Коллектив авторов

Дозор навсегда. Лучшая фантастика – 2018

© А.Т. Синицын, составление, 2018

© Коллектив авторов, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Евгений Лукин

Мой разговор с дьяволом

– Не делайте этого…

Я поднял глаза от налоговой декларации и огляделся. Комната была пуста. Впору предположить, что усталый мужской голос возник в замороченной моей голове сам собою, но, во-первых, такого со мной не случалось ещё ни разу, а во-вторых, я точно мог указать, откуда именно он раздался. Из кресла в углу.

– Стоит ли?.. – проникновенно добавил голос.

Я встал из-за стола и, подойдя к креслу, внимательно его осмотрел. Ничего похожего на видеокамеру с динамиком обнаружить не удалось.

– Ну, люди… – процедил я и вернулся за стол.

По дороге мысленно перебрал знакомых. В подозреваемые из них не годился никто: у одних плохо с деньгами, у других – с фантазией. Кроме того, начинить кресло электроникой – это ж ещё и в квартиру проникнуть нужно!

– Люди?.. – озадаченно переспросили вслед. – Почему люди?

– А кто? – волей-неволей пришлось вступить в беседу. – Инопланетяне?.. Валька, ты, что ли, прикалываешься?

– Может, мне вам показаться? – Такое чувство, будто голос был слегка позабавлен моим поведением.

– Сделайте одолжение!

– В каком виде?

– В каком есть, в таком и покажитесь.

В углу хмыкнули.

– Нет. В каком есть – это я вам всю мебель пожгу. Давайте-ка так…

В кресле возник неброско одетый мужчина без особых примет.

Я сглотнул. Потом покосился на окно. За стеклом пушило февральским снежком двадцать первое столетие. Наизобретали хренотени…

Встал и, снова подойдя к креслу, ткнул голограмму пальцем, заранее уверенный, что сопротивления тот не встретит.

Палец упёрся в живую плоть.

Опаньки! Стало быть, не врали по ящику, что вот-вот телепортацию освоят. Стало быть, и впрямь освоили… Нетвёрдым шагом я приблизился к бару и, ошалело оглянувшись, наполнил рюмку. Выпил единым духом. Налил вторую.

– Тогда уж и мне заодно… – услышал я.

Руки подрагивали. Тем не менее с грехом пополам просьбу удалось выполнить. Вручил рюмку, чокнулся машинально.

– Что вам надо? – хрипло спросил я.

Незнакомец огорчился.

– Ох уж эта современная психология! – посетовал он. – И не спросит ведь даже: кто такой? Сразу к делу: что надо? Ну хорошо! Мне надо, чтобы вы указали в налоговой декларации настоящую сумму ваших доходов…

Дрожи – как не бывало.

– А-а… – понимающе протянул я. – Вон вы откуда…

Он фыркнул и залпом проглотил свой коньяк. До ответа не снизошёл.

– Ладно! – сказал я. – Кто вы?

– Допустим, дьявол, – внятно выговорил он, не сводя с меня утомлённого взгляда.

– Допустим! – принял я вызов. – А я вас приглашал?

– Нет.

– А чего ж тогда?

Он пожал плечами:

– Сам…

– Душа понадобилась?

– Нет… – Он поморщился.

– То есть как это нет? – возмутился я. – Душа, что ли, плохая?

Назвавшийся дьяволом пристально взглянул мне в глаза.

– Ну почему же… – чуть помедлив, ответил он. – Душа как душа…

– Так, – решительно проговорил я, пододвигая сервировочный столик и ещё одно кресло. Сел напротив, уставился в упор.

– Что надо? – повторил я с угрозой.

– Я же сказал уже: укажите в декларации настоящую сумму доходов…

– И что я с этого буду иметь?

– Ничего, – безразлично обронил он.

– Н-ни фига с-се… Почему?

– А сами подумайте! Я вас, по сути, сманиваю на доброе дело. Но если за дело платят, то какое же оно доброе? Сказано: получают уже они награду свою… Писание читали?

– Минутку! – потребовал я. – Вы – дьявол?

– Дьявол.

– Вам-то какая выгода в добром деле?

– Прямая.

– Поясните!

Он повертел в пальцах пустую коньячную рюмку.

– Скажите… – задумчиво начал он. – Вам нравится этот мир?

– В смысле?

– Н-ну… там… весна, травка… яблони цветут на даче… Нравится?

– Д-да… А к чему вы…

– Вам ведь не хотелось бы всё это потерять?

– Это что, угроза?

– Угроза. – Он кивнул. – Понимаете, чаша мировых грехов, можно сказать, полна. Ну сами видите… достаточно телевизор включить… Как только чаша переполнится – Страшный Суд. То есть конец света. Травке конец, даче, яблонькам… Скажите, оно вам надо?

Я прикинул.

– Пожалуй… н-нет. А вам?

– Вот и мне не надо. Так что не кобеньтесь, укажите настоящую сумму. Одним грехом меньше…

– Да что за детский сад! – взорвался я. – Даже если укажу! Я что, один декларацию заполняю? А остальные?

– С остальными тоже сейчас работают.

– Кто?

– Я.

– О ч-чёрт!..

Поднялся, сходил за пепельницей. Достал сигареты.

– С куревом ещё не боретесь? – ядовито осведомился я, присаживаясь вновь.

– Нет, – буркнул он.

– Тогда закуривайте.

– Спасибо, надышался! У нас там, знаете ли, и так дымно…

– Ну как хотите… – Я закурил. – Так это что же? Пока чаша грехов не переполнится, конца света не будет?

– Естественно…

– И вам поэтому выгодно, чтобы люди жили по заповедям?

– Вот именно!

– А им? – Я указал тлеющей сигаретой в потолок. – Наоборот?

– В общем… да.

– То есть если ко мне вдруг заявится ангел, попросит скрыть часть доходов…

– Гоните в шею!

– Ангела-то?

– Имеете полное право. Ему там за такие проделки все перья пооборвут!

– Ну вы даёте!.. Значит, ангелам творить зло нельзя, а вам добро – можно?

– Ну я же только что объяснял! Если добро выгодно, то какое ж оно, к чёрту, добро?

Я попытался собраться с мыслями и долго гасил сигарету. Наконец спросил:

– А вы сейчас нарушению какой заповеди препятствуете?

– Не лжесвидетельствуй. Сами, что ль, не знаете?

– А остальные заповеди? Скажем, не убий! В Сирии-то сейчас вон что творится! Да и в Донбассе тоже…

– Н-ну… с Сирией тоже разрулить пытаемся…

– А не укради? Не прелюбодействуй?

– Послушайте, не уводите разговор в сторону, – одёрнул он. – Вы обозначите в декларации истинную сумму ваших доходов?

– М-м… постараюсь… – сделав над собой усилие, выдавил я.

– Постарайтесь! – С этими словами он исчез.

Некоторое время я тупо смотрел на две пустые рюмки. Что это было? Хотя какая разница! Схватил сотовый телефон.

– Валёк? Привет! Слушай, ты налоговую декларацию заполнил?

– Д-да… а что? – отозвался тот.

– К тебе не приходили?

Долгая пауза.

– В смысле?.. – Голос Валька дрогнул.

– Ну там… не знаю… попросить, чтобы доходы не скрывал…

– Эм… а-а… Что-то связь плохая! – И Валёк стремительно отключился.

