Иван Орлов

Прикольные игры на Краю Света (сборник)

© Орлов И. И., 2014

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Агафонова Н. М., иллюстрации, 2014

© Макет, составление. ОАО «Издательство «Детская литература», 2014

О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского фонда культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, каждые два года, что происходит до настоящего времени. Второй Конкурс был объявлен в октябре 2009 года. Тогда же был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ». В 2011 году прошел третий Конкурс, на котором рассматривалось более 600 рукописей: повестей, рассказов, поэзии. В 2013 году в четвертом Конкурсе участвовало более 300 авторов.

Отправить свое произведение на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные рукописи два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

В 2014 году издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-лист конкурсов. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

К читателю

Ты помнишь самую первую в жизни обиду? Наверное, нет. Наша психика, а «психо» в переводе с греческого означает «душа», добросовестно прикрывает старые обиды новыми впечатлениями, иначе они, эти обиды, разорвали бы нам сердце. Зато мы помним те обиды, с которыми смогли справиться. Потому что удалось отомстить обидчику или потому – это кажется невероятным, – что простили обидчика или хотя бы его поняли.

Отрочество – трудное время. Еще год назад ты был уверен, что любишь этот мир и мир любит тебя. Но вдруг ни с того ни с сего ты получаешь затрещину только потому, что у кого-то плохое настроение, потому, что кому-то не понравилась твоя улыбка… Да мало ли… И здесь самое важное и трудное – научиться давать сдачи одному, не растеряв доброты по отношению к другим, хорошим, людям.

В городке Боровицы, что густым лесом отделен от недальнего большущего города, есть свое, фирменное недоброе пожелание: «Чтоб ты жил на Краю Света!» Краем Света называли ту часть улицы Набережной, что упиралась последним забором крайнего дома в ржавую ограду кладбища. Но не из-за могил с крестами и звездами на пирамидках памятников прилепилось прозвище, хотя это в наше вампирское время было бы вполне понятно. Много лет назад, в шестидесятых годах двадцатого века, городские власти решили хоть немного благоустроить окраину. О том, чтобы покрыть улицу асфальтом, речь не шла, – первым делом надо было поставить фонари уличного освещения. Но то ли бетона не хватило на столбы, то ли оказался недостаток проводов, а может, и самого электрического тока, – как бы то ни было, последний квартал Набережной, с десяток домовладений, остался без освещения. Отсюда и название – Край Света.

Здесь так же, как и в других городах и селах, вырастали дети, в первые годы жизни чаще всего сопливые, но зато потом жилистые и выносливые. Проводив старших братьев и сестер в большой город, пацаны Края Света прыгали в седла велосипедов и катили через городок к вокзалу. Над городком, над довольно чахлой рощицей, возвышался курган, с западной стороны чуть подкопанный столичными археологами. Золота, однако, тут никто не нашел. Поэтому всей забавы мальчишкам – оседлав велик, с разгона влететь на вершину кургана. А там шумно переводить дыхание и, недобро прищурившись, смотреть на дальнее смутное зарево города…

Джульетта в городе псов

Повесть о первой любви

Нам неприятностей не избежать,

И в жилах закипает кровь от зноя…

Вильям Шекспир

Наверное, это было наваждение, а как по-другому все объяснить? Полгода назад мы с матерью ездили навестить моего старшего брата Пашу. Павел – реальный пацан, это вам все скажут на Краю Света. Крепкий, подкачанный, как положено. Мне с ним никак не тягаться, хотя на физре и подтянусь раз-другой, и пробегу сколько надо, если без фанатизма. Но отец говорит: стати во мне мало, все в жилистость ушло. И, как заведено у нас на окраине, в восемнадцать лет пошел Павел в армию. Меня, правда, не сильно увлекают погоны на плечах… Ладно, проехали. Я ведь про наваждение хотел.

Значит, было это зимой, как раз на каникулах. Катим мы с маманей уже обратно в поезде, не сильно скором. В вагоне не то чтоб народу битком, но свободные полки наперечет. Мамка от усталости и расстройства – Пашка показался ей грустным и похудевшим – рано улеглась на нижней полке, а я сидел на боковом, пялился в черное окно.

Той зимой я думал, что полюблю одноклассницу Ленку Стражеву. В нашем восьмом «Г» добрая половина парней и девчонок уже вовсю таскаются смешанными компашками в клуб «Матрица». Я в эту, наверное лучшую, половину не попал. Ленка почему-то тоже. Вот я и подумал. Зря, в общем…

Ну и сижу я такой у черного окошка. Стекло в темноте, как старое зеркало, отражает, хоть и плохонько, полутемный вагон. Полки и стол, видные в запыленном снаружи стекле, были непохожи на себя. Воображение рисовало причудливые картины из видеоигр, а порой казалось, что верхняя полка с белым клоком простыни напоминает крышу дома у нас на Набережной, засыпанную снегом. Да что только не привидится даже трезвому и неукуренному парню, который борется то ли с дрёмой, то ли с тоской!

Но вот какая-то тень перекрыла картинку, нарисованную моим, вероятно, нуждающимся в коррекции воображением. Повернул я голову, чтоб поглядеть на помеху справа, а там девчонка стоит самая что ни на есть натуральная. Протяни руку и дотронешься. Ярко-красный спортивный костюмчик от «Пумы», большие темные глаза. На меня смотрит. А потом – раз! – и села напротив.

– Привет!

А я молчу, дурак!

Она хихикнула весело, но негромко.

– Эй, чо молчишь? Думаешь, я тебе снюсь?

– Типа да, – растерянно брякаю в ответ.

Она дотронулась до моей руки мягкой теплой ладошкой.

– Видишь, не призрак я. А ты кто?

– Роман.

– А ножичек у тебя, Роман, найдется на минутку?

– Найдется.

Вручил ей перочинник, с которым мы всегда выбираемся в дорогу.

А ее уже окликали веселые попутчики:

– Эй, Олька! Где ты там застряла?

Потом я долго еще сидел, ждал, что она принесет ножик, боялся уснуть. Но она так и не появилась. Нож принес какой-то мужик, то ли тренер, то ли инструктор. Сказал: «Спасибо, молодой человек». Надо мне твое «спасибо»!

И не знал я тогда, что снова встречу эту Ольгу. И не где-нибудь, а на своем родном Краю Света. Исполнится моя мечта о своей верной девчонке, а не какой-нибудь одноразовой. Да вот сказал один умный, что среди взрослых редкость: «Остерегайтесь заветных желаний – иногда они сбываются».

* * *

У нас на Краю Света собак держали всегда. А куда без них? Домовладения в большинстве частные, высоковольтный ток не у каждого по забору протянут, фонарики ночные не светят, а воры, как сорная трава, не переводятся. Собачек, дворняг или овчарок, кому кто по деньгам, держат все. А семейство Бабченко на «лучших друзьях человека» даже бизнес делает. У них питомник по разведению породистых собак и магазин собачьего корма и аксессуаров, типа ошейники, поводки, намордники, игрушечные кости, чтоб домашние собаки не забыли, зачем им клыки. Хозяин питомника, Вячеслав Петрович Бабченко, – друг детства моего отца. Поэтому, потерпев неудачу в своем бизнесе, батя пошел работать в питомник. Там же, только на подсобных работах, кое-как тянет лямку двоюродный папин брат, Коля-кривой. Может, Бабченко и выгнал бы запойного Колю насовсем, но пока не решается. Колин сын Гендос, говорят, состоит в «бригаде» нашего земляка, по кличке Штанга, который нынче заправляет в городе. Понятно, что если и состоит, то примерно таким же шестеркой, как Коля у Бабченко. Но все же… Магазин «Дружок» имеет партнерские связи с местным мясокомбинатом. А директором там Юрий Васильевич Микошин, тоже приятель и Бабченко, и моего старика. Поэтому партнерство получается пока хорошее.

Бывший одноклассник нашего Павла и его лучший кореш, Лева Бабченко, после школы дальше учиться не стал, работает при магазине, занимается доставкой туда мясных отходов из комбината и развозит заказы по адресам. От армии откупили, но когда Паша уходил служить, Лева объявил всем, что берет надо мной «мазу», то есть покровительство.

Вячеслав Петрович подарил отцу щенка восточноевропейской овчарки, и таким образом наша семейка приобщилась к собачьему бизнесу. Мать носилась с собачонкой, как с человеческим детенышем, вскоре вся семья приобщилась к выгуливанию и прочим обязанностям по воспитанию подрастающего собачьего поколения. В нашем доме стали привычными слова «вязка», «помёт», «чумка», «окрас». Пес должен вырасти здоровым, способным к воспроизведению потомства, то есть вязки. Именно вязкой Роки должен будет приносить деньги в человеческую семью.

Пока брат был с нами, как-то удавалось совмещать и собачьи, и наши потребности без сильного напряга. Теперь, летом, щенок остался практически полностью на моем попечении, и долгий беззаботный день был стрёмно разорван режимом дня Роки с его кормлениями и прогулками. Ну, днем собачьи потребности можно было продинамить: и по двору побегает, не завянет от гиподинамии. Но утром, а иногда и вечером, когда мать оставалась на сверхурочную, досадное, хоть и милое бремя лежало на мне.

Утренний выгул закончился, когда старые ушли на работу. Я затащил упруго упирающегося Роки во двор, прицепил к ошейнику запорный карабинчик цепи. Немного подогрел и налил в собачью плошку наваристой похлебки с косточками, перловкой и картошкой. Сам перекусил на ходу и намылился со двора. Роки вынул из миски чуть испачканную красивую морду и жалобно тявкнул. Чувствует, зараза, что сваливаю до вечера. На мгновение стало его жалко. Да, это наш мохнатый и довольно прожорливый кошелечек, скоро он начнет приносить деньги. Но каникулы даются человеку всего несколько раз в год.

– Нагуляешься еще! – стараюсь говорить ласково, а сам упрыгиваю за калитку быстро и без оглядки.

На улице пустынно, только соседский шизик Нёма выгуливает свою невразумительную собачку неустановленной породы. Вообще-то этого большого лысого чела зовут Наум Яковлевич Шнейдеров. Но в своем детстве, как мне известно, отец звал его Нёма. Так его называют теперь все соседи. Несколько лет назад они с отцом занимались бизнесом. Бизнес прогорел. Я совсем мелкий был, ничего толком не помню, но, верно, круто им пришлось, коли батя седой и бедный, а у Нёмы и вовсе крыша поехала.

– Здрасте, Наум Яклич!

– Добренький день, юноша. Как ваша собака?

– Как собака!

– Вот и хорошо. Абы не как человек!

* * *

Вот интересно: кому проще живется – человеку с талантом или совсем бесталанному? У меня лично талантов нет. Поэтому я думаю, что одаренному жить интереснее. Способность у меня имеется – прыгать в коварную воду Святого озера и не бояться его пугающих глубин. Причем прыгать красиво, с акробатикой. То есть по-спортивному.

На пляже, несмотря на ранний для купания час, народу навалом. Торчат, как плашки на лесозаготовках, любители утреннего загара, который, говорят, мягче и полезнее полуденного. Но тут мне делать нечего. Я ныряльщик, а на пляже отмель тянется от берега в озеро метров на пятьдесят. Мое место в озерной тусовке, база которой расположена в стороне от пляжа, там, где обрывистый, поросший соснами высокий берег нависает прямо над водой. В этом месте мы с пацанами воздвигли вышку для ныряния в три яруса.

Весь июль жара стоит такая, что вода в озере не успевает остыть за ночь. Окунаюсь в нее, как в парное молоко, – так, чуток освежился. Затем выполнил обязательную для себя программу: нырнул «ласточкой», «солдатиком», крутанул сальто над водой. Очень хочется мне до конца лета освоить двойной кульбит, но, боюсь, не успею. И страшновато: слишком малое, на мой взгляд, расстояние от дощатого трамплина до воды. Уже пробовал неделю назад, не успел довернуть кувырок, шлепнулся о воду хребтиной – еле из воды выбрался.

Когда накупался, попрыгал поочередно на правой и левой ноге, вытряхивая старым дедовским способом воду из ушей. Это в бассейнах и других навороченных «спа» господа купаются в шапочках, а у нас испокон века на одной ножке скачут, чтобы слух вернуть.

Застрекотал, нарастая, мотоциклетный мотор. По звуку узнаю кто. Оглядываюсь на культурно насаженный для укрепления берега сосновый бор. Между деревьями мелькает продолговатым красным пятном Левкина «Ява». Бэушный, но еще вполне резвый мотоцикл подарил Леве папаша на семнадцатый день рождения, его мы отмечали в прошлом году. Кореш ворчал, правда, что старый вполне потянул бы по бабкам и «Сузуки». Но все пацаны понимали, что Лев демонстрирует недовольство больше для понта, а сам обихаживает моцик, как цыган лошадь.

Круто выскочив на берег (еще чуть-чуть – и ринулся бы вместе с мотоциклом с обрыва), Лева остановил своего фыркающего бензиновым перегаром коня рядом со мной. Протянул, как равному, руку мне, без пяти минут пятнадцатилетнему.

– Привет!

– Здорово!

– Люблю людей постоянных, – сказал Лева. – Если человек – амфибия, ищи его у воды и не ошибешься.

– Случилось чего?

– Страшного – ничего. Надо сесть на заднее сиденье и ехать.

– Не больно-то хочется.

– Боишься?

– А то! Наскочишь на кочку – меня и выкинет на́ фиг.

– Да? Прыгать с пятнадцати метров неизвестно куда не боишься? Со мной пацанки катаются и только попискивают. Думаю, от кайфа.

– Я не умею попискивать. А ехать далеко?

– Ко мне. Гости приехали, хочу познакомить тебя кое с кем.

– Может, не надо?

– Мне – надо! Наотрез отказываешься?

Обреченно соглашаюсь. Оделся, натянул на мокрую голову навороченный, похожий на скафандр астронавта шлем, взгромоздился на седло за спиной Левы и сразу же вцепился обеими руками за такой, казалось, ненадежный резиновый поручень. Да, девчонкам проще: они могут обнять мотоциклиста изо всех сил за поясницу и уж если вылетят из седла, так вместе с главным кавалеристом.

Лева, за рулем обычно отчаянный и даже хулиганистый, возле своих ворот остановился аккуратно, терпеливо дождался, пока слезет пассажир, то есть я. Затем открыл большие створы, укрепленные железными полосами, въехал во двор и сразу – в гараж.

В доме окна распахнуты по случаю знойного дня, пахнет салатами, доносится привычный для наших мест шум непринужденного застолья.

– Ромка, иди на минуту! – окликнул из гаража Лев.

Вхожу в сумрачное помещение, пропахшее разогретым металлом, техническим маслом и парами бензина.

– Значит, так, френд, у меня к тебе просьба: при ехала моя двоюродная сестра Олька. Мала́я тебе ровесница, но понтов выше крыши. Мне ее выгуливать нет времени, да и не для нее моя компания. Начитанная, прям как ты. В общем, я хочу, чтоб ты с ней погулял по нашим местам, на дискач сводил…

– Так я еще…

– На танцульках не прыгал? Вот и попрыгаешь. Тем более, не один пойдешь, а с девушкой. Спонсорскую помощь я сделаю.

– Да при чем… – стал я делать вид, что не сильно нуждаюсь.

– Нормально всё! Она ведь в парк не пойдет, на доски некрашеные заплеванные. В «Матрицу» сводишь.

– Смотри, познакомишь на свою голову! – пробую я пошутить.

– Влюбишься, что ли? Да на здоровье! Главное, по уму все чтоб было…

В этом доме я бывал часто и заходил по-свойски. Но сейчас чего-то заробел. Хотя непонятно с чего. Всего делов – поводить городскую по нашим колдобинам.

Лева крепко взял меня под локоток и повел, прямо потащил, на продуваемую ласковым сквознячком веранду, где неспешно закусывало и звенело рюмками семейство Бабченко. Я сказал в никуда общее «добрый день».

Вячеслав Петрович приветственно махнул ручищей.

– Садись, молодежь!

Лева привел меня в тот конец стола, где сидели какой-то дядька, две незнакомые тетки и девчонка.

– Вот, Ольга, это Роман – лучший ныряльщик в округе.

Если на пороге веранды я с интересом разглядывал после своего скудного завтрака богато накрытый стол, то теперь меня совершенно не интересовали разносолы, потому что на меня смотрела, правда без особого любопытства, та самая Ольга из зимнего ночного поезда.

– Вот тебе и здрасте! – только и смог я сказать.

– И тебе того же, – эхом откликнулась девчонка, неспешно очищающая апельсин.

Следующая моя реплика была не умнее предыдущей:

– Надолго к нам?

– Пока не надоем.

– Значит, надолго.

Лева подтолкнул меня к стулу, я послушно сел и напомнил:

– Мы типа встречались…

– Да-а? Не помню что-то.

А сама смотрит так, как и положено смотреть на лучшего ныряльщика. Узнаёт?

– Зима. Поезд. Ночь. Ножичек, – напоминаю ей.

– А-а, так мы не встречались – ты просто пялился на меня из темноты, как паук. Почти загипнотизировал. Во, опять пялишься! Ножик, что ли, не вернули?

Лева, не особенно срываясь, подсунул нам по бокалу уже теплого шампанского, и теперь выпитое легко, как веселящий газ, ударило в голову.

– А зачем такая красивая?

– Все претензии к папе с мамой.

– Ты в нашем супер-озере купалась уже?

– Не-а.

– У нас хорошо купаться. Вода чистая, никакого хлора.

– Приглашаешь?

– Если хочешь…

– Ладно, пойду в купальник наряжусь.

Радоваться надо, хватать удачу за хвост – и на величественный высокий берег Святого! Вместо этого я выискиваю за длинным столом Леву.

– Пойдешь с нами купаться?

Он покачал головой.

– Вряд ли. Видишь, папаша «белинским» увлекся…

– Кем?!

– Да водкой. Придется вместо него в питомник ехать.

А вот и Ольга вышла в легком, будто из марли, платье, с пестрым рюкзачком за плечами. Я вспомнил рекламу на телевидении про хорошую российскую жизнь. Там студентка с рюкзаком и на роликовых коньках цеплялась зонтом за троллейбус и таким макаром пёрла в университет. Вот и ляпнул снова:

– Тебе роликов не хватает.

– А то мои ножки без них нехороши? Нет?

– Да! – весело заверяю ее. – Да!

Я не специально выбрал более длинную дорогу к пляжу, просто она идет через сосновый бор, который дает хоть намек на тень и прохладу. Все веселей шагать, чем по солнцепеку, – нам синоптики обещали сегодня тридцать четыре градуса выше нуля.

– Ты раньше в Боровухе бывала?

– Давно, до школы еще.

– И вот ностальгия…

– Ага, щас! Папка – наша ностальгия. Захотелось в отпуске родной самогонки попить всласть по-простому, по-деревенски.

– Не такая уж тут деревня, – заметил Рома-патриот.

– Ну, Верона тоже не Нью-Йорк, однако с этим пастбищем не сравнить!

– Верона – это в Италии? Была там?

– Да, сразу после школы родаки подарок сделали за хорошую учебу.

– Здо́рово, конечно, – бодро соглашаюсь.

– Полный кайф! Ты был?

Признаваться в бедности несовременно. Бедность и сегодня не порок, но – проказа, чума или, чтоб понятней, СПИД.

– Да за делами все не соберемся никак…

– Что за дела?

Действительно, какие у меня могут быть дела? Но уверенно отвечаю:

– Так собаководство.

– У вас тоже псиноферма?

– Почти. И как там Италия?

– Рассказать невозможно – это надо видеть! Ты вообще знаешь, чем Верона знаменита?

– Ну так…

– Шекспира небось не читал?

– Типа ты читала! – немного обиделся я.

Она пропустила мою реплику мимо ушей.

– У него трагедия есть, называется «Ромео и Джульетта». Там такие парень и девушка, как бы мы, любили друг друга, а их семьи враждовали. Ну и они в конце все погибают. А действие и происходит в Вероне. Там до сих пор есть дом, где жила Джульетта, и склеп, где она похоронена.

Ольга замедлила шаг и процитировала, даже с выражением:

Пока Вероной город наш зовут,

Стоять в нем будет лучшая из статуй

Джульетты, верность сохранившей свято.

– Так это ж пьеса, выдумка, – усомнился я.

– Неизвестно. Все происходило в Средние века. И до сих пор в склепе туристы оставляют записки…

– И ты оставила?

– Конечно. Знаешь, что я написала? «Джульетта, соедини меня с любимым в этом году. Только с настоящим».

– Сбылось?

– Куда ты гонишь? И месяца не прошло, как я вернулась.

* * *

Мы шли извилистой тропинкой, огибая гомонящий пляж, заваленный людьми, как северный каменистый берег бывает усыпан морскими котиками.

Ольга спросила:

– Эй, а мы купаться будем вообще?

– Обязательно, только не здесь. Тут вода аж мыльная от человеческого пота. А вот за леском как раз наше место.

– Ты, случаем, не маньяк? – конечно же шутя спросила Ольга.

– С маньяком Лева тебя бы не отпустил.

С этим она согласилась.

– У нас с Джульеттами и склепами напряженка, – заливался я соловьем, – но своя таинственная история тоже есть. По правую сторону от тебя – самое большое озеро в нашей губернии. С давних времен его называют Святое.

– Почему? Тут же вокруг никаких церквей нет.

– Легенда есть такая, что тьму лет назад на месте озера стоял монастырь. Вокруг были непроходимые леса, и только одна дорога вела к монастырю с востока и от монастыря – на запад. Какие-то захватчики хотели взять штурмом монастырь, чтобы двигать дальше. Только монахи рубились насмерть. Враги взяли его только тогда, когда подожгли с четырех сторон. И когда вражеская конница вошла в ворота монастыря, он весь ушел под воду, а огроменную яму покрыла вода. Так озеро и появилось.

– Красиво излагаешь!

– Некоторые до сих пор верят, что так и было. Есть такие, кто говорит: когда озеро не подо льдом, ясной ночью можно услышать из-под воды колокольный звон.

– Ты слышал?

– Здесь не услышишь: какой-никакой шум города забивает. Надо на ту сторону, на остров, плыть.

– Сплаваем?

– Можно. Только лодка хорошая нужна, ясная тихая погода и немножко храбрости…

– Храбрость зачем? – заинтригованно спросила Ольга.

– Давно, лет двадцать назад, там мужик падчерицу убил, вот остров и считается нехорошим местом. Ну, мы на это не обращаем внимания. А еще про озеро такая байка ходила: типа оно трупов не отдает.

– Каких?

– Ну утопленников. Старики дряхлые рассказывали, что если кто в озере тонул, то всё, с концами.

Ольга остановилась, глянула округлившимися глазами.

– А теперь?!

– Теперь ничего – всплывают.

– Почему? Проклятие кончилось?

– Есть вполне реальная версия, то есть научная, – важничаю я. – Рельеф дна в озере был такой, что тело обязательно застревало внизу и не могло всплыть. А когда была война, здесь водилось много партизан, и фашики устраивали всякие карательные экспедиции. Партизаны их накололи – на озере выставили плотики с кострами. Немцы подумали, что это и есть большой партизанский аэродром с лагерем, и бомбами проутюжили все Святое. И после этого утопленники стали всплывать.

– А звон остался?

– Говорят, да.

– Хочу!

На нашем ныряльном месте никого не было, и я обрадовался. Мне не хотелось представлять девушку ораве пацанов и потом не знать, как реагировать на подколки, а без них вряд ли бы обошлось.

– Как местечко?

Она кивнула.

– Да, нормально. Даже стрёмно как-то – будто лес заколдованный. А откуда ты прыгаешь?

Я показал три длинных серых языка досок-сороковок, высовывающихся из кроны высокого ветвистого дерева.

– Да-а, – протянула Ольга, – крутой самопал! Я с него сигать бы не осмелилась.

– Вполне нормально, – заверил я.

– Что-то они сухие, плахи эти. Давно не ступала на них нога славного ныряльщика.

– Понял намек!

С этими словами я скинул майку, стащил и отряхнул с ног широкие шорты-бермуды, оставшись в плавках, и полез на дерево. Не было необходимости карабкаться и елозить голым пузом по шершавой бугристой от старости коре: насколько возможно мы с ребятами сделали подъем на вышку удобным.

Забрался я, конечно, на самый верх, пошел по доске к ее подрагивающему над водой, не прикрепленному к стволу или веткам концу.

– Она не сломается? – тревожно крикнула снизу Ольга.

Я жестом показал: мол, в порядке! Что же ей показать? «Ласточка» слишком проста. Сальто разве что крутануть. Посмотрел вниз. Не только Ольга, но и мальчишки, добывавшие под корягами раков, глядели на меня.

Чуть качнул доску, потом еще разок – и взлетел в воздух. На взлете, не начав падать, поджал ноги и одновременно сделал ныряющее движение головой, выбросил руки вперед. Уже привычно, но до сих пор немного пугающе поменялись местами в глазах моих небо и водная гладь… Вот теперь резко выпрямиться, напряженными вытянутыми руками взрезать толщу воды и на минуту скрыться в зеленоватой глубине.

Ольге понравилось. Понял это по глазам, а потом услышал и слова:

– Классно, Ромка! Никогда бы не подумала, что с этой поленницы можно так красиво рухнуть!

– Видишь, – говорю с деланной небрежностью, – можно. Хочу двойное сальто освоить, и потом надо настоящую вышку искать.

– У вас нет?

– Как думаешь, Оля, если была бы, стал бы я по дереву лазить, как Маугли!

– Так приезжай! У нас целый дворец водного спорта. Покажись тренерам и ныряй себе, пока олимпийским чемпионом не станешь.

– О, твоими бы устами!..

– Что – моими устами?

И я неожиданно для себя самого брякнул:

– Целоваться.

* * *

Такие пацаны, как я, и даже те, кто чуть постарше, на дискач в одиночку не ходят. Ну представь: стоишь ты один среди прыгающего люда, который уже принял «белинского» или «Редбула» какого-нибудь хлебнул. Хорошо, пусть не всем необходим жидкий или таблеточный торчок. Но веселиться на танцах можно только толпой. Особенно на площадке в парке, где кучей и отбиться легче в случае чего. А этого «чего» там всегда в достатке.

Не знаю, как моя спутница, а я в этот вечер иду в клуб впервые в жизни. Не в парк, заметьте, и даже не в дискоклуб городского Дома культуры. Лева, вручая мне некоторое количество денег, игнорируя мои вялые отказы от спонсорской помощи, сказал, как отрезал: «Только в „Матрицу“!» На каникулах туда пускают школьников. А серьезная служба безопасности этого клуба служит как бы гарантией от всяческих агрессий.

Ольга в своем кукольном платьице, как из марли, только уже без рюкзачка. Мобилка, блестками своими напоминающая елочную игрушку, висит на тросике прямо посреди, как бы это сказать… ну прямо посреди грудной клетки, вот.

Я в светлых джинсах и майке с кровавой надписью: «Kill me, if you are fool!» Может, и хорошо, что многие мои товарищи знают английский настолько средне, что не в силах перевести даже эту простенькую фразу. То ли дело Ольга, толмачит без труда:

– «Убей меня, если ты дурак!» Что, думаешь, идиота с дубиной эти буковки остановят?

«Matrix» – ночной клуб с боулингом и дискотекой. Расположен в центре города. Единственное место, куда из-за цен и охраны не таскается всякое отребье. Больше всего я опасаюсь не вписаться в здешнюю тусу, впороть какой-нибудь косяк и опозориться перед Ольгой. Воображение рисует всякие кошмарики типа того, что я опрокидываю поднос с напитками прямо Ольке на голову… Ничего, подбадриваю себя, сам Лева сегодня здесь, не даст пропасть наемному, ха-ха, ухажеру!

Взявшись за руки – хорошо, что теперь так ходят не только дошколята, – подходим к внушительному фасаду из тонированного витринного стекла и металлических конструкций. На крыльце толпятся парни и девчонки. Кто курит, кто поджидает своих, забив в кафе столик. Вот секьюрити в белых рубашках на крепких торсах выволакивают из заведения набравшегося в хлам мужика, подтаскивают к такси. Водила, проверив платежеспособность клиента, идет на риск и принимает пытающийся петь «груз-два по пятьсот». Какой-то парень с крыльца бросает восторженно принятую народом шутку:

– «Матрица: Перезагрузка»!

Внутри огромный холл, пройти в него можно только через металлодетектор, как в аэропорту. Прошли. Ольга ориентируется в клубе, как у себя дома, ну или дома у Левы.

– Значит, так, – определяет она культурную программу на вечер, – идем забиваем место в пабе. А потом спустимся на дискотеку заценить диджея. Оки?

– Как скажешь.

В пабе Ольга заказала себе безалкогольного пива с фруктовыми добавками, мне – просто безалкогольного, орешков разных с чипсами. Всё, как показывают по телику в рекламе. Здесь же со своей компанией сидит мой спонсор Лева. Мы старательно делаем вид, что незнакомы друг с другом.

Настоящее пиво, с градусами, я уже пробовал. Не сказать, чтоб сильно впечатлился напитком. Но жажду утолить можно. Сейчас утолили ее «детским» пивом и пошли вниз.

Музыка грохочет так, что даже криком в лицо трудно разговаривать. Примерно полчаса мы попрыгали в душной толпе. Но – жара. Даже мощные кондиционеры не спасают. Знаками Ольга показала мне, что пора подышать. Вышли на крыльцо, жадно вдохнули пока еще робкой прохлады. И надо же – неподалеку стоит Лева, рядом с ним Гендос Величко, мой троюродный брат. Вместе с ними, в одной компании, но как будто и наособицу, стоят трое молодых мужиков. Что у них общего? Бизнес? Судя по обрывкам фраз, что доносятся до нас, и напряженности беседы, речь идет как раз о делах.

– Ребята, – говорил Лева, – а где вы были два года назад? Оставались бы в своих столицах, у вас там рынок о-го-го!

Один из мужчин возразил:

– Послушай, браток, мы в твою кухню не лезем. У нас принципиально другой товар. Пусть клиент выбирает.

– Пусть, – согласился Лева. – Только давай так: вы – в своей песочнице, мы – в своей…

Чем разговор закончился, я не слышал. Ольга потащила обратно в паб.

Здесь, глотнув катастрофически быстро нагревающегося пива, я спросил:

– Ты, наверно, часто бываешь в таких местах?

– Да ну, в первый раз! Так бы меня родаки и отпустили!

– А такое впечатление, что каждую субботу тусишь.

– Сто раз по телевизору видела. Они же все одинаковые, клубы эти…

Когда кончилось пиво, решили перейти на мороженое и ледяную колу. Когда верный и почти угодливый бойфренд принес заказ, дама задала неожиданный вопрос:

– У тебя ведь старший брат есть, да?

– Есть, друг Левы.

– Ну да, Левка говорил чо-то, что брат твой олигарха в одиночку чуть не ограбил…

– А почему Лев не сказал, что он тоже участвовал? Я малый был совсем, ничего не помню. Только он не для того, чтоб бабок нарубить…

– А зачем тогда?

– Чтоб отцовский бизнес спасти.

– Так твой отец у дяди Славы работает!

– Это теперь, после всего…

Она почувствовала, что разговор меня напрягает, и позвала снова танцевать.

* * *

Грохот на дискотеке сменился неторопливыми лирическими мелодиями. Вероятно, по заказу той части молодежи, что пожелала парных танцев.

– Давай и мы потопчемся, – предлагает Ольга.

Конечно, танцор из меня никудышный, тем более в первый раз. Впрочем, моя партнерша тоже не изнуряла себя в танцклассе. Вот и переступаем ногами, будто осторожно давим виноград, рассыпанный по полу. Я бы поговорил с ней о чем-нибудь или о ком-нибудь, но, смотрю, вокруг никто почти не разговаривает. Прикасаясь виском к виску, словно дружелюбные лошади, парни и девчонки загадочно молчат или шепчутся и хихикают. А откуда мне знать, что надо шептать девочке, чтоб ее насмешить? Не анекдоты же про Вовочку! Еще надо было танцевать так же, как другие, не выделываться. Девчонки, например, или висят на своих френдах, обвив руки петлей вокруг шеи молодого человека, или осторожно упираются ладонями в костлявые или мускулистые плечи, а локотки упирают в подтянутые их животы. В этой позиции, как я понимаю, и защита, и приглашение побороться с защитой. А вот руки парней не знают покоя: они ползают по девичьим спинам неуклюжими порой, но очень голодными змеями.

Я тоже так хочу! Но влажная от жары и волнения ладонь будто прикипела к Ольгиной талии. Только с большим усилием, в том числе и воли, мне удается столкнуть свою ладонь пониже, туда, где талия уже кончилась, но скромные девочки еще терпят вторжение.

Мне офигенно мешает чей-то взгляд, он время от времени впивается в спину, как шило. Оглядываюсь, ищу этот сверлящий взгляд, но очень сумрачно, почти ничего не видно в пестрых пятнах приглушенного света.

Вот кончился затяжной медленный танец. Ольга с усилием отрывается от меня, держась за руки – теперь, чтоб не потеряться в толпе, – продвигаемся к стене с пуфиками. Посидеть вряд ли удастся, но и посреди танцпола оставаться глупо.

И вот здесь, у стены, я узнал, чей взгляд буравил мне спину и действовал на нервы. Гипнотизером оказался смуглый приятный парень из соседнего микрорайона Берёзовка, а кроме того, одноклассник мой Серега. Я хоть и ныряльщик, заодно и пловец, но фигура моя уступает его статям. Одежонка моя, впрочем, тоже не конкурентка его ярким тряпкам.

– Привет, Ром!

Киваю с неохотой.

– Где такую красоту нашел? Под водой? Русалка из Святого? Здравствуйте, девушка! Ром, познакомь!

Хоть и нехорошо это, применяю запрещенный прием:

– А где же твоя Света?

Нет, этим его не взять.

– Ну-у, ты бы еще третий класс вспомнил, когда я любил дочку начальника милиции!

Ну что делать – познакомил их друг с другом.

Ольге весело. Может, потому, что Серый жрет ее глазами так, как я зимой.

– А за что же ты, Сережа, разлюбил дочку начальника милиции?

– Пришлось… – притворно вздохнул тот. – Когда ее папаша устроил мне три привода в милицию ни за что. Вы как здесь, ребята?

– Просто потанцевать пришли, – с легкой небрежностью роняю я.

– А мне можно просто потанцевать?

– А кто тебе мешает?

– А с Олей? – напирает Серега.

– Она же не рабыня моя – спроси…

С чего это я вдруг решил, что она откажется?

Диджей после небольшого перерыва вернулся на боевой пост и, то ли по забывчивости, то ли пав жертвой подростковой коррупции, поставил ту же неспешную мелодию, под которую мы с Ольгой недавно топтались.

Серега просто кивком предложил Ольге присоединиться к танцующим. И она пошла. Теперь, наверное, Сергей ежится под невидимым пламенем моего испепеляющего взгляда. Да нет, вряд ли. Уж он-то не цепенел, прикасаясь к Ольге.

Музыка кончилась, чтоб тут же смениться бешеным ритмом. Я ждал пару, но вернулся один, сияющий за нас двоих Серега.

– Эй, где Ольга?

– Не съел я ее! По своим делишкам пошла.

– Одна?

– Не со мной же! Я ей в компанию знакомых телочек назначил.

– И они радостно назначились?

– А куда они денутся? Слышь, прошу по дружбе – уступи козочку.

Тут я наконец возмутился:

– Я, в натуре, не понял, Серый! Бывало, что за кореша отдавали жизнь, но девушку дарить!..

– Да ну, Ромка, она же выше тебя ростом!

– Да где?

– Да я тебе отвечаю! Не будем же мы тут меряться. Я завтра же найду для тебя такую же классную девочку и тебе по росту…

– При чем тут рост, я не понял?

Из-за музыки мы орем так, будто в любой момент вцепимся друг другу в глотки. А может, вцепимся? Только надо вспомнить по кино, как это делается.

Сергей говорил торопливо, горячо, так он никогда еще со мной не разговаривал:

– Да, рост ни при чем! Я влюбился в нее с первого взгляда. Сечешь?

– Ага! Как в дочку ментовского командира!

– Что ты понимаешь?!

Я хотел объяснить приятелю, что дело не только в симпатиях, что есть, кроме всего прочего, Левино поручение, но вовремя прикусил язык. Сергей может сказать, что выполнит это поручение лучше меня. И может быть, будет прав.

– Слушай, Ром, давай так. Ольга будет здесь три недели…

– Откуда знаешь?

– Она сказала. – Серый посмотрел на меня удивленно, затем продолжил: – Вот, три недели. Давай в первую неделю погуляем вместе вчетвером: ты, Ольга, я и Маринка.

– Какая Маринка?

– Знакомая, то есть соседка. Плаванием занимается, ей с тобой интересно будет поболтать про водные процедуры. Походим-походим, а потом, глядишь, и поменяемся. Так бывает. Ну?..

– Знакомь сейчас.

– Не, давай завтра. Марина дискотек не любит. Всё, вяжем базар: Ольга возвращается.

Она, взглянув на нас, тут же спросила:

– Что, мальчишки, не подрались?

– Всё еще впереди, – многообещающе и шутливо ответил Сергей. – Да здесь и не дадут развернуться, в этой толкотне и жарище.

Ольга кивнула.

– Жара, прям как в Африке. Всего два медляка, а в горле пересохло, как после кросса по Сахаре.

– О, правда! – подхватил Серега. – Сейчас бы «Спрайтику» холодного. Сгоняй, Ром!

Сразу ощетиниваюсь:

– Почему я?

– Потому что Оленьку посылать не по-пацански, а у меня и десятки нет: все на билет потратил.

Вот нахал! И не стыдно признаваться.

– Ладно. Только ты Олю не бросай.

– За кого ты меня держишь, братан?! – искренне возмутился мой одноклассник.

Не поверить ему я не мог.

* * *

Не думаю, что потратил на поход в паб больше десяти минут, но когда вернулся, сжимая в согнутых крючьями пальцах три холодных, влажных, скользких бутылочки объемом 0.33 каждая, утомленных жаждой на месте не оказалось. Из динамиков бил по ушам бесконечный быстрый танец. Может, пошли попрыгать? Попытался разглядеть их в мелькании тел – бесполезно.

Кончилась музыка, но на водопой мои не пришли.

Диджей взял очередной тайм-аут, убрался со своего мини-подиума в подсобку.

В толпе ощущалось какое-то нервное брожение. Парни сбивались в кучки и что-то обсуждали, по-итальянски темпераментно размахивая руками. Такая жестикуляция на танцах в парке всегда была предвестницей грядущей драки. Но это приличное заведение с охраной и прочими прибамбасами безопасности. Стою, короче, с этими «Спрайтами», как лох, и глазами хлопаю. Хорошо – мимо проходил Алик, наш пацан, с Края Света, на два года меня старше. Обменялись приветствиями, я киваю на сбивающихся в стайки парней:

– Что-то мутится тут?

– Не что-то – мясня конкретная! – едва ли не восторженно докладывает Алик. – Этот диджей, что сегодня отжигает, он, считается, мазу за пацифистов держит, ну, которые за мир…

– Я в курсе.

– Ну вот, а возле клуба фашики собрались и хотят метелить всех, кто сегодня в клуб пришел.

– Да-а, ничего себе – сходил с девочкой на танцы! И что теперь будет?

Алик пожал плечами.

– Администрация клуба собиралась полицию с ОМОНом вызывать, но пацаны считают, что менты – западло. Вот сейчас договариваются, как ситуёвину разрулить…

Мне подумалось: может, Сергей с Ольгой, не дождавшись меня, сами поперлись в паб и мы где-то разминулись? Настолько быстро, насколько позволяла толпень, вытолкался из танцевального зала, взбежал на второй этаж. Главное – найти, найти и обезвредить!

Не было их в пабе, там вообще было почти пусто. Несколько подвыпивших мужиков продолжали то, за чем и пришли, – выпивать за душевным разговором. Вся молодежь кучковалась внизу.

В холле колыхалась толпа, вернее, две толпы. В одной – парни, в другой, ближе к невостребованному в июле гардеробу, – девушки. Здоровенный охранник вышагивал по скользкому полу из мраморной крошки и громко докладывал в мобильный телефон:

– Да, наши разбились на две группы. Контролируют парадный вход и запасный выход… Я понимаю, полиция в крайнем случае. Мы им мыслю вбросили: пусть сговорятся где-нибудь подальше от «Матрицы»!..

Вот-вот, им главное, чтоб внутри все было чисто-аккуратно. А то, что прямо за углом клуба кого-то поуродуют, – по барабану! Пытаюсь рассмотреть что-нибудь через стеклянную стену. Там тоже народ, также на взводе. Не думаю, что Сергей с Ольгой под ручку полезет в драку с накачанными и безжалостными поклонниками фюрера.

И тут, пока я соображал, куда податься, кого искать, передо мной вырос тоже весьма озабоченный Лев.

– Где Олька? – первым делом спросил он.

Ага, я типа думал, он махаться прибежал!

– Так пошла… – стараясь говорить беззаботно, мямлю я.

– Куда?

– Так домой, я думаю…

– Одна?!

– Почему? Я бы одну не отпустил.

– С кем?

– С Серегой.

– Кто такой?

– Одноклассник мой.

– Я на тебя ее оставил! – жестко напомнил Лева.

– Он хороший парень…

– И ты подарил ему Ольку?

– Не…

– Чо было? Говори толком!

– Ну, подошел, познакомился, станцевал с ней. Потом попросили меня за водой сгонять. Прихожу – их нет нигде. Алик сказал: «Ушли».

– Ты говорил однокласснику, что Олька моя сестра?

Честно – не помню, но ответил так:

– Говорил вроде…

– Ясно. Пошли!

Ох и тяжко было у меня на душе, когда я торопливо шагал вслед за Левой! Небольшую площадь перед «Матрицей», где невозмутимо и красиво, как гестаповцы в фильме про Штирлица, стояли фашики местного розлива, мы преодолели, на удивление, легко. Наверное, потому, что я не был похож ни на волосатого хлипкого миролюбца, ни на мускулистого антифашиста. А Лева в свои восемнадцать с половиной выглядел мужик мужиком, особенно в неверном свете ночных фонарей. Вскоре к нам присоединились два Левиных приятеля.

* * *

На улице тихо, темно и пустынно. Продвинутая молодежь тусуется по барам и дискотекам, еще более продвинутая – чатится в Сети. А старичье, все те, кому за тридцать пять, сидят дома, пялятся в телевизор или вообще уже храпят. Судя по направлению, движемся мы в сторону Набережной, домой, на Край Света. Меня это обнадеживает чуток: может, Лева убедится, что Ольга дома, и уймется. Нет, успокаиваться преждевременно. Слышу, как Лев инструктирует своих спутников:

– Даже если он при бабках, вести Ольку некуда. Все закрыто уже, кроме «Матрицы». Значит, будут искать тихий уголок неподалеку от дома девушки…

Вот показался освещенный четырьмя фонарями мост. За ним – улица Заречная. Перед ним влево – наша милая Набережная без фонарей и асфальта.

– Вон они, – засек парочку Лев.

Еще не зная, что они задумали, я взмолился:

– Лева, не надо!

– Молчи! Борзоту надо учить!

– Он мой друг!

– Ну тогда иди, встань рядом с ним и бейся.

Это в какой же тупик я себя загнал?! Собственной бесхребетностью… харе юлить! Трусостью и тупостью я себя загнал. Униженно замолкаю и плетусь в хвосте «группы захвата».

Все у них вышло четко по плану. Двое парней, что-то обсуждая с озабоченным видом, пошли вперед, будто им дела нет до какой-то парочки. Но на обгоне один из них схватил Серегу за шею и резко согнул, так, что мой одноклассник от неожиданности рухнул на колени.

– Эй, вы чо делаете?! – воскликнула Ольга.

– Иди, девочка, домой, а то Лева заругается, – приказали ей.

Один держал Сергея, другой неизвестно откуда взявшимся ремнем огрел моего одноклассника по мягкому месту. Потом еще и еще… Хлестал не сказать, чтоб с остервенением и приговаривал:

– Не ходи по темным улицам! Не ходи!..

Затем подняли вконец обалдевшего Сережку, развернули от моста в сторону центра и подтолкнули легонько с напутствием:

– Теперь вали отсюда, Ромео!..

И Серега пошел быстро-быстро, а потом и побежал.

Лева без особой нежности дернул меня за брючный ремень.

– Иди давай, проводи девчонку домой.

– Лева…

– Я сказал – иди! И смотри: не проводишь – тоже свое получишь!

Я посмотрел вперед. На дороге не было никого. Одна Ольга растерянно брела в прежнем направлении – в сторону темной половины улицы Набережной.

– Не говори ей, что видел, – посоветовал мой опекун. – Скажешь, бежал следом и вот нагнал почти возле дома.

Услышав мои торопливые шаги, Ольга испуганно обернулась. Мне пришлось, чтоб она, чего доброго, не побежала, проклекотать своим севшим от волнения голосом:

– Это я – Роман!

Она радостно встретила меня и тут же рассказала о том, что я и сам прекрасно видел.

– Зря он без меня сюда пошел, – рассудительно заметил я. – Знал же, что может схлопотать. Что, приставал?

– Нет, анекдоты рассказывал и даже стих прочитал.

– Он еще и поэт?

– Не свои читал, но все равно! И вообще, он на артиста Безрукова немножко похож. Смотрел «Бригаду»?

– Не так чтоб внимательно.

– Ты что! Такой классный сериал!

– Сериал, может, и хороший, только в жизни все эти герои – сволочи и гады! Про это отец мой очень хорошо знает. Или у дядьки своего можешь спросить: ему Штанга до сих пор пытается руки выворачивать. Нет, ненавижу!

И только дома, разметавшись на простыне, перемежая попытку уснуть с охотой на тонко звенящих комаров, вспомнил я, какие планы строил на вечер. По нынешним меркам всего ничего – попробовать поцеловать Ольгу. Но куда там! У калитки усадьбы Вячеслава Петровича Бабченко мы расстались не то что без поцелуя – даже о следующей встрече не договорились. Дежурные «пока-пока», брошенные друг другу, они ведь ничего на самом деле не обещают.

