам.

— Запускай машину! — крикнул Капитан и свалил опешивших «мальчиков» очередью. — Двое со мной! Остальным задраить машинное! Полный вперед!

По пути к рубке Капитан объяснил сопровождавшим его мотористам, как пользоваться автоматами.

Истошный вопль по-китайски: «Чан убит!» совпал с шумом заработавшего двигателя и очередями, уложившими пиратов, державших под прицелом туристов и команду.

— Прикройте мостик! — приказал Капитан морякам по радио находившимся на носу. — Ложись!

Выскочившие из кают пираты были встречены очередями моряков. Неважно, что только один из них остался лежать на палубе. Теперь уже среди разбойников царила паника. Бросая награбленное, они бежали. Капитан выждал, когда пираты попрыгают в катера. Он резко повернул лайнер, круша катера, рубя винтом барахтавшихся в воде пиратов. Кровавый след, вокруг которого шныряли акулы, потянулся за лайнером. Лишь одному из катеров удалось уклониться. Зигзагами он начал уходить от судна.

— Так держать! — передал он штурвал одному из спасенных моряков.

Сняв «стингер» с убитого пирата, Капитан поймал в прицел уходивший катер. Зигзагами пошел за катером снаряд из «стингера». Настиг его, взметнул огненный столб, разметал охваченных огнем людишек.

Капитан нашел Машу, принимавшей ванну.

— Боюсь я! — всхлипнула она. — Грязные они были. Все в язвах, струпьях, гное.

— Прости, Маша! Не уберег! — покинул каюту Капитан.

По лайнеру между тем гоняли Глухова. Он отступал, волоча ногу, отмахиваясь подобранной пожарной лопаткой. Толпа туристов полуокружила его, прижимала к борту, толкала веслами, колола баграми.

— Отставить! — закричал в рупор Капитан. — Его судить надо!

Прижатый к борту Глухов с надеждой смотрел на спускавшегося к нему Капитана. Брошенная из толпы бутылка ударила Анатолия Сергеевича в голову. Багор вонзился в живот менеджеру круиза, перекинул его за борт. Капитан бросился сквозь толпу. Зажимая рану в животе, Глухов греб одной рукой. Вокруг него неторопливо кружили акулы. Одна из них приблизилась и осторожно откусила у Анатолия Сергеевича ступню. Глухов пронзительно закричал. Капитан бросил ему спасательный круг. Анатолий Сергеевич, продолжая кричать, ухватился за него.

— Помогите же кто-нибудь! — Капитан потянул трос.

— Не будем помогать! И ты не смей! — ответила толпа.

Акула впилась в живот Глухова и отплыла, таща за собой кишки Анатолия Сергеевича. С визгом менеджер ушел под воду. Как по команде акулы бросились на него, вспенили хвостами окровавленную воду, потащили обрубок в глубину. Капитан лишь успел различить отделившуюся от тела голову, которую тут же проглотила тигровая акула.

6

Во Владивостоке Капитан не застал Юрика. Тот любил проводить вторую половину дня и ночевать на станции «Девятнадцатый километр». Некогда принадлежавший первому секретарю Приморского крайкома КПСС особняк по сей день охранялся милицией. В самом доме дежурила пара телохранителей. Впрочем, все это было данью традиции. Юрик пользовался в криминальном мире таким влиянием, что мало кто дерзнул бы украсть у него даже что-то по мелочи.

Оставив свой «ниссан» за квартал от резиденции хозяина, Капитан прошел туда пешком. Знавшие моряка постовые пропустили его в резиденцию без доклада. Вышколенный дворецкий, бывший крайкомовский работник, попросил было подождать, но Капитан вломился следом за ним в кабинет.

— Ты жив? — удивленно спросил Юрик, жестом отпуская дворецкого. — Что с лайнером?

— В Сингапуре. Ведутся мелкие ремонтные работы. А это что? — глянул Капитан на лежавшую на столике газету. Захват российского туристического лайнера пиратами… Как следует из статьи, судно уничтожено. Перечень убытков, ссылка на газету «Сингапур пост»… Уже, наверное, и в страховую компанию обратились?

— Обратились, — криво усмехнулся Юрик. — Знаешь, сука, сколько я из-за тебя потерял?

Слюсаренко внезапно выбросил в ударе руку. Капитан вовремя увернулся. Удары месили воздух. Капитан уходил от них. Вдруг Юрик остановился. Он выхватил из кармана пистолет. Капитан воспользовался перерывом в атаке, ударил Юрика ногой в лоб. Слюсаренко упал, но не выпустил оружие. Капитан нажал ему на болевую точку. Юрик выпустил пистолет, но левой рукой выхватил нож с выбрасывающимся лезвием. Моряк отпрянул и ударил ногой Юрика по кисти руки.

— Сейчас мои быки тебя на куски порежут, — захрипел Слюсаренко.

— Сейчас ты эту запись прослушаешь! — Капитан швырнул в кресло «обезрученного» хозяина. — Я сумел записать на диктофон нашу последнюю беседу с покойником Глуховым. Из нее видно, что ты стоял за спиной пиратов. Глухов был лишь шестеркой, подставным лицом.

— Кусочник низкий твой Глухов, — сказал Юрик, прослушав запись. — Потому и ему приготовил я могилку на дне морском.

Кто-то по-кошачьи поскребся у двери. Двадцатилетняя пассия Юрика или «матрёна», как он их называл. Кротко взглянула на Слюсаренко.

— Юрик, ты не забыл. Что у Гелия Лукьяновича парти? Пошли этого на х… — презрительно скользнула девка глазами по капитанскому мундиру.

— Тачка заложена, поезжай! А я подъеду, как с делом закончу, — велел ей Юрик.

— Конечно, я могу забрать запись, а тебя рыб кормить отправлю, — проводил Юрик взглядом «матрёну». — Но наверняка у тебя есть дубликат. Поэтому давай по-хорошему. Я тебе за пленочки пару миллионов подкину. Да не «деревянных», а «зеленых». Идет?

— Боюсь, что поздно, — ответил Капитан. — Вот копия допроса захваченного мною пирата — близкого друга Чана. Он говорит, что захват и уничтожение лайнера готовились и направлялись тобой. Вот также «Сингапур пост», опубликовавшая следственные материалы.

— Кто им позволил следственные материалы публиковать? — подскочил Юрик.

— Свободный мир! Другое отношение к прессе, другие права у прессы. Но не в этом дело. Дубликат пленки забрала у меня сингапурская полиция. Копии ее и всех следственных материалов она передала представителям страховой компании, где было застраховано судно. Эти ребятишки прибыли во Владивосток одним рейсом со мной.

— Это серьезно, — побледнел Юрик. — Там крутые парни. За те сто миллионов баксов, что я с них запросил по страховому полису, они меня даже в Антарктиде найдут. Сроком не отделаюсь. Если посадят меня на кол — можно считать, что я легкой смертью умер. Что же делать?

— Думай! — ответил Капитан, положил перед Юриком пистолет и вышел из кабинета.

Капитан не пошел по главной аллее. Он укрылся в саду, в который въезжали серебристые лимузины. Капитан увидел, как Юрик выглянул из окна, затем ушел в глубь кабинета откуда треснул выстрел.

7

Следующим утром Капитан зашел в бар ресторана «Арагви» — единственное место в городе, где подавали приличный кофе по-восточному. Всегда приветливый и словоохотливый армянин Андрюша молча поставил перед Капитаном чашку кофе и положил газету. Из траурной рамки скалился Юрик. «Несчастный случай оборвал жизнь крупного организатора промышленности и транспорта, туристического и банковского бизнеса Юрия Николаевича Слюсаренко», — прочел Капитан.

— Уже знаете? — плюхнулся рядом пьяненький журналист Пржешевский. — Чистил оружие и закатал себе в лоб. Бармен! Двести грамм коньяка!

— Не велено сегодня отпускать спиртное. Траур! Кофе могу подать, — ответил Андрюша.

— Кофе так кофе! — ухмыльнулся журналист.

Он вытащил из кармана плоскую бутылочку коньяка и сделал несколько глотков.

— Не желаете? — спросил он Капитана. — «Малый шлем», канадский, дерьмо!

— Я только по праздникам, а сегодня траур, — отказался Капитан. — Как ваши очерки о круизе?

— Не будет очерков. Пошел я сегодня к преемникам Юрия Николаевича за авансом… Ничего не надо, говорят, в круиз за наш счет прокатился — и ладно! Дали деньги на билет до Москвы, сказали: «Уезжай сегодня же! И ничего об этой поездке не публикуй! Не то все, что на тебя потратили, по суду вытащим». Так-то!

— Поздновато уже в аэропорт? — посмотрел на часы Капитан.

— Ничего вечерним поездом, плацкартным уеду.

Месяцем позже похоронили Машу Громову, умершую от только что открытой болезни «смертельная бактерия». Свою квартиру, деньги и машину она завещала Капитану.

В мае сорок пятого

Триллер

Берлин пал. Пахло весной, разлагавшимися трупами, гарью. Поблескивая только что полученным орденом Александра Невского, капитан Ананьев вошел в подъезд стилизованного под средневековый замок многоэтажного дома.

Ананьев начал воевать с октября сорок первого. Впервые понюхал пороха под Москвой младшим лейтенантом — переводчиком политотдела армии. С этим политотделом дошел до Берлина, обрастая сначала «кубарями», а позже звездочками на погонах. Отвоевал Ананьев неплохо — ни единой царапины, хотя лез в самые жаркие места. Поначалу это была лихость штатского человека, стремившегося доказать кадровым офицерам, что и он чего-то стоит. Со временем потребность рисковать стала неотъемлемой чертой его характера. Начальство критиковало Ананьева за ухарство, но высоко ценило сделанное им. Четыре ордена оттягивали гимнастерку капитана. «Александра Невского» он получил за Польшу — уговорил сдаться целую немецкую дивизию, попавшую в окружение. Знал Ананьев, что и за Берлин его представили к ордену и воинскому званию майор.

Не смотря на храбрость в бою и самостоятельность в суждениях, Ананьев умел приспособиться к причудам начальников политотдела. Четырех пережил он. Пережил капитан и трех боевых подруг: Лину, Лилю, Лену. Все они были замужними женщинами, знавшими, что и Ананьев женат. Все они погибли в разное время при разных обстоятельствах. Последняя — Лена — в апреле, на Зееловских высотах. Шальной осколок попал ей в переносицу.

Бог миловал Ананьева: он не видел смерти ни одной из подруг. По возвращению с задания его подводили к свежему холмику, увенчанному фанерной пирамидкой со звездочкой. Ананьев привык к смерти. Сам неоднократно был на волосок от нее, ежедневно видел гибель других. А сколько раз ему самому приходилось брать в руки автомат или выхватывать из кобуры пистолет — со счета сбился!

Ананьев недолго страдал после гибели подруг. К подтянутому щеголеватому офицеру всегда тянулись женщины, и он быстро находил замену. Главным условием было, чтобы имя новой подруги начиналось на «Л». Ведь дома его ждала жена Лия. Сейчас капитан «холостяковал». Работы на него свалилось много, а женщина с нужным именем ему не попадалась.

* * *

Начальник Ананьева — полковник Бершадский дал задание подыскать приличные квартиры в доме-замке, отведенном сотрудникам политотдела под жилье. Война пощадила здание — лишь несколько выбоин от пуль и осколков на стенах да пара разбитых окон.

В просторном холле первого этажа Ананьев и сопровождавший его ординарец Володя наткнулись на два женских трупа с изрезанными до неузнаваемости лицами: один побольше, другой поменьше. Хлопнула дверь привратницкой. Голая немка, прикрывшись каким-то тряпьем, поскуливая побежала на улицу. Следом за не вывалились старшина и ефрейтор. Ефрейтор залихватски засвистел вслед женщине, но осекся, заметив офицера.

— Так что, товарищ капитан, в соответствии с приказом полковника Бершадского несем охрану объекта. Следим, чтобы другие части дом не заняли. Имущество не разворовали, — доложил старшина.

— Убрали бы… — покосился Ананьев на трупы.

— С минуты на минуту обещали пленных прислать, убрать эту падлу, да вокруг дома мертвяков пособирать, — ответил старшина. — В доме надо будет еще почистить. Мы видели, что здание пустое — дальше первого этажа не смотрели. Здесь эсэсовские чинуши жили — давно разбежались. Этим вот — матери с дочкой не повезло. Танкисты тут гуляли. Их «тридцатьчетверку» за углом разбило… До нас еще зашли. Когда мы прибыли, эти фрау уже мертвые были.

— Где танкисты?

— Ушли свою часть. Хотя, стоп! Было их четверо, а ушли трое. Один где-то потерялся. Шибко хмельные были.

Четвертого танкиста нашли у черного входа. Он лежал ничком, схватившись за перерезанное горло. Рядом валялся эсэсовский кинжал с запекшейся кровью на клинке.

— Мать моя — женщина! — присвистнул старшина. — Тихонько зарезали…

— Вот что, старшина! Давай-ка его отсюда куда-подальше! — приказал Ананьев. — Протрезвятся танкисты, начнут друга искать. Найдут здесь — СМЕРШ с военной прокуратурой притащат. Тебе лишние геморрои нужны? Мне тоже не нужны!

* * *

Ефрейтор с парой солдат завернули танкиста в портьеру и уволокли из дома. Ананьев со старшиной, Володей и пятью автоматчиками пошли осматривать здание. Старшина, прихвативший связку пронумерованных ключей, аккуратно открывал двери.

Все поражались богатству и отделке апартаментов. В двух квартирах нашли отравившихся хозяев — чинов из гестапо, судя по мундирам. Их выбросили из окон во двор. Анаьев командовал: кого, где селить, выбирая квартиры этажом повыше и победнее для младших офицеров, побогаче — для начальства. Володя переписывал номера квартир и фамилии вселяемых в блокнот, потом писал мелом фамилии будущих жильцов на дверях.

На особо богато отделанном третьем этаже Ананьев задержался.

— Здесь пиши: «Полковник Бершадский, а здесь — «Капитан Ананьев», — велел он Володе. — Открывай!

Чутье не обмануло Ананьева. На табличке На табличек над входом квартиры, отведенной Бершадскому, значилось: «Группенфюрер СС Карл фон Крюгер».

— Ух, ты! — вырвалось у всех, когда вошли в облицованную красной яшмой прихожую.

— Чисто метро! — с восхищением прокомментировал москвич Володя.

— Группенфюрер СС жил. Генерал-лейтенант по-нашему. Ему — гаду со всей Европы награбленное везли, — пояснил Ананьев.

Войдя в гостиную он поначалу пожаелел, что отвел эту квартиру Бершадскому. «Фарфор севрский — начало девятнадцатого века, Франция. Серебро столовое — шестнадцатый — восемнадцатый века, Голландия и Австрия. Картины — семнадцатый век, фламандская школа. Ковры напольные, персидские», — с грустью оценивал про себя Ананьев. Однако его невеселое настроение улетучилось, когда он вошел в кабинет фон Крюгера.

Хозяин с разнесенным в клочья лицом полулежал в кресле. На огромном столе перед ним валялся старинный мушкет, из которого был произведен выстрел. Из этого же оружия размозжили лицо и голову женщине в эсэсовском мундире, труп которой обнаружил заглянувший в спальню солдатик. «Умираем за Великую Германию! Хайль Гитлер! Карл и Ингрид фон Крюгеры», — прочитал Ананьев записку, аккуратно отложенную на дальний угол стола. Узнал Ананьев и подпись фон Крюгера, которая ему несколько раз попадалась на трофейных документах. Осторожно, чтобы не испачкаться кровью, капитан снял с фон Крюгеров «рыцарские кресты» и другие ордена, выгреб из карманов покойников удостоверения личности. Он не придал большого значения тому, что с них содраны фотографии. «Главное, еще один фашистский хищник уничтожен!» — подумал капитан, укладывая награды, документа и предсмертную записку супругов в найденный на столе большой пакет. Солдаты тем временем шмякнули трупы фон Крюгеров об асфальт во дворе.

— Старшина! Когда приведут пленных, чтобы здесь первым делом все вымыли и вычистили! Сам проконтролируй! Ни единого пятнышка крови не должно остаться. Ты же знаешь, что подруга Бершадского Надя помешана на чистоте! — распорядился Ананьев и направился в отведенную для себя квартиру.

«Профессор Штаубе», — прочитал он надпись на табличке. Профессор жил несколько скромнее: антикварная английская мебель черного дерева, английские картины семнадцатого-восемнадцатого веков, английские шерстяные ковры, английское столовое серебро. Особенно обрадовала Ананьева коллекция вейджвудского фарфора, столь любимого им. Понравились капитану и шкафы, забитые английскими костюмами, обувью, прочим барахлом. Поразила коллекция диковин из английских колоний, разбросанных по всему свету. Ананьев удивился, как профессора не привлекли за англофильские настроения, но вспомнил, что тот был разработчиком расово-этнической теории нацизма. Написал профессор и ряд пособий для эсэсовцев, как по этническим признакам (форме ушей, разрезу глаз, пигментации коржи и т. п.) определить еврея, русского, англичанина, представителя любого другого народа. Такие учебники временами попадались в руки Ананьева. Словом, имел профессор «заслуги перед рейхом».

Приехал Бершадский с Надей. Он удовлетворенно зацокал языком, осматривая квартиру. К его приезду пленные немцы все вымыли и вычистили. О найденных в квартире трупах Ананьев дипломатично умолчал. Еще больше возликовал полковник, увидев, что Ананьев будет жить скромнее. Капитан подсуетился. Он нашел несколько бутылок виски с человечком в цилиндре и красном фраке на этикетке.

— Вот, товарищ полковник, самый популярный напиток у союзников, — протянул Ананьев бутылку.

— Да подожди! Пробу снять надо! Вдруг — какая-нибудь гадость?

Ананьев разлил виски на чайным чашкам.

— Ну, чистый самогон! — выдохнул, осушив чашку Бершадский. — Пойдем лучше ко мне, товарищ Ананьев. Там у меня хозяин французский коньяк оставил. Море разливанное!

У Бершадского выпили за скорую победу, ее вдохновителя и организатора товарища Сталина. Полковник занудил, что и после капитуляции война для политотдельцев продолжится. Однако Надя демонстративно стала тереться о него грудью, давая гостю понять, что прием окончен. Капитан поспешил откланяться.

— Ты, товарищ Ананьев, сегодня много поработал. Отдыхай! Завтра к девяти ноль-ноль на службу! Сегодня у нас женщины вселяются, завтра я мужиков отпущу. Дел будет много!

* * *

Слегка хмельной Ананьев возвратился к себе. Он несколько удивился, почувствовав, что в квартире тепло. Еще больше удивился капитан, когда вошел в гостиную. Камин был растоплен. Около него в кресле сидела женщина. При появлении Ананьева она резко встала.

— Кто вы? Как сюда попали? — по-немецки спросил офицер, направив в лицо нежданной гостье луч карманного фонарика.

— Я — племянница профессора Штаубе, — спокойно ответила женщина. — Живу здесь около двух месяцев. Несколько дней, пока на улице шли бои, пряталась в подвале…

— Где ваш дядя?

— Дядя уехал еще до начала этого кошмара. Сказал, что у него лекции в Мюнхене и уехал… Больше мне ничего о нем неизвестно.

— Чем вы занимаетесь?

— Преподаю физкультуру в женской гимназии.

— Вы — член национал-социалистической партии? Говорите правду?

— Мы все были членами этой партии. Весь народ! Либо партия, либо — лагерь! Концентрационный лагерь! У нас не было другого выбора!

Задавая вопросы, Ананьев внимательно рассматривал женщину. Она была прекрасна. Коротко стриженные пепельные волосы обрамляли правильной формы ангельское личико с большими голубыми глазами. Под тонким свитером чувствовалось сильное тело с большой крепкой грудью и красивыми плечами. Широкие, но в меру бедра, длинные точеные ноги подчеркивались строго облегавшей юбкой. «Мечта!» — пронеслось в голове у Ананьева.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Линда Штаубе.

— Сама судьба послала мне ее! — подумал капитан и, раздевая глазами женщину, продолжил. — Что же мне с вами делать, Линда Штаубе? Передать в нашу контрразведку, как члена фашистской партии? Просто выставить отсюда? Но на улицах стреляют… В городе солдаты. У многих из них ваши полностью уничтожили семьи. Теперь эти люди мстят. Объектом мести становятся не только военные, но и старики, женщины, даже дети…

— Ради Бога! Господин офицер! Я знаю, что делают ваши солдаты с женщинами, как жестоко они их насилуют и убивают!

Знал это и Ананьев. Попадется Линда десятку, а, может быть, двум десяткам солдат — будут насиловать, пока не накончаются. Исколют ножами тело, выбьют глаза, отрежут нос, уши, грудь. Потом вспорют живот и выдернут из него кишки наружу. Такое творили немцы в России, такое теперь творят советские солдаты в Германии.

— Что же мне делать с вами, Линда? — еще раз спросил Ананьев, разливая по бокалам коньяк.

— Оставьте меня здесь, господин офицер! Я буду послушной и умной. Буду ухаживать за вами, все делать по дому…

— Все это — хорошо, но мне нужно большее! — капитан протянул Линде бокал. — Выпей!

— О, мой Бог! Мы — немки никогда столько не пьем!

— Ты теперь живешь в русском доме! Привыкай к нашим обычаям! — осушил свой бокал Ананьев.

К его удивлению, Линда выпила мелкими глотками, смакуя коньяк.

— Теперь поцелуй меня! — велел офицер.

Ананьева никогда не целовали так нежно, так сладко, так страстно, так необычно. Немка впилась губами в его рот, повела своим язычком по языку капитана, а затем заскользила им по верхней десне. Ананьев ласкал одной рукой ягодицы Линды, другой — ее упругую грудь. Затем опустил руку вниз, коснулся ею волос под трусиками женщины. Та всхлипнула, застонала, оторвалась от Ананьева и тяжело дышала, положив ему голову на плечо.

— Пойдем в постель! — предложил капитан.

— Пойдем, — согласилась женщина. — Только, давай еще немного выпьем! Я подам.

Когда Линда с двумя фужерами коньяка вошла в спальню, изрядно захмелевший Ананьев сбросил с себя гимнастерку и сапоги. Они выпили. Женщина снова прильнула к капитану своим загадочным поцелуем, от которого кругом пошла голова. Ананьев помнил обнаженную грудь Линды под своей рукой, теплую нежную руку немки на своем бедре.

* * *

Утром Линда разбудила Ананьева. Вкусно пахло кофе и чем-то жареным. У кровати стояли меховые тапочки.

— Где мои сапоги? — пробормотал Ананьев.

— В прихожей. Я их вычистила. Вчера ты сказал, что должен быть на службе к девяти утра. Завтрак готов!

— Как я вчера? — спросил Ананьев.

— О, мой офицер такой страстный! — улыбнулась Линда.

Она показала капитану синяк на руке и следы спермы на простыне.

— Я бы постирала, но нет горячей воды.

— Где ее взять? Во всем Берлине нет…

— В доме есть кочегарка. Она работает. В подвале много угля. Ваши солдаты могли бы натопить. Было бы тепло в доме. Мы могли бы решить наши гигиенические проблемы. К тому же в вашей части много женщин. Им горячая вода просто необходима. Кроме того, солдаты побросали в подвал убитых. Они уже начали разлагаться. Это — чревато инфекциями. Их надо сжечь!

— Ты спокойно предлагаешь сжечь своих немцев? Будто, это — дрова, — удивился Ананьев. — Вдруг родня их будет искать?

— Сейчас надо думать о живых, а не о мертвых! Все погибшие, как я понимаю, — гестапо или СС. Родня их искать не будет! Война кончится со дня на день. Главное — сохранить всех, кто выжил в ней. Между прочим, от котельной можно привести в действие энергогенератор. В доме будет свет!

— Хорошо! Прикажу старшине решить эти вопросы.

* * *

Явившись в политотдел, Ананьев первым делом заглянул в кабинет Бершадского. Тот сидел в новеньких генерал-майорских погонах.

— Разрешите поздравить, товарищ генерал-майор! — щелкнул каблуками Ананьев.

— И я тебя поздравляю! — встал из-за стола Бершадский и ахнул.

Отвисла челюсть и у Ананьева — начальник был черных, до колен трусах.

— Надюша сейчас на галифе лампасы нашивает, — пояснил тот. — А тебя, товарищ Ананьев, поздравляю с воинским званием майор!

— Служу Советскому Союзу! — вытянулся Ананьев.

Бершадский протянул ему новые майорские погоны. Привычным ударом ладони Ананьев хотел надломить их в соответствии с тогдашней фронтовой модой.

— Э, нет! — остановил начальник. — Хотя война пока еще продолжается многие фронтовые привычки, в том числе и эту, придется отставить.

— Уже скоро? — с пониманием спросил Ананьев.

— Через несколько часов будет подписан акт о безоговорочной капитуляции. Мы с Надюшей по этому поводу с утра пораньше расписались. Так сказать, зарегистрировали супружеские отношения. Моих-то в самом начале войны всех… Свои же, украинцы, топорами на куски изрубили. Ну, а ее сокол в сорок третьем под Курском навеки отлетался. Так-то! Делили мы фронтовые тяготы, теперь вместе мирную жизнь будем строить.

— Это дело надо отметить, товарищ генерал-майор! Я мигом!

— Постой, товарищ Ананьев! Сегодня в двенадцать ноль-ноль вручение правительственных наград за Берлин. До этого времени все должны быть «как стеклышко»! Тебя, кстати, с орденом Красного Знамени поздравляю!

Известие о подписании Германией капитуляции пришло когда «обмытие» наград было в разгаре. Все выбежали на улицу. Берлин утонул в треске выстрелов и могучем русском «ура». Стреляли, пили, целовались, снова стреляли, снова пили. Казалось, что конца не будет этой стихии.

Ананьев плохо помнил, как добрался домой. Когда он вошел, Линда щелкнула выключателем. Зажегся свет.

— Солдаты наладили генератор, — сказала она, поцеловав Ананьева.

— Мир, Линда! Мир! — впился в нее новоиспеченный майор.

— О, у тебя новые погоны?

— Да, теперь я по-вашему оберст! Давай выпьем!

— Не много ли?

— За победу им-мею право! Наливай! За нашу победу! — покачиваясь провозгласил Ананьев.

— За мир! — подняла свой бокал Линда.