Та-ак… Стало быть, приходили. Стало быть, и впрямь не ко мне одному… Взгляд мой остановился на заполненной наполовину декларации. Интересно, как поступят остальные? Ох, не оказаться бы лохом…

Волгоград,

январь 2017

Дарья Зарубина

Пепел и пар

– Однако погодка, мистер Фергюс, – сказал молодой человек в твидовом пальто, чуть закопченном с правого бока, и клетчатом кепи. Колокольчик над дверью, возвестивший о его приходе, еще покачивался на пружине. Он один, казалось, был живым в часовой мастерской Фергюса, где также располагался и ломбард Штосса. Впрочем, несмотря на два имени на медной вывеске над входом, в обеих конторах уже третий год единолично хозяйничал мистер Фергюс. Харольд Штосс покинул грешный мир двадцать восемь месяцев назад в разгар эпидемии полиомиелита, но у его компаньона все никак не доходили руки заказать новую табличку.

– Доброго дня, мистер, – бесцветным голосом проговорил Фергюс, не поднимая головы от своего занятия. Часовщик сидел, сгорбившись, у стола, над которым горела выкрученная на полную – что за неприличная для такой скромной конторы расточительность?! – газовая лампа. Под лампой на зеленом сукне лежали часы, которые и разглядывал Фергюс, замерев в своей хищной птичьей позе. Левый глаз он сощурил, а на правый опустил с медного обруча на лбу сразу три разновеликие линзы.

– Я дам тебе восемь долларов, Пит, – заявил он наконец. – И еще четыре доллара, если сумею продать до конца месяца.

– Позвольте… – проговорил молодой посетитель. В его голосе послышались сердитые нотки. Но договорить он не успел. В углу раздался скрипучий кашель. То, что гость часовой мастерской принял по невнимательности за брошенное в кресло старое пальто, пришло в движение.

– Эти часы стоят больше двух сотен, Фергюс. Добавь-ка еще линзу к тем, что висят у тебя на глазу, – и, может быть, сумеешь разглядеть свою совесть. Я без очков ее уж и не вижу.

Из-за поднятого воротника пальто показался длинный нос и один глаз, слезящийся и красный. Старик выбрался из кресла и, шаркая ботинками, подошел к часовщику. Положил узловатую руку на часы.

– Я лучше продам их Картеру за одиннадцать. Он хотя бы будет носить их в жилетном кармане и форсить перед дамочками, а не бросит пылиться в ящик со скрепками.

Старик, не обращая внимания на слабый протест часовщика, сгреб корявой пятерней со стола часы и пошаркал к двери, ловко ухватив с вешалки у входа запыленный потертый цилиндр.

– Что вы хотели, господин? Часики починить? – обратился Фергюс к посетителю, который словно завороженный смотрел в спину старику.

– Извините… Стойте. Мистер… Питер. Я хотел бы посмотреть ваши часы…

Старик обернулся. Его взгляд неожиданно сделался ясным. В нем сверкал сарказм. Он оглядел молодого человека с головы до ног и, что-то решив для себя, продолжил путь.

– Старый Пит! – окликнул его Фергюс громко. – Этот господин хочет купить у тебя часы! Это, в конце концов, невежливо!

– Невежливо обнадеживать старика и заставлять тащиться через всю мастерскую, не собираясь ничего покупать. У этого франта нет и десятки. Он пришел не покупать, а закладывать, так что не тратьте на него вежливость, Фергюс.

– Позвольте… – задохнулся от возмущения посетитель, но плечи его поникли. Старик усмехнулся, поняв, что угадал.

– Эти часы стоят две сотни. Я сделал их сам. Вот этими руками. – Он поднял вверх свои узловатые клешни, в одной из которых был зажат блестевший серебром брегет. – Вы говорите, Фергюс, мои часы не особенно красивы? Зато они прочны. Смерть затупит свою косу об этот корпус.

Он размахнулся и, не успели ни часовщик, ни его клиент вскрикнуть, швырнул часы об пол. Брегет, прыгая по паркету, закатился под кресло, но неугомонный старик настиг его и придавил ботинком.

Мистер Фергюс смотрел на его ногу с выражением почти физического страдания: ведь мог дать старику пятнадцать долларов и выгадать верную сотню при продаже часов.

Старикашка убрал ботинок, с торжествующим смешком вынул из подставки забытую кем-то трость и ударил по брегету ее тяжелым набалдашником.

– Ну?! – Он хихикнул, нагибаясь за часами, но тотчас зашелся кашлем. – Це… Целё… Кхе… Целёкхекхе…

Прикрывая рот не особенно свежим платком, старик протянул брегет изумленному зрителю его маленького спектакля. Тот повертел часы в руке, не веря собственным глазам, открыл крышку, поднес вещицу к уху.

– Послушайте, мистер Пит, это… невероятно. Какая прочность!

– Пит? – рассмеялся старик, глянув на молодого человека с королевским достоинством. – Питер Эндрюс, к вашим услугам.

– Простите, мистер Эндрюс, – стушевался он. – Я Уайт. Генри Уайт. Мас…

– Мальчик из мастерской Уайта? – перебил его старик. – Тогда все становится на свои места. Значит, вы снова разбились, мой юный друг?

– Откуда?.. – пораженно прижал руку к груди Уайт.

– Ваш отец просадил целое состояние, пытаясь построить скоростной паромобиль, хотя в свое время был неплохим конструктором паробусов. Хорошая модель топки, котел на четыре лошади. Очень неплохо для всех этих работяг, что бредут с работы, едва переставляя ноги. Но Билли Уайт отчего-то помешался на скорости. Видимо, это наследственное. Вы в пальто, значит, пришли пешком, причем, судя по копоти на плече и локте, шли близко к проезжей части со стороны Девятой авеню – рассматривали чужие паромобили. Из чего делаю вывод, что свой паровой экипаж вы разбили. Причем совсем недавно. У вас из-под манжеты виден бинт на запястье, а это смешное кепи не может скрыть рассеченную кожу надо лбом.

– Питер Эндрюс? – Молодой человек протянул старику часы, бросив взгляд на край бинта на руке, рассмеялся звонким смехом человека, уверенного, что все в жизни складывается к лучшему, а невзгоды лишь направляют нас на правильный путь. – А может – мистер Шерлок Холмс? Перебрались в Штаты?

Молодой человек искренне веселился, поэтому не заметил, как напряглись плечи часовщика, приготовившегося к сцене.

– Вы дурак, Уайт! – рявкнул Эндрюс, отворачиваясь.

Колокольчик звякнул, впуская нового посетителя. Точнее, посетительницу. Пожилая дама в вишневом платье бережно держала затянутой в черную ажурную перчатку рукой под животик маленького мопсика, дрожащего всем телом так, что трепетало пышное страусовое перо на шляпке хозяйки.

– Доброго дня, мистер Фергюс! – проговорила она сочным глубоким контральто. – Как нынче ветрено. Вероятно, будет гроза. Я могу забрать свои часы?

– Холмс! – воскликнул старикашка, обнаружив нового зрителя. Он манерно повел рукой, словно обращаясь к полному залу. – Он припечатал меня Холмсом, леди! Кто такой этот ваш Холмс?! Персонаж! Выдумка! А я – я тот самый Питер Эндрюс! Лонг-Пит! Тот самый Лонг-Пит!

Молодой Уайт, краснея от стыда, собрался пуститься в извинения, но часовщик потянул его за рукав пальто и прошептал:

– Он твердит это всем и каждому добрых шесть лет, молодой человек. Сумасшедший старик с часами. Кто ведает, где он их достает. Крадет, наверное.