* * *

Утро началось с того, чем кончился вечер, – со стыда. Как в детстве, хотелось, чтоб ничего вчерашнего просто не было – ни «Матрицы», ни Сереги, ни ремня. Но все оставалось со мной, в моей мелкой душонке и пустой голове. Сверху и снизу они давили на сердце. И теперь я, кажется, понимаю, как это, когда оно болит.

И я придумал себе наказание: я должен уйти от любви к Ольге. Это будет честно. Лузер пролетает – это закон не только каменных джунглей, но и сосновых. А поэтому с охотой, дотоле мне несвойственной, неспешно выгулял обалдевшего от нежданного счастья Роки. Потом на расслабухе завтракал, уткнувшись в толстенную книгу «Гарри Поттер и Дары Смерти», которую одолжил на недельку Мишка Порохов. И даже к вышке не пошел отрабатывать ежедневную спортивную программу. Наказывать себя – так по полной программе, чтоб никаких удовольствий!

Вот-вот английскому очкарику с метлой должен был прийти очередной кирдык, но мысли мои нет-нет да и уходили от захватывающего текста к своей унылой житухе. И вот что я подумал: получилось бы у меня вообще что-нибудь с Ольгой, если бы не настойчивая помощь Левы? По большому счету он практически заставил меня ходить с его сестрой.

От дум и от книги отвлек знакомый треск мотора, подгоняющего двухколесного скакуна. Легок на помине! Выглядываю из-за шторы в окно – так и есть. Красная «Ява» у калитки. Примчался, да не один, рядом в шлеме Ольга.

Одним прыжком метнулся от окна к столу, намереваясь убрать следы завтрака и спрятать ярко-оранжевую детскую книгу. Но придумал другое. Взял корзину, с которой мать обычно ходит за покупками, смел с холодильника в карман мелочь, оставленную на хлеб, и выскочил во двор, прямо навстречу Леве.

– Куда с утра пораньше? – весело спросил он.

– Да вот, матушка за хлебом напрягла, – так же весело вру в ответ.

Подошла и поздоровалась Ольга.

Ответил.

– Нырять собираешься? – спросил ее кузен.

– Да надо бы.

– Так возьми Ольку: она попробовать хочет…

– Ну тебя, Левка! – перебила она брата. – Я сама скажу, если надо!

А у меня душонка воспряла и стала снова полноценной душой: значит, я все-таки с ней.

– Как договоримся? – спрашиваю деловито. – Где и во сколько?

– А нигде, – говорит она, – я с тобой прошвырнусь по вашим дремучим закоулкам.

Лева возмутился как истинный патриот:

– Будто у вас закоулков нет! Тоже мне – москвичка ленинградская!

– Не надо ля-ля!

Оставляю корзинку на веранде – «хлебная» отмазка не понадобилась, – запираю на замок дверь. Все трое выходим на улицу.

Через приоткрытую соседскую калитку, ведущую в усадьбу наших родственников, тоже с фамилией Величко, Коли-кривого, его жены и детей, выскочил дог Лаки. Ольга ойкнула и спряталась за меня. Я замахнулся на пса, и тот шарахнулся в сторону.

– Эк он сиганул! – воскликнула Ольга. – Ты что, его бил в детстве, а, Роман?

– Я-то нет, но песик страху натерпелся.

А следом за Лаки вышел его хозяин, молодой бандит Гендос, по паспорту Геннадий. Из всех бандитских примочек у него были только златая цепь средней тяжести на средней по мощности шее да бэушная тачка «Порше-Кайен».

Обычно Гендос меня не замечает, но тут подошел. Руку, правда, пожал только Леве, нам с Ольгой лишь кивнул важно.

– Как оно, братан? Ко мне? – спросил он у Левы. – Что «ПедиРос»? Разрулили вчера?

– Не вышло пока.

– Надавить надо, – веско сказал Гендос.

– Кто ж давить будет? Мы с батей?

– Лады, я перетру со Штангой.

«Если допустят к нему», – мысленно добавил я.

Гендос пошел, насвистывая, разыскивать пса. Лева завел мотоцикл и укатил, бросив мне на прощание:

– Посматривай там: вода шуток не любит.

Мы с Ольгой пошли по улице в сторону озера. Спутница моя оглянулась на кусты, возле которых Гендос поругивал свою собаку.

– Так как он страху натерпелся, песик этот?

– Ты про Лаки? Гендос раньше своего дога выпускал на улицу без всякого намордника и присмотра. Носился этот черт, как лось по кукурузе, народ пугал. А недалеко здесь старики живут, родители одного начальника коммунальных служб. Службы эти не только за трубы отвечают, но еще и собак бродячих отлавливают. Вот начальник по просьбе своих стариков приехал как-то и говорит Гендосу: типа намордник надо надевать, водить на поводке такое большое животное. Гендос, естественно, по понятиям: «Пошел ты!..» На том и разошлись. На следующий день Лаки опять носится по всей Набережной с клыками наперевес. И тут подъезжает спецмашина, вылезают два мужика с петлями на длинных палках. Захомутали Лаки и увезли. Гена два дня не мог собаку сыскать, потом кто-то сжалился, подсказал. Сначала Гендос прикатил к начальнику весь на понтах. А начальник бумагу под нос: все по закону, собака опасная, без присмотра. Собака в приюте. Сначала штраф, потом свобода. Пришлось Гене платить. А Лаки как поночевал с дворнягами и прочими бездомными приблудами, как погрызли его там – совсем сломался, даже за кошками не бегает. Получилось, как в человеческой тюрьме. Уже полгода прошло, а пес никак не оклемается.

– Жалко собачку!

– Да плевать! Какой хозяин, такая и собака.

– Похоже, хозяина ты тоже недолюбливаешь, – проницательно заметила Ольга. – Он ведь тебе родственник?

– Это ничего не значит! Гендос мог быть мне трижды родным братом, но он теперь та же «бригада», что у любимого твоего Безрукова. Только не киношная, а настоящая. Да и вражда у нас давняя…

– А почему ты сегодня такой злой?

– Я?!

– Не якай! Что я, не вижу.

– Мне пока не на кого злиться.

– Почему – пока?

Вот же любопытная!

– Просто так. А что?

– А мне кажется, что тебя вчерашняя история задела.

– А тебя?

– Меня нет. Потом даже смешно было. А вечером думала, что и мне ремнем достанется.

– У нас мальчики девочек не бьют!

– Ну-ну! Куда мы идем?

– Нырять.

– А магазин?

– Потом, – отмахнулся я.

Я уже прикидывал, как построю первый урок ныряния для Ольги. Сначала, конечно, надо проверить воду, поэтому мы окунемся на пологом участке нашего пляжа. Это нужно еще и для того, чтобы охладить тело перед нырянием на глубину, где может схватить судорога. Потом я, как настоящий внимательный учитель, поднимусь с ней вместе на вышку и, наверное, разок-другой прыгну с ней вместе.

Фиг там! Не прыгну…

* * *

Мог бы заметить и раньше, что возле нашей вышки толпа нарисовалась сегодня непривычно большая: столько ныряльщиков на нашей вышке никогда не было со дня основания. И еще. Если кто и приходил сюда, то в соответствующем месту виде – майки, шорты, но главное – плавки или трусы для купания. Здесь ныряют и плавают. И больше ничего.

Десять ребят, встретившие нас в преддверии вышки, пришли сюда не прыгать и не плавать. У меня заныло где-то возле сердца от неприятных предчувствий. Скоро предчувствия сменились уверенностью: неприятности будут. Вот они, в лице прислонившегося к стволу сосны дружка моего Сереги. Он спросил, типа улыбнувшись:

– Что, амфибия, не ждал?

– Привет, Серый.

– Не серее тебя!

– Ты о чем?

– По черепу кирпичом! Вечер хорошо помнишь?

– Нормально.

Так я и думал: Лева вчера развлекался, а отдуваться сегодня мне.

– Натравил своих псов на меня, да? – заводил себя Серега.

– Послушай, сперва ты ушился с дискача, а меня не предупредил…

– А потом ты нашел мордоворотов!

– Ты знаешь, что у меня нет знакомых мордоворотов.

– Откуда? Может, завел за лето.

– Короче, что ты хочешь предъявить?

Ненавижу этот поганый бандитский лексикон, но все чаще понимаю: добрая половина моих сверстников другого наречия просто не просекает.

– Ого, какой крутой!

Вот и Серега уже не знает, что и как говорить в соответствии с выбранным стилем. Поэтому переключил внимание на единственную девочку в этой недоброй мальчишеской тусе.

– Привет, Оля!

– И тебе не кашлять.

– Не испугалась вчера?

– Кого? Извини, Серенький, у меня с юмором туго. Я так понимаю, ты из-за вчерашнего с равновесия съехал?

Серега дернул плечом.

– Никуда я не съезжал! А Роман сдал меня своим дружкам! Сам побоялся со мной драться.

– О чем ты шепчешь?! Или заводился базар о драке?

– Оля, я хочу потолковать с Романом. Чо ты лезешь?

– Если тебе не фиг делать, нырни и охладись!

Серега насмешливо взглянул на меня и взял «на слабо»:

– Что, под юбку спрятался? И как? Сухо и комфортно?

– У меня, между прочим, платье, – встряла Ольга. – И между прочим, итальянское!

Но Сергей ее не слушал. Он желал разобраться со мной.

– Серый, я не прячусь, иначе ты бы меня здесь не увидел. Если ты из-за вчерашнего, как друг говорю: не моя идея так с тобой сделать.

– Как друг?

– А ты по-дружески поступил, когда увел Ольгу?

– Я не уводил. Мы просто пошли.

Тут наконец меня взяло зло, и я сказал то, чего говорить не следовало:

– Да, просто пошли, и ты просто получил.

– Верно, Рома. А теперь будет справедливо и тебе получить. Только я никого науськивать не буду. Я с тобой честно – раз на раз. Идешь?

Я догадался: вовсе не обида мучает его, а стыд. Мучительно вспоминать, как раскорячили его на глазах у Ольги и охаживали ремнем, как послушно побежал он, когда Левины друзья приказали ему валить. И толпой они пришли, скорее всего, для того, чтоб тупо меня отбуцкать. Не ожидали, что я приду с девчонкой. И все потому, что он считает меня виноватым в своем позоре. А тут Ольга. И ему пришлось изменить план и назначить поединок. Но почему, почему где-то там, в глубине души, я сам чувствую вину перед одноклассником?!

– Ладно, – говорю, – идем, если тебе от этого полегчает.

– Еще как полегчает!

Я взглянул на Ольгу. Она подмигнула, может, хотела подбодрить. А я кое-что придумал.

– Прямо здесь, что ли, будем? – грубовато и небрежно, как очень храбрый боец, спросил у Сергея.

Кажется, мне не было страшно, хотя по серьезке я дрался последний раз классе в третьем или четвертом.

– Можно и здесь, на песочке, – выбрал Серега ринг. – По знакомству бьемся не на убой, а до тех пор, пока один из нас откажется вставать с пятой точки.

И то хорошо.

Мы, как древние дуэлянты, разошлись по краям небольшого участка прибрежной суши.

Сергей весело сказал Ольге:

– Наблюдай, чтоб все было по честняку!

– Да уж посмотрю!

Сергей принял боксерскую стойку, но двигался какими-то каратистскими припрыжками, выставляя вперед то правую, то левую ногу. Сделал прыжок ко мне. Вероятно, ожидал, что я тоже двинусь с места и мы схлестнемся, к радости зрителей, но я остался у кромки воды. Он прыгнул еще раз. Я лишь поднял руки к груди, прикрывая локтями ребра.

– Ну, чо стоишь, пельмень? Иди сюда! – подзуживает Серега.

Сглотнув набежавшую на язык слюну, откликаюсь максимально бодро:

– Тебе надо – ты и иди.

Он послушно сделал скользящий шаг вперед и вдруг выпрыгнул на меня, как Брюс Ли, целясь ногой в грудь. Увернуться-то я увернулся, но не как боец, а как слабак, который боится держать удар. Поэтому и почти инстинктивная контратака моя началась с того, что неловко, нелепо, типа «ай, отстань!», махнул рукой в сторону Сереги. Этим контратака и закончилась. Мой противник болезненным блоком смел со своего пути мою вялую, хоть и не лишенную некоторых красивых мышц руку. И тут же я получил твердыми кулаками сначала по одной скуле, затем по другой и сквозь звон в голове почувствовал, как моя пятая точка больно ударилась о натруженные, бугристые корни сосен, гигантскими бурыми венами вылезшие на поверхность земли.

– Встаешь? – доносится, как сквозь вату, Серегин голос.

С трудом включив в работу саднящие мышцы лица, произношу:

– Естессно…

– Тогда поднимайся! В больничке отдохнешь!

Я послушно начал вставать, и друг Серега не удержался-таки от маленькой подлянки. Только я поднялся с четверенек, не успел толком выпрямиться и стать хоть в какую-нибудь стойку, как он засандалил мне снизу вверх по носу. И я опрокинулся на спину. В ноздрях собиралась и бодро вытекала на лицо и шею теплая кровь. Не люблю вида крови, особенно своей, вот и решил больше не вставать.

– Готов, – определил кто-то из зрителей. – Чистая работа!

Этого я и хотел. Чтоб Серега честно, не на халяву победил и после этого не держал на меня зла. Боли и крови, правда, могло быть и поменьше.

– Ни фига не чистая! – возмущенно высказалась Ольга. – Ты, Серый, не дождался, когда Ромка будет готов драться!

– Так пускай встает и готовится по новой! – весело и совсем не зло откликнулся тот.

Кажется, мой план сработал. Сергей восстановил свою честь перед своими пацанами, а особенно – перед Ольгой. И чуть погодя, когда засохнет в носу кровь, мы шлепнем ладонью о ладонь в знак восстановления дружбы.

Но почти веселую перебранку перекрыл громкий стрёкот мотоциклетного двигателя, и я понимаю: перемирие откладывается.

* * *

Лев остановил «Яву» наверху, а сам рысцой спустился на узкую полосу песчаного берега. Посмотрел на меня. Я сидел, прислонившись спиной к обрыву, запрокинув голову. Кровь уже почти остановилась.

– У вас тут что – дуэль? – вопрос мне.

– М-м-да…

– С ним? – кивок на Серегу.

– Со мной! – гордо подтвердил одноклассник.

Ему не страшно в компании десятка своих, из Берёзовки. Но Лева делает вид, что просто не замечает их. Смотрит только на Сергея, разглядывающего свои кулаки.

– За что бились? Или за кого?

Сергей медлил с ответом. Видно, не рассказал своим, как я его обидел.

Но тут не замедлила высказаться Ольга:

– Доцепился до Ромки, будто это он порку устроил!

– А что, не так? – буркнул Серега.

Пришло и мое время вмешаться:

– Послушайте, зачем лишние разборки устраивать? Ну помахались малость.

Но Лев не желал меня слушать. Он хотел разговаривать с Сергеем.

– Парень, это я приказал тебя по заднице нашлепать. По-доброму, в воспитательных целях.

– Поздно уже меня воспитывать! – огрызнулся Сергей.

– Ничего не поздно! Когда прижмет, и не такие бойцы, как ты, плачут.

Серега почувствовал себя неуютно, сказал невпопад:

– Так я Ромку и не калечил. До первой крови…

– А при чем тут Роман? – резонно возразил Лев, грозно возвышаясь над притихшим парнем. – Тебе со мной разбираться надо. Ты, верно, подумал, что это Роман тебя из-за Ольги заказал?

– Допустим.

– Да не допустим, а так и есть. Вот. А наехал на тебя я. По двум причинам. Ты похерил меня, ты обманул Романа. Олька – моя сестра, я за нее отвечаю. Когда я занят, за нее отвечает Роман. Ты не спросил у меня разрешения провожать девочку, ты обманом увел Ольгу от Романа. Он, кстати, за это получил.

– Мусульманство какое! – пробормотал Сергей. – Я домой ее вел!

– Это ты сейчас говоришь.

Но сторонница справедливости Ольга подтвердила:

– Домой мы шли!

– Ладно, проехали, – отмахнулся от нее брат.

Как похоже: точно так же при случае игнорировал меня брат Паша, когда дома жил, а не в казарме.

– Значит, так, – подытожил разговор Лев. – Мы не будем здесь колотить стебные заморочки. Есть косяк, за него надо держать ответ. Я не прощаю, когда цепляют моих друзей. А Роман – друг мне, хоть и малолетка. Ты тоже малолетка, и с тобой я уже разобрался. У вас на Берёзовке кто мазу держит? Витя Хан?

– Он, – подтвердил кто-то из берёзовских.

– Я набиваю ему стрелку на девятнадцать часов возле кино «Смена». Покумекаем, как разводку провести.

Лева разговаривал на блатном жаргоне легко. Не скажу, что мне это очень нравится. С другой стороны, иметь в покровителях такого человека – значит не знать большинства тех напрягов, с которыми сталкиваются нынче бедные русские люди и даже подростки. У меня вот носопырка разбита, и всё. А Сереге теперь перед Ханом своим, наверное, придется ответ держать. Ох, да и мне не до веселья: провалился мой план малой кровью помириться с Серегой. Или нет?

* * *

Пока я предавался печальным размышлениям, Сергей и берёзовские ушли.

Ольга подошла ко мне.

– Он не сильно тебя, Ромка?

– Терпимо. Он хотел победить, и я ему помог…

– Поддался?!

– Чисто по-дружески.

– Да я вас помирю, если хочешь.

Чтоб не говорить ей то, что хочется сказать, – я такой лох, что сам не понимаю, чего мне надо, – переключаю внимание на ее кузена.

– Лева, что ты устроил? Ну подрались, так это наше с ним дело.

– Не только. Просто ты об этом не знаешь, – туманно ответил он. – Давайте лучше искупнемся. Ты, Роман, заодно и рыльце свое от юшки отмоешь, а то как Олька будет тебя в щеку чмокать?

– Левка! – вскрикнула та, но не всерьез, так, для порядка.

Он не был ныряльщиком с большой буквы, мой старший друг Лев. Он залезал на нижнюю доску нашей самопальной вышки, прыгал с нее в воду и плыл себе по озерной глади неумолимо, как торпеда.

Пока я влезал по прибитым к стволу ступенькам на дерево, Лева уже уплыл далеко. Ольга, гибкая, красивая, в двух ярко-алых пятнах купальника на теле цвета очень молочного шоколада, исследовала ногами отмель справа от вышки. Я забрался на самый верх. Сегодня еще никто не нырял – доска была сухая и такая горячая, что обжигала ступни.

«Ну что, друг, – сказал я себе, – перенес взбучку, пора и подвиги совершать, то бишь рекорды ставить». Крикнул Ольге:

– Следи, чтоб Левка под вышку не заплывал!

Посмотрел вниз, на синюю толщу воды, потом вверх, на белесое, раскаленное солнцем небо. Если бы не узкая неровная буро-зеленая, будто малыш прочертил ма́ркером на обоях, полоска противоположного берега Святого озера, можно было бы вообразить, что там, на линии горизонта, озеро плавно превращается в небо.

Нет, долго здесь стоять опасно. Дневное светило тысячей огненных жал впивается в голову и плечи, кажется, еще минута – и все тело задымится от жара. Так и солнечный удар немудрено схлопотать и сверзиться с подкидной доски мешком. На радость ракам.

Парой глубоких вдохов-выдохов прокачал легкие, как следует заправил их горьковатым от запаха сосновой живицы воздухом. Сильно, как никогда раньше, раскачал вниз-вверх доску и выпрыгнул вперед-вверх, будто спасался из горящей избы. И, несмотря на непреложность закона всемирного тяготения, мне удалось! Я провернулся вокруг своей оси, которая в этом конкретном случае находилась где-то в области поясницы, два раза. Затем в доли секунды выпрямился и врезался в воду вертикально, стрелой, вниз головой, руками вперед, почти без всплеска и ушел ко дну.

Когда, отплевываясь от воды, выбрался на берег, Ольга встретила меня восторженным писком, а Лева пожал мою мокрую ладонь.

– Ну ты дал, амфибия!

* * *

Я решил наутро, что с Левой надо поговорить еще раз по поводу нашей с Серегой драки. И уже собирался после завтрака и выгула Роки направиться к дому Бабченко, что расположен метрах в шестидесяти справа от нашего дома. Но Лева на неизменной «Яве» объявился сам. И я счел это хорошим знаком. Как и в прошлый раз, я вовремя срисовал его из окна, отметил радостно, что он не один, с Ольгой, и выдвинулся к калитке.

Лев целеустремленно двигался мимо наших ворот к воротам соседним. Увидев меня, притормозил поздороваться.

– Я думал, ты ко мне.

– Нет, к родственнику твоему Гендосу.

– Бизнес?

– Он самый.

– Мне бы поговорить с тобой, Лева.

– Наедине? – уточнил он, покосившись на сестру, выискивающую в ветвях нашей, нависшей над забором яблони плод покрупнее.

– Необязательно.

– Тогда говори.

Лева сел на скамейку возле забора, достал из кармана пачку сигарет и большую блестящую зажигалку. Я что-то не видел, чтоб он у себя дома раскуривал. Здесь, видно, понтов добирает.

– Мне, Лев, не очень нравится, что из-за ерунды может начаться такая бодяга…

– Какая?

– Ну, вот это… то, что вы с берёзовскими будете драться.

– Ты считаешь ерундой то, что дружок у тебя девчонку увел? – усмехнулся Лев.

– Для меня лично это не ерунда. И я дрался с ним и еще буду драться, если понадобится! Но при чем здесь все остальные? Они же меня не били. Тем более какой-то Хан.

– С чего ты взял, что будет драка?

– А разве базар на вышке не об этом?

– Мы просто говорили о том, что надо перетереть тему, а разборки могут быть и не на кулаках.

Я позволил себе пошутить:

– Заплыв устроим?

– У кого что чешется! – хмыкнул Лева. – Нет, дорогой дружбан, будет собачий бой. Моей собаки и собаки Хана.

Выдержав паузу, осторожно спрашиваю:

– Это что же выходит, собачка за меня мстить будет?

– Послушай, человек-амфибия, хочешь, я тебе правду скажу?

– Скажи.

– Так вот, ты в нашем с Ханом споре косвенная причина, повод. Витя Хан все время уклоняется от прямого разговора по разделу рынка. А тут ваша драчка как нельзя кстати пришлась. Хан – дилер компании «Педигри» и лезет со своими точками на территорию, где кормит собак наш «Дружок». «Делить нам, – говорит, – нечего: выбор за покупателем». Формально он прав, а фактически получается… Как это? Во! Торговая экспансия. Ну вот, вчера поговорили, решили по-пацански. Если мой Мухтар ляжет, я Хану не мешаю, если его Граф лапки задерет, Хан на мою территорию не лезет.

– Сам додумался?

– Гендос ваш подсказал. Я-то сперва действительно хотел бой без правил организовать. А так все цивильно. И ментам не к чему будет придраться. А люди придут болеть только свои, кто в курсе.

– И Хан сдержит слово?

– Если нет, будет отвечать уже не передо мной.

– Сереге можно сказать?

– О чем? – насторожился Лева.

– Ну, что мы только повод для экономической войны.

– Нет! – жестко отрезал Лева. – Мне он не интересен никак: собак не держит, у Хана не работает, но сболтнуть может. А мы не афишируем.

– Понял.

– Вот и ладно. После боя можешь рассказывать хоть на площади.

– А может так быть, что твоя собака не выиграет?

– Все может быть. Но кто не рискует, тот не ездит в Куршевель.

– Моя помощь нужна?

Спросил не потому, что очень уж рвался поучаствовать, но как младший друг старшего товарища оставаться в стороне тоже не мог.

Лева пожал плечами.

– Разве что поболеть придешь при желании.

– Я хочу посмотреть собачий бой! – заявила из-под яблони Ольга.

– Ну вот, – улыбнулся ее братец. – Место и время сообщу дополнительно.

* * *

Между той географической точкой, где заканчивается город, и куском берега Святого озера, на котором жители пригородной деревни Белая Гора пасут мелкий и крупный скот, есть просторная поляна. На ней пацаны обычно гоняют мяч, поэтому трава на поляне чахлая. Этот пустырь и выбрали для собачьего ристалища Лева Бабченко и Витя Хан.

Кто-то не поленился, загодя огородил поле боя белым шнуром, на котором болтались белые и красные тряпочки, типа флажки. Чуть в стороне мелкий, но ушлый предприниматель открыл лавочку прямо в своем микроавтобусе. Покупателям предлагались пиво, водка, газировка. На мангале поспевали шашлыки и колбаски.

Здесь же, неподалеку от шашлыков и водки, поставили пластиковый стол, за которым, по всей вероятности, будет заседать судейская коллегия.

А вот и они, плечистые молодые мужики. Среди них наш Гендос. Он ревностно относится к своей роли главного организатора схватки.

Я пока один. Ольга сказала, что появится отдельно. Бой назначен на одиннадцать утра. Сейчас десять с минутами, но публики уже изрядное количество. Многие парни со своими лохматыми питомцами на поводках. Я-то Роки брать не стал: мал еще для такого зрелища. Собачки тявкали и поскуливали. Наверное, предчувствовали кровопролитие. Двуногие вели себя гораздо веселее: они кучковались у судейского стола, делали ставки в импровизированном тотализаторе.

А вон и Ольга. Сегодня она в узких голубых джинсах, как у нас говорят, в облипочку. Легкая белая рубашонка в крупную синюю клетку. Ей бы шляпу-стетсон и кольт на пояс – чисто мальчишка-ковбой. Нашла меня, подбежала.

– На кого ставишь? – спросила с ходу.

– Чего?

– Того! На чью собаку ставишь?

– Да я не собирался.

– Ставь на боксера Мухтара! Не знаешь, что ли?

– Мы не очень хорошо знакомы.

– Ой, ладно! Угрюмый остряк! Скажи лучше, что бабок нет.

– Немного есть.

– Воды купишь, а я пока ставочку сделаю.

– Послушай, а собак тебе не жалко?

Она пристально посмотрела на меня и сказала неторопливо, пугающе серьезно, мне даже послышались хрипловатые Левины нотки в ее звонком голосе:

– Знаешь, Ром, ты очень мне нравишься, правда. Но иногда тебя заносит, и очень далеко. Извини, конечно, только рано или поздно твои закидоны могут надоесть. Что ты канючишь? Не нравится тебе здесь – зачем приперся? Тоску на меня нагонять? Можешь доставать меня и дальше, но учти: я девочка балованная, надолго меня не хватит. Тогда скажу Левке, чтоб перестал нас сводить.

– А что, если бы не Лева… – начал я задорно.

– Дурак! – с искренним сожалением перебила меня Ольга. – Пошли!

Публика дозревала до зрелища. Возле стола всё так же толпились игроки, торопились до начала боя поставить на ту или другую собаку. Ольга бойко вклинилась в толпу разгоряченных азартом мужиков. Ее наглость парни с синими рисунками на руках и предплечьях восприняли вполне добродушно. Только один из болельщиков весело поинтересовался:

– Это что еще за цыпленок тут локтями вертит, как пропеллерами?

Но заправляющий за столом Гендос Величко девчонку опознал и сказал примирительно:

– Пустите ее, братаны, это правильная школьница, Левина сеструха.

Так и пустили ее без очереди. Вскоре она выбралась из толпы с самодельным, из почтовой открытки, билетом тотализатора в руке.

Я протянул ей колу.

– Вот, – похвасталась Ольга, – поставила все деньги на Мухтара.

– И что теперь?

– Если Мухтар продержится до конца боя, я верну свои деньги. А если победит, раз в десять, наверно, больше получу.

По краю пустыря рысью трусила стайка бродячих собак, шелудивых, с грязной клочковатой шерстью. Казалось, они прекрасно понимают, что чужие на этом собачьем празднике, но не спешат убраться подальше, хотя хвосты и поджимают. Надеются поживиться потом объедками и съедобным, вкусно пахнущим мусором. В последнее время бродячих псин развелось в городе слишком много. То ли хозяева «лучших друзей человека» перестали усыплять-стрелять-вешать-топить надоевших или состарившихся питомцев, то ли неопытные собаководы, ставшие жертвами мошенников, гуманно отпускают полупородистых или совсем непородистых щенков на все четыре стороны. Местная газетка время от времени поднимает вопрос о неупорядоченных и агрессивных разносчиках заразы и бешенства. Особенно опасной считается стая, приютившаяся в густом кустарнике возле мясокомбината. Эти, случается, темными ночами нападают на людей.

А вот между приличной публикой и собаками-бродяжками плетется сосед Нёма Шнейдеров со своей невнятной собачонкой на поводке, связанном из разноцветных веревочек.

– Здрасте, – говорю ему. – Вы-то зачем сюда?

Рыхло-толстый Нёма в потной майке, добродушно улыбаясь, пялится на меня сквозь мощные линзы очков.

– Меня Сонька привела, – свалил он на свою дворнягу. – А что здесь будет?

– Собаки будут грызться.

– Зачем?

– За людей.

– О, как бы не вышло наоборот! Пошли отсюда, Соня!..

Ольга не участвовала в беседе, да и не сильно интересовалась ею. Зато, когда Нёма поволок Соню с пустыря, она дернула меня за руку.

– Смотри! Вон Лева!

Послушно оглянулся. Действительно, Лев спускался с пригорка, поросшего пожухлой от зноя травой, к огороженному месту схватки. На поводке угрюмо шагал четырехлапый боксер Мухтар. Лева жестом поприветствовал нас, но пошел сразу к судейскому столу. Там среди прочих парней уже стояли братья Алик и Витя Ханаевы. У их ног примостилась овчарка Граф, ему предстояло скрестить клыки с Мухтаром.

Приготовления закончились. На середину собачьего ринга вышел Гендос и произнес совсем непродолжительную речь:

– Значит, так, сейчас будет бой между Мухтаром и Графом. Мухтара представляет Лев Бабченко и фирма «Дружок», Графа – Виталий Ханаев, сеть магазинов «ПедиРос»…

Мне немного смешно было слушать громкие фразы типа «фирма», «сеть магазинов». Все знают, что в «Дружке» работают десять человек, включая семью Бабченко, моего отца и дядьку Колю-кривого. А у «ПедиРоса» на Берёзовке три ларька на трех перекрестках.

По толпе, задевая многих и балагуря сам с собой, если от диалога отказывались окружающие, шатался парень, явно пьяный уже с утра. За ним с видной неохотой, но повинуясь натяжению крепкого поводка, волокся белесый питбуль. Ему наверняка хотелось полежать в тенечке, вывалив с мощной челюсти розовый язык. Тенек не помешал бы и его хозяину.

Прозвучал сигнал, поданный посредством спортивного свистка. Парни повели собак в ринг и стали их стравливать. Бой еще толком не начался, но уже стало интересно Собаки, как и некоторые люди, наверное, легко внушаемые существа. Мухтару и Графу вскоре передалась агрессия их хозяев. Под дружный рев людской и тявканье собачье они сцепились.

Мне нравилось, как ведет бой Мухтар, и совсем не потому, что я вроде должен за него болеть. Видно, что в его действиях не только выучка, но и какие-то врожденные навыки и умения. Граф на вид да и по факту, скорее всего, был помощнее Мухтара. И бойцовской злости у него побольше, чем у Левиного пса. Но Мухтар чутко реагировал на каждое движение своего противника, легко уклонялся, вертелся, избегая оскаленных бросков Графа.

Зрители реагировали по-разному. Кто-то пенял на оборонительную тактику Мухтара, другие, наоборот, одобряли ее. Те, кто поставил на Графа, подзадоривали его. Лева был спокоен, а вот Хан, поддавшись настроению болельщиков, свистел и улюлюкал, науськивал своего мохнатого гладиатора. Возле Вити Хана, свистя и вскрикивая невпопад, оказался пьяный парень с питбулем. Парня уже вовсю шатало и клонило к земле, и пес его угрюмо опустил большую голову, словно испытывал стыд за своего расслабившегося повелителя.

Я обратил внимание на то, что ошейник Графа поблескивает большими металлическими клепками. И предположил, что такой бронированный ошейник Хан нацепил собаке специально: каким бы проворным ни оказался Мухтар, такой брони ему не взять – клыки будут соскальзывать с металла. Нечестная, выходит, борьба. По нашим временам ничего удивительного. Но вот Мухтар изловчился, ловко ухватил Графа зубами за нижнюю челюсть и стал грызть ее, одновременно пригибая и свою голову, и башку противника к земле. От боли Граф взвизгивал, но ничего не мог поделать, даже вырваться из захвата.

Хан кричал на свою собаку, пытаясь перекричать рев «трибун». И тут питбуль пьяного парня стал принюхиваться к ногам Хана, полностью разочаровавшись в своем хозяине, который теперь уже сидел на пыльной траве и будто дирижировал невидимым и неслышимым оркестром. Почувствовав помеху под ногами, Витя Хан пнул эту помеху не глядя и угодил питбулю прямо в морду. Тот как-то неуклюже посторонился и вроде отошел в сторону. И я перевел взгляд на ринг.

Граф готов был сдаться, устав от борьбы и боли в израненной зубами Мухтара челюсти. Пес скулил, ронял розовую от крови слюну, но пока держался.

И вдруг не азартный, но полный боли человеческий крик отвлек часть публики от кульминации собачьей схватки. Мы с Ольгой бросились на крик. Витя Хан лежал на земле, а питбуль деловито и молча пытался дотянуться до его горла и пока между делом жевал левую Ханову руку.

Хан кричал:

– Уберите эту сволочь!

Убрать было некому. Хозяин питбуля уже спал в траве, выпустив из рук поводок.

Парни кричали, замахивались на собаку, кто-то тянул поводок. Но схватить за ошейник не решался никто: а ну, как извернется и тяпнет – челюсти как тиски.

Лева растащил в стороны Мухтара и Графа.

Алик Ханаев ворвался в толпу зевак, расталкивая всех с грубой бранью, и стал методично и сильно колотить питбуля монтировкой по голове. Не знаю, на каком по счету ударе пес обмяк и завалился на бок. Но запястье воющего от боли Вити все еще оставалось в зубах питбуля. Не щадя смертоносных собачьих зубов, Алик вбил железный увесистый стержень в пасть собаки, методом рычага раздвинул челюсти и вынул руку брата, разорванную, похоже, до кости.

Алик повел брата к машине, бросив на ходу всем:

– Вешайтесь, кто этот собачий бой придумал!..

Мы с Ольгой подошли к Леве. Он уже надел на Мухтара намордник и слушал, что толкует ему встревоженный Гендос:

– Значит, так, Лева, базара между нами за эту корриду не было, сечешь? Могут пойти терки всякие, а я бой в городе не согласовал… Лучше свалить все на обычные забавы. Так для дела лучше, я те отвечаю!

Гендос торопливо пожал Леве руку и укатил.

– Тебе не кажется, что он чего-то боится? – спросила Ольга у брата.

– Мало ли что мне кажется! – проворчал тот. – Такой бой сорвался!..

– По-моему, сейчас не об этом надо переживать, – заметил я.

– А о чем? – набычился Лева.

– Как быть дальше.

– А чо там быть? Никто ни в чем не виноват – стечение обстоятельств.

– Ханаев думает по-другому…

* * *

Здесь, на густо заросшем соснами острове, можно и забыть всего за пару дней, что где-то есть города, люди, собаки… Робинзону, может, трудновато пришлось бы без четвероногого друга, который коза. Но на нашем острове из дикого зверья только утки, а из хищников – только Лева. Он шастает по зарослям с малокалиберной винтовкой, охотится. Кроме огнестрельного оружия он сварганил себе тугой лук и теперь проверяет опытным путем, какое оружие более эффективно на необитаемом острове.

Первое время мы с Ольгой азартно продирались вслед за старшим Робинзоном через кусты к прибрежным камышам, но вскоре городской девчонке это надоело, да и Лева ворчал, что от нас больше шума, чем помощи. Правда, что с нами, что в одиночку Лев был никудышным охотником. За три дня, что мы здесь, он принес только одну застреленную утку, но никто не пожелал с ней связываться – ощипывать, потрошить, печь на угольях или в глине, или как там ее еще готовят. Вот и отправилась несчастная птица на корм рыбам и ракам.

…Неприятности начались спустя два дня после кровавого собачьего боя. Сначала исчез куда-то Гендос. Меня разыскал Лева и поинтересовался, куда спрятался соседушка, он же родственник. Но у меня с ним никаких дел не было, я даже не обратил внимания на то, что трусливого дога стал выгуливать Генкин папа Коля-кривой.

А вскоре берёзовские донесли весть: дистрибьютор «Педигри» Алик Ханаев знает, кто и почему устроил собачий бой, и знает, кому будет мстить. Он очень зол, потому что травмы у брата серьезные. Пес измочалил левую руку и повредил пальцы на правой. А еще порвал щеку.

Затем встретилась мне в городе одноклассница Ленка Стражева. Перекинулись парой слов, потом она и спрашивает:

– Что вы натворили с Левой?

– Мы?

– Ну ты же с ним больше всего общаешься.

– А в чем дело-то?

– Старый мой вчера за ужином разорялся насчет беспутной молодежи…

– И ты сразу решила, что про меня?

– Зачем решила? Он прямо сказал, что сын собаковода с Края Света устроил собачьи бои с тотализатором, а собаки какого-то парня сильно погрызли. Если родственники заяву накатают, могут и уголовное дело начать.

Не преминул поделиться этой новостью с Левой. Он воспринял информацию как будто спокойно. Наверное, был к ней готов.

– Похоже, наезд начался, – заметил он негромко. – На комбинате нас кинули, директор сказал: временно не будет отпускать мясо нашему магазину. Знаем мы это «временно».

Лева встал из тенечка возле гаража, заметно прихрамывая, зашел в дом и вернулся с двумя запотевшими бутылками пива.

– Что с ногой?

– Думал, случайность, а теперь уже не уверен. Когда с мясокомбината возвращался, на меня «жигуль» налетел. Я кувыркнулся, но ничего, только колено ссадил. И «Ява» выдержала.

– Думаешь, Хан? Но у них же тачки иностранные!

– А свою ему об меня бить в лом.

Вполне возможно.

На заднее крыльцо выглянула Ольга, высмотрела нас в глубине двора, подошла и сразу – к Леве:

– Что у тебя было сегодня?

– В смысле?

– Поцапался с кем?

– Ни с кем.

– Почему тогда звонят и глупости спрашивают?

– Толком говори!

– Звонит телефон. Хорошо, я была рядом, а то с мамочкой бы своей объяснялся! Поднимаю трубку, мужик спрашивает: «Ты кто?» Я, естественно: «Лошадь в пальто!» Он засмеялся: «А жеребец прискакал?» – «Какой, – говорю, – жеребец?» Он: «Лев, конечно». На всякий случай отвечаю: «Не знаю, давно не виделись». Он тогда говорит: «Проверь, целая у него башка или нет». Целая у тебя башка?

Лева и ей рассказал в двух словах о наезде.

Ольга не сомневалась ни секунды:

– Ты понимаешь, что это они? Ханаевы!

– Как вариант.

– Так надо что-то делать!

– Что?

– В полицию?

– Полиция сама вот-вот наедет…

– А где эта жаба – Гендос?

– Схоронился где-то. Думаю, пора и мне в туристический поход.

Лева объяснил, что имеет в виду, и нам с Ольгой план понравился. Тем более что сами собирались сплавать на остров. Он с сестрой своим старикам, а я своим сказали, что дружной компанией отправляемся на природу, подальше от пыльного города. Берем с собой палатки и объявляем, что едем электричкой до окрестностей заповедного леса, а сами тихонько на лодке прямо на остров. Пока нас будут искать, если кому вздумается, по окрестным лесам, мы спокойно отсидимся рядом с городом.

Что-то томило меня – то ли предчувствие, то ли ощущение, что надо перед отъездом что-то сделать. И в итоге почапал на Берёзовку, к Сергею. Этот кусок города почти ничем не отличался от Края Света. Здесь было больше уличных фонарей, но не было ни реки, ни озера. Точно так же сидели на лавочках у ворот пенсионерки. Пацаны и девчонки играли кто во что горазд. Кто в футбол, кто в волейбол, кто в баскет на одно кольцо или в смешной сокс.

Он открыл дверь после моего звонка, вытаращился, будто по его душу явился Ван Хельсинг.

– Ты?! Чего надо?

– Побазарить.

– А мне оно надо?

– Понял.

Я повернулся уходить.

– Да стой ты! – вернул меня Серега. – Заходи, пива выпьем.

Может, это было приглашение не только к распитию, но и к примирению: подобные процессы часто сопутствуют друг другу, если верить старшим пацанам.

Мы выпили по стакану.

– Ну что, хитрец, – начинает первым Серега, – объехал-таки меня на кривой козе!

– Какая такая коза?

– Из-за ваших собачьих дел Хан перекрыл Берёзовке контакты с Набережной.

– Ты-то не при делах.

– А солидарность?

– Пока ситуация такая, что Ханаевы бочку катят на Леву.

– А что, не по делу?

– Это еще разобраться надо! А Хан уже ментовку подключил, чтоб бабченковский бизнес закрыть. И Ольгу напугали, боится из дома нос высунуть.

– Да гонишь! Чтоб Хан через ментов?

– Не веришь – у Стражевой спроси.

– А что от меня требуется? Взять дубину?

– Лева и Ольга спрячутся, а ты наблюдай, посматривай, что затевают Ханаевы или полиция. Если запахнет жареным – предупредишь.

Серега посмотрел на меня с сомнением.

– А что мешает тебе присматривать?

И я опускаюсь до маленькой лжи, очень маленькой:

– Понимаешь, мне уезжать на днях. Решил в городе в училище поступать. Дома с этой школой вечно напряги, старые пилят. А там – сам себе хозяин, да и нырять надо уже по-серьезному, в спортшколе…

Он поверил.

– Ну, допустим, приду я к ним, а Лева на меня с кулаками?

– Да почему с кулаками?! Ты же как свой появишься.

– Ладно. И куда они сваливают?

Я на минуту задумался: если сейчас я скажу правду, не окажется ли потом, что я невольно предал нас всех – Леву, Ольгу, себя? Нет, не должен Серега сдать нас Ханаевым. Тем более что к Ольге неровно дышит, и уж тем более, когда я сказал, что уезжаю.

Он оценил план Льва и сказал:

– Хорошо, Ром.

– Слово пацана?

– Сказал же – отвечаю!

* * *

Ольга пристала:

– Давай, когда солнце сядет, послушаем подводные колокола!

– Кого? – рассеянно переспросил я, занятый тяжкими думами.

– Ну ты! Сам же расписывал монастырь, что под воду ушел!

– А-а, помню, да…

– Что помнишь? – Ольга рассмеялась. – Помнишь, как затонул?

Обрызгавшись терпким средством от комаров, мы уселись на высоком берегу. Внизу легкие ребячливые волны плескались на узкой полоске прибрежного песка. Лица наши повернуты на запад, и, наверное, полчаса мы наблюдали, как солнце будто бы нехотя, но неумолимо погружается в желто-розовую лаву созданного им самим заката. Проваливаясь за густо-черную в летних сумерках линию горизонта, дневное светило утаскивало за собой, будто одеяло, вечернюю зарю.

Что-то не слышно было колокольного звона из глубин озера. Вот, наверняка спугнутые Левой, громко хлопая крыльями, пролетели над водой утки. Начали свой концерт прямо под нами лягушки. Теперь уж точно не услыхать нам древних колоколов, даже если они на самом деле есть. Вот так самая красивая легенда может разбиться о сугубый реализм живой природы.

Жили мы на острове, как партизаны в войну. На укромной поляне стояли две наши палатки, двухместная и одноместная. Днем костра не разводили – шифровались, чтоб не вычислили нас по дыму. Обычно на остров никто не плавал, даже жители близлежащей деревни, которым от их берега озера до острова добираться по водной глади не более шестидесяти метров. Все потому, что когда-то давно, еще в двадцатом веке, на острове мужик из этой же деревни убил свою падчерицу. Убийцу поймали, и сгинул он где-то на севера́х. Но склонный к мистике народ говорил, что призрак школьницы время от времени бродит по острову. Опять же люди у нас практичные: если нет на острове ни путных грибов с ягодами, ни хорошей дичи, так зачем на него плавать?

Ольге о привидении я еще не сказал, но собирался, когда станет потемней. Сам в него не верил, но девчонки – они такие. Забоится призрака и станет ближе ко мне держаться. Или к Леве?..

– Ром, ты хотел бы меня поцеловать?

Мы шли к лагерю. От неожиданности я остановился. Она, держа меня за руку, по инерции сделала еще шаг, и девочку почти развернуло ко мне лицом.

– Всегда. Начиная с поезда.

Она прильнула к моим губам, я обнял ее, почему-то спрятав свои руки у нее под мышками. На нас только майки, над нами тонкий, сводящий с ума звон покачивающегося столба комариной стаи. Но мы не обращаем на кровососов внимания. Мы трогаем друг друга губами, забыв о дыхании, пока от недостатка воздуха в легких не начинает звенеть в ушах. Или это комары поменяли тональность своего вампирского хорала?

Ольга делает движение назад, и мы отрываемся друг от друга. Спрашиваю, будто в шутку:

– Ну как, слышала звон?

Она шепчет:

– Почти…

* * *

Впервые за три ночи на острове, уже под утро последнего дня, я увидел сон. Будто сижу я на веранде в доме Бабченко и читаю «Гарри Поттера». Сижу совсем один, в темноте, как разбираю текст – непонятно. Но типа читаю. А тут, стуча когтями по дощатому полу, ко мне поднимается со двора большая черная собака, просто собака, без всяких признаков породы или беспородности. Я хочу прогнать ее, но почему-то не могу и слова вымолвить. Зато собака начинает злобно лаять на меня…

Выпутываясь из дебрей кошмара, понимаю, что, в отличие от сна, в реальности уже совсем рассвело. Никакой собаки, лишь сопящий рядом Лева. И крик снаружи, Олькин:

– Эй! Эй! Гляньте – привидение!..