— А теперь в кровать, немочка моя голубоглазая! — потащил Ананьев женщину в спальню. — Только ты раком встань!

— Как? Я не понимаю, — ответила Линда.

— Вот так! — показал Ананьев и захрапел, уткнувшись в подушку.

* * *

Следующим утром Линда насилу добудилась Ананьева. Она облекла майора в вычищенный мундир, напоила бразильским кофе и, вручив в качестве свадебных подарков Берашдаским золотые пудреницу и портсигар из дядиной коллекции, выпроводила на службу. Подарки произвели фурор. Бершадский выставил из «личных запасов» угощение. Ананьев снова, Бог весть когда, вернулся домой. Линда с понимающей улыбкой разлила по фужерам коньяк. Майор отрубился, лишь успев стащить с нее халат.

На третий день Бершадский собрал подчиненных.

— Смершевцы наткнулись на что-то вроде эсэсовского управления кадров. Масса документов! Все мы должны подключиться к ним. В первую очередь командование, контрразведку интересуют личные дела. Сейчас надо установить: кто из эсэсовцев остался в живых. Перекрыть им возможность уйти на территорию союзников, а оттуда в нейтральные страны. Особое внимание надлежит уделить личным делам высших чинов СС. Группу, занимающуюся этими документами, этими документами возглавлю я сам. Группу, занимающуюся личным составом эсэсовских спецподразделений, возглавит товарищ Ананьев… — далее последовал перечень группы, их персональный состав, перечень руководителей.

Через час переводчики разместились в только что очищенных от трупов кабинетах эсэсовского управления. Потекла обычная в последние году войны работа. Сотрудники политотдела перелопатили горы таких материалов в штабах разгромленных немецких частей, захваченных комендатурах, полевых жандармериях, полицай-президиумах, отделах гестапо, городских управах и магистратах. Раскидав работу подчиненным, Ананьев сам решил заняться одним из наиболее страшных подразделений СС. Об этом подразделении много слышали, но оно было неуловимым. Оно шло впереди гитлеровской армии, разрушая связь, взрывая мосты, склады горючего и боеприпасов, убивая генералов и офицеров неприятельских армий. Личный состав подразделения действовал то в польской, то во французской, то в югославской, то в советской военной форме. Следующей задачей подразделений являлся захват разведывательных служб неприятеля, выявление оставленной им на оккупированной территории агентуры, антифашистского подполья. Попавшие на допросы к сотрудникам подразделения не выдерживали изуверских пыток. Люди предпочитали выдать всех и все, лишь бы прекратить адские мучения, купить ценой предательства легкую смерть от петли, а еще лучше — от пули. Даже из захваченных в плен эсэсовцев никто не знал в лицо членов этого подразделения. Теперь все их личные дела находились перед Ананьевым. Их было много — целый шкаф.

— М-да, — произнес майор. — Здесь еще один орден, а может быть, и внеочередное получение нового воинского звания.

Он заглянул в список личных дел, из которого следовало, что возглавлял подразделение группенфюрер СС Карл фон Крюгер.

— Так, Карлуша, посмотрим, как ты при жизни выглядел, — Ананьев вытащил объемистую папку. — Может быть, и твою жену Ингрид здесь отыщем…

По описи майор отыскал личное дело Ингрид. Подобрал еще пяток личных дел заместителей фон Крюгера. Остальное велел Володе разнести по переводчикам, передать им, что нужно отложить всю остальную работу. Хотя сам Крюгер был мертв, находка его подразделения стала бы сенсацией.

Ананьев раскрыл личное дело и взглянул на фотографию. Нехороший холодок пробежал по его спине. Глядевший с фото фон Крюгер был блондином. Труп же, найденный в квартире, принадлежал седеющему брюнету. Отложив дело фон Крюгера, Ананьев взялся за Ингрид и обмер. С фотографии на него смотрела… Линда! Как в бреду майор вглядывался в фото, затем как в бреду листал страницы: «Родилась 16 марта 1915 года в городе Берлин, в семье майора императорской армии Иоахима фон Ландсберга… С ранних лет — член молодежной организации „Гитлерюгенд“ Принимала участие в еврейских погромах, помогала арестовывать коммунистов и евреев… Вступив в национал-социалистическую партию, попросила о зачислении в училище по подготовке офицеров СС… После окончания училища выполняла задания на территории Советского Союза и Польши. Свободно владеет французским, польским, русским, украинским и сербским языками… В составе спецподразделения воевала в Польше, во Франции. В Югославии, Греции… С 22 июня 1941 года на Восточном фронте… Награды: „рыцарский крест“, железный крест первой и второй степени, бронзовый крест с мечами и дубовыми листьями, медаль „За зимнюю кампанию 1941–1942 годов на востоке“… С 16 декабря 1942 года состоит в браке с бароном Карлом фон Крюгером. С 1938 года состояла с ним в интимных отношениях без регистрации брака… „Да, это — она“, — пробормотал Ананьев, раскрыв один из пакетов с фотографиями. Он увидел Линду-Ингрид в мундире поручика польской армии, со старшинскими треугольниками в петлицах, с кубарями» младшего военврача, с погонами капитана-летчицы и орденами Красного Знамени, Отечественной войны и Красной звезды. Фотокарточки во втором пакете иллюстрировали деятельность Ингрид фон Крюгер. Вот Ингрид стреляет в затылок растерзанной девчонке в гимнастерке. Вот только что выбила длинную скамейку — и шесть мужиков заизвивались на виселице. Вот заталкивает в рот голой, окровавленной девушке отрезанной у той ухо. Вот Ингрид и еще кто-то отпиливают нижнюю часть туловища у орущего парня. На следующей фото Ингрид отпиливает ему голову. К столу, на котором лежит несчастный, аккуратно приставлена задница с ногами. «Единственный, кто не сознался на наших допросах», — прочел на обороте майор.

— Сука! — отшвырнул фотографии Ананьев. — Сейчас ее тепленькую в СМЕРШ! А дальше что? «Кого ты пригрел, товарищ Ананьев?» — спросят. Только не товарищ, а гражданин Ананьев… Партбилет — на стол! Погоны — долой! Ордена отнимут… Лет десять лагерей ты себе, брат Ананьев, обеспечил! Что же делать? Думай, Ананьев, думай! О, есть решение! Отпроситься у Бершадского на пару часиков. Наши все здесь. Только охрана на первом этаже. Но те прочухиваются, протрезвляются. Курву надо будет в ванную затащить и там кокнуть. Лучше, не из пистолета. Лучше — финкой по длинной, красивой шейке. Кровь в ванну слить. Саму в ковер закатать и в подвал. В нем сейчас все мертвецы, что в квартирах нашли, да вокруг дома пособирали лежат — дожидаются. Трупом больше, трупом меньше — для похоронщиков «один черт». А перед тем, как кончать ее, пластиночку поставить. На всякий случай…

* * *

Вошел Бершадский.

— Как товарищ Ананьев дело двигается? — спросил он, закуривая.

— Сейчас на спецподразделение налетели, за которым всю войну охотились. Я принял решение сосредоточить на его разработке все усилия вверенной мне группы.

— Карл фон Крюгер? — потянулся к папке Бершадский.

— Покойник! Лежит у нас в подвале вместе с супругой… Я вам докладывал. Мы в разведку и контрразведку сообщили. Их ордена, документы, посмертную записку, докладную, подписанную вами, я сам в СМЕРШ сдал.

— Что они?

— «Хрен с ним! — сказали. — Пусть лежит! Мы сейчас Гитлера и другое крупное зверье ищем!

— Эти жмурики нам весь подвал завоняют! Надо с ними что-то делать! Почему ты, товарищ Ананьев, сегодня какой-то серо-буро-зеленый?

— Крепко нездоровится, товарищ генерал-майор! Всего ломает, корежит… Хотел вас попросить отпустить меня на пару часов. Я бы полежал, аспирин попил. А потом бы за дело… — неожиданным для себя жалобным голосом попросил Ананьев.

— Что ж… Иди! Через три часа чтобы был на месте! Да скажи там нашему старшине, чтобы завтра же подвал от фашистской падали очистил!

Придя домой, никем не замеченный Ананьев спустился в подвал. По густому тошнотворному запаху он вышел на груду трупов. Ему повезло: женщина лежала сверху. Подсвечивая фонариком, Ананьев распорол на ней мундир. Он знал: под левой подмышкой должна быть татуировка, указывающая группу крови. Такие «украшения» имели все эсэсовцы. Преодолев приступ рвоты, майор отодвинул руку женщины. Разложение еще не коснулось этих мест. Он увидел чистую кожу, без каких-либо признаков татуировки. Такой же результат дал осмотр тела «фон Крюгера».

Выйдя из подвала, Ананьев столкнулся с полупьяным старшиной.

— А я чую, вроде кто-то ходит… — пьяненько улыбаясь начал было тот.

— Заглянул в подвал: полон трупов! За квартал от дома воняет! Завтра же всех сжечь в кочегарке! Проверю лично!

— Так точно! Завтра же всех сжечь в кочегарке! — икнул вслед Ананьеву старшина.

* * *

Офицер тихо поднялся на свой этаж и открыл дверь. Где-то в глубине квартиры раздавались голоса.

— Итак, господа, — услышал Ананьев. — Завтра ровно в девять утра мы покидаем Берлин. Курс — Саксония. Там будем переходить к американцам. По оккупированной ими территории уходим к швейцарской границе. В Цюрихе нас ждут деньги и швейцарские паспорта. Там мы расстанемся. Парами и поодиночке будем уходить в Испанию, оттуда — в Южную Америку: Аргентину, Бразилию, Парагвай. В Цюрихе я вам дам свой адрес в одной из латиноамериканских стран. По этому адресу вы обязаны сообщить, где находитесь, а также докладывать об изменениях места проживания, номера телефона, семейного положения, профессиональной деятельности. Завтра между восьмью сорока пяти и девятью ноль-ноль у Бранденбургских ворот будет ждать армейский автобус песчаного цвета. На дверцы автобуса нанесены красные кресты. Я буду за рулем. Сейчас прошу разобрать удостоверения личности, выданные на имя немецких коммунистов — заключенных концлагерей. Эти свиньи избежали топок наших крематориев, но сейчас все они находятся на дне Шпрее. Нам потребовалось время, чтобы найти достаточное количество удостоверений, переклеить фотографии, подделать фрагменты печатей на них. Ваша задача, господа, — выучить свои новые имена. У кого проблемы с ночлегом — может воспользоваться нашим тайником на Кайзерштрассе. Предупреждаю: автобус уйдет ровно в девять. Если кто-нибудь задержится — будет добираться до Швейцарии самостоятельно. По всем вам известному адресу я буду ждать в Цюрихе опоздавших в течение двух недель, отсчитывая с завтрашнего дня. Вопросы есть? Выходить по одному через черный ход, с интервалов в две минуты! Вы уверены, майор, что в доме все спокойно?

— Так точно, господин группенфюрер! — прозвучал голос Ингрид. — Все проживающие в доме офицеры противника вернутся только глубокой ночью. Что касается охраны на первом этаже, я подкинула им бутылку вина со снотворным. Они ее распили и будут теперь спать до завтрашнего полудня. Кроме того, русские не догадываются, что в каждой квартире есть черный ход. Они привыкли, что в их лачугах только одна дверь.

— Прекрасно. Но почему снотворное, а не яд?

— Ах, Карл! Теперь, когда все ушли, я еще раз могу повторить мою мысль: женщины всегда умнее мужчин. Отрави я их — русские сразу же начнут нас искать, ужесточат контроль над выездом из города. Сейчас мы уйдем тихо. Русские либо отсыпаются после грандиозной пьянки, либо ищут: где бы опохмелиться. Нынче им не до нас! Мы зафиксированы как покончившие с собой. Нас не ищут. Но лучше подстраховаться.

— Да, Ингрид, твоя идея пристрелить профессора Штаубе и его племянницу, переодеть их в наши мундиры и подбросить в нашу квартиру — великолепна!

— Женщины всегда умнее мужчин, — проворковала Ингрид.

— Но идея написать предсмертное письмо моей рукой принадлежит мне!

— А я пошла дальше. Русскому офицеру, с которым я вынуждена делить эту квартиру, я подала идею сжечь в кочегарке трупы, стащенные со всего дома в подвал. Завтра их сожгут, в том числе и «наши». Так будет надежней!

— Русский офицер, с которым ты делишь квартиру? Что ж? Я не спрашиваю тебя, какой ценой ты сохранишь себя для Великой Германии. Наша цель выжить, чтобы сохранить рейх. Какой ценой это достигнуто — сугубо личные проблемы каждого из нас.

— Милый, глупый Карлхен, — заворковала немка. — «Моего» русского я встречаю бокалом выпивки со снотворным, от которого он валится с ног. А утром я ему рассказываю сколь страстным он был ночью. Показываю ему эти синяки. Мне их оставил случайно забредший сюда русский танкист. Я тихонько зарезала его тем турецким ударом, которому ты меня научил. Ты не задержишься, Карл? «Мой» русский придет нескоро.

— Сегодня — нет, Ингрид! Я должен до комендантского часа вернуться на Кайзерштрассе и еще раз проверить автобус.

— Это мог бы сделать Курт!

— Ты же знаешь: я доверяю только себя.

— По-моему, Карл, ты продолжаешь делить с Куртом оберштурмбанфюрера Хельгу Рейгенау! Во время войны я не всегда была рядом с тобой. Тогда я мирилась с этим…

— Моя маленькая Ингрид! Ты забываешь завет нашего незабвенного фюрера: «Арийская женщина не должна быть ревнивой». До завтра! Помни, что мы не сможем ждать даже тебя!

— За ним! — выскользнул из квартиры Ананьев. — Перехватить во дворе! Всадить в гада всю обойму! А потом? Куда девать труп? Тем временем эта тварь, услышав выстрелы, сбежит незамеченной. Догнать его на улице и пристрелить? Опять проблемы с трупом. Да еще кто-нибудь заметит, доложит. Вопрос: «Почему убил штатского?» Не понравился — и убил. Теперь это не пройдет! Убил эсэсовца? Опять сказочка «про белого бычка». Почему пригрел эсэсовку? Почему позволил обмануть себя с трупами? Почему совершил должностной подлог, зная, что Крюгеры живы? Это уже не десять, а все двадцать лет лагерей потянет! Ладно уж! Живи, Карлуша! Сам себе шею где-нибудь свернешь! А сейчас — к курве! Это ж надо! Снотворное в выпивку, а утром россказни, как ее «пользовал». Финкой по горлу! Хотя тварь большего заслужила.

* * *

Линда-Ингрид удивилась столь раннему возращению Ананьева

— Что-то случилось? — спросила она, прильнув к майору.

— Я отпросился на несколько часов, чтобы побыть с тобой, — поцеловал майор немку.

— Выпьешь что-нибудь? — спросила она.

— С удовольствием, но не сейчас и не здесь!

— Где же?

— В ванной. Я хочу тебя там среди пены! Наполни ванну и жди меня в ней! Я принесу шампанского.

— Как это романтично! Жду тебя, мой рыцарь!

В огромной ванной Линда-Ингрид сбросила халат, открыла воду, кинула на дно какие-то таблетки, источавшие приятный запах. Ананьев невольно залюбовался ее красивым сильным телом.

— Завтра эту красоту поглотит пламя. Останутся только косточки и пепел… — подумал он.

— Нет, нет! — погрозила пальчиком Линда и прикрыла дверь. — Я хочу подняться навстречу тебе, как Афродита из пены.

Сквозь шум воды слышался нежный голосок, напевавший ласковую детскую песенку. Ананьев заглянул в замеченную им хозяйственную кошелку. Нашел в ней американскую тушенку, плавленый сыр, галеты, полученные им в качестве пайка. В лежавшей в кошелке сумочке, предназначенной для носки через плечо, он обнаружил удостоверение на имя бывшей узницы концлагеря Равенсбрюк Эльзы Кобленц, пистолет «парабеллум», советские рубли, доллары, рейхсмарки. «Не слабо девушка подготовилась к побегу. То-то все повторяет, что женщины умнее мужчины. Только вот Карлуша твой тебя не дождется! Будет делить с Куртом обрештурмбанфюрера Хельгу», — подумал Ананьев. Он догола разделся, чтобы не испачкать мундир. Достал финку — подарок разведчиков, поскребся в дверь ванной.

— Я готова, милый! — проворковала Линда-Ингрид.

Майор накрутил трофейный патефон и поставил первую попавшуюся пластинку. «С боя взяли мы Орел, город весь прошли», — заполнилась квартира причитаниями Утесова. Пряча за спиной нож, Ананьев вошел в ванную и остолбенел. Перед ним стояла старуха в черном старомодном пальто, с выбившимися из-под платка седыми волосами. Только глаза выдавали Линду-Ингрид. В лоб Ананьева уперся маленький «вальтер».

— Женщины всегда умнее мужчин! — сказала немка на чисто русском языке и выстрелила.

Батяня

Детектив

Эта вещь написана, когда еще существовала милиция. Однако она актуальна по сей день.

Их нашли через три дня после похищения. Изнасилованных изуродованных, задушенных. Девчонки пропали средь бела дня, прямо из беседки, где они готовились к экзаменам. Случилось это в четверг, а в воскресенье произошла авария. Прибывшие рабочие открыли канализационный люк и обмерли. В нем лежало тело седой старухи с отрубленными по плечи руками. Из-под первого трупа милиционеры, приехавшие по вызову аварийной бригады, достали еще два.

Леонид Григорьевич Безруков — отец одной из пропавших девушек был дома. Он видел с балкона толчею у люков, машины милиции и спецмедслужбы.

— Что там? — с замиранием сердца спросил он у курившего на балконе соседа.

— Да старуху какую-то, всю порезанную, в канализации нашли, — ответил тот. — Верно, бомжи между собой разбирались.

— Слава Богу! — подумал Леонид Григорьевич. — У моей Любаньки волосы черные, как смоль.

— Ой! Наденька! Что же с тобой сделали! — раздался со двора надрывный крик матери одной из пропавших девушек.

— И-и-и! — подскуливала в тон ей мама Иринки — третьей подружки-одноклассницы.

Не помня себя, Безруков спустился вниз.

— Не положено! — преградил ему дорогу участковый и как-то жалобно добавил. — Не надо тебе туда, Григорьевич!

Отец оттолкнул его, пробился сквозь толпу, в центре которой бились над накрытыми белыми простынями женщины. Третье тело, уже упакованное в черный пластиковый мешок, загружали в машину. Леонид Григорьевич рванул мешок. В нем была его Любанька…

* * *

Следствие велось ни шатко, ни валко. Показания брали лишь у Безрукова. Матери Надюши и Ирочки находились на лечении в психоневрологическом диспансере. Отцы убитых уже несколько лет имели новые семьи и ничего вразумительного ни об образе жизни дочерей, ни об их знакомых сказать не могли. Девочки давно их не интересовали. Могла бы помочь следствию жена Леонида Григорьевича. Но два года назад майор Безрукова вернулась из командировки на Северный Кавказ в цинковом гробу. Тогда подполковник воздушно-десантных войск Безруков покинул армию.

Что мог рассказать Леонид Григорьевич? Как ушла в себя Люба после гибели матери. Как начала потом «оттаивать». Как разом забросила все детские забавы и стала еще упорней учиться. Как приносила из школы грамоты и благодарности. Как выбирался он с дочкой в театры и музеи. Как ездили они в погожие дни на видавшем виды «Жигуленке» порыбачить на водохранилище. Как ласково звала его дочка, а следом и весь двор Батяней.

Молодой нагловатый следователь все крутил вокруг секса, интимной жизни подруг и не верил, что девушки не имели парней, не трахались с ними по подъездам. А потом как-то вдруг дело пропало. Исчезли из сейфа следователя тома с протоколами осмотра места страшной находки и свидетельскими показаниями, акты судебно-медицинской экспертизы, вещественные доказательства — нательные крестики и то немногое, что было оставлено на девушках убийцами.

Батяня знал случаи, когда пропадали следственные материалы. Таким образом, кое-кто из работников правоохранительных органов вымогал с потерпевших или их близких деньги. «Заплатишь — и дело отыщется, и преступников найдем. Не заплатишь — будет дело висеть несколько лет, пока его не закроют за не доказанностью преступления либо за истечением сроков давности», — прямо говорили в таких случаях.

— Найди! — сказал Леонид Григорьевич следователю. — Любые деньги заплачу. Восстанови справедливость — накажи убийц!

На секунду алчно блеснули глаза следователя, пробежала по тонким губам улыбочка. В это время зазвонил телефон. Узнав голос на другом конце провода, следователь изменился в лице, побледнел, угодливо изогнулся. Повесив через несколько минут трубку, он обернулся к Батяне:

— Вот что, мужик! В мои дела не лезь! Забирай дочь из морга, хорони. Понадобишься мне — вызову, а без повестки сюда не ходи. Увижу, что ошиваешься здесь без приглашения — арестую за вмешательство в ведение следствия. Давай отсюда!

* * *

Девушек хоронили в закрытых гробах. Немногочисленная родня и соседи провожали их в последний путь. Одноклассники получили аттестаты об окончании школы и теперь готовились к вступительным экзаменам. Приехали давние друзья Батяни: депутат городской думы Андрей Кудрин и городской прокурор, которого уже много лет подряд и друзья, и враги звали Степанычем. Они-то и помогли пробить место на элитном кладбище. Сначала для майора Безруковой, а теперь для Любаньки. Хоть и имели друзья «вес в обществе», да большой бой пришлось им выдержать с местным начальством различных рангов, чтобы похоронить девушек в этом месте. «Здесь хоронят только людей, имеющих заслуги перед городом», — таков был аргумент власть державших. А «особо заслуженные» занимали на кладбище почетные места. Под роскошными памятниками из мрамора и лабрадора лежали преступные авторитеты, под более скромными обелисками — командира «среднего звена» — «бригадиры», под дубовыми крестами — рядовые члены банд — «быки». Всех их Степаныч знал лично. Кого-то неоднократно «сажал», кого-то не смог привлечь за недостаточностью улик, кого-то выпустили под залог по решению судей.

— Все бы они еще могли жить, — шепнул он Андрею. — Вот Женька Люфанов, по кличке Люфа. Его шестого августа прошлого года из зала суда освободили. В тот же день был убит собственными телохранителями. Витя Верткий числился президентом научно-технической корпорации, а слово ключ писал через «у», «ща», да еще с мягким знаком на конце. Он в свое время хотел прибрать к рукам фирму звукозаписи — расстреляли на пороге собственной виллы. Тогда конкурент киллеров-гастролеров из другого города нанял. Не прошло и полгода, его самого эти же киллеры и «загрохали». А заказчик — вон лежит: кандидат технических наук, совладелец этой фирмы.

После похорон к Леониду Григорьевичу подошла девушка — ровесница Любаньки. Батяня узнал в ней Лену Ясеневу, давнюю подружку дочки. Лена, как и Любанька, лишилась матери пару лет назад. Та умерла от рака. Девушки вместе посещали конноспортивную школу. Потом Лена бросила учиться, поскольку ее отец был безработным, и нанялась на конную ферму к новому русскому. Она занималась выездкой лошадей и ухаживала за ними. Девушка рассказала, что несколько дней назад обнаружила в лесопарке, где выезжала лошадей, груду окровавленной мужской и женской одежды.

— По-моему там и любины вещи были, — сказала девушка. — Я в милицию пошла, но меня оттуда прогнали. Говорят, нам преступников ловить надо, а не в мусоре копаться.

— Поехали! — повел ее к машине Леонид Григорьевич.

Мрачная низина в глубине лесопарка была завалена ворохами перепачканного кровью, спермой и мочой мужского и женского белья. Попадались там и лежавшие с зимы кожаные крутки, «джинсуха». Вооружившись палкой и большим пластиковым пакетом, Леонид Григорьевич рылся в этих ворохах. Довольно скоро он наткнулся на салатные трусики с любиной монограммой. Рукоделие было дочкиным «коньком». Она расшила монограммами не только свое белье, но постаралась и для подруг. Узнал Батяня дочкину руку на паре бюстгальтеров и надиной маечке, нашел ирину юбку в разводах спермы. Из той же кучи Леонид Григорьевич отобрал кое-что из мужского. С этими находками он приехал к Степанычу и застал там Андрея Кудрина.

— Я забираю дело в городскую прокуратуру, — принял решение Степанач. — Подключу к нему Максима Завалишина. Им раскрыты десятки сложнейших преступлений. Дело беру на свой личный контроль. Вот бумага. Пиши жалобу на местные следственные органы. Закон — есть закон! Без твоего заявления я не могу что-либо предпринять.

— А я напишу депутатский запрос, — вытащил из «кейса» бланк Андрей Кудрин. — Сегодня же дело будет передано в городскую прокуратуру.

* * *

Среди ночи Батяню разбудил телефонный звонок.

— Зря ты, мужик, не за свое дело взялся, — узнал он голос нагловатого следователя.

Утром позвонила Лена Ясенева. Она сказала, что в лесопарке орудовали парни. Они собрали всю одежду и куда-то увезли. Девушка сказала, что знает этих молодых людей. Некогда они все вместе учились. Но потом ребята бросили школу и теперь все ходят в «быках». Назвала Лена имена: Анатолий Буров, Михаил Царько, Андрей Рассказов.

— Знакомы все лица, — раскинул перед Батяней фотографии Максим Завалишин. — Буров и Царько числятся в бегах, подозреваются в убийстве. И того, и другого неоднократно задерживали за разные дела, но адвокаты добивались их освобождения под залог. До того эти парни обнаглели, что месяц назад в полдень их выпустили, а вечером они заезжего коммерсанта насмерть забили. Рассказова затянули в их группу сравнительно недавно. Он пока у нас проходит как свидетель. Хотя не удивлюсь, если на него тоже что-нибудь откопаем. Парень здоровый, занимался кик-боксингом, последнее время болтается без дела. Такие легко попадают в преступные группировки.

— У вас уже есть какая-нибудь версия? — спросил Безруков.

— Версий, как всегда, несколько. Но я больше склоняюсь, что это — ритуальное убийство, совершенное членами религиозной секты. Вот смотрите, — Максим достал несколько фотографий. — Наши сотрудники получили эти фотки, когда дело еще не было «утеряно». У всех девушек раны между грудей оставлены кинжалом с двумя клинками. Это — ритуальное оружие. Им, как правило, не умерщвляют жертву. Из ран, нанесенных таким оружием, пьют кровь. В лесопарке найдено свыше двух десятков тел, преимущественно женских, с идентичными ранениями.