– На вашем месте я не произносила бы вслух имя этого ужасного человека, – сказала дама, гневно глядя на старика. – Имя Питера Эндрюса оскорбляет слух порядочного человека.

– И как вы заставите меня замолчать, песья матрона? – оскалился старик. – Питер Эндрюс – это я, и не стыжусь своего имени. Я тот самый Эндрюс!

– Если вы тот самый Эндрюс, мистер, – прошипела дама; собачка заскулила и сунула острый нос ей под мышку, – то я, мать капитана аэростата «Виргиния» Рудольфа Скотта-Фишера, проклинаю вас.

– Бедолага беден и одинок, – продолжал торопливо шептать на ухо Уайту часовщик, в то время как старик, скаля щербатый рот и приплясывая с криком: «В гробу! В гробу я видал вас всех и ваши рафинированные проклятья. Пар и пыль!», дергал даму за ленты на шляпке, а мопса – за тощий хвостик. – Вот и пытается привлечь к себе внимание. Будь он тот самый Питер Эндрюс, едва ли довел бы себя до такого плачевного состояния. Скорее всего фамилия его и правда Эндрюс, а имя… может, действительно Питер. Но тот самый… Вот что, Генри. – Фергюс придвинулся ближе к молодому человеку и прошептал: – Я дам старику десятку за его часы и еще доллар вам, если вы его уведете. В полдень один очень важный клиент зайдет за своими часами, которые я взялся починить, и мне не хотелось бы, чтобы столь уважаемый в Нью-Йорке человек стал участником очередного спектакля Старого Пита.

Фергюс доверительно заглянул в глаза молодому человеку и, по-отечески взяв за руку, вложил в бледную ладонь юноши потертый серебряный доллар.

– Вот что, Пит, – заговорил он подчеркнуто громко, вполголоса извинившись перед леди. – Только из уважения к тебе я дам за брегет десять долларов. И добавлю еще пятерку, если не увижу тебя в моей мастерской до пятницы. Знаю, что дольше ты не утерпишь.

Старик скривился, прикидывая в уме выгоду. Поколебавшись не более десяти секунд, он подошел к столу, положил на зеленое сукно свои часы, другой рукой ссыпал доллары в карман потертого пальто.

– До встречи, мистер Фергюс! Когда черти будут жарить тебя в аду, я замолвлю словечко. – Он степенно поклонился оскорбленной даме, приподняв пыльный цилиндр. – Мадам! Мистер Уайт!

Старик вышел, заставив колокольчик над дверью залиться нервной серебристой трелью.

– Так что вы хотели заложить? – поинтересовался Фергюс у молодого механика, но тот, отрешенно махнув рукой, выскочил за дверь вслед за стариком. Окликнул его. Часовщик пожал плечами, всем корпусом поворачиваясь к даме, и расплылся в широкой улыбке.

– Ваши часы готовы, мадам Скотт-Фишер. Простите за этот спектакль. Бедный старик. Он совершенно безумен. Иногда я подкармливаю его, покупаю всякую всячину, что он приносит…

Мадам скупо перекрестилась, смахнув пальчиком в перчатке слезу, и открыла кошелек.

* * *

– Мистер Эндрюс!

Генри Уайт бежал по улице, недоумевая, как старик сумел так далеко уйти. Он нагнал старого чудака в сквере. Тот шел, что-то бормоча себе под нос, и в задумчивости развил такую скорость, что не снилась многим молодым. Его потертые ботинки так и мелькали над булыжниками мостовой.

– Пар и пепел! – хрипел он. – Пар и пепел!

– Мистер Эндрюс! Подождите!

Он остановился, поднял на Генри красные усталые глаза.

– Молодой Уайт! Надеюсь, вы не хотите меня ограбить? Вот. – Он вынул из своего кармана горсть монет и быстрым движением затолкал в карман пальто Генри.

– Что вы! – попробовал возмутиться тот, но старик остановил его жестом.

– Нет. Мне все равно не хватит. Этот гидравлик, Гримсон, просит шестнадцать. Да, юноша, да. Я, «тот самый Эндрюс», не могу починить проклятый пресс! А ведь сам его сконструировал. Я совсем старый, юноша. Какая гадость эта старость. Если бы кто сказал мне, что она такая мерзкая, я удавился бы еще лет десять назад. А теперь уж поздно, придется доживать.

Старик сердито потер слезящиеся глаза.

– Пепел и пар! – повторил он. – Я столько лет превращал этот мир в пепел и пар, чтобы заставить его кружиться. Я так и сказал этому хлыщу Тедди Рузвельту – брось в топку все, чего не жаль, и то, о чем жалеешь, вскипяти этот мир, и он влетит на пару в чертов новый век. Но кто я был! Просто чертов британец, который посмел советовать президенту Америки.

Эндрюс прижал ладонь к груди, словно готовясь запеть гимн, но закашлялся, согнувшись пополам, а потом рассмеялся каркающим диким смехом и продолжил:

– Когда немцы подняли в воздух своего «Графа Цеппелина» на паровом жиффаровском двигателе, усовершенствованном до пятнадцати лошадиных сил, наши прибежали. Закричали: нам надо! Сделай! Я дал им «Эр сто», а за ним его братца – «Эр сто один». Никто не помнит, что именно я предложил первые варианты конструкции. Англичане редко помнят работяг. Тогда я был никем. Знаешь ли ты, каков он был, мой первый дирижабль? Когда «сто первый» попал в грозу весной тридцать первого, я плакал, мистер Уайт. Я плакал и жалел, что меня нет на борту. Англичане сдались, а я… я перебрался сюда. На эту проклятую благословенную землю, где все решают деньги. И пришел к Тедди Рузвельту и сказал ему про пепел и пар! И знаешь, что он ответил? Он сказал: «Это дорого, мистер!» Их «Экрон» в тридцать третьем попал в шторм – и я оплакал его, как мой «Эр сто первый». А потом эти идиоты ухлопали на учениях «Мекон»! Я предлагал такую конструкцию, которая сделала бы вашу жадную страну царицей небес! Но эти боровы в конгрессе сказали… Да, юноша. Они сказали: «Это дорого, мистер!»

Старик снова закашлялся. Генри поддержал его под руку. Ветер усилился, и обоим пришлось поднять воротники пальто. Ветер, разозленный таким равнодушием, в гневе рвал с лип листья и бросал под ноги редким прохожим. Над крышами показался похожий на спину небесного слона верх аэростата.

– Дорого! – прокричал в лицо ветру Эндрюс. – И тогда я предложил им свой первый «Лонг-Пит»! Не золотой дирижабль, а грошовый аэростат на простеньком паровом двигателе всего в четыре лошади. Зато это было дешево. И знаешь, они это съели! Они сожрали и захотели больше! Никакой цеппелиновской системы отсеков! При чем тут безопасность! Деляга Эдисон всего лет пять как умер, и все тыкали мне в лицо его великим именем. Вот он умел делать деньги из ничего! Единственный провал за всю жизнь – вложился в эту глупость с электричеством. Но потом парнишка, этот Тесла, сгорел во время испытаний своей машины молний. Превратился в пепел. Тогда-то все и поняли – только пар. В топку все, что горит! Пар – золото этого мира. Его можно продать, его можно купить. Он служит и не бастует. А тем, кто хочет бастовать, мы положим к зарплате бесплатный месячный билет на аэростат. Катайся по небу, братец.