Путаясь в пологе палатки, мы с Левой выбрались на поляну.

Полупрозрачный, с синевой, как снятое молоко, окутывал остров утренний туман. У края поляны, где через редколесье спускается вниз извилистая тропка, стоит Ольга в одних трусишках. Увидела нас, простерла руку и воскликнула:

– Смотрите – вон привидение!

И непонятно, чего в ее голосе больше – страха или восторга.

Мы посмотрели вниз. Действительно, сквозь туман движется к нам светлый силуэт.

Лева метнулся к палатке и вернулся с мелкашкой.

Под палящим с самого утра солнцем туман прямо на глазах распадался на отдельные клоки, клочья, затем клочки. И вскоре вся мистика рассеялась, но мне от этого не стало легче: по тропе пришел к нам мой одноклассник Серега.

– О, ты как здесь?! – воскликнула Ольга.

Сергей покосился на винтовку в руках Левы и хмыкнул:

– Стреляли…

– Что надо? – спокойно, но совсем не добродушно спросил Лева.

– Да вот мы с этим обманщиком забились, – кивок в мою сторону.

А сам глаз с почти голой Ольги не сводит.

– На что забились? – поторопил его Лева.

Серега сказал все как есть и добавил мстительно:

– Правда, Рома говорил, что в училище умотает, а сам тут. Вот и верь после этого…

– Ты что, просто так приплыл? Руками? – удивилась Ольга.

– Не, взял у дружка резиновую лодочку. Только хочу сказать, что сводка обещает грозу…

В подтверждение его слов сильный внезапный порыв ветра пригнул тонкие сосны, заставил вздрогнуть прочные сосны и окончательно разогнал туман. И мы увидели, как со стороны города натягивается на небо свинцовая с чернотой туча, мать предстоящей грозы.

Тем временем Серега растолковал Леве, почему приплыл к нам. Витя Ханаев в больнице, ему сделали операцию, сшили поврежденные мышцы, сухожилия и нервы. Но пока неясно, как восстановится функция рук. Алик Ханаев, возможно, с помощью предателя, установил, что организаторами боя считаются Лев Бабченко и Гендос Величко. Побеседовал с Гендосом. Тот навалил в штаны и свалил все на Леву: мол, идея чисто Льва, а он, Гендос, лишь участвовал в качестве ведущего. Тот же Гендос высказал предположение, уже по собственной инициативе, что Лев Бабченко, возможно, отсиживается на острове, потому что нет на месте большой лодки семейства Бабченко в то время, когда вся семья, кроме Левы, на месте.

Лева не прост, потому и спрашивает:

– Я должен тебе верить? Откуда ты знаешь всё?

– Верь – не верь, мне что? Они сегодня собираются на остров. Знаю оттуда: мать моя в кафе «Ветерок» работает. А у Ханаева там типа штаб…

– И что теперь? – спросила уже совсем не веселая Ольга.

И когда она успела одеться? Вроде все время рядом стояла.

Отвечать ей никто не стал. Все смотрели на восточный берег острова. Сейчас бы махнуть туда и – по полю, по полю… пока не догонят. Неужели мы сами себя загнали в ловушку?

– Думайте что-нибудь! – требует Ольга.

– Что думать? Сваливать надо!

Это Серега.

А Ольга теперь верит только брату. На него и смотрит, ждет ответа.

Лева пожимает плечами.

– Вариантов нет. И погода…

Мы прошли сотню метров до восточного берега. Это только так называется – остров. По большому счету остров представляет собой громадную кочку среди водной глади. Никто его не измерял, но навскидку если, то в длину около трехсот метров, в ширину метров сто пятьдесят – двести. Обилие деревьев и почти непроходимого кустарника создает впечатление, что площадь острова больше, чем есть на самом деле.

– Вот видите, – сказала Ольга, – тут до берега с дорогой всего ничего.

Лева заметил:

– Другие это, наверно, тоже понимают.

Мы смотрим на зеленую, колышущуюся под ветром равнину засеянного какими-то злаками поля. Справа, пока еще далеко от нас, зависает над полем и все же приближается белесое облачко пыли. Где-то едет автомобиль или автомобили.

– Так, молодежь, дуйте на базу, быстренько собирайтесь! – распорядился Лева. – А я посмотрю тут.

Повторять не потребовалось. Мы, насколько возможно быстро в джунглях средней полосы, вернулись в лагерь, собрали и снесли к Левиной лодке туристкие пожитки и вернулись к восточному берегу острова.

Лев, заслышав нас, прикрикнул:

– Эй, не топочите!

Я выглянул из-за кустов, теперь мне стало по-настоящему страшно.

Две легковые машины остановились у берега. Возле них деловито передвигались люди числом восемь. Неподалеку тусовалась большая собака. Пузырились ярко окрашенные большие баллоны. «Резиновые лодки», – догадался я.

– Грамотную облаву затевают, – дрогнувшим голосом оценил приготовления противника Лева.

– Ну, Ромка, попал я через тебя! – сердито пробормотал Серега.

– Уплывать надо отсюда, – сказал я.

– А гроза? – спросила Ольга, с опаской подняв глаза к небу, на котором уже не было солнца.

– Сейчас лучше рисковать в воде, а не на острове.

Лева покосился на меня.

– Грамотный. Только на большой волне моя лодка четверых может не выдержать.

– Моя еще есть, – напомнил Серега.

– На твоей только в пруду кататься.

Серега обиженно возразил:

– У них вон тоже резиновые!

– Ага. Но немножко другие: на такие лодочные моторы можно ставить.

– Что же делать? – огорчилась Ольга.

Лева принял решение.

– Потянем жребий, кому оставаться. Олька не участвует.

– А я при чем? – заявил Серега.

– При том, что оказался в ненужное время в плохом месте.

– Я же чтобы вас предупредить!..

– Что я могу поделать? Вчетвером мы наверняка перевернемся.

– А если нет?

– Хватит гадать! – перебила Серегу Ольга. – Надо уплывать отсюда!

Очень не вовремя, но с воображением не поспоришь: я стал гадать, что бы сделал, останься по жребию на острове. Можно свалить все на Леву, тем более что Гендос все выболтал. Добавил бы перцу, сказал бы, что меня бросили на острове, как настоящего Робинзона. И может, меня, как родственника Гендоса, не тронули бы…

Тем временем Лева взял три спички, одну укоротил на пару миллиметров, перетасовал в спрятанных за спиной руках и протянул к нам с Серегой торчащие из сжатого кулака три коричневые спичечные головки.

– У кого короткая, тот остается.

Тащим. Серега быстро, даже алчно. Я – неторопливо, ведь в уме уже проиграл неприятную ситуацию.

Короткая оказалась у Сереги. Мы все увидели, как неприятно изменилось его лицо.

Я начал торопливо втолковывать ему, что именно тот может наплести людям Ханаева и как себя прикрыть. Но, похоже, Серега даже не слышал меня. Или, наоборот, очень хорошо слышал, потому что губы у него мелко тряслись, он прятал глаза и не стеснялся того, что все видит Ольга.

Я собирался с духом, чтобы сказать: готов остаться вместо Сереги. Верилось почему-то, что выживу, пусть даже и огребу пару плюх от раздраженных проколом охотников за Левой. Но пока я набирал воздуху для решительного заявления, Лев опередил меня. Он выхватил спичку из пальцев Сереги, выбросил ее в кусты.

– Короче, остаюсь я!

– Почему? – запротестовала Ольга. – Они же за тобой и приплыли!

– Да, только они не знают, что я их уже жду. Давайте в лодку и вон отсюда, пока буря не началась!

* * *

Деревянная, хорошо просмоленная лодка замерла в камышах, привязанная цепью к стволу старой прибрежной ивы. Лева спрятал ее сюда, и чтобы не видно было издалека сине-красных, как бренд пепси-колы, бортов, и чтоб не рассыхались эти борта на солнце. Отсюда открывался вид на основную акваторию озера. Волны пока еще не выглядели высокими, но то, что лодка даже в затоне заметно покачивается, говорило само за себя.

Гребни туч сближались над нами, словно, готовые сцепиться, две огромные черные небесные собаки. Лаем в их неминуемой сваре был нарастающий гром, клыками – чиркающие пока еще высоко в небе голубоватые молнии. Туча, плывущая на поединок с востока, обронила на нас несколько крупных капель.

Лева отмотал цепь со ствола и кормой вперед стал выталкивать лодку из камышовых объятий.

– Залезайте!

– Там пиявки и лягушки! – капризно возразила Ольга.

– Тогда оставайся, – предложил Лева.

И Ольга шагнула в мелководье, не сняв легких кроссовок.

Заросли камыша кончились там, где вода дошла нам до колен, но игривые волны уже забрызгали нас до пояса.

Теперь Лев развернул маломерное судно носом на запад.

– Ну, вперед! Ольга на нос, а вы по очереди. Кто первый гребет, залезай первым. Держите все время по ветру, он сейчас как раз вам в спину. Надо использовать ветер и выгребать к реке или хотя бы к пологому берегу, где есть отмель.

Когда я был уже на корме, Лева мощно толкнул лодку вперед. Волны ободряюще пошлепали ее по днищу под приподнятым над водой носом.

– Лев, давай к нам! – крикнула Ольга. – Лодка выдержит!

Он отмахнулся и ушел на остров.

Теперь она накинулась на нас:

– Почему вы его не задержали?!

– Силком его, что ли, в лодку тащить? – огрызнулся Серега.

– Ты будто рад, что он не с нами! – упрекнула девчонка.

Серега отмолчался, налегая на весла.

И вот теперь я сообразил, что можно и нужно сделать.

– Серый, мобилка с собой? Дай на секунду.

У него этого номера в «памяти», может, и нет, но я-то в свое время с удовольствием выучил наизусть.

– Лен, привет! – заорал я, услышав сквозь потрескивание помех голос одноклассницы Стражевой.

– Привет, ты откуда звонишь?

– С озера. Твой старый где?

– На работе. А что?

– Позвони ему и скажи, слышишь?..

– Слышу. Что сказать?

– Скажи, что Ханаев с берёзовскими на острове хотят убить Леву Бабченко. Прямо уже на острове. Поняла?

– Да, позвоню сейчас…

Вернул телефон владельцу и оглянулся. Деревья, как на параде, выстроившиеся на высоком берегу острова, кланялись нам вслед – так сильно нагибал верхушки грозовой ветер.

Лодка мерно раскачивалась с носа на корму, но с каждым разом все с большей амплитудой.

– Мальчики, давайте к берегу! – попросила Ольга, вцепившаяся накрепко в лодочные борта.

– К какому? – обронил Серега.

Он всего на несколько секунд оставил весла и повернулся к Ольге. Но повернулась и наша посудина… И следующая толща воды под названием волна пришлась в борт. К счастью, вскользь. Но лодка так накренилась от этой атаки, что Серега, бросив весла, ухватился за борт двумя руками.

Ольга взвизгнула, перекрывая свист ветра и погромыхивание грозы. Ее вопль заставил Серегу прийти в себя. В этот момент чуть ли не ползком подоспел я, и вдвоем, уцепившись за весла, мы зверским усилием мышц выровняли лодку так, что она снова встала по ветру, носом перпендикулярно потоку волн.

– К берегу! – со слезой в голосе прокричала Ольга.

Я крикнул в ответ, давясь ветром:

– Мы не развернемся!.. Перевернет!..

С двух сторон, в четыре руки охватив скользкие отполированные рукояти весел, мы с Серегой удерживаем лодку носом строго на запад. Озеро вытянуто в длину неровным овалом с востока на запад. Остров расположен ближе к восточному берегу. Вот и получается, что самый безопасный путь – самый длинный. Но хватит ли у нас сил, если и Ольгу посадить на весла, все время удерживать лодку в заданном направлении? Я не был в этом уверен. Чувствую – через какое-то время онемевшие руки не смогут в полную силу удерживать весла. На ладонях вздулись и кое-где уже лопнули волдыри скороспелых мозолей. Я этого и не заметил сперва, потом догадался, потому что ладони жгло и они прилипали к дереву весла. А если изменится направление ветра? Это же гроза, встречные воздушные потоки…

Глянул на Серегу. Он понял без слов, покачал головой. Ясно – его силы тоже на пределе.

– Надо плыть! – говорю.

– Надо.

– Руками не выгребем!

Дождь, набирая силу, ударил со всей дури по нам и в большое корыто лодки. Ольга, мокрая и дрожащая, забыв наказ Левы, переползла к нам поближе.

И опять словно маленькая добрая молния в башку мне тюкнула и включила мозги.

– Оль, топорик забирала?

– Да, наверно, в рюкзаке глянь.

– Ты что придумал? – перекрикивая ливень и гром, спросил Серега.

– Продержись минуту!

В лодке у Бабченко, как и во всем их хозяйстве, все было сделано добротно и удобно для путешественников и рыбаков. На дне корпуса судна положена деревянная решетка для того, чтоб не замочить ног, если в лодку попадет вода. Теперь, когда вода и снизу, и сверху, и с боков, от решетки мало пользы. А хороший прочный брус мне не помешает. Аккуратно, насколько позволяла качка, отодрал от решетки один брус, затем другой. Отыскалась среди прочего туристского снаряжения и прочная бечевка. Ею крепко связал оба бруса. Получилось подобие креста.

– Мачта? – допер Серега.

Я стащил с себя майку, прицепил к крестовине. Туда же отправились бермуды Сереги и майка Ольги. Я установил мачту в специально проделанную щель в решетке – какой-никакой упор. И еще мы с Ольгой держали ее. Мачта, как живая, подгоняемая ветром, стремилась вырваться из наших рук. Но мы стояли насмерть. Теперь, поверив в спасение, я нашел в себе силы подбодрить девчонку:

– Не бойсь! Выберемся.

– Если вы мачту удержите. Я сяду на руль, – предложил Серега.

Намокшие майки и шорты стали плотными и тяжелыми. Стремительный поток воздуха упирался в них, как в препятствие, своей необузданной силой. И чудо произошло. Лодка словно вырвалась из прихотливого плена волн и приподнялась над ними. Я стоял в полный рост, расставив ноги широко, насколько позволяли раздавшиеся в середине лодки борта, давил что есть силы на мачту, прижимая ее нижний конец к днищу. Ольга удерживала мачту снизу, прямо-таки прижавшись к ней.

– Только бы ветер не переменился! – как заклинание повторял я.

Серега, не в силах сдержать радость, заорал песню, отплевываясь от взлетающих вокруг брызг:

А я взял свои штаны

И вместо паруса поставил,

И нас с тобою

По теченью понесло!..

Через минут десять бушующее озеро сузилось до русла впадающей в озеро реки. Ветром еще метров двести нас волокло по реке против ее спокойного, в отличие от ветра, течения. Затем сила ветра угасла, запуталась в прибрежных зарослях и обступивших речные берега постройках. Пестрые «паруса» некоторое время еще хлопали под ветром, но волочь лодку по водной глади были уже не в силах. Озерные волны сменились безопасной мелкой рябью. Жизнь была спасена!

Серега вставил в уключины весла, опустил в воду натруженные, в мозолях, руки и заявил:

– Все, амфибия, теперь я буду с Олей гулять за то, что ты меня обманул!

Я мог думать только о том, что происходит сейчас на острове, поэтому только отмахнулся.

А Ольга сердито припечатала:

– Дурак!

Серега вздохнул, встряхнул лохматой головой, подняв, как собака, тучу мелких серебристых брызг. Посмотрел на небо, натянул бермуды, майку, затем мягко опрокинулся с борта в воду и короткими, быстрыми полусаженками поплыл к берегу.

* * *

Ну что, дальше – мрак…

Хоть и говорят в Обществе спасения на водах, что Святое озеро после бомбежки в 1943 году отдает своих утопленников, Леву мы не нашли. Да и неясно было, где именно его искать – на дне или на суше. Ленка Стражева, насколько могла, держала меня в курсе следствия. Как это бывает, полиция после ее звонка папе выбралась к озеру примерно через час. На берегу застали Алика Ханаева с друзьями. Почему-то на голом месте, рядом с колхозным полем они устроили пикник. Никакого Льва Бабченко не видели…

Позже я и сам плавал на остров. Облазил его весь, надеясь найти хоть что-то и одновременно заранее боясь возможной находки. Но клочок суши посреди большой воды не дал мне ни ответа, ни подсказки, ни даже намека на то, что же случилось с моим старшим другом и защитником.

Родители Левы подали в розыск, но не уверен я, что полиция чем-то поможет, если она по горячим следам ничего не нашла. Надеюсь, Лева смог скрыться от Хана и прячется до поры до времени. Гендос работает в «ПедиРос». Теперь я знаю: если чуда не случится, если Лева не появится в одно прекрасное утро на своей трескучей «Яве», мне придется отомстить Гендосу, опозорившему мою фамилию предательством. Я с удовольствием, хватило бы смелости и сил.

С Ольгой после прогулки под парусом я не виделся.

Хорошо, что дома меня ни о чем не спрашивали. Мать, скорее всего, и не знала ничего, кроме самого факта пропажи Левы. Отец, хоть и догадывался, с расспросами не приставал. Подкидывал побольше разных поручений, думал – от этого у меня не останется времени на опасную ерунду. Так что в основном общался я с дурашливым Роки.

Слонялся я этак по пустому жаркому дому, как вдруг зазвонил телефон.

– Привет. Я завтра уезжаю. Провожать не приходи.

– Почему?

– Потому.

Я ляпаю конкретную глупость:

– Серега проводит?

Она печально констатирует:

– Дурак. У тебя комп есть?

– Есть, – честно сказал я.

– А Интернет?

– Тоже, – теперь вру я.

– Запиши мою «емелю»…

Не записал – запомнил наизусть несколько латинских букв.

На следующий день в половине второго я был на вокзале. Вскоре прикатил автомобиль старого Бабченко. Из него вышли родители Ольги, она сама и Вячеслав Петрович. Не было бы Левиного отца, я и рискнул бы, может, пробраться поближе, чтоб Ольга увидела меня. А так шиш!

В паре километров от станции есть участок дороги с изъяном, поэтому все поезда, отходящие от вокзала, вначале чухают медленно, а уж потом – на всех парах. Туда я направляюсь рысцой по полосе отчуждения.

Навстречу – что ему здесь надо? – плетется со своей Соней сумасшедший Нёма.

– Здрасте! До свиданья! Некогда! – кричу на бегу разулыбавшемуся батиному приятелю.

– О, мальчик! – кричит он вдогонку. – Не ищи того, чего не терял!..

Я остановился возле столба с цифрой километража. Жду. Слышу шорох за спиной. Нёма, что ли, опять? Оборачиваюсь – Серега!

– Провожать? – спрашиваю я, хотя спрашивать глупо.

Он скорчил гримасу, совсем, впрочем, невеселую:

– Не с тобой же махаться!

Показался поезд, машинист погудел для острастки, увидев нас возле путей. Огромная лязгающая железная гусеница ползла мимо нас. Ольга встала как будто для того, чтобы опустить солнцезащитную штору, и как будто у нее не получалось…

Мы бежали вровень с уплывающим от нас окном, пока чьи-то бугаиные руки не мелькнули над Ольгиной головой и штора не опустилась. Такой и запомнили мы Олю – словно распятой на прозрачной жаровне вагонного окна для поживы нашему беспощадному солнцу.

Бои без правил

Историческая повесть

Вышел месяц из тумана,

Вынул ножик из кармана.

Буду резать, буду бить —

Все равно тебе водить!

Считалка

В десять – двенадцать лет кажется порой, что родители твои бесконечно устарели, что они застряли в своем прошлом, а в современности мыкаются и тычутся, как безнадежные лузеры. Но если расспросить у них, как жили, как играли, как дружили или враждовали они в своем детстве, окажется, что чувствовали они так же, просто приходилось выяснять отношения чаще всего напрямую, а не посредством смартфона или скайпа типа в режиме онлайн.

Это случилось очень давно – в 1970 году. Но могло случиться и в 1990-м, и в 2010-м. Убедись в этом сам.

1

Когда двоюродного брата Кольку ранило карбидной бомбочкой, Сергею Величко было семь лет и девять месяцев. События, которые последовали за злополучным взрывом, он воспринимал сначала совсем уж по-детски. Все плохое, а его было много, Сережка принимал как стихию, вроде грозы в августе. Он думал, что неприятности надо терпеливо переждать, как мы пережидаем под крышей ливень, гром и особенно молнию.

Две семьи с одной фамилией Величко жили в доме над рекой, на улице конечно же Набережной. Иван Петрович и Василий Петрович совместно владели усадьбой, доставшейся им в наследство от их отца, Петра Ивановича. На первый взгляд братья жили дружно, хотя в выходные, подвыпив, часто дрались в кровь, будто расцарапывали какие-то старые, уже поджившие раны. Соседи реагировали на это спокойно. Обычное дело: напьются – потом бьются. Таких случаев на Краю Света хватало. Правда, сам Сережа, несколько раз наблюдавший начало боя вблизи, чувствовал в противниках не только игривый пьяный кураж, но и что-то глубинное. Тогда он еще не знал хорошо слово «ненависть».

Сережа – младший сын Ивана Петровича. Еще есть старший – Степан. Ему двенадцать с половиной лет. Совсем малым, не умея толком говорить, он важно представлялся, протягивая руку: «Пан!» Это словцо из старорежимной жизни и стало его уличным прозвищем.

У дяди, Василия Петровича, пятеро детей: пацан Колька, ровесник Степана, и четыре девки. Жили под одной крышей, но хозяйствовали отдельно, и стена, воздвигнутая в доме, разделяла дом на две неравные половины. Семья Ивана Петровича жила в основной части дома, в добротном строении, возведенном еще Петром Ивановичем. Семья же Василия Петровича ютилась в трехстенной пристройке к основному дому. И только баня, поставленная на участке Ивана Петровича, служила не только семьям Величко, но и другим соседям.

По справедливости, как понимал ее Сережа, честнее было бы, чтобы в большей части дома жила семья из семи человек, а в меньшей – та, где четыре. Но взрослые об этом речь не заводили, а дети в то краснознаменное время лишних вопросов старшим не задавали. Вопреки пословице: «За спрос не бьют в нос», за неуместное любопытство можно было и получить. Конечно, не по носу, но ложкой по лбу или ремнем по пятой точке – непременно.

У детей от осени до лета жизнь была расписана довольно четко. С утра школа, после обеда школьная же «домашка» и некоторые поручения по хозяйству. А после часок-другой свободного времени в щелочке между сумерками и ночной тьмой. Тогда всяких маньяков еще не знали, поэтому детишек, даже совсем маленьких, выпускали на улицу без опаски, лишь изредка окриком проверяли, на месте ли чадо, в той ли песочнице, куда было отпущено, или переползло в другую.

У пацанов помимо рыбалки летом и хоккея зимой была еще забава – игра в войнушку. Войны были масштабные, как теперешние телесериалы. Воевали улица на улицу, берег на берег, чередуясь, кто будет за фашистов, кто за русских. Тогда ведь война была у всех одна в памяти – Великая Отечественная. Или для разнообразия – «в Чапаева», или для экзотики – в «Гусарскую балладу». Такого обилия игрушечного оружия, как теперь, не было и в помине. Оружие делали из досок – пистолеты, карабины и даже пулеметы. Заготавливали целые арсеналы и берегли их пуще глаза.

На городской окраине многие дружили с лесом, который начинался сразу за Святым озером. Ходили по грибы-ягоды, на болота – за мхом для строительства.

Ребят, что постарше, обычно брали с собой как помощников. А те порой находили в сырых тенистых оврагах что-нибудь ценное из военных времен. Вот и Пана однажды ждала в лесу большая удача: нашел проржавевший, без приклада и патронного диска партизанский автомат ППШ. Стрелять из этой тяжелой железяки было невозможно, но кладоискателем месяца Степка походил.

Была середина ноября. Даже в войну играть надоело. Ребята посматривали на угрюмое небо: когда уже снег! Голой холодной осенью скучновато. И тут кто-то принес забаву – карбид. Вещество, как выяснили пацаны, применяется на сварочных работах. Таких работ довольно много на большой стройке. Подобных на Краю Света не предвиделось. Так что Степка и Колька сгоняли на великах на другой конец города, где с шумом и лязгом строили несколько многоквартирных домов. Заветный груз пацаны привезли в двух непромокаемых мешочках. Часть добычи выменял на бутылки сосед Валера Бабченко. Первые испытания карбидных бомбочек старшие ребята провели где-то в лесочке. Как сказал Пан, боялись, что застукают взрослые и отнимут боеприпасы.

И вот пробил час великого испытания. Его назначили провести днем на картофельном поле Величко, чтобы взрыв выглядел, как настоящий. Заодно и проверят, кто лучше заряжает бомбочки – Степан или Колька.

2

Какие могут быть мечты у мальчишки неполных восьми лет во времена, когда телевизор и холодильник есть не в каждом доме, когда только-только появляются в обиходе шариковые ручки, а взрослые, сидя на веранде за вином, со смехом говорят о том, что вот обещал какой-то Никита через десять лет коммунизм? Чтобы папка чаще приходил домой трезвым, чтоб не обижал старший брат, чтобы подешевели шоколадные конфеты… А еще научиться что-нибудь делать лучше всех.

Правда, старшие ребята, одногодки Степка и Колька, так зло все время соревнуются между собой, что порой и не хочется никакого чемпионства для себя. В своих поединках кто быстрее и сильнее, двоюродные братья доходили порой до сущих безобразий. И не в том дело, что оба вечно ходили в синяках, а то и перебинтованными, как геройские красноармейцы. Это как раз вполне по-мальчишески.

В закутке между баней Ивана Петровича и густым ягодником Василия Петровича Пан и Колька соревновались однажды, кто быстрее выкурит «козью ножку». Курево в то время было дорогим удовольствием даже для взрослых, для тех, например, что жили на Краю Света. Величко-отцы в будние дни обходились махоркой, низкосортным табаком по семь копеек. Но Иван Петрович в красные дни календаря позволял себе купить красивую пачку папирос «Казбек». В одной из таких, уже без папирос конечно, загадочно пахнущей, с черным всадником на фоне синих гор, Сережа хранил значки, редкие фантики и прочие ценности.

Степан и Колька затырили у отцов из серых пачек по паре щепоток махры. Почти без ошибок из обрывков газеты скрутили «козьи ножки». На ровный клочок бумаги насыпа́лась дорожкой махорка. Затем клочок аккуратно сворачивался в трубочку на манер сигары и склеивался слюной на стыке. Дальний конец загибался кверху, и получалась этакая бумажная курительная трубка.

Болельщиков собралось порядочно. Величко: Сережа, Томка, Нинка. Пороховы: Витька и Сашка. Бабченко: Валера и Славик. Махорки на две полноценные ножки не хватило, в табачное крошево добавили перетертых в ладонях сухих листьев. И торжественно засмолили. Сизый заклубившийся дым принес целый букет запахов. Тут и ядреный аромат банного веника, и терпкая вонь махорки пополам со смрадом горелой бумаги. Совсем не аппетитное белесое облако вилось вокруг невозмутимых пока куряк.

Степка затягивал в легкие дым честно, глубоко. Колька халтурил, надувал щеки дымом, потом выталкивал его обратно, не загружая вредной работой легкие. Болельщики в силу возраста не разбирались в тонкостях правильного курения, поэтому Колька не был прищучен за нечестную игру, а из-за этого Степка первый и закашлялся, наглотавшись горлодерного дыма. Да так, что всего согнуло-скрючило. Он вытянул в сторону руку с «козьей ножкой»: мол, подержите кто-нибудь, пока я прокашляюсь. Подсуетился Сережка, пока у брата слезы застилали глаза. Принял из его пальцев почти невесомую бумажную трубочку и быстро потянул дым в себя, ведь по-доброму брат никогда не даст попробовать курнуть. И тоже не рассчитал. Так вывернуло в приступе кашельного удушья, что и «ножка» выпала из пальцев на землю и там почему-то загорелась, весело потрескивая. Так что свои подзатыльники Серега от брата все-таки огреб. Не за то, что курил, – за то, что «трубку спора» не сберег. А состязание так до конца и не довели. Как будут говорить лет через двадцать, из-за «форсмажорных обстоятельств». Просто Колькина мать, Евгения Валерьевна, вышла на огород подкопать картошки к ужину.

Была и совсем глупая дуэль, в которой Сергей не стал набиваться в участники, предпочел остаться болельщиком на почтительном расстоянии от дуэлянтов. Суть состязания была такова: кто из двенадцатилетних богатырей поднимет выше свою струю, когда мальчики будут писать на стену сарая. Стена обшита поседевшей от времени бледно-серой доской, поэтому определить победителя будет несложно.

Колька фонтанировал первым и поднял струю на высоту, почти равную его росту, примерно до подбородка. Следом Степка вступил в бой, натужившись так, что зарумянились загорелые щеки, пустил струю. Может, и выше, чем Колька, потому что светло-соломенный фонтанчик угодил Пану прямо в лоб, – он ведь, дурачок, еще и наблюдал, куда писюном целится. И возможная победа превратилась в посмешище.

А теперь карбид…

3

От тайного места за баней до реки – а это метров шестьдесят – компоненты бомбочек несли в разных торбочках. Сережа и младшая Колькина сестра Нинка бодро шагали следом за старшими, но на почтительном расстоянии. Колька то и дело оглядывался и для порядка шпынял мелкоту. Те в свою очередь прогоняли с огорода увязавшуюся за детьми дворнягу Жучку, по мере сил сторожившую подворье Василия Петровича.

На берегу Сергею и Нине сразу определили место – ложбинка на берегу в зарослях ивняка. Степка и Колька посреди поля снаряжали бомбочки: набивали травой бутылки, доливали воду, опускали в горлышки грязно-белые кусочки карбида и плотно закупоривали стеклотару.

И вот две бомбочки закопаны в сыпучую, как порох, подсохшую землю картофельного поля. Внутри стеклянных зеленых сосудов течет химическая реакция между карбидом и водой: выделяется и накапливается газ, а выхода у него нет.

Первой лопнула Степкина бутылка. Карбидный взрыв Сережка видел впервые и согласился с мнением старшего брата: он очень похож на те, какие показывают в кино про войну. Теперь ждали взрыва Колькиной бутылки. Но ничего не происходило. Там, где прятались Сережка с Нинкой, не было слышно ничего, кроме плеска волн и переговоров старших.

– Тихо же! Даже не шипит, – настаивал Колька.

– Шипит, – твердил Пан. – Пукает тихонько.

– Сам ты пукаешь! И совсем не тихонько!

Колька выскочил из окопчика и осторожными шажками пошел к своей бомбочке.

– Э, стой! – крикнул ему Степка. – А рванет?

Он вскочил на ноги, побежал за двоюродным братом, подцепил пальцами рукав куртки.

– Ну стой же ты!

Колька, вырываясь, яростно взвизгнул. И Степка отпустил его.

Все знали: если на Кольку найдет, он себя не помнит. И тому, на кого он взъярится, лучше уносить ноги. Колька хватал палку, камень – все, что под руку попадет, и лупил не глядя. Бывало, в припадок биться падал. За глаза его так и звали на Краю Света – Припадочный.

Тем временем Колька подошел к своему взрывному устройству и встал над прикопанной в землю бутылкой.

– Нормально все! – крикнул Степке. – Сейчас я ее!..

Огляделся, выискивая что-то на взрыхленной земле, подхватил с борозды черепок, обломок расколовшегося на части чугунка, котла для приготовления еды в печке.

– Дурак! – окликнул его всерьез обеспокоенный Степка. – На фиг тебе это надо?!

– Не твое дело! Иди в …

Колька опустился над своим изделием на колени, занес над зеленым донышком бутылки обломок чугуна…

И бомбочка словно испугалась наивной мальчишеской угрозы – она лопнула. Хлопок получился не очень громким, да и серо-зеленый цветок взрыва оказался слабее, чем у Степкиной бомбы.

Выглядывая из укрытия, жадно наблюдая взрыв, Сережа понимал, что граната ненастоящая, по-настоящему никого убить не сможет. Но почему же тогда Колька выронил ржавый обломок, схватился за лицо и скорчился над детской ямкой воронки, как молящийся араб, каких Сережа видел по телевизору, когда в скучных обычно новостях показывали войну Израиля и Египта, каких-то далеких и загадочных стран.

Больше зарядов не было. Вся ребятня побежала к поверженному подростку.

– Колян, ты что?! – на бегу выкрикнул Степка.

На бегу начала всхлипывать Нинка.

А Сережка не мог понять своих чувств. Положено было жалеть родственника, но ему было только любопытно – что случилось? – и неуютно от недоброго предчувствия.

Степка тряс Кольку за плечо. Двоюродный брат, не вставая с колен, поднял голову от земли. И все увидели, как между закрывающими лицо, серыми от земли пальцами сочится темная, как вишневое варенье, кровь.

Тут уж Нинка заревела в голос.

– Надо в больницу! Или что? – суетился Степка.

Понятное дело – в больницу. Но тогда все узнают, чем занимались оболтусы на пустых картофельных грядках. Значит, не избежать наказания. А оно вряд ли будет легким, вроде практикуемого мамой Степки и Сережки домашнего ареста. Ох, видно посвисты отцовского ремня неотвратимы, как зима!

– Пойдем к воде, промоем, – хлопотал Степка. – Может, там всего царапина или бровь зацепило: она кровит сильно.

– Глаза… больно… – глухо промычал Колька, не отнимая ладоней от лица.

Повели все же Кольку домой, рассудили, что в реке вода грязная, кишит микробами. Нинка, хоть Степка ее и отговаривал, побежала за мамкой. Та работает недалеко, на соседней улице, швеей на «промике» – комбинате местной промышленности.

У рукомойника на кухне Колька осторожно смывал с лица кровь и грязь. Ему помогал, как мог, Сережка. Ну, хотя бы подавал полотенце. Кровь тонкими, но резвыми струйками бежала из порезов на лбу, а еще из века заплывшего левого глаза капля по капле тоже сочилась.

– Левым почти ни фига не вижу, – констатировал Колька.

– Коль, а правым?

Тот побрызгал еще водой, поморгал – и ура!

– Кажись, вижу.

Потом, встречаемая не в тему радостным лаем Жучки, вбегает в дом тетка Евгения. Она бесцеремонно отпихнула Сергея, повернула к скудному свету из окна лицо сына.

– Ну что, видишь?

– Вроде, – вякнул Колька.

Телефона у Величко не было. Поэтому тетя Женя замотала раны сына льняным полотенцем и выбежала на улицу. Там, по счастью, ей удалось тормознуть соседа Петра Владимировича Бабченко, шумного веселого дядьку на машине ГАЗ-молоковоз. С его младшим сыном, второклассником Славиком, Сережка дружил.

Дядя Петя, конечно, чертыхнулся и даже матернулся, но посадил в кабину и кое-как перевязанного Кольку, и его мать. Погнал в больницу.

Сережка засобирался домой и только теперь заметил, что брата Степки давно нет рядом.

4

У Величко, которые Иван и Вера, родителей Степки и Сережки, тоже бегала во дворе собачонка незамысловатой породы с такой же простенькой кличкой – Белка. Это вполне объяснимо: в отличие от черной Жучки, бегавшей по соседнему двору Василия Величко, Белка имела шерсть изначально белую. Она умела лаять весело, встречая своих, и злобно, если в калитку перся чужой. А вот если папа возвращался домой пьяный, псина предпочитала молча отсиживаться в будке. Папаша в винном ненастроении мог пнуть независимо от того, с каким настроением лает Белка.

Вот и в этот вечер лязгнула на калитке клямка, специальный железный запор, но Белка отмалчивалась. Значит, папа возвращается «на бровях». Если настроение хорошее, станет петь, нет – начнет скандалить. На Краю Света после выпивки могли ругаться и драться почти все мужики, за исключением Пороховых, Шнейдеровых и Микошиных. Участковый инспектор милиции Стражев выпить мог и любил, но в буйстве замечен не был.

Степка и Сережка делали уроки за круглым столом под абажуром с кистями и теперь дружно напряглись. То, что папа бывает грозен, Сережка узнал года в четыре, когда запомнилось, как спасались от беспочвенного отцовского гнева у соседей.

В отличие от мужиковатого и простого Василия, Иван Величко выглядел, как правило, хорошо, красиво. Как лицом, так и формой одежды. Лоска и щегольства он поднабрал, когда служил срочную службу на Краснознаменном Балтийском флоте. Иван Петрович работал электриком на местной гидроэлектростанции. На работу ходил в темно-синих, почти черных галифе, таких штанах военного фасона тех времен, блестящих яловых сапогах и длинном черном кожаном пальто.

Судя по шагам в коридоре, возвращался папа довольно уверенно. Значит, считая по-взрослому, выпил немного, ну или умеренно.

Сережка перевел дух и вернулся к арифметике.

– Не ждали? – весело рявкнул в кухне папа.

Мама шикнула: дети сидят за уроками.

Папа громыхнул посудой. Скорее всего, принес «красненькую» – бутылку вина и будет сейчас, как говорят взрослые, «догоняться». А вскоре и песня начнется…

В самом деле, не успел Сережка дорешать примеры, как из кухни донесся чуть скрипучий запев:

Когда на улице Заречной

В домах погашены огни,

Горят мартеновские печи,

И день и ночь горят они.

Потом папа уже дуэтом с мамой спел песню из кино «Кубанские казаки»: «Каким ты был, таким остался…» Причем Сереже показалось, что мама вкладывает в слова воспитательный смысл. Ну, на то она и учительница.

Вечер обещал перейти в ночь спокойно, без скандала и драки. Но Сережа все-таки ощущал беспокойство, видел, что и Степка остается напряженным, уроки плохо лезут ему в голову. Младший брат догадывался: старший томится в ожидании того, какой будет развязка плохого дневного приключения.

И вот она лязгнула, чертова калитка, своим железным запором. Так клацнули друг о друга детали простой защелки, что пацаны поняли: развязка пришла. Тем более что Белка тявкнула для сведения: пришли не чужие.

Конечно, это была ближайшая соседка и родственница – тетя Женя.

– Пьем да поем, значит? – с порога начала она, постепенно повышая громкость своего и без того не слабого голоса: – А вы знаете, что ваш Степка моего Кольку покалечил?!

– Как – покалечил?! – всполошилась мама.

Евгения коротко всхлипнула и проголосила на слезливой волне:

– Не знаю, будет ли глаз видеть! Ни за что кинул бутылкой прямо в голову!..

– Какой такой бутылкой? – требовала подробностей Вера Ильинична.

А папа громко позвал:

– Степан?

Брат вздохнул, выбрался из-за стола и побрел к неплотно прикрытой двери. На время забыв про «домашку», потянулся следом Сергей.

– Объясни, в чем дело! – потребовала мама.

Степан обратился к тетке:

– А что Колька говорит?

Та огрызнулась:

– Что было, то и говорит: кинул бутылку ни с того ни с сего.

– Что я, дурак – бутылками с карбидом кидаться?

– С чем? – насторожилась мама.

Папа снова попытался вникнуть в суть конфликта:

– Ты, Женька, это… погоди нагнетать. Надо толком разобраться. Говори, Степан!

– Во разумник! – тут же встряла Евгения. – Оболтусов надо воспитывать, а не винище пить! Вот и мой где-то собакам сено косит, а сын в больнице!

– Ты, Женька, и сама выпить не дура! – хохотнул папа.

Мама взяла разбирательство в свои руки.

– Не молчи, Степа, рассказывай.

И Пан выложил, как все было.

Зацикленная на своем, Евгения завопила:

– Во как! Не просто посудина, а с этим… карпинтам! Вообще убить мог, паршивец!

– Подожди, Евгения! Значит, Коля утверждает, что Степан бросил в него бутылку с карбидом?

– Во! Утверждает!

– Почему я должна верить Николаю, а не своему сыну?

– Потому что твой стоит и ухмыляется, а мой в больнице!

– Не вижу логики, – заметила мама.

Сергей решил поучаствовать в выяснении истины, просунул голову в дверной проем и заявил:

– Я видел! Все было так, как Степа говорит.

– Конечно! – подбоченясь, заявила Евгения. – Конечно, будешь брату поддакивать, засеря малая!

Евгения Валерьевна – женщина простая – как думала, так и разговаривала.

Но тут папа вспомнил, кто в доме хозяин. Он так грохнул кулаком по столу, что громко звякнул соприкасавшийся с тарелкой стакан.

– А ну, дорогая, пошла отсюда! Пришла в мой дом и на моих детей гавкаешь! Виноват – ответит!

– А чтоб вы все сгорели! – парировала Евгения и выскочила за дверь.

Спать пацаны легли умиротворенные, почти счастливые. Как ни крути, спасибо тете Жене: ее крик оттянул на себя добрую половину родительского гнева. Понятно, папа и мама в один голос, что бывало нечасто, пригрозили: если еще раз услышат слово «карбид», обоим долго будет больно сидеть.

А Колька оказался сволочь, хоть и двоюродный брат. Так думал, засыпая, Сережка. Он не знал, что через два часа будет разбужен, напуган и опозорится, как малое дитя.

5

Сначала тявкнула вполне дружелюбно Белка. Этого в доме Величко Ивана не услышали. Но пронзительный собачий визг, полный боли, разбудил всех в доме и даже соседей Пороховых. Не проснулся только негромко похрапывающий Иван Петрович.

Все Величко по линии Ивана Петровича спали в одной большой спальне, куда выходила задняя стена печи. После недолгого, но душераздирающего взвизга Белки, не понимая, что к чему, не враз, как по команде, но в одну минуту сели на своих постелях Вера Ильинична, Степан и Сережка.

– Чо такое?! – воскликнул Степка, видевший в ночном мраке только смутные, как призраки, силуэты матери и брата.

Громкий дробительный удар в дверь заставил всех вздрогнуть. Затем послышался рев дяди Васи Величко:

– Верка! Ванька! Открывай!..

– Может, с Колькой что, – предположила мама.

– Не открывай! – чуть ли не в один голос воскликнули сыновья.

– Так вдруг помочь надо. – Мама потрясла за плечо папу: – Вань, просыпайся, брат ломится!

Батя пробормотал что-то невнятно и натянул одеяло на голову.

Мама встала, накинула халат поверх ночной сорочки.

– Спите, дети.

Как бы не так! Сережка не меньше Степана был уверен: дядя Вася пришел ругаться вместо тети Жени. И этот скандал будет посильнее: вон как Белке досталось!

Мама вышла в кухню, зажгла свет.

– Тихо, Василий! Детей разбудил.

Что-то громко упало в коридоре.

– Вася, ты что?!

– Хочу со Степкой говорить!

– О чем тебе с мальчишкой говорить?

– Он знает!

– Ну нет, Василий, ты пьяный, да еще с топором…

С топором?!

Мальчишек мигом смело с кровати. Оба яростно трясли отца за плечи.

– Папа! Папочка! У него топор!..

Но отец никак не мог вырваться из лап тяжелого хмельного сна. А мамин голос, как будто спокойный, увещевающий, но со звонкими модуляциями напряжения, а может, и страха, доносился уже от дверей, ведущих из кухни в гостиную – раньше говорили «в зал». Значит, дядька Васька пробивается к ним все ближе и ближе.

– Папочка! – заорал Сережка, оглядываясь на штору, прикрывающую дверь в спальню.

Мальчики то включали, то выключали свет в спальне: непонятно, что страшнее – увидеть дядьку с топором во всей красе или только смутную тень с поблескивающим в лунном свете лезвием плотницкого, но вполне убийственного инструмента.

Сережка переминался у родительской большой кровати, пытаясь вместе со Степаном привести в чувство отца. Громко хрястнула дверь в зал. Сережа подскочил от страха и… треснул кулаком по шершавой твердой щеке отца.

– Да вставай ты уже!..

Папа наконец-то продрал глаза, поднялся с кровати, очумело мотая головой, и услышал крик родного братца. Этот крик заставил его окончательно проснуться.

– Давай сюда Степку, а то засеку!

– Опомнись, Васька! – тоже криком взывала к рассудку свояка Вера Ильинична.

Сережа сжал ноги и присел, чтоб меньше было видно, что он описался, но видел и слышал: батя выругался матно и как был, в белых армейских кальсонах, бросился в зал.

Ребята сквозь щель в шторе наблюдали за тем, как развиваются события. У двери упирались друг в друга, как в игре «тяни-толкай», мама в халате и дядька Васька в спортивных штанах, валенках и телогрейке на голое тело. Толкались руками, то есть мамка удерживала дядьку пальцами за запястья. Правая рука дядьки и левая мамина были подняты вверх, правая мамина и левая дядькина отведены в сторону. Как будто пара неумех пытается станцевать танго или вальс. Было бы смешно, если бы не слипшиеся волосы дядьки, его бешеный взгляд, а пуще того – топор в правой его руке.

Тоже встрепанный, такой же нелепый в своем исподнем, как и дядька Васька в телаге на голое тело, папа взывал:

– Братка, уймись, ради бога!

– Я уймусь! – хрипел дядька Васька. – Хоть ты меня, брат, уже сколько лет давишь!..

– Что плетешь? За этим среди ночи приперся?

Может, дядька и ответил бы брату, и не только матом, который вроде начал вываливаться у него изо рта, но не успел.

За его спиной в дверном проеме вырос сосед, Геннадий Порохов. Одной рукой он перехватил топор, второй «на локоть» захватил буяна за шею и утащил на кухню. А затем, судя по грохоту и топоту, поволок во двор. Дядя Гена – мужик серьезный, в молодости служил в десантных войсках. Так что справиться с сильно пьющим дядькой Васькой для него – семечки.

Потом папа долго бубнил с кем-то на кухне. Мамка же, стараясь делать вид, что не очень-то испугалась, пришла к детям, успокоить: «Ну всё, всё кончилось!»

Эх, мама!..