— Позвольте, но девочек нашли не в лесопарке…

— Правильно! С тех пор как мы и ФСБ заинтересовались этим массивом, убитых там больше не обнаружено. Я не хочу сказать, что там не совершается убийств. Просто, трупы либо хорошо прячут, либо куда-нибудь вывозят. А теперь я бы хотел проехать в лесопарк, затем встретиться с Леной Ясеневой. Компанию составите?

В знакомой лощинке все было вычищено словно граблями. Даже окурка не оставили. Зато в редком кустарнике неподалеку нашли уже окоченевшую Лену Ясеневу. Она лежала на боку, впившись посиневшими пальцами в выпущенные из живота кишки.

* * *

— Быстро поезжай на кладбище! — сказал сосед, поджидавший Батяню у подъезда. — У девчонок кто-то кресты с могил выворотил и распилил на части.

— Ну и мрази! — вырвалось у Леонида Григорьевича. — Даже после смерти не хотят оставить в покое.

Действительно, на кладбище Безруков нашел распиленные кресты, растоптанные портретики девчат. Краской был изгажен памятник жены Леонида Григорьевича. Батяня склонился над обломками. Внезапно острая боль пронзила его позвоночник. Леонида Григорьевича отбросило к памятнику. Он сел, прислонившись спиной к обелиску. Трое парней стояли рядом с ним. Их лица были знакомы Батяне. Он видел их на фотографиях дочкиного класса. Правда, с двух последних они пропали.

— Ты нас искал, мужик, — криво усмехнулся коротко стриженный блондинчик. — Мы здесь. Чё хотел? Уже не хочешь? Зато мы хотим! Брось, гнида, это дело. Не тебе — козлу тягаться с теми, кто за нами стоит! Давно бы тебя «грохнули», да пока не нужна вонь, которую вокруг тебя поднимут. Забирай заявление из прокуратуры. Не дошло? Тогда — получай!

Блондинчик с разбега ударил Безрукова ногой. Тот увернулся. От удара о гранит с треском разлетелся полуботинок, хрустнули кости. Блондинчик со стоном повалился. Еще один удар ногой пришелся в то место, где только что находилась голова Батяни. Еще один парень с воем закрутился у надгробия. Кувыркнувшись через голову, Леонид Григорьевич ударил ногой по скуле третьему — высокому парню с туповатым лицом. Тот отпрянул, он тут же пошел на Батяню, стараясь достать его кулаками, коленями, локтями.

— А, так это ты — кик-боксер! — уклонился от ударов Безруков и сам закатал парню по почке, щиколотке, другой почке.

Противник охнул, согнулся. Леонид Григорьевич нанес серию ударов коленями по лицу парня, вышибая из него зубы, слезы, сопли. Кик-боксер упал. Батяня ударом ноги сломал челюсть попытавшегося подняться напарника. Волоча ногу и вытаскивая из-под пиджака пистолет, уползал блондинчик. Выстрелить он не успел. Ступня Безрукова расплющила его нос, а болевой шок отключил сознание.

* * *

— Эти, что ли? — Леонид Григорьевич швырнул всю троицу в кабинет Завалишина.

— Они самые! Давно не виделись, Царько! — как старого знакомого приветствовал Максим блондинчика.

Оформив задержание и дождавшись, когда парням окажут медицинскую помощь, Завалишин велел привести Царько.

— Плохие дела, Царько! За убийство коммерсанта ты находишься в розыске. «Ствол», что у тебя отобрали — криминальный. С его помощью совершено убийство. Трех девчонок-одноклассниц ты убил. Состав крови и спермы, обнаруженных на вещах потерпевших, на потерпевших и в самих потерпевших соответствует твоему. На пожизненное тянет… Никакая комиссия по помилованиям не сжалится. И на покровителей не надейся! Будешь молчать или поторгуемся?

— Того лоха замочил Бур. Я — только свидетель. «Ствол» ко мне попал случайно. Девок я не «заваливал». Мы — я, Бур и Рассказов их только на хату привезли. Нам из них только одну, самую невзрачную — Надьку дали. И то на троих… Ирку — Вьетнамцу — нашему «бригадиру» за труды пожаловали. Тоже — не одному, а с кодлой. Любка — самая красивая. Ее трахал и всех их «мочил» один большой человек. Спишешь коммерсанта на Бура, со «стволом» что-то придумаешь — расскажу все!

— Ты не только расскажи! Ты напиши! Оформим как явку с повинной, — протянул бумагу Максим.

Долго потом писал Царько, а следом за ним Буров с Рассказовым. Уже глубоким вечером Завалишин доложил итоги Степанычу.

— Будем брать! — принял решение тот. — Только сделаем это завтра. Там, действительно, один очень большой человек завязан. Надо с областным прокурором переговорить. Его сейчас нет на работе. Я ему вечером на квартиру перезвоню.

«Волга» быстро домчала Степаныча домой. Пара милиционеров в бронежилетах и с автоматами проводила прокурора до подъезда. Когда Степаныч вошел в него один из охранников выстрелил ему в затылок из пистолета с глушителем.

На следующий день Батяня заглянул в прокуратуру. Максим был бледен и растерян.

— Вчера вечером застрелили Степаныча, — чуть слышно сказал он. — Новое начальство дело вашей дочки забрало у меня и вернуло районному следователю, который его начинал. Этот хорек начал с того, что отпустил всю троицу под подписку о невыезде. А меня отправляют в Москву на повышение квалификации. Уезжаю ночным поездом…

— Господи! Что же делать? — вырвалось у Леонида Григорьевича.

— Немедленно идти к депутату Кудрину. Писать, обжаловать решение. Я в Москве тоже что-нибудь придумаю. Все задержанные вами назвали одну фамилию — Исаев. Его кличка — Вьетнамец. Большая пакость, должен доложить. Сам неоднократно привлекался нами. А брат работает в милиции. Он вчера сопровождал со службы Степаныча. Но все это — мелкая рыбешка. Крупная рыба, — Максим написал фамилию на клочке бумаге и тут же порвал его. — Законными методами его, увы, не взять…

В квартире Кудриных Батяню встретила заплаканная жена депутата.

— Напали на Андрюшу утром, когда он в думу шел. Били стальными прутьями. Только что звонили из больницы. Андрюша умер, не приходя в сознание, — прошептала он и забилась в истерике.

* * *

Вернувшись домой, Рассказов направился было в душ. В этот момент в дверь настойчиво позвонили. Рассказов глянул в глазок. У двери стояли Царько и Буров. Парень открыл дверь и влетел в квартиру, получив удар в челюсть. Следом за Царько вошел Вьетнамец, за ним Бур и еще пятеро «быков».

— Всех продал, падла? — спросил Вьетнамец.

— Помогите! — завопила, поняв, что к чему, мать Рассказова и свалилась.

Кастет Вьетнамца проломил ей череп. Размахивая стальными прутьями, парни погнали Рассказова к балкону. Он пытался отбиваться. Но прутья рвали его тело, крушили кости. «Суки!» — хрипел Рассказов уже на балконе, пытаясь вступить с противниками в ближний бой. Его схватили за ноги и перебросили через перила. С воплем, суча ногами, Рассказов полетел с двенадцатого этажа, шмякнулся об асфальт и распластался на нем, обдав все вокруг кровью, мозгом, обрывками внутренностей.

Ночью Максим Завалишин ждал вызванного такси. Зазвонил телефон. Водитель сообщил, что он уже во дворе и ждет пассажира. Максим выглянул в окно. У подъезда стояла машина. Завалишин вышел из дома и направился к «Волге». Его ослепил свет нескольких внезапно включенных фар. Прикрыв глаза рукой, Максим попытался сориентироваться. Пять автоматных очередей разнесли его в клочья.

* * *

Посреди заросшего тиной озерца стоял на плотике обессиливший от потери крови Буров. Саднило рану на груди, нанесенную кинжалом с двойным клинком, гнул к воде подвешенный на шею тяжелый камень. Множество глаз смотрели на него с берега, лодок, плотов. Рядом с Буровым стоял одетый в пурпурно-черную мантию «Большой человек».

— Ты приносишься в жертву за то, что предал нас! — с этими словами «Большой человек» ударил парня по темечку тяжелым ритуальным молотком.

Тот охнул, взметнув сноп брызг, скрылся под водой. Через несколько секунд вода забурлила пузырями вышедшего из легких утопленника воздуха, а через несколько минут тина сомкнулась над местом казни.

Царько с облегчением перевел дух — устранен последний свидетель его измены. Еще утром «Большой человек» хвалил его за твердость, проявленную в прокуратуре, и даже наградил доходом с двух табачных киосков. Царько побрел вместе со всеми к машине. Внезапно несколько пар рук впились в него, прижали к стволу сосны, прикрутили к дереву толстой цепью. Со всех сторон забубнили заклинания. На голову Царько полили бензин. Когда «Большой человек» подошел к парню, тот был насквозь мокрый.

— Мы принесем в жертву и тебя. Только кровь твою пить не будем. Мы знаем, что у тебя сифилис. Знаем и это! — «Большой человек» ткнул в лицо Царько написанное им в прокуратуре чистосердечное признание.

Парень хотел что-то сказать, но «Большой человек» забил ему в рот документ и взялся за факел. Пламя в секунду охватило Царько. Ветер понес в дебри лесопарка вонючий дым, искры, предсмертные крики.

Леонид Григорьевич наблюдал, как с места жертвоприношения отъезжают иномарки. Пару часов назад он узнал о гибели Максима. Теперь Батяня окончательно понял, сколь мощна и всесильна структура, против которой он с друзьями вступил в борьбу. Структура, которая беспощадно уничтожает противников, но столь же беспощадно и изощренно расправляется с провинившимися сторонниками.

«Большого человека», фамилию которого утром сообщил Батяне Максим, знал весь город. Он не был местным. В их областном центре «Большой человек» появился несколько лет назад. Создал одно предприятие, второе. Затем неожиданно для всех скупил акции одного из крупнейших в стране заводов. Он ни с кем не спорил. Исправно платил властителям и уголовникам. Местные мафии неоднократно занимались переделами собственности. Гибли «авторитеты» и «смотрящие». Пачками укладывали на кладбище «быков» и «бригадиров». Время от времени убивали бизнесменов, а он все увеличивал свои владения. После очередной войны главарям мафии стало ясно, что они владеют лишь вершиной айсберга, а сам айсберг принадлежит мощной структуре, щупальца которой пронизали даже местные мафиозные группировки. Разборки прекратились мгновенно. Мафии подчинились «Большому человеку». С их помощью он подмял под себя всю местную администрацию, стал депутатом областной думы и теперь рвался в Государственную. Внезапно исчезли несколько интересовавшихся «Большим человеком» журналистов, затем бесследно пропал начальник Налоговой полиции, а теперь в открытую убиты последние не устраивавшие его люди.

Леонид Григорьевич знал, что ему не дадут покинуть город. Смерть не страшила его. Больше всего боялся он погибнуть, не отомстив за Любаньку, друзей, Максима, девочек. Знал он, что сможет сделать это только незаконными методами.

Батяня поехал на дачу Вьетнамца, адрес которой сообщил покойный Максим. У Безрукова было немного времени, пока тот с подручными проводят «Большого человека». С охранявшей дом овчаркой Леонид Григорьевич справился быстро. Труп пса полетел в булькавший на огне котел, где выпаривалось наркотическое зелье. Вьетнамец слыл лучшим в регионе изготовителем наркотиков и «варил» их только для избранных, наиболее состоятельных клиентов, а также для собственного употребления. Едва Батяня «утопил собачку», как заурчал мотор и во двор въехал «Джип». Из него вылезли трое парней. Один сразу направился на кухню, к котлу с зельем. Отодвинув крышку, парень остолбенел. Вышедший из стоявшего рядом большого шифоньера Безруков ударил его в висок и запер труп в шкафу. На улице, журча мочой, «быки» делились впечатлениями от казни. Подкравшись к ним сзади, Батяня крутанул голову ближнего к нему. Хрустнули сломанные шейные позвонки. Парень рухнул в малину, на которую писал. Второй изумленно глянул на Безрукова и полетел в тот же куст с переносицей, вбитой в мозг ударом кулака.

Заурчал еще один мотор. Еще один «Джип» въехал во двор. Вьетнамец и водитель деловито потопали на кухню. Третий пристроился к малиновому кусту, принялся насвистывать, задрав голову в звездное небо, и захлебнулся собственным кадыком, на который обрушился удар батяниной ладони.

— Суки! Пидоры гнойные! Тащи этих раздолбаев сюда! — залился визгом Вьетнамец, обнаруживший в котле труп собаки.

Его последний подручный выбежал из дома. Леонид Григорьевич стукнул его широко раскрытой ладонью в самый кончик носа, усилив удар мощным зарядом собственной биоэнергии. Парень безжизненно вытянулся у порога. На кухне вокруг котла с изгаженной наркотой прыгал Вьетнамец. Увидев Безрукова, он заметался. Батяня в полете ударил его ногой по голове, затем, приземлившись, — еще раз ногой в живот и ребром ладони по шее, прошелся большими пальцами вдоль позвоночника, дробя узлы нервов. Потом бил руками и ногами. Пока Вьетнамец не обмяк на полу и не напустил под себя лужу.

— Рассказывай, как дочь мою убивал! — подтащил его к котлу Леонид Григорьевич.

— Не мочил я ее! — завыл «бригадир». — Любил я ее, но не дали мне твою Любку. Другой ее и трахал и «грохал».

— Адрес! — впился в волосы Вьетнамцу Безруков.

— Не скажу! Кончат меня лютой смертью! — попытался дотянуться тот до большого кухонного ножа.

— А меня ты не боишься? — погрузил его лицом в кипящее варево подполковник.

Вьетнамец забился, заизвивался и безжизненно замер. Леонид Григорьевич вытащил его из котла, глянул в обезображенное лицо с лопнувшими глазами и отшвырнул труп.

* * *

На пороге своей квартиры Батяня заподозрил что-то неладное. Обостренным слухом он определил какой-то писк в глубине жилища. В два прыжка Леонид Григорьевич влетел в предусмотрительно оставленный открытым лифт. Уже на первом этаже он услышал грохот сотрясшего дом взрыва. Выйдя из подъезда, Батяня взглянул на свою пылавшую квартиру. Ствол автомата уперся ему в спину.

— Вы задержаны по подозрению в убийстве, — вырос, словно из-под земли нагловатый следователь, ведший дело об убийстве Любы.

На Безрукова надели наручники, втолкнули его в милицейский «Форд».

— Куда мы едем? — спросил Леонид Григорьевич, видя, что машина выезжает на загородное шоссе.

— На следственный эксперимент, — гоготнул следователь.

— Какой следственный эксперимент, когда я не арестован, а только задержан? Вы законы хоть знаете? — возмутился Батяня.

— Сиди уж! — больно ткнул его автоматом в бок сидевший рядом милиционер, очень похожий на Вьетнамца.

В старинном дворце, построенном для одного из фаворитов Екатерины II, Безрукова ждал сам «Большой человек». С Леонида Григорьевича сняли наручники, захлестнули запястья ременной петлей и подвесили. Невысоко, так что время от времени он мог касаться пола кончиками пальцев ног.

— Ну, чё, дурак, справедливости захотел? Справедливость в этих краях — я! Тебе ведь давали понять, чтобы не лез не в свое дело! Давали? — обернулся «Большой человек» к следователю.

— Так точно! Давали! — заюлил тот.

— Вот видишь! А ты торжества закона захотел. Законы здесь пишу я! Мои дети будут править Россией, внуки — Европой, правнуки — миром, утверждая господство и волю нашего властителя. Твой дух скоро встретится с ним и будет ему служить. Мы принесем тебя в жертву. Ты хотел видеть как умирала твоя дочь. Смотри! — «Большой человек» приблизил к лицу Батяни фотографии.

С ужасом увидел подполковник распростертую Любу. Молодая холеная женщина с порочным лицом слизывала с нее кровь. На другой карточке над уже седой, безрукой Любой изгилялся «Большой человек».

— Ручонки твоей дочке я отрубил. Ее фамилия Безрукова, вот я и привел ее в соответствие с фамилией. Да и трахать ее так было интересней. Потом я ее задушил — еще интереснее стало. Сейчас мы из тебя крови попьем, потом тоже ручонки отрубим. Вот и топор с плашкой тебя ждут. Потом опустим в этот люк. В подполе у меня кабаны живут. Кровь почуют — раздирают жертву на части. Девок я им скармливать не стал. Животные у меня сытые тогда были. У них могли от переедания проблемы со здоровьем начаться.

Большой человек нажал на кнопку. Под батяниными ногами провалился пол. Три огромных, омерзительных кабана жадно захрюкали внизу.

— Ну, теперь попьем крови, — закрыл люк «Большой человек» и направился к Батяне, поигрывая кинжалом с двойным клинком.

— Облом! Не попьешь ты крови! — сказал Безруков и, подтянувшись на ремне, заехал сразу двумя ногами «Большому человеку» в челюсть.

Тот, выронив кинжал, отлетел в конец комнаты, к плахе с топором. Вывернув кисти рук, Батяня освободился от пут. Схватил кинжал и воткнул его в глаза брату Вьетнамца, прежде, чем он добрался до автомата. Бич со свистом рассек воздух и плечо Леонида Григорьевича. Женщина, которая на фото мучила Любу, наносила удар за ударом, отсекала Леонида Григорьевича от автомата, гнала его к вооружившемуся топором «Большому человеку».

— Я-то думал: ты — штабная крыса, а ты кое-что умеешь, — шипел тот, пытаясь достать Безрукова топором.

На счастье Безрукова его убийцам мешал мельтешивший следователь. Батяня дотянулся до плахи, схватил ее и прикрылся от удара топором. Оружие застряло в дереве. Безруков рванул плаху на себя и погрузил ногу в живот «Большого человека». Тот, хрюкнув, свалился. Леонид Григорьевич опустил плаху на спину следователя. Треснув сломанным позвоночником «оборотень» уткнулся в пол. Батяня еще раз опустил на него плаху и выдернул топор. Женщина швырнула в Безрукова хлыст и кинулась к автомату. Она успела схватить оружие и повернулась к Батяне. Брошенный им топор со свистом вонзился сектантке в середину лба. Подполковник еще раз стукнул «Большого человека», добрался до автомата. В дверь скребся еще один мент. Леонид Григорьевич прошил его двумя очередями. Затем Батяня схватил пришедшего в себя «Большого человека» и швырнул его на плаху. Тот почувствовал нестерпимую боль и увидел, как его правая рука отделилась от тела. Снова свист топора — и «Большой человек» лишился левой руки. Батяня открыл люк и сбросил «Большого человека» к кабанам. «Большой человек» пронзительно завизжал. Кабан впился ему в мошонку. Другой принялся деловито прогрызать горло, добираясь до сонной артерии. Третий клыками вспорол живот и принялся пожирать внутренности. Дождавшись, когда затих последний крик «Большого человека», Батяня расстрелял кабанов из автомата.

* * *

На рассвете Безруков навсегда покинул город. Под вечер Леонид Григорьевич добрался до дальнего водохранилища. Еще месяц назад они с Любой были здесь. Отец возился с удочками, дочь щипала на косогоре раннюю землянику. Все здесь напоминало Леониду Григорьевичу о дочке. Вон, и закладка ее лежит. Тогда обыскались, а сейчас — вот она! Даже надпись «Люба Безрукова» не успела выгореть под солнцем. Батяня развел костерок, закурил. Он смотрел на заходящее солнце, на залитый его лучами косогор, и ему виделась порхающая по склону Люба. Слышался ее звонкий голос:

— Батяня! Земляники-то сколько! Иди, поклюй!

Ему хотелось ответить что-то ласковое, но он понимал. Что уже никогда не сможет этого сделать…

«Большого человека» похоронили без помпы, нетрадиционно скромно. Его империю тихо и без разборок растерзали местные мафиозные группировки. А на территории лесопарка еще долго находили женские трупы.

Двойничок

Смолоду Отец Нации ничего не боялся. Он смело лез под пули в партизанских отрядах, был в гуще столкновений демонстрантов с полицией, первым становился на железнодорожное полотно или шоссе, когда рабочие перекрывали их в знак протеста против политики правительства. В стране все знали этого человека в лицо по объявлениям полиции о его розыске как особо опасного государственного преступника.

В тот сентябрьский день он поднялся на баррикаду, сжимая в руке государственный флаг. На баррикаду двигались танки, много танков.

— Солдаты! — прокричал он в мегафон. — Мы боремся за то, чтобы ваши братья имели работу. Чтобы ваши сестры не были проститутками для заезжих американцев. Чтобы ваши родители имели достойную, обеспеченную старость. Если вы против этого, — стреляйте в меня! Стреляйте в своих братьев!

Головной танк остановился. Из люка высунулся одноглазый, лысоватый капитан. Он приказал прекратить движение остальным танкам. Капитан пыхнул короткой сигарой, вперил свой единственный глаз в стоявшего на баррикаде крупного, рано поседевшего человека и повернул танки на дворец тогдашнего президента страны. В тот день в государстве установился новый режим. Крупный человек с баррикады стал Отцом Нации, а капитана, повернувшего танки против правительства, провозгласили Символом Нации.

Символ Нации уютно почувствовал себя в кресле министра обороны, в новеньком маршальском мундире; в шести дворцах, подаренных ему Нацией, в объятиях многочисленных любовниц. Со временем Символу Нации подчинили и систему государственной безопасности: надо было достать бежавшего за границу свергнутого президента, его многочисленную родню и министров. Кого-то из беглецов умертвили. Кто-то предпочел купить жизнь, вернув «награбленное у нации» в государственный банк страны. Внутри страны у гэбэшников дел было мало: Нация любила своего Отца. Ведь с его приходом к власти выпивка и сигареты стали необычайно дешевыми. Отец Нации быстро разочаровался в своих «соратниках». Оказалось, что все они умели лишь красиво болтать на митингах и совершенно не хотели вникать в проблемы страны. Им, как и Отцу Нации, стало хорошо и уютно в отобранных у американских миллионеров и изгнанной «элиты» дворцах. Зато раздоров и интриг стало, хоть отбавляй. Тому не нравится «подаренная» Нацией вилла. Того обидели при награждении. Тому подарили «Ягуар», а не «роллс-ройс». Деньги же в казне очень быстро кончились. Не от хорошей жизни тайно собрал Отец Нации главарей восьми мафиозных кланов, давно поделивших страну на сферы влияния, изложил им ситуацию, попросил помощи.

— О’Кей, «пахан», — сказал ему один из патриархов мафии по кличке Седой. — Будут «бабки», все будет. Условие одно: чтобы ни местная полиция, ни «Интерпол» в наши дела не лезли. Местные пусть карманников ловят, а «Интерполу» тут вообще делать нечего… Ну, как? Идет? Обижен не будешь!

— Идет, — кивнул ему Отец Нации.

Капиталы мафии помогли оживить экономику. Следом пошли инвестиции иностранных фирм. А там — на прекрасных пляжах вновь появились американские, английские, немецкие туристы, ввозившие в страну миллионы и миллионы долларов, фунтов, евро. Но, не только оживили экономику местные и зарубежные мафиози, — полностью прибрали ее к рукам. Следом купили они чиновников государственного аппарата, а там добрались и до высших эшелонов власти. Не успел Отец Нации оглянуться, как привела подросшая дочка жениха — одного из «молодых реформаторов», главу транснациональной корпорации. Только свадебку сыграли, звонит Седой:

— Не обижал бы ты зятя, «пахан». Кресло вице-премьера сейчас свободно… Он — парнишка способный, дел наделает.

Дальше — больше: до «соратников» добрались. Пару из них Отец Нации убрал сам. Одного отправил послом в Монголию, другого в Северную Корею. Был еще один, пытался против Отца нации бунтовать: сам хотел стать Отцом Нации. Но ему ребятушки-гэбэшники быстро автомобильную катастрофу устроили. Ни сам «бунтовщик», ни его семья в ней не выжили. Остальные «соратники» после этого поспешили оформить пенсии и удалиться на покой в Швейцарию, Монако, Лихтенштейн, где их давно ждали купленные за счет Нации виллы и кругленькие суммы на банковских счетах. Вздохнул, было, Отец Нации с облегчением, что наконец-то избавился от своих интриганов и бездельников, да с ужасом увидел, что нет уже у него реальной власти. Никто не спрашивает его мнения: тащат на подпись через зятька — вице-премьера бумаги. А там так все заплетено, что Отец Нации не в силах разобраться.

— Да, ты, батя, подписывай! Закон нормальный, нужный закон! — тычет ему «паркер» с золотым пером зятек.

Завернул Отец Нации пару таких бумаг, дескать, разобраться, подумать нужно. Открыл на следующее утро газету, а там эти законы уже за его подписью опубликованы. Шельмецы из президентской канцелярии взяли, да поставили на них факсимиле с его, Отца Нации, подписью. Тут-то и стал, ничего ранее не боявшийся, Отец Нации попугиваться: вдруг возьмут, да и «уберут» его за ненадобностью. Последний из оставшихся «соратников» одноглазый Символ Нации кривенько улыбается, блестит лукаво единственным оком и все носит ему бумаги о присвоении званий бригадных, дивизионных и прочих генералов. Слышал как-то Отец Нации, что Одноглазому «отстегивают» мафиози пять процентов с перевалки наркотиков. Но и этого ему оказывается мало. Все ордена и воинские звания в его ведомстве продаются. Хочешь быть маршалом? Плати миллион «баксов», и через неделю ты — маршал. Решил Отец Нации поинтересоваться: что же за генералы с маршалами в его армии служат. Полез в свой персональный компьютер, а там эта программа заблокирована. «У вас много других, более важных вопросов», — высветилось на дисплее. Хотел попенять Отец Нации одноглазому: «Я, знаешь ли, все-таки верховный главнокомандующий…» да сказал другое:

— Я, знаешь ли, часто с народом встречаюсь. Мало ли какой псих в толпе окажется…

— Исключено, — ответил одноглазый. — В толпе одни чиновники госбезопасности с женами и детьми стоят, с вами встречаются.

— Ну, знаешь ли, я к тому же за границей временами бываю. Там толпу из твоих ребят не создашь. Словом, подбери мне пару-тройку двойников.