Старик махнул рукой себе за спину, где медленно шел над вершинами деревьев «Длинный Пит». Желтые и белые флажки на гондоле трепетали на ветру, и дирижабль походил на раздувшегося от сытости клеща, отчаянно семенящего в воздухе коротенькими лапками.

– «Граф Цеппелин» был двести тридцать семь метров длиной, юноша, – продолжил старик, бросив быстрой взгляд на дирижабль, брезгливо скривился. – Двести тридцать семь! И его топки не справлялись. А самый длинный из моих «Питов» – жалких сто пятьдесят. Мягкий каркас. Надувной шарик для детского праздника, которому только дунь в его чертов зад, и он уже в Индии. Им был нужен не дирижабль, а этот баллон, сшитый из носовых платков старых дев. И я дал им то, что они хотели. И пусть не жалуются.

Кто-то крикнул у них за спинами, но ветер тотчас унес слова. Уайт оглянулся. Громада «Лонг-Пита» пузырем взбухла над крышами и шпилями. Он шел уже не так ровно. Махину ощутимо сносило в сторону, но капитан, видимо, еще пытался выровнять аэростат.

– Она, эта дама, сказала, что проклинает меня. Ее сын разбился при крушении моего «Пита». А чего он хотел? Все хотят дешево. Хотят за цент из Нью-Йорка в Лондон и жалуются на бури. Падают и горят. Пепел к пеплу, пар к пару. Вон, этот, прет над городом, думает уйти от грозы… А я всегда хожу пешком, Генри, потому что не обольщаюсь насчет моих аэростатов.

– Вы жалеете?

– Людишек? Сами виноваты.

Старик взглянул на молодого механика так, словно впервые видел.

– Жалеете, что… предали дирижабли жесткого каркаса ради ваших «Питов»? – пояснил юноша, сбиваясь от смущения. Нужные слова никак не шли на язык, но Генри, смертельно боясь, что старик вновь обзовет его дураком и уйдет, все-таки выговорил их.

– Жалею ли? – задумчиво пробормотал Эндрюс. – Все пепел и пар, юноша! Я вертел этот век на пару. Они, хоть и с проклятьями, гоняют по всему миру мои воздушные паробусы. И люди лезут в каждый летающий гроб, толкаясь и бранясь. Боятся, что не хватит мест. Я всю жизнь служил пару, мой мальчик. Жаль, ничего не выслужил. Жалею ли? Жалею…

Старик повторил это слово раз десять, словно пробуя на вкус.

– Я жалею, да. Жалею, что не разбился тогда вместе со «сто первым» или «Экроном». Пепел и пар. Я дал этому миру столько пара, так разогнал его, что голова закружилась. Вот и угодил в топку сам. «Питы» – вот они, в небе, груженные поденщиками, гувернантками, мамашами и карманниками. Они идут над миром, словно тучи, перерабатывая реальность в пепел и пар. А что я без них? Сумасшедший старикашка, у которого можно за гроши купить часы.

– Я как раз хотел спросить про ваши часы, – заговорил Генри, перекрикивая шум ветра. – Такая прочность! Как вы…

– Пепел и пар! – бормотал старик, не услышав вопроса. – Ад и рай, которым я служил, не предали меня. Но я был слеп. Я видел только одного бога, служил только пару и разозлил время. Пар дал старику Хроносу под зад – и он обиделся на меня, Генри. Он превратил меня в развалину. Но я кое-что придумал, мой мальчик.

Но теперь уже Генри Уайт не слушал его. Остановившимся взглядом молодой механик следил за тем, как громадное серое брюхо аэростата, колышимое ветром, приближается к вершинам деревьев.

– Я придумал, как победить время! – широко улыбнулся беззубым ртом Эндрюс. – Пыль и пар! Если спрессовать вот такую металлическую пыль, сдавить прессом и спечь в топке, – старик вынул из кармана кисет, взвесил на ладони, погруженный в свои мысли и планы, – она станет прочнее стали. Как вот эта шестеренка. – Он достал из кисета зубчатую звездочку матового металла. – Так я делаю корпуса и детали для своих часов. Часов, над которыми не властно время, Генри.

Молодой человек изо всех сил потянул старика за рукав, крича что-то, но тот не обращал внимания. Немного металлической пудры с шестеренки упало ему на ладонь, ветер тотчас слизнул ее, залепив старику лицо мокрыми листьями. За городом вставала гроза. И первой, самой грозной ее тучей навис над сквером стопятидесятиметровый «Лонг-Пит».

– Понимаешь, Генри. Этот мир воскреснет как феникс из пепла и пара. И прочнее его не будет вовеки!

Молодой механик, всхлипывая от страха, рванул старика за шиворот, но ветхий ворот оторвался, остался в руке у Генри Уайта. Эндрюс плюхнулся на камни мостовой, порыв ветра опрокинул его навзничь. Гром заглушил слова его недавнего спутника, убегающего в сторону ближайшей открытой двери. Кажется, тот просил прощения.

– Ты слишком много извиняешься, Генри, – прохрипел старый Пит, глядя в небо. – Глупое занятие. Бесполезная трата вре…

Гондола аэростата заскребла днищем по мостовой. Люди, выдавливая в панике ладонями стекла тесного салона, выпрыгивали из нее, оставляя на брусчатке бурые мазки. Рыхлое тело паробуса колыхалось, его смяло на сторону, ударило порывом ветра о карнизы и шпили. Огонь поглотил липы, скамьи, потерянное кем-то в спешке клетчатое кепи, оплавил медные вывески, изогнул жестяные карнизы. Ткань, дерево, плоть превращались в пепел, и только маленькая серебристая звездочка, выпавшая из руки старика, вертелась в щели между камнями мостовой, по которым выстукивали тяжелые, словно металлические шарики, первые капли дождя.

* * *

Паромобиль Форда остановился под медной табличкой с фамилиями «Фергюс и Штосс». Колокольчик звякнул, задергавшись на пружинке. Высокий представительный джентльмен, махнув шоферу, чтоб ждал в машине, вошел в мастерскую. Часовщик, заискивающе улыбаясь, положил на стол блестящие серебром часы и, словно бы невзначай, сдвинул салфетку, скрывавшую хронометр Пита.

– Благодарю вас, Фергюс, – с достоинством уронил гость. – Джонсон расплатится с вами. А это…

Джентльмен впился взглядом в матово поблескивающие часы. С кажущимся безразличием взял в руки, взвесил на ладони. Но его напускное равнодушие не обмануло Фергюса.

– Сколько вы хотите за этот брегет? – спросил гость.

– Триста… – выпалил часовщик, готовый в любой момент добавить: «За дюжину».

Джентльмен повертел в руках вещицу, поднес к уху, удовлетворенно хмыкнул. Захлопнув крышку, постучал по ней широким ногтем.

– Совершенно новый материал, – забормотал часовщик взволнованно. – Невозможно разбить.

– Мне нужно пятьдесят штук, – спокойно произнес джентльмен, оставляя размашистый росчерк в чековой книжке. – Для начала. Это возможно? Я плачу вперед.

– Возможно, конечно, возможно, – пролепетал часовщик, прикидывая в уме барыш. – Но мне нужно время… Немного времени…

– Это не ваша работа? – бросил гость слегка разочарованно. – Тогда пришлите мне мастера. У него недурная идея, а у меня хорошая команда. Конвейерная сборка поможет существенно снизить цену. Но модель определенно можно упростить. Сделать дешевле. И вся эта гравировка ни к чему. Передайте мастеру, что скоро каждый работяга будет щеголять такими часами.