6

Василий Величко официально работал спасателем на пляже. Но основным источником добывания денег для большой семьи была у него шабашка – это когда люди что-нибудь строят для кого-нибудь, договорившись по-тихому, без участия государственных организаций. Поэтому дома он бывал редко, все время в разъездах. И как раз сейчас угораздило его приехать на побывку.

Наверное, по-родственному Иван Величко не стал бы выносить сор из избы. Сосед Порохов тоже болтливостью не отличался. Но ранним, почти черным на Краю Света утром, когда всего и света во дворах – от окон, уютно желтеющих во мгле, настроение в доме Ивана снова перестало быть умиротворенным.

Степка выскочил во двор по утренней нужде. Через минуту ворвался на кухню. На красных от мороза щеках поблескивала влага. Оказалось, это не растаявшие снежинки, а слезы ярости.

– Я его убью!!!

– Что такое? Кого? – удивилась мама.

– Дядьку! Он, гад, Белку убил!

Степке в темноте не привиделось. Белая собачка лежала в двух человеческих шагах от своей конуры, в темной замерзшей луже крови. Василий разрубил ей хребет, и Белка от крыльца, где получила удар, до того места, где испустила дух, ползла, волоча парализованные задние лапы.

– Убью! – дрожа от холода в одной рубашке и дежурных валенках, твердил над трупиком дворняги Степан.

«Убью!» – не раскрывая подрагивающих губ, вторил брату Сережа.

Мама пошла ругаться с родней, но ничего у нее не вышло. Евгения, чуть приоткрыв входную дверь, заявила, что знать ничего не знает, что Васька чуть свет убрался куда-то.

Мама ушла на работу, как всегда, раньше всех, но прежде заверила своих мальчиков, что обязательно зайдет к участковому милиционеру Стражеву и напишет на Ваську заявление.

Дети вместе с хмурым от трудного похмелья батей погребли Белку за сараем. И плевать на то, что Степка и Сережка опоздали на первый урок почти на полчаса.

7

Сережка Величко, Нинка Величко, Сашка Порохов и Славка Бабченко – одногодки. Ходят в одну школу, в ту, в которой учатся все дети и подростки Края Света, – в СШ № 1. Первая не потому, что лучшая, а потому, что прежде других построенная. Вся октябрятская четверка училась во втором классе. Только Сережка и Сашка, как более толковые, сидели за партами во втором «А», Славка и Нинка с более скромными способностями к учебе – во втором «В». Но обычно в школу шажком, а из школы бегом они направлялись одной компанией. До сегодняшнего утра.

В школе братья разошлись по разным учебным корпусам. От переживаний, ночных и утренних, Сережа плохо соображал и даже получил внушение от добрейшей Виктории Максимовны. И не сразу заметил, что одноклассники посматривают на него с настороженным удивлением. Он даже оглядел себя украдкой: может, какой непорядок в одежде? На перемене после второго урока все разъяснил Сашка.

– Слышь, правда, что вы вчера Кольку карбидом взорвали?

– Ерунда какая! Никто его не взрывал!

– А Нинка говорит – взрывал.

– Нинка?

– Она же сама все видела…

С двоюродной сестрой Сережка дружил так, как будто она была родная, как будто вообще сестра-близнец. Начиная с яслей всегда были вместе. И вот она врет! Но зачем?

Сережка выскочил из класса, в несколько секунд преодолел расстояние до второго «В». Круглолицая, с двумя тонкими косичками Нинка, в форменном платье с передником, стояла у доски, болтала с одноклассницей.

– Нинка, иди сюда!

– Чего тебе? – спросила та испуганно.

– Спросить надо.

– После уроков спросишь. Сейчас некогда!

Нинка огляделась, словно искала, кто бы подтвердил – действительно некогда. И вдруг спасением для нее ударил по ушам всегда неожиданный звонок на урок.

Сережа отправился восвояси.

У второклассников учебный день составляет четыре урока с большой переменой. Когда учебное время истекло, Сережка попросил Сашку, чтоб тот подождал его, а сам побежал во второй «В». Почти все «вэшники» были в классе, но ученицы Величко на месте не оказалось. Один Славка Бабченко сидел за партой и неспешно уминал большое желтое яблоко.

– Где Нинка?

– Смылась с последнего урока. Сказала – живот болит.

– Она про вчера рассказывала?

– Ага. Будто Пан в Кольку гранату из карбида бросил. И ранил.

– Зачем рассказывала?

– Да ни зачем. Наша Маша, ну Мария Антоновна, как пришла, так и спросила у нее: «Что у вас случилось?»

– А ей что за дело?

– Сказала, что звонили в школу из больницы, вот и спросила у Нинки.

– Нинка – предательница! – выпалил Сережка.

– Да? Кого она предала?

Сережка промолчал. Действительно, кого она предала? Просто врет вслед за Колькой.

Ученики уходили из школы двумя путями. Первый – от парадного крыльца через прогулочный дворик на улицу Юрия Смирнова и затем на площадь. Второй – мимо актового зала, котельной, через пришкольный участок с грядками, ягодными кустами и плодовыми деревьями, через калитку на улицу Володарского и с нее на Набережную – на Край Света.

Они брели втроем: Сережка, Сашка и Славик. Обычно по пути домой они успевали поиграть в пятнашки, в ножички, меча перочинник с ладони, с локтя и даже ото лба. Или просто хохотать, толкаться, драться мешками со сменной обувью и «физрой».

В укромном уголке возле угольной кучи, между продолговатым зданием актового и спортивного залов и котельной, о чем-то спорили старшеклассники. Сережка сразу определил: в разноголосице слышится голос Степки. Не сговариваясь, троица октябрят подошла ближе, чтоб расслышать, что за проблему решают старшие ребята с Края Света.

В толпе на первый взгляд было человек десять. Кроме Степана и нескольких пацанов с улицы Набережной и улицы Заречной в группе выделялись восьмиклассники Юра Микошин и Нёма Шнейдеров. Приличная вроде компания. Так что – драки не будет?

Все слушали взволнованную речь Степана.

– Юр! Пацаны! Ну, если я сам сразу первый согласился на бой, зачем мне такой ерундой заниматься?

– Пан, – сказал Юра Микошин, – я тебе, может, и верю, но пацаны не все верят. Говорят, что сначала ты хотел драться, а потом испугался.

– Брехня! Кто это сказал?

Степка поочередно заглядывал в лица пацанов, словно хотел по глазам вычислить клеветника.

– Ну Колька… – протянул кто-то из заречных.

– Тогда пошли в больницу! – горячился Степан. – Пусть он при мне свое вранье повторит!

– Ладно, Пан, разберемся, – успокаивал Юра.

Потом оглянулся и увидел троих друзей.

– А ну кыш отсюда, мелкота! – рявкнул он страшным голосом. – Подслушивают тут!..

8

Сережка быстро справил нехитрые домашние дела: покормил кур, пообедал сам, сделал домашние задания. Но и когда нес твердое пшено домашним курам с красными чернильными пятнами на крыльях, и когда вприпрыжку направлялся в туалет, старался держаться подальше от маленького, как болотная кочка, холмика Белкиной могилки. И все равно вспоминал холодный влажный нос глупой и доброй собачонки, которым она благодарно тыкалась даже в пустые его руки, и говорил себе: «Не плакать!» Только не плакать. Чтоб не было слез, нужна злость. Надо злиться на всех Величко, которые от дядьки Васьки!

К трем часам он был уже свободен и мог присоединиться к компании Сашки и Славика. Те уже мелькали на улице. Но Сережка ждал брата. Очень уж хотелось узнать: о каком таком бое спорили ребята возле кучи каменного угля?

Стукнула калитка. Сережка по привычке прислушался, как тявкнет Белка. Потом вспомнил, сжал зубы: быстрее приходи, злость!

Брат вошел угрюмый, швырнул на стул сумку с учебниками и тетрадями. Но младший все-таки отважился спросить:

– Степ, а что у тебя за бой?

– Не твое дело!

Сережку ответ не удивил и даже не расстроил. С тех пор как ему стукнуло шесть, он регулярно получал от брата подзатыльники и легкие пинки подъемом стопы, именуемые грубыми детьми Края Света «подсрачниками». Степан был грубоват с младшим братом. Но это не мешало ему за калиткой всячески брата защищать и хвалить. Хотя бы за учебу, в которой сам Степка, хоть и учительницы сын, был не силен.

– Степ, зачем Колька так сказал про тебя?

– Затем, что дурак! Или сволочь… Уроки сделал, умник?

– Сделал.

– Так иди на улицу, там твои корефаны уже путаются.

– Почему они все такие?

– Кто?

– Велички, которые за стеной.

– Откуда же мне знать?

Степка помолчал, а потом вдруг признался:

– О чем разговор шел? Это мы с Колькой заспорили, кто кого в бокс победит. Пацаны решили устроить бой по всем правилам, с коробкой. Юра будет рефери на ринге, ну судья. Он уже три года в секцию ходит. Все будет как в Америке. Будут делать ставки на победителя.

– Что такое «ставки»? – быстро спросил Сережа.

– Деньги. Кто хочет, сдает в кассу сколько-то денег и говорит, что ставит их на меня или на Кольку. Победитель получает премию. Вот. А теперь все думают…

– Я знаю! Но это же неправда!

– И что? Все ждали этого боя. И денег уже много собрали. Хотели после боя праздник устроить для ребят Края Света. А теперь некоторые думают, что я забоялся и специально Кольку покалечил.

– А кто тебе верит, пусть заступятся!

– Они и заступаются, только всем обидно, что красивая затея срывается. А если обидно, надо же, чтоб кто-то за обиду ответил. Все, дуй на улицу! И заруби на носу: ляпнешь про бой взрослым – раздеру, как цапля жабу!

Напротив дома Пороховых, через дорогу, – небольшой пустырь. Отец Сашки и Витьки, дядя Гена, построил на пустыре небольшую игровую площадку. Были тут простые качели, турник и уже порядком растасканная куча желтого песка.

Небо низко нависло над землей густыми бровями туч. На огородах сжигали остатки картофельной ботвы и сухие листья. Горьковатый белесый дым, похожий на тот, что курили Степка с Колькой, стелился по Набережной, цеплялся за деревья и заборы, дробился на отдельные невесомые клочки.

Славик и Сашка сидели, по-турецки поджав ноги, возле одной из проплешин лужайки, играли в ножички. Забава незамысловатая: чертится на земле круг, затем игроки по очереди мечут в круг ножик. От того, как он воткнется в землю, зависит, сколько земли нарежет себе игрок.

За неимением хорошего перочинного играли старым кухонным, который Сашка притащил из дома.

– Третьим будешь? – задал Славик Бабченко самый популярный у мужиков Края Света вопрос.

– Ай, не хочется что-то.

Сережа оглядел родную улицу.

Вот белеет за ажурным забором кирпичный дом Микошиных. Вот примыкает к пустырю дом учителей Шнейдеровых. В окне торчит с книжкой в руках очкарик Нёма. Ему четырнадцать лет, он одноклассник Юры Микошина, но ни в боксе, ни в иных молодецких забавах не участвует. Вот и родной дом с палисадником перед окнами, выходящими на улицу. Где-то там затаился Степка, обычно веселый и неугомонный. Его привычнее видеть здесь, где катаются Степкины ровесники Витька Порохов и Толя Бабченко.

Потом Сережка посмотрел на пристройку, где живут двоюродные сестры и Колька. Ничего не было видно в окнах, пусто во дворе, за забором из некрашеного штакетника. Только куры с синими пятнами на крыльях роются в пустых грядках огорода.

А вот, протиснувшись под калиткой, выбежала на улицу черная собачка других Величко – Жучка. Резво трусит прямо сюда, вынюхивая что-то на стылой дороге.

Проезжая часть улицы Набережной имела в основном грунтовое покрытие. И хотя автомобили ездили по ней не очень часто, их колеса выбили две достаточно глубокие колеи. В непогоду можно было и забуксовать в этих канавках. Поэтому здешние жители все твердые бытовые отходы, кроме объедков, стекла и гвоздей, выносили на улицу и высыпали в колеи.

Сережка огляделся: взрослых нигде не видно. Он быстро насовал в карманы куртки обломков кирпича покрупнее и не спеша, чтоб не спугнуть, пошел навстречу трусившей возле забора Шнейдеровых Жучке. Соседская собачонка мальчишку знала хорошо, вот и не испугалась. Даже замедлила шаг. От человечка тянуло хлебом, сладостью – вдруг ему вздумалось Жучку угостить. И даже тогда, когда первые красноватые осколки полетели в нее с ускорением, дворняга не сразу поняла, что происходит, подумала, верно, что это игра такая. Но затем почувствовала агрессию, получила кирпичинкой в бок, заметалась, жалобно взлаивая, в поисках спасения. И удрала наконец, втиснувшись под калитку домовладения Шнейдеровых.

Сережка стоял раскрасневшийся, шумно дышал от злости и азарта атаки. Жаль, что еще пяток снарядов пришлось выбросить за ненадобностью. С явным сожалением смотрел мальчишка на щель, ставшую спасительной для Жучки.

– Эй, малой?

Над калиткой высилась темная курчавая голова Нёмы Шнейдерова. Очки усадисто оседлали переносицу.

– Чо? – стараясь быть независимым, откликнулся Сережка.

– Зачем ты это делаешь?

– Ни зачем.

– Животное за человека не в ответе!

– И чо?

– Не прикидывайся дурнем! Я, например, не верю, что твой брат кидал в Кольку карбид. Подойди – не укушу.

Заинтригованный Сережка послушался, однако на всякий случай остановился метрах в двух от калитки.

– Я не верю, что Пан кидал бутылку, – повторил Нёма.

– Почему, если другие верят?

– Читать умеешь?

– Давно уже!

– Про сыщика Шерлока Холмса читал?

– Нет еще.

– Прочитаешь, – уверенно сказал Нёма. – Если бы Пан бросил бутылку Кольке в лицо, у него были бы другие раны.

– Откуда знаешь?

Сергей невольно сделал шаг к калитке.

– Я был в больнице, – пояснил Шнейдеров, – видел, какие у него телесные повреждения…

– А зачем ты был в больнице? Ты Колькин друг?

– Просто. Были дела. Ты вот что, передай брату: я не верю, что он взрывал Кольку специально.

9

Перед тем как окунуться в уютную атмосферу домашнего вечера с трезвым папой и веселой мамой, вышла у Сережки еще одна встреча. Уже по дороге домой у своей калитки приметил он Нинку. Двоюродная сестра в одиночку гоняла железную баночку от сапожного крема по расчерченной под девчачью игру «классики» дороге.

– Ну привет, – сказал он.

– А я видела, что ты в Жучку камни кидал!

– Ничего с вашей Жучкой не стало. А нашу Белку твой батя зарубил. За что?

– Пьяный был.

– А почему Колька врет, что было на берегу вчера?

– Ты дурак! – сердито и в то же время как-то беспомощно выкрикнула Нинка.

– Сама дура и врушка! – озлился в ответ Сережа.

– Матрос – в штаны натрёс! – ни к селу ни к городу ляпнула сестрица обидное и убежала домой.

Дома сегодня было хорошо. Папа не просто пришел домой трезвый – он принес вкусную жирную селедку. Отужинали славно, после соленой рыбы осушили полведра воды. Мальчишки подкрашивали ее клюквенным вареньем.

Потом ребята перебрались в спальню, где у каждого для занятий было по половине письменного стола. Сережку с самого начала подмывало рассказать брату о разговоре с Нёмой, но помнил предупреждение о цапле и жабе, терпел аж до половины девятого вечера.

– А Нёмка просил тебе кое-что передать…

– Ох ты! Так передавай! – И Степка в шутку протянул раскрытую ладонь.

– Не, словами.

Сережа озвучил почти дословно недолгий разговор, не забыв ввернуть для пущей важности слова «телесные повреждения», услышанные от Шнейдерова. И затем спросил:

– А кто вообще этот бой придумал?

– Сначала мы с Колькой хотели просто стакнуться – кто кого. А после Юра с Нёмой решили все организовать по серьезке.

– Ну, Юра – понятно, а из Нёмы какой боксер?

– Он вычитал в книжке, как на боксе можно зарабатывать. Вот в этой…

Сережка взял протянутый братом серый толстый томик и прочел на обложке: «Джек Лондон. Рассказы».

– Всю книжку надо читать?

– Да нет, рассказик один, «Мексиканец» называется.

И хотя на Сережиной половине стола лежала книжка еще и потолще, под названием «Незнайка на Луне», доставшаяся второкласснику по очереди сроком на две недели, он спросил:

– А мне можно почитать?

– Читай.

– А тренер разрешит вам с Колькой драться? Вы же всего полгода занимаетесь.

– И чего? Главное, чтоб никто не узнал про ставки.

И тут вошла мама.

– Мальчики, я думала вы этой ерундой уже переболели!

Протянула старшему обрывок тетрадного листка в крупную клетку. На клочке корявыми, почти печатными буквами написано: «Мне нужен труп. Я выбрал вас. До скорой встречи. Fantomas».

Да, несколько лет назад в кинотеатры народ валом валил на три французские комедии про злодея Фантомаса. Говорил этот злодей каким-то ржавым голосом, носил зеленую резиновую маску на всю голову. Было не страшно и очень смешно. Пацаны тогда словно помешались, исписали словом «Фантомас» все заборы и стены.

– Ма, где ты это взяла?

– В дверях торчала.

– И зачем нам в собственные двери ее совать?

– Логично, – согласилась мама. – Но калитка не стучала.

– Ладно, пойду разведаю, – решил Степка и выскочил на улицу.

А Сережка перебрался на кровать, включил настольную лампу, взял книгу Джека Лондона. Рассказ про худосочного мексиканского революционера Риверу, который пошел на ринг для того, чтоб заработать деньги на оружие повстанцам, захватил мальчишку не меньше, чем космические приключение коротыша Незнайки.

«Загудел гонг, и бой начался. Публика выла от восторга. Никогда она не видела столь внушительного начала боя. Правильно писали в газетах: тут были личные счеты. Дэнни одним прыжком покрыл три четверти расстояния, отделявшего его от противника, и намерение съесть этого мексиканского мальчишку так и было написано на его лице. Он обрушил на него не один, не два, не десяток, но вихрь ударов, сокрушительных, как ураган. Ривера исчез. Он был погребен под лавиной кулачных ударов, наносимых ему опытным и блестящим мастером со всех углов и всех позиций. Он был смят, отброшен на канаты; судья разнял бойцов, но Ривера тотчас же был отброшен снова.

Боем это никто бы не назвал. Это было избиение. Любой зритель, за исключением зрителя боксерских состязаний, выдохся бы в первую минуту. Дэнни, несомненно, показал, на что он способен, и сделал это великолепно. Уверенность публики в исходе состязаний, равно как и ее пристрастие к фавориту, были безграничны, она даже не заметила, что мексиканец все еще стоит на ногах. Она позабыла о Ривере. Она едва видела его – так он был заслонен от нее свирепым натиском Дэнни. Прошла минута, другая. В момент, когда бойцы разошлись, публике удалось бросить взгляд на мексиканца. Губа у него была рассечена, из носа лила кровь. Когда он повернулся и вошел в клинч, кровавые полосы – следы канатов – были ясно видны на его спине. Но вот то, что грудь его не волновалась, а глаза горели обычным холодным огнем, – этого публика не заметила. Слишком много будущих претендентов на звание чемпиона практиковали на нем такие сокрушительные удары. Он научился выдерживать их за полдоллара разовых или за пятнадцать долларов в неделю – тяжелая школа, но она пошла ему на пользу.

Затем случилось нечто поразительное. Ураган комбинированных ударов вдруг стих. Ривера один стоял на ринге. Дэнни, грозный Дэнни лежал на спине! Он не пошатнулся, не опустился на пол медленно и постепенно, но грохнулся сразу. Короткий боковой удар левого кулака Риверы поразил его внезапно, как смерть».

10

В конце ноября выпал первый снег. Мокрыми хлопьями обильно падал он с серого неба, однако век его был недолог. Баба Шура, оделив октябрят ирисками «Золотой ключик», поучала: «На мокрую землю снег ложится, а значит, недолго ему лежать». Ну и ладно, решили мальчики, будем брать от этого недолгого снега всё, хотя бы снежки.

По случаю выходного дня, а также дня рождения Геннадия Николаевича Порохова на веранде Пороховых гуляли мужики. Мелкая детвора крутилась тут же. Под придуманными предлогами Сашка регулярно заглядывал на веранду, где звякала посуда и гомонили подгулявшие отцы, выпрашивая для себя и друзей кусманчик чего-нибудь вкусного. Старшие дети не клянчили, но кое-что Сережка приметил. Например, то, что Витька Порохов, помогая матери и бабе Шуре накрывать на стол, умыкнул тарелку с котлетами. В некое секретное место отправились с помощью Степки и Толика Бабченко хлеб, луковица, даже луковища, размером с хорошее яблоко, и что-то продолговатое, завернутое в газету, издающее слабый булькающий звук. Степка заметил, что младший брат как-то уж больно внимательно наблюдает за старшими ребятами, и недвусмысленно продемонстрировал свой не такой большой, как у папы, но все равно внушительный кулак.

Сережка с ребятами исправно принимал от бабы Шуры то пышущую жаром пышную котлету на куске хлеба, то ломтик редкого продукта – сыра, то кружочек колбаски. А потом дело дошло и до карамелек с печеньем. Но нечаянная радость объедения не мешала ему поглядывать, как ведут себя за столом братья Величко – папа и дядька Вася. С той ночи, когда погибла Белка, братья не общались между собой, но и не дрались. Сейчас сидели хоть и за одним столом, но не рядом. Между ними нечаянно, а может, по указке хозяйки Софьи Макаровны уселся кряжистый хохотун дядя Петя Бабченко.

Вот уже и запели нестройным хором:

Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны

Выплывают расписные

Острогрудые челны.

Потом дядя Петя заявил, что хочет рассказать анекдот.

Софья Макаровна покосилась на снующую во дворе ребятню и попросила:

– Только без похабщины.

– Что ты, Соня, я ж по соседству с учительницей живу, значит, почти интеллигентный человек! Ну вот, вопрос армянскому радио: «Могут ли клопы построить коммунизм?» Ответ: «Конечно, могут, потому что в их жилах течет рабоче-крестьянская кровь!»

Взрослые засмеялись, а нечаянно подслушавший анекдот Сережка ничего не понял и смеяться не стал.

Зажимая печенюшку в кулаке, Сережка с друзьями скатился с крыльца, в несколько шагов преодолел двор Пороховых, вырвался на промозглый и еще белый от снега простор Набережной и растерянно остановился. Возле калитки стоял сам Колька Величко с двумя заречными родственниками, парнями лет тринадцати, которых здесь все знали только по кличкам – Гуня и Бэца.

Колька, как и сопровождавшие его пацаны, был в пальто и шапке-ушанке, но, в отличие от них, был украшен белой с легкой желтизной нашлепкой на левую бровь: ватный тампон был прилеплен к ране двумя полосками лейкопластыря. А на лбу и правой щеке, уже поджившие, темнели штрихи маленьких шрамиков и царапин.

После всего того, что произошло тогда на поле, Сережка ждал, что Колька придет из больницы совсем какой-то израненный. А тут такой живчик! Но все ровесники Сережки глазели на Кольку с благоговейным страхом.

Двоюродный брат высмотрел Сергея и даже как будто попробовал улыбнуться. Но спросил тем не менее деловито и сухо:

– Пан где?

Сережка оробел, но ответил вызывающе:

– Зачем тебе?

– Не твое дело!

– Ну тогда и не знаю!

Близость взрослых придавала Сережке смелости.

Но Колька Сережкин вызов проигнорировал. Отвернулся демонстративно к другим детям.

– Эй, мелочь пузатая, кто Пана видел?

«Пузатая мелочь» в лице его сестры Нинки тут же отрапортовала:

– Он с Толиком и Витькой на речку пошел.

– Купаться, что ли? – хмыкнул Колька.

– Не, вино пить, – тут же сдала старших Нинка.

– Тебя просили языком тарахтеть? – прикрикнул на нее Сережка.

Она ответила, оправдываясь:

– Я же не взрослым…

Звякнула весело щеколда на калитке Пороховых. В проем выбралась на улицу веселая троица: Степка, Витька Порохов и Толик Бабченко. Пацаны раскраснелись, хихикают непонятно над чем, подталкивают друг друга локтями… Но Кольку они увидели и узнали.

Первым отреагировал Степка:

– О-о! «Голова обвязана, кровь на рукаве»! – процитировал он строку из песни про красного командира Щорса, которую разучивали в школе на уроках пения.

Колька сделал вид, что насмешки не понял, сказал всем:

– Здоро́во, пацаны!

Окна в домах Шнейдеровых и Микошиных тоже смотрели на улицу. Так что неудивительно, что вскоре к ребятам подошел Юра Микошин. Он пожал руки пацанам, пропустил только младших школьников.

– Как здоровье, Колян? Выписали или на побывку отпустили?

– Да нормально! – как можно небрежнее отмахнулся Колька. – Уже выписался. На следующей неделе швы снимут – и порядок.

– И что? Недели через две можно бой провести?

– Конечно! – заверил Колька, но тут же повернулся к Степану: – Поговорить надо…

– О чем это?

– Ну, надо…

– Так говори! – вскинулся Степка. – От кого секреты? А потом опять выдумаешь небылицу! Между прочим, Нёма сказал, что если б я в тебя бутылку бросил, у тебя были бы не такие раны. Зачем врал?

– А ты… – начал было Колька, но не нашел что сказать.

Зато Степка завелся не на шутку:

– Что – я?! Наплел, чего не было, а пацаны подумали, что я струсил с тобой стакнуться. Так, может, это ты струсил?

Глаза у Кольки сделались бешеные. Двоюродные братья натопырились друг на друга, как взъерошенные петухи.

– А ты!.. – задыхался от злости Колька. – А я и не говорил, что ты кидал бутылку!

– Вот те раз! – искренне изумился Степка. – Так твои родители только и верещат про это на всех углах.

– Они не так поняли…

– А как тебя понимать?

– А так, что ты бросил не бутылку, а камень. Камень попал в бутылку, вот она и взорвалась.

– С больной головы придумал? – насмешливо спросил Степка.

– Ничего не придумал! Вон и свидетели есть!

Колька указал на Гуню и Бэцу.

Те посмотрели на родственника удивленно, потом сориентировались и согласно кивнули:

– Ага, всё видели.

– Да что вы видели, зоркие соколы?! – горячился Степка.

Беда в том, что Юру Микошина не интересовала история взрыва. Его больше занимала история болезни одного из участников поединка. А Колька тем временем гнул свою, никому не понятную линию:

– Так что, Степа, надо еще разобраться, кто чего боялся. Я не хочу ссориться, наоборот, хочу помириться и сказать, что зла у меня нет. Все нечаянно получилось. А раз так, я хочу, чтоб ты при всех признал, что кинул камень…

– Ты одурел, Колян! – возмутился Степка. – Я вообще не понимаю, чего ты хочешь!

– А я не понимаю: что, тебе трудно сказать, как я хочу?! – заорал в ответ Колька.

И в этот момент на калитке повис Сашка Порохов, в очередной раз отлучившийся на веранду, и воскликнул с неподдельным восторгом:

– Сережка! Нинка! Там ваши отцы бьются – аж все летит!

Все мальчишки с ловкостью котяр вознеслись на пороховский забор. На земле остались только Нинка, Колька и Сережка. И Юра окликнул с высоты забора:

– Колян, идешь?

А двоюродный Сережкин брат, которому, оказывается, тоже было стыдно за отца, злобно рявкнул в ответ:

– Да пусть они там поубиваются насовсем!..

11

Рассказывали потом, что сцепились братья ни с того ни с сего, как говорят на Краю Света, «без дай причины». Вышли Велички во двор покурить и вдруг начали друг друга метелить. Ни боксом, ни самбо братья не владели, поэтому драка была бестолковой волтузней, хоть и с кровью. А потом прибежал участковый Стражев и драку прекратил.

После этого у братьев началась «холодная война», как между странами Варшавского договора и НАТО.

Прежде заборчик между огородами Ивана и Василия был весьма условным: несколько металлических труб как основа для будущего полноценного забора были вкопаны в землю на меже приусадебных участков. После субботней драки, воскресным днем, Иван Петрович из запаса досок поставил прочный, почти глухой забор. Завершив работу, чуть ли не пинками разогнал по обе стороны ограды кур – своих и соседских. Прежде они, краснокрылые и синекрылые, рылись в огороде вперемешку.

Детям своим по этому поводу Иван Петрович ничего не сказал. А мама дала добрый совет: на всякий случай держаться подальше от детей Василия Петровича, особенно от двоюродного брата.

На самом деле не очень-то и хотелось. Правда, была еще Нинка. С ней до взрыва Колькиной бомбочки Сережа не ссорился даже по мелочам, как бывало с Сашкой или Славиком. Нинка так любила подарки, даже самые простые, вроде горсти орехов или кулька светлых карамелей «подушечек» с кисловатым джемом внутри, что Сережка всеми силами исхитрялся и по воскресеньям что-нибудь ей вручал.

Прошлым знойным летом на берегу Святого озера он, рисуясь перед Нинкой, решил прыгнуть с вышки, с которой ныряли старшие пацаны. Плавать вместе со Степкой он научился еще до школы, а в прыжках было лишь одно, что пугало мальчонку, – высота сооружения и его кажущаяся непрочность. Минутный страх и подвел. В последний момент Сережа передумал было прыгать, но основная масса тела находилась уже за краем подкидной доски. И полетел он в воду абы как. Колька отметил: «Шлепнулся, как лягушка!» Обидно было, конечно, тем более много ребят было, все видели, как он упал – некрасиво, неправильно. А Нинка сказала: «Ты не бойся, Сережа, я никогда не буду над тобой смеяться! Все равно, что ты сделаешь неправильно…» А теперь она сторонится Сережи. И в школу они давно не ходят вместе.

Было воскресенье. Степка и Сережа пошли на пять вечера в кино. Снова привезли комедию «Кавказская пленница».

Когда ее показывали первый раз, Сережка со Славиком и Нинкой совершили серьезный проступок. Детский сад, куда их водили, располагался в двух шагах от кинотеатра «Победа». Трое детсадовцев решили сходить в кино самостоятельно. Накопили денежек: 10 копеек на билет и 7 на самое дешевое фруктовое мороженое – и свалили, удрав с «тихого часа». Воспиталки конечно же всё наябедничали родителям…

Братья возвращались домой по Володарского и, перебивая друг друга, вспоминали сюжетные коллизии. А еще Сережка, как на пении, старался запомнить мелодию песенки про белых медведей. А потом, когда у моста, ведущего на Заречную и кладбище, они свернули к себе на Набережную, их встретили.

– Постой-ка, кирюха, – сказал кто-то из темноты и полоснул по глазам лучом карманного фонарика.

Сережа испуганно сжался.

А Степка ничего, достал из кармана свой фонарик и осветил троих: Гуню, Бэцу и еще одного, большого, как Юра Микошин, пацана в кепочке не по сезону и с папиросой во рту.

– Чего надо? – спросил Степка. – Денег у нас нет.

– Мы не крохоборы, – сипло сказал тот, что в кепке. – Перекинуться надо парой слов по серьезке…

– А я все Стражеву расскажу! – выпалил Сережка.

– Заткнись, малый, – не повернув головы, осадил его главный.

Бэца радостно предложил главарю:

– Пипа, давай ему накостыляем сначала – сговорчивей будет!

– Не лезь! – и своего осадил Пипа.

– Так чего надо? – снова спросил Степка.

Он как будто совсем не боялся, а вот Сережка не мог удержать в покое колени. Они так крупно дрожали, прямо-таки ходуном ходили, что оставалось только радоваться темноте Края Света, иначе все бы увидели, как же он боится.

– Значит, так, Пан…

Пипа выплюнул окурок, красной искоркой улетевший в темноту, достал из кармана пачку папирос, спички. Стал прикуривать и на мгновение ослепил себя.

И Сережка решился. Оттолкнул неожиданно более щуплого, чем остальные, Гуню и бросился, не разбирая дороги, по грязной улице, выкрикнув на выдохе:

– Бежим, Степ!..

Он бежал, как ветер, как чемпион в спринте, хотя до дома было не меньше двухсот метров. В едином порыве спасения он ничего не видел и не слышал. На уровне предчувствия или благодаря хорошей зрительной памяти он оббегал рытвины и большие лужи. И не надо ничего видеть и слышать. Главное – убежать от этого страха, от парня со смешной кличкой. Пацаны с того берега, с Заречной, рассказывали, что Пипа всегда ходит с большим ножом, таким длинным, что все кишки проткнет и из спины торчать будет…

Вбежав во двор, Сережка перевел дух и только тут сообразил: Степки рядом нет. «Значит, не бежал со мной!» – ужаснулся он. Прислушался: не доносится ли с улицы шум драки? Как будто тихо. Не поднять ли по тревоге родителей? Или участкового? Опасно! Старшие братья не устают повторять мелюзге: взрослых ни в коем случае нельзя посвящать в свои дела.

На стук калитки выглянула из коридора мама.

– Пришли уже?

– Да.

– А Степан?

– Он там… с мальчиками разговаривает…

Вошел в дом, выслушал мамино ворчание по поводу грязных сапог. Ужинать без Степки не стал, спрятался в спальне и немо взывал, глядя в черное, ставшее почти зеркалом, оконное стекло: «Где ты? Ну где?! Возвращайся уже наконец!»

Он не следил, сколько прошло времени, но вот звякнула щеколда калитки. Кто там – папа или брат? Сережка выскочил на кухню – ура! – спокойно раздевается Степан. Его обувь не в пример чище, чем сапоги Сергея десять минут назад. Младший брат тревожно высматривает на лице старшего следы битвы. Ничего не заметно, вот разве румянец на щеках очень уж яркий, такого у Степана обычно не бывает.

Мама дала им ужин, сама пошла проверять тетрадки.

Когда они остались вдвоем, Сергей сразу спросил:

– Не били?

– Не…

– А нож?!

– Какой нож! Дурак Колька их подослал.

– Зачем?

– Он зачем-то хочет, чтоб я всем сказал, что кинул камнем в его бутылку с карбидом. Можно сказать, что нечаянно.

– Все равно – зачем?

– А я знаю!

Помолчали, пожевали, и Сережка отважился на самый трудный вопрос:

– Степ, за то, что сделал, я теперь предатель?

Брат от удивления даже есть перестал.

– А что ты сделал?

– Убежал!

– Куда?

– Да вот сейчас, с улицы, от них…

Степка так весело и легко рассмеялся, что младший брат поверил последовавшим за смехом словам:

– О чем ты шепчешь, малой? Какое предательство? Ты правильно сделал! Если бы началась драчка, я бы тебя в одиночку не защитил. Так что не было никакого предательства, понял? Предательство будет, если ты взрослым проболтаешься.

12

Сегодня повезло: не было четвертого урока – физкультуры, и Сережка примчался домой в двенадцать дня. Сразу стал готовить засаду на Нинку. В холодной кладовке достал из ящика, покрытого желтой стружкой, золотисто-зеленое яблоко сорта «антоновка», со вчерашнего дня остались в запасе три квадратные ириски «Кис-кис». Переодевшись из школьной формы в домашние, так называемые «лыжные» штаны и куртку, следил за соседним двором.

Ага, вон она топает, оскальзываясь на подмерзшей дороге. Широкий ранец за спиной торчит над щуплыми плечами. Не заметив Сергея, Нинка скрывается за дверью. А Сережке и невдомек удивиться: как это она вошла, не открыв замка? Не значит ли это, что дома кто-то есть?

Сережка выжидает у сарая, гостинцы пока спрятаны в кармане.

Вот и она вышла во двор в больших, «дежурных» сапогах, шаркает с алюминиевой миской в руках к сарайчику, возле которого добирают последний съедобный сор куры.

– Цып-цып-цып! – пищит она, подзывая несушек с синими крыльями.

А вместо них Сережка тут как тут.

– Нина!

Она вздрогнула, может, не от испуга – от неожиданности, но оглянулась нервно на заднее крыльцо своего дома.

– Привет, Нинка!

– Ну привет.

– Вот я принес…

Он протянул сестре яблоко и конфеты.

Нинка спрятала обе руки за спину. И ту, в которой миска с крупой, и пустую.

– Зачем?

– Что – зачем?

– Принес зачем?

– Это мой всегдатошний подарок!

– Не надо.

– А что, мы уже не дружим?

– Я… не знаю, – выдавила Нинка, не глядя на Сергея.

– Тогда бери!

Нинка осторожно, но быстро, словно воруя, взяла из его ладони ириску.

– Скажи Степке одно дело: пусть скажет, как хочет Колька…

– Это он тебя попросил?

– Станет он… Я просто слышала…

– Зачем ему?

– Будет хорошо. Всем будет хорошо…

– А Степке?

– Что ему станется, если три слова скажет?

Сережка не успел что-либо сказать. Какая-то сила швырнула его на землю в кляксах куриного помета. Вылетели из пальцев оставшиеся ириски, укатилось под сараюшку золотистое яблоко…

Конечно, кто же еще! Колька стоит над поверженным родственником, руки в боки, нагло улыбается:

– Что, засеря, Пан шпионить прислал?

– Дурак ты! – крикнул ему красный от стыда и обиды Сережка.

Приплясывая, Колька убрался в дом. За ним потащилась не оглядываясь Нинка. Она выполнила летнее обещание – даже не улыбнулась, когда он от Колькиной подлой подножки так смешно и нелепо шлепнулся в грязь.

13

За день до обозначенного календарем декабря пришла настоящая зима – с морозом и солнцем, в свете которого вспыхивали ослепительным холодным огнем белые искринки инея. И по первой половине школьный день тянулся сегодня необычно долго, потому что солнце, обманчиво теплое сквозь большие школьные окна, манило из классов туда, где мутные лужи покрылись веселым ледком. Но проволоклись кое-как по первой половине дня четыре урока.

Все окрестные лужи, словно стайками гигантских воробьев, заполнились школярами. Там же пихались среди сверстников и катались на льду по очереди Сережка, Сашка и Славик. Случайно малый Величко бросил мимолетный взгляд на трехэтажное здание школы. И, еще не сфокусировав взгляд, почувствовал: что-то не так. Присмотрелся. Крайние справа и слева окна на первом этаже до половины замазаны белой краской. Там туалеты, по-школьному «тубзики». Левое окно приоткрыто, из него вылезает на школьный двор какой-то ловкий школьник средних классов. Что это? Спор какой или игра в войнушку? Ой какой знакомый школьник! Да это же Степка! Тогда не игра: у брата еще вовсю уроки идут. Решил прогулять или от кого-то прячется? Подойти спросить Сережка не решился. А вот проследить…

Он подхватил с земли свой оранжевый ранец, бросил приятелям: «Я ща…» – и пошел на почтительном, конечно, расстоянии за братом. Тот бодро шагал вдоль школьной стены по известному маршруту: котельная – пришкольный участок – улица Володарского – Край Света.

Сережка держался от Степана метрах в ста. Когда брат миновал котельную, Сергей шел вдоль продолговатого корпуса спортивного зала. Оттуда доносился дробный топот ног, выкрики и буханье мяча о дощатый пол. И вдруг он услышал нечто иное. За его спиной кто-то радостно воскликнул:

– Э! Вон он!..

Степан оглянулся и припустил во весь дух через пришкольный участок.

Сергей, прижимаясь к кирпичной стене, осмотрелся: к проходу на школьный участок, свистя и улюлюкая, бежали Бэца с Гуней. Был с ними и Пипа в своей кепке. Он не бежал, – видно, считал, что ему не по чину, – бодро топал следом за своими шавками. Шавки промчались мимо Сережи, не обратив на него внимания. Да и Пипа, все время зыркающий по сторонам из-под матерчатого козырька кепаря, скользнул по второкласснику Величко безразличным взглядом. Не узнал!

Как ни учили Сережку старшие ребята, что решать свои проблемы надо только самим, первым делом он подумал: надо искать взрослых, а еще лучше милицию. Но где тут милиция? Оставалось одно – бежать следом за погоней, а дальше действовать по ситуации.

В школьном саду заречные Степку опять не поймали. Он вырвался на городскую улицу и здесь с бега перешел на бодрый шаг. Бэца с Гуней тоже притормозили и теперь, иногда сбиваясь на легкую рысь, следовали за своей жертвой, поминутно оглядываясь на главаря.

Сережка бы сделал по-другому – спрятался в укромном месте и переждал напасть. Но он понимал и брата: когда враг следует по пятам, как спрятаться, чтоб никто не заметил, куда? Но уж теперь, на людной улице, ничего они Степке не сделают. Сами могут схлопотать от взрослых за то, что бьют втроем одного. Такие тогда были взрослые…

Вот и Пипа это понял. Свистнул своим подручным. Бэца и Гуня остановились, выслушали новые указания главаря и вместе с ним свернули на боковую улочку, ведущую к колхозному рынку.

Проводив заречных взглядом и убедившись, что те пусть до поры до времени, но оставили Степку в покое, Сережка облегченно выдохнул, приободрился, а когда вновь посмотрел вдоль прямой как стрела улицы Володарского, братика на ней не увидел. Скрылся брат, замаскировался. Молоток!

На Край Света, куда от школы ходу минут сорок, без компании Сережка дотопал за двадцать пять. Когда проходил мимо дома Стражевых, замедлил шаг. У мальчишек Набережной и окрестных улиц было принято участкового бояться. Коренастый, с круглой лысинкой под фуражкой или шапкой с кокардой, милиционер был строг и знал в лицо всех бузотеров на своем участке. Он мог самолично отшлепать любого хулигана детского возраста, и родители были только благодарны Петру Тимофеевичу за помощь в воспитании оболтуса. А еще участковый ловко гонялся за мальчишками, которые осмеливались на велосипедах выезжать с тихой Набережной или Заречной на Володарского, улицу магистральную, с бойким автомобильным движением, чтоб с ветерком промчаться по ровному асфальту. Если Стражеву удавалось поймать малолетнего нарушителя дорожного движения, он не составлял протокол, не выписывал небогатым родителям штраф. Он просто выкручивал из велосипедного колеса ниппель, маленькую штучку, удерживающую в камере воздух. Ниппель можно было вернуть вечером, после профилактической беседы, или купить новый в магазине «Спорт», но пацаны принимали правила игры и удирали от участкового со всем пылом смелых правонарушителей.

Сергей тоже побаивался участкового, но скорее за компанию, потому что ни разу еще с провинностями к нему в лапы не попадал.

Участковый в форменных галифе и простой телогреечке, какие шьет на «промике» тетка Женька Величко, колол во дворе дрова.

– Здрасте, дядя Стражев, – робко поприветствовал участкового Сережка.

– Привет. Тебе чего?

– Вы можете арестовать Пипу заречного, если он брата гоняет?

– Куда гоняет?

– Ну, если обижает…

– Телесные повреждения имеются?

Сережка вспомнил сначала разговор с Нёмой после атаки на Жучку, потом физиономию Кольки с пластырем на левой брови.

– Нет, наверно.

– Так вот, чтоб милиция начала заниматься этим делом, надо написать заявление начальнику отдела милиции, пойти в поликлинику и зафиксировать следы побоев. После этого и арестуем, и судить будем. Понятно?

Сережка кивнул и, помедлив, спросил еще:

– А попугать только?

– Что я – пугало? – сердито спросил участковый, потом добавил: – Ты ведь Величко?

– Да.

– Значит, это твои братья с карбидом баловались?

– До свидания, – вякнул Сережка и заторопился прочь.

Дома он поел сам, дал поесть курам и сел за уроки.

А вскоре и Степка притащился в родные стены неизвестно откуда. Был он бледен, молчалив. Нижняя губа в левом уголке хоть и была старательно зализана, но чуток кровоточила. Значит, поймали-таки…

Ни слова не говоря, старший брат начал собираться, как будто в путешествие. Мыло, зубная щетка, полотенце, запасное белье.

– Ты куда? – спросил Сережа.

– Малой, в последнее время ты ведешь себя правильно. Могу, значит, кое-что тебе доверить?

– Конечно!

– Смотри…

Брат задрал к подбородку нижний край рубашки. Сережка увидел на его пузе слева тонкую красную царапину, похожую на пробу Пирке, которую делают на руке.

– Это Пипа ножиком пощекотал, – чуть ли не хвастливо объяснил Степка.

– За что?!

– За то же самое. За камень, бутылку, за Колькину чепуху.

– Степ, а ты согласись! Пусть камень, что с того?

– Да? А потом он захочет, чтоб я его в попу поцеловал, и тоже соглашаться? И еще все точно тогда подумают, что я забоялся драться. Нет уж! Слушай сюда! Скажешь мамке, что я уехал в деревню к бабке на пару дней. Я записку напишу, а ты на словах подтвердишь. Понял?

– Да. А по правде ты надолго?

– Дней на пять. На субботу бой назначен…

Это было трудно – с честно вытаращенными глазами врать маме про то, что Степка как будто в деревне. Бабушка Степанида на вид была строгая, с выжженной солнцем кожей на лице и руках – как индеец. Совсем мелкого Сережу она как-то припугнула: «Будешь врать, а Никола-угодник услышит, – темный, как сучок, палец показывает на бородатого деда с иконы, – и станешь в постель писяться!» Сережа поверил, дома хотя бы старался не обманывать.

– Как это уехать с бухты-барахты?! – возмущалась мама.

Сережка, боясь выдать себя голосом, молча пожимал плечами.

Мама сходила к Микошиным – у них есть домашний телефон, – чтобы позвонить в деревню. Но вернулась ни с чем. В селе телефон только в сельсовете, а рабочий день давно закончился. Еще было опасение: придет сердитый папа, возьмется за ремень – от горячих по мягкому месту можно и проболтаться.

Стукнула калитка. Но пришел не папа, предварительно постучав в дверь, вошла тетка Женька.

– Добрый вечер вам.

– И вам, – сдержанно откликнулась мама.

– Ваньку ждешь?