* * *

Друзья и знакомые звали бухгалтера из небольшого провинциального городка Отцом Нации, столь разительно было сходство между этими двумя людьми. С годами бухгалтер стал похож на Отца Нации не только лицом, но и походкой, голосом, манерой держать чуть вбок голову, употреблением к месту и не к месту фразы: «Знаешь ли». Человеком был бухгалтер тихим, прижимистым и мстительным. Жители городка с ним не связывались. Все знали: с обидевшим бухгалтера обязательно приключится несчастье.

Семьей бухгалтер не обзавелся. Сначала копил деньги, чтобы купить небольшой дешевый домик с крохотным участком. Когда же приобрел жилье и обставил его мебелью, то подсчитал, что, нежели жениться, то гораздо дешевле посещать раз в неделю публичный дом средней руки.

В тот день в контору, где работал бухгалтер, зашел жгучий брюнет с бородкой клинышком и в черном костюме от Версаче. Он с интересом разглядывал нового знакомого, потом заговорил с ним, внимательно вслушиваясь в голос. А бухгалтер, будучи в добром расположении духа, еще и подыграл незнакомцу: заговорил с интонациями Отца Нации, под портретом которого сидел, да еще ввернул знаменитое «знаешь ли». Ненадолго заглянув к владельцу конторы, брюнет откланялся. Едва закончив работу, бухгалтер вышел из офиса, две пары рук внезапно впились в него, втолкнули в огромный «шевроле». «Спокойно, госбезопасность!» — шепотком сообщили бухгалтеру. «Допрыгался! — пронеслось в голове у того. — Допародировал Отца Нации, старый дурак!»

— Не беспокойтесь! Заедем в одно место. Если вы окажетесь там не нужны, отвезем домой, — повернулся к бухгалтеру с переднего сиденья брюнет с бородкой.

В считанные минуты машина домчала бухгалтера до базы военно-воздушных сил. Еще через полчаса бухгалтера выгрузили из вертолета на специальной площадке среди великолепного парка. Потом бухгалтера отвезли на электромобиле во дворец. Все это время бухгалтера не покидало чувство, что его пристально рассматривают со всех сторон. Затем открылась дверь, и брюнет знаком велел пройти в поразившую богатством убранства гостиную. Бухгалтер вошел и обмер. Перед ним стоял в окружении семейства Отец Нации.

— Похож, знаешь ли, похож! — вырвалось у Отца Нации.

— Похож, похож, — затараторили члены семьи: аппетитная бабенка-жена (лет на двадцать моложе Отца Нации); поджарая, спортивная, кричаще одетая дочка; откормленный, холеный зятек.

— Ну-ка, пройди! Голову держи как я! Этого и учить не надо! Скажи: «Знаешь ли». Теперь встань рядом. Да мы одного роста! Одень мой мундир! Ну, — вылитый я, знаешь ли! Ладно, снимай мундир! Я все-таки, знаешь ли, верховный главнокомандующий, а ты пока майор госбезопасности, — повернулся Отец Нации к бухгалтеру. — Да-да, ты зачислен по этому ведомству в мою администрацию. Начальник моей личной охраны растолкует тебе, что к чему. У него и бумаги, какие надо, подпишешь.

У бухгалтера перехватило дух. Ведь, даже простой армейский майор (не говоря уже о всесильной безопасности), получал больше его в десятки раз. Плохо соображая от радости, бухгалтер, вопреки своим правилам, не читая, подписал какие-то документы, предложенные ему брюнетом — начальником личной охраны Отца Нации.

* * *

Бухгалтер быстро полюбился Отцу Нации. В отличие от двух других двойников этот моментально схватывал все, что от него требовали. За полтора года, проведенные с Отцом Нации, он полностью вжился в образ своего хозяина. Не только стал его полной копией, но даже научился так подделывать подпись того, что даже специалисты-графологи с трудом могли отличить подделку от оригинала. У Дубля-2, как теперь именовали бухгалтера, работы было больше, чем у «коллег». Его совали во все дыры. Даже пару раз за границей побывал, на сессиях Генеральной Ассамблеи ООН: Отцу Нации всегда бывало скучно сидеть на них. Ну, а Дублю-2 нравилось получать все бесплатно и еженедельно любоваться банковскими отчетами с постоянно возрастающей суммой его вкладов.

Отец Нации тихо умер, сидя в кресле. Дубль-2 случайно обнаружил его в кабинете. Плохо соображая, что делает, он быстро натянул на умершего свой майорский мундир. Сам же перелез в любимый спортивный костюм покойного, глянул на себя в зеркало. За спиной тихо кашлянули. Это вошел начальник охраны.

— Посмотри-ка, братец, что там с моим Дублем-2 случилось, — обернулся к вошедшему бывший бухгалтер.

— Думаю, что паралич сердца, — криво усмехнулся начальник охраны, проведя рукой по шее и ключице покойника. — Мы немедленно отправим тело на родину для предания его земле со всеми почестями.

Следующим утром Дублю-2 принесли выходившую в его родном городе газету. В ней сообщалось о безвременной кончине переведенного на службу в аппарат Отца Нации земляка и публиковался репортаж о его похоронах.

Вечером из Парижа вернулась супруга Отца Нации. После ужина и беседы о том, как прошло в Париже открытие благотворительного фонда имени Отца Нации, Дубль-2 прошмыгнул в супружескую спальню. Быстро скинув шелковый халат, он юркнул в постель к изумленной женщине и впился в ее губы долгим поцелуем. С томным стоном женщина страстно и нежно ответила ему.

Они заснули всего на пару часов. Проснувшись, женщина ласково гладила его по щеке, а потом вдруг спросила:

— Что с моим мужем, Дубль-2? Где он? Не возражай! Здесь, на ключице, у него шрам. Почему тебе такой шрам не сделали? Никто не планировал показывать тебя публике голым… Но, — главное: вот уже десять лет, как Отец Нации был полным импотентом. Так-то! Я моложе его на двадцать лет. Как мне хотелось мужчину! А он под страхом смерти запрещал мне иметь любовника. Ему даже нравилось смотреть, как я страдаю… Теперь у меня есть ты! Оставим все по-прежнему! Только, вот, с дочкой могут быль проблемы. Она обязательно догадается, что ты — не ее отец…

— Эт-то что такое?! — вошел в спальню без стука начальник охраны.

— Это — то, что я после недельной разлуки встречаюсь с мужем! Запомни, как следует! — ответила женщина.

— Скажи, «соратник», чего ты хочешь в этой жизни? — спросил Двойничок.

— Я давно люблю вашу дочь, — ответил начальник охраны, глядя в глаза жене Отца Нации. — Она тоже любит меня. Однако я — боевой генерал — не подошел Отцу Нации! Вот ваша дочь досталась бандиту!

— Всего-то дел! — воскликнул Дубль-2. — Будет, будет она твоей. Только ты должен потерпеть. Это — во-первых. Во-вторых, ты должен мне помочь. В-третьих, и это главное, ты должен во всем слушаться меня. Я, знаешь ли, теперь — Отец Нации.

* * *

Зятек был растерян. К утреннему кофе его не допустили. Начальник охраны вручил ему указ Отца Нации об освобождении от должности вице-премьера и назначении послом в королевство Тонга, затерянном где-то на островах Тихого океана. Ему надлежало немедленно покинуть дворец и выехать в аэропорт, где его ждал самолет.

— Так надо, дочка! — сказала мать супруге бывшего вице-премьера, когда та захотела объясниться с отцом. — Ваши вещи вам пришлют…

— До скорой встречи, — сжал ее запястье начальник охраны. — Бывает, и молодые мужья внезапно умирают…

Едва Двойничку доложили, что самолет с «зятьком» поднялся в воздух, как ко дворцу один за другим в подъехали восемь «роллс-ройсов». Главари мафии поднимались в зал совещаний на втором этаже, рассаживались по «своим» креслам.

— Чё за дела, «пахан»? — встретил вопросом появившегося в зале Дубля-2 Седой. — Меня на этой хате сроду не обыскивали. А сегодня карманы вывернули, «ствол» забрали… Пацан-зятек твой мне из аэропорта позвонил, жаловался: ты его в какую-то тонгу-конгу отправил…

— Я представляю вам нового вице-премьера, — указал Двойничок на вошедшую в зал вдову Отца Нации.

— Бабу?! Вконец оборзел! — пронеслось над мафиози.

— Но, не об этом разговор! — возвысил голос Двойничок. — Вы полностью прибрали к рукам экономику страны, много лет прекрасно жили за счет Нации. Теперь надо поделиться с Нацией!

— Да ты чё, пидор?! — взревел Седой и осекся.

С галерей зала на мафиози глядели автоматы дворцовых гвардейцев. Одетые в камуфляжные комбинезоны гвардейцы заполнили зал, окружили главарей. Где-то вдалеке послышались автоматные очереди, за ними редкие пистолетные выстрелы.

— Только что расстреляли ваших «шестерок», — сообщил Дубль-2.

— Мы, пожалуй, поделимся, — прохрипел Седой.

— Поздно! — отрезал Дубль-2. — Я вас сюда позвал; думал, как с людьми договориться. А вы? Увести!

На дальнем хозяйственном дворе мафиози с ужасом увидели груду трупов своих охранников. Солдаты оттащили их от стены гаража, освободив место для новых жертв. Седой почувствовал, как противно растекается по его ноге и парчовым брюкам моча. Он сорвал свои перстни с крупными изумрудами и протянул их солдату:

— Возьми! Только помоги выбраться!

— Дурак ты, дядя! Это и так мое! — ответил солдат, опустив перстни в карман комбинезона.

Ударом ноги в грудь он швырнул Седого к стене и дал по нему длинную автоматную очередь.

Не успел Дубль-2, лично руководивший казнью, войти в свой новый кабинет, как ему доложили о прибытии во Дворец одноглазого Символа Нации.

— Проезжал мимо, слышу: какой-то шум. Решил заехать посмотреть, — доложил тот.

— Я слышал, «соратник», ты к тем пяти процентам, что имеешь с перевалки наркотиков, хочешь еще пять, — пожал ему руку Дубль-2.

— Вообще-то десять, — сверкнул глазом символ Нации.

— С сегодняшнего дня все сто — твои! Мы, знаешь ли, тут посоветовались, решили несколько собственность перераспределить. В пользу… Нации. Ну, заодно кое-кого расстрелять пришлось… Принимай новое хозяйство!

В кабинет вошел начальник охраны. Он нес на золотом подносе два фужера шампанского.

— Давай, Символ Нации, выпьем за вновь испеченного маршала! — кивнул Дубль-2 на начальника охраны. Я утром подписал указ о присвоении ему этого звания.

— Вообще-то у меня двадцать маршалов, — осушил свой фужер одноглазый.

— Где двадцать, там и двадцать первый, — ответил Дубль-2. — Ты, как к себе в министерство прибудешь, кадровикам скомандуй, чтобы к концу дня оформили представления, все бумажки как положено и мне подвезли.

Шампанское приятно разморило одноглазого. Он раскинулся на обтянутом крокодиловой кожей диване «лимузина», закурил сигару «Давидофф». С сегодняшнего дня он стал самым богатым человеком в стране, богаче самого Отца Нации. Может быть, пройдет пара лет, и Нация «пожелает» демократических президентских выборов? Ну, а любые выборы выигрывает тот, у кого больше денег…

Одноглазый еще не знал, что через сорок пять минут он умрет от паралича сердца, а еще через час после этого его кремируют как «неизвестного мужчину, без определенных занятий и места жительства». Ведь и у него был свой Дубль-2, с которым новоявленный Отец Нации уже успел договориться.

Рассказы

Десятая штука

— Конечная остановка, джентльмены! — чиркнул по ушам Терентия голос водителя автобуса.

— Подъем, Терри! — подтолкнул Терентия сидевший сзади вьетнамец Кванг.

Поблагодарив водителя, и получив от него

традиционное пожелание прекрасного дня, Терентий вышел из автобуса. Он вдохнул мартовский морозный, но уже с привкусом весны воздух. Закурив, взглянул на часы. Как всегда — без трех минут семь. От остановки до огромного заводского корпуса двести метров голубеющего в лунном свете снега с сине-зелеными пятнами травы на проталинах. Впереди, обгоняя друг друга, бежали к заводу работяги. Как всегда, лидировал бывший капитан южновьетнамских командос Кванг. Его пытался обойти бывший афганский моджахед Фархад. Они, петляли, словно уклоняясь от пуль. Их старался догнать китаец Сук. По паспорту, он — уроженец Гонконга, хотя почему-то очень плохо говорит на южно-китайском диалекте и прекрасно владеет северным. Следом кучно бегут, поднимая снежные брызги карибские негры-убийцы и торговцы наркотиками с Барбадоса и Ямайки. В Канаде они пережидают, когда истечет срок давности привлечения их к уголовной ответственности за преступления, совершенные на родине. Завод — не единственный источник их доходов. Они подторговывают по мелочи наркотиками, оружием, краденными вещами. Со временем вернутся домой. Большинство — ненадолго: месяц-два покрасоваться перед родней и друзьями — каким крутым стал. Потом свяжутся с перекупщиками наркотиков, и потечет по открытому ими каналу сначала в Канаду, а оттуда в США поток кокаина или еще какого-нибудь зелья. Кто-то купит приличный дом, переправит из Канады купленный по дешевке «джип», начнет сам скупать продукцию наркоплантаций и переправлять ее на материк. Кто-то, «погуляв» несколько дней, обретет вечный покой на местном кладбище. Его достанут ножи и мачете родственников тех, кого он сам некогда отправил в мир иной.

Негры бегут, растопырившись, не давая обогнать себя индусам и цейлонцам. Одни из этих мечтают подкопить деньжат и вернуться домой в милую жаркую Индию богатыми людьми. Тогда они откроют собственные заведения, найдут работников, а сами будут распоряжаться и подсчитывать барыши. Хотя многие хотят жить еще более спокойно, открыв ростовщическую контору. Но для этого нужно накопить десять тысяч долларов. Именно внеся в залог эту сумму, в Канаде можно взять на откуп магазин или бензоколонку. Тогда денежный поток увеличится, а родная Индия станет еще ближе. Еще лучше подкопить пятнадцать-двадцать тысяч. Мир везде одинаков — чтобы получить торговую точку в доходном месте, надо дать взятку чиновнику фирмы, от которой будешь торговать… Правда, среди индусов немало и таких, кто понял, что лучше жить не работая в Канаде, чем за пиалу риса в день вкалывать на своем клочке земли от зари до зари. Было время, когда на Цейлоне и в Южной Индии поднялись целые деревни. Крестьяне продавали свои наделы, летели самолетами, плыли на судах в Канаду. Здесь достаточно было заявить, что ты — представитель одной из низших каст или преследуешься по религиозным и этническим мотивам. Тогда вожделенный вэлфор — ежемесячная финансовая помощь канадского правительства был в кармане. Чем больше семья — тем больше пособие. Отныне не надо было гнуть спину под палящим солнцем, не надо бояться ростовщика. Отныне можно было позволить себе каждый день курятину, можно одеть жену и дочерей в шелк, купить им золотые украшения. Телевизор, видео, стереосистема, о которых в прошлой жизни не приходилось даже мечтать, обосновывались в гостиных. И все это не ударяя пальцем о палец!

Лидировавший в группе индусов Мохендра первые шесть лет своего пребывания в Канаде смеялся над работавшими иммигрантами. За эти годы ему пришлось поработать лишь два часа. Тогда семья не рассчитала и купила дорогущий видюшник. Чтобы прокормиться до следующего чека из департамента по занятости, Мохендре пришлось потаскать картонные коробки на разгрузке грузовика с кофе. На вырученные деньги он купил десять килограммов риса, несколько килограммов замороженных куриных крылышек. Жена сбегала в отделение Красного Креста, притащила рыбных консервов, макарон, бобов, сахара. Дома еще оставались не съеденные продукты полученные ранее в Армии Спасения, католических и лютеранских церквях. Словом, выдержали. Нынче все по-другому, нынче — кризис. Размер вэлфора уменьшается год от года. Гораздо меньше подают в Красном Кресте, Армии Спасения, храмах, а квартирная плата повышается каждые полгода. Да еще старшей дочери исполняется пятнадцать лет. Брачный возраст по законам провинции Онтарио. Надо зарабатывать на приданое. Правда, в Индии много состоятельных людей, мечтающих, чтобы их сыновья жили в Канаде. Жениха для дочки подберет индийская община, имеющая связи с далекой родиной. Разумеется, о парне из высших каст даже мечтать не приходится. Однако и в крестьянской среде нынче немало богатых. Вот и притекут денежки. Но приданое — тысячелетняя традиция! Как бы не был беден человек, он обязан собрать приданое деньгами, носильными вещами, обувью, теле-видео-радиотехникой. Поэтому приходится Мохендре бежать каждое утро, тыкаясь лицом в пропахшие потом кожаные куртки негров. Каждый норовил пробить свою карточку в автомате до 6.00. Если автомат пробивал шесть часов и одну минуту, не оплачивалось полчаса рабочего времени.

Терентий никогда не бегал. Шел, правда, быстрым шагом, успевая проглотить коктейль из табачного дыма и свежего воздуха. Когда подходил к автомату, там уже не было толкотни, препирательств, хриплых негритянский воплей с надрывом: «Move, man! Move!» Шесть ноль-ноль — карточка пробита. Несколько шагов — куртка и сумка с завтраком летят на стеллаж с барахлишком рабочих. Одновременно Терентий успевал вытащить из нее фартук и защитные очки с прикрепленными к ним затычками для ушей. Несколько шагов — выхвачена из ящика связка с шестью парами перчаток, а сам Терентий на рабочем месте. Сирена — перчатки уже надеты. Несколько движений рук — узел для мотора грузовика смонтирован, подогнан четырьмя ударами молотка. Удар по двум большим черным кнопкам. Агрегат разворачивается на девяносто градусов, уплывает к роботу, который начинает сваривать его. На обратной стороне агрегата Терентий уже смонтировал еще узел. Есть несколько секунд перевести дух, пока идет сварка. Так, два узла в минуту, тысяча сто — за смену. Это была не самая тяжелая работа, которой пришлось заниматься Терентию за три года пребывания в Канаде. Попахал он грузчиком, постоял у электропечи в пекарне, поработал упаковщиком на фармацевтической фабрике, мыл котлы и прочую технику в еще одной пекарне, доставлял клиентам горячую пиццу, разносил по домам рекламу. Но и эти виды работы были не столь плохи. Приятели Терентия попали в прачечную, обслуживавшую больницы. Им пришлось в сорокоградусной жаре перепачканное кровью, блевотиной и дерьмом белье, среди которого иногда попадались ампутированные конечности. Физически была легкой работа на парфюмерной фабрике. Одно плохо — так пропитаешься различными шампунями, что потом три часа надо стоять под душем, вымывая их из кожи. Была еще «непыльная» работенка: разгребать мусор на свалке, отделять подлежащие утилизации металлические изделия, бумагу, пластик, материю от того, что надлежало запахать в землю. Временами находили падаль, временами — человеческие трупы. Без энтузиазма вспоминал Терентий, как еще полгода назад, весь мокрый он мыл стокилограммовые котлы из стали, огромные пластиковые ванны, вагонетки. И все это при температуре плюс сорок! По субботам-воскресеньям бывало легче. Завод останавливался на выходные. Работали лишь ремонтные службы и вспомогательный персонал. В эти дни шла разморозка морозильных камер и ледяной воздух из них попадал прямо в цеха. На улице палило солнце, температура в заводских помещениях была близка к нулю. Тогда Терентий убирал еще и мэрию маленького городка. Так, вкалывая по двенадцать часов в день, он собрал девять тысяч долларов. Сейчас он добивал десятую штуку, работая по девять часов в день с одним выходным.

Сварен первый узел, за ним — второй, и пошла продукция по транспортерным лентам от одного рабочего места к другому, обрастая новыми и новыми деталями. На протяжении всей технологической линии замелькали огни сварки, разметались снопы оранжевых искр, повис сизый дым. Канадцы гордятся чистотой своего воздуха. Даже в промышленных зонах с сотнями предприятий но свеж, напоен ароматами скошенной травы. Все образовавшиеся в процессе производства дымы, пар, газы затягиваются специальными уловителями в систему воздухаочистки. Что-то заглатывается сразу, что-то клубится в цехах, оседая в легких работяг. Чиркают время от времени по лицу и волосам искры, прожигают (сколько их уже выбросил Терентий) футболки, попав на пропитавшиеся маслом места.

К своей работе Терентий относился философски, повторяя в трудную минуту: «Не солдат с автоматом сюда гнал! Сам в Канаду приперся — теперь терпи!» Однако подчас со злостью вспоминал он еще советских журналистов и чинуш из министерств, расписывавших североамериканские «заводы будущего». Там, по их словам, все делали автоматы и компьютеры, а в цехах стоял запах роз и орхидей. «Обували вас, как хотели! — размышлял Терентий. — При всей автоматизации производственных процессов всюду ручной труд. Не для того эти умные машины, чтобы облегчить жизнь работяге, а чтобы высосать из него последние соки!» Сам Терентий только раз попал на такой завод. Поработал там денек, облизнулся — мечта! Ни шума, ни дыма, ни искр. Дюжина технологических линий производивших двери автомобилей, бамперы, крылья и прочее, упиралась в стоявший прямо в цехе железнодорожный состав из двенадцати вагонов. Терентий проверял качество продукции. Провел рукой по детали, нет вмятин и выбоин — на стеллаж с готовой продукцией. Если есть — на стеллаж с браком. Забил полностью стеллаж — подъехал работяга на электрокаре. Хорошие детали забросил в вагон, плохие — увез на переплавку. Могли бы хозяева поставить электронику для технологического контроля, но работяги дешевле обходятся.

— Куда состав? — поинтересовался тогда Терентий у бригадира.

— В Портленд, в Штаты. Там собирать автомобили будут. Оказывается, дешевле изготовлять детали в Канаде, а саму сборку осуществлять в США. И дай Бог! Все мы боимся, как бы не перевели завод в Мексику. Здесь квалифицированный рабочий получает двенадцать баксов в час. Там — тридцать семь центов в день, и готов при этом ноги целовать хозяину. Ведь на таком же мексиканском предприятии заработная плата составляет двадцать центов в день.

Нынче в Канаде над всеми висит угроза безработицы. А ведь еще недавно владельцы мелких бизнесов чуть ли не за рукав тащили к себе людей просто гулявших по улице — лишь бы работали. Теперь приткнуться куда-нибудь очень сложно, и выбирать не приходится. Согласно закону, иностранцев берут только туда, где не хотят работать канадцы. А канадцы хотят работать даже с радиоактивными материалами. Видел Терентий и другое — кварталы сплошной безработицы, половина населения которых уже к полудню пьяна в хлам. Видел он и побирающихся, некогда благополучных людей, раздавленных кризисом. Терентий наблюдал нищих во многих странах. В Турции, в Египте, в Святой земле — в Иерусалиме тянулись за подаянием холеные, никогда не знавшие труда руки. Там эта публика поколениями занимается нищенством, передавая от дедов-прадедов внукам-правнукам свое ремесло и места попрошайничества. Никогда не забудет Терентий старую еврейку в Иерусалиме, которая завершив свой «рабочий день» аккуратно складывала банкноты, а мелкую разменную монету швыряла горстями в воздух, осыпая денежным дождем себя и прохожих. В Канаде было иначе. Конечно, попадались представители «династий», но большинство стали побирушками сравнительно недавно. Одни, окончив «работу», прихватывали в магазине бутылочку и, сев в собственную машину, ехали домой, где их ждал ужин. Другие в ночлежку-шелтер, где их тоже ждал ужин, чистая постель, а утром завтрак и сухой паек на целый день. Эти могут позволить себе выпивку лишь на следующее утро. Появление в шелтере в нетрезвом виде категорически запрещено и карается изгнанием оттуда. Для начала на две недели. Если бродяга снова проштрафится — его изгоняют из ночлежки навсегда. Немало в Канаде и таких, кто решил жить на улице, перебиваясь зимой в раздаваемых полицией пуховых спальных мешках. Жестко спать, заедают вши, если подали мало — приходится искать в урнах объедки. Зато — свобода, полная независимость от общества, отсутствие каких-либо обязанностей. Видел Терентий таких в Германии и во Франции, и даже в благополучной Швейцарии. Там они держались все вместе. Здесь, в Канаде каждый существует отдельно, полагаясь лишь на себя самого. Только в одном случае канадские нищие сбиваются в кучу — когда не хватает на выпивку.

— Вольно без работы гулять, — вспоминал

Терентий слова Некрасова, глядя на мордоворотов, трясущих пустыми стаканчиками с призывом подать.

Терентий никогда не подавал нищим. Гуляя по Торонто в один из своих немногих выходных, он увидел такую картинку. К сидевшей на лавочке молодой китаянке примостился седобородый, краснорожий и упитанный бродяга.

— Не будет ли у вас четырех долларов на кофе старому больному человеку, мэм? — пробасил он окутывая воздух перегаром.

— Я бы подала, будь уверена, что вы будете пить именно кофе, — ответила та.

— Разумеется, кофе, мэм! Кофе, кофе и только кофе!

— По-моему, вы предпочитаете более крепкие напитки, — неуверенно произнесла китаянка, открывая сумочку.

На обратном пути Терентий вновь наткнулся на седобородого. Тот, вероятно, расколол китаянку не только на «кофе», но и на «сэндвич», и теперь блаженствовал с бутылкой пива в руке. Рядом валялась пустая 50-граммовая бутылочка из-под виски.

— Пьет открыто, не боится, — подумал Терентий. — А чего ему бояться? Задержит полиция? Сто баксов штрафа за распитие в неустановленных местах он никогда не заплатит. Больше чем на сутки за это его не посадят. Все — крыша над головой, да еще помоют и покормят бесплатно. Принудительных работ дадут не больше двух суток и то — вряд ли, поскольку кризис.