Невдалеке что-то грохнуло. Отдаленные крики потонули в громовом раскате. За окнами мастерской на улицу обрушился дождь, выбив пыль из щелей мостовой.

– Что за погода, – пробормотал Фергюс, дрожащей рукой убирая в ящик стола чек.

Алекс де Клемешье

Дозор навсегда

– Что ж, так и станете молчать всю дорогу, любезный мой попутчик? – вздернул тонкие брови Гиацинтов и поправил кипенно-белые манжетки, едва выглядывающие из-под рукавов добротного сюртука из английской шерсти. – Ну-с, воля ваша, Леонид Алексеевич, а я бы не рекомендовал.

Леонид Епанчин, Светлый дозорный московского бюро, угрюмо смотрел в окно, на бесконечные снежные равнины, вдоль которых бежал их шустрый поезд. Соседство Темного коллеги превращало путешествие в настоящую муку, а совместное их задание вызывало праведное возмущение с того самого момента, как получил Леонид распоряжение руководства.

Гиацинтов меж тем, не дождавшись ответа, пожал плечами, нацепил монокль и вынул из внутреннего кармана сюртука газету. Ленька бросил случайный взгляд и фыркнул: позер! Фанфарон! Газета называлась «Симбирские ведомости» и датировалась нынешним числом. Ее никак не успели бы доставить в Москву к отправлению курьерского, а стало быть – раздобыл ее Гиацинтов через Сумрак. Возможно, нахально стащил у одного из пассажиров встречного почтового, с которым разминулись минутами ранее.

– Ах ты, Господи! – с преувеличенной экспрессией воскликнул Темный, пробежав глазами несколько небольших статеек на последней странице. – Вот ведь в какое место едем, Леонид Алексеевич!

Леньку, разумеется, так и подмывало переспросить, что тот имеет в виду. Однако избранная позиция равнодушного к любым репликам не позволила ему даже вытянуть шею, чтобы попытаться со своего места увидать заголовки.

– Ах, вандалы! Безбожники! – припечатывал огорченный Гиацинтов. – Ничего святого не осталось! Взгляните, Леонид Алексеевич, взгляните! Куда только смотрят местные Дозоры, раз такие известия попадают в газеты!

Епанчин взял-таки протянутые «Ведомости», отыскал нужную заметку. Рассказывалось, что на тюремном кладбище был совершен неправдоподобный в своей жестокости акт: некто раскопал могилу повешенного накануне убийцы. Тело было извлечено из гроба, после чего от него отсекли мизинцы на руках, вырвали все оставшиеся ногти, а также местами сбрили волосы. Никто не удосужился замести следы, то бишь убрать гроб с телом обратно в могилу и засыпать мерзлой землей.

– Вас поражает лишь то, что новость попала в газету? – спросил Леонид и со злостью швырнул «Ведомости» на столик. – Содеянное вы не осуждаете?

– Всей душой! – прижал ладони к груди Гиацинтов. – И испытываю глубокий стыд, поскольку ясно, что это дело рук кого-нибудь из низших Темных!

– Так-таки из низших? – оскалился Епанчин. – Зачем вы пытаетесь сбить меня с толку, Аркадий Прохорович? Проверяете, насколько я усвоил науку, которую мне преподавали в дозорной гимназии?

Гиацинтов сделал круглые глаза:

– Что за недоразумение? У вас разве другие мысли на сей счет?

– Ногти повешенных, мизинцы новопреставленных и – особенно! – волосы убийц и насильников – все это используют ведьмы, а никак не низшие Темные. Нет нужды убеждать меня в том, что могилу вскрыл оголодавший оборотень.

Гиацинтов картинно поаплодировал.

– Браво! Уж очень мне хотелось, простите, узнать, какою будет ваша реакция. Грешным делом, подумал – а вдруг и тут смолчит? Ну, тогда бы вы в моих глазах окончательно сделались овцой бессловесной, да еще и неумной в придачу.

Епанчин, раздраженный, снова фыркнул и отвернулся к окну.

– Не обижайтесь! – примирительно сказал Гиацинтов. – Я это исключительно для нашего же блага. Хочу знать, с каким человеком буду рука об руку, так сказать.

– Заметка – ваша работа? – нетерпеливо перебил Ленька.

– Хотите спросить, не липовая ли? Нет-с, сударь, вовсе даже настоящая. И о ней стоит призадуматься. Начать с того, что не должно быть в Симбирской губернии сейчас сильных ведьм. А слабым подобные… ингредиенты – ни к чему-с. Для будущих деяний их не сохранишь – не пшеница. Значит, пользоваться станут теперь, немедля, покуда не стекла в Сумрак сокрытая в них Сила. Ну-с, рассудите теперь, Леонид Алексеевич: как по-вашему, не по душу ли известной нам особы пожаловала на гастроли сильная Темная? Не для того ли, чтобы смутить нас с вами, голубчик? Не помешает ли?

– Помилуйте, Гиацинтов! – удивился Епанчин. – Что ведьме в нашем поручении?

Он и впрямь был удивлен предположением спутника. Преступление, совершенное ведьмой на тюремном кладбище, никак не могло относиться к тому пустячному делу, по которому они следовали в Симбирск. Губернские Дозоры, безусловно, будут отвлечены на поиски нарушителя, но Ленька и не предполагал обращаться в местные бюро за какой-либо помощью.

Едва начавшись, разговор угас сам собой, и больше Темный маг не делал попыток растормошить попутчика.

* * *

Прибывали утром. Ленька чувствовал некоторое недомогание от плохо проведенной ночи – вроде и полной бессонницей он нынче не страдал, но и спал урывками. Гиацинтов (фанфарон и позер!) еще с вечера, щелкнув пальцами, превратил свой сюртук в домашнюю байковую куртку, а строгие брюки – в теплые пижамные, и расположился на узенькой постели со всем возможным комфортом. Спал он так тихо, что Епанчин всякий раз, едва забывшись дремой, тут же и вздергивался – все ему казалось, что Темный, дождавшись момента, бесшумно подкрадывается, тянет в полумраке купе руки к Ленькиному саквояжу со служебными амулетами и личными вещами. А может, и еще чего хуже.

Однако доехали, и Ленька, выбравшись на перрон, даже приободрился от свежего воздуха и легкого морозца. Вокзальная площадь, несмотря на фиалковое раннее утро, была полна – отъезжающие и приехавшие, торговцы, подводы, носильщики, гвалт и сплошное мельтешение. Импозантный Гиацинтов, нарочито медлительный, в дорогом длинном пальто, в высоком цилиндре и с тростью, казался сейчас неуместным столбом посередь дороги.

– Уж не ждете ли вы, дражайший Леонид Алексеевич, что вам экипаж подадут? – с нахальной язвительностью хохотнул он. – Нет-с, любезный! Извольте-ка в сани!

– Ничего я не жду! – обиженно огрызнулся Ленька. – Мне, Аркадий Прохорович, не привыкать. А что остановился я – так это посмотреть, как вы-то, к лоску привыкший, в деревенские сани полезете да дерюгой укрываться станете!

– Туше! – благодушно признал Гиацинтов. – И довольно. К слову, обратите внимание: прибыл курьерский, а на всей площади ни одного дозорного. Ни наших, так сказать, ни ваших. Хочется надеяться, что все заняты тем делом, о котором мы с вами заметку читали-с, а не чаи в тепле гоняют. – Он подманил крестьянина. – До Горловки довези-ка нас, любезный!