– Чего его ждать? Придет рано или поздно.

Женька хохотнула.

– Поздно он придет, Вера! Суток через пятнадцать.

– О чем это ты?

– Мужики наши в чайной пересеклись вроде мировую выпить. После пятой – десятой рюмахи, как водится, сцепились. Побили стекла, посуду, теперь в милиции сидят. Стражев говорит: или штраф, или арест. Я-то за своего штраф платить не собираюсь. Пусть посидит, охолонет малость.

– Женя, скажи мне, пожалуйста, что они живут так не по-людски, как кошка с собакой?

– Ой, Вера, лучше тебе не знать!..

14

Сережка, Сашка и Славик погоняли хоккей на кромке устойчивого льда у берега реки. Заслышав резкий стон труб духового оркестра, сбегали посмотреть похоронную процессию, что текла по Володарской за речку. И отправились наконец домой. А на повороте с улицы Володарского на улицу Набережную, точно как в воскресенье после кино, дорогу мальчишкам преградила заречная троица: Пипа, Бэца и Гуня. Сережа испугался не сильно: все-таки белый день, даже блестящий от инея. И скорее всего, они ищут Степку… Как бы не так!

Пипа спросил у своих шакалов:

– Который? Я тогда в темноте не разглядел.

Бэца ткнул пальцем в Сергея.

Пипа цыкнул через зуб с нацепленной на него белой фольгой – подделка под железный зуб, бандитскую фиксу.

– Ну привет, бегун на короткие дистанции. А скажи мне, где твой брат зашился?

– Нигде.

– Что вы к нему пристали? – возмутился Славик.

Сашка помалкивал, но стоял рядом, не убегал.

– Заткнись, мелочь пузатая! – прикрикнул Бэца.

А Пипа не спеша полез в карман, достал папиросы. Он знал, наверное: после каждого нырка красной от холода, не защищенной перчаткой руки в карман Величко-младший ждет, что покажется лезвие ножа, знаменитого страшного Пипиного финаря.

– Повторяю вопрос…

– Не надо! – выкрикнул Сережка. – Он… он в деревню уехал!

– Зачем?

– Из-за вас. Чтоб вы к нему не цеплялись.

– Мы к нему не цепляемся, – пожал плечами Пипа. – Это ему из-за его ослиного упрямства жизни нет. Короче, расклад такой: если он не явится и не сделает так, как сказано, я тебя к забору гвоздиками приколочу. Это понятно?

– Мы родителям расскажем! – осмелился пригрозить Славик.

– А ну цыц! – прикрикнул на него Гуня и замахнулся, пугая.

Славик отскочил в сторону, но бежать не стал. И Сашка держался возле него, набычившись, словно готовый к драке.

Пипа откинул полу своего темного пальто, и Сережка увидел прицепленные к брючному ремню ножны из искусственной кожи, а в них – клинок с наборной плексигласовой ручкой.

– Понял намек? – весело и почти добродушно спросил Пипа.

Вот бы радоваться, как раньше радовался Сергей, когда старший брат уезжал в пионерский лагерь, когда можно было месяц побыть в детском углу спальни полновластным хозяином! Но сейчас Сережка не мог без Степки. Тот точно придумал бы что-нибудь… А может, и самому тоже убежать и спрятаться?

От отчаяния даже аппетит пропал. Сережка подошел к окну, прогретому солнцем до летнего тепла. На улице резвилась ребятня. Страшного Пипы не видно. Не хотелось верить, что он грозил всерьез, что этакий дылда может зарезать второклассника, но больно сделать – запросто.

По подоконнику ползло летнее насекомое – божья коровка, празднично-яркая возле ваты, вроде снега украшающей подоконник между двумя рамами. По осени забилась в какую-то оконную щель, а тут припекло солнце, и подумала, глупая, что опять весна. Сережка вспомнил детское колдовство, которым увлекались в детском саду, и преградил коровке дорогу, положив на ее пути палец. Бестолковый жучок помыкался туда-сюда и забрался-таки на подушечку указательного пальца. Мальчик плавно поднял палец вверх и забормотал заклинание:

– Божья коровка, лети на небо, там твои детки кушают конфетки…

Теперь надо три раза проговорить пожелание. И если за это время коровка расправит крылья и взлетит – желание сбудется. Что пожелать? Конечно, чтобы Пипа и Колька отстали от брата.

Но стукнула входная дверь. Сережка, не дождавшись взлета коровки, опустил руку.

В комнату вскочил Славик.

– Я придумал, что надо сделать!..

– Что сделать? – эхом откликнулся Сережка.

– Чтоб они к тебе не приставали, надо их из засады карбидными бомбами закидать! Они пойдут к тебе, а мы из укрытия – бабах! Гуня первый полные штаны накладет!

– А где взять? – заинтересованно спросил Сережка.

– Я у брата натырю. У него и карбид есть, и бутылки. Ну что, дадим им?

– Дадим!..

15

Вечером мама сказала, что пора становиться взрослым. В данном случае это означало: мама с утра поедет в деревню на поиски Степана. Сергей же должен перед уходом в школу закрыть на ключ дом и сараи. А после школы – сразу домой, ждать, кто появится – папа или Степка. Но кто-то должен появиться.

Так неспокойно было на душе у Сережки, что он даже не спорил, как обычно, с мамой – отправился спать по первому требованию. Не канючил: почитать хотя бы минуток пятнадцать про космонавта Незнайку.

И приснился ему сон. Будто гуляет он по берегу озера за городом вблизи леса, там где высится над водой геодезическая вышка, на которую обычно лазали храбрые мальчишки, которых регулярно гонял хриплый пьяненький сторож. Но Сергей пришел сюда не за тем: он не отваживался пока лезть на ажурную высоченную конструкцию, немного похожую на Эйфелеву башню, что в Париже. Он заходит в сарайчик, в нем на полу стоят рядами бутылки, заряженные карбидом. Надо лишь наполнить их водой и закупорить. Сон был очень ясный и цветной. После ярких картинок сновидения Сережка почти проснулся, но остался на уровне дрёмы, затем уснул снова.

Поэтому утром, вырванный из сладкого сна противным треском будильника, подробностей о складе «боеприпасов» он не помнил. Но уверенность, взятая из сна – возле вышки кто-то припрятал карбидные бомбочки да и забыл о них, – осталась. Откуда пришла эта уверенность, Сережка не задумывался, просто знал: они там.

Сергей так вдохновенно и убедительно рассказал друзьям об этом складе, что Сашка и Славик даже не спросили, откуда он узнал про боезапас. Решили сделать так: после школы забросить домой ранцы, взять два мешка – и вперед. «Хорошо, что мамы нет, – думал Сережа, снова запирая дверь дома, – а то выдумывай, куда пошел, зачем».

На этот день выпала оттепель. Отпустил мороз, не скрипел под ногами снег, поэтому пацаны уходились по липкой сырой субстанции, – шутка ли, почти пять километров в один конец! Однако дотопали.

От дороги, идущей вдоль озера к деревне и дальше в лес, до вышки и сарайчика возле нее метров двести снежной целины. В валенки начерпать снега можно под завязку. Потому и остановились вначале нерешительно у кромки белого поля.

– Давайте уже за бомбами, – предложил Славик и первым шагнул в сугроб.

Завязая в снегу, спотыкаясь о притаившиеся под ним коряги и кочки, мальчишки добрались до двери сарая. А на ней замок, можно сказать, замочек. Но – запертый. А о том, чтоб ломать, речи и не было, ведь Сергей утверждал, что дверь открыта.

– И чего теперь? – спросил Сашка.

– Надо в окошко посмотреть, – предложил Славик.

Не окно, а действительно окошко, меньше, чем в бане Ивана Величко, было очень запыленное, причем не только снаружи, но также изнутри. Как ни всматривались ребята в темно-серую муть, ничегошеньки не увидели – так, трубы какие-то.

Рисковый Славик посетовал:

– Камушек бы какой…

– Ты замок хочешь разбить? – испугался Сашка.

– Ну.

– Не надо! Еще мильтоны заберут.

– Где ты здесь мильтонов видишь?

– Они откуда хочешь могут выскочить, – заверил Сережка.

Как в голову стрельнуло – он вспомнил в этот момент, что карбид в бутылках ему просто приснился. Как-то надо было выкручиваться. Сказать правду – засмеют.

И тут сзади раздался сердитый окрик:

– Эй, мелюзга! Что там ищете непотерянного?

Мальчишки обернулись.

На тропе, что протоптали к озеру рыбаки, стоял дядька в черной шинели и шапке-ушанке с кокардой.

– Ничего не ищем, – робко вякнул Сережка.

– Ну так и идите отсюдова, пока не надавал вам лещей!

Пришлось уматывать, и радовался этому только Сергей.

Домой идти не хотелось. Пошли к озеру, там кое-где были проплешины с голым льдом, не покрытым снегом. Накатались всласть, хоть молодой лед угрожающе потрескивал под легкими мальчишескими телами. От треска холодело в животе, но азарта не убавлялось.

Домой приплелись в густых чернильных сумерках, желая лишь еды и отдыха. И все это было, но перед этим веселая троица была встречена мамками прямо на улице. Там же и услышали все, что думают об их поведении самые родные люди. Сашкина мама, всхлипывая, целовала ненаглядную пропажу, Славкина одаривала сыночка подзатыльниками, а Вера Ильинична, глядя на унылого Сережу, лишь скорбно качала головой.

16

Взрослые говорят: нет худа без добра. И наверное, это правда. Тяжко было на душе у Сережи вечером, мучил стыд за то, что огорчил маму.

– Что ж ты делаешь со мной, сынок? – негромко пеняла она. – Папа в милиции сидит, Степка неизвестно где, а тут еще и ты запропал. Вы мне сердце хотите порвать, дети мои? С кем же вы останетесь?

После этих слов младший сын отпустил на волю слезы раскаяния. Они побежали по круглым щекам, падали теплыми каплями на мамины ладони. Ладно, этой постыдной слабости никто посторонний не видел. Хуже другое: под слезы Сергей рассказал, что Степка никуда не пропал, он просто прячется от Колькиных дружков, которые мешают ему учиться. Хорошо хоть удержался, не сболтнул про боксерский бой.

Утром температура поднялась до тридцати восьми градусов. Большая кружка чая с малиной, аспирин и такой желанный в школьный день домашний арест! Да, Степка, конечно, выдаст по первое число за длинный язык, но когда еще это будет! А сейчас как минимум до четырех часов он полный хозяин в доме. Правда, запертый на замок, чтоб не вздумалось на улицу сбежать.

Давно уже поглядывал он на три ящичка письменного стола, которые занимали Степкины секреты, – туда младшему брату было запрещено совать нос под страхом самой лютой кары. И от этого к ящичкам тянуло еще сильнее. Степка придумал, как закрыть свое имущество от любознательного братца: толстой стальной проволокой ручки всех ящичков перемотаны, а получившийся внизу узелок для верности заключен в маленький, почти игрушечный замочек. Но у замочка должен быть ключик, и глазастый Сережка высмотрел, где ключик спрятан – в щелку под плинтусом под кроватью.

Ничего особенного в ящиках не было. В верхнем – журнал «Юный техник» и детали радиоприемника, который Степка собирал прошлым летом, пока не соскучился. Диод там, триод, конденсаторы, сопротивления, маленький динамик, проводки и батарейка за семнадцать копеек.

Потом всякие безделушки, не очень интересные. Фотокарточки парней и девок. Вырезанные из журналов фотографии каких-то волосатых мужиков с гитарами. Карточки подписаны иностранными словами, совсем непонятными Сережке, – Beatles, Rolling Stones. Стишки какие-то: «Клен ты мой опавший, клен заледенелый, что стоишь, нагнувшись, под метелью белой?» А на самом дне нижнего ящичка нашел Сережка тетрадку в зеленой обложке. На половину обложки нарисованы череп и кости. Понятно – капут тому, кто нос сунет.

На первой странице вклеена открытка с цветами и надпись цветными карандашами: «Степа + Надя = любовь!» А дальше «Школьный словарь». Какой такой словарь? А вот какой.

Школьный журнал – лебединое озеро.

Ну, это понятно: «гусь», «лебедь» на школьном жаргоне – это «пара», двойка. Оценка такая за «отличные» знания. Что дальше?

Списывание – правда хорошо, а счастье лучше.

Замена урока – хрен редьки не слаще.

Буфетчица – сорока-воровка.

Школа – сумасшедший дом.

Звонок на урок – похоронный марш.

Точка в журнале – что день грядущий мне готовит?

Урок химии – 45 минут на бочке с порохом.

Староста класса – слуга двух господ.

Директор в классе – волк на псарне.

Завхоз – скупой рыцарь.

Уборщица на перемене – Баба-яга.

Отец после родительского собрания – Фантомас разбушевался.

Ученик, посланный за мелом, – пропавший без вести.

«Надо бы тихонько переписать и показать в классе», – решил Сережа и открыл следующую страницу. А там какой-то план, украшенный в уголке тем же черепом со скрещенными косточками. Сначала он подумал, что это осталось от военной игры, но, приглядевшись, понял, что план ему знаком. Не сразу, но угадал: это схема родного подворья! Если залезть на столб или, к примеру, с вертолета посмотреть и зарисовать – как раз такой план и получится. Вот дом, колодец, сараи, баня. Прерывистая линия обозначает, скорее всего, забор между огородами. Маленький черепок нарисован в узкой щели между баней и дровяным сараем. Там, наверное, тайник. Возле черепка цифирки. Сережа угадал, что это дата – «23 августа». Что-то было в этот день такое, о чем и он, кажется, помнит…

В тот тихий и немного пасмурный день они втроем – Степка, Толик и Сережка – пошли в ближний лес по грибы. По правде, грибы только предлог. На самом деле вылазка совершалась для того, чтобы посидеть у костра, пожарить на бойком пламени ломтики сала, запечь в углях некрупную молодую картошку. Ну и пошарить, конечно, по густо заросшим воронкам: мало ли что ценное могло остаться там с войны.

В поисках сокровищ пацаны шли вдоль берега озера, рассеянно высматривали под ногами грибы и очень внимательно и осторожно обследовали ямы, не подпуская близко мелкоту Сергея. Вскоре открылась поляна с несколькими кустиками посередине и земляными нагромождениями. Мальчишки того времени могли определить почти безошибочно – это окоп с бруствером военного времени или сравнительно недавняя ошибка экскаваторщика. Толику не давала покоя недавняя удача Степки – автомат ППШ, хоть и весь заржавленный, обнаруженный в таком же древнем окопчике. Вот он и побежал через поляну к брустверу, чтобы оказаться возле него быстрее других. На бегу как-то странно, стремясь в сторону от направления движения, подпрыгнул. И предупредил спутников:

– Атас! Тут мины!

Сережка сперва остановился как вкопанный, но потом догадался. Кто-то из деревенских на этой поляне пас корову. Вот она и нароняла лепешек навоза, который за форму и цвет называли «минами». За Толиком побежал в окоп и Степка. Он вскоре окликнул младшего брата:

– Серый! Мы тут это… Постой на стрёме пару минут!

Сережка послушно остановился. Из окопа слышался неразборчивый шепот, чуть трескучий звук, с которым рвут траву. Потом старшие выбрались из окопа. Оба с корзинками. Но если Толик своей помахивает, то Степка плетеную кошелку несет так, будто тащит домой из универмага хрустальную вазу. Но вазы там нет, насколько смог, одним глазком, увидеть Сережка. Там зачем-то много травы и несколько разнокалиберных грибков.

Степка заявил, что дальше в лес переться нет смысла. На суп грибы есть, и достаточно. Пора костерок разводить. Устроились на берегу озера. Там, услаждая пузо простыми вкусностями, Сергей выпустил из внимания, а теперь вспомнил: Степка держал свою корзину подальше от огня и следил за ней все время, словно она могла куда-то уползти. Да и потом, уже дома, Сережа не заметил, куда подевались старшие товарищи. В калитку он входил один, Степан появился в своем дворе минут через десять, пришел со стороны реки, а в корзине его никакой травы уже не было – только дары леса с ножками и шляпками.

Это что же выходит? Ребята что-то нашли в окопе, спрятали под травой и принесли в город. И план нарисовали, чтоб не забыть, где именно спрятана таинственная находка. А что мешает сейчас пойти и посмотреть, пока Степке не до тайников. Только то, что дом закрыт на замок, а ключ у мамы.

Через окно тоже не получится – двойные рамы, заклеенные бумагой щели. И тут Сережа вспомнил прошлую зиму. В какой-то из дней бушевала метель, и сугроб намела такой, что даже папа не смог открыть дверь, чтобы выйти на крыльцо. Тогда он по лесенке из кухни поднялся на чердак, с чердака выбрался на крышу веранды и, вооружившись широкой фанерной лопатой для уборки снега, за час проделал проходы от дома до калитки и от крыльца к сараям.

Сережка оделся потеплее, но так, чтобы одежда не стесняла движений, на всякий случай взял на кухне ножик и полез на чердак. Ничего сложного, но потом оказалось, что чердачная дверца закрыта со стороны крыши на крючок. Вот нож и пригодился: Сережа просунул лезвие в щель между дверцей и выступом ската крыши, провел по щели снизу вверх – и крючок выскочил из петли, звонко лязгнув по двери.

На пологом скате кровли веранды было скользко. Сережа на четвереньках добрался до края крыши, где примыкала к дранке крыши лестница. Не отрывая живота от твердой плоскости крыши, он переполз на верхние перекладины лестницы и начал спуск. Преодолел девять перекладин, и вот она – земля!

Теперь оказаться в узкой щели между дощатым сарайчиком и бревенчатой добротной баней – минутное дело. Это они, Степка с Толиком, хорошо придумали: в такую щель не всякий взрослый пролезет, а втиснется, так не повернется. А мальчонке – в самый раз.

Место тайника было замаскировано просто, но толково: на нем было набросано больше жухлых листьев. И еще таким образом Степка невольно помог младшему брату: под горой листвы землю не схватило морозом. Сережа отгреб листья в сторону и осторожно всунул в обнажившуюся серую рыхлую землю нож. Лезвие, погрузившись в почву не больше, чем на пять сантиметров, уперлось в преграду. Мальчик оглянулся на всякий случай и начал копать. Выкопал картонную коробку, в каких продают обувь. Затаив дыхание, ожидая увидеть все, что угодно, хоть золото и бриллианты, приподнял крышку.

На ложе из сухой травы покоилась черно-коричневая от ржавчины минометная мина. Сережа видел такие в фильмах про войну – продолговатое каплевидное тело с кнопочкой детонатора на острие и заостренной назад пластинчатой крыльчаткой стабилизатора… Где-то вверху насвистывает в голых ветвях яблони ветер, а Сережке кажется, что это шипит взрыватель. Первым побуждением было бросить все как есть и быстрей бежать в дом за крепкие стены. Но мало ли кто наткнется случайно на мину. Да та же Нинка! Он закрыл коробку, присыпал ее землей и забросал листьями. А потом побежал домой так быстро и безоглядно, что споткнулся о кочку Белкиной могилы и чуть не упал.

17

Утром градусник, засунутый под мышку, показал 36,6. И Сергей отправился в школу. Накануне перед сном к нему пришла мысль. Похоже, важная. Наверное, Степка только навредил себе тем, что спрятался. Никто не помешает теперь Кольке сказать, что Степа струсил драться, поэтому и прячется. Надо бы объяснить это тому же Шнейдерову.

В правое крыло школьного здания, где учатся старшеклассники, он отправился на большой перемене. Повезло: в восьмом «А» было пусто, лишь Нёма сидел за партой, читал книгу. Сереге не хотелось, чтоб при разговоре присутствовал Микошин, – помнил, что Микошин никак не хотел заступаться за Степку.

Сережа подошел, негромко кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание.

– Поговорить можно?

Нёма поднял глаза.

– Конечно.

И Сережа рассказал обо всех проблемах, с какими столкнулся старший брат в последние дни.

– Это непорядок! – констатировал Шнейдеров. – Я посоветуюсь с Юрой, а ты придешь после уроков, пойдем домой вместе.

Когда закончились уроки, Сережа предупредил друзей, что сегодня они пойдут домой порознь, не удержался и, чуток приукрашивая свою роль во всем деле, объяснил почему.

– А можно мы посмотрим, как Микошин Пипе по соплям надает? – взмолился Славик.

Сережка кивнул, но посоветовал:

– Только маскируйтесь…

Навесив ранец на одно плечо, он пошел к старшеклассникам.

Юра и Нёма уже ждали в широком школьном коридоре.

Случайно Сережка посмотрел в большое окно. Двор кишел школьниками. Но он сразу увидел.

– Ой, вон они! Сами пришли!

И некрасиво, по мнению мамы, тыча указательным пальцем в стекло, показал старшим ребятам Пипу, зашедшего на школьный двор, и вертящихся возле него Бэцу и Гуню. Они, в отличие от вожака, были в школьной синей форме и красных пионерских галстуках, трепещущих от ветра на их шеях.

– Нёма, тащи сюда Коляна! – распорядился Юра.

«Ага, – сообразил Сережка, – заодно и Колька огребет! И это правильно!»

С Коли сняли швы и повязки. Шрам, пересекающий наискосок левую бровь, прижимал ее край к глазу. От этого казалось, что глаз немного криво торчит в глазнице.

Колька увидел Сережу, поморщился.

– А этот здесь зачем?

– Спокуха, все по делу, – сказал Юра. – Пошли поговорим.

– Куда это?

– Не бойся, недалеко.

– Да кто боится?!

Растерялись, удивились, а может, испугались все, кроме тех, кто эту встречу организовал. Вылупились друг на друга, будто сто лет не виделись, Колька и Бэца с Гуней. Пипа перекинул шевелением губ папиросу из одного уголка рта в другой, спросил добродушно:

– Что за шум, а драки нету?

– Ты хочешь драки? – спросил Юра.

– Я?! – изумился Пипа. – Так это вы подвалили зачем-то…

– Хочу спросить: что вам надо от Пана?

– Мне лично – ничего, – благодушно ответил Пипа.

– Тебе? – Юра повернулся к Бэце.

– Ничего, – ответил тот испуганно.

– Ты?

Теперь Юра сверлил взглядом Гуню.

Гуня побледнел и выкрикнул:

– Это все Колька!

– Ну, я понимаю, могут быть споры у этих, – Юра плавным полукруглым жестом указал на Бэцу, Гуню, Кольку, – но к мелкому зачем вязаться? Это подло!

– А на боксе ихнем денежки косить очень благородно? – ехидно улыбнулся Пипа.

– Не путай педали, приятель! – возразил Юра. – Ты хочешь сказать, что Коляну что-то не нравится в нашем деле, только он стесняется об этом сказать? Или хочет, чтоб это вместо него сказал Пан?

– Да чо я? – взвился Колька. – Я хоть сейчас в бой!

– Парни, я ничего не понимаю! – вступил в разговор Нёма. – Кто-нибудь может внятно сказать, какие претензии к Величко Степану?

– Заче-ем тебе-е? – протянул Пипа. – К боксу вашему это отношения не имеет.

– Еще как имеет! – не согласился Юра. – Бойцы должны тренироваться каждый день, а Степан пропустил три тренировки. Если вы это делаете для того, чтобы он был меньше подготовлен, мы без боя отдадим победу ему. Это понятно, Колян?

Тот угрюмо молчал.

Тогда заговорил Нёма:

– Что-то в этой истории с карбидом нечисто. После нее Кольку переклинило. Может, объяснишь, в чем дело?

Не меньше минуты прошло, прежде чем Колька ответил:

– Бой сам по себе, а все остальное само по себе. Давайте так: до боя я Степку не трогаю никак, а потом уж мое дело. Идет?

– Ну, допустим.

Колька наставил указательный палец на Сережку.

– Слышь, передай брату, что до боя между нами ноль проблем!

– Я что, знаю, где он от вас прячется?

– Найдешь!

– Ищите все вместе, – отмахнулся Юра. – Но если Пан не придет на тренировку…

Наверное, это была победа, но особой радости Сережка не чувствовал. И не потому, что не случилось красивой драки. Сережка понял: старшие ребята больше обеспокоены тем, чтобы бой состоялся, а почему Колька преследует Степана, им все равно.

А дома его встретил… Степан.

– Ты вернулся?

– Не совсем.

– Нет уж, возвращайся хотя бы до субботы!

18

Бой боксеров сверхлегкого веса, мухачей Николая Величко («Колян») и Степана Величко («Пан»), начался в субботу двадцатого декабря в спортивном зале школы № 1. Участники, организаторы и зрители, а также игроки в тотализатор, с которыми работал Нёма, сгрудились у места поединка. Некоторые залезли на шведские стенки.

Сережка не знал, как Юра и Нёма договорились с учителем физкультуры и договаривались ли вообще, но для боя отвели почти треть спортивного зала. Организаторы боя раздобыли большой моток бельевой веревки. И теперь особо доверенные парни натягивали белый шнур, обозначая таким образом коробку ринга. Юра раздобыл в школьном музее – на время – старый школьный звонок. Это был настоящий медный колокол средних размеров с картинкой на боку – тройка лошадей, запряженных в сани, и с надписью: «Даръ Валдая». По нему, как в гонг, будут звонить в начале и конце каждого раунда. Кроме Юры-рефери в углах самодельного ринга стояли секунданты с полотенцами. В синем углу (в синем трико – Степка) Толик, в зеленом (в зеленых лыжных штанах – Колян) ухмылялся Бэца.

Боксеры стояли каждый в своем углу ринга, отмеченном, соответственно, синей и зеленой тряпочками, привязанными к шнуру. Колька активно подпрыгивал, имитировал хуки и апперкоты, такие боксерские удары. Степка тоже пританцовывал, разогревался, но руками не размахивал, берег силы. У обоих на руках боксерские тренировочные, когда-то коричневые, но уже очень потертые перчатки. Большие, чуть не с Колькину голову.

– Значит, так, – начал Юра последний инструктаж, – для начала объявляем три раунда по три минуты. Если боксеры не устанут и не будет явного преимущества одного из боксеров, сделаем добавочное время. Запрещено: бить ниже пояса, часто лезть в клинч, зажимать под мышкой руку противника. Через минуту начинаем…

И вот пронзительно бомкнул колокол. Бойцы сошлись на середине ринга и начали молотить друг друга кулаками в пухлых набалдашниках перчаток. Месяц назад Степка водил брата в зал легкой атлетики, где проходил турнир по боксу. Там было куда азартнее: публика свистела и орала, тренеры из-за канатов ринга подсказывали своим воспитанникам, что надо делать, – «работай левой», «работай ногами», «дожимай»…

Сейчас было по-другому. Тренера не было ни одного. Только Юра в границах ринга, все время отодвигаясь от дерущихся, следил за боем. Еще один парень из боксерской секции с часами на запястье и колоколом в руке отслеживал время. Нёма на гимнастической скамье принимал ставки по ходу боя.

В первом раунде Колька бился активнее. Он чаще нападал, осыпа́л Степку ударами со всех сторон – ну прямо как Дэнни Риверу в рассказе Джека Лондона. И пока еще Степка держался, как Ривера. Он уходил от наседающего Кольки, прикрывая локтями туловище и перчатками лицо.

В перерыве Сережка спросил у Сашки:

– А вот этот… тотализатор, он как работает? Ну, несут все Нёме деньги – и чего?

– Пацаны делают ставки на Кольку или на Степу. Если победит Колька, то все деньги, которые поставили на Степку, переходят к тем, кто ставил на Кольку. Кто поставил на победителя, и свои денежки вернет, и прибавку получит от тех, кто победителя не угадал…

Начался второй раунд. Зрители в школьном зале вели себя тихо, поэтому можно было услышать, как обсуждают бой знатоки.

– Если Пан не будет контратаковать, Колька его задавит…

– Или выдохнется к середине боя!

Услышал что-то Колька или сам решил изменить тактику, но теперь он бил реже и сильнее, стараясь подловить противника во время движения, когда малая устойчивость, старался пробить защиту, впечатывая свой кулак в перчатку, прикрывающую Степкин подбородок.

– Давай, Колян! Вломи ему по сопатке!..

– Но-но! – одернул ретивого болельщика Юра. – Не горлопанить!

К Сережиной радости, в поединке начинался перелом. Степан, до сих пор пассивный, обороняющийся, а потому как будто трусивший, обнаружил брешь в кулачной молотилке Кольки, вклинился между его руками и сам заработал правой-левой, как мотор поршнями. И гнал ушедшего в глухую защиту Кольку до самой веревки. Загнанный в угол, Колян вошел в клинч, то есть обхватил Степку руками, как в радостных объятиях. Степка пытался ударить апперкотом – ударом снизу в подбородок, или хуком – прямым в голову, но висевший на нем мешком Колька сковывал движения.

– Брек! – воскликнул Юра, приказывая Кольке отлепиться от Степки.

Сережа не успел увидеть, что произошло за широкой Юриной спиной, но услышал вскрик. И потом уже увидел, что брат корчится, упав на колени на дощатый пол. В нескольких шагах от него стоит Колька, устало опустив руки с коричневыми шарами перчаток на кистях. А рожа, кажется, довольная, хоть и кривая!

Кто-то толковал со знанием дела:

– Удар ниже пояса! Тем более что рефери остановил бой, а он саданул вдогонку!

– Николаю – штрафное очко! – распорядился рефери. – Степан, можешь продолжать бой?

Глубоко подышав и откашлявшись, Степка кивает.

– Бокс! – командует Юра.

Не до конца совладав с болью, Степка осторожничает. А Колька, наоборот, наступает вовсю. Он знает одно: в таком бою проиграет не тот, кто нахватает штрафных очков, а тот, кто не встанет с пола. Колька берет на вооружение тактику первого раунда – буря и натиск, добивание, особенно сейчас, пока у Степки, скорее всего, не полностью восстановилась дыхалка.

Но и Степка уже рассержен: он понимает, что Колька не из тех, кто устыдится после предупреждения и в дальнейшем будет драться чисто. Пан уверен: эмоции, и конкретно ярость, не помощник. Только холодный расчет и постоянная готовность к контратаке из любого возможного положения.

И вот Степка снова закрывается от частых, как град, Колькиных шлепков своими перчатками. Но теперь, уходя, он еще делает красивые финты, словно дразнит Кольку. И знатоки среди болельщиков оценивают эту работу одобрительным гулом.

Но, кроме финтов, пока ничего не получается. Вот Колька исхитрился и попал Степке в подбородок. Степка отшатнулся, но успел-таки уйти в сторону, когда Колька ринулся добивать. И даже зацепил Степка Кольку, тут же перейдя из уклонения в контратаку. Но попал в ухо. Колька только дернул головой и отпрыгнул, чтобы тут же броситься вперед, в атаку. Его цель очевидна – прижимать противника к «канатам», чтобы ограничить возможность маневра, и обрабатывать кулаками.

И Колька давит, у него получается. Да, его майка мокрая от пота, на выдохе из его горла доносится сипение, но он – атакует! Он загнал противника в угол так, что ни вправо, ни влево не увернуться, не уйти из-под лавины ударов.

– Давай, Колян, ломай! – подбадривает друга Бэца.

Степка согнулся чуть ли не пополам, плотно прикрываясь от чмокающей дроби хуков и апперкотов. Кажется, еще немного – и он ляжет. У него уже кровь часто капает из носа.

Юра, сам захваченный поединком, уже не обращает внимания на поведение зрителей. Те орут вовсю. Оживленная суета началась и возле Нёмы. Там оформлялись последние ставки перед заключительным раундом.

У Степки подогнулись ноги. Он упирается спиной в парня, держащего веревку. Создается впечатление, что, если парень отойдет в сторону, Степка тут же свалится в нокдауне, не продержавшись до третьего раунда.

Колька выдохся настолько, что, уже уверенный в победе, опускает руки, чтобы хоть чуть-чуть отдохнуть. Вот он поднимает руки для финального добивания. В это мгновение резко выпрямляется Степка и наносит один за другим два молниеносных хука в Колькино лицо.

У Кольки – остолбенелый вид. У него крупно задрожали ноги, даже под штанами было видно, как колени ходят ходуном. А потом ноги подогнулись, Колька расхлябанно, как тряпичная кукла, опустился на пол, разметав руки.

Юра наклонился над Колькой и начал считать:

– Один, два, три, четыре, пять…

Когда рефери начал говорить «девять», к рингу, решительно раздвигая подростков, вышел директор школы Кухаренко и задал самый директорский вопрос:

– Что это здесь происходит?!

19

Победу засчитали Степке, но Колька мог вызвать двоюродного брата на ответный бой в любое время. Колька твердил, что на счете «семь» готов был встать, но услышал рев директора, поэтому не спешил подняться с пола. Но решение Юры оспоривать не стал.

На следующий день у ребят на Набережной была гулянка. Старшие ребята собрались у Микошиных. Младшие – на веранде у Пороховых, там, где недавно пировали взрослые. Десять ребят от семи до девяти лет получили в свое распоряжение десять бутылок лимонада, пряники с ирисками и «подушечками».

Сережке удалось сесть за столом так, что по правую руку от него сидел одноклассник Сашка, по левую – мышкой притаилась Нинка. Где-то Сережка слышал, что на праздничных пирах мужчине положено ухаживать за женщиной, значит, наливать ей напитки и подавать закуски. Вот и налил ей газировки, щедро сыпанул на тарелку пряников и конфет.

Пока Сережа раздумывал, как начать разговор с Нинкой, к нему обратился Сашка:

– Ты слышал: никто не знает, сколько денег сдали Нёме на тотализатор.

– И что? – не понял Сережа.

– То, что победитель получает премиальные, а что останется, берут себе организаторы боя. А Степка отказался от денег, сказал: «Я победил, мне этого хватит».

– Ты откуда знаешь?

– Слышал, как он с Витькой разговаривал. Брат мой говорил твоему, что надо было бы знать…

– А мой что?

– А ему все равно. Радуется.

Нинка не сильно толкнула его в бок.

Сережка повернулся к ней.

– Газировки подлить?

– Не надо.

– А что тогда?

– Не злись на меня. И на Кольку…

– На тебя не злюсь. А вот Колька…

– Да, он злой, он дерется, – бубнила Нинка, глядя в стакан. – Только он после этого карбида совсем плохой стал, больной…

– Какой еще больной? Все же зажило!

– Не, он теперь карбида боится. Он наворовал на стройке много, а недавно все выкинул. Даже когда по телевизору показывают взрывы, он уши затыкает и в коридор уходит. Только если узнает, что я тебе про это рассказала, убьет! Слышишь?!

– Не узнает, – заверил ее Сережка.

20

В тот год школьникам повезло: 31 декабря выпало на понедельник. Поэтому каникулы удлинились на день. Если взрослым в понедельник пришлось идти на работу, то школьники наслаждались свободой с воскресенья.

Погода в предновогодний день не заладилась: пасмурно и густой снегопад, но Степка с приятелями отправился на лыжах в лес – за елками. Сашка зазвал Сережку к себе. У него было интересно. Софья Макаровна, Сашкина мама, покупала разные игры, такие, чтоб надо было голову поломать или посражаться в тепле и под крышей: и бильярд настольный, и литературное сказочное лото, и мозаики. А еще там хлопочет по хозяйству баба Шура, которая всегда готова угостить мальцов чем-нибудь вкусным. Именно она, Сашкина бабушка, сама того не желая, пошатнула мир, наступивший в Сережкиной душе после боксерского поединка. А дело было так.

Комната, в которой расположились прямо на полу Сашка и Сережа, соседствовала с кухней, где хозяйничала баба Шура. Сашка отлучился куда-то на минуту. В кухню вошла женщина.

– Здравствуйте, Александра Викторовна. С наступающим!

Сережа по голосу узнал Марию Борисовну Шнейдерову.

– Вот, затеяла мясо в горшочках, – объяснила, зачем пришла, мать Нёмы, – а сушеных грибов нет. Можно горсточку позаимствовать?

– Да хоть две, Мария! Сейчас вода закипит, схожу в кладовку. Присядь, поговорим.

Шнейдерова послушно присела у стола и поделилась недоумением:

– Сейчас встретила Евгению Величко – еле-еле через губу со мной поздоровалась. Ничего ей вроде плохого не сделала.

– Она не на тебя именно – на весь свет окрысилась!

– Да за что же?

– А ты не знаешь, Мария?

– Откуда же? Мы здесь всего лет десять живем.

– Тут вражда у Ивана с Васькой давняя. Их отца Петра и мать Устинью я хорошо помню…

А Сережа совсем не знал тех деда и бабку, что по линии папы. Они умерли, когда его еще не было на свете. Только две большие фотографии на стене: суровый дед с окладистой бородой и обычная крестьянская бабулька в платочке.

– Васька и Иван – погодки, – продолжала рассказ баба Шура. – И в армию пошли один за другим: Васька – весной, Иван – осенью. Петр собирал деньги на дом одному из сынов, второму досталась бы родительская усадьба – вот, где они все теперь живут. Васька пришел из армии раньше. Пофорсил, потом нашел в деревне Женьку. Погулял с ней лето и говорит отцу: «Буду жениться». Петр говорит: «Подожди, давай брату дом поставим, хотя бы под крышу доведем». Васька уперся: «Хочу сейчас, и точка!» – да и ушел к Женьке жить. Ну, приходит Иван. Стали готовиться фундамент заливать под дом, надо покупать стройматериалы. Полез Петр в загашник свой – а денег-то и нету. Обыскали всё – нет как нет. Петр на жену с кулаками: ты, мол, всяких нищебродов привечаешь, вот они в благодарность еще и обокрали! Устинья, в самом деле, всегда нищим подавала, конечно, не деньгами – откуда у нас деньги после войны – продуктами давала. Ну, слегла после всего хозяйка и сгорела в полгода. А была не робкого десятка. Иконы в доме держала до последнего. Какой-то чин партийный пришел зачем-то, сама видела. Говорит: «Что это у вас иконы висят?» А Устинья: «У тебя есть не просят!» Так и пошел восвояси…

Баба Шура умолкла на минуту, помешала на плите варево и продолжила рассказ:

– Вот похороны. Решили хоронить по старинке, без оркестра. Попа по-тихому пригласили, в доме отпел. Васька пришел с Женькой. На это Петр ничего: сын все-таки, имеет право с матерью попрощаться. Он все себя винил, Петр-то, что из-за него Устинья померла. А когда гроб в могилу опустили, родственники стали по три горсти бросать. Подошел в свою очередь Васька да на краю могилы и поскользнулся. Иван успел схватить его за телогрейку, чтоб на гроб материнский не рухнул. Потянул от ямы. Телага, видно, ветхая была – подкладка треснула, а из нее бумажки-то и посыпались какие-то и прямо вниз…

– Какие бумажки? – не сообразила сразу Мария Борисовна.

– Да деньги! Он, Васька, и украл отцовские накопления, чтоб сладкими винами свою принцессу угощать. Похоронили, помянули. Петр все время чисто камень был. А наутро Ваську проклял и из дому выгнал. Рубля из краденых денег не взял. Сказал: «Вот тебе и твоя доля, с ней живи как хочешь!»

– Потом простил, – предположила Мария Борисовна.

– Может, и простил бы, но через полгода следом за Устиньей ушел. Это Ванька уже, как отца схоронили, помог Ваське пристройку сделать и перебраться из деревни сюда, на Край Света.

– Так откуда же такая неприязнь теперь? – изумилась Шнейдерова.

– Знаешь, говорят иногда: бессовестный. Так? Это неправда. Совесть с душой есть у каждого человека. Просто одного совесть побуждает на доброе, другого – наоборот. Васька видит в Иване постоянный упрек себе. Наверное, если бы Иван не простил, Василию было бы даже легче. А гордости в Ваське всегда было поболе, чем у Ивана…

Вот и узнал он семейную тайну. И как будто всё в порядке: папа оказался молодец, а дядька Васька – нет. Значит, в нашей неприязни нет ничего несправедливого по отношению к дядьке Ваське и его детям. Но отчего-то совсем не весело. А веселиться надо: Новый год настает.

Вечерело. Под этим предлогом Сережка попрощался с Сашкой и пошел на улицу. Но домой прямо сейчас пойти не мог. Запросто можно было встретить кого-нибудь из семьи дядьки Васьки, а то и его самого. Их Сережа не боялся, но не мог представить, что скажет, что сделает, если кто-то из них попадется ему навстречу.

Протаптывая первопуток по снегу, накрывшему дорожку от бани на огороды, Сережка спустился к реке. Во всех домах на Заречной ярко светятся окна. Всюду люди готовятся к празднику. Поэтому и снежная крепость на берегу, и квадрат расчищенного под хоккей льда на реке уже опустели.

«Понятно, почему все молчат про деньги, – рассуждал в одиночестве Сергей Величко. – Хвалиться нечем. Одно дело, если бы кто-то чужой обокрал деда Петра, а то сын родной! От такого пятно на всю родню ложится. Особенно здесь, на Краю Света, где все друг друга знают. Старики знают и помалкивают. И зачем я только это услышал?!»

Дома горькие думы быстро забылись, потому что сразу захватила радостная предпраздничная суета. Особенно радовало Степку да и Сережку то, что папа и мама уйдут в гости. Сыновья останутся дома и будут встречать Новый год «вчетвером»: два мальчика, целый стол угощений и телевизор!..

21

То, что они оба сначала приняли за привидение, первым заметил Сережа. Но до этого было почти полтора часа настоящего праздника. Как это принято у взрослых, сначала Степка и Сережа проводили старый год: выпили газировки из бокалов, закусили салатом, посмотрели выпуск юмористической передачи «Кабачок „13 стульев“». Затем под бой кремлевских курантов чокнулись той же газировкой и смотрели «Голубой огонек».

Через часок собирались выйти во двор. Из сэкономленных карманных денег мальчики купили хлопушек и бенгальских огней. В черноте морозной ночи, под небом, сеявшим над землей белесый лунный свет, под мерцанием звезд гром хлопушек и теплые проворные искры магния – здо́рово!

По скромности достатка таких красивых штор, как у Микошиных, в доме Ивана Величко не было. Только белые, с вышивкой занавески закрывали окна, доставая лишь до заклеенных на зиму форточек. Верхняя треть окна оставалась открытой.

Никакого шума не было: ни стука калитки, ни тем более стука в дверь или окно. Вот почему Сережа испытал мистический страх, когда, совершенно случайно бросив взгляд в окно, выходящее во двор, остолбенел: из мрака ночного неба заглядывали в окно две луны. Одна бледная, другая желтая, как яичный желток, подмигивающая. Присмотрелся и громко, перекрывая музыку из телевизора, сказал:

– Ой!..

– Чего ты? – не отворачиваясь от экрана, спросил брат.

– Посмотри… – выдавил Сережка, выпрастывая руку вперед, как Ленин на своих памятниках.

И отважился посмотреть сам еще раз.

Нет, там луна только одна. Кроме ночного светила зырит сквозь стекло желтая в пятнах мерцающая башка с пустыми глазницами, как у черепа, с неровной щелью рта, какие рисуют на «лицах» огородных пугал. Какой призрак! Чьи-то глупые шутки. Башка сделана из пустой тыквы. Внутрь, судя по трепетанию желтых отсветов, шутники вставили зажженную свечу.

– Дураки какие-то! – заклеймил Степка и, прыгнув от стола к окну, отдернул занавеску.

Но когда в доме светло, а на улице мрак, трудно разглядеть что-то из окна. И все же хоть какой-то свет идет от окон, и в его желтоватой прозрачности можно увидеть, что во дворе резвятся три человека и у одного в руке палка с насаженной на нее тыквой.

Один приближает мордаху к стеклу – братья Величко узнают родственника Кольку.

– Что тебе надо?! – кричит Степка.

Снаружи глухо доносится:

– Давай мир! И вместе отметим!

– А Пипа с тобой?

– Какой Пипа? Забудь!..

И Степка пошел открывать. Верно, соскучился в компании с телевизором и младшим братом.

В комнату вваливается родня: Колька, Бэца и Гуня.

– С Новым годом! С новым счастьем! – орет Колька.

И даже Сережка догадывается: пацаны оскоромились вином, скорее всего украденным у взрослых.

– Ну, чем вы тут угощаетесь?

Колька в сопровождении заречных родичей подошел к празднично накрытому столу.

– Так-так, салатики, компотики… о, мандаринчики! Можно?

– Возьми. – Степка пожал плечами: мол, что за вопрос?

Сережка держался в сторонке, в дела старших не лез, но щедрость Степкину, особенно что касается мандаринов, не одобрил.

– По-пионерски гуляешь, да? – насмешливо спросил Колька, разглядывая бутылки с лимонадом и стеклянный кувшин с компотом.

Бэца тем временем жадно поедал салат ложкой прямо из салатницы. Степка оттащил его за воротник пальто.

– Что ты как свинья жрешь?! Разденься, сядь за стол по-человечески!

Бэца промычал набитым ртом что-то возмущенное и вырвался.

– Ты чо на гостя прешь? – возмутился Колька.

Затем налил в два бокала газированную воду и подошел к Степке.

– Выпьем?

А потом… Потом он плюнул в бокал и протянул его Степке.

– Пей! Выпьешь – прощу.

И Сережа понял: праздник рухнул.

– Что ты мне простишь? – спросил Степка.

Колька не ответил. Наверное, не придумал, что сказать. Но Степан и не стал ждать.

– Охолони, придурок!

С этими словами он выплеснул лимонад с плевком автору этого самого плевка в лицо.

Колька ринулся в драку. Но не застал Степана врасплох. Не так просто было справиться с Сережиным братом даже в простой драке, без правил и перчаток. Но насели сзади Бэца и Гуня. Сережка, как мог, мешал заречным, но вскоре сидел под печкой, запрокинув голову, чтобы унять кровь из разбитого носа.

Степана привязали полотенцами к стулу.

– Помнишь, Степ, когда в войнушку играли, ты всегда за наших хотел быть, чтоб, значит, побеждать всегда?

Колька прижимал ко лбу большую металлическую ложку. Степан, зализывая кровоточащую нижнюю губу, насмешливо спросил:

– А теперь, значит, ты победил? Ничего сам не можешь без подлянки!