Помнил Терентий и американские телепрограммы. Там принялись бороться с попрошайничеством, которое, как и в Канаде, все больше стало походить на вымогательство. Особенно запомнился сюжет: белая старушка подала пожилому негру. Не успела она отойти, как тот достал из сумки бутылку виски и со счастливой улыбкой сделал большой глоток. «Не подавайте на улице! — предупреждали американцев. — Ваше подаяние будет пропито или потрачено на наркотики. Если вы действительно хотите помочь нуждающимся, передавайте ваши деньги муниципальным органам. Они решат вопросы бесплатного питания, бесплатной раздачи продуктов и хозяйственной утвари неимущим». Терентий, когда имел лишние деньги всегда использовал эту форму помощи. Он не проходил мимо девчат из «Армии Спасения», ежившихся в легких шинельках под пронизывающим торонтским ветром. Они стоят на главных улицах города, на станциях метро, собирают на подарки для бедных людей к Рождеству и другим праздникам. Скольких спасла эта Армия от пожирания отбросов из урн, от воровства и разбоя! Трудно Терентию пройти мимо аккуратных старичков и старушек в черных пиджаках, к которым приколоты ордена, полученные много десятилетий назад на побережье Нормандии, в полях Европы, джунглях Новой Гвинеи и Филиппин. Это — ветераны Канадского Королевского Легиона собирают на подарки и материальную помощь однополчанам. Тем, кто уже совсем немощен и плох. Стоит капитан Шотландского пехотного полка Беверли Скотт, благодарит жертвователей, прикалывает им на плащи и куртки красные матерчатые маки. Помнит капитан, что на другом конце Торонто догорает от рака бывший солдат его роты Эндрю МакКовен. Приятно будет старику Эндрю получить, может быть, последний в его жизни подарок. Ему очень важно знать, что его кто-то еще помнит. Да и небольшая сумма денег тоже не помешает. На Красный Крест Терентий тоже всегда отстегивал. Сколько раз случалось обращаться, когда ему пришлось покинуть родину.

Сирена! Первый брейк — пятнадцатиминутный перерыв. Вот и пролетели первые три часа. Работяги потянулись в туалет, оттуда — на второй этаж, в кафетерий. Терентий выдернул из сумки пару бананов. Расправившись с ними, подошел к столу, на котором стояли корзиночки с пакетиками кофе, како, чая, сахара, сливок. Все это — бесплатно, за счет фирмы. Заварив стаканчик черного кофе, Терентий прошел с ним в курилку. Сидевшие за большим столом вьетнамцы, потеснились, дав ему удобно устроиться в мягком кресле. Люди всегда уважали Терентия. Уважали за то, что моментально осваивал любую работу. Уважали за то, что прожив в Канаде меньше многих, владел английским гораздо лучше их. Уважали за то, что умел за себя постоять. Везде и всюду находится человек, считающий себя самым крутым. Дал с таким слабину — считай, пропал. Начнут доставать и другие. Сумел дать отпор — никто уже прискребаться не станет. В первые дни работы на Терентия налетел убийца с Ямайки. Терентий сразу заприметил двухметрового наглого негра, расталкивавшего всех на своем пути. Попытался он толкнуть и Терентия, да налетел на твердое, словно из стали, плечо. Терентий резко выбросил вверх указательный палец.

— Удар этим пальцем — и человек на кладбище. Запомни это, — медленно и отчетливо сказал он.

Сделав шаг мимо ошарашенного негра, Терентий резко обернулся. Решивший, что сейчас последует удар, негр дернулся назад, оступился и сполз по стене.

— Я надеюсь, ты знаешь, что такое кладбище? — также отчетливо спросил Терентий.

— Да, босс, знаю! Мертвые там! — срывающимся голосом завопил негр.

— Точно! — ответил Терентий и медленно пошел прочь.

Это произошло во время брейка. Еще через три часа во время обеда к Терентию подошел один из ямайских.

— Скажи, босс, чем ты занимался в России? — спросил он.

— У меня было много профессий, — ответил Терентий.

— А не был ли ты, случайно, командос?

— Съезди в Россию и узнай! — последовал ответ.

Все, в том числе и спрашивавший, дружно расхохотались. Терентия приняли.

Гудок. Надо идти на рабочее место — через минуту конец перерыва. Терентий загасил окурок в пепельнице, двинулся к выходу. Вот он у своего агрегата. Сирена. «Пошла писать губерн6ия!» — снова замелькали руки Терентия.

— Привет, Терри! Как ты сегодня?

— Спасибо, мэм! Прекрасно! — проводил Терентий краем глаза хозяйку завода — двухсоткилограммовую сорокалетнюю англичанку.

Еще не старая женщина раскормила себя до такого состояния, что уже не может передвигаться самостоятельно. Однако каждый день она объезжает все цехи на электромобиле. Не смотря на толстоту, она отнюдь не ленива. Каждого из тысячи рабочих знает по имени, в курсе, кто на каком месте работает. В отличие от большинства толстых людей она совсем не добрая. Частенько после ее посещений завода на рабочей карточке того-то из сотрудников появляется буква f, что означает forget — забыть. Позавчера был четверг — день платежа. Взглянув на выданный бригадиром чек, Терентий выругался:

— Вот суки! Опять за час работы не доплатили! Так, что литр вина или три пачки сигарет, или семь гонконгских футболок шиш получишь.

За час, а то и два работы в неделю недоплачивали всем. Все про себя матерились, но молчали. Лишь новенький афганец Ахмед пошел с таким чеком к хозяйке. Недоплаченные деньги ему вернули, а букву f в карточку вписали. В пятницу о нем уже никто не вспомнил.

В Канаде нельзя критиковать начальство, задавать ему лишние вопросы. Терентий вспоминал, как еще в «совке» на профсоюзных и прочих сборищах ругали начальство, а оно всегда говорило: «Спасибо за критику!» Попробуй в СССР уволь кого-нибудь за критику! Правда, время от времени увольняли: тех, за кого «попросил» КГБ или у кого нашла коса на камень с уж очень большим начальством. И то: сколько перед этим воспитывали, увещевали, подыскивали работу в другом месте. Здесь, в Канаде, вякнул не то — иди, отдыхай! Чинушам, сидящим в офисах еще хуже. Могут не один год проработать бок о бок, а сказать другу лишь несколько слов, и то — по службе. Такого стукачества Терентий не видел даже в Израиле, а советская хохма: «Ты начальник — я — дурак. Я — начальник — ты — дурак» стала здесь нормой жизни. Хорошо лишь то, что никто не лезет тебе в душу, никто не вызывает на откровенные разговоры, никто ни к чему не призывает. Твой внутренний мир и душевный покой защищены сложившимися столетиями моральными устоями: «Не задавай лишних вопросов! Если человек захочет, он сам тебе расскажет».

— Эге, сирена! Быстро эти три часа пролетели. Пора обедать, — направился в кафетерий Терентий.

Он загрузил в одну из многочисленных микроволновок пластиковую коробку со вторым блюдом — рыбным филе с овощами. Заварив стакан чая и стакан кофе, принялся за салат из зелени и креветок. Только на одном, сверхсовременном заводе Терентий видел столовую самообслуживания, где продавались супы и вторые блюда. На остальных предприятиях работяги приносили харчишки с собой. Разогревали их в микроволновках, запивали напитками из банок, купленных в установленных в кафетериях автоматах. Терентий не пил этих напитков. От них у него начинали сыпаться волосы. Подкрепившись, он посетил курилку. По сравнению с брейком, там прибавилось народа. Все разбились по национальным признакам: китайцы с китайцами, испанцы с испанцами и так далее. На этом заводе Терентий был единственным русским. Рядом с ним примостился тоже единственный ливиец, черный как сапог Бесли Ломбарди. Бесли хотелось поговорить, и Терентий решил дать ему такую возможность.

— Скажи, Бесли, если, конечно, хочешь, откуда у тебя итальянская фамилия?

— О, Терри, это — целая история, — осклабился ливиец. — Моя мать — местная, с юга. Отец — итальянский генерал, один из сподвижников Бенито Муссолини. Меня родители нарекли Гитлером. Я с гордостью носил это имя, поскольку отец всегда утверждал, что Гитлер — очень хороший человек. Отец дал мне приличное образование и деньги. Повзрослев, я открыл собственный бизнес и процветал. Потом к власти пришли «красные». Они начали зажимать предпринимателей, особенно — полукровок. Двинул я в Германию. Думал: с моим именем королем там буду. Прилетел во Франкфурт-на-Майне. Офицер на паспортном контроле взял у меня паспорт и, даже взглянув в него, спрашивает:

— Ваше имя?

— Гитлер, — отвечаю я и дружелюбно улыбаюсь.

Побагровел офицер, швырнул куда-то мой паспорт, нажал на кнопку. Прибежали солдаты с автоматами. Офицер им что-то сказал. Ткнули меня дулом под ребра. Я согнулся. Они меня, будто больного, под руки притащили к себе в караулку. Там еще по шее дали. «Вы, — орут, — над немецким народом издеваетесь. Мы вас ближайшим рейсом назад, в Ливию отправим!» Насилу упросил их заглянуть в паспорт. Отпустили, но сказали: «Советуем сменить имя. Оно сейчас в Германии не популярно!» Покрутился я в Германии. Прекрасная страна — куда лучше Канады! Но не хотят нас там. Наелись турками и югославами. Дунул я в Италию. Как-никак — родина отца. Вроде — и моя! Имя, правда, сменил. Хотел взять Муссолини — в честь героя нашего народа. Однако итальянцы отказались дать мне это имя. Сказали, что непопулярен сейчас этот герой. Тогда я стал Бенито — так Муссолини звали. Затолкнули меня итальянцы в лагерь беженцев под Римом. Оттуда меня в Канаду вытащили. За годы пребывания здесь мое имя из Бенито трансформировалось в Бесли. О, гудок! Надо идти…

— Итак, Терентий Федорович, последние три часа пошли. Сегодня — суббота. Завтра денек отдышимся, — сказал себе Терентий, приступая к работе. — Ну а сегодня вечерком у нас шоппинг. Что мы имеем в графе расходов?

Терентий жил, не отказывая себе, но и не шикуя. Надо было собрать десять тысяч долларов, чтобы чувствовать себя уверенно. Будет эта сумма — можно будет открыть свой бизнес. Имеешь десять тысяч на счете в банке и постоянную работу — можно взять ссуду на покупку жилья. За девяносто девять тысяч, а то и меньше, если поторговаться, можно отхватить квартиру в таун-хаусе — длинном 2-3-этаэном доме. Каждая квартира имеет 2–3 этажа. На каждом этаже санузел. Имеется гараж на 2–3 машины. В комнатах простор, есть огромная кухня, второй выход на небольшой собственный участок. Каждый хозяин квартиры обустраивает его на собственный вкус. Кто-то ставит песочницу и качели для детей, кто-то разводит цветник, кто-то выращивает овощи, кто-то ставит шезлонг и зонтик от солнца. Платить надо девятьсот баксов в месяц — возвращать кредит банку. Зато это — уже твое! И работаешь ты на себя, а не на домовладельца. Разница между выплатами банку и квартплатой невелика, поскольку в Канаде она высокая. Поначалу Терентий лоханулся. Снял квартиру с двумя спальнями. Казалось бы, живи и радуйся! В квартире два санузла, в подвале — гараж, где каждый жилец имел место для машины, на первом этаже — бассейн, сауна, гимнастический зал, а вокруг дома — парки, тянущиеся на десятки километров. Одно плохо: за квартиру надо платить восемьсот баксов в месяц. Прожил Терентий пять месяцев и нашел жилье подешевле: однокомнатную квартиру в центре, рядом с метро. За шестьсот пятьдесят «зеленых» в месяц. Можно было бы за полтысячи снять подвал, но Терентий решил, что это ниже его достоинства. Можно, конечно, влезть в долги и купить квартиру в билдинге — многоэтажном доме. Но это — уже сто тридцать — сто сорок тысяч. Можно даже купить в кредит виллу, но Терентий сам этого не хочет. Ведь в этом случае за старье двадцатых годов надо платить 150–170 тысяч. К тому же выкладывать большие деньги на ремонт этого этих «хором». Многое подгнило, обветшало, требует замены. Хозяева подкрасят-подмажут — и молчок! Риелтор знает все эти хитрости, но тоже молчит. Ему лишь бы получить комиссионные. О другом жилье Терентий не мог пока даже мечтать. Лишь на следующей неделе он добьет десятую штуку. Тогда можно будет уже конкретно подумать о будущем. Есть три варианта. Во-первых, купить жилье и продолжить работу на заводе. Во-вторых, открыть свое дело. В-третьих, махнуть на запад, в Ванкувер, завербоваться на лов лосося. Тяжеловато — три месяца в море. Зато зарплата десять тысяч в месяц. Конечно, хотелось бы отдохнуть смотаться в Штаты, во Флориду, пока там не жарко. В этом случае отпадает первый вариант. Сейчас не принято ходить в отпуск. Съездишь куда-нибудь на три дня, вернешься, а на твоем месте уже другой! Да и в Ванкувере ждать не станут. Открыть свое дело? Опасно! В Торонто ежедневно открываются сотни мелких бизнесов. Столько же закрывается — кризис. Но что об этом думать сейчас? Главное — за квартиру уплачено, деньги жене с сыном в Россию отправлены. Посылку с их заказами отослал в прошлом месяце…

Однако — короткий гудок. Смена окончена. Теперь — быстро одеваться! Терентий первым пробил свою карточку. К концу смены в промышленную зону приходят сразу четыре автобуса: с разных линий метро и один загородный. Если поспешить, можно успеть на автобус, привезший работяг ко второй смене. Терентий с сожалением видит, как от остановки трогается нужный ему автобус.

— Чертов водитель! — хрипит рядом креол Хуан. — Теперь пятнадцать минут ждать!

Водители английского происхождения никогда не ждут. Отправляются с конечной остановки минута в минуту по расписанию. Также минута в минуту по расписанию прибывают они на остановки по пути следования. На сей раз работягам повезло. Автобус притормаживает: за рулем итальянец Роберто. Пару потерянных минут, пока усаживаются уставшие рабочие, он наверстает в пути. До конечной остановки Ройял Йорк час езды.

— Привет, Роберто! Спасибо! — входит Терентий.

— Привет, босс! Как ты сегодня?

— Спасибо, прекрасно! Как у тебя?

— Спасибо! Тоже неплохо.

Терентий бросает в кассу рядом с водителем маленький картонный билет, опускается на сиденье и засыпает. Спит, как всегда, без снов. Через сорок минут просыпается. Автобус уже на проспекте Ройял Йорк. Летом проспект утопает в зелени. Стоящих на нем домов не видно. Сейчас нет листвы, и Терентий любуется виллами. Проплыл квартал домов в колониальном стиле, за ним — приземистые, широко размаханные американские бунгало, следом — швейцарские шале с крутыми высокими крышами, немецкие «хаусены» с белыми в черную полосу стенами и, наконец, облицованные серым камнем, увитые плющом постройки в английском стиле.

— Станция Ройял Йорк! Конечная остановка, леди и джентльмены!

Снова слова благодарности от пассажиров и пожелание пассажирам прекрасных выходных от водителя. Удобна система транспорта в Торонто. Как минимум, одна из конечных остановок наземного транспорта — станция метро. Заплатил за проезд в автобусе или трамвае — в метро уже ничего не платишь. Заплатил за вход в метро — ничего не платишь в наземном транспорте. Станции метро и остановки автобусов — единое целое. Чтобы сделать пересадку пассажиру надо лишь спуститься по эскалатору. Для входящих в метро с улицы — отдельный вход. Конечно, с улицы можно «просочиться» на остановку автобуса и оттуда бесплатно нырнуть в метро. Но это — опасно. Если поймают — придется платить восемьсот долларов штрафа. Поэтому зайцев на транспорте нет. Да и сам проезд не очень дорогой — доллар тридцать центов. При умении за эти деньги можно объехать весь город.

Терентию опять повезло. Едва он спустился на платформу, подкатил поезд. В ярко освещенных вагонах работают кондиционеры, а пассажиры стоят в них только в часы пик. Прозвучал музыкальный сигнал. Забегали лампочки на входами: двери закрываются. Теперь можно и почитать. Когда-то Терентий экономил на газетах. В каждом вагоне на сиденьях всегда можно было две-три газеты, оставленные другими пассажирами. Теперь брошенная газета — редкость. В связи с кризисом люди стали меньше покупать: экономят каждый цент. Предпочитают читать в работающих допоздна библиотеках, узнавать новости из телепрограмм.

Терентий раскрыл роман Юрьенена «Вольный стрелок». К сожалению, этот талантливый писатель неизвестен большинству россиян.

— Станция Пейп, — прошелестел репродуктор.

В Торонто все станции имеют названия улиц, на которых они расположены. Удобно пассажиру — вышел из метро — знает, на какой улице находится.

У двухэтажного дома многоквартирного дома стоит вечно хмельной хозяин, грек Джим Цораклидис. У него два доходных дома и собственная вилла, подвал которой он сдает квартирантам. Еще недавно семья Цораклидисов владела еще магазином и строительной фирмой. Разорилась сначала фирма, затем магазин. Теперь их единственный источник доходов — квартплата. Приветствия и традиционный вопрос:

— Как дела?

— О, Терри, только ты один платишь в срок! Остальные или задерживают плату, или не платят совсем. Кончилась Канада! — отхлебнул Цораклидис виноградной водки из бутылки, которая всегда при нем, и пошел разбираться с жильцами первого этажа.

Вот Терентий на втором этаже, в блистающей чистотой квартире. Душ, а после него, как говорил Александр Васильевич Суворов: «Укради, но выпей!» В серебряную чарку — память об отце — налит коньяк «Наполеон-де-Валькур». За ним в рот Терентия последовали кружок лимона и ломтик лосося. «Завтра — выходной — можно позволить. Теперь включить телевизор и посмотреть, что у нас на обед», открыл холодильник Терентий. На обед Бог послал ему салат из перца паприка, суп из свежих шампиньонов, кусок пиццы и виноград… Немногие иммигранты позволяют себе так питаться. У них, да и у многих рядовых канадцев — ежедневное блюдо — сосиски с отварной картошкой. Китайцы вообще жрут отбросы. В Чайна-тауне цены на продукты низкие, но продовольственные товары с гнильцой, с давно истекшим сроком годности. Есть, конечно, и другие китайцы — не рядовые. Эти тихой сапой прибрали к рукам экономику Торонто и блаженствуют теперь в 3-4-этажных виллах в тихих зеленых районах. Перед такими хоромами красуются три-четыре дорогие машины: «Знай наших!» Хозяева этих домов держат собственных поваров и посещают престижные рестораны типа «Золотой Пекин». У них все четко. Отстегивают миллионы китайской общине. От нее деньги уплывают в Поднебесную или идут на адаптацию прибывших в Канаду китайцев. А их только в Торонто ежедневно приезжает до шести сотен. Для них всегда находится работа. И разборки между ними всегда проходят тихо, без привлечения полиции. Был Ли Чан — и пропал. Куда девался? Никто о нем не вспомнит. Правда, теперь не тот прошел китаец, что еще пару лет назад. Любой из них теперь скажет, что Канада должна поделиться своей огромной территорией с другими. Что они — китайцы — несут благо всему человечеству, осваивая просторы Канады. Правда, осваивают они только Торонто и Ванкувер. От экономики они перешли к политике. Внедряются в органы управления, вытесняя оттуда канадцев. И сейчас на экране телевизора репортаж о результатах выборов шефа торонтской полиции. Дожали прежнего начальника, вынудили уйти в отставку. Конечно, преступность возросла. Терентий помнил времена, когда в убийство в Торонто совершалось всего раз в месяц. Для мегаполиса с 3-миллионным населением — немного. Тогда даже неудачная попытка ограбления лавчонки считалась преступлением недели. А репортаж о ней завершался вопросом: «Когда же наша доблестная полиция избавит нас от разгула преступности?» Сейчас убивают еженедельно, а подобные вопросы ушли в прошлое. Полиция старается: восемьдесят процентов преступлений раскрывается в течении суток. Как правило, уже на следующие сутки виновные арестовываются. Многое делается полицией по профилактике правонарушений. Не ее вина, что число преступлений растет. Здесь много причин, в том числе иммиграция. Канадцам с детских лет прививается законопослушность. При этом главной обязанностью школьника является знать, понимать и уважать права других людей. Но как вдолбить это в голову человеку, прибывшему в страну из «каменного века»? Заразила, например, такого гонореей проститутка. Он начинает отлавливать жриц любви и топить их в озере Онтарио. А шефа полиции долбят на каждом заседании городского совета по борьбе с преступностью. Особенно старалась его председатель — китаянка Сьюзен Енг. Когда же старик подал прошение об отставке, оказалось, что уже готов приказ о назначении на его должность той же Сьюзен. Тогда поднялся весь белый Торонто. Пошли демонстрации, пикетирование департамента полиции. Добились проведения выборов на эту должность. В противовес «китаёзке» выдвинули свои кандидатуры четверо белых. Слава Богу, сегодня избрали начальником департамента шефа криминальной полиции. По крайней мере, — работника, а не болтуна-политикана. Сейчас он говорит с экрана телевизора, что сделает открытой статистику по преступлениям, совершаемым представителями разных рас и национальностей. Почему-то много лет эта статистика была засекречена: боялись обидеть черных и цветных. А этот режет, что преступление имеет и «цвет кожи и национальность». То-то у Сьюзен личико вытянулось. Хотя и «русские» бывают разными. Есть ребятишки, приехавшие с крутыми миллионами, купившие себе виллы и «ролс-ройсы», а телохранителям, привезенным из России, — «мерседесы». Есть открывшие мелкие магазинчики, ресторанчики, мастерские и вкалывающие в них с утра до ночи. Есть слой выходцев из России, живущих за счет вновь прибывших: посредники, переводчики, просто аферисты. Но большинство иммигрантов прозябает. Особенно — интеллигенция. Ни Канаде, ни Штатам, ни Европе не нужны «русские» врачи, инженеры, ученые. Не говоря уже о творческой интеллигенции: музыкантах, художниках, писателях. Нелегко приходится и воротилам, поднявшимся в свое время на российском дефиците, кооперативах, совместных предприятиях. Здесь всего полно, и никому ничего не нужно. Привезенные такими десятки и сотни тысяч долларов не дают возможности жить на банковские проценты. Поэтому приходится пахать и таким, проклиная Канаду. В последнее время едет много молодежи: без денег, без профессий, без каких-либо знаний. В России она подторговывала, где-то подворовывала. Здесь надо вкалывать. Однако молодняк предпочитает поворовывать. Вот и сейчас репортаж: вяжут «русских», воровавших в супермаркетах. Компанией в шестнадцать человек наворовали на двадцать пять тысяч — немного! В Штатах опять крушение поезда и наводнение. В Канаде гробанулся самолет местной авиакомпании. В России — пьяные рожи.

Но вот с теленовостями и обедом покончено. Теперь — шоппинг. Сегодня — суббота. Супермаркет «Ноб хиллз фарм» работает до позднего вечера. Это — огромный продуктовый магазин с умеренными ценами. Терентий скользнул взглядом по аквариуму с живыми омарами (дорого) и направился к 100-метровому прилавку. Тридцать метров в нем отведено под мясной отдел, — тридцать — под колбасы и ветчины, тридцать — под сыры, десять под полуфабрикаты из птицы. Даже прожив в Торонто много лет, Терентий не переставал восхищаться этим прилавком. Лежат на протяжении трех десятков метров сыры из разных стран и ни один из них не повторяется. То же в других отделах. Терентий купил итальянского сыра, канадской ветчины, немецкой салями. Последовал отдельный прилавок с молочной продукцией. Одного масло несколько десятков сортов. Отоварившись, Терентий миновал отдел фруктов и овощей, занимающий пол-этажа. Он купит их по соседству с домом. Там тоже лежат горы ананасов, апельсинов, винограда. Только выбор больше, а качество выше. Правда, цены чуть дороже. Теперь — к лифту. В подвальном этаже кофе, чай, бакалея, кондитерские изделия, консервы, парфюмерия, бытовые товары, продукты для животных. Терентий взял рижские шпроты, крабов, черный хлеб, гречку, соленые огурчики, греческую халву с фисташками. Снова лифт. На пути к кассам в тележку загружены полуфабрикатами: рыбными шницелями, бифштексами, мороженым. Все остальное, вроде бы, есть. На выходе свободно: работают все двенадцать касс. Однако Терентий лопухнулся. Пристроился к старушке, у которой товара-то было на трояк. Бабка достала мешочек с одноцентовыми монетками. Покуда старушка отсчитывала три сотни монет, а кассирша-китаянка их пересчитывала, прошло столько времени, что можно было бы расплатиться за две с верхом груженые тележки.

Окончен первый рейс. Купленное размещается в холодильнике и навесных шкафах. Теперь за фруктами и зеленью. Фруктовый магазин работает круглосуточно — вдруг у кого-нибудь в три часа ночи душа потребует ананасов. Однако Терентий хочет закончить с шоппингом именно сейчас. Куплена молодая картошка, салат, укроп с петрушкой, корзинка персиков и корзинка клубники. Можно было бы купить черники или малины, но дорого. Это — как и омары — после десятой штуки. Тогда и шампанского можно будет выпить! А пока — анализ бутылок в доме. Для себя — французский коньяк, для гостей — джин «Гордон», поскольку не все пьют коньяк.

Закончены покупки. Теперь обязательная часовая прогулка по проспекту Данфорт. Жизнь здесь кипит до глубокой ночи. Один ресторан сменяет другой. Между ними переливаются витрины магазинов. Вдоль тротуара припаркованы машины. Чего здесь только нет! Около сорока процентов машин — японские: «тойоты», «нисаны», «хонды», «сузуки». Не увидишь здесь «лимузинов», «ягаров», «порше». Богатые люди развлекаются в других местах. Вечер теплый, у многих машин откинут верх. Молодежь форсит — ездит с ветерком и музыкой, рвущей барабанные перепонки.

Когда-то и у Терентия была своя «тачка» — старенькая «хонда». Купил он ее за сто баксов, вложил еще три своих, чтобы довести до ума. Возил на ней пиццу, пока не врезался в машину Терентия цейлонец на огромном «олдсмобиле». Сам Терентий не пострадал, но машину пришлось отправить на свалку. Нежданно-негаданно отвалила страховая компания девятьсот долларов за машину, а самому Терентию — шесть сотен на поправку здоровья. Он тогда «слегка покосил», что временно утратил трудоспособность. Новую машину покупать не стал. Развозка пиццы давала возможность прокормиться и рассчитаться за квартиру — не более. К тому же не нравилась Терентию эта работа. Хозяин платил хорошо: двенадцать долларов в час. Остальное добиралось чаевыми. Вот это и претило Терентию. Да и подавали по-разному. Однажды, в новогоднюю ночь заказали пиццу квартировавшие в прогнившей халупе бандитского вида мексиканцы. Заказали на двадцать баксов и на чай отвалили двадцадку: «Мы — гуляем, а ты, босс, — работаешь!» В ту же ночь привез Терентий пиццу богатым китайцам. Не знал тогда, что для таких, как он, существует специальный вход, вперся в парадный. Открыла хозяйская дочь, отчитала, дескать «со свиным рылом — в калашный ряд», дала на чай пять… центов.