– Далековато, барин! – с сомнением прогудел бородатый мужик. – Весь день потеряю.

– Отблагодарю, не обижу, – Гиацинтов продемонстрировал золотой пятирублевый «самодержец», и Ленька на всякий случай глянул сквозь Сумрак, настоящая ли монета, а то ведь всякого от Темных ждать можно.

Но монета оказалась настоящей; мужик, гудя теперь обрадованно, усадил их в скрипучие, пахнущие прелой соломой и дегтем сани, укрыл овчиной, самолично проверив, чтобы нигде не поддувало.

Неказистые домишки вдоль накатанной, еще крепкой санной дороги, верстовые столбы, холмы и лес… Тоской и запустением тянуло из-за холмов; зима на своем излете – самое никчемушное для деревни время, когда хандрить на печке – единственное милое дело.

Усадьба действительного члена губернского дворянского собрания Витольда Германовича Линца находилась чуть в стороне от Горловки. Выгружаясь из саней, Ленька заметил, как Гиацинтов положил на язык исписанный иероглифическим способом квадратик рисовой бумаги: заклинание «близкий родственник». По полученному еще в Москве предписанию его должен был использовать именно Темный как наиболее из двоих подходящий для отведенной роли по внешности.

На ступенях появился строго одетый человек, по всему – дворецкий. У него было лицо обиженного брюзги, однако, едва лишь взглянув на Гиацинтова, человек буквальным образом расцвел.

– Батюшки, радость-то какая! – всплеснув руками, заголосил он. – Как же вы так, ваша милость, без предуведомления? Эдакий сюрприз! Ай, как счастливы будут Витольд Германович!

– Ну-ну, полноте! – Вальяжно расставивший ноги и утвердивший меж ними трость Гиацинтов по-доброму похлопал дворецкого по плечу. – Иди, иди, доложи моему двоюродному братцу, с которым я уж, почитай, два года не виделся, пока обретался в Париже!

Одной этой фразой Темный заполнил неизбежно возникшую в воображении управителя лакуну (заклинание заставляло дворецкого принимать Аркадия Прохоровича за родного хозяину человека, а кто таков – не объясняло, вот и пришлось столь безыскусно подсказать).

– А вам что надо? – построжав, осведомился дворецкий, глядя на простовато одетого Леньку, топчущегося внизу лестницы.

– Со мной, со мной, – успокоил Гиацинтов. – После объясню.

* * *

В отведенной комнате Ленька не стал раздеваться – гостей не ждали, оттого печку в правом крыле дома затопили только-только, и сейчас изо рта тут шел пар. Водрузив саквояж на стул, он принялся вытаскивать вещи: пару белья, сменные брюки, белую рубашку. Затем перебрал выданные в московском бюро казенные амулеты (два бумажных свитка, перстень с мощной защитой, изящный женский браслетик в коробочке и, наконец, совсем странное – пенсне).

В конце из саквояжа было извлечено на свет самое важное: плотный бумажный пакет, крест-накрест перетянутый суровой бечевкой. Вскрыть пакет следовало строго по прибытии, и Ленька еще в поезде извелся от нетерпения и любопытства. На словах-то все выходило просто – приехать, поговорить с Линцем, убедить отпустить в Санкт-Петербург единственную дочку, пятнадцатилетнюю неинициированную Аннэт, и сопроводить ту до места, где она будет передана под опеку столичных дозорных. Задание непривычное, даже странное, но при этом, на взгляд Леньки, легкое, незатейливое. Тогда для чего тайный пакет?

Найдя на письменном столике нож для бумаг, Ленька кое-как перетер им бечевку и разорвал упаковку. В руках у него оказалась небольшая деревянная дощечка. Повертев ее так и этак и не обнаружив ровным счетом ничего, Епанчин догадался рассмотреть ее сквозь Сумрак. Одна сторона дощечки так и осталась пуста, на другой же появился неказистый рисунок ладони – будто кто-то прижал к деревяшке свою растопыренную пятерню, да и обвел каждый палец угольным карандашом. Поразмыслив, Ленька положил дощечку на столик и постарался разместить на ней свою ладонь так, чтобы пальцы оказались точно внутри нарисованных контуров. Едва он проделал это, в Сумраке перед его глазами вспыхнул ярко-зеленый текст. Прочтя оный от начала до конца, Епанчин зажмурился, мотнул головой и принялся перечитывать заново.

«…Предписывается удостовериться в целомудрии, неиспорченности и чистоте указанной особы, после чего сопроводить…» Это как же? Это что значит – «удостовериться»?

Донельзя рассерженный, он без стука ворвался в комнату, в которую поселили Гиацинтова. Комната была полна клубов пара, а сам Темный, раздевшись до рубашки, засучив рукава и поставив перед мгновенно запотевшим зеркалом тазик с горячей водой, неспешно брился.

– Скажите, дано вам было тайное поручение, ознакомиться с которым следовало на месте? – взволнованно заговорил Ленька.

Гиацинтов насмешливо покосился на него через зеркало.

– Для чего вам? – гнусавя от намазанной под носом мыльной пены, ответил он вопросом.

– Нет, скажите!

– Возможно.

– Сами же говорили – «одно дело», «рука об руку»!

Гиацинтов вздохнул, утерся насухо полотенцем и обернулся к Светлому.

– Я вижу, Леонид Алексеевич, вы смущены и возбуждены. Причем смущены изрядно, а оттого и возбуждены сверх меры и приличий. Либо поручения нам даны все-таки разные, либо… либо вы как-то на особинку трактуете свое. Будемте разбираться?

Он широко махнул в сторону стульев; сам, впрочем, боком уселся на застеленную покрывалом кровать. Под потолком и на фоне окна замерцала едва заметная радужная паутинка – «полог тишины». Ленька сконфузился и покраснел – он-то кричал про тайные поручения, совсем позабыв, что его могут услышать и даже наверно, наверно слышали в доме!

– Нуте-с, мой временный соратник, сказывайте, какою непристойностию напугало вас предписание. – Слово «непристойность» Гиацинтов выделил голосом так, что сомнений не осталось: знает.

– Что, по-вашему, может значить «удостовериться»? – набычившись и решив не отступаться, с вызовом спросил Ленька.

– То и значит: освидетельствовать, проверить, убедиться.

– Да как же?! Как же я освидетельствовать смогу молодую барышню?! Мыслимо ли, Аркадий Прохорович?! Да еще и другое – я ведь не доктор… – Он совсем потерялся.

– Ну, хотите, я возьму сие поручение на себя? – разглядывая холеные ногти на левой руке и украдкой улыбаясь, предложил Гиацинтов.

«Потешается!» – догадался Ленька и теперь уж разозлился.

– Стало быть, вам такого не поручили? – прищурившись, сквозь зубы спросил он. – Не вызвали вы доверия, господин Темный?

– Так ваше-с руководство настояло-с! – комично развел руками Гиацинтов. – Дескать, Темный обязательно опорочит, одним своим взглядом опорочит! – Он рассмеялся. – А что ж? Очень даже возможно! Барышня, по всему, должна быть аппетитна юною свежестию…

– Оставьте, это пошло! – сухо проговорил Леонид. Собраться! Начальство никогда бы не поручило ему невыполнимого. Темный приставлен, чтобы лишь наблюдать, да еще потом, в случае чего, подстраховать в пути. Он тоже совсем не женский врач, а значит – освидетельствование должно производиться как-то иначе. – Как это делается… технически? Знаете?