– Мы опять в войну сыграем, – продолжал Колька. – Только в атаку ты не пойдешь, Пан-распан, ты попал в плен. А я буду допрашивать тебя, где ты деньги прячешь, которые на бое заработал.

– Какие деньги? Я свою долю на гулянку отдал! Ты же там был…

– Ага, мед-пиво пил! Нам как толковали? Половину возьмут себе Юрка с Нёмкой и победитель, а половина – на угощение. Вот мы и хотим посмотреть, сколько тебе перепало.

Сережа опустил голову, кровь засохла коркой в ноздрях и не капала больше на праздничную рубашку.

– За что ты мучаешь нас, Колька? – спросил он.

Двоюродный брат посмотрел удивленно, как на заговорившую мышь.

– Я хочу только, чтоб твой брат не выпендривался…

– А я знаю! Потому что твой батя у деда Петра деньги украл, а мой папка его простил и пустил жить, а вы теперь и не любите нас за это, сволочи!..

Колька подошел посерьезневший, наклонился и всмотрелся пристально.

Сережка зажмурился в ожидании удара. И Колька заметил не без сожаления:

– Дать бы тебе, чтоб позвоночник в трусы высыпался! Да я мелюзгу не бью.

Но все же щелкнул больно щелбаном по макушке, выпрямился и распорядился:

– Малого выкинуть в кухню, а обувку всю сюда, чтоб не побежал куда, кипеж не поднял!

Как ни упирался Сережка, вытолкали его вон, да еще и обидным пинком наградили в дверях. А двери заперли, скорее всего кочергой, просунутой в ручки.

За дверью бубнили, но разобрать Сережа ничего не смог, как ни прижимался ухом к стыку дверных полотен. Потом он метался по кухне, выискивая хоть что-нибудь похожее на обувь, пусть хоть сандалии. Босиком по снегу, когда на градуснике минус двадцать девять, нереально.

В отчаянии подбежал к висящей на плечиках после стирки своей школьной форме, ухватился пальцами за октябрятский значок, на котором в лучах красной звезды улыбался дедушка Ленин в детстве.

– Дедушка Ленин, помоги! – попросил он громким шепотом.

Дедушка в облике кудрявого мальчика загадочно помалкивал.

Сережка рылся в кладовке, сердито смахивая кулаком слезы ярости и обиды, и вдруг услышал какой-то шумок, донесшийся со двора. Выскочил в носках на студеный цемент крыльца.

На скамейке под окном стояла Нинка в распахнутом пальтишке и пыталась высмотреть, что происходит в комнате с мигающей гирляндой на елке. Повернулась на стук двери и разулыбалась.

– Ой, у вас так интересно, да? А меня Колька не пустил…

– Иди сюда! – прорычал севшим голосом Сережа.

Еще улыбаясь, но уже с опаской, она спросила:

– Зачем?

– Поможешь.

Нинка подошла.

– Валенки давай! – потребовал Сережа.

– Для чего?

– Померять.

– Это игра такая? – У Нинки загорелись глаза.

– Ага. В партизан.

Сережа впустил родственницу в дом, завел на кухню, где было тепло.

– Скидывай.

Нинка послушно разулась. А глазища нацелены на дверь в зал.

– Чего там?

– Там фашисты партизана допрашивают.

– А мы?

Сережка вбивал ноги в валенки и чувствовал – тесные, далеко в них не убежишь.

– Ты куда? В тубзик?

Вколотив ноги в обувь, Сережа направился к выходу.

– Во-во! Если выйдут и станут спрашивать, так и говори: пошел в уборную.

Все придумалось внезапно, когда увидел Нинку, приплясывающую на скамейке. В кладовке Сережа захватил копалку для картофеля – трезубец в виде граблей на короткой ручке.

Мороз потрескивал в стенах дома, в щелях древесных стволов, а может, сам по себе, от злости. Стараясь не дышать ртом, чтоб не застудить горло, что после разбитого носа получалось плохо, Сережа побежал к Степкиному тайнику. Разбросал листья, взрыхлил копалкой землю и достал прямоугольную картонную коробку…

Летом еще поехали на лодке в лес – папа, Степка и Сережка. Собирали грибы, просто гуляли. Потом, на привале у костра, немножко приняв на грудь по случаю выходного дня, папа разговорился. Рассказал о том, как в войну немец его чуть не расстрелял. Отцу было восемь лет, дяде Васе – девять. Оккупанты заселились в лучшие дома на улице Набережной. И вот один немец жестом подозвал игравших на улице братьев Величко, дал ведро и приказал принести воды. Уже не вспомнить, кому первому пришла в голову озорная мысль – плюнуть в ведро. Но плюнули оба. Притащили ведро немцу, пряча ухмылки. А тот не дурак, дал кружку и распорядился: пусть каждый отопьет по нескольку глотков. Васька выпил, а Ванька упирался до тех пор, пока немец не достал из кобуры пистолет «парабеллум» и не пальнул, целясь чуть выше Ванькиной головы…

Сережка нес коробку, и ему было легче от того, что он не видит ее содержимого, хотя и прекрасно знает, что именно несет к родному дому. Родному, но захваченному врагами.

Шмыгая носом, чуток протекшим от холода и волнения, он ввалился в кухню, поставил коробку в угол, подальше от Нинки.

– Давай обувайся скорее! – приказал ей, выдирая ноги из валенок.

– Да я не замерзла…

– Делай что говорят!

Она послушно обулась и спросила:

– А что в коробке?

– Вот тебе задание, Нина. Беги к Пороховым, к Стражевым – где-то обязательно будет участковый. Всем говори, что я принес в дом мину, что Колька издевается над Степкой, а я не знаю, что сейчас сделаю!..

– Это неправда, – убито прошептала Нинка.

– Твой брат фашист! – гвоздил ее Сережа страшными словами. – Если ты не сделаешь, как я сказал, мы можем все взорваться. И взорвемся. Ваш Колька не дает нам жить, пусть и он не живет!..

Закусив кулак, наверное, чтоб заглушить плач, Нинка побежала из дома.

Сережка опустился на низкую табуретку, на которой обычно сидел тот, кто присматривал за огнем в печи. Вытянул вперед руки и посмотрел на ладони. Пальцы подрагивали. Не от усталости – от напряжения и от страха, если честно. Главное что – не трясти, не бросать, не нагревать, пусть неподвижно лежит в своей постели из прошлогодней травы треклятая мина. И конечно, самое главное – не опи́саться перед ними или чего похуже…

Он не стал закрывать коробку крышкой, положил ее на правую руку так, чтоб содержимое было видно издалека, и постучал в дверь, ведущую в зал.

– Чего надо? – отозвался на стук Колька. – Ты, соплюшка?

– Это я.

– И чо?

– Я деньги принес.

Колька сразу поверил, вынул из дверных ручек кочергу и гостеприимно распахнул дверь…

Сережка очень надеялся, что сможет напугать миной двоюродного брата, ведь Нинка говорила, что он стал бояться взрывов. Но то, что началось, когда Колька увидел ржавую крыльчатую игрушку, ни на что прежде виденное не было похоже. Колька побелел, затрясся и, кажется, пукнул. Отпрыгнул от Сережки и заверещал:

– Нет, Сережа, убери! Унеси!..

Бэца и Гуня, может, оказались бы смелее – под ними ничего еще не взрывалось, – но заразились страхом от родственника, стояли столбами, переводя выпученные глаза с орущего Кольки на смирно лежащую в коробке мину. А с экрана телевизора Аркадий Райкин рассказывал, как он с женой ходил на какой-то вернисаж.

Задергался привязанный к стулу Степка.

– Малой, ты где это взял?

– Там…

– Ну-ка выкинь быстро на улицу и развяжи меня!

Пока братья разговаривали, незваные гости не придумали ничего лучше, как укрыться в спальне. Колька забился под большую кровать и выл там, прикрыв руками голову.

И Сережа тут же подошел туда. Света было достаточно, чтобы различить всех троих. Его, мелюзгу, еще никогда в жизни никто так не боялся. От этого мальчишка забыл на какое-то время, что держит в руках смертельно опасный предмет.

– Сережа, пожалуйста, унеси ее отсюда! – сквозь прерывистые всхлипы умолял Колька. – Я больше никогда…

– Я унесу, Коля, – чужим, как будто взрослым голосом бубнил Сережка. – Только ты скажи: почему не давал Степе жизни? Зачем придумки какие-то про карбид? Скажи – и я сразу уйду.

– Мне было стыдно, понимаешь, – торопливо, глотая слова, начал объяснять Колька. – В больнице я сдуру правду сказал. Меня на смех подняли и прилепили кличку Сапер. Я подумал: «Здесь узнают – тоже засмеют». Вот и сказал матери, что это Степка, чтоб не смеялись…

Колька не договорил, завыл вдруг страшно и стал биться ногами и головой об пол.

За спиной грохнуло. Сережа оглянулся: пытаясь освободиться от пут, сверзился со стула Степка и, лежа на полу, старался развязать руки.

– Эй, – робко воззвал к хозяевам Гуня, – надо взрослых звать. У Кольки припадок. У моего деда эпилепсия – точь-в-точь так колотится. Еще и лужу сделает.

– Я ему сделаю! – пробормотал Сережка и спиной по стенке сполз на пол, прислонился к дверному косяку.

Коробка неритмично приподнималась и опускалась на подрагивающих бедрах.

Но вот каким-то невероятным усилием мальчишеских мускулов ослабил узлы Степка, выпутался из плена полотенец, которыми его связали.

Какие-то чужие, непрошеные, неправильные слезы застилают глаза. Непонятно! Ведь Колька побежден – зачем же эта глупая водица из глаз?

– Сережа! Сережа! Отдай мину!..

КАК БУДТО Я ЕЕ ДЕРЖУ!!!

Брат осторожно, будто это Сережка – мина, а не то, что лежит у него в коробке на дрожащих коленях, забирает коробку.

Несколько мгновений ничего не слышно, кроме хрипов Кольки. Затем раздается топот. Это улепетывают Бэца с Гуней.

Сереже все равно. Он хочет только спать. И боится уснуть. Вот слышится на крыльце тяжелый топот и встревоженные густые голоса. Наконец-то явились взрослые.

– Сережа, что случилось? – строго и боязливо спрашивает мама.

Но он молчит, уткнувшись лицом в колени, плотно закрыв ладонями уши. Он не хочет видеть и слышать неизбежного, как ему кажется, взрыва…

* * *

Прошло двенадцать лет. По-летнему жаркая весна царила на Краю Света. В доме 8 на Набережной веселая пирушка. Демобилизовался, вернулся домой живым и относительно здоровым после выполнения интернационального долга в Республике Афганистан младший сержант саперного взвода десантно-штурмового батальона Сергей Величко. Он красив в парадной форме с голубым беретом, лихо сидящем на макушке.

Братья Степан и Сергей вышли из-за стола покурить. Прошлись по дорожке мимо грядок до бани. И среди насыщенной шумом и щебетом расцветающей природы вспомнилась вдруг Сереге зима, незабываемая новогодняя ночь. Тогда он слег с нервным потрясением, да и Степка несколько дней отлеживался с дикой простудой. Все каникулы накрылись.

Так получилось, что участковый Стражев начал отмечать Новый год еще на службе, поэтому примерно к часу ночи, когда Нинка подняла тревогу, страж порядка был не в состоянии выдвинуться на происшествие. Рассказ девчонки был настолько бестолков, что взрослые ничего не поняли. И, как водится, сделали из увиденного на месте происшествия свои выводы: дети раздобыли где-то спиртное, перепились и перессорились – по образу и подобию своих отцов. О мине никто и не вспомнил. Колька мало что помнил и на всякий случай благоразумно помалкивал. После того как его из дома Ивана Величко забрала «Скорая помощь», речь о бое-реванше никто не заводил, даже Юра с Нёмой.

– Степа, а ты тогда, в семидесятом, куда мину дел?

– Что это ты? – удивился брат. – Не успел дембельнуться, уже соскучился по взрывному делу? Откуда ты ее взял, барбос, туда я ее и отправил.

– И она… там?

– Если кто не стырил, – беспечно откликнулся Степан.

– Пошли!

Сегодня братья не смогли бы не то что вместе, а даже по отдельности втиснуться в щель между баней и дровяным сараем. Поэтому Сергей стал разрывать кучу мусора снаружи, с тропинки, огибающей картофельное поле.

Вот обнажились почерневшие от времени ошметки картона. Сергей очищал место тайника с опасливой нежностью сапера. И – вот она! В ту давнюю ночь Степка второпях кое-как присыпал землей мину. Поэтому влага дождей и тающего снега проникала к снаряду легко и в союзе с кислородом делала свое дело. Весь металл мины был полностью съеден ржавчиной и лежал теперь продолговатой кучкой буро-коричневого праха. Лишь цилиндрик серовато-желтого тола молодцевато проглядывал среди трухи. А он без взрывателя ничего не значит во взрывном деле. Этой мине не суждено было никого убить. Со смертью, которую человек готовит человеку, такое иногда случается…

«Поцелуй дракона»

Приключенческая повесть

Что глупей темноты?

Хотел светлячка поймать я —

И напоролся на шип.

Мацуо Басё

1

Батю повели бить в огород. Старший «бычара» из троицы вышибал объяснил с циничным добродушием:

– Убивать рано, уговаривать поздно. Поучим слегка…

Я не знал, догадываются ли о происходящем мама и Ромка. Им «бычара» посоветовал не высовываться из дома и, упаси бог, не звонить в милицию. Да и мне не рекомендовали торчать возле грядок. Отец бодрым не по ситуации голосом отдал мне распоряжение:

– Сгоняй-ка в магазин: хлеб вышел весь.

Но «бычара» заподозрил подвох:

– Погоди-ка, малый! Через пятнадцать минут пойдешь и за хлебом, и за колбасой. А пока иди к маменьке!

Очень это мучительное чувство – страх пополам с беззащитностью. С самых щенячьих лет так грело: вот он, папка, сильный, добрый, большой, человек-гора! И вдруг какие-то лбы в потных майках на буграх мышц. Сейчас «быки» с ленцой, будто нехотя, станут бить моего старомодно-интеллигентного папу, которому думалось, что он со своими принципами может стать правильным бизнесменом в неправильной стране. И папе будет не столько больно, сколько стыдно, когда его тычками кулаков уронят на грядку со свисающими с бледно-зеленых кустиков красными, оранжевыми и зелеными помидорами.

И я не хочу это видеть! И не желаю, чтоб это вообще случилось! Но что делать? Ну есть у меня нунчаки – боевые цепы, но легкие, тренировочные. Есть «коготь каменной птицы» – заостренная эбонитовая палочка длиной примерно двенадцать сантиметров, с помощью которой можно ловко освобождать руки от захвата. Но где мне, парню двенадцати с половиной лет, совладать с тремя богатырями! Не уверен, что помогут даже те три сюрикена, железные метательные звездочки с заостренными лучами – в древности их называли «горячая звезда, выпавшая из рукава», – которые я успел выточить в школьной мастерской, когда таскался туда на практику. Мои сюрикены будут отскакивать от этих лбов, как от каменной стены. Вот был бы у меня настоящий самурайский меч! Или хотя бы экзотическая булава, примерно такая, как у русских воинов кистень – ядро, гирька на ремне или цепи. Только у японцев такой кистень называется «поцелуй дракона». Нет у меня ни меча – настоящий стоит диких денег, – ни «поцелуя». Кистень-то на самом деле есть, только недоделанный, да и спрятан в тайном арсенале. Что же делать? Соседей позвать? Ой ли! Из спившегося дяди Коли-кривого защитник никакой, у Бабченко Вячеслава Петровича своих «быков» хватает. Хотя вон там, в пятидесяти метрах, домина отставного мента Стражева, теперь его сын в городском отделе милиции заместителем начальника служит…

Я отступаю из огорода во двор. От отчаянной обиды щиплет глаза, а в башке вертится глупый стишок, переделанный из старинного детского про бычка на досточке: «Идет качок, бычается…»

Дух разрешенной коммерции проник на Край Света в году, наверное, 1994-м. Например, Микошины сориентировались раньше всех. Сначала стали самыми влиятельными акционерами местного мясокомбината, а потом и выкупили в собственность. Мой отец и наш сосед Наум Шнейдеров подались в бизнес позже других. Они до последнего держались за свой завод. Он, конечно, раньше был очень важный, выпускал оборудование для военной техники. В начале двухтысячных годов предприятие совсем захирело. Кончились заказы Министерства обороны, заработки упали до нуля. Батя и Наум всё пропадали в мастерских, колдовали там, отмахиваясь от знакомых, которые променяли заводскую проходную на торговые ряды и звали за собой, на рынок. Но Наум Яковлевич, инженер конструкторского бюро, и Сергей Иванович, мастер экспериментально-опытной мастерской, упорствовали.

Я не очень хорошо понимаю, что они там придумали: в технике, а тем более в экспериментах с техникой, – ни бум-бум. Знаю только, что переналадили они пару-тройку станков и стали выпускать аппараты для запечатывания упаковок. А такая вещь нужна многим. Вот и пошли у частного предприятия «Импульс» дела в гору. Но, как у нас бывает, вскоре вслед за успехами появились завистники. Объявился олигарх местного значения, решивший прибрать «Импульс» к своим рукам. И как раз тогда, когда пошли деньги, когда по примеру других удачников отец решил делать большую пристройку к дедовской усадьбе и, потеснив пару грядок, на огороде выросли штабеля кирпича и бетонных блоков.

Чтоб не привлекать внимания старшего «быка», я вошел в дом и, не обращая внимания на увещевания мамы, тут же подался к окну, выходящему в палисадник. Пышный цветник отгораживал наш дом от пыльной улицы Набережной. В окно и сиганул аккуратно, мягко, чтоб не услышали «быки». Куда теперь? К Стражеву?

И тут, как по заказу, катит прямо ко мне на велосипеде друг и сосед Лева Бабченко. Да еще и одноклассник. Короче, после родителей главный в моей жизни чел. Наверное, на мордахе моей чувства отразились четко, потому что он сразу спросил:

– Чо такой заполошный?

– Да «быки» старого прессуют…

– Пошли позырим!

Лева мне ровесник, и росли мы вместе, считай, с родильного дома. В ясли-сад ходили вместе. И всегда он стоял за меня. Даже в мелочах, даже если я бывал не прав. Но потом уже мог наехать и на меня – за «неспортивное» поведение.

– Что собирался делать? – спрашивает он, вкатывая велосипед к нам во двор.

– Не знаю. Стражев?

– Ерунда! Милиция защищает того, кто ей платит. Вы платите?

После этого он решительно направился в огород.

Странно, «быки» еще не начали прессовать папу. Или он смог им зубы заговорить, или, что уж совсем невероятно, устыдились «быки» того, что собирались делать.

И тут лезет во взрослые тёрки наглый, конопатый, в меру упитанный пацан. В таких же, как у меня, легких штанцах по щиколотку, в тенниске. Но поверх нее – черная кожаная жилетка с клепками и цепями в байкерском стиле. И этот пацан прет буром на… моего батю:

– Иваныч! Чо за фигня? Мой шеф забился с тобой на стрелу, а ты тут с качками помидорки щупаешь!

Я столбиком торчу у калитки со двора в огород и торчу во всех смыслах. Папа мой тоже обалдел от наезда, но, в отличие от меня, сориентировался тут же:

– Да, понимаешь, дорогой, я собирался уже, честное слово! Но вот товарищи от господина Зайцева пришли без предупреждения…

– Да ну, Иваныч! Тебя кто крышует – какой-то Зайцев или сам Резаный?!

– Ну виноват… – развел руками папа.

– Надо говорить: «Виноват – исправлюсь!» – весело напрягал Лева папу. Потом безошибочно повернулся к старшему «быку».

– Ребята, вы от кого?

Ну, сейчас «бычара» Левке!.. – Я невольно зажмуриваюсь.

Ха! Старший без запинки отвечает:

– Финансист и промышленник Артур Зайцев – наш шеф. – Потом все же спохватывается: – Ну-ка докладай, малой, какой такой Резаный?

– Вы что, не местные?! – совершенно естественно изумляется Лева.

– Ну, почти…

– Пока на ваше существование Резаный «добро» не даст, вы – никто и звать никак. Так, я Сергея Иваныча забираю: времени в обрез. Оставьте ваш телефончик, с вами свяжутся.

Старший «бык» послушно продиктовал номер мобильника.

Лева схватил батю за руку и поволок на улицу. Не забыл шепнуть мне, проходя мимо:

– За великом присмотри.

Так и подмывало крикнуть: «Слушаюсь!» Но сжал зубы, чтоб не расхохотаться. Как чувствовал, что права народная пословица: «Хорошо смеется тот, кто смеется последним».

2

На этот раз повезло. Но мы прекрасно понимали: это временная передышка. Когда они придут в следующий раз, они будут знать, что никакого Резаного в нашем городе нет. Пока не поздно, семья устроила папе допрос с пристрастием. Но перед этим мама строго заметила, что не следовало втягивать в наши проблемы соседского мальчика. Я пытался ей объяснить, что мальчик втянулся сам, и очень охотно, но мама осталась при своем мнении.

Так вот, опытно-механический завод, на котором пахали папа, дядя Наум и почти тысяча горожан, кирдыкнулся. И только Доска почета, такая советская фишка для поощрения лучших трудяг, еще долго выцветала на солнце перед трехэтажным зданием административного корпуса. На этой доске выгорали большие портреты Н. Я. Шнейдерова и С. И. Величко. А пока солнце выжигало с портретов яркость, папа и Наум Яковлевич создали предприятие «Импульс».

Полтора месяца назад всех бизнесменов, что размещались на территории завода, вызвали в городскую управу и сказали, что завод выкуплен в собственность компанией «Трейд-Маркет». Теперь директор компании, господин Зайцев, будет решать, кто останется в стенах завода, а кого попросят вон…

– Вас попросили вон? – спросил я.

– Это бы полбеды… – вздохнул папа. – Зайцев пожелал, чтоб «Импульс» вошел в его «Маркет» составной частью. А мы все – я, Наум и двадцать специалистов – пойдем к нему наемными работниками на ту зарплату, которую этот Зайцев нам изволит дать. Мы отказались, стали подыскивать помещение, куда съехать. И вот он прислал такие «накачанные аргументы».

– Что же делать? – спросила мама.

– Мы с Наумом решили отстаивать свои права через арбитражный суд…

– Какой суд? – встрял я.

– Который разбирает споры между бизнесменами. Мы документы подготовили, подали, ждем. Вот Зайцев заторопился. Два часа уже пытаюсь связаться с Наумом – не берет трубку, хоть тресни!

– А сходить? Считай, через дорогу, – посоветовал я и, конечно, напросился.

– Кстати, Паша, сходи потом, узнай, где он пропадает.

– Так нам-то что, следующих гостей ждать? – снова спросила мама и тревожно посмотрела на мелкого Ромку, занятого комповой игрушкой.

– Вам – нет.

И папа изложил план. Мы с мамой уезжаем из города до сентября. Причем уматываем не к бабушке в пригородную деревню, а к маминой подруге, которая давно зовет в гости.

Меня это конкретно не устраивало.

– Мне лучше остаться.

– Это почему? – спросила мама.

– Потому что бате будет нужен помощник, типа связной…

– Кого ты собрался связывать?

– Тебя с папой, папу с Наумом.

– А то мы сами не свяжемся!

Батя меня поддержал: мол, связь не связь, а с хозяйством лучше управляться в четыре руки.

Потом мама с Ромкой стали собираться, а я пошел рыться в Сети, чтобы нарыть что-нибудь про этот «Трейд-Маркет».

Сайт у компании имелся, конечно. Все в нем было, как у больших, но чуточку старомодно, новомодных примочек нет. Так, занимаются капиталисты в основном торговлей. А это что? «Напоминаем потенциальным партнерам, что филиалы компании работают в 16 городах страны, головной офис в городе Боровицы…» Адрес, телефоны с факсами и «емелями». Как говорят фирмачи, контакты. А еще есть обратная связь онлайн в режиме постоянной работы. Значит, прямо сейчас я могу написать ему все, что думаю о нем…

Дом Шнейдеровых стоит через дорогу, но не прямо напротив. Он отгораживается от гравийной улицы не штакетником или палисадником, а добротным забором из красного кирпича. Калитка железная с белой кнопкой звонка. Трезвоню не меньше минуты, прежде чем слышу шарканье и испуганный голос бабы Марии, мамаши Наума Яковлевича:

– Х-хто такое?

Падежи, что ли, забыла. А еще бывшая училка.

– Это я, Паша Величко.

– Чего тебе?

– Отец спрашивал, где Наум Яковлевич.

– Уехали все, уехали…

– Куда?

– Не знаю. Ничего не сказали. До свидания…

И зашаркала довольно шустро назад.

За спиной звонко и требовательно тренькнул велосипедный сигнал. Не надо и оглядываться – это Лева. Ему и мне отцы подарили к окончанию учебного года горные велосипеды, маунтбайки, – классные велики с толстыми шипастыми шинами, тремя скоростями на массивной зубчатой звездочке. Как только сумки с учебниками были заброшены до сентября, мы как вскочили в седла, так почти не слезали со своих резвых, хоть и не очень высоких «лошадок».

3

Главный офис компании «Трейд-Маркет» расположен в новом длинном девятиэтажном доме, который в народе прозвали «китайской стеной». Выстроили его лет двадцать назад, когда на улице Купеческой (тогда имени Володарского) снесли старые двухэтажные деревянные бараки. В этом доме под номером 25 весь первый этаж занимали магазины и всякие увеселительные заведения.

Мы с Левой неспешно покатили вдоль «стены». Ресторан «Лагуна», зал игровых автоматов «Шанс», магазин модной одежды «Sucsess», и винный магазин «Штопор», и даже пивная забегаловка с очень правильным названием «Три поросенка». Но никакого «Трейда».

– А во дворе? – предположил Лева.

И оказался прав.

Здесь пришлось передвигаться уже совсем медленно, часто балансируя на одном месте: непросто было высмотреть вывеску в череде подъездов и подсобных помещений, за частой зеленью кустарников. А ведь еще надо было лавировать между снующими по двору людьми и припаркованными или заруливающими на стоянку машинами.

Нашли все-таки, когда проехали вдоль дома по всей его длине. Вывеска желтого металла под золото «ООО „Трейд-Маркет“» обнаружилась у последнего подъезда. И если дверь в подъезд располагалась на уровне одного бетонного порожка над землей, то до большой железной двери с глазком, ведущей в офис, надо было подниматься на крыльцо из пяти ступеней с перилами. Напротив крыльца выгорожена небольшая парковка. И еще одна особенность. В других заведениях в разгар рабочего дня наблюдается большая или маленькая, но суета: люди входят-выходят, грузят в «газели» коробки… А в «Трейд-Маркете» тишина и покой.

Хорошо, что детского народа во дворе полно: мы в этой громкоголосой ораве ничем не выделяемся, разве что велосипедами. Но кто в этом мельтешении обратит внимание на двух приблудных пацанов в ярких майках?

А мы тем временем изучаем прилегающую к офису Зайцева территорию. Особо исследовать нечего: двор как двор. Еще не перевелись жильцы старой закалки, поэтому под окнами высажены жасмин, акации и устроены небольшие по сравнению с Краем Света цветнички. Кое-где в кустах затихарились девчонки, с куклами и прочим своим добром играют «в дом». Но на углу здания, где три защищенных ажурной решеткой окна принадлежат, скорее всего, зайцевской фирме, никого нет. Кусты здесь пыльные, потому что выезд.

На дворе жаркий август, поэтому пластиковые стеклопакеты «Трейд-Маркета» приоткрыты. Значит, все-таки работают, просто не шумят, как развеселые и краснолицые грузчики из «Штопора».

Мы поставили велосипеды у шершавой стены и пошли к окнам. Пробовали заглянуть, но чуть колышущиеся серые жалюзи закрывали от нас тех, кого теперь называют «офисный планктон». Зато слышались голоса, шипение и пощелкивание оргтехники. Но понять, чем там занимаются люди, мы не смогли.

– Зырь, а это что?

Над фундаментом, но гораздо ниже окон, на уровне наших коленей, – круглое отверстие, похожее на корабельный иллюминатор. Правда, в отличие от окошка на корабле, не было в этом отверстии стекла, но и не стоило считать его просто дыркой. Во-первых, идеально круглая форма, во-вторых, затянуто тонкой проволочной сеткой, чтоб не проникло внутрь какое-либо животное или птица.

Лева приложил к сетке ладонь.

– Есть тяга.

– И что?

– А то, что это комната типа кладовки, без окон. Только в кладовке обычно нет вытяжной вентиляции, а здесь есть.

– И что это значит?

– Это какая-то секретная комната…

Леве я не стал об этом говорить. Но чем дольше мы болтались во дворе дома 25 на Купеческой, тем сильнее у меня было чувство, что этот двор мне знаком. И как раз у этого подъезда. Я читал что-то про «дежа-вю», что с французского переводится – «уже было», такой заскок, когда кажется, что ты в этом месте уже когда-то был или человека такого видел. Конечно, ничего особенного, дворов в городе много похожих. Но уже дома вспомнил.

Это было три года назад, тоже летом. Велосипед уже был, не крутой правда, обычный подростковый, без наворотов, а вот Левы не было: родители услали к бабке в деревню. Я катался один по Купеческой, пока родители на работе, а Ромка в саду. Такой экстримчик, за который родаки слупили бы всю шкуру с мягкого места, – катить в одном ряду с «мерсами» и «бэхами». Я бы, наверное, и не заметил ее, промчался бы мимо остановки, но меня как раз подрезал автобус, пришлось, подбросив переднее колесо на бордюр, спасаться на тротуаре. Худая, как стрекоза, девчонка сидела на корточках у скамейки и, гибко, по-кошачьи изогнувшись, зализывала ссадину на колене.

Я почему-то притормозил.

Она подняла глаза и приказала:

– Солнце не заслоняй!

Кровь тонкой струйкой сбегала из серой от грязи раны по ноге.

Батя мой шарит в разных житейских вопросах, поэтому в велосипедном бардачке, по его рекомендации, у меня не только гаечные ключи и запасные ниппеля, но и небольшая аптечка: бинт, йод, пластырь. Без лишних слов достал аптечку и присел напротив девчонки.

– Встань, рану стяну.

Она фыркнула:

– Вот еще Айболит сыскался!

Но послушалась. Оперлась о мое плечо и встала. Я щедро помазал ссадину йодом и залепил бактерицидным пластырем.

– Идти можешь?

– А если нет? – хитро сощурилась она.

– Садись на раму – подвезу.

– А я хочу как за рулем!

Ну, посадил ее в седло и катил, как малышню, до самого дома, до дома 25 на Купеческой, до того самого подъезда, рядом с которым угнездился теперь «Трейд-Маркет». Она тогда вошла в лифт, но перед тем, как створки дверей сошлись, спросила, как приказала:

– Ты ведь научишь меня кататься на велосипеде?!

В девять с хвостиком лет я не считал здоровской идеей учить ездить на велике какую-то соплюшку. Так что больше мы не встретились. Только руки в память о ней болели несколько дней.

4

На будущее мы с папой договорились так. Для всех, кто придет к нам от Зайцева, вся семья уехала к родственникам, хотя на самом деле я остаюсь здесь. На тот случай, если заявится кто-то непрошеный, я сигаю из кухни по лестнице на чердак, оттуда наблюдаю и слушаю. В случае чего звоню Стражевым. Сын нашего соседа, отставного милиционера, милиционер действующий, обещал поддержку в случае чего.

Они приехали в том же составе, что и в первый раз: «мерседес», старший «бык» и два «бычка» помладше.

– Привет, Сергей Иванович!

Старший «бык» говорил радушно, только кто ж ему теперь поверит!

Папа на приветствие не ответил, спросил прямо:

– Зачем пожаловали?

– Да всё за тем же самым.

– Я уже говорил: единолично такие вопросы не решаю, надо посоветоваться с коллективом. Соучредитель опять же, господин Шнейдеров, должен высказать свое мнение.

– Что ж до сих не высказал?

– Уехал куда-то, не могу найти…

– Блефуешь, Иваныч? Как с тем пацаненком, что меня каким-то Резаным пугал? Так вот, привезли мы тебе приветик от соучредителя. Он не очень вальяжно выглядит, явно в душ сходить требуется. Но, может, Наум тебя на ум наставит, ха-ха!..

Все четверо ушли в гостиную. Ну зачем?! Мы же договорились, что все разговоры папа будет вести на кухне, чтобы я тоже слышал, о чем речь! Или он решил, что это не для моих ушей? Подмывало спуститься вниз и подслушивать у дверей. Я даже опустил ноги на вторую сверху перекладину лестницы, но папа учил: уговор дороже денег, а по уговору мне показываться чужим на глаза никак нельзя. Послышалось или на самом деле включили телевизор? Такие звуки, чуть металлическое бубнение, можно услышать, когда телевизор в другой комнате.

Не прошло и пятнадцати минут, как гости затопали на выход. Старший «бык» твердил все так же благодушно:

– В общем, видишь, Величко, лучше по-хорошему. Хозяин ждет до завтра.

Я дождался, пока накачанные гоблины уберутся со двора, и скатился с чердака вниз.

Папа был явно озадачен и, по ходу, собирался куда-то.

– Что они? – спросил я первым делом.

– А? – рассеянно откликнулся он, потом вспомнил, видно, что и я здесь есть, улыбнулся. – Да нет, нормально все. У нас даже появилось время на размышление. Я сейчас отъеду, а ты присматривай тут, ладно?

Папа укатил на нашем видавшем виды «фордике». А я осматриваюсь в гостиной. На первый взгляд ничего тут не поменялось: ни прибавилось, ни убавилось. Так, проверим, смотрели они телевизор или нет. Надо всего лишь пощупать заднюю стенку зомбоящика, как обзывает телик папа. Даже летом она будет теплее, чем, например, стол, если прибор включали пусть и на несколько минут. Так и есть, слух не обманул. Скорее всего, крутили дивидюшку, проигрыватель дисков. Когда мы его последний раз включали? Давненько, еще до отъезда мамы и Ромки. Батя пытается меня воспитывать правильно, во взрослом, понятное дело, понимании правильности. Значит, у меня в семье есть набор обязанностей. И среди них одна, которая меня не сильно напрягает, – поддержание порядка в нашей коллекции дисков. В проигрывателе обнаруживаю диск. И сразу определяю – не наш. Наши все подписаны маркером, чтоб потом не перепутались с конвертами. Не тот ли, который они смотрели только что.

Я взял пульт и включил на воспроизведение.

Наум Яковлевич Шнейдеров – наш сосед, приятель и батин компаньон. Большой веселый дядька с крупной лысой головой, но очень волосатыми руками и грудью. Он смеялся: «Это у меня шевелюра на тело переползла». Сколько помню, он всегда приходил с каким-нибудь гостинцем для меня и Ромки, нас смешно называл балебусами.

Дядя Наум носит очки с толстыми стеклами, поэтому не занимался ни боксом, ни карате, ни тяжелой атлетикой. Зато плавает, как рыба, даже глубокой осенью. Иногда я даже завидовал его дочке Машке: ее папаша весельчак. В то время как мой батя даже на развеселой вечеринке все больше отмалчивается, Наум даже при работе с разными скучными документами бизнеса сыплет анекдотами и прикольными историями.

Камера работала в хорошо освещенном помещении, но без окон. И все равно я не сразу узнал дядю Наума, хоть он никак не изменился – тенниска, шорты, босоножки. Только прежний упругий великан куда-то исчез. Вместо него – огромный полупустой мешок с глазами, в которых, увеличенный стеклами очков, плещется страх. И голос у этого Наума совсем не такой, как обычно, – не рокочущий и веселый, а такой, как если бы со мной разговаривала ожившая египетская мумия. Нет, не со мной.

– Сергей, я долго думал, прикидывал и пришел к выводу, что иного пути, как слияние нашего «Импульса» с компанией господина Зайцева, просто нет. Прошу тебя больше не упираться, тем более что свою долю я уже переписал…

Я так яростно нажимаю кнопку выключения пульта, что пластмасса потрескивает под моими пальцами.

5

«Сердце мое не на месте», как любит говорить мама, потому что я не могу дождаться батю. Слоняюсь по двору, выглядываю за ворота – не пылит ли по Набережной темно-синий «форд-скорпио». Даже не пошел, хоть Лева настойчиво звал, на нашу тайную базу, где оборудована мастерская, в которой мы делаем оружие для тренировок ниндзя. Он-то прав: чего за калиткой торчать, когда есть мобильная связь, но сердце-то не на месте. Все оказалось серьезно и настолько, что недавняя Левкина шалость у нас на огороде сейчас кажется невероятной. Да я и названиваю, может, раз в пятнадцать минут, но – «абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». Хорошо, если недоступен не потому, что уже в лапах у Зайцева.

Пометавшись во дворе, возвращаюсь в дом и достаю из тумбы под телевизором старый, тяжелый и шершавый фотоальбом. Его батя делал давно, в прошлом тысячелетии, в другой стране, когда вернулся из армии. С афганской войны. Считай, дремучая старина. А когда смотришь на батю… Волосы с проседью, морщины на лице, как шрамы. Но бывает, выйдет на площадку к турнику, играючи сделает «подъем переворотом» – классическое армейское упражнение. А еще «выход силой». И уж совсем коронку под названием «склёпка»: подтягиваясь на перекладине, как в «подъеме переворотом», он поднимает ноги вверх, но не переворачивается вокруг перекладины, а цепляется за нее пальцами ног и повисает на несколько секунд вниз головой; затем за счет мышц пресса поднимает туловище к перекладине и снова хватается за нее руками. У нас даже самые крепкие качки на «склёпку» не отваживаются. Получается, тренированность у папы осталась армейская.

Фотки в альбоме древние, еще черно-белые. Какие-то выцвели от времени, другие и вообще мутноватые: снимали непрофессионалы и на допотопном оборудовании.

Я не понимал, почему папа ничего не рассказывает о том, как воевал. Потому что воевал плохо? Или, как пел дядя Наум какую-то бандитскую песню: «Я был за Россию ответчик, а он писаришка штабной…» Но у отца есть медаль, и его брат Степан, мой родной дядя, говорил: «Серега, считай, полтора года каждый день под смертью ходил!» Слова эти были сказаны в гостях у дяди Коли-кривого, на третьем часу свадьбы старшей дочери дяди Коли. Неужели врал дядя Степан?

С улицы в открытые окна доносится знакомое урчание мотора. Так и есть: и машина наша, и за рулем папа, и вполне неплохо выглядит.

Вот ситуация: я знаю, что хочу узнать, но не представляю, как правильно спросить. Где-то вычитал: чтобы получить правильный ответ, надо правильно поставить вопрос.

– Как дела? – спрашиваю нейтрально, как будто знаю только то, что мне положено знать.

Исподтишка наблюдаю за батей. Я научился понимать его настроение по выражению лица, по глазам, даже по тембру голоса. После появления в нашей жизни таинственного и опасного Зайцева у папы между бровями залегла морщина озабоченности. И теперь она осталась на месте, но улыбался и разговаривал батя так, будто только что обыграл брата Кольку в домино.

Он говорит, что все нормально, даже лучше, чем ожидалось, а сам первым делом проверяет, на месте ли диск, что принес старший «бык», и затем прячет его в карман пиджака.

– Ну что, перекусим по-холостяцки?

– А это как?

– А это помидоры с луком и яичница на всю сковороду. Идет?

Не вопрос.

Прежде чем сесть за стол, папа украдкой «химичит» возле холодильника. По приглушенному позвякиванию догадываюсь: принимает рюмочку. Значит, либо снимает стресс, как это принято у мужиков на Краю Света, либо отмечает нечаянную радость.

– Па, спросить можно?

– Попытка не пытка.

– А вот тогда, когда «быки» первый раз приехали, что бы ты делал, если бы Лева не развел их на пустом месте?

Батя усмехнулся.

– Кто Резаного придумал?

– Всё – Левка. Я сам офигел! Так что?

– А-а… Не знаю, дрался бы, наверно. Дело не в победе: когда бьешься, не так больно и обидно плюхи получать. Ну, короче, так: если бы вас дома не было, если бы вы были в безопасности, схлестнулся бы с ними однозначно.

– Ты ведь на войне был? – не даю ему расслабиться.

– Был.

– Значит, воевал?

Батя отвечает не сразу.

– Не то чтобы…

«…А он писаришка штабной», – мелькает в памяти.

– А что ты там делал?

– Это можно назвать так: техническое обеспечение боевых операций.

– Так у тебя и автомата не было?

– Почему не было? – как будто обижается батя. – Могу военный билет показать, там и номер личного оружия указан.

– И ты из него стрелял?

– Конечно.

– А можно было на той войне какое-нибудь толковое оружие заныкать и привезти домой?

– Во-первых, нельзя, а во-вторых – зачем?

– Вот хотя бы от «быков» отбиваться!

Батя снова усмехается, но как-то невесело.

– Думаешь, оружие всегда поможет? Я понимаю, к чему ты клонишь. Мол, показал бы я «быку» пистолет – и «бык» убежал бы, да? Или даже застрелил. На его место придет другой, третий… «Быков» у нас как грязи!

– Значит, не выйдет у нас победа над Зайцевым! – подытожил я.

– Его победить непросто, потому что на его стороне власть. Тут и автомат не поможет. Что можно сделать, когда в городской управе говорят, что Зайцев действует по закону. Да и Наум уже соглашается отдать бизнес ему…

Батя смотрит на меня, словно хочет выяснить по выражению глаз, знаю ли я, почему сдался Шнейдеров. Все я знаю. И понимаю, что батя тоже готов сдаться. Он боится за нас, ну и за себя, конечно. Такое кино увидишь – испугаешься.

6

В самом начале нашего увлечения ниндзя, год назад, мы с Левой начертили подробный план улицы Набережной. Родная улица как японская деревня, где живут, затерявшись среди мирных земледельцев и ремесленников, «демоны ночи». И в том случае, если войско сёгу́на, военного правителя Японии, Страны восходящего солнца, вторгнется в наши пределы, мы должны мгновенно скрыться от их мечей и стрел. Для этого надо знать до мелочей, где какие строения расположены, где могут быть ловушки, а где удобные для маскировки места. Так мы и шастали небольшими темными тенями, выцыганив у мамок в качестве специальной формы темно-синие спортивные костюмы.

За последние годы Набережная изменилась. Когда-то на нашей улице не было брошенных домов. Отец рассказывал: когда он был школьником, здесь много строились. А теперь из пятидесяти шести домовладений десяток пустует. В одном таком доме, где никто не живет уже пять лет, мы сделали базу. Лучшего тайного убежища не придумаешь. Дом спрятан в глубине двора. Двор так зарос кустарником и травой, что не видно окон, заколоченных досками. Летом здесь и ночевать можно, да только кто позволит? В глубине двора сараи и баня. На стене сарая мы нарисовали мишени – схематичные силуэты ростом со взрослого человека. И тренировались, меча в цель сюрикены и дротики, стараясь ловко выхватывать их из рукава.

Сегодня я пришел-таки в убежище с быстро ржавеющей табличкой на стене «ул. Набережная 16». Но впервые взял в руки металлические звезды без азарта. Да, посмотрев реальный, в смысле документальный, фильм о современной японской школе ниндзя под названием «Ига Рю», мы с Левой поверили, что после долгих и серьезных тренировок человек может стать могучим и неуловимым воином. Да, надо было начинать раньше, да чтоб тренер был настоящий…

Рассеянно, без настроения мечу дротики в грубо намалеванный нитрокраской силуэт. Часто промахиваюсь, потому что неправильно работаю кистью. Маленькие копья втыкаются мимо цели или вовсе не попадают острием в доску, шлепаются в траву плашмя.

– Ты чо-то смурной, – замечает Лева. – Это все тот наезд?

Киваю в ответ.

– А давай пуганем! – предлагает соратник.

– Кого? «Быков»?

– Не, самого ихнего хозяина.

– Как мы можем его напугать?

– А это как будто и не мы будем…

– А кто?

– Найдем в Сети какую-нибудь банду покруче, и как будто это она. Для начала можно в ту секретную комнату, что в подвале, дымовуху закинуть с угрожающим письмом…

Что-то зацепило меня, когда я смотрел, да не досмотрел диск, что притащил для нашего устрашения старший «бык». Что-то знакомое увидел я в жутком кадре кроме дяди Наума с чужим лицом. Что это было? В кадре только Шнейдеров, стул, стены… Оператор передвигается, камера в его руках качается, глазок видоискателя на минуту задирается вверх. Ослепительно белые палочки ламп дневного света на потолке – и вот оно! Мелькнул темный круг под потолком. Круг с блестящей проволочной сеточкой…

– Ну как, согласен? – азартно спрашивает Лева.

– Попробовать можно, – делаю вид, что идея нравится, – только надо получше разведать.

7

Неторопливые летние сумерки лениво сгущались. И мы с Левой неспешно бредем по домам. Тихо на нашей улице, даже вездесущие куры и кошки убрались с окраинного отстойного «проспекта», повторяющего плавным изгибом природную причуду речного русла. Когда-то реку назвали Ярица, от слова «ярость», потому что нрав у реки тогда был крутой.

Из открытых окон доносится разноголосица и обрывки музыки – везде включены телевизоры. Дядя Наум смеялся: «По тому, что смотрят по телику, можно определить, кто в доме хозяин». Батя парировал: «А по тому, сколько в доме телеприемников на душу населения, легко определить, какой в доме хозяин». Но вот со стороны Купеческой улицы нарастает собачий лай, его догоняет рокот мотора. Слух у меня такой или у страха не только глаза, но и уши велики?

– Лева, это они! Опять наезжать приехали!

Мой друг оживился:

– Включаем Резаного?!

– Уже не прокатит. Я пойду в разведку. Если что, посвищу у тебя под окном. Не уснешь?

– Ага, щас!..