Сейчас Терентий не имел машины. Чтобы к шести утра добраться до завода, надо встать в четыре. Лучше подремать в автобусе. Магазины все рядом, можно донести покупки на руках. Выбраться куда-нибудь на природу? Можно договориться с кем-то из знакомых, заплатить за бензин. Однако Терентий приглядывался к машинам: ведь будет у него со временем не завод, а что-то другое.

На рестораны Терентий не глядит. Побывал во многих, начиная от русских «Династи Стар» и кончая китайским «Мандарином». Надо было расшифровать рецепты приготовления фирменных блюд, на случай если придется открывать свое дело. Вообще-то, Терентий рестораны не любит: сам поработал поваром и знает, что к чему. Вот, например, окно видно, как цейлонец-помощник повара раскладывает по тарелкам чипсы своей темно-коричневой лапочкой. А ручонки после туалета, поди, не вымыл…

Окончен моцион. Остаток вечера проходит в готовке салатов на неделю. Терентий поглядывает при этом в телевизор. Фильмы — старье. Все было просмотрено еще в России шесть лет назад. Отрывается Терентий лишь на одиннадцатичасовые новости. Есть что-то новенькое. Рыдает с экрана дюжий хипарина. По лету его ротвейллер порвал болонку, а заодно и ее хозяйку. Тогда хипарина держался иначе. Гневно блистая очами, угрожал натравить своего пса на всякого, кто вякнет. Вчера по приговору «собачьего суда» — органа рассматривающего правонарушения, совершенного животными, — пса умертвили. Ну а его владелец, в соответствии с приговором, обязан оплатить лечение болонки и хозяйки, выложить последней круглую сумму за временную потерю трудоспособности, уплатить штраф за плохое содержание и воспитание животного. «Теперь я вынужден продать мой дом!» — размазывает по лицу слезы хипарина. Следом репортаж о группе подростков решившей покататься на новеньком «джипе», подаренном одному из них на семнадцатилетие. Севшая за руль девица развила скорость триста пятьдесят километров в час. В результате «джип» — всмятку. Двое из компании — в морге, трое — в критическом состоянии доставлены в больницу. А вот репортаж про «русских» ребятишек — обезврежена шайка угонявшая «джипы» и переправлявшая их в Россию. Двадцать один автомобиль возвращен владельцам в результате этой операции полиции. Ну да хватит информации! Пара персиков на сон грядущий и спать!

Воскресное утро Терентий начинает с чашки черного кофе, бутербродов с сыром, салатом и ветчиной. Перед началом программы телевидения на русском языке он успевает спуститься на первый этаж, загрузить в стиральную машины грязное барахлишко. Российские и канадские новости перемежаются рекламой «русских» бизнесов. Пролетели полчаса. Терентий переключает телевизор на другой канал. Там тоже сейчас начнется получасовая «русская» передача. Пока крутят клип с песней Аллегровой, он перебрасывает барахлишко из стиральной машины в сушильную и возвращается к телевизору. В этой программе интервью, экономические обзоры (очень важно знать, куда вложить деньги и как их сберечь), новости искусства, снова песни и реклама.

Полдень. Закончены передачи на русском и стирка. Теперь — отдых. В парк сегодня Терентий не пойдет: там еще лежит снег. Там будет прекрасно в мае-июне, когда все в цвету. В парках чистота, асфальтированные дорожки, скошенная трава. На полянах установлены столы, лавки, барбекю, чтобы посетители могли перекусить. А вот распитие спиртных напитков, как и вход в парки в нетрезвом состоянии категорически запрещено. Штраф до ста долларов даже за банку пива! Русские, правда, нашли вход. В бутылку из-под «кока-колы» заливается водка, закрашиваемая «колой». Сиди и блаженствуй! Едут мимо полицейские на лошадях или велосипедах и удивляются. На столе безалкогольные напитки, а публика ведет себя так, словно хорошо приняла на грудь. Но подъехать и выяснить, в чем дела, у полицейских нет полномочий. Никто не нарушает, не матерится (по-английски). Ведут себя несколько экспансивно? Что ж, глубины русской души непостижимы для канадцев. Словом, парки на конец весны. Туда же и купание и рыбалка на озере Симко. Природа там такая же, как в родной Терентию Карелии. На сотни километров раскинулись сосновые и пихтовые леса, примостившиеся на покрытых мхом гранитных скалах. Извилистые заливы с чистейшей водой выводят к огромной глади, по которой, словно рукой самого Господа, рассыпаны островки. Какой только рыбы нет в этом озере! От бассов из семейства карповых до угрей и форели. Заходят и лососи из Северного Ледовитого океана, с которым Симко соединяется системой рек и речушек. А грибы? Выйдешь на поляну — ступить некуда: сплошные шляпки моховиков и козлят. Есть еще и маслята, лисички, сыроежки, грузди. Но король здешних мест гриб «оленьи рога». Канадцы называют его «лесным кораллом». Вкус у него как у белого, однако, этот гриб надо сначала хорошо отварить, а уж потом — на сковородку. Раздолье русскому человеку в этих лесах, поскольку сами канадцы предпочитают покупать в магазинах шампиньоны.

Однако озеро Симко — на лето. Туда же и Ниагарские водопады и пляжи на озере Онтарио. Сейчас путь Терентия лежит в центр Торонто. Вот он на главной улице города — Янг-стрит. Это — самая длинная улица в мире. От берега Онтарио она тянется тысячу шестьсот километров до побережья Северного Ледовитого океана. Янг всегда была деловой улицей. Кварталы двухэтажных домов, где на первом этаже магазин, а на втором живут его хозяева, упираются в джунгли небоскребов. Строят канадцы с размахом. Могут угробить шесть тонн золота, чтобы покрыть им окна 100-этажного «билдинга». Каких только камней не используют для отделки: от лазурита до красной яшмы и малахита. В холле одного из таких небоскребов Терентий обнаружил двухэтажных дом и кусок улочки с фонарями — осколок прошлого столетия.

На витринах груды золота. Есть нашейные цепи толщиной с якорную, браслеты длиною от запястья до локтя. Но это — для негров. Богатые канадцы покупают в бутиках Гуччи и Тиффани. Там у дверей стоят полицейские, а двери — сталь толщиной в две ладони. Средние канадцы предпочитают драгоценностей сейчас не покупать. Бедные сами несут в скупку последнее. В ювелирных магазинах, тем не менее, полно народа. Золото здесь дешевое, и его покупают цветные или выходцы из России.

Тряпье и обувь Терентий предпочитает покупать на Янг. Здесь цены выше, чем в других местах, но торговцы отвечают за лейбл и качество товара. На магазинчиках в других районах надписи: «Лучший», «Главный», «Великолепный», «Всемирно-известный». А глянешь и таким Ближним Востоком повеет… Прочтешь вывеску: «Нижайшие цены» — вообще волком выть захочется! Склепан весь товар «рабами» в Таиланде или народными умельцами из Чайна-тауна, а цены как фешенебельных магазинах «Бэй» или «Сирс». Сейчас предприимчивые торговцы лепят на китайское дерьмо лейблы «Сделано в Италии» или «Сделано в Канаде». Конечно, когда речь идет о Чайна-тауне, они не грешат против истины. Действительно эти поделки сработаны на территории Канады. Но кем и как?

Полюбовавшись индийскими полудрагоценными камнями, заглянув в пару магазинов кожаных изделий (к следующему сезону потребуется куртка на меху), Терентий свернул с улицы Янг. Несколько сот метров пути и он в Китае. Вывески и указатели с названием улиц на китайском. Льется мелодичная китайская музыка. Висит лающий китайский говор. Движется поток желтых лиц. Пованивает подгнившими продуктами. Терентий присмотрел здесь пару монет семнадцатого века. Недорого: обе всего за десятку. Так и есть — не проданы. Рядовому китайцу сейчас не до коллекционирования — прокормиться бы. Богатые здесь не бывают — брезгуют. Брезгуют они и белыми, но стремятся жить в кварталах для белых — престижно.

Монеты куплены. Надо посетить европейские антикварные магазины. Сегодня Терентий не пойдет на Антикварный рынок. Там в десятках магазинах есть, в том числе и великий Фаберже. Туда Терентий пойдет после десятой, а еще лучше — одиннадцатой штуки. Цены круты, но товар стоит того. Сейчас, вновь минуя Янг, Терентий идет на Церковную улицу. Там, в лавочках бывших советских евреев тоже кое-что можно найти по сходной цене. Лавки на Церковной улице стены увешаны иконами семнадцатого-девятнадцатого веков. Пробивается кое-где алыми пятнами шестнадцатый век. Там же этюдик Левитана. В витринах поблескивает золото советских орденов, сквозь которое тускло мерцает серебро солдатских «георгиев». Навалены ассигнации Российской империи, николаевские червонцы, золотые пятерки. Есть кузнецовский фарфор. Есть и Фаберже, причем цены на него выше, чем у канадцев. Сколько же всего этого в сверкающих дорогих магазинах и грязных лавчонках Канады, США, Израиля, Европы! Велика Россия — вот уже век раздергивают ее, разворовывают, разбазаривают, — а все конца не видно!

Вечер Завершен обед — салат из крабов, суп из аспарагуса, купленные в русском магазине пельменчики, мороженое. Выглажено барахлишко, собран сумарёк на завтра. Просмотрены вечерние теленовости. На сей раз Терентия интересует прогноз погоды — опять утром минус! У Терентия час до «отбоя». Можно почитать, можно выписать проститутку.

За годы, проведенные в Канаде с Терентием жили три женщины. Первая — Роза из Израиля. Страстная, порывистая, амбициозная девушка. Получая «вэлфер», устроилась танцовщицей в ночной клуб. Подрыгала там с годик ножками, подзаработала деньжат, поняла, что Канада ей не светит, и вернулась в Израиль. Второй была Рая — крымская татарка. Ей не дали статуса беженца. Сказали: «Украина — демократическое государство, и вы — крымские татары должны строить его вместе с другими народами, а не бегать по Канадам». Рая тоже получала «вэлфер» и нелегально подрабатывала в ресторанчике — жарила чипсы. При всей своей скрытности она имела неосторожность болтануть кому-то сколько получает и где работает. Донесли тут же! Иммиграционная полиция пришла за ней прямо на рабочее место. Присудили к штрафу в пять тысяч долларов, месячной отсидке и депортации из страны. Спасибо адвокату — выручил. Штраф платить не пришлось, сидеть не пришлось. Дали месячный срок, чтобы убралась из Канады восвояси. У Раи были кредитные карточки нескольких крупных супермаркетов. Набрала она по ним товара в кредит (килограммов сто посылками отправили) и убыла в свой Бахчисарай. Ох, обрывали потом эти супермаркеты телефон Терентию. Пока он не сменил номер. Третьей стала филиппинка Исабель. Как она была ловка в постели, чего только не выделывала! Но старым добрым способом Терентию так и не дала.

— Видишь ли, я — девственница, — объяснила как-то Исабель.

— Да ты что? Вы же там, на Филиппинах с девяти лет по постелям богатых туристов шастаете! — изумился тот.

— Верно! Но время от времени мы подшиваемся — восстанавливаем девственность. Это — дорого. Расходы оплачивает сутенер. Однако с богатого туриста за такое развлечение берется гораздо больше, чем стоит операция. Перед отъездом в Канаду я подшилась за свои деньги. Теперь ищу богатого человека, который, если и не женится, будет содержать меня долгое время. А главное — поможет получить канадское гражданство.

С месяц назад Терентий встретил Исабель в магазине для богатых людей на Авеню-роуд. Она была в соболиной шубке, с усыпанными брильянтами часами «Ролекс» на руке, в высоких швейцарских ботфортах. Сзади плелся замшелый от старости канадец.

Расставшись с Исабель, Терентий подсчитал, что куда дешевле вызывать по телефону проституток. Сейчас он развернул бесплатный еженедельник «Глаз» для сексуально-озабоченных.

— Так, — начал читать объявления Терентий.

— Голубоглазая блондинка тридцати шести лет, любящая балет и оперу, театры и музеи, поездки в романтические путешествия ищет мускулистого партнера для орального секса». «Двум молодым людям — блондину и брюнету двадцати трех лет — требуется персона с шатеновыми волосами и зелеными глазами, двадцати — двадцати шести лет для любви, дружбы и совместного ведения хозяйства. Особ женского пола просим не беспокоиться!» Вот и до моего агентства добрались! Кого сегодня будем выписывать: голландочку или датчаночку? Однако! Сто баксов за полчаса! Еще месяц назад брали семьдесят… И у них кризис! Придется потерпеть до десятой штуки. Тогда — Юрьенен!

Терентий раскрывает книгу и уносится в тот далекий мир, так давно им покинутый. Замелькали перед его глазами янтарные пляжи Куршской косы, готика Клайпеды, боры и поля Литвы, чащи Белоруссии. Вновь резанули оставшиеся там проблемы. А здесь? Проблем не меньше. Не так сложно сейчас уехать оттуда, как выстоять здесь. Эмиграция — вещь нелегкая. Кто не выдерживает ее трудностей, возвращается в тот далекий, нелепый, но родной мир. Кто-то, как Терентий, борется за свою десятую штуку. Бредет ранним утром по темным улицам, мерзнет, дожидаясь на мартовском морозце автобуса. Потом, пригревшись, дремлет, пока по ушам и мозгу не чиркнут слова:

— Конечная остановка, джентльмены!

Черный стол

Наша фирма занимала пару прокуренных комнатух в центре. Меня угораздило попасть в один кабинет с нашим генеральным директором, восседавшим за большим черным столом. Коллегам из соседней комнаты повезло больше: могли перекинуться друг с другом парой слов, а то и «запустить» свежий анекдот. Мы же ломали глаза многочасовым «общением» с компьютерами под неусыпным взглядом нашего Николая Платоновича, прозванного сотрудниками ЭнПэ. Вообще-то Платоныч был человеком не вредным и не занудным. Сам мог к месту пошутить. Так же, без излишней нудятины, расставался он с работниками. Просто давал конверт с баксами и говорил: «С завтрашнего дня фирма не нуждается в ваших услугах». Правда, платил генеральный хорошо, поэтому искать другую работу смысла я не видел.

В один из сентябрьских дней ЭнПэ вошел в кабинет с женщиной:

— Знакомьтесь, господа: наша новая сотрудница, Любовь Федоровна.

Любовь Федоровна была двадцатипятилетней шатенкой с серо-голубыми глазами. Слегка полноватые губы придавали ее утонченному лицу особый шарм. Я отметил высокую грудь, холеные руки с несколько длинноватыми пальцами, точеные ноги, упиравшиеся в обтянутый мини-юбкой чуть полноватый, но аккуратный зад. Нитка жемчуга подчеркивала изящество розовой шеи.

Наши столы оказались рядом. Любовь Федоровна пахнула горьковато-сладким ароматом духов и включила компьютер. Я еще раз невольно залюбовался ею. Особенно, когда она отбросила прядь волос, обнажив ушко, украшенное жемчужной клипсой. «Как приятно было бы поцеловать это ушко… — пронеслось у меня в голове. — А потом можно и пониже…»

— Извините! Можно воспользоваться вашей зажигалкой? Забыла свою дома, — вырвал меня из грез приятный голос новой сотрудницы.

Я поднес ей огня. Прикуривая, она коснулась моей руки. Тепло прикосновения блаженно растеклось по запястью и раскатилось по всему моему телу. Оно было столь приятным, что я расслабился и уронил зажигалку. Смутившись, бросился ее поднимать. И… смутился еще больше. Мой взгляд скользнул по женским коленям и уперся в белую полоску трусиков. Я быстро поднял зажигалку и уставился в дисплей. Передо мной мелькали не цифры, а белая полоска в обрамлении розовых бедер, и все это на черном фоне стола… Николая Платоновича.

— Сергей Валерьянович! — услышал я зов генерального. — Как у нас обстоят дела на объекте М-70?

Когда я возвращался от стола ЭнПэ, мой взгляд упал в вырез любиного жакета. Мне открылась красивая грудь, завершавшаяся крупным соском. Я вновь представил Любу на черном столе начальника. Она лежала, прикрыв глаза, а я поцеловал ее грудь. Вот уже коснулся языком соска, который стал набухать. Люба застонала…

— Полностью с вами согласен, Любовь Федоровна, — прорвался сквозь мои мечты голос Платоныча. — Молодец! Всего полдня у нас трудитесь, а рассуждаете, словно проработали в нашей фирме всю жизнь. Далеко пойдете!

Оказалось, что шеф стоит за спиной у Любы и внимательно слушает, что она говорит ему, показывая на диаграммы. Во мне даже шевельнулась ревность, когда я увидел, как девушка коснулась затылком живота стоявшего за ее спиной начальника. Правда, как мужчину мы уже давно всерьез не воспринимали ЭнПэ. После гибели жены в автокатастрофе пару лет назад он «ушел в работу» и совершенно не реагировал на наших красоток. «Эх, Люба, — подумал я. — Обломаешься ты с шефом. Зря кокетничаешь, время тратишь. Взяла бы лучше меня. С женой я давно развелся, с последней подружкой недавно расстался».

— С соседом нормально работается? — кивнул Платоныч в мою сторону.

— Полное взаимопонимание, — ответила Люба и подарила мне такой взгляд, что я забыл про и мимолетную ревность, и про ЭнПэ, и про работу…

Люба проработала у нас неделю. Казалось, что за это время я изучил все уголки ее тела, знал каждую родинку на нем. Девушка была благосклонна ко мне. Однако нам не удавалось остаться наедине. Незадолго до конца рабочего дня Платоныч отправлял ее в другие фирмы, либо оставлял меня после работы для подготовки каких-нибудь документов. Наконец, нам представилась возможность… В тот вечер генеральный уехал на переговоры с партнерами. Сотрудники быстренько смотались по домам. Мы с Любой остались в конторе совсем одни. Она всматривалась в свой дисплей, составляла какие-то таблицы. Я ждал удобного случая, чтобы потолковать с ней.

— Сергей, посмотри! Я что-то не могу выйти из этой программы, — попросила меня Люба.

— Это довольно просто, — я встал за ее спиной и потянулся к клавиатуре.

Любина голова уперлась в мой живот, потом нежно потерлась о него. Это было явным приглашением. Мои губы коснулись ее губ, и она ответила на поцелуй, приоткрыв рот. Я гладил упругую грудь, крепкий обнаженный живот, колени, целовал обнаженные плечи и шею.

— Меня так долго не ласкал мужчина! — прошептала Люба.

Подхватив на руки, я отнес ее на черный стол генерального. Стукнулись об пол сброшенные Любой босоножки. Она откинула мини-юбку. Целуя ее ноги, я снял черные трусики и бросил их куда-то на бумаги начальника. Поцелуй за поцелуем продвигался я от колена все выше. Люба постанывала, временами впивалась в мои волосы своими хорошенькими пальчиками.

— Как сладко! — простонала Люба, обмякнув на столе. — Ласкай меня! Ласкай еще!

Я вновь прильнул к Любе. В поцелуе освободился от брюк, просунул руки под любины ягодицы, раздвинул их.

— Иди ко мне! — проворковала девушка…

Я давно не испытывал такого блаженства. Жаль, что кончили мы, хотя одновременно, но быстро. Действительно, она, как и я, давно не имела партнера.

— Хочу еще! — потребовала Люба.

— Что здесь происходит? — в дверях стоял ЭнПэ. — Я забыл протокол взаимных поставок с партнерами. Где он? Да вы, Любовь Федоровна, на нем сидите. Чем это от него пахнет и почему он мокрый? Как я поеду с таким документом?! Любовь Федоровна, одевайтесь и живо за компьютер! Вы, Сергей Валерьянович, свободны!

Я довольно долго ждал Любу на улице. Наконец она вышла из здания. Несколько раз промокнула губы бумажной салфеткой, брезгливо бросила ее в урну.

— Как шеф? Бунтует? — подошел я к ней.

— Не очень, — ответила Люба, закуривая. — Я получила от него интересное предложение. Сейчас мы едем на переговоры с партнерами. А тебе лучше уйти…

Теперь Любовь Федоровна восседает за столом справившего себе отдельный кабинет ЭнПэ. Став первым заместителем генерального директора, она «воспитывает» сотрудников куда круче, нежели Платоныч. Ну, а я третий месяц сижу на пособии по безработице…

Облом

Сергей откинулся в кресле «Боинга». Сколько же лет он не был в России: шесть или семь? Да помотало его по Штатам, пока не получил гражданства и не осел в Юте. Теперь у него постоянная работа, небольшой, но свой дом и первый за время его пребывания в США отпуск. Ждет ли его оставшаяся в Москве Татьянка? Сергей был уверен, что ждет, хотя и не звонил ей пару лет. Так, уж получилось. Поймет Татьянка. Она всегда понимала его. Ждала, когда он, словно прекрасный принц, примчится за ней и увезет за синие моря в чудную страну Америку. Для этого и летел Сергей в Россию.

* * *

Они познакомились на берегу Черного моря. Стоял ослепительный июнь. Женщины с интересом поглядывали на мощные плечи и торс Сергея, покрытые бронзовым загаром. С неменьшим любопытством бросали они взгляды и на то, что находилось ниже.

Пережив несколько мимолетных увлечений, он, наконец, нашел нужную ему женщину. А может быть, она нашла его… Как и Сергей, Татьяна была врачом. Вроде, и немного потанцевали, поговорили в баре, а чувствовали себя как старые знакомые. Сергей пригласил ее в свой номер, где всегда водились коньяк, шампанское, хорошие итальянские вина. Немного выпив, они вышли на балкон. Ласковый южный ветерок пролетал по листве деревьев, принося с моря запах воды, перемешанный с ароматами субтропических цветов. Серебряная луна нарисовала на море четкую дорожку. Ковер звезд в ночном небе раскинулся над ними. Сергей обнял Татьяну за плечи.

— Какая красота! Как чудесно! — прошептала женщина, прижавшись к Сергею.

— Татьянка! Милая моя! — коснулся он губами ее ушка.

— Сереженька, я всю жизнь ждала тебя, — гладила Таня его волосы.

Он взял Татьянку на руки и внес в комнату. Поглаживая Сергея, женщина расстегивала его рубашку. Тот прильнул к ждавшим поцелуя губам, заскользил языком по Татьянкиной верхней десне. Она, тихо постанывая, ласкала язычком его язык. Освободив Сергея от рубашки, Татьянка повела пальчиками по его плечам, лопаткам, позвоночнику, чуть покалывая их ноготками. Сергей погладил обнаженную спину Татьяны, расстегнул молнию на ее вечернем платье. Татьянка сбросила платье легким движением тела, еще сильнее прижалась к Сергею, крепкими, но уже чуть покрытыми жирком животом и грудью. Женщина положила голову на плечо Сергея, стала нежно покусывать его шею. Он вновь поцеловал ее в ушко, принялся ласкать языком каждую складку ушной раковины. Татьянка вскрикнула, увлекая за собой Сергея, легла на постель. Слегка покусывая ее шею, опустился к груди. Покрыв поцелуями каждый ее милиметр, Сергей обхватил губами небольшой твердый сосок и стал поигрывать с ним языком. Затем он несколько раз провел языком под грудью. Продолжая ласкать эту грудь рукой, Сергей принялся за другую. Он слегка покусал сосок и стал слизывать проступившую между Татьянкиных грудей испарину. Потом, целуя живот, достиг пупка. Повертев в нем языком, Сергей прошелся по животу до ложбинки между грудями и вернулся назад. Повторив это несколько раз, Сергей начал покусывать живот партнерши, пока не уперся в отделанную кружевом резинку трусиков. Он провел щекой по ставшему влажным материалу. Татьянка вскрикивала все громче, сжимала пальцами пряди волос Сергея. Тот опустил трусики. На него пахнуло интимным антиперсперантом, чем-то телесным, но очень приятным. Зарывшись носом в душистую полоску оставленных на лобке шелковистых волос, Сергей нащупал языком заветную складочку…

— Коньяк, виски, джин, вино, пиво или сок, сэр? — вывел его из сладких воспоминаний голос стюардессы.

— Кстати о виски, — подумал Сергей, осушив небольшую бутылочку. — Татьянка тогда была замужем…

* * *

Татьянка тогда еще была замужем, и они либо урывками встречались у него на квартире, либо он приезжал к ней в больницу во время ее ночных дежурств. В то дежурство Сергей принес бутылку виски.

— Ой, зачем ты потратился? Спирт есть, — воскликнула Татьянка. Попробовали виски, сделали вывод — гадость, запили спиртом. Он быстро сбросил то немногое, что было на нем одето по августовской жаре.

— Как ты соскучился! — провела Татьянка по низу его живота. — Подожди! Я тебк массаж сделаю. У меня был тяжелый день, и я еще не совсем готова.

Сергей положил руки на стол, опустил на них голову. Он сразу ощутил на затылке нежные, но сильные Татьянины пальчики. «Тибетский, воротниковый», — определил он разновидность массажа. Татьянка массировала Сергея, расслабляя одни и возбуждая другие центры его нервной системы. Ее руки перешли с плеч на грудь Сергея, пробежались по ней, стали тихонько поглаживать соски. Татьянка прижалась к возлюбленному. Под халатом у нее ничего не было. Сергей почувствовал шелк ее волос. Она поигрывала ими, гладя лобком кобчик Сергея.

— Я больше не могу! — простонал врач.

Он поднялся и бережно положил Татьянку на стол. Она прикрыла свои серо-зеленые глаза, забросила ножки на плечи Сергея. Постанывая, женщина принимала его поцелуи, которыми тот покрывал ее колени, икры и особо чувствительные места под коленями. Сергей приподнял Татьянины ягодицы, пощекотал пальцами между ними, приготовился слиться с ее горячим и ждущим телом…

— Ваш завтрак, сэр! — стюардесса поставила на столик перед Сергеем поднос.

Сергей скользнул глазами по аппетитно разложенной снеди, остановил взгляд на вазочке с взбитыми сливками.