– Знаю. Да вас не просветили разве? – Гиацинтов с театральной досадой покачал головой. – Ах, охламоны! И такие Иные решают наши с вами судьбы! По счастию, больше ваши судьбы, чем наши.

– Молчите! – нетерпеливо отмахнулся Ленька. – Про другое ведь спросил!

Гиацинтов удивленно вздернул брови.

– Грубите, молодой человек! – строго сказал он. – Нехорошо-с! Ну да Бог с вами. – И добавил тихонько, будто бы в сторону, кому-то третьему: – Эдак теперь не скажу, так ведь и уедем ни с чем. – И снова к Епанчину: – Лорнет вам выдали, мой неразумный коллега?

– Лорнет?

– Лорнет, монокль, пенсне. Ну?

– Выдали, – с облегчением выдохнул Ленька.

– Вот чрез него вы и исполните сию пикантную миссию. А теперь – извольте… – Он протянул руку к двери и потеребил в воздухе пальцами. – Скоро обед, мне еще нужно привести себя в порядок… Вам бы, кстати, тоже не мешало бы…

Последнюю фразу он проговорил уже в спину уходящему Леньке – задерживаться в обществе Темного сверх необходимого тот никак не стремился.

* * *

Перед обедом Леонида познакомили и с остальными членами семьи. Вернее сказать, знакомился и Гиацинтов тоже, но всем своим видом показывал, что давно вхож в этот дом, горячо и восторженно приветствовал Варвару Христофоровну Линц, супругу «брата», даже чем-то подшутил над ней, что вызвало одобрительный смех и главы семейства, и самой Варвары Христофоровны. Юную Анюту, русоволосую и быстроглазую, совсем еще ребенка, он по-родственному обнял и изобразил поцелуй в подставленную макушку. Ленька, разумеется, вел себя более сдержанно, вежливо улыбался и раскланивался.

За обедом «родственные отношения» окончательно наладились: хозяин теперь звал Гиацинтова Аркашей, а Анюта – дядюшкой.

После трапезы мужчины переместились в кресла к камину покурить, туда же им подали кофе. Ленька, не умеющий растягивать удовольствия, и с папироской управился быстро, и кофе одним глотком выпил, а остальное время слушал возобновленную беседу «братьев».

– Сомневаюсь я, Аркаша! – задумчиво признавался Витольд Германович. – Видано ли?! Да и кто надоумил-то тебя?

– Странно мне слышать от тебя такое! – «обижался» Аркадий Прохорович и прижимал свободную от папироски руку к груди. – Я ж и сам – всей душой! Я в Париже знакомство заимел, там как раз наши балетные на гастролях выступали. И – честно признаю! – в первые-то недели даже ни к чему, а вот как в Санкт-Петербург-то вернулся, да случайно мимо Мариинки прошел… Э, думаю, да ведь у меня племянница любимая танцем увлечена! Увлечена ведь? Слыхивал, с нею заниматься француза приглашали?

– Так-то оно так… – покряхтывая, признавал Линц.

– Ну я и зашел, возобновил парижское знакомство, а заодно и справки навел. Вот, даже выпросил с собой в поездку их служащего, Леонида Алексеевича, чтобы он сам оценил, насколько Аннэт хорошо танцует. Вообрази: уговаривать пришлось! А ты – «кто надоумил»…

– Да я не об этом, Аркаша! – с раскаянием в голосе говорил Линц. – Видано ли, чтобы юная барышня в чужой город одна? Ты ведь знаешь и сам: Анюта – девочка домашняя. Ну, куда ей в столицу?

– Это ты, брат, зря! Театральное то училище, при котором школа танца, не так давно на Каменном острове отдельной дачей для своих воспитанниц обзавелось – там и Аннэт жить станет, коли примут ее. Посторонних внутрь не пускают, я снаружи походил, посмотрел – сплошное благолепие! А среди воспитанниц, между прочим, такие экземпляры попадаются, что от одних только своих фамилий девицы в строгости и скромности себя держат. – Аркадий Прохорович воздел палец и почти раздельно проговорил: – Репутация!

– А поклонники? – Тут Линц перегнулся через журнальный столик с кофейником, даже задел его, и зашептал: – Сам небось знаешь, как танцовщицы прельщают мужской взгляд!

– Фи! – дернул плечом Гиацинтов. – Не о том ты думаешь и говоришь, Витольд! – Тут Гиацинтов опять воздел палец. – Царская семья спектакли посещает! Нешто ты думаешь, что воспитанницы Императорского училища не знают, что воспоследует, стоит им разок хвостом повертеть да поклонником увлечься?

Слова – шелуха. Ленька прекрасно видел, как усиливает воздействие на Линца Темный маг. Он бы мог и вовсе без слов обойтись, но тогда слишком странным выглядело бы мгновенное согласие отца отпустить дочь. Так что представление разыгрывалось не столько для сидящего у камина Витольда Германовича, сколько для остальных – жены его, дочери, слуг, которые за спинами беседующих споро убирали со стола.

Аннэт отошла к окну и смотрела теперь на улицу. Ленька, поняв, что его помощь Гиацинтову не потребуется, направился туда же. Глянул сквозь Сумрак. Аура девочки трепетала самыми разными оттенками. Ей и хотелось уехать, и сомнения одолевали, она уже и в школе себя видела танцующей, и в спектаклях, и в магазинах столичных с новыми подружками из хороших семей – и в это же время страшно ей было, как никогда доселе.

– Папенька согласится, – тихо сказала она Епанчину. – Я по голосу слышу.

– Что ж? Плохо это?

– Не знаю, – доверчиво глядя на Леньку, шепнула она. – Я уж размечталась, глупая. А сама боюсь.

– Чего же?

Анюта снова отвернулась к окну, долго молчала, глядя пред собой, затем задумчиво проговорила:

– Меня папенька брал с собой в Симбирск, в дворянское собрание. Там в малом зале выставка фотографическая была. Я одну картину особенно выделила и запомнила: «Край поля за десять секунд до дождя». Знаете, Леонид Алексеевич, если бы не ее название – я бы мимо прошла: подумаешь, природа! И впрямь – поле, лесок сбоку, дорога укатанная. Но в этой фотографической картине главным было не то, что видишь сейчас, – главное то, что случится через десять секунд. Каким он будет, этот дождь? Почему художнику так важно было упомянуть его? Может, эти десять секунд – самые последние мгновения, когда еще можно увидать этот уголок таким, какой он есть? А потом – заураганит, взвоет, хлынут потоки, молнии исполосуют небо, а одна непременно попадет в сухое дерево!.. И ничего не останется. И смотришь, смотришь на картину – и никак глаз не отвести. Вдруг пропадет все это? Вдруг погибнет?.. Я сейчас будто в ту картину попала. Не смейтесь! Гляжу по сторонам в сонном оцепенении – а как знать, что через десять секунд случится? Вот оно есть сейчас: привычное, знакомое, родное, а даст папенька согласие, увезет меня дядюшка – и все исчезнет… – Она быстро обернулась. – Я фантазерка, Леонид Алексеевич, да? Скажите, фантазерка?

Спросила не из жеманства, а по простоте душевной, присущей детям. Разумеется, Ленька был ей любопытен – новый человек в доме! – но ей даже в голову не приходило смотреть на него с женским интересом или кокетством. А он пристально вглядывался в ее лицо.