Я мчусь к дому, как будто горячий недобрый ветер от нагретого мотора «мерседеса» толкает в спину. И успеваю раньше «быков». По-обезьяньи перебираю руками и ногами по перекладинам лестницы, чтобы попасть на чердак, но успеваю сообщить бате о том, что враг снова на пороге.

… – Ты, Сергей Иваныч, решил, значит, быть хитрее своего компаньона? – грозно спрашивает старший «бык».

– Что опять не так? – удивлен батя. – Я же все передал: и помещение, и станки, и даже ключ, чтоб вам не пришлось дверь ломать.

– Хозяин передает следующее: кроме оборудования ему требуется список постоянной клиентуры «Импульса» и четкое описание технологического процесса. Добрая половина ваших работников перешла под новое руководство, но они волокут только в своих конкретных операциях…

– А я думал, ваш Зайцев только на рынке объегоривать умеет, – с ноткой уважения заметил батя.

– Ну, были и у него черные деньки, не без того. Но голова всегда на плечах торчала, а не в песке. Так вот. Сроку тебе шеф дает два-три дня, не больше. Мы допускаем, что ты закопал свои секретные файлы глубоко. Это еще тебе повезло, что шеф с чувством юмора и немножко ценит твои выкрутасы. Но не заиграйся! Во-первых, мы теперь будем у тебя дежурить, чтоб ты глупостей не наделал. Другие люди поищут, куда ты жену с детьми спрятал. Не думаю, что это будет сложно. Одного должника мы выщемили аж из Австралии. Не думаю, что ты круче того чудака. И учти – отдашь все даром. Когда босс предлагал вместе зарабатывать, надо было соглашаться. Теперь он обойдется без вас. И запомни: ты у нас под контролем. Вздумаешь удрать на манер своего компаньона – будешь иметь такой же бледный вид!..

К наездам зайцевских мы почти привыкли, и не испуг сейчас отгонял сон. Теперь я понял, что было, и догадывался, что будет. И понимал, что придется, скорее всего, браться за дело самому. Я бодал головой подушку, словно это упражнение могло помочь мне придумать способ спасения от нежданной беды.

Вот были такие люди – ниндзя. Они были заточены на специальные операции того времени, как Рэмбо, всегда готовый спасать Америку. И все равно у них были семьи, они маскировались под обычных людей, но в семье все были ниндзя: муж, жена, дети. Детей начинали тренировать с четырех лет, а в двенадцать они уже проходили серьезную боевую подготовку и выполняли некоторые задания наравне со взрослыми. Значит, и мне вполне можно, сливаясь с ночной тьмой, подкрадываться к владениям сёгуна Зайцева, чтоб расправиться с ним. Хотя какой он сёгун? Да и я никакой не ниндзя. Так? Так. Но после отца я второй по старшинству мужчина в семье. Батя сделал все, что мог. Что могу сделать я? Сделать так, что Зайцеву станет не до нас. Скоро, скоро на охоту выйдет Пашка Величко, ниндзя Тонбэ, если для своих…

8

Юный ниндзя по имени Тонбэ отправился в город. Он готовил нападение на владения богатого купца, которого звали Зайцев-сан. Как водится, ниндзя стараются слиться с окружающей средой, чтобы быть неприметными, не выделяться из толпы. В Средние века чаще всего они маскировались под нищих или крестьян. Но теперь Тонбэ был одет, как типичный подросток двадцать первого века: тенниска с Бэтменом, светлые легкие штаны по щиколотку с большими карманами, сандалии на босу ногу. Оружия при себе нет: среди бела дня в центре города показаться с ним опасно. Оружие – привилегия самураев и солдат сёгуна. Хотя кое-что спрятано в карманах. Таких, как Тонбэ, на улицах в это время тысячи. Даже самая бдительная и трусливая жертва не сможет углядеть в этой пестрой толпе веселых мордашек свою неминуемую кару.

Смех прямо – я даже прищуриваюсь чуток, чтоб уж совсем походить на японца. А ведь иду к реальному противнику с конкретной задачей. Но никак не могу отделаться от ощущения игры. Как будто мы с Левой в своих синих спортивных костюмах, сливаясь с густой синевой сумерек, выслеживаем старика Стражева, чтобы похитить из его сада несколько желтых груш сорта «дюшес».

В ниндзя все здо́рово: навыки, тренированность, мастерство в военном деле. Вот мы и заболели после фильма «Американский ниндзя». Получалось – не только японцам под силу освоить крутое мастерство ближнего боя. Но я уже догадывался, что кино часто отличается от реальной жизни, так же, как киношная драка отличается от драки всамделишной. И я стал изучать явление по историческим книжкам, благо в Интернете материала выше крыши. Не все было понятно, особенно что касается религии и тем более философии. Одну вещь уяснил, только она мне не очень понравилась: ниндзя были совершенно безразличны к собственной гибели. Нас учили в школе по истории, что главное в войне – выжить и победить. А у ниндзя выходило: круче нет, чем выполнить задание и погибнуть. И вся семья ниндзя должна быть всегда готова принять смерть. Мне это не совсем подходило. Побеждать и жить – вот это по мне! Тогда выходит, я – не совсем ниндзя? Но в книге, рассказывающей о средневековых ниндзя, я нашел один эпизод, вполне подходящий для ниндзя из города Боровицы. Помню его почти наизусть.

Власти правителя Токугавы приказали опытному ниндзя по имени Тонбэ выследить и убить своего собрата по ремеслу Каэя Дзюдзо, нанявшегося в услужение к князьям-заговорщикам. Опознав в предполагаемой жертве старого друга и однокашника, Тонбэ пренебрег профессиональной честью и не стал его убивать. Посовещавшись, они разработали план, который должен был удовлетворить обе враждующие стороны. Тонбэ отвел Дзюдзо в резиденцию сёгуна Токугавы и доложил, что противник взят живьем. Сёгун приказал немедленно казнить Дзюдзо, но тот попросил разрешения покончить с собой. Сёгун и его свита, заинтригованные предстоящим зрелищем, удобно расположились в зале, и несчастному Дзюдзо был выдан короткий тупой нож. Поскольку ниндзя, в отличие от самураев, мог не соблюдать во всех тонкостях ритуал харакири, Дзюдзо не стал раздеваться до пояса и ограничился тем, что вонзил нож себе в живот по самую рукоятку. Одежда густо пропиталась кровью, умирающий, несколько раз дернувшись, растянулся на полу. Труп был выброшен в замковый ров, а сёгун с приближенными устроил пир по случаю успешного завершения операции. В ту ночь замок был подожжен с разных сторон. Коварный Дзюдзо вместо харакири вспорол брюхо задушенной крысе, предварительно заткнутой за пояс. Отсидевшись во рву до темноты, он воспользовался рассеянностью часовых, пробрался в замок, который успел изучить днем, поджег его и безнаказанно скрылся.

Вот так. Почему же русскому ниндзя не подправить кое-что в правилах, которые нарушались пятьсот лет назад? Вот только нигде не написано, было ли «демонам ночи» хоть чуточку страшно, когда они шли на задание, не зная, вернутся ли домой.

Утром, часов в десять, когда открылось интернет-кафе возле клуба «Матрица», я был уже там. Небольших денег хватило на квас с пирожком и полчаса работы в Сети. Умеющему достаточно. Вот и я успел выдумать и зарегистрировать почтовый ящик, с которого отправил на сайт фирмы «Трейд-Маркет» короткое письмецо:

Господин Зайцев, вы зажрались и можете подавиться. Дайте спокойно работать – мы позволим спокойно жить. Сегодня днем получите первое предупреждение.

И подписал так, чтоб он не мог вычислить автора, – предприниматели Боровиц.

А теперь на часах 13.40. До офиса зайцевской фирмы два квартала. И чем ближе цель атаки, тем страшнее. К тому же я, в отличие от коварных ниндзя, предупредил врага о своем появлении, как древнерусский князь Святослав: «Иду на вы!» Вот так придешь, а тебя уже ждут. Но мальчик в большом дворе в летний полдень что веточка в сквере. Вот я уже в двух шагах от железных дверей «Трейд-Маркета», а никому до меня нет дела. Хотелось бы найти автомобиль самого Зайцева. Но на сайте фирмы о ее владельце почему-то нет никакой информации, даже фотография не выложена. Да ладно! Вон стоит на приколе минивэн стального цвета с размашистой надписью по борту: «ООО „Трейд-Маркет“».

В нашем с Левой логове кроме мишеней и кое-какого оружия имеется тайничок, ящик с песком, а в нем штук двадцать петард и прочей праздничной пиротехники. То, что сэкономили с Нового года, хранили в сарае. Ящик с песком посоветовал в качестве хранилища батя. Сегодня я взял из тайника четыре небольших фейерверка. Скрепил их вместе скотчем. Теперь этот боезапас в просторном кармане штанов.

Надо осмотреться. Возле огороженной парковки пятеро пацанов с ленцой гоняют мяч. Понятно – развернуться в реальный футбольный матч негде. Набиваться к ним в компанию не стоит: начнутся непонятки, вопросы всякие, только больше внимания привлеку к себе. Автомобильная стоянка ничем не отгорожена от остального пространства двора, только бордюром. Как бы невзначай делаю шаг с чахлой дворовой травы на серый асфальт парковки. Стою. Никто не обращает на меня внимания. Хорошо, что день жаркий. Водитель минивэна вышел из автомобиля размяться или перекусить, а форточку в боковой двери оставил открытой. В ярком солнечном мареве пламени зажигалки почти не видно. Однако оно старательно облизывает фитили петард раз, другой. Вот-вот вспыхнет… Но у меня наработанный навык. В то самое мгновение, когда фитили начинают шипеть, воспламеняясь, я всовываю счетверенный фейерверк внутрь автомобиля. И не успеваю перешагнуть с парковки на общий двор, как слышу за спиной треск и гулкие удары. А уж потом восторженный рев детворы и тревожные возгласы взрослых. Теперь надо вместе со всеми поудивляться на неожиданное развлечение и делать ноги.

В салоне минивэна творится что-то невообразимое: вспышки, искры, оглушительный треск. Такое впечатление, будто внутри рубятся не на жизнь, а на смерть джедаи и ситхи из «Звездных войн».

Но что я вижу? К парковке цепью движутся крепкие дядьки и внимательно высматривают среди обитателей двора подозреваемого. И среди них – старший «бык» собственной персоной. Я почему-то решил, что он ищет меня. Эта паническая мысль сбила меня с толку. Ниндзя Тонбэ исчез, испарился в мираже увлекательной игры. Вместо него по двору мечется шестиклассник Пашка Величко, пытающийся скрыться от зорких глаз «быков».

Проход был один – минуя парковку и вход в «Трейд-Маркет», к двери подъезда. Уже после я сообразил: вряд ли старший «бык» различил бы меня в толпе мальчишек, если не знал наверняка, что искать надо именно меня. И откуда ему знать? А получилось, как в пословице «на воре шапка горит». Я сначала зашагал быстро, будто мне приспичило, а потом перешел на легкую рысь. Сейчас бы из двора да на простор Купеческой, но раскрыты настежь двери «Трейд-Маркета», пасут не только охранники, но и «офисный планктон». Если побегу на улицу, могут не только заметить, но и перехватить. И тут открывается дверь подъезда. Какие-то ребята со скейтбордами выволакиваются во двор. Я – тут как тут. Не слишком вежливо отпихиваю пацана лет десяти и ныряю в сумрак лестничной площадки первого этажа. Меня нагоняет и будто подталкивает в спину выкрик:

– Вон он!..

Но я уже внутри, помогаю двери с домофонным электронным замком сомкнуться с дверной коробкой. А теперь куда? Прыгаю по ступенькам, не дожидаясь лифта. На бегу, как учат в детективных фильмах, выбрасываю китайскую одноразовую зажигалку – какая-никакая улика.

Внизу тренькает запор домофона, слышится возбужденный неотчетливый гомон мужских голосов. Сто пудов – погоня! Страх загоняет меня на шестой этаж. Ныряю в глубь лестничной площадки. Тут закуток для разного хлама, который и выбросить жалко, и места для него в квартире нет. А еще здесь толстая зеленая труба мусоропровода. За ней, вытянувшись в струнку, и притаился.

Да, это действительно они – старший «бык» и его не менее быковатые товарищи.

Затаиваю дыхание, а топот уже совсем рядом. Слышится сипловатое дыхание заморенного беготней по лестнице крепкого и упитанного мужика. И голос старшего «быка»:

– Ну его, бегать за ним. Спускаемся, Вовчик на подъезде подежурит, а я Егора с собакой сейчас кликну. Выше крыши не убежит!..

Тяжелый топот стихает.

И что теперь? В трубу мусоропровода затихариться? В полной растерянности начинаю трезвонить во все квартиры подряд. Двадцатая – глухо, двадцать первая – опять глухо, жму звонок двадцать второй, ни на что не надеясь. Но дверь открывается без вопросов, словно только меня тут ждали.

9

В дверном проеме стоит девчонка в майке и шортах. Картинка на майке кислотная – какие-то музыканты явно не попсового направления. Ничего странного: девочка-то года на два меня старше, не меньше.

– Тебе чего?

– Ничего, – отвечаю я, прислушиваясь.

– Зачем трезвонишь тогда?

Снизу доносится шум погони, грозно окрашенный басовитым лаем. Делаю шаг вперед так стремительно, что девчонка инстинктивно отшатывается. И я уже в границах дверной коробки.

– Хочу заныкаться!

– Что сделать?

– Да спрятаться!

– От кого?

Дальше отступать не хочет, хоть ты протискивайся между ней и дверью.

– От прислужника «Трейд-Маркета».

Она смотрит с конкретным интересом.

– А что ты ему сделал?

Шум снизу нарастает.

– До свидания, – бормочу я и прикидываю, втиснусь ли в вонючую трубу мусоропровода.

– Да ты дрожишь весь! – восклицает она. – Заходи быстрей!

Заскакиваю внутрь квартиры, но возражаю для приличия:

– Не очень-то я и дрожу.

Квартирка у них нет слов – козырная. Одна прихожая как вся наша гостиная. Из прихожей, которая имеет форму восьмиугольника, во все стороны двери числом семь.

– Даш, кто там?

Из какой-то комнаты выглядывает еще одна пацанка. Вот с этой я вполне мог бы учиться в одном классе, если бы ее родакам пришла в голову блажь отдать девочку в простую, как рубанок, общеобразовательную школу № 1, в которой Паша Величко почти отличник. Но девчонка какая-то неправильная: вроде и упитанная, а выглядит бледной и замученной.

Дарья ответила сестре:

– Вот, Машка, этого мальчика Денис напугал.

– Этот может.

На груди у Дарьи болтается на шнурочке сотовый телефон не из дешевых. Засветился экранчик и пошел сигнал – что-то из Бритни Спирс, если не ошибаюсь. Дарья посмотрела номер вызывающего абонента, ухмыльнулась и нажала кнопку связи.

– Да? Да, все нормально. Конечно! Ну честно! Звонил кто-то в дверь только что, а мы не открыли. Точно!..

Она отключила связь и выпалила, весело глядя на меня:

– Тебе привет от сотрудника фирмы «Трейд-Маркет» Дениса!

– Спасибо большое, – ворчу я, сбитый с толку.

Кто они? Куда я попал? Она знает старшего «быка» по имени и запросто болтает с ним по телефону. Надо мотать отсюда, пока не попал из огня в полымя. Или уже попал?

– Спасибо вам, девочки, что выручили…

Поглядываю на дверь, но где-то там еще шастает, скорее всего, «бык» Денис.

Даша словно прочитала мои мысли.

– Пошли чаю попьем, пока Деня угомонится.

Когда-то меня дома учили: мол, врать нехорошо. И что было бы, если бы я сейчас сказал правду этим девчонкам? Вдруг они как раз дочки этого самого Дениса? Или сестры? Делаю вид, что любуюсь оранжево-коричневым цветом чая, со сдержанной жадностью посматриваю на пирожные и печенье, только чтобы поменьше смотреть им в глаза. Особенно младшей, уж очень пристально она присматривается ко мне. И рассказываю им о том, что есть у меня горный велик, что люблю на нем прокатиться с экстримом, в том числе и по шоссе. Однажды нечаянно подрезал крутой «мерседес», а это оказалась машина стар… ну, Дениса. Денис типа меня поймал, велосипед испортил. А сегодня я ему отомстил.

Дарья подошла к окну, посмотрела вниз и сообщила:

– Цела тачка.

Потом поведал им, что живу на Краю Света, но подробный адрес почему-то не сообщил. Вот так мило поболтали, даже телефонами обменялись с Дарьей. Она сказала, что Край Света ей знаком, потому что когда-то там жила их бабка. А Машка, провожая меня до дверей, спросила почему-то, давно ли я езжу на велосипеде.

10

«Поцелуй дракона» – такое лирическое название носит холодное оружие из арсенала воинов-ниндзя. У каждого из них есть своя любимая «примочка». Один предпочитает из всего набора нунчаки, другой – меч, третий методику выкручивания суставов или приемы с шестом под названием «посох демона». Лева балдел от сюрикенов и всего метательного. А мне полюбился «поцелуй». Никаких нежностей: посаженный на длинную прочную тонкую цепь металлический шар с шипами. Этот шар можно сколько хочешь раз метать в защищенного латами самурая и с помощью цепи возвращать обратно. Можно ловко спутать ноги не только человека, но и лошади. И совсем не сложно блокировать руку с оружием, причем довольно жестко. Ладно, насчет «совсем не сложно» – это я погорячился. На самом деле управляться с «поцелуем дракона» непросто. Не легче, чем освоить нунчаки. Пока насобачишься, шишек набьешь самому себе немерено!

В качестве метательного снаряда отыскал на опытно-механическом заводе увесистый шарик сантиметров шесть в диаметре, верно от большого подшипника. Спецы предприятия «Импульс» высверлили в твердой стали отверстие, в которой ниндзя Тонбэ вдел металлическое кольцо. К нему, в свою очередь, прикрепил спаренную цепь от двух водно-бачковых механизмов старого советского унитаза. Их пришлось тырить в два захода в родной школе во время ежегодного летнего ремонта. Оставалось как следует почистить цепь, покрыть ее антикоррозийным, от ржавчины, составом. Еще надо бы приделать девять шипов, но пока я не представлял себе, как это сделать, когда «Импульс» остановил работу. Шипы могут и подождать до тех пор, пока ниндзя освоит свое оружие, чтоб «поцелуй» подчинялся руке так же четко, как рука подчиняется сигналам нейронов мозга. «Тяжело в учении – легко в бою», как рассказывала историчка про полководца Суворова. На время занятий с железным «дракончиком» надеваю на шар чехол из толстого войлока, чтоб если заденет во время тренировки по кумполу своего хозяина, то не до крови и потери сознания. А шишки что ж, без них боевых навыков не обретешь.

Мы с Левой сидим в логове «демонов ночи». Между тренировкой и парой бутербродов, что Лев притащил из дома, я рассказал другу о том, как провел операцию устрашения сёгуна Зайцева, умолчав о том моменте, когда страх едва не стал неконтролируемым, – те несколько мгновений, что я провел, слившись с трубой мусоропровода. Заодно – ну виноват! – приписал себе раскрытие тайны круглой амбразуры, что мы обнаружили под офисом «Трейд-Маркета».

– Там такая небольшая тюрьма. Зайцев прячет туда всех, кто становится у него поперек дороги.

Тренькнул мобильный телефон, сообщил: пришло SMS-сообщение. Почему-то я решил, что пишет Дарья. Но под текстом «срочно домой» значился номер батиного телефона. Первая мысль: снова наехал старший «бык» Денис, может быть, успел меня узнать и приехал на разборки. Отложил в сторону «поцелуй», подхватил из коллекции соратника дротик, крикнул Леве на бегу:

– Если кину «глухаря» на телефон, звони Стражеву!..

Удивительное дело: сейчас, когда я бежал на помощь отцу, не так было страшно, как в огромном доме на улице Купеческой. Только одно стремление – успеть воткнуть дротик в могучий загривок «бычары»…

Но возле ворот нашего дома «мерседеса» нет, а во дворе только наш старина «форд». И в доме только папа. Настроен серьезно. Даже очень. Он сразу хватает меня за руку и дергает, словно хочет вырвать ее на фиг из плеча.

– Твоя работа?

Он включил видик на воспроизведение записи и показал отрывок из программы новостей областного телевидения. Сюжет посвящен моей диверсии. Картинка демонстрировала суету водилы возле фонтанирующей разноцветными искрами машины, цепь охранников и толпу веселых зевак в хорошо знакомом мне дворе. Комментатор радостно рассказывал о том, что утром на сайт компании пришло письмо с угрозами. Как водится, бизнесмен всерьез угрозу не воспринял. И в последующем от комментариев отказался, на интервью к журналистам не вышел.

– С чего ты взял, что это я?

– Ой, только не надо меня лечить! Я сапер с опытом боевых действий. Думаешь, я не вижу, что это петарды и прочие новогодние шутихи. Значит, либо ты, либо Левка с твоей же подачи. А если бы ты попался? Я не хочу, чтоб тебя покалечили, понимаешь?!

– Да?! – Я тоже начал заводиться. – А я вот не хочу, чтоб ты, как Наум, трясся перед камерой!

Тут батя резко успокоился.

– Смотрел, значит, кино?

Демонстративно пожимаю плечами.

– А кто мне поручил порядок в дисках поддерживать?

– Что ж, крыть нечем. Выслушай меня, Павел Сергеевич, внимательно. – Отец вздохнул тяжко, будто собирался признаться в чем-то очень постыдном. – Наверное, это моя ошибка – то, что я ничего не рассказывал о военной службе. Ну, может, исправлюсь. А пока пойми одну вещь. Я не только службу тащил, еще и повоевал немного. Так вот, у нас поговорка имеется профессиональная: «Сапер ошибается только один раз». Я сдаваться не собираюсь, что бы ты там ни думал себе. Но все надо сделать четко, аккуратно и безошибочно. Поэтому нам надо, чтоб ты поумерил свой самурайский пыл и спокойно догуливал каникулы.

– Кому – вам?

– Мне и Степану.

– О! А где он?

– Как человек скромный, расположился пока в бане.

– А можно мне к нему?

– Если осторожно – можно. Но мы договорились? Ты останавливаешь свою войну с Зайцевым?

– Ладно. Не так уж интересно с ним воевать.

11

Степан Иванович Величко – старший брат отца, мой, значит, дядя, дядя Степа-великан. Я звал его так, когда был мелкий, как Ромка, и мама читала мне стихи про дядю Степу, который всех спасал. Наш дядя Степа не моряк, не милиционер, он испытатель на автозаводе, выпускающем грузовые тягачи. А еще он участвует в гонках под названием «ралли». Обещает через пару лет отправиться на какой-нибудь пробег типа «Париж – Дакар». Я понимаю, что не все решает водитель Величко, но кусочек надежды берегу.

– Дядь Степ, это я.

– Слышу-слышу. Герой-подрывник явился.

– Зачем ты сразу?

– Это я уже остыл и подобрел!

Дядька сидит на невысоком порожке бани, выбирает из тарелки спелого подсолнуха семечки. Как бывший боксер, сперва тычет мне легонько кулачищем под ребра, потом, когда я сажусь рядом, по-родственному чмокает меня куда-то в макушку.

– Скажи еще, что я вам напортил!

– Пока это не ясно. Скорее всего, Зайцев воспринял твой подвиг как баловство, тем более что баловство и есть.

– Все равно лучше, чем просто сидеть и непонятно чего ждать!

– Ну-ну, значит, отца тюфяком считаешь?

– Не считаю, только зачем ему вся его сила, если он ей пользуется только в огороде и под машиной?

– Чтоб урожай был хороший и мотор работал как часы! – проворчал дядя Степа. – Ты, отец говорил, самураями увлекся…

– Не самураями, а ниндзя!

– Ну пускай. Одного поля ягоды, на мое разумение. В отличие от всяких киношек, в реальном бою решающим бывает один-единственный удар, а не всякая там «Матрица».

– Ты откуда знаешь такое кино? – удивился я.

– У меня, если помнишь, свои оболтусы есть. А батя твой, было дело, без всякого карате, только хитростью, спас и себя и командира…

Я, конечно, пристал к дядьке, и он, поломавшись немного, рассказал.

Военный городок нашей армии в Афганистане не был похож на массивный каменный, засекреченный военный городок, что спрятан за серым бетонным забором на правом берегу реки Ярицы. Войска, что вошли в южную горную страну, назывались Ограниченный контингент советских войск в Афганистане. Генералы и маршалы планировали быструю победоносную войну и поселили солдат и офицеров во временные палаточные лагеря. На память об этой войне у бати осталась медаль, несколько небольших шрамов и синяя татуировка на плече – горящий факел и внизу на ленточке надпись «ОКСВА», обозначающая этот самый контингент.

В этих лагерях солдаты летом задыхались от зноя, зимой замерзали. Как говорил отец, между выходами на боевые «тащили» службу. Он «тащил» полтора года после учёбки в душном городе Ашхабаде, регулярно выходя на установку и снятие минных заграждений. Однажды занесло в расположение десантно-штурмового батальона лощеного лейтенанта Горелова. Ему захотелось осмотреть живописные горы вокруг военного городка. Командир отправил с ним в качестве сопровождающего младшего сержанта Сергея Величко.

Понятное дело – вышли они среди бела дня, чтобы не попасть в ночную засаду афганских партизан. Но были у повстанцев такие подземные ходы-колодцы, назывались кяризы. Из такого подземного хода и выскочили вдруг, как черти, трое бородатых мужиков в диковинных шапках, просторных одеждах, с автоматами. И так получилось, что они как раз отрезали лейтенанта и сержанта от контрольно-пропускного пункта части. И часовые на вышке не могли стрельнуть по ним без риска попасть по своим. Лейтенант растерялся, сержант, скорее всего, тоже. Но он имел боевой опыт и быстрее сообразил, как можно спастись. Мой отец демонстративно бросил свой автомат, поднял руки и стал говорить на их языке, что хочет сдаться, что специально пришел с офицером, – сдаст его, значит, заслужит доверие душманов. Те и верили, и не верили. Их убедило безграничное удивление и страх, которые отразились на лице офицера Советской армии. Душманы немного расслабились и позволили безоружному сержанту подойти совсем близко. И тут он совершенно инстинктивно делает ударную технику «мельница», бьет одновременно двух афганцев, сбивает их с ног, падает вместе с ними, успевает схватить автомат одного из них и короткими очередями гасит всех троих. Ни лейтенант, ни часовые на вышке ничего сообразить не успели…

– А что положено солдату за спасение командира?

Но дядя Степа отслужил водителем внутри страны, поэтому толком сказать не может.

– Есть вроде какая-то награда, но папаня твой ее не получил. Получил летёха, потому как в рапорте написали, что вражеская засада была уничтожена под его чутким руководством.

– Это же несправедливо!

Дядя Степа пожал плечами.

– Ну, наверно, если бы Серега стал добиваться, нашел бы свидетелей – типа за всю стычку лейтенант и кобуры с пистолетом не успел расстегнуть… Я ведь тогда тоже спрашивал: «Как же так?» А он мне: «По большому счету я себя спасал». Только тут вопрос: кто душманам интереснее – солдатик или важный офицер из штаба? Вот и получается: офицера с собой под землю, а солдата, чтоб под ногами не путался, в расход.

– Неправильно как всё!

– Да, браток, все правильно только у меня на полигоне.

Это да, на испытательном полигоне я был, сидел в кабине грузовика, который дядька гонял на разных режимах по всяким препятствиям. Напрыгался на ухабах. Но было здорово!

И сейчас хорошо. От реки доносятся лягушачьи скрипучие песнопения, в огородных зарослях деловито, как микроскопические газонокосилки, стрекотали кузнечики. Тихий, еще совсем летний вечер. И верится, что все обойдется, что мои «старые бойцы» справятся с наездом Зайцева так же легко, как сержант Величко расправился с душманами, а испытатель Величко управляется с многотонным тяжеловозом.

12

Под утро город разбудила короткая, но какая-то очень уж сердитая гроза. Посверкала молнией в окнах, прогремела раскатами небесных разрядов природного электричества, отбарабанила стремительным ливнем по крыше. А потом в наступившую тишь и благодать, украшенную пением птиц, вкрались диссонансом отголоски тревожных сирен.

Набережная, в отличие от параллельной, через реку, Заречной, расположена возле более высокого берега реки. Поэтому мы раньше других аборигенов увидели устремленный ввысь, но чуть изогнутый, как торнадо, столб черного дыма. Убедительный, как сигнал индейцев, предупреждающий об опасности, он вставал над городом в той части Боровиц, где располагалась база нефтепродуктов. Скорее всего, утренняя молния угодила-таки в резервуар с бензином или дизельным топливом. А сиренами пожарные машины расчищали себе путь к месту происшествия.

К тому времени, когда к нам снова заявился «бычара» Денис, дядя Степа уже куда-то исчез. Я вовремя сиганул на чердак и послушал, какие новости принесла на хвосте большая мускулистая сорока господина Зайцева.

– Что скажешь, Величко? Когда мы технологии получим?

– Вы? – насмешливо удивился батя. – О вас и речи нет. Разговаривать я буду только с самим Зайцевым. Почему он, кстати, такой скрытный? Может, нет никакого Зайцева?

– Нормально всё у шефа! – возразил Денис. – Что ему надо, он всё знает!

– Ну, тогда я все равно буду говорить только с ним, после того, как он выполнит ряд условий.

– О как? А ты нюх не потерял?..

Я напрягся: уж больно грозно заговорил «бычара».

– Пока ты тут в подпольщика-партизана играешь, мы уже все твои явки прощупали.

– Молодцы. И что?

– Все говорят, что без тебя процесс не пойдет.

– Я же и толкую! С вами я не сработаюсь, значит, надо кому-то свои знания передать, так? Но не тебе. Остается Зайцев. Или в крайнем случае моему компаньону Шнейдерову. Вы его освобождаете, я с ним встречаюсь, после этого говорим дальше.

– Нашел проблему! – фыркнул Денис. – Шнейдеров лежит себе в больничке…

– Почему?

– Вот у него и спросишь.

А потом, когда Денис убрался куда-то по своим делам или, скорее, по делам Зайцева, в кармане у меня завибрировал телефон с отключенным сигналом вызова. Сначала номер, высветившийся на дисплее, показался незнакомым, но потом я вспомнил: номер Даши, укрывшей меня от Дениса с дружками. Знал бы, что после этого начнется, в жизни бы не ответил на звонок!

Она просто пригласила меня в гости. На всякий случай поинтересовался, не встретит ли меня у подъезда Денис. Даша, смеясь, успокоила: сегодня во дворе дежурит Вовчик. Он предупрежден, что к Машке должен прийти мальчик из школы. Это всего лишь на тот случай, если Вовчику захочется проявить бдительность.

За летние месяцы я почти забыл, как должен выглядеть «мальчик из школы». Наверное, у него должны быть более-менее чистые одёжки. Ну, это мы запросто: чистая тенниска – и вперед. Ага, и ручку шариковую в карман на всякий случай.

Не понадобилось прогибаться перед неизвестным Вовчиком. Никто не отслеживал чужих возле большой железной полосы подъездной двери. Не знаю, почему я так торопился на Купеческую. Меня же больше всего интересует сейчас, что задумали мои старые – батя с дядькой. И желание одно – напроситься в помощники, хотя бы в связные. А тут Дашка со своими, скорее всего, чисто девчоночьими траблами.

И вот снова я в большой прихожей.

Как в прошлый раз, из дверей комнаты высовывается младшая сестра Мария. Увидела меня, глаза расширились, явно хочет что-то сказать.

Но старшая сестра рявкает ей:

– Подожди! Не до тебя! – и тащит меня в другую комнату.

Судя по обстановке, это взрослая спальня. Большая кровать, по обеим ее сторонам тумбочки с настольными лампами. У стены одёжный шкаф, рядом с окном невысокий столик с большим зеркалом.

Дарья садится на пуфик возле стола, мне предлагает усаживаться на кровать, на яркое покрывало, прикрывающее одеяло и подушки. Я теряюсь: неловко как-то на чужой кровати сидеть.

– Помну ведь?

– Ерунда!

Опускаюсь на мягкую и в то же время упругую поверхность кровати. Теперь и без того долговязая Дашка, даже сидя, возвышается надо мной так, как, например, училка над беспросветным двоечником.

– Павел, да? Павел, ты должен меня спасти!

– Я? Тебя?

– Да запросто!

Она рассказала, что у отца много работы, поездок. И мать с ним ездит. А гувернантке дочерей опасаются доверить. И вот папаша решил отправить старшую дочь на учебу в Англию.

– В Англию? – говорю. – Здо́рово!

Но Дарья не согласна.

– По Пикадилли гулять, может, и здорово, но меня же запрут в частную школу. Как в монастырь. Зубрить, в форме ходить да овсянку жрать. Нет уж!..

– Не хочешь ехать?

– Ясен пень!

– А я чем помогу? Вместо тебя поеду?

Дарья рассмеялась.

– Вот это было бы лучше всего! Но тебя под меня никак не перекрасишь, да и рост. А меня ведь фазер конвоировать будет. Смотри, я придумала операцию супер! В тот скул надо прибыть не позднее двадцать пятого августа. А сегодня какое?

– Двадцать первое. А что?

– То, что надо затихариться где-нибудь числа до двадцать шестого, и в этом году я уже в Англию не попадаю.

– Спрятать тебя на Краю Света?

– Вот уж нет! Спрячусь сама. А ты поможешь мне следы запутать.

– Даша, я не догоняю. Если ты будешь прятаться, то какие следы?

– Ну, я же не могу тупо спрятаться, и всё. Старые с ума сойдут. Какие-никакие, а родители – жалко. А так ты сообщишь потом, что меня похитили…

– Чего?! – Я даже с кровати привстал.

– А что? Это же не всерьез. И дело обычное. В каждом фильме почти кто-то кого-то крадет все время…

Хотел было сказать ей все, что думаю о таких бредовых затеях, только слова хотел подобрать… поделикатнее, что ли. И блуждающий взгляд мой попал на стену, оклеенную обоями с затейливым рисунком. Среди завитушек обойных узоров висела в рамочке какая-то грамота. Теперь я возвышался над Дарьей и поверх ее головы без труда прочел: «Награждается Зайцева Наталья Николаевна за первое место в конкурсе цветочных композиций „бонсай“».

Даже соображать перестал. Стою и пялюсь на бумагу за стеклом, как дебил.

Дарья заподозрила неладное, проследила за моим остекленевшим, наверное, взглядом.

– Э, что ты там увидел? Обычная грамота, мать на Дне города отхватила за букет…

Слова ее доносятся, как сквозь прохудившиеся беруши – такие затычки для ушей. Одно лишь слово, не сказанное – прочитанное, настырной сиреной беды звенит в голове: ЗАЙЦЕВА!

– Пашка, у тебя что, тепловой удар?

– П-почти… – прошептал я, чтоб хоть как-то выбраться из припекающего тупика.

– Сейчас, – говорит она, – сейчас «Спрайтику» холодного…

Что делать? Куда бежать? В окно? Высоко… Хоть под кровать эту большущую заползти. В жизнь не догадается, что я там от нее спрятался. Поздно! Уже шлепает тапками по паркету.

Киваю ей: спасибо, мол, и пью, пью…

– Ну, договорились? – наседает Дарья.

– Не знаю, мне план не очень нравится.

– А что сложного? Послал сообщение, затребовал бабки, типа выкуп за меня, назначил время передачи денег, чтоб дня два-три прошло. А потом и я появлюсь…

– И что скажешь?

– Кому?

– Милиции.

– А ей зачем?

– Ну как, тебя же разыскивать будут…

– А-а… Ни фига! Папаша в милицию не пойдет: у него своя полиция имеется.

– И эта полиция не будет тебя искать?

– Не, эти будут рыть землю по серьезке!

– А если меня найдут?

– Как? Ты один раз по телефону-автомату брякнешь или электронное письмо пришлешь.

– Мало ли…

– Я не поняла – ты отказываешься?

– Не хочется мне в это вписываться. Своих проблем хватает…

Дарья поджала губы, сузила большие серые, как сталь, глаза.

– Твои проблемы, Паша, подождут. Решим сначала мои, – жестко, приказным тоном заявила она. – А то!..

И замолчала интригующе.

Мне бы взять да убраться восвояси поскорей. Но, загипнотизированный таинственной недосказанной угрозой, я помялся, помолчал и не выдержал:

– А то что?

И она придумала, гадючка!

– Если не сделаешь, как мне надо, скажу Денису, что это ты вбросил петарды в машину! Я не стала тебя выдавать, потому что чем больше у папаши проблем, тем меньше времени на меня у него будет. Так ты все понял, Паша?

13

Знаете ли вы, как прыгает настроение, когда влипаешь в попадалово? Когда самому себе яснее ясного: ты по уши в неприятностях. Пока плелся от «китайской стены» на Купеческой до скромной усадьбы на Набережной, раза два окатывала меня жаркая волна противоречивых чувств. Сперва паниковал: «Всё, теперь кранты – так или иначе, но лап „бычары“ Дениса не избежать! И обдудонюсь в этих лапах пуще дядьки Наума». Потом думал другое, утешительное: «Да ну, ерунда! Ведь никакого похищения не будет. Я даже денег требовать не стану, да? Хотя, конечно, следовало бы слупить с этих Зайцевых по полной программе». Так и маялся всю дорогу, пока на подходе к Набережной вдруг не стал как вкопанный. Вспомнил, почему Дашкина сестра Машка показалась мне знакомой. Потому что не показалась – просто сильно изменилась за три года. Это же ее с разбитой коленкой я вез на раме своего старого велосипеда почти по всей Купеческой. Интересно, а она узнала меня или пока еще гадает, откуда ей знакома моя рожица с конопушками вокруг носа? Ох, да не так уж интересно в настоящий момент!

Оказавшись на Краю Света, завернул к Леве поделиться новостями. Не то чтоб я такой уж болтун. Но, во-первых, Лева – друг и соратник, ниндзя по имени Каэй, во-вторых, может дать хороший совет. Он, в отличие от меня, человек рассудительный. Иногда.

Выслушав меня, он помолчал и молвил:

– Если ее не трогать и даже больше не встречаться с ней вообще, что нам грозит?

Это он хорошо сказал, по-пацански – нам. Решили так: конечно, есть опасность, что меня как-нибудь, когда-нибудь, может быть, зайцевские вычислят, если начну «похищать» Дашку. Но это лучше, чем опасность, считай, уже завтрашняя, когда «бычара» приедет прессовать меня за испорченный салон минивэна. Лева еще добавил мне спокойствия, когда поинтересовался:

– Ты хоть свои фамилию и адрес не сказал ей?

– Нет, конечно.

– Так кого они искать будут?

На радостях показал другу черный прямоугольничек от фирмы «Сименс».

– Во, зырь, телефончик мне подогнала для связи.

– Ладная штучка, – оценил Лева. – Сигнал примешь, если надо, передашь, а потом «симку» выкинешь, аппарат у нас останется.

До последнего надеялся, что Даша передумает, что изменится ситуация, что, в конце концов, не примут «мисс Зайцефф» в английскую спецшколу и не надо будет ничего опасного затевать. Но, как говорит на посиделках мужиков отставной милиционер Стражев, «в жизни правит закон подлости – наиболее вероятны наименее желаемые события». Я эту мудреную фразу даже выучил наизусть, чтоб блеснуть перед одноклассницей Верстовой. Блеснуть-то я блеснул, да только она ничего не поняла.

Двадцать второе августа. В делах нашей семьи и фирмы Зайцева временное затишье. Батя сказал, что отлучится на два дня. Я же остаюсь за старшего, ну, просто надо посмотреть за домом. Кое-что полить, собрать яблоки, не дать умереть от жажды и голода десятку кур. Выражаясь армейским языком, батя «поставил меня на довольствие» в дом Бабченко, то есть питаться я буду в Левиной семье. Папа предлагал его родителям какую-то плату за хлопоты, но дядя Слава весело обругал его за несоседские настроения. День прошел классно: тренировки на секретной базе, купание в Святом озере, гонки на великах. Прям хоть сочинение пиши «Как я провел лето». Можно даже в стихах.

Двадцать третье августа. На телефон, врученный мне Дарьей, пришло сообщение: «Завтра днем звони на номер…» И ряд цифр. Что ж, чуда не случилось. Дарью не свалила дизентерия, папу ее не прихлопнуло свиным гриппом. Наверное, уже билеты до аэровокзала Хитроу куплены. Ладно, мистер Зайцев, это не я, это твоя дочурка придумала!

На следующий день мы с Левой решили: зачем звонить, светиться, если можно послать «емелю»? Оседлали мы наши велики с толстыми шипованными колесами и покатили в интернет-кафе. Взяли газировки, орешков, а потом в четыре руки, а точнее, в две головы – четыре руки одновременно на клавиатуре ноутбука не помещались – стали сочинять послание. Попроще работа, чем сочинение писать: тут никто за правописание «о» и «а» да за правильную расстановку запятых оценку ставить не будет.

Господин Зайцев. Ваша дочь Дарья у нас. Она жива и здорова, но очень хочет к папе с мамой. Для этого надо, чтобы вы заплатили…

– Сколько? – спросил я.

– Кто его знает? Попросишь мало – заподозрит прикол, слишком много – настоящих сыщиков призовет. А сколько для него много?

– Сто миллионов? – предположил я.

– В чем?

– В рублях, наверно.

– Тогда проси миллион.

…чтоб вы заплатили миллион рублей. Даем три дня на собирание денег…

– Что там еще пишут?

– Куда деньги нести.

А в самом деле, куда? Начали вспоминать, что показывают в гангстерских фильмах. Где лучше назначать встречу – в тихом глухом месте или, наоборот, в людном? В глухом ловчее работать снайперу, а где-нибудь в парке у фонтана насуют замаскированных оперов. А, вспомнил!

…Деньги положите в ячейку камеры хранения на вокзале. Время и номер ячейки укажем дополнительно.

– Всё!

Я приготовился уже кликнуть кнопку «отправить», но Лева вспомнил:

– Предупреди, чтоб в ментовку не ходил. У нас типа всё под колпаком.

Послушно набираю еще одно предложение. И наконец ответ с сервера: «Ваше письмо успешно отправлено».

14

И пришел новый день. И все было тихо. Телевизионные новости не гудели от сенсации, как это случилось, когда я забросил пороховые заряды в минивэн «ООО „Трейд-Маркет“». Лева заметил, правда, что молчание эфира ничего не значит: возможно, розыск похитителей ведется втихую, чтобы усыпить их, нашу, бдительность. И все равно мы почти успокоились. Мы-то твердо знали, что не похищали никого, а значит, думали мы, в любом случае нам ничего не будет за шутку. Ну отругают. В худшем случае, если дойдет до милиции, влепят старикам штраф. Как штрафуют родителей тех умников, которые перед контрольной «минируют» родную школу.

А потом я попался, потому что затупил, как последний лох.

Встали мы поздно – отсыпались в последние летние дни. Впереди школа с первой сменой. А это подъем в 6.30. Так что сейчас продираем глаза в 10.00–10.30. Затем пробежка, гимнастика с обязательными растяжениями мышц и упражнениями на гибкость. Потом купание в реке.

Накрытый салфеткой и полотенцем завтрак терпеливо ждал нас на плите. В кастрюле рис, в блюде – жареная рыба. Вполне по-японски.

– Палочек для еды не хватает, – ляпнул я.

– Ага, – вторил Лева, – и кувшинчика рисового вина саке!

Насчет саке друг погорячился, конечно, а вот поедание риса и рыбы палочками почти получилось. Правда, вместо настоящих палочек воспользовались карандашами. Потом пришлось сметать клочки каши и кусочки подлещиков не только со стола, но и с пола.

Затем мы пожелали арбуз и сгоняли за ним на рынок. Помыли тяжеленный, зеленый с черными полосами шар и в ведре опустили в колодец – охлаждаться. Затем смотрели передачу о восточных единоборствах «Путь дракона»…

Приближался вечер, и тут я вспомнил, что не покормил кур. По большому счету ничего бы с ними не стряслось, поголодай они денек. И со скуки не умерли бы, не погуляв по двору. Но вот проклюнулась ни с того ни с сего жилка хозяйственного ребенка. Куры те безмозглые чуть не затоптали доброго хозяина – так ломанулись со своих насестов на свежий воздух, скандаля и вздымая взрывчики пылевых столбов грязно-белыми крыльями. Пошел в дом за крупой. Так, замок на месте, чужих в окрестностях двора не видно. Пошел в гостиную, чтобы взять диск с фильмом «Шаолинь». Только наклонился к полке…

Дядя Степа рассказывал. Был он после армии на строительстве Байкало-Амурской магистрали. И как-то на охоте его, охотника, подловила дичь: насел со спины медведь. «Такое чувство, племяш, будто на плечи бетонная плита легла, только теплая, вонючая, живая, короче…» Дядьку зверь помял будь здоров, и все-таки он сумел зверя завалить охотничьим ножом. Но он взрослый боксер, после армии. А я всего лишь ученик, перешедший в шестой класс. Когда неизвестное чудовище насело сзади, я растерялся, даже оцепенел от страха. Поэтому чудовище без труда сковало своей лапищей мои руки, другой лапищей стащило с меня штаны и швырнуло в кресло.

Лихорадочно пытаясь подтянуть вверх трусы, не сразу и понял, что передо мной вполне знакомая напасть, а именно «бычара» Денис.

– Ты что, маньяк?! – заорал я, когда удалось наконец дотащить нижнее белье до тех мест, которые оно и должно прикрывать.

«Бычара» добродушно пояснил:

– Стянуть портки – первое дело, чтоб не дать убежать. Особенно такому шустрому, как ты.

Затем он обмотал загодя заготовленным широким скотчем мои коленки, и теперь я был как стреноженная лошадь на пастбище по другую сторону озера Святое.