* * *

Тогда Татьянкин муж уехал в командировку на целых две недели. Суббота и воскресенье оказались в распоряжении возлюбленных. К Сергею Татьяна приехала с большим пакетом снеди.

— Мой перед отъездом накупил, — пояснила она. — Здесь взбитые сливки. Я их обожаю! Даже придумала, что делать с таким большим количеством. Скушай ложечку, вторую. Вкусно? Теперь ложись в постельку на животик. Будет еще вкусней!

Что-то прохладное облепило спину Сергея. Он почувствовал, как прохлада исчезает, уступая место горячему Татьянкиному язычку. Вылизав лопатки, она несколько раз прошлась языком от складок между ягодицами до шеи. Сергей уже больше не мог лежать на животе. Со сладостным стоном он перевернулся на спину. В губы ему уперлась покрытая густым слоем сливок Татьянкина грудь. Сергей мгновенно очистил ее языком и продолжал ласкать. Татьяна бросила несколько горстей сливок на живот Сергею. Приникла к нему, щекоча рукой сосок, лаская другой рукой и волосами самое сокровенное возлюбленного…

— Вау! — резануло по ушам Сергея

С экрана нависшего над салоном телевизора девушка с овечьими глазами рассуждала о преимуществе тампонов «Тампакс».

— Где они девиц с такими лицами набирают? — подумал Сергей. — Хоть тампоны, хоть женские гигиенические прокладки — все релкамирующие девушки на одно лицо, с пустым бездумным взглядом. А когда они появились в Москве…

* * *

Когда они появились в Москве, Татьянка только что развелась с мужем. Это событие она отмечала в оставленной бывшим супругом квартире, на самом верху 12-этажного дома неподалеку от Таганки. Они пили шампанское, любуясь раскинувшимися по берегам Яузы остатками старой Москвы. Татьянка бросила на Сергея призывный взгляд. Целуя ее виски, он помог снять бархатное платье изумрудного цвета, нитку жемчуга с шеи. Татьянка прижалась к Сергею, холодя его кожу кружевом эротического белья и горяча животом своего тела. Сергей целовал ее плечи, руки до самых пальчиков, ладошки, локотки, предплечья, подмышки, снова плечи. Скользнув щекой по шелку и кружевам, он коснулся Татьянкиной ножки. Покусывая ее, он снял с любимой колготки и вдруг заметил на левой ее ноге свежий серповидный шрамик.

— Откуда это? — удивленно спросил врач.

— Мой, бывший, придурок во время нашей последней поездки на дачу вздумал ревновать. Толкнул меня на старые доски. Я напоролась на гвоздь. Крови было! Потом он мне ноги целовал, умолял простить… Иди ко мне, Сереженька! Помоги раздеться до конца! — позвала Татьянка.

Освободив ее от «эротики», Сергей с удивлением обнаружил торчавший из возлюбленной шнурок.

— Это наши, женские дела, — поняла его недоумение Татьянка. — У меня «критические дни» начались раньше обычного. Вероятно, перенервничала во время развода. Есть место, где я — девственница. Там еще никто не бывал.

Татьянка повернулась спиной к Сергею и легла на бок. Она закинула руку за голову, погрузила пальчики в кудри Сергея и прошептала:

— Смелей, любимый! Не бойся…

— Уважаемые дамы и господа! Наш лайнер произвел посадку в аэропорту «Шереметьево-2», — вернул Сергея к действительности голос стюардессы. — Московское время…

* * *

Перехватив взгляд пожилой американки, направленный на его вздувшиеся в районе ширинки джинсы, Сергей перевел стрелки часов и направился к выходу.

— Милая, милая, моя Татьянка — мысленно обращался Сергей к любимой, когда такси несло его к Таганке. — Ты поняла меня, когда я уезжал. Поймешь, почему я не писал и не звонил. Но теперь все хорошо. У нас домик, кое-какие сбережения в банке, на автостоянке аэропорта города Солт-Лейк-Сити нас ждет, хоть и слегка подержанный, но свой «Джип-Ларедо». Не беда, что я провалил Штатах экзамен на врача. Санитар скорой помощи тоже кое-что может. Назад полетим через Париж. Ты всегда мечтала побывать там. Потом на несколько дней остановимся в Нью-Йорке… Вот и мост через Яузу. Дверь на балконе у Татьянки открыта. Слава Богу — дома!

Сунув водителю бело-зеленую банкноту, Сергей подхватил сумку и пошел к подъезду, возле которого собралась небольшая толпа.

— Че случилось, Сяменовна? — протяжно спросила кого-то из толпы высунувшаяся из окна старуха.

— Да врачиха-алкоголичка с двенадцатого этажа с балкона выбросилась, — ответили ей. — Допилась!

Почуяв недоброе, Сергей раздвинул толпу. Его взгляд пробежал по полам поношенного халата и уперся в серповидный шрамик на левой ноге…

Витёк

В тот год мать с сыном решили отдохнуть от суеты курортов. Они забрались на турбазу в поволжской глуши. Лето стояло отвратительное и на базе отдыхало лишь несколько человек. Впрочем, это и было нужно матери с сыном. Казалось, что им двоим принадлежит огромное озеро, в зеленой глади которого отражался темный могучий лес и плывшие по небу в погожие дни белоснежные облака.

Мать купалась в любую погоду, заплывая на середину озера. Сын, Витек, терпеливо ждал ее на берегу.

— Эй, пацан! Что это за чудак купается? Вода-то — ледяная… — спросил Витька один из обретавшихся на базе рыбаков и зябко передернул плечами.

— Вообще-то этот чудак — моя мама, — гордо ответил мальчик.

После этого рыбаки обратили внимание на невысокую, неприметную на первый взгляд женщину. Начали приглашать: кто вдвоем порыбачить, кто погулять в лесу (опять же вдвоем), кто распить бутылочку портвейна. Мать быстро отшила всех ухажеров. «Рыбак — тот же алкоголик, только с удочкой, — сказала она сыну. — А у нас самих дома, в Москве такой сидит».

Оставшийся в Москве Олег Александрович сожительствовал с матерью уже лет десять. Он появился в доме, когда Витек был совсем маленьким. Именно Олег Александрович складному, широко шагавшему мальчику прозвище Циркулёк, много возился с ребенком, прощая тому шалости и подковырки. Бывало, спрашивает Витек:

— Олег Александрович, кем были ваши предки?

— Дворянами, — не ожидая подвоха отвечает тот.

— Вот почему вы ничего не умеете делать! — со смехом вскрикивает мальчуган.

Мать сначала любила Олега Александровича за его манеры, галантность, статную фигуру, мужской темперамент. С годами темперамент стал угасать, а Олег Александрович лысеть. Все чаще он приходил домой пьяный, кричал с порога: «Лидия! Водки!» Выпив стакан, набрасывался на Лидию и, не раздевшись до конца, страстно «любил» ее. Затем засыпал тяжелым хмельным сном. Лидия смотрела на него облезшего, часто вскрикивавшего во сне, и чувство любви постепенно вытесняло чувство жалости. Позже это чувство стала вытеснять брезгливость. Тогда Олег Александрович после выпитого уже не набрасывался на Лидию, а до утра сотрясал храпом оконные стекла. Два последних года он нигде не работал, перебивался случайными заработками, да писал какой-то мифический сценарий. К Витьку, которого поначалу таскал пот театрам и музеям, сожитель охладел. Все чаще отстранял тянувшегося к нему мальчишку. Все чаще недоуменно глядел на мать Витек. Все чаще задумывалась Лидия: нужен ли ей Олег Александрович? Узнав, где собирается провести отпуск Лидия, привыкший к Крыму Олег Александрович поскучнел. Оказалось, что ему предстоит большая работа на даче у матери: крышу перекрыть, изгородь поправить, парники починить…

— Ты и починишь, и поправишь, и перекроешь, — грустно усмехнулась Лидия.

Незаметно пролетели три недели. Лидия с сыном вернулись в Москву. Олег Александрович не встретил их на вокзале. В пустой запыленной квартире на столе лежала записка: «Я связал жизнь с другой женщиной, — писал Олег. — Неделю назад мы поженились. Спасибо за все. Ключи от квартиры завезу позже». Витек не стал спрашивать, почему мать бессильно опустилась на стул, и мелко затряслись ее плечи. Он погладил Лидию по голове и спросил:

— Мам, помнишь наше озеро?

— Конечно же, помню! — уткнулась в него мать. — Оно всегда будет нашим.

Так и повелось с тех пор. Когда бывало трудно, кто-нибудь всегда вспоминал про их озеро. И текли воспоминания о том счастливом времени, когда у них была бескрайняя гладь воды, могучий лес и плывшие по небу белоснежные облака.

С детства Олег Александрович приохотил Витька к спорту. Пока был при деньгах, водил Циркулька в секцию верховой езды. Позже ее сменила секция фехтования: там тренировали бесплатно. На бокс Витек записался сам, уже после ухода Олега Александровича. За год до окончания школы пришлось распрощаться и с боксом. Настали времена, когда абсолютно за все надо было платить. Пришло новое увлечение — Иринка из соседнего подъезда. Незаметно пролетел этот последний школьный год, незаметно пролетели три месяца, отделявшие недавних школьников от армии.

Витек с пятью пацанами-москвичами оказался в запыленном военном городке в Забайкальских степях. Их, только что успевших принять присягу, окружили прокопченные солнцем парни, которых можно было принять либо за партизан, либо за беглых зэков.

— Откуда, сынки? — спросили они вновь прибывших.

— Из Москвы… — неуверенно ответил кто-то.

— Прилетели к нам грачи: пидарасы-москвичи! — грянули служивые.

— Как служить будем: по уставу или как полагается? — спросил новичков младший сержант.

— В чем разница? — ответил вопросом на вопрос Витек.

— Если по уставу, то через месяц службы ты сам в петлю полезешь, — сказал младший сержант. — А если как полагается, то все деньги и посылки будете отдавать нам, «старикам». Кстати, сегодня же напишите домой, чтобы родители слали вам шоколад и хорошие сигареты… Каждому «старику» положен денщик. «Старик» его уму-разуму учит, тот ходит за «старика» в наряды, белье его стирает, койку заправляет. Словом, делает все, что от него потребуют. Вопросы есть? Нет? Тогда в баньку!

Не прошло и пятнадцати минут, как в баню влетел младший сержант. Опрокидывая ногами тазики, из которых мылись новички, он погнал их одеваться, подстегивая ремнем зазевавшихся. Вместо своей новой формы молодые увидели груду вылинявшего тряпья и разбитых сапог. Зато «старики» щеголяли в обновках.

— Перешьешь! — бросил Витьку споротые погоны младший сержант. — На кого я похож «сынок» в новой форме?

— На холуя! — с ненавистью ответил Витек.

Внезапным ударом младший сержант сбил парня с ног, а когда тот попытался подняться, ударом ноги втолкнул его в баньку. За младшим сержантом потянулись остальные «старики».

— За холуя ты мне сейчас отсосешь, а потом я подумаю, что с тобой делать, гнида московская! — начал расстегивать брючата младший сержант.

Вспомнив, чему учили в боксе, Витек резко поднялся и мощным ударом вмял своего мучителя в стену. Еще кого-то Циркулёк достал ногой. Больше он ничего не помнил.

Полгода пролежал Витек на госпитале с проломленным черепом, отбитыми почками, порванной селезенкой. Когда он пришел в себя, вокруг закрутилось начальство. Пожаловал командир роты.

— Что же ты, парень, натворил? С сослуживцами подрался. Напал на твоего командира отделения, избил его. За такие дела под трибунал отдают…

— Может, не надо, товарищ капитан? — вступил в разговор прапорщик по кличке Петрович. — Зачем парню жизнь портить? Есть показания, что он с грузовика по собственной неосторожности упал. Ну, и он это подтвердит врачам, или если из прокуратуры придут. Как, Витек, договорились?

Тот согласно покачал головой. Он уже понял, что в армии тот прав, у кого больше прав.

Когда Витьку разрешили ходить, он встретился с парой москвичей, прибывших вместе с ним на службу в автомобильный батальон. Они попали в госпиталь с дистрофией и теперь только-только начали ходить. Парни рассказали о последних событиях в части. Их родители присылали деньги и посылки со сладостями, которые тут же отбирались старослужащими. Поэтому над этими новобранцами издевались не сильно. «Деды» объедались на глазах у голодных ребят присланными тем деликатесами. Самих же «салаг» заставляли в огромных количествах поедать горчицу, чтобы в столовой лишний кусок не съели. Временами «деды» «гоняли порнуху» — заставляли этих парней сношаться друг с другом. Остальным, у кого родители не могли часто присылать деньги и продукты пришлось куда тяжелей. Школьного приятеля Циркулька — Андрейку изнасиловали вшестером на третью ночь его пребывания в части. Он повесился за час до рассвета. Били тогда всех «салаг» — москвичей. Потом в наказание измерили окружность голов и затянули по этим меркам ремни на животе у каждого из них. Так заставили проходить неделю. Затем, внимание «дедушек» переключилось на второго школьного друга Витька — Валерку. Несколько месяцев кряду его трахали каждую ночь по очереди несколько «стариков». Издевались при этом, как могли. Били за то, что повел глазами. Били за то, что, вымыв ноги «деду», поперхнулся использованной для этого водой, которую его заставили выпить. Били за то, что из изорванной прямой кишки постоянно сочилась сукровица. В ту ночь, когда Валерка стоял в карауле, «деды» пили в мастерской. За ним пришел командир отделения — младший сержант, которого «избил» Витек. У «стариков» чесались руки «вмазать» Валерке за то, что «самовольно» оставил боевой пост. Такое уже случалось. В этот раз парень был начеку. Войдя в помещение, он сорвал автомат и длинными очередями расстрелял «дедов». Затем, заперев дверь, одиночными выстрелами добил тех, в ком еще теплилась жизнь, и застрелился сам. Тогда-то и заметалось начальство. Еще одного москвича покалечил взводный. Придрался, что парень плохо пол в квартире у командира и стукнул служивого табуреткой по голове.

— Нет, — подвели итог парни. — В ту часть мы больше не вернемся! Подадимся в бега, но служить не будем!

Из госпиталя Витька забрал Петрович. Он не погнал солдата в казарму, а выделил ему небольшой закуток в мастерской. Началась у Витька «пахота». Днями мотались они с Петровичем на машине. Куда-то что-то отвозили, где-то что-то получали. Не стесняясь Витька прапорщик поигрывал пачками денег.

— Кушать все хотят! — ухмылялся он.

Витьку поначалу перепадали плитки шоколада. Оказалось, что «деды» отстегивают Петровичу из отобранных у «салаг» посылок. На втором году службы Витька Петрович начал рассчитываться с ним деньгами. А когда парень сам стал «стариком», каждый вечер наливал ему стакан разведенного спирта. Витек никогда не задумывался, что и куда они везут. Единственно о чем, было, забеспокоился, что перестал реагировать на женщин. Но это беспокойство быстро прошло. Все больше и острей донимала его мысль: «Скорей бы

кончился день, скорей бы налил Петрович стакан».

В Москву Витек вернулся пустым. Все, что дал ему Петрович под дембель, пропил долгой дорогой домой. У матери к тому времени дела пошли лучше. Завод, на котором она работала, встал на ноги, и Лидия своевременно получала неплохую зарплату. Кроме того, у нее умерла тетя и полученная в наследство квартира давала хороший доход от сдачи в наем.

Два или три дня «гулял» Витек, не выходя из дома. Отъедался, а главное — пил вволю. Правда, как-то вспомнил об Иринке — бывшей однокласснице.

— Совсем пропала девка, — вздохнула мать. — И замужем побывать успела, и развестись успела, и полученную при разводе жилплощадь пропить успела, и от триппера с трихомонозом полечиться успела. Сейчас то у родителей живет, то украдет у них что-нибудь, пропьет и неизвестно где обретается. Держись от нее подальше, сынок!

Иринка не заставила себя ждать. Только мать ушла на ночную смену, в дверь вкрадчиво позвонили. Витек поначалу не узнал в потрепанной женщине с опухшим лицом и грязными волосами ту, свою Иринку. Все же, не смотря на предостережения матери, в квартиру пустил. Женщина жадно зыркнула взглядом по выставленной на стол бутылке. Витек налил ей полстакана. Плеснул и себе. Потом они лежали в постели, и от вымывшейся Иринки пахло маминым шампунем. Она целовала его, гладила теплыми, чуть влажными ладонями.

— Знаешь, Иринка, — сказал Витек. — Ты не обижайся, но я после армии ослаб. Не могу сейчас с женщиной… Потом, как отдохну, приду в себя, у нас получится.

— Обязательно получится, Витенька, — проворковала Иринка. — Давай еще выпьем!

Затем они снова лежали в постели, лаская друг друга. Так и уснули. Еще пару ночей приходила Иринка к парню, чтобы покинуть незадолго до прихода с работы матери. Затем Витек проснулся один. Он не нашел ни Иринки, ни маминой кожаной куртки, ни продуктов в холодильнике.

— Говорила тебе — дураку: не связывайся с этой пропащей! — подвела итог мать. — В милицию идти или морду ей бить? Так, украденное того не стоит. Денег она взяла — мелочь: я тебе на сигареты оставила. Куртку я к осени новую хотела купить. Продуктов, вот, жалко. С рынка их перла. Ну, да мы себе новое наживем, а ей откуда взять?

Витек встретил Иринку через год. Ее били ногами пятеро молодых мужиков около пивнухи, куда он зашел опохмелиться.

— Витенька! Спаси! — протянула к нему руки Иринка.

— Не лезь, Циркуль! — обернулся только что отслуживший на флоте знакомый Витька — Антоха. — Эта сучка нас всех триппером заразила.

Витек быстро допил пиво и не стал ждать, пока за мужиками приедет милиция, а за Иринкой — «скорая помощь».

С работой у Витька не клеилось. Всюду нужны водители, да отовсюду гнали его из-за пристрастия к водке. Наконец он совсем бросил работать.

— Деньги от сдачи бабы-пашиной квартиры есть. На них и буду кормиться, — объявил он Лидии.

— Эх, парень, ты своим пьянством и себя, и меня в гроб вгонишь! — вздохнула мать. — Доведешь меня до могилы, что будешь делать? Кому ты такой нужен?

— Не бойся, мам! Я после тебя на сороковой день за тобой уйду, — ответил тот.

Чего только не делала Лидия. И кодировала сына, и заочно лечила его по методикам разных докторов, и в церкви отмаливала, и разную гадость в водку подливала. Ничего не помогло. Уже по две «поллитры» ежедневно вливал в себя парень. Бывало, не хватало и этого. Тогда он шел к пивнухе, и кто-то из встреченных там знакомых угощал его.

В тот вечер никого из приятелей Витек в заведении не застал. Он мрачно ходил среди разбавлявших пивко водкой компаний, с тоской смотрел на выпивку. Какие-то чернявые мужички окликнули его, протянули стакан с водкой. Циркулёк поблагодарил и, зажмурившись от удовольствия, влил содержимое в себя. Земля поплыла у него из-под ног, темная мгла окутала сознание парня.

Витек не помнил, сколько времени пробыл в «отключке». Временами сознание возвращалось к нему. Тогда парня снова окружали какие-то люди, и он снова проваливался в небытие. Очнулся в прокуренной комнате, заполненной какими-то человеческими обрубками. Обрубки покуривали, что-то жевали, переговаривались между собой.

— Э, да у них всех нет ног, — отметил про себя Витек.

Почуяв недоброе, он провел рукой по ногам и уткнулся в пустоту. Откинув вонючее одеяло, увидел, что вместо ног у него две короткие, по самые ягодицы, забинтованные культи. Из истерики его вырвали чернявые мужики, лица которых были знакомы.

— Слезами горю не поможешь. Крепко ты был пьяный, совсем «кривой»! Мы тебя насилу из-под электрички вытащили. Жизнь тебе спасли. Потом, знаешь, сколько баксов за твое лечение заплатили? Теперь отрабатывать надо! Одевайся! — швырнули ему камуфляжную форму, тельняшку и голубой берет.

— Ребята! — взмолился тот. — Мне бы до дома доехать. Я с вами рассчитаюсь. Сколько скажите — заплачу!

— Хватит канифолить мозги, бомжина! — дали ему ногой в солнечное сплетение. — Дом у него! Кинуть нас хочешь! А ну, тварь, одевайся!

Витька вытянули по спине милицейской дубинкой, ударили по печени. После этого он уже ни о чем не просил.

— У тебя какая кликуха? — спросили его.

— Циркуль…

— Будешь и у нас Циркулем! — хохотнули в ответ.

Началась работа. Циркуль стоял в переходе между станциями метро. Ему хорошо подавали, принимая за инвалида чеченской войны. Там же крутились «работодатели» — брат с сестрой. Они периодически выгребали у Витька собранные подаяния, решали возникавшие проблемы с милицией. Они собирали подопечных и везли их после работы «на хату» — комнату, где обретались полтора десятка безногих. За работу кормили, утром давали бутылку пива, в обед — то же, вечером — стакан водки. В двух соседних комнатах крутились хозяева: парни и девки, возившие калек по вагонам метро. Большинство инвалидов были бомжами и считали, что им повезло: крыша есть, кормят сытно, выпить дают. Кое-кто тосковал по воле. Однако после того, как один из новеньких потребовал бабу, за что был забит ногами до смерти, все помалкивали. Лишь сосед Витька Сергей как-то сказал:

— Неизвестно, сами мы под электричку попали или нас хозяева под нее положили. Эх, дурак я — накануне свадьбы в Москву поехал. Хотел невесте подарок сделать… А теперь нужен ли я ей?

Так текли дни, а за ними — месяцы. Однажды не поднимавший глаз Циркуль почувствовал на себе пристальный взгляд. Он хотел сказать что-то вызывающее и осекся. Перед ним стояла мать.

— Витек, родненький! — бросилась она к сыну. — Я тебя уже полгода где — только не ищу! Все глаза проплакала, пока тебя ждала!

— Вот что, мама, — смахнул слезу Витек. — «Пасут» меня. Сейчас хозяева обедают, но вот-вот должны вернуться. Бежим отсюда!

Когда поезд подходил, на платформе появились хозяева. Они крутили головами в поисках Циркуля. Его выдал не снятый голубой берет. В вагон влетел парень. В другую дверь втерлась его сестра. Мать встретила хозяина ударом ноги в живот, а когда тот согнулся, еще одним ударом ноги в голову вышвырнула из вагона. «Осторожно, мама!» — крикнул Витек. Сестрица кралась к ней с длинным шилом. Циркуль впился девке зубами в ногу. Лидия обрушила ей на голову тяжелую сумку, в которой оказались банки с консервами. Еще одним ударом она выбросила деваху на платформу, на начавшего подниматься парня. Двери закрылись, и хозяева лишь проводили взглядом поезд, умчавший Лидию с сыном.

Только попав в свою квартиру, Витек понял, сколь дороги ему мать и дом, и как долго не вспоминали они об их озере. Отныне оно стало постоянной темой разговоров. Циркуль часто рисовал по памяти это озеро. Рисовал он и Забайкальские степи. Рисовал и Москву: ноги, ступающие по камню подземного перехода, да мрачную комнату, набитую безногими людьми. Как и прежде, стал выпивать по две бутылки в день. Мать уже не перечила.

Вновь частым гостем стал Олег Александрович. Он то расходился, то вновь сходился со своей, уже второй, женой. Витек был рад его визитам — тогда доза выпивки увеличивалась. Правда, к разговорам об озере мать с сыном Олега Александровича не допускали.

Однажды Олег Александрович пришел раньше обычного и сильно расстроенный. Он сказал, что Лидию прямо с работы увезли в больницу, и что врач хочет поговорить с сыном.

Прочитав вывеску у входа в отделение больницы, Витек понял, отчего в последнее время мать столь сильно похудела. Отчего силы так часто покидали ее, отчего она вскрикивала от внезапно нахлынувшей боли. Врач сказал, что хотя редко, но бывает, когда больной годами не знает о поразившем его раке. В этом случае, болезнь дает о себе знать лишь, когда ее смертоносная деятельность почти завершена, а дни больного сочтены.

Витька проводили в палату. Лидии только что сделали обезболивающий укол, и она пребывала в благостном состоянии.

— Нет, Циркулёк, нельзя мне умирать! На кого я тебя оставлю? Я должна еще жить! Куда меня положили?

— В хирургию, — неуклюже соврал Витек.

— А помнишь наше озеро? — спросила мать.

— Конечно, мама! Я тебе даже картинку с ним принес!

— Циркулёк полез в сумку, откуда выкатилась пара апельсинов и еще какая-то снедь, купленная Олегом Александровичем по дороге в больницу.

— Вот! Нашел! — положил он на простыню вырванный из тетради листок. Лидия была мертва…

Витек покончил с собой на сороковой день после смерти матери. Он отравился карбидом. Рядом с умершим нашли рисунок: окруженное лесом озеро, над которым плыли белые облака.

На шлёпку

— Выходи, мировая контра! — лязгнул засовом комендант уездной ЧК товарищ Питухновский.

Босые, раздетые до грязного обветшавшего белья, стянутые колючей проволокой мужчины и женщины выходили из подвала. Прикомандированные к ЧК красноармейцы подсаживали их в большие дроги, размещали на лавках напротив друг друга.

— Словно на загородную прогулку везут, — простонал кто-то из приговоренных.

— На купания! — уточнил, ухмыльнувшись, товарищ Питухновский.

В начале революции было хорошо. Еще работал металлургический завод. Осужденных за контрреволюционную деятельность везли туда. Со смотровой площадки товарищ Питухновский сталкивал их в мартеновский ковш, в расплавленную сталь. С воплем летел контрик в огненную массу, окутывался дымом, превращался в факел, а затем в горстку пепла. Так казнили юнкеров и преподавателей юнкерского училища, офицеров, находившихся на излечении в госпитале, полицейских и жандармов. Потом завод встал — кончилось сырье. Контру стали расстреливать в подвалах ЧК, грузовичком возить на пристань и сжигать в пароходной топке. Затем кончился уголь для парохода и бензин для грузовичка, а в ЧК поступил приказ экономить патроны. Вот и везли каждое утро приговоренных за город. Там на обрывистом берегу «шлепал» их по головам совей любимой дагестанской шашкой товарищ Питухновский, а красноармейцы кидали убитых в воду.

Ненависти к своим жертвам товарищ Питухновский не испытывал. Просто он всегда хорошо и быстро работал. Второе не всем нравилось.

— Ты бы погонял их перед смертью. Уж очень легко они у тебя умирают. Чик — и в реку! А они должны помучиться — понять, что бороться с советской властью не только бесполезно, но и больно, — как-то сделал замечание комиссар ЧК.

— Руби сам! — протянул ему шашку комендант. — У меня нет времени с ними возиться — дел по горло!

— Да я по политической части… — сразу стушевался тот.

— Все вы по политической части, — сплюнул ему вслед товарищ Питухновский. — Зажираться стали, забывать, что революция в белых перчатках не делается.

Товарищу Питухновскому никто не возражал. Не только приведение приговоров в исполнение — все хозяйство ЧК было на нем. Нужны кому-то сапоги или френч, часы или маузер, кокаин или спирт — все шли к нему. Вот и сейчас подбежал парнишка-следователь, попросил три бутылки шампанского.

— Выдам, когда вернусь, — ответил комендант и осклабился даме, из-под пропитанной гноем повязки на левой руке которой проглядывало почерневшее мясо. — Больно ручке, графинюшка?

Эту женщину арестовали несколько дней назад. Как ни бились с ней — никого не выдала. Товарищ Питухновский вошел в следственную камеру, когда графинюшку только что вынули из ванны, где шпарили кипятком.

— Сейчас мы ей иголки под ногти забивать будем, — раскинул на столе орудия пытки следователь.

— Зачем же портить такие ноготки? — спросил товарищ Питухновский.

Он быстро сделал кинжалом несколько надрезов и содрал, как перчатку, кожу с руки графинюшки вместе с ногтями. Когда женщину привели в чувства, комендант взялся за ее другую руку. Тут-то она дала показания на трех барынек и собственную свекровь — мать погибшего еще в 1916 году графа-улана.

Их арестовали ночью, а уже утром товарищ Питухновский снес старухе голову. Барынек же поместили в просторной комнате на верхнем этаже. Шастают туда сотруднички, глазенками блудливо зыркают, второй день клянчат шампанское — барынькам носят.

Приглашали к ним и товарища Питухновского, но тот на шлепках повидал столько женских тел, что в последнее время совсем перестал на баб реагировать. Однако комендант не сильно горевал об этом. Все у него было: власть, барахло, выпивка, множество красивых вещей, изъятых из господских домов. Одну из стен своей комнаты в здании ЧК увешал товарищ Питухновский саблями, шашками, ятаганами, прочим коллекционным оружием. Правда, кое-что приходилось отдавать для награждения товарищей, отличившихся в борьбе против контрреволюции, а также для отправки в Москву. Свою же любимицу — украшенную кубачинской чернью «дагестанку» комендант берег. Он вообще любил кубачинское серебро. Вытащил товарищ Питухновский из нагрудного кармана принадлежавшую некогда графу-улану походную фляжку, покрытую черным замысловатым узором. Глотнул коньяка, закурил извлеченную из портсигара, тоже кубачинской работы, толстую персидскую папиросу. Когда-то иранский шах подарил большую партию таких папирос императору Александру III. Прознал про то живший в городе купчина первой гильдии. Специально съездил в Персию. За огромные деньги скупил все остатки: «Знай наших! Только государь-император, да я такие папиросы курят!» Давно сгнил купчина на кладбище, давно уехали его сынки в далекий Париж, а товарищ Питухновский все эти папироски курит — их прежнего хозяина поминает.

Об одном жалел товарищ Питухновский: запишись он в большевики хотя бы за месяц до революции — был бы сейчас не комендантом, а председателем ЧК. Власть бы имел куда больше, а шлепками бы не занимался. Хотя этой работой он был не сильно обременен: не больше двух десятков в день. Поусердствовали как-то товарищи, шлепнули всех сидевших в подвале ЧК. После этого четверть чекистов мобилизовали на фронт. Никто из них не вернулся. «Пал смертью героя в борьбе с мировым капиталом», — сообщили о каждом из них с передовой. С тех пор чекистское начальство предпочитало держать подвалы полными — и сотрудников сбережешь, и перед центром отчитаешься: «Работаем!»

— Все? — товарищ Питухновский вскочил на коня и пересчитал увозимых на казнь. — Как положено: все двенадцать.

Пыхнув папиросой, он выехал со двора. За ним с папиросами в зубах пара чекистов в черных кожанках, следом в окружении конников приданного уездной ЧК эскадрона — окутанные дымом дроги. Это красноармейцы раскурили самокрутки, сунули их в рты курильщикам: «Пускай подымят напоследок!»

На главной улице, когда-то Императорской, ныне — Карла Маркса, было пусто. Завидев выехавшую со двора ЧК процессию, редкие прохожие попрятались в подворотни. Лишь ветер нес обрывки листовок, да шелуху от семечек под копыта коней.

Хоть с крупной контрой давно покончили, товарищ Питухновский был начеку. Он положил руку на деревянную крышку кобуры с маузером. Картинно заложили руки за отвороты кожанок, сжали под ними наганы чекисты. Ощетинились карабинами окружившие дроги конники, всматриваясь в плотно занавешенные окна. На дрогах царило полное безразличие: все знали, куда их везут. Только графинюшка вскрикивала от боли на каждой выбоине.

За городом, неподалеку от обрыва колготились группки людей с баграми и веревками. Родственники приговоренных ждали, когда завершится казнь, чтобы выловить тела близких и по-христиански предать их земле. Случалось, товарищ Питухновский вклинивался на коне в эти группки, выталкивал несколько человек, гнал их в город, чтобы кого через месяц, кого через неделю, а кого и раньше привезти на обрыв.

— Вот и приехали, — размышлял товарищ Питухновский, берясь за шашку. — Начнем с графинюшки — намучилась! Потом Дашку-мещанку, которая языком трепала, что в Питере расстрелянных чекистами скармливают хищникам в зверинце. За ней классово-чуждых: попа с дьяконом и пару инженеров. После — трех рабочих, отказавшихся пойти на коммунистический субботник, да трех крестьян, что хлеб сдавать не захотели. Надо же, всегда выходит, что половина «ликвидированных» — рабочие и крестьяне, для которых революция делается! А питерцы правильно поступают, что расстрелянных зверью отдают. Нет человека — нет дела! Кстати, перво-наперво, как вернусь, дела этих сегодняшних сожгу. Потом Костьке три бутылки шампанского «Вдова Клико» надо выдать. Ох, непорядок! Барыньки, конечно, ребят должны «обслуживать». Это им — как исправительные работы. А вот шампанское на них переводить — не дело! Все равно, когда ребятам надоедят или забеременеют — сюда привезем. Сегодня председатель ЧК на губернском партактиве. Завтра вернется — непременно про этот непорядок доложу…

Доложить комендант не успел. К вечеру казачий корпус белого генерала Мамонтова прорвал фронт и овладел городом. Товарищ Питухновский не успел скрыться, и был растерзан толпой.

Шаманский корень

Ненаучная фантастика

В тот день Семен Петрович ехал в трамвае по сибирскому городу, в котором жил. Его внимание привлек сидевший неподалеку мужчина в черном дорогом костюме, внешне похожий на японца. Однако не успел Семен определить национальную принадлежность незнакомца, как в вагон вломились трое полупьяных парней, искавших на кого бы «обидеться».

— Ну, ты, чмо, чего расселся? — приблизилась троица к «японцу».

— Не надо бы так, парни! — подошел к ним Семен Петрович. — Человек вам в отцы годится…

Кулак просвистел рядом с его лицом. Хоть и успел Петрович увернуться, перстень на пальце ударившего ободрал кожу у него на подбородке. За время службы в десанте Семена кое-чему научили. Три коротких удара, и троица улеглась на полу.

— Спасибо, мой друг! Однако — это лишнее, — улыбнулся «японец», — Сейчас выходим! В моем офисе я остановлю кровь и обработаю вашу рану.

Обитый оленьими шкурами офис больше напоминал шаманский чум, о чем Семен Петрович тут же сказал хозяину.

— А я и есть шаман. Самый настоящий, потомственный, — ответил ему новый знакомый. Мое племя в тайге живет. Нас всего триста человек осталось. Мне там работы мало. Зато здесь — полно! Лечу, снимаю сглаз, порчу, проклятие, помогаю восстановлению семей, привораживаю. Давай, однако, лечиться.

Шаман обмакнул птичье перо в горшочек с какой-то жидкостью. Что-то прошептал над ним и провел Семену по подбородку. Тот почувствовал легкое жжение, а затем очень приятное ощущение. Глянул в протянутое старинное зеркало: никакой ссадины. Словно не дрался.

— Денег не надо, — угадал его мысли знакомый. — Ты сделал доброе дело, я должен добром отплатить тебе. Расскажи о своих проблемах, попробую тебе помочь.

Петрович имел всего лишь одну проблему. Но достала она его — хуже некуда! Его член был маленький — всего три сантиметра. Сколько издевательств и шуток было по этому поводу в школе, а позже в армии. Сколько романов с женщинами кончилось крахом. Едва увидев его член. Они начинали хихикать, а то сразу говорили:

— Убери своего малыша! Маловат он для меня!

Те немногие, которые ложились с Семеном в постель, прерывали половой акт и уходили оскорбленные. Проститутки соглашались заниматься с Петровичем только минетом, да и то не больше одного раза. Не интересно им было даже за деньги. Дорогие импортные снадобья не давали никакого эффекта. Всевозможные методики по увеличению детородных органов, широко рекламируемые в по телевидению и в прессе, на поверку оказывались шарлатанством.

Выслушав Семена Петровича, шаман сказал, что это для него — не проблема. Он дал две плоские бутылочки из-под коньяка, наполненные золотистой жидкостью. В одной было средство для увеличения члена, в другой — для уменьшения. Колдун предупредил, что принимать зелье надо осторожно, понемногу. Разумеется, Семен не внял его совету, и едва переступив порог своей квартиры, осушил заветную бутылочку до дна. Пол поплыл у него под ногами, а перед глазами замелькали звезды, тучи, олени. Когда очнулся, увидел на полу обрывки брючат, а затем — его. Это было нечто невероятное! Вдоволь налюбовавшись произведением природы, Петрович сфотографировал его во всех ракурсах, затем себя. К вечеру фотографии были отосланы по Интернету в Москву, на пяток порностудий. Ну, а сам решил оторваться по полной и направился в ресторан «Тайга». Пригласив на танец самую красивую девицу, он тут же прижался к ней.

— Ого! Это у тебя фаллоиммитатор? — провела она рукой по его красавцу.

— Нет, он у меня такой от природы…

— О, как бы я хотела попробовать его на вкус, — проворковала девица и потащила Семена Петровича из зала.

В кустах она опустилась перед ним на колени и поспешно принялась расстегивать молнию его широченных «докерсов». Вскоре освобожденное орудие вывалилось из джинсов и, толкнув девчонку в лоб, опрокинуло ее.

— Ой, нет! В рот он мне не влезет, а в других местах ты меня разорвешь! — спотыкаясь, припустила из кустов девица.

В тот вечер тусовавшиеся в ресторане девчата рвались танцевать с Семеном. Все терлись об него, пара даже кончила во время танца. С несколькими он уединялся в кустах. Однако любопытство сменялась ужасом, когда девчонки видели его махину. Словом, «снять» удалось только тершуюся у ресторана потрепанную проститутку. Даже та поразилась размерам и потребовала дополнительной платы. Когда же Сеня захотел второй раз, она ахнула:

— Что ты! Я после тебя на гинекологов больше потрачу, чем заработала. Так, ты меня разворотил!

Зато дома его ждала телеграмма из Москвы. Руководство порностудии сообщало, что уже забронированы билет на самолет, номер в гостинице и просило вылететь ближайшим рейсом.

В аэропорту произошло несчастье. Вор прорезал сумку, висевшую на плече Петровича, и украл бутылочку с зельем для уменьшения члена. Эта потеря обнаружилась только в самолете…

В столице Семена поначалу ждал успех. Он снялся в семи порнофильмах и пяти комиксах для журналов. Заработал невиданные даже для Сибири деньги. Потом произошел облом. Артистки категорически отказались работать с ним. Разные правозащитные организации ополчились против фильмов с его участием, обвиняя продюсеров и режиссеров в жесткости. Повсюду стали распространяться слухи, что такого члена в природе быть не может, и весь киноматериал наработан с помощью компьютерной графики. Студия расторгла контракт с Петровичем, а другие, старавшиеся всеми правдами и неправдами переманить его, теперь слышать о нем не хотели. Откровенно говоря, ему и самому поднадоела жизнь порнозвезды. Женщин он перепробовал всяких, включая негритянок и мексиканок. На ноги встал прочно. Теперь бы жену или постоянную подругу, да кто возьмет с такой махиной? И здесь судьба снова свела Семена с шаманом. Они встретились, едва прилетев в родной город. Оба решили, пока ждут рейсового автобуса из аэропорта, пивка попить. За разговором колдун поведал, что возвращается из Америки, где лечил наших бывших граждан. В сумке у шамана был запас зелья. Петрович у него и того, и другого купил. Пара флаконов — всего 100 долларов. Зайдя в туалет, Сеня заперся в кабинке, и хлебнул немого. Вновь завертелись перед глазами звезды, тучи, олени. Когда очнулся, обрадовался: чуть больше среднего — то, что надо!

Счастливый он вышел на остановку. Тут его какой-то тип плюгавый окликает:

— Мужик! Я у тебя из сумки пару месяцев назад бутылку вытянул. Думал, коньяк. Выпил, «отрубился», очнулся — отпал: хрен маленьким, как у ребенка, стал. У тебя что в «пузыре» было? Меня теперь ни одна баба не хочет!

— Ничего, — ответил Петрович. — Сейчас я тебя вылечу!

Сгреб он этого плюгаша и влил ему в рот весь флакон для увеличения размеров члена. Тот обмяк, впал в отключку. У него в джинсах что-то зашевелилось. Затрещали они, разлетелись в клочья. Вывалилась такая же громадина, как и у Семена Петровича была. Женщины с визгом врассыпную. Кто кричит: «Полиция!», кто: «Ох, какой большой!» Однако далеко не отходят: всем любопытно. Вор уже оклемался, с изумлением свой член разглядывает. Толпа растет. Сквозь нее пара полицейских пробилась.

— Который тут член показывает? Э, да он в розыске как вокзальный вор числится! — с этими словами сержант защелкнул наручники: один браслет на руке, другой на члене жулика. — В таком виде далеко не убежишь!

Первым делом Семен поехал к шаману. Предложил ему организовать промышленное производство снадобья. Да только тот отказался. Сказал, что корень, из которого настойка делается, так и называется шаманским. Только шаман его в тайге найти может. Не посвященному этот корень просто не откроется. А мне, говорит, по тайге шляться некогда: людей лечить надо!

Вышел Петрович от шамана, смотрит: стоит на автобусной остановке дамочка, ладненькая такая блондиночка. С виду — домашняя, хоть обручального кольца нет. А главное, прикинул Семен, под габариты его нового члена подходит. В этот момент подкатил автобус. Дамочка в него впорхнула. Семен Петрович следом за ней, — навстречу новой жизни.

ВИП-круизы

В фирме, где работал, Владимир Гаврилов слыл половым гигантом. Вольдемар, как называли его сослуживицы, переспал с ними всеми, и дамы были им очень довольны. Правда, в силу его небольшого оклада никто из них не желал поддерживать с ним длительные отношения, а тем более выходить за него замуж. Зато если у кого-то вдруг загуливал муж или уходил бойфренд, Гаврилов был тут как тут. Он отлучался в научно-техническую библиотеку, туда же отпрашивалась и сотрудница, которой необходимо было сочувствие. Начальство не возражало. Затем к даме возвращался муж или появлялся новый любовник — и Гаврилов вновь на какое-то время оказывался в свободном поиске.

Внезапно в компании произошли изменения. Ее купил лысый толстячок, которого сразу же прозвали Мюллером за сходство с актером, сыгравшим эту роль в знаменитом сериале «Семнадцать мгновений весны». Вместе с Мюллером в фирму пришла в качестве вице-президента его жена — сорокалетняя холеная дамочка, лет на двадцать моложе босса. Валентина Алексеевна — супруга хозяина поначалу хотела сократить должность Гаврилова за ненадобностью. Однако, узнав о его способностях, решила оставить Владимира на месте. Зато пара девиц, попытавшихся строить глазки шефу, сразу же оказались безработными. Вместе с тем, окружающие видели, что у Мюллера с женой разлад, и они с трудом терпят друг друга.

После очередного совещания, на котором у супругов вспыхнул скандал, босс вызвал Гаврилова.

— Валентине Алексеевне необходим отдых, — сказал он. — Ну, а чтобы ей не было скучно, вы будете сопровождать ее во время ВИП-тура в Таиланд. Вашу поездку полностью оплачивает фирма. Оформление необходимых бумаг она тоже берет на себя. Ваше дело — собрать чемодан. Заграничный паспорт, надеюсь, у вас имеется?

Приключения начались в первый же день на небольшом курортном острове, где они остановились. Валентина Алексеевна позвонила по телефону в номер Владимира и велела зайти к ней. Гаврилов нашел вице-президента лежащей на огромной кровати, совершенно голой, потягивавшей «бакарди» со льдом.

— Жарко! — сказала она. — Раздевайся и ты. Посмотрим: что ты за Гаврилов.

— Может быть, не надо? — пронеслось в голове у Владимира, однако, мужское естество моментально взяло верх, и он грациозно сбросил с себя летние брюки, рубашку-гавайку, а за ними и плавки.

— Ого! — глянула на его причиндалы Валентина Алексеевна. — Ложись на спину! Я хочу сверху…

Следующие две недели Гаврилов и вице-президент занимались любовью. Они делали это и в его номере, и в ее: на кроватях, диванах, столах, креслах, полу, в джакузи и даже в океанской воде. Занятые собой, любовники не обращали внимания на пару занимавших номер соседей — предпринимателей средней руки откуда-то из провинции. Впрочем, тех, кроме экзотической выпивки, похоже, ничего больше не интересовало.

По возвращении в Москву, выйдя из здания аэропорта, Валентина Алексеевна, даже не попрощавшись, села в присланный за ней «Мерседес» и укатила домой.

— Могла бы за любовь хотя бы до метро подбросить, — мрачно посмотрел вслед удалявшейся машине Гаврилов. — Ох, Валя, накажет тебя Бог за высокомерие…

Наказание последовало на следующий день. Гаврилова вызвал к себе Мюллер. У него в кабинете находились Валентина Алексеевна, адвокат фирмы, и… пара соседей по Таиланду — тех самых «провинциальных бизнесменов». Правда, сейчас оба были не в потертых шортах, а в дорогих костюмах.

— Я вас, как людей, отправил отдохнуть за счет фирмы, а вы чем в Таиланде занимались? — Мюллер вытряхнул на стол фотографии из большого пакета. Глянув на них, Гаврилов едва не упал в обморок. Перед ним поплыли кадры, где он занимался любовью с Валентиной Алексеевной: в его номере и в ее номере, на кроватях, диванах, креслах, стульях, полу, в джакузи и даже в океанской воде.

— Есть еще видеокассеты, но это — для суда. Я давно предполагал, что эта мадам, — шеф кивнул на супругу, — мне не верна. Поэтому отправил в круиз сотрудников частного детективного агентства. К сожалению, мои подозрения оправдались… Я подаю документы на развод. Вы, Валентина Алексеевна, с сегодняшнего дня из фирмы уволены. Ваши акции остаются в компании. Согласно брачному контракту, все совместно нажитое имущество остается за мной. В соответствии с этим документом, вы утрачиваете право проживания в нашей квартире в Москве, на дачах в Московской области, на Кипре и на Канарских островах. В качестве акта доброй воли я купил для вас однокомнатную квартиру на первом этаже пятиэтажного дома, постройки тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Район, где вы теперь будете жить, удаленный — два часа езды до центра. Зато рядом с домом премиленький отстойник городской канализации. Сейчас вас туда препроводят господа из детективного агентства. Да, джентльмены, проследите, чтобы эта плотоядная особа не трогала драгоценности. По брачному контракту они тоже являются моей собственностью. Все свободны! А вас, Гаврилов, я попрошу остаться.

Когда побелевшая, судорожно хватавшая ртом воздух Валентина Алексеевна удалилась в сопровождении детективов и адвоката, Мюллер закурил дорогую сигару «Шерман». Он не предложил Гаврилову даже сесть. Далее босс сказал, что не вышвыривает Владимира из фирмы только потому, что тот ему еще нужен. Шеф добавил, что секс-гиганту предстоит через недельку съездить в ВИП-тур в Швецию. В этой поездке будет находиться некая Светлана Федоровна — заместитель префекта, от которой зависит, получит ли фирма в собственность приглянувшийся Мюллеру кусок земли. Босс заявил, что у него последняя надежда на Гаврилова, поскольку единственно, в чем нуждается одинокая дама — это могучий мужик-трахальщик.

— Смотри! — предупредил Мюллер. — Оплошаешь — вылетишь с работы. Да так, что если в Москве и устроишься, то только тележки на базаре катать…

Светлана Федоровна сама подошла к Владимиру уже в отеле, в шведской столице Стокгольме.

— Ты, что ли, Гаврилов будешь? — спросила эта богато одетая дама, оценивающе оглядев его с ног до головы. — Как разместишься в номере, заглядывай ко мне. Я — в шестьсот пятнадцатом.

Переодевшись в свой лучший костюм, Владимир зашел в номер Светланы Федоровны. Та открыла дверь и юркнула в ванную, откуда раздался плеск воды.

— Я сейчас, — донеслось из-за двери. — А ты пока плесни нам выпить. Мне джин с тоником — посмотри в баре. Себе много не наливай — терпеть не могу пьяных мужиков!

Владимир вошел ванную с двумя высокими стаканами выпивки. Светлана Федоровна призывно раскинулась в небольшом бассейне и была несколько разочарована.

— Ты что, в костюме и галстуке лезть в бассейн собрался? — иронически спросила она.

Быстро сбросив одежду, Гаврилов погрузился в теплую воду. Женщина что-то хотела сказать, но он впился в ее губы, погружаясь в ждущее его тело.

Все свободное время от экскурсий время пара проводила в объятиях друг друга. Вернувшись в Москву, они продолжили в квартире Светланы Федоровны. В понедельник ее шофер доставил Владимира в офис фирмы. Через пару часов Гаврилова вызвал Мюллер. Босс пребывал в прекрасном расположении духа. Он только что получил вожделенный участок, а также еще несколько интересных для компании предложений. По этому поводу он даже налил Гаврилову немного коньяка. Тот попробовал заикнуться насчет прибавки к зарплате хотя бы пары тысяч.

— С чего бы вдруг? — помрачнел шеф. — Ты по заграницам катаешься, в самых дорогих отелях бесплатно живешь, баб красивых трахаешь. Достаточно! Иди, работай! Да, на наших девчат не очень-то себя расходуй. Может быть, еще понадобишься.

Мюллер быстро развелся с Валентиной Алексеевной и так же быстро женился на девушке лет двадцати — Насте. Через полгода после свадьбы он вызвал Владимира.

— Вот какое дело, — сказал босс. — Настя в Италию, на Лигурийское море собралась, а у меня, как назло, очень важные деловые переговоры. Молодежь нынче отвязная пошла. Мне бы не хотелось, чтобы жена за рубежом с кем-то из наших или из местных спуталась…

— Ну, а меня вы не боитесь?

— С тобой если что и случится — то ты для Насти вроде фаллоимитатора, не больше! Зайди к моему референту, получи путевки.

Поначалу Настя держалась высокомерно, но, увидев на пляже плохо умещавшиеся в плавках гениталии Гаврилова, позвала его к себе в номер. Там она разлила по фужерам мартини, и, щебеча какую-то светскую чушь, с любопытством поглядывала на «дружка» Гаврилова, который все больше наливался силой в предвкушении секса. Наконец Настя не выдержала. Она спустила с Владимира плавки и обомлела:

— Ой, какой большой! Я такого еще не видела, — и разочарованно добавила: А у моего Мюллера — с мизинчик…

Не успел вернувшийся из Италии Гаврилов войти в квартиру, как раздался телефонный звонок.

— Ну, что, натрахался с этой малолетней зассыхой? — звенящим от ревности голосом спросила Светлана Федоровна.

— Да куда там! Мне Мюллер голову за такие штучки отвинтит. Так, время провели… — соврал Владимир.

— У тебя есть все шансы избавиться от Мюллера. В префектуре вводится должность консультанта по связям с промышленными предприятиями и фирмами. Работа — не бей лежачего. Оклад, правда, небольшой — как у тебя. Но доберешь льготами и привилегиями. С этого места прямой путь в правительство Москвы, а то и в депутаты. Словом, увольняйся и переходи ко мне! Есть еще одно предложение: думаю, хватит тебе в холостяках гулять.

Утром Владимира вызвал Мюллер.

— Запала на тебя Настя, — мрачно сказал он. — Не думал, что так случится…

— Вам не о чем беспокоиться. Я перехожу в префектуру, — Владимир положил на стол босса заявление об увольнении.

— Зачем же так? — почесал лысину Мюллер. — Работа там — не бей лежачего. Можешь вполне числиться консультантом на общественных началах. Да и дело к тому идет, что придется тебе жениться на Светлане Федоровне. Для нашей фирмы это — прекрасный вариант. Я тебя назначу референтом по общим вопросам. Две тысячи рублей к окладу прибавлю, как ты хотел…

— Если еще и жениться, то делайте меня менеджером по общим вопросам и удвойте зарплату. Кроме того, я — не гопник какой-нибудь. Поэтому передайте мне десять процентов акций, которые принадлежали вашей бывшей супруге!

— Ну, ты и нахал! Пять процентов еще могу дать.

— Восемь! — парировал Владимир.

— Семь!

— Семь с половиной!

— Уговорил, — проворчал Мюллер и порвал заявление Гаврилова.

Примечания

1

Я не понимаю его! Что ему нужно? (англ.)

2

Вероятно, он ошибся. (англ.)

3

Да, да! Этот парень ошибся. Извините, дорогой сэр! (англ.)

Content

Облом
Детективы, триллеры, рассказы разных лет
Вадим Голубев

Капитан

1

2

3

4

5

6

7

В мае сорок пятого Триллер

Батяня Детектив

Двойничок

Рассказы

Десятая штука

Черный стол

Облом

Витёк

На шлёпку

Шаманский корень Ненаучная фантастика

ВИП-круизы

Примечания