Бычара, устало отдуваясь, плюхнулся в кресло напротив и глядел на меня почти ласково. Так, наверное, медведь пялился на дядьку, пока тот не дотянулся до ножа. А мне до чего дотянуться?

– Как ты меня утомил, маленький вредный засранец! – наконец произнес Денис с глубоким чувством.

– Что вам надо в нашем доме? – как-то слишком пискляво возмутился я, хотя собирался произнести это баском.

– Замаялся я тебя пасти, – жаловался мне на меня же «бычара». – Ночью глаз не сомкнул, пока все ваши сараюшки облазил! Потом допер, что не станет Дашка в курятнике жить, скорей в дикую истерику кинется. Так что вы сами ее вернете, еще и с доплатой. Как в том кино… О, «Вождь краснокожих» называется!

И тут я заявляю в лучших традициях боевика:

– Не понимаю, о чем вы!

– Все ты понимаешь! Вот только не представляешь, во что влип. Ну, машину чуток попортил – с отца твоего сниму бабки. А с тебя, например, шкуру спущу, чтоб дырку на сиденье залатать. Но то, что ты через Дашку на хозяина наехал!..

Есть у меня троюродный брат Гена, но все зовут его Гендос. Так себе вариант имени. Наверное, прилепили за вредность. Он давно стоит на учете в милиции как малолетний преступник. Так вот, он как-то просвещал нас с Левой, лихо сплевывая через щербинку на месте выбитого зуба: «Никогда не надо ни в чем признаваться, даже если за это сулят не только свободу, но и золотые горы. „Чистосердечное признание облегчает совесть, но утяжеляет наказание“», – старательно выговаривая трудные слова, цитировал Гендос какого-то взрослого бандита.

– Вы типа бредите от того, что недоспали! – в стиле Гендоса спорю я с «бычарой».

– Ну-ну, поиграй в партизана-подпольщика! Машка Зайцева сдала тебя, как алкаш – пустую посуду. Это во-первых. Во-вторых, ты, может, и продвинутый юзер – не стал с домашнего компа свое письмо отправлять. Так у нас этих интернет-кафе раз-два и обчелся. А в них к тому же система видеонаблюдения. Если хочешь, покажем кино про тебя и твоего дружка. Короче, свою задачу я выполнил – выщемил тебя, паразита!

Он позвонил по мобильному.

– Подъезжай, Вовчик! Один есть!

Мягко, почти неслышно урча мотором, словно призрак-автомобиль из книги Стивена Кинга «Кристина», подкатил к нашей калитке черный «мерседес».

Не церемонясь, Денис схватил меня за шиворот и поволок к выходу.

Я задыхался от зверской силы его захвата, а еще от страха. Мне стало так жутко, что перехватило дыхание.

– А… п-пу… м-мы… – клокотал и мычал я жалобно.

Хотя должно было прозвучать: «Отпусти меня».

Денис торопился. Мои спутанные ноги не поспевали семенить за его широким шагом, я спотыкался и волочился. Тогда «бычара», чертыхнувшись, подхватил меня поперек туловища и понес, как крестьянин несет с базара грустно визжащего поросенка. Хорошо еще, что не в мешке.

Извернувшись, посмотрел на соседский бабченковский двор. Ну, слава богу: на лестнице, ведущей на чердак, где мы с Левой ночевали, сидит мой дружок и круглыми глазами таращится на процесс выноса моего щуплого тела другим телом, плотным, раз в шесть – восемь большим, чем мое. Сомкнув большой и указательный пальцы в кольцо, показываю его Левке. И очень-очень надеюсь, что он поймет сигнал правильно. Этот жест означает совсем не «о’кей», как можно было подумать, а лишь то, что я, может быть, окажусь там же, где был дядя Наум, – в глухом подвале с круглой дыркой под потолком.

15

Когда Зайцев только начал наезд на фирму «Импульс», батя и дядя Наум всё удивлялись: «Какой-то загадочный парень этот директор „Трейд-Маркета“. Скрытный, на светских тусовках не показывается, интервью не дает, все дела делает через подчиненных». Я оказался первым из наших, кто повидался с Зайцевым лицом к лицу.

Минут десять, не больше, везли меня, стреноженного, на заднем сиденье «мерседеса» в офис на Купеческой. Всю дорогу Денис и Вовчик пугали меня рассказами о том, что они со мной сделают, если я не признаюсь во всем. Буйная фантазия рисовала картины одна страшнее другой. Думать о спасении или о том, как правильно вести себя, не мог не только от страха, но и оттого, что заботила иная проблема: не напозорить в штаны.

Когда приехали на место, Денис сорвал с моих коленей липкие оковы скотча, но, вытаскивая меня из машины, так сжал руку, что я зашипел от боли и пробормотал:

– Руку сломаешь!..

Но Денис стал серьезным и деловым. Не пререкаясь со мной, молча отвел длинным коридором в дальнюю комнату. Мебель хорошая, много всякой электроники – явно кабинет начальника. Может, самого главного…

Стерег меня один Денис. Усадил на стул и нависал рядом, пока не пришел Он. На первый взгляд дядька как дядька. Даже не в дорогом костюме – в джинсах. Но крепкий, плотный и злой.

С порога спросил:

– Этот?

Подошел и наклонился надо мной так низко, будто хотел разглядеть мельчайшие узоры на радужках моих глаз. И ерунда то, что грубое костистое лицо пересекал по левой щеке белесый шрам, больше всего напугал меня его взгляд. Он смотрел так, как повар смотрит на кус мяса, прикидывая, как половчее разделать его на порционные кусочки. Я невольно отшатнулся вместе со стулом – пусть опрокинуться, лишь бы подальше от этих черных зрачков. Опрокинуться не вышло: Денис удержал.

И Зайцев заговорил с «бычарой» обо мне так, как будто меня здесь не было вовсе.

– Яблочко от яблони недалеко падает, да, Деня? Даже внешне похож на своего папашу. Не думаю, что это Величко все придумал и вдобавок своего малого к этому привлек. Не вытанцовывается комбинация, да?

– Ага, – на всякий случай согласился «бычара».

– Хорошо бы на дачу вывезти и розог всыпать так, чтоб обделался. Или того лучше – руку или ногу в камин сунуть. Думаю, все бы рассказал и даже стихами…

– Сто процентов! – обрадовался Денис.

Даже разговаривая со своим слугой, Зайцев все время сверлил меня взглядом. А теперь и словами обратился:

– Так сколько ты хочешь за Дарью?

– Нисколько. Ничего не знаю.

– Сколько в вашей банде человек?

Я каждое мгновение жду удара и ничего не соображаю, поэтому бубню дежурные отговорки:

– Не знаю никакой банды. Отпустите меня! Я ни чего у вас не брал. Можете обыскать.

– Кстати, Деня, ты его ошмонал? – насторожился Зайцев.

– Ой, что там шмонать? Портки, трусняк да майка!

– Ну да, – согласился Зайцев. – Абсолютно несерьезно. Думаю, разыграли, мерзавцы. Зачем только? И Дашка где? Ладно, я – на нефтебазу. Ты отзвонишь Величко, скажешь, что пацан у нас. Пусть подъезжает, если хочет живым и здоровым его отсюда забрать. А этого в подвал пока…

Вдруг без предварительного вежливого стука, по-хозяйски, отворилась дверь, и в кабинет вошла младшая дочь Зайцева.

– Мария, что случилось? – как вполне нормальный папаша, встревожился Зайцев.

– Ничо, – скучным голосом ответила та.

– Мы с Денисом уезжаем по делам, будем закрывать кабинет.

Зайцев разговаривал с дочкой так, как с ним самим говорил «бычара», – аккуратно, почти заискивающе.

Машка показала пальцем на меня.

– А его куда?

– Он побудет в другой комнате.

– Я хочу с ним говорить.

– Маша, о чем с ним разговаривать? – умоляюще сказал Зайцев. – Обычный малолетний хулиган!

– Это он тебе хулиган, а мне нет.

– Ну не знаю… – Зайцев озабоченно посмотрел на часы. – Мне уже пора.

– Так и езжай себе. Я поговорю и отведу куда надо.

После минутного колебания Зайцев решил:

– Сделаем так: поговори, но не больше пяти минут. Потом – домой. А за мальчишкой Денис присмотрит. Хорошо?

Машка кивнула.

Зайцев обменялся с «бычарой» многозначительным взглядом и вышел. Денис подался следом за боссом, будто бы вежливо оставляя нас одних. Да мне-то что, для меня все Зайцевы одинаковы, правда?

Машка что пышка, плотная и круглощекая, но бледная, дышит глубоко, как запыхавшись. Пялится на меня исподлобья. Ну и я помалкиваю. Не до бесед мне после того, что ее папахен обещал проделать со мной.

– Ты помнишь меня? – спросила она.

– Чо ж не помнить!

– Я не про это! – Она махнула рукой, показывая на этажи над нами.

И я понял.

– Я помню тебя.

– Ты влюбился, что ли, в Дашку?

– Еще чего!

– Тогда почему ты помог ей спрятаться?

– Потому что она меня заставила подлым шантажом! И ты не лучше: Дашка заставила, ты выдала.

– Потому что вы все время прятались от меня и секретничали!

– Мне ни к чему прятаться. Это все Дарья.

– Конечно, я знаю. Просто думала, ты с ней заодно. Ты вообще в каком классе?

– Теперь в шестом.

– Я тоже. Значит, тебе со мной надо было дружить. Как тогда, на велосипеде… У тебя остался велосипед?

– У меня новый, в сто раз круче того!

– Вот! – как-то яростно воскликнула Машка. – Ты мой мальчик, а Дашка тебя шустро прибрала к рукам!

Хотел сказать, что вообще-то я сам по себе мальчик, но тут она сказала уже без крика, совсем наоборот, чуть ли не шепотом:

– А со мной никто дружить не хочет…

Не стал спрашивать почему, потому что подмывало уточнить: наверно, за вредность твою все тебя избегают.

Она ждала, что спрошу, потому что снова заговорила не сразу.

– У меня больное сердце. Мне нельзя бегать, прыгать. И велосипед нельзя, а я так хочу!.. И кому со мной такой будет интересно? А иногда мне кажется, что все мои обвиняют меня в моей болезни. Может, кроме мамы…

– Как это – обвиняют? – удивился я.

– Не словами, конечно, я сама вижу, что отбираю у них много времени и денег на свою болезнь. А вот если б я была здоровая, отцу легче было бы справляться с бизнесом. У него какие-то проблемы. Он хотел нас обеих в Англию отправить, но мне нельзя. Так Дашка сказала. А она, когда злая, всегда правду говорит. Но у нее тоже порок сердца, только здорового. Она очень жестоко с мамой поступила. Мама чуть с ума не сошла, когда Дашка ночевать не пришла. Хорошо, я сказала, что она собиралась из дому удрать. Я не знала, что она хочет похищение разыграть… А что тебе будет за Дашку?

– Не знаю. Папаша твой грозился руку или ногу в камин засунуть, чтоб я признался, где Дашку прячу. А что я скажу?!

– Скажешь, – загадочно произнесла Машка.

В коридоре послышались шаги. Мы поняли: Денис возвращается. Машка схватила со стола бумажный квадратик для заметок, карандашом начеркала на нем что-то и быстро сунула мне в пальцы. Я почти рефлекторно сжал ладонь в кулак. И вовремя.

В проеме распахнутой двери вырос Денис.

– Маша, пора домой.

И хотя голос звучал вполне ласково, я, уже хорошо знающий этого бандерлога, подумал почему-то: будь его воля, свернул бы Деня хозяйской дочке шею, как цыпленку, и спокойно отправился бы пить пиво.

Девчонка послушно встала и пошла к двери.

Не знаю, что меня дернуло, но я сказал вдогонку:

– Я тебя покатаю на велике!

Она обернулась, подмигнула, кажется, и важно обронила:

– Обязательно!

16

Денис не стал провожать дочь Зайцева до квартиры: или сама справится, или другие нашлись шестерки. Он молча взял меня за плечо и повел еще дальше, в самый конец коридора, к металлической двери без всякой таблички. Отпер ее ключом. Затем не сильным, но тяжелым подзатыльником отправил меня внутрь темной камеры. Мне не было видно, что от двери в комнату ведут три ступеньки вниз. Поэтому под радостное ржание Дениса я покатился на пол кубарем. Ушибся, конечно. Вдобавок выронил Машкину записку. И потом уже понял, что нахожусь в каменном мешке, в котором ни крупинки света, лишь кромешная непроницаемая тьма.

Ощупал пол вокруг себя – гладкий, наверное, ламинат. Та ли это комната, в которой держали дядю Наума? И тут очень кстати вспомнилось, как меня, совсем мелкого, лет четырех, батя учил не бояться темноты. «Ты посиди чуток, – говорил он, – привыкни к тому, что ничего не видно, а потом начинай ощупывать вокруг себя всё и угадывать, что это может быть, – вот это стол, это стул, лампа, книга и так далее. И сначала мрак рассеется в воображении, а потом и в реальности».

Уже не помню, внял я тогда совету или нет. Но сейчас, пожалуй, самое время. Не вставая с четверенек, провел руками по полу вокруг себя, чтобы определить, где те ступеньки, с которых сверзился. Спасибо «бычаре» – чтоб он не с трех, а с тридцати трех ступеней гробанулся! Так, вот они. После этого встал на ноги и пошарил ладонью по стене, надеясь нащупать выключатель, – их же обычно устанавливают неподалеку от дверей. Нет ничего. Похоже, в этой тюрьме свет включается по желанию тюремщика, а не узника.

Теперь я пошел вдоль стены справа налево. Встретился на пути шкаф. Открыл не без робости, но – никаких скелетов, ничего, кроме трех одежных вешалок-плечиков. Миновал шкаф и, когда рука вдруг потеряла опору, чуть не упал в нишу, в которой установлены раковина и унитаз.

Больше вдоль стен ничего интересного и полезного не обнаружилось. И теперь от тех же ступенек я осторожно, скользящими шажками пошел к центру комнаты. И это было правильно: мне удалось не ушибить лодыжку о стул и бедро о стол. Но где же то круглое, затянутое мелкой сеткой оконце, что нашли мы с Левой? Неужели замуровал Зайцев, чтоб еще больше страху нагнать на своих пленников? Я прислушался, даже дыхание затаил. Что-то слышится, неясный шумок, приглушенный. Но напоминает ребячий гомон, если слышать его через двойную, утепленную на зиму раму окна.

Но тут новый звук, более отчетливый и близкий, доносится до меня сверху. Это шипение, это живое шипение! Надо же было мне накануне прочитать рассказ Конан Дойла «Пестрая лента» из серии про сыщика Шерлока Холмса! Там злодей Ройлотт при помощи ядовитой змеи хотел убить своих падчериц. Из-за денег, конечно. И одну убил. Неужели Зайцев тоже читал «Приключения Шерлока Холмса»?

А шипение продолжалось, и меня охватил такой ужас, что, честно, навалил бы в штаны, если бы было чем. И никакого оружия, даже самой корявой палки! Вслепую, ударяясь то о шкаф, то о стол, добрался до стула, схватил его за спинку, выставил вперед ножки и затаился. Может, если я не стану трепыхаться, то и змеюка успокоится. Но она не успокаивается. Больше того, я, кажется, начинаю различать в шипении членораздельные звуки и мысленно повторяю их. Так же, как обезьяны в прикольном мультике «Маугли» вторили шипящему приглашению удава Каа: «Блиш-ше, блиш-ше…» Только этот удав выводит приглушенным голосом немного другое:

– Паш-ша… Паш-ша…

«Так это ж Левка, верный друг! – наконец сообразил я. – Вызывает меня в иллюминатор».

Ору в ответ:

– Здесь я!

И волоку стол к той стене, из-за которой и шипит мой дорогой ниндзя Каэй. Потом спохватываюсь: вдруг услышит мой радостный вопль Денис. Нет, вряд ли он будет сидеть под дверью. Ведь из этого каменного куба не выберется и пятилетний ребенок.

Забираюсь на стол, шарю по стене, где должно быть окошко. Вот в чем дело! Оказывается, его задрапировали темной тканью. Обрываю ее сверху – и вот она, в меру веснушчатая физиономия боевого товарища!

– Как ты? – спрашивает Лева.

– Как герой, только струйку пустил в штаны, когда прессовали.

– Ерунда! До свадьбы высохнет! – смеется друг.

Он сидит на корточках перед окном. Я на цыпочках тянусь к нему.

– Я тут кое-что захватил…

Лева показывает мне массивные ножницы с толстыми лезвиями и, пыхтя от натуги, но довольно ловко, хоть и поминутно оглядываясь, вырезает по кругу затягивающую окно сетку.

– Вот теперь здоро́во!

И мы жмем друг другу лапы.

– Я притащил пару сюрикенов и твоего «дракона».

Это хорошо – хоть какое-то оружие. За оружием последовал пакет в промасленной бумаге и пластиковая бутылка с водой.

– Ужин, – коротко пояснил Лева.

Я рассказал Леве, что было после того, как заловил меня Денис. Заодно поделился догадкой: Зайцев понял, что никакого похищения не было, просто его дочурка сбежала из дома.

– Наверно, он теперь выпустит меня только после того, как батя фирму ему отдаст.

– А убежать? – предложил или спросил Лева.

– Глухо.

Я объяснил почему.

Лева подумал, даже макушку почесал для стимуляции умственной деятельности.

– А например, я пацанов соберу с Набережной и Заречной, и мы тут такой кипеж поднимем. Ты под шумок и того…

Да, это лучше, чем неизвестность, страх и безнадёга.

– Прямо через пару часов, как стемнеет, можем и налететь!

Левка и сам загорелся от своего плана, и меня завел.

– Не, ночью не надо. Нет никого, а офис, может, под охраной. Только милицию и поднимете на ноги. Лучше утром, где-нибудь в полдесятого. Сигнализация выключена, офисные работники совсем не бойцы, а с Денисом всей толпой как-нибудь справимся.

Попрощавшись до утра, укатил Лева на Край Света.

Только теперь вспомнил: Машка мне всучила записку, а я обронил ее, когда приземлялся в камеру после ускорения, что придал моему телу «добряк» Денис.

Мебели в камере немного, хлама вообще нет, так что белый клочок даже в густых сумерках без труда обнаружился под столом. На нем всего несколько слов: «Ул. Жукова, 13. Там Дашка». Ну вот, теперь мне есть чем поторговаться с Зайцевым.

Подумал-подумал, да и прикрепил ткань на место, чтоб враги не догадались ни о чем раньше времени. Теперь-то мне мрак этой тюрьмы не страшен. «Метательные звезды» я рассовал по карманам штанов, «поцелуй дракона» сунул в шкаф, на полку для обуви. Теперь можно и подремать.

17

Наверное, я заснул, потому что, когда начали, перемигиваясь и гудя, загораться лампы дневного света на потолке, не сразу сообразил, где я и что происходит. Но уже когда лязгнул замок в железной двери, я был наготове.

Ожидал увидеть Дениса. Но на пороге стоял сам Зайцев. Впрочем, куда он без своего лакея? Маячит сзади человек-гора. А между Зайцевым и Денисом – батя. Интересно, который час? Деня отобрал у меня телефон, а после того, как купили мне сотовый, наручные часы не ношу.

Не очень деликатно подвинув Зайцева в сторону, батя спросил:

– Как ты, Паша? В порядке?

– Конечно!

Но батя подходит, осматривает меня, такое впечатление, что хотел бы и ощупать вдобавок, чтоб убедиться, что я не прячу под майкой синяков и шрамов.

– Не беспокойся, Сергей Иванович, – подал голос Зайцев. – Меня можно считать чудовищем, но детей не бью.

– Сто раз солгавший, кто тебе поверит!

– А ты посчитал?

– Это я так прикинул, по минимуму, – не полез батя за словом в карман.

Похоже на легкую ссору друзей.

– Не надо меня стыдить! – осерчал Зайцев. – Тебя не для этого сюда вызвали.

Батя стоял со мной по одну сторону стола. По другую, засунув руки в карманы, раскачивался с пятки на носок Зайцев. Рядом бдительно маячил Денис.

– Твой пацан похитил мою дочь… – начал Зайцев.

– Вранье! – выпалил я. – Она сама попросила!

– С точки зрения закона это никакой роли не играет! – отмахнулся Зайцев от меня. – И помалкивай, пока взрослые разговаривают! Ясен пень, коли за дело взялись сопливые дилетанты, это сразу будет видно. Дарья – трудный ребенок, в переходном возрасте, но помогать ей в ее бреднях!.. Если я притяну к делу ментовку…

Зайцев уставился на батю. Я тоже. Но папа молчал, по лицу невозможно было понять, согласен он с Зайцевым или не очень.

– Значит, расклад такой, – продолжал Зайцев. – Ты отдаешь все материалы по «Импульсу», а я отдаю твоего парня и забываю об этой истории. Ну, если он скажет, конечно, куда мою шалопайку спрятал…

Теперь оба, Зайцев и батя, смотрят на меня. Ладно, разборки с папой оставим на потом, обращаюсь к Зайцеву:

– Вы уже не полетите в Лондон?

Он сначала не врубается, потом, как вполне нормальный человек, хлопает себя ладонью по лбу.

– Ну конечно! Я сразу должен был догадаться! Она же все лето ныла, что не хочет в пансионе учиться! Да какая уж теперь школа? Опоздали.

– Если вы отстанете от нас, я скажу, где Дарья прячется.

– Говори!

– Не верю я вам!

– Сергей Иванович, объясни своему сыночку, что в данной ситуации я ставлю условия. Он у тебя малолетний преступник, а условия ставит, будто мы все у него в руках!

И тут батя выдал:

– Если я правильно понял, похищение твоей дочери, Артур, инсценировано твоей же дочерью. Мой парень только оформил инсценировку каким-то невнятным письмом, отправленным по электронной почте. Но у моих партнеров есть фотодокументы, из которых очевидно, что твой мордоворот незаконно проник в мой дом и с применением насилия похитил несовершеннолетнего ребенка. Вот этого! – Папа демонстративно указал пальцем на меня. – Ты же понимаешь, Артур, и заявление в милицию, и документальные материалы находятся в надежном месте у верных людей. Если в условленное время я не выйду на связь, заявление и доказательства отправятся по назначению. И все узнают, что некто Горелов…

– Тихо! – яростно выкрикнул Зайцев.

Зайцев ли? Зайцев – псевдоним Горелова? А Горелов кто? Я же совсем недавно слышал эту фамилию.

Но тут Зайцев-Горелов начал говорить. Говорил моему отцу. И говорил так, будто нас с Денисом в этой комнатенке вовсе не было.

– Я тоже узнал тебя, младший сержант Величко. Поэтому с тобой цацкался. Не сунул под пресс, как Шнейдерова…

– Крокодиловы слезы! – обронил батя.

– Да никаких слез! Был бы я настоящей акулой бизнеса, по фигу бы мне было, что ты мне жизнь спас тридцать лет назад. Но воинское братство никакими бабками не похеришь…

– А что же афганский герой Горелов взял фамилию жены?

– Зря ты об этом спрашиваешь, сержант! – не стал отвечать Зайцев, который был Гореловым, и перевел тяжелый взгляд на меня. – Заруби на носу, Паша, ты выйдешь отсюда тогда, когда Дарья будет дома или когда я буду точно знать, где она прячется от отцовского ремня. Понял?

– Я выйду. А папа?

– С твоим отцом отдельный разговор.

– Так, да? Тогда потерпите до девяти тридцати.

И теперь оба – батя и Зайцев-Горелов – смотрят на меня удивленно.

18

Ну а потом игры кончились. Потому что Зайцев-Горелов достал пистолет. Красивый, блестящий, большой, очень-очень настоящий.

Батя тут же закрыл меня от ствола спиной. Я чувствовал жуткое напряжение этой спины. От этого и на меня напал мандраж. Мурашки нервного озноба побежали между лопатками.

– Ты сдурел? – спросил батя.

– Я просто помню нашу с тобой прогулку под Кандагаром, Сергей Иванович, – ответил Зайцев. – С тобой надо держать ухо востро. Да, хотел я обойтись без этого, не собирался тебе вообще показываться на глаза. Во всем виноваты твой малый и моя дурёха. Из-за дочки голову потерял. Такое дело, что тот Горелов, которого ты знаешь, как будто бы разыскивается военной прокуратурой за разные там сделки. Но если бы Горелов был один, сидел бы уже давно. А так влиятельные люди дали возможность скрыться, затаиться, взять фамилию жены и сочинить себе другую биографию. А ты тут свою удивительную память демонстрируешь. Теперь не знаю, что с вами делать. И отпускать нельзя, и грех на душу брать не хочется. Ладно, твой малый назначил время, до него и подождем.

И еще пожелал, гад, перед уходом:

– Спокойной ночи!

Захлопнулась тяжелая дверь, как затвор, щелкнул замок. И тут же погас свет. Я быстренько, пока помнил, где она, вцепился в папину ладонь.

– Ну что, поспим, как получится? – преувеличенно бодро предложил батя.

– Я правильно понял: ты этого спас в Афганистане?

– Откуда знаешь?

– Рассказали…

– Ага, я даже догадываюсь кто…

После этого батя спросил строго, почти сердито, как дома:

– Тебя-то как угораздило?

Что делать, поведал о том, как одна глупость потянула за собой вторую, а потом, чтоб отвлечь батю от моих, как говорит Зайцев, «косяков», спросил:

– Ты придумал, что есть фотки, как «бычара» меня из дому тащит?

– Почему же? Твой верный друг записал на камеру мобильника. Во всей красе!

– Теперь получается ничья?

– Ты о чем?

– Денис украл меня, я типа разыграл похищение Дашки. Мы с Дашкой по домам – и в расчете.

– Не совсем. Первопричина всего – Зайцев. Он, кроме того, жертва интриг своей дочки. И ты ее жертва.

– Это как?

– Понимаешь, скорей всего, Зайцев не учил свою дочь тому, как шантажировать людей. Наверно, он с женой давали своим детям уроки цивилизованного поведения, не зря же собирались отправить в Англию. Вот только дети воспитываются не одними словами, как раз словами, может быть, в последнюю очередь. Вы ведь, ребятня, очень наблюдательны. Порой даже на подсознательном уровне. И на этом уровне вы подмечаете, как на самом деле ведет себя взрослый человек. Вот и эта… Дарья видела, что папаша – человек фальшивый. И когда он придумал то, что ей пришлось не по нраву, она пошла фактически на преступление против родителей, чтобы добиться своего. Заодно и ты со своими смешными петардами подвернулся. Теперь эту ситуацию Зайцев хочет повернуть в свою пользу.

Я понял.

– Значит, теперь я его заложник? Значит, я всех подставил…

– Ты никого не подставлял, – медленно и твердо, как учитель на диктанте, сказал батя. – Что до фирмы, то мы, похоже, проиграли еще до твоих диверсий. Когда они захватили Наума, а милиция волокитила до последнего, уже было ясно: «Импульс» не отстоять. Хуже другое…

Батя не договорил. Но меня так подмывало понять, что нас ждет, что закончил фразу за него:

– Хуже, что ты его узнал?

– Нет, то, что ему сказал об этом.

– И… что с нами будет?

Батя опять замолчал. И надолго. Но теперь я не торопил его. Я боялся честного ответа на вопрос. Я догадывался, какой будет ответ.

Нет, не догадался.

– Все будет нормально, Павел. Ты даже не представляешь, с какой неожиданной стороны может прийти помощь.

Хоть батя этого и не видел, я пожал плечами.

– Тут только дверь и окошко, через которое не всякая кошка пролезет.

– Значит, выйдем как люди – через дверь. Кстати, друг, что за время «Ч» ты назначил Зайцеву? Почему именно полдесятого?

Пришлось рассказать и о нашем с Левой плане.

– Ну, вы молодцы! – вполне искренне оценил батя. – Но я тоже догадывался, куда иду, и кое-что в носке спрятал. Всю дорогу боялся, что выпадет или сам нечаянно раздавлю.

– И что это?

Оказалось, маленький плоский сотовый телефон.

– Интересно, в этом каменном мешке связь берется?

Не стопроцентно, но действовала связь.

– Послушай, Паша, раз уж я здесь, может, позвоним Льву, отменим пацанский налет?

– Да? – возмутился я. – И все будут считать меня трусом?!

– Так это я отменю, твой злобный папка.

– Все равно!

И батя не стал спорить.

– Ну, пусть, рискнем…

19

В самой известной из школ ниндзя Катори Синто-рю обучение мальчиков и девочек начинали с четырех лет. Они осваивали расчленение своих суставов, чтоб потом без труда освобождаться от пут. С девяти лет изучали приемы борьбы, с двенадцати – работу с оружием, причем стоя на жердочке или подвешенном в воздух бревне. Тренировали зрение, да так, что в кромешной темноте могли даже читать. Пол и возраст спящих людей умели определять по дыханию…

Мне читать нечего и определять по дыханию некого. В каменной коробке только два дыхания – мое и батино. Поэтому даже на жестком полу меня заволакивает дрёма, а за ней приходит сладкое забытье сна. Ненадолго, правда. Расплатой за сумасшедший день стал невнятный, но от того не менее пугающий кошмар.

Сначала все путем. Будто мы с Левой в спортзале нашей школы, стоим на гимнастическом бревне и рубимся деревянными тренировочными мечами «боккенами». И вдруг оказывается, что передо мной не ниндзя Каэй, а Зайцев-Горелов со своей злой, с насечкой шрама мордой. И меч у него не из дерева – самый настоящий, с острым как бритва сверкающим лезвием. Я пытаюсь увернуться от стальной молнии, падаю с бревна… Очень хочется проснуться, но из одного сна я попадаю в другой.

Вот я уже в плену у Зайцева-Горелова. В этой же самой камере, привязан к стулу в одних трусах. Передо мной стоят Горелов и Денис. У Дениса в руках черный ящик, внутри ящика, как в печке, весело и жарко бушует пламя. И Горелов с Денисом орут мне в два голоса: «А ну, сунь сюда свою руку!» Я пытаюсь увернуться, но прямоугольное жесткое сиденье прочно держит меня в плену. Денис хватает мою руку и тянет к печке. Невероятным усилием мне удается отодвинуться со стулом назад. Но рука моя остается в лапище Дениса и… начинает вытягиваться в длину, как будто она из мягкой жвачечной резины.

На этот раз мне удается проснуться, но не сразу соображаю, что и как. Потом покалывающее ощущение онемения в локте подсказывает: отлежал руку, вот боль и стала причиной такого сна.

– Что, Паша? – шепчет батя.

– Не, нормально. Чепуха всякая снится. Па, что они сделали с дядей Наумом?

– Били, пытали, на психику давили, как и тебе… Ты почему спрашиваешь?

– И он все выдал?

– Кино насмотрелся… – вздыхает батя. – Ничего такого Наум не выдал. И не в трусости или храбрости дело. Просто есть порог боли, который человек в состоянии выдержать. Если боль выше порога, а сердце слабое, человек может умереть; если чувствительность повышенная – быстрее сознание потеряет или опять же умрет от болевого шока. Хуже всего таким здоровякам, как Шнейдеров. И боль выдержать нет сил, и сознание при тебе. Тут-то и можно потерять контроль над собой…

– А у меня чувствительность высокая?

– А тебя это не должно волновать! – бодро и громко заявил батя. – «Кто предупрежден, тот вооружен». Меня Лева предупредил. Так что никаких пыток и прессингов не будет. Понял меня?

– Понял.

– Всё, теперь спать! Нам утром нужны твердые руки и быстрые глаза!

И вскоре я действительно уснул. А проснулся, когда батя осторожно тряс меня за плечо.

– Пора, сынок…

20

Японские историки пишут, что один воин-ниндзя в бою стоит девяти хорошо подготовленных солдат. Из нас с Левой, да и из бати с дядей Степой вряд ли получился бы хоть один толковый ниндзя. Но Зайцеву-Горелову и его прихвостням войнушку мы устроили знатную!

Мы встали рано утром, умылись, благо вода в раковине была. И стали готовиться к встрече с врагами. Батя сломал лампы дневного света. Я снова сорвал ткань с «иллюминатора» под потолком. «У нас будет мягкий рассеянный свет, – объяснил отец. – Они же рассчитывают ослепить нас после ночи и мрака, когда врубят электричество». Сначала батя на полном серьёзе предлагал мне, если начнется заварушка, спрятаться под столом. Тут уж я сказал ему все, что думаю о некоторых своих родственниках.

И они пришли. Первым, естественно, вырос в дверном проёме Денис. Встал на пороге в недоумении. В его спину уперся Горелов. «Бычара» уставился на длинные матовые трубки ламп.

– Почему-то света нет, – объяснил он боссу заминку.

– Нет, значит, перегорел! – раздраженно басил Горелов. – Кругом одни бездельники, за всем самому надо смотреть!

Денис спустился по ступенькам и заметил еще непорядок:

– О! И окошко раскрыли!

Горелов пронзительно посмотрел на батю и спросил с усмешкой:

– Что, сержант Величко, не пролез?

– И не пытался, – парировал батя. – Воздуха свежего впустил в твой каземат.

Горелов одет по-походному: просторные джинсы, ботинки, куртка-ветровка со множеством карманов.

Правый карман моих штанов, что сбоку, почти у колена, заполнен довольно увесистым «поцелуем дракона». Поэтому, когда Горелов переводит взгляд на меня, поворачиваюсь к нему левым боком: увидит, что карман полный, захочет проверить.

– Ну, сынок, что ты хочешь мне сказать?

– Я вам не сынок! – огрызаюсь в ответ.

– Да, – соглашается Горелов, – к сожалению. Так что за сюрприз ты приберег для меня?

– Ваша Дашка прячется на улице Жукова…

И читаю с листка полный адрес.

– Там же моя крестница живет! – ахает Горелов и тычет кнопки мобильного телефона.

– Нина? Дарья у вас? Да. Что сказала? Ладно, пока…

Он вернул телефон в карман и сказал, скорее всего, самому себе:

– Вот зараза!

– Еще какая! – срывается с моих губ.

Но Горелов уже смотрит на батю.

– Будем мальца отпускать, да, Сергей Иванович? Чтоб ты моего Деню не привлек.

– Это для вас наилучший выход, ребята, – согласился батя.

– Тогда проводи молодого человека, Денис! – распорядился Горелов.

– Э нет, Артур Александрович, мы уйдем вместе, – возразил батя.

– Или что?

Горелов смотрел на батю насмешливо, словно тот сморозил несусветную глупость. Может, хотел сказать что-то обидное, но озадачил его некий нетипичный для утра обычного рабочего дня шум.

Иллюминатора оказалось достаточно, чтоб донести до нас веселые вопли, громкую музыку, металлический лязг и грубую взрослую ругань. И вот послышалось звонкое скандирование: «Свободу детским площадкам!!!» А ведь это они, пацаны с Края Света!

В это же время шум послышался из-за неплотно прикрытой двери. Это значит, скорее всего, что и «офисный планктон» «Трейд-Маркета» сообразил: наезд начался именно на них.

Очень даже проницательно спросил Горелов у бати:

– Не ты ли кипеж замутил?

– Это каким же образом?

Горелов повернулся к своему одновременно и мускулистому, и жирному прихвостню, начал говорить вполголоса. Не особенно, впрочем, приглушая свой когда-то командирский рык:

– Пойду пристрою этих придурков, пусть делом займутся. А ты здесь все прибери. Аккуратно только!..

– И малого? – удивился Денис.

– Не так уж он и мал, чтоб не ткнуть в тебя пальцем, когда спросят: «Скажи-ка, малыш, какой дядя тебя из родного дома умыкнул?»

И я понял: прибирать будут меня и папу!

Я в отчаянии смотрю на батю.

Он – на меня. И я не верю глазам. Он улыбается краешками губ и быстро опускает-поднимает веки. Он позволяет мне что-то сделать. Надеюсь, не лезть под стол.

– Побудьте тут пока… – бормочет Горелов и собирается выходить.

На Денисе, честно говоря, лица нет. Но он послушный слуга, почти раб, он тянет руку за пазуху. Я догадываюсь, нет, я знаю – там кобура с пистолетом.

«Выходи, – командую себе, – тебе водить!»

Ведь боишься, когда на страх есть время. Когда медленно и неумолимо окружает тебя гопота в вечернем парке. Когда запалит училка за списыванием или курением в туалете. Когда гроза вонзает в дерево молнию в двух шагах от тебя. Когда на середине реки тебя, плывущего с другом наперегонки, хватает за икру судорога. Да мало ли… Сейчас на слезы и сопли просто не было времени. Петля уже накинута на запястье, теперь «дракон» не улетит безвозвратно. Прямо в кармане заграбастал пальцами металлический шарик вместе с цепью, вынул и резко, без замаха, метнул в голову Дениса. Снаряд, посланный таким способом и на короткое расстояние, летит не по дуге, как снаряд или пуля. «Дракон» с только намеченным первым шипом врезался прямо в лоб моего могучего похитителя. Я тут же дернул цепь, чтобы вернуть металлический шарик к себе.

Денис схватился за голову и пошатнулся.

Папа в секунду преодолел разделявшие их метра полтора-два и обрушил на него боксерскую «двойку»: голова-корпус. И, не дожидаясь, пока тот рухнет на пол, выдернул из кобуры под пиджаком пистолет с продолговатым набалдашником глушителя.

Не знаю, как я сообразил, что теперь надо позаботиться о Горелове. А тот уже занес ногу на ступеньку – торопился к выходу. Если успеет выскочить и запереть дверь – кранты нам!

Я уже рассказывал: если «поцелуй дракона» достаточно большой и тяжелый, им можно не только меч из руки противника выбить, но и спутать ноги лошади и уронить ее. Горелов хоть и крепкий дядечка, все же не конь – ему хватило и моего недоделанного «дракончика». Теперь я запустил его по горизонтальной дуге. Шар на цепи описал несколько кругов вокруг левой лодыжки Горелова. Мне осталось только дернуть цепь, что я и сделал с удовольствием. Местный олигарх загремел по ступенькам, как оброненный грузчиками шкаф.

В этом бою мы победили. Денис на полу без движения, лицо в крови. Горелов тоже на полу, но вертится, хочет освободиться из моего капкана.

Держа пистолет наготове, батя рывком поднял Горелова на ноги.

– Ну что, «брат по оружию»?

– Ты не стрельни сдуру! – испуганно попросил Горелов.

Куда весь кураж подевался!

А мне трудно отвести взгляд от распростертого на полу «бычары».

– Пап, я его убил?

– Жалостливый больно! – ласково огрызается батя и командует: – Сними-ка с копыт господина свои японские путы! Прогуляемся.

Батя прочно держит бывшего «брата по оружию» за воротник, прихватив в побелевшую от напряжения кисть и куртку, и рубашку, а может, и кожу шеи. В другой руке пистолет, вдавленный кончиком глушителя в ямку под затылком Горелова. Так что левой батя почти душит нашего врага, а в правой и вообще верная смерть. Вот почему Горелов такой послушный.

21

Батя говорит мне, как равному себе бойцу диверсионной группы:

– Паша, иди первый. Увидишь – Степан здесь, махни правой рукой. Снаряд свой ужасный спрячь. Однако снимаю шляпу – удобная штука.

Я осторожно открываю дверь, выглядываю в коридор. В коридоре почти пусто. В кабинетах, где окна выходят во двор, оживленный гомон. «Планктон» наблюдает за акцией протеста, которую устроили наши пацаны. А в конце коридора, у выхода – он самый, дядя Степа. Расхристанный, даже как будто пьяный, он что-то втирает охраннику в униформе.

Делаю отмашку согласно инструкции.

Дядя Степа смотрит на нас и просекает ситуацию на мгновение быстрее охранника. Поэтому качок в форме пропустил нокаутирующий удар в подбородок и, заботливо поддерживаемый испытателем Величко, мягко опустился на стул.

Теперь нас трое плюс пленный. Мы выходим на крыльцо.

Несколько представителей «офисного планктона» фирмы «Трейд-Маркет», вдохновляемые прихвостнем Горелова по имени Вовчик, пытаются разогнать стайку ребят с Края Света. Здесь были не только наши с Левой друзья-пацаны, но и девчонки. Развеселая толпа бегала вокруг шести припаркованных на стоянке машин, цепляла к зеркалам заднего вида шарики, цветные ленты, лепили скотчем плакатики, написанные фломастерами: «Долой парковку! Ура паркуру!», «Внимание – газы!». Десятка два зевак, в основном пенсионеры, азартно наблюдали за этой беготней. Судя по тому, как они подбадривают юных хулиганов, старые приняли сторону малых и тоже ополчились на буржуев.

Вот я увидел Леву, вот Лева заметил нашу теплую компанию. И когда разглядел в подробностях – моего батю с пистолетом, дядю Степу с дубинкой, позаимствованной у охранника, меня, не утерпевшего и взявшего «дракончика» на изготовку, – разглядел и обалдел.

Тут быстро, но четко заговорил Горелов:

– Величко, ты застал время, когда наши в Афгане стали к разгрузочным жилетам гранаты цеплять за стопорное кольцо для экономии времени? Одно дело из подсумка достать, чеку выдернуть, а тут рванул из петельки и кидай…

– Застал, – удивился батя.

– Смотри!

Мы трое смотрим, как Горелов распахивает куртку, видим, что к клапану кармана рубашки прицеплена темно-зеленая рубчатая граната марки «Ф-1», по-простому «лимонка». И, как в замедленной съемке, висящую прямо перед моим носом гранату Горелов срывает. На кармашке подрагивает стопорное кольцо…

Наши ребята теперь бегут к нам, ведь «крутые аборигены» Края Света освободились из плена.

– Прощайте, Велички! – гнусно хихикает Горелов.

С нарастающим звуком заливаются где-то рядом сирены милицейских машин.

Дядя Степан одним мощным движением отталкивает нас с батей от Горелова и сжимает в своей руке его руку с гранатой. И Горелов, и мы думаем, что он будет отбирать «лимонку» у Горелова. Но дядя Степа неожиданно вталкивает бизнесмена в незакрытую дверь офиса, вталкивает всем своим телом. И массивная железная дверь закрывается за обоими.

Через несколько секунд бухает взрыв. Еще через несколько секунд в окнах начинает визжать «офисный планктон». И этот визг громче, чем вой сирен трех милицейских машин, ворвавшихся во двор дома № 25 по улице Купеческой.

* * *

Да, мы победили, конечно. Только горьковатая получилась победа. Удивительное дело, но от взрыва гранаты не погибли ни Горелов, ни дядя Степан, ни кто-нибудь из «офисного планктона». В коридоре офиса дядя Степа гаркнул на всякий случай: «Все ложись! Взорвемся!» – и выбил у обалдевшего Горелова гранату из руки. Оба упали, конечно, и закрыли головы руками. Но укрыться было негде – осколками посекло. Ранения, правда, были серьезные. Они оба и лежали в одной больнице, но если моего дядю навещали не только все родственники, но и ребята с Набережной и Заречной, то к Горелову ходили только следователь и адвокат. Понятное дело, без апельсинчиков.

Синяки и ссадины на теле дяди Наума зажили быстро, но душа так и осталась раненой. Предприятие «Импульс» возродить не удалось. Все, что Горелов отобрал у боровицких бизнесменов, он продал, чтобы нанять хорошего адвоката. Горелова судили за старые военные грехи, но наказали нестрого. Хотя, как говорил дядя Степа, продавать оружие неизвестно кому, а потом поджигать военный склад, чтобы скрыть хищение, – почти предательство родины.

…Когда у Левки случаются свои дела, я сажусь на велик и еду на Купеческую, к дому – «китайской стене». Так, на всякий случай. Я ведь обещал полной одышливой девчонке, что покатаю ее на велосипеде. Потихоньку, конечно, не так, как гоняю сам. Буду придерживать велик руками: левой – за руль, правой – под седлом, чтоб неумеха не упала ненароком. Или уж если упала, то на меня. Но ни Машки, ни Дашки, которую не очень-то и хотелось видеть, я так и не встретил.

Об авторе и художнике этой книги

Автор повестей – Иван Иванович Орлов родился в 1960 г. в городе Бресте. Он журналист по образованию, член Международной ассоциации русских писателей. В настоящее время работает редактором отдела права региональной газеты «Вечерний Брест», там же ведет страницу для книголюбов «Буквоед».

Писать Иван Орлов начал еще в школе под влиянием творчества В. П. Крапивина. К моменту написания подростковых повестей, вошедших в этот сборник, Иван Орлов уже был известен как автор детективов для взрослых: «Тень зверя», «Таможня», «Модный бизнес» и др.

Орлов пишет в жанре «сугубого реализма». Его произведения отличаются динамичным сюжетом, воплощенным в жестких, порой трагических ситуациях, в описании которых, однако, отсутствует безысходность, беспросветное отчаяние, смакование натуралистических подробностей.

Иван Иванович Орлов – обладатель нескольких наград. В 1992 г. ему была присуждена премия журнала «Мы», в 2009 г. он стал лауреатом Всероссийского конкурса современной прозы им. В. И. Белова «Всё впереди», а в 2012 г. – лауреатом третьего Международного конкурса на лучшую книгу для подростков имени Сергея Михалкова.

Художник, проиллюстрировавший книгу, – Нина Михайловна Агафонова. В 2013 г. она закончила Московский государственный академический институт имени В. И. Сурикова с медалью Российской академии художеств за успехи в учебе.

До иллюстраций к повестям Ивана Орлова она уже работала над несколькими книгами, выпущенными издательством «Детская литература»: И. Антоновой «Тили-тили тесто», Т. Пономаревой «Трудное время для попугаев», В. Лунина «Не наступите на слона». Творческую манеру молодой художницы отличает «живой рисунок» – умение при помощи тонко подмеченных деталей и пластичности линии создать выразительные образы литературных героев и передать их переживания.

Content

Иван Орлов
Прикольные игры на Краю Света (сборник)

О конкурсе

К читателю

Джульетта в городе псов Повесть о первой любви

Бои без правил Историческая повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

«Поцелуй дракона» Приключенческая повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Об авторе и художнике этой книги