Она не была красавицей. Может, когда-нибудь расцветет. А пока перед Епанчиным стояла гибкая прелестная девочка, еще подросток, однако – потенциальная Иная, которая для чего-то потребовалась Дозорам столицы. И именно он, Леонид Епанчин, должен будет нарушить то знакомое, привычное и родное, то самое, что она сейчас боится потерять. Как тяжело сам Ленька справлялся, когда узнал про свою инаковость?

Так что права эта хрупкая барышня, когда говорит про последние десять мгновений перед бурей…

«Ну, положим, не факт, что непременно буря!» – раздался по «тихой связи» едкий голос Гиацинтова.

«Подслушивать изволите, господин Темный? – в тон ему ответил Ленька. – Ну, слушайте, слушайте. Лишь бы не мешали».

«Послать за сердечными каплями, любезный Леонид Алексеевич? А то, неровен час, произойдет с вами нервический припадок от переизбытка Светлой тоски…»

«О себе позаботьтесь, Аркадий Прохорович!»

– Вы меня когда смотреть станете? – внезапно прервала магическую беседу по «тихой связи» Аннэт.

– Что? – вздрогнув, переспросил Ленька и уставился на нее круглыми шалыми глазами.

– Вы же хотели посмотреть, как я танцую, – удивилась девочка. – Передумали?

– Позже, – пробормотал Ленька и зашевелился. – Вы простите меня…

– Да, конечно, ступайте. Я пока с маменькой побуду.

Когда Ленька вернулся к камину, Линц как раз удалился отдать несколько распоряжений, так что дозорным никто не мешал говорить вслух. Тем не менее Гиацинтов накинул невидимый «полог тишины».

– Мне кажется, дело ясное, – откинувшись на спинку кресла, сказал Епанчин.

– Это вы об чем, позвольте узнать? – вздернул брови Темный.

– Об ней, об Анне. Чиста и непорочна, как дитя, каковым, по сути, и является.

– Откуда такой вывод?

– А вы на ауру ее взгляните да побеседуйте с нею пару минут!

– Э, нет! – Гиацинтов с усмешкой покачал головой. – Не вам решать, любезный мой идеалист! Да и не мне. Определить такую чистоту может только лорнет.

– Еще объясняет! Да какую – такую?! – повысил голос Ленька. – Что вы издеваетесь? Не видите разве, что нет нужды лорнет задействовать?

– Слыхивал я, милостивый государь, что раз в десять-пятнадцать лет Дозорам требуется некий эталон душевной чистоты, – с благодушной улыбкой поведал Гиацинтов. – Выбирается носитель такого эталона долго и тщательно, да все по губерниям, где баловство не в моде, где тревожных волнений не встретить и особых радостей не наблюдается. Эдакий нейтралитет эмоций. Тишь, да гладь, да Божья благодать. От семьи многое зависит, от воспитания, от окружения. А как выберут – делают с упомянутого носителя магический слепок, по которому следующие годы отмеряется склонность потенциальных Иных к Тьме либо к Свету. Сами знаете, как трепетно Дозоры относятся к праву инициации, особенно ежели речь идет о будущих Иных, в которых большая Сила уже заранее видна. Вот для таких спорных случаев – эталон, слепок с которого хранится за семью печатями, будто бы в банкирской конторе. Проходит время, подрастает новое поколение, у которого уже свои идеалы, свое воспитание. Веяния эпохи! Прогресс! А то и война, к примеру. Все это сказывается, милостивый государь. И тогда требуется уже новый эталон. Вот и разослали гонцов во все концы…

– Вы это точно знаете? – в волнении перебил Ленька.

– Слыхивал, – уклончиво ответил Гиацинтов. – Может, и ошибаюсь. Ну а вдруг? – Он помолчал, закурил еще одну папироску, помахал ею пред собой. – Теперь, сударь, сами посудите: умно ли будет взять на себя ответственность? Сможете с уверенностью сказать – да, она эталон? А вдруг Света в ее душеньке больше? Ведь тогда всех потенциальных, у кого в сравнении с нею Света меньше, дозволено будет Темными инициировать! Ну-с? Как? Нравится?

– Да вы-то тогда об чем печетесь? – с неприязнью поинтересовался Ленька. – Вам же с того прямая выгода будет!

Гиацинтов терпеливо вздохнул.

– Так ведь и обратная ситуация может приключиться. Слыхали, как говорят? «В тихом омуте черти водятся».

Леонид никак не мог согласиться, что где-то внутри Анюты сокрыто черное, чертовское, однако спорить не стал.

* * *

Он извинился, ушел к себе в комнату и заперся. Надо было еще раз осмотреть служебные амулеты, чтоб уж окончательно убедиться в их предназначении.

Он взял в руки свитки, развернул. Черт ногу сломит! Письмена древние, буквы на латиницу похожи, да не все. Глянул сквозь Сумрак, использовал заклятье «суть вещей», начал разбираться. Значит, вот этот – «на беду Светлую», а вот тот – «на беду Темную». Это, стало быть, ежели кто захочет девицу раньше срока к Тьме или Свету обратить. Рвешь свиток пополам – и преждевременная инициация не состоится, закроется до поры для Анюты первый вход в Сумрак.

Ленька вынул коробочку с золотым браслетиком. Тут тоже суть была похожая, только оберег сей был не от внешней угрозы, а от внутренней, чтобы сама Аннушка по каким-то причинам от избытка чувств не поменяла нынешнюю чистоту на оттенок: например, ежели при ней помрет кто-нибудь, а то и наоборот – влюбится она в кого-нибудь по дороге.

В общем, вкупе с пенсне все это доказывало лишь то, что довезти девушку до Санкт-Петербурга требуется в том виде, в каком они ее здесь обнаружили. Про эталон, про ответственную миссию нигде не сказывалось.

Ленька пригорюнился. Подвох? А где и какой?

Не верилось Епанчину, что столь важное поручение стали бы доверять пусть и сильному, но не самому опытному дозорному в бюро. Или загадка проста и всех остальных сотрудников точно таким же образом отправили в другие губернии, других носителей освидетельствовать?

Голова сделалась больной и тяжелой, а тут еще и Гиацинтов в дверь поскребся.

– Любезный мой временный коллега, не соблаговолите ли вы приступить к выполнению возложенной на вас миссии? – с ехидством, какое и из-за двери прекрасно слышалось, спросил он.

«Подите к черту!» – хотелось ответить Леньке, да не хотелось преумножать злобы в этом мире. Он отпер замок, посмотрел на Темного долго и внимательно.

– Я все еще сомневаюсь, Аркадий Прохорович…

– Знаете ли, в чем между нами разница, мой неразумный друг? – насмешливо вопросил тот. – Я служу в Дозоре – и вы служите в Дозоре. Мне дано предписание – и вам дано предписание. Но в мою голову даже не приходит сомневаться, а вы уже дошли до крайней степени нервного напряжения. Посудите сами, сударь, хорошо ли это, ежели солдат станет мучиться из-за каждого приказа военачальника? Доведет ли до добра привычка всякий раз думать, стрелять в сторону врага или не стрелять? Эдак и войну проиграешь, и сам себя, чего доброго, погубишь. Это я вам, милостивый государь, из чистой симпатии прописные истины внушаю, а другой бы воспользовался и доложил, как вы с поручением справиться не можете. А и так-то вообразите: у нас с вами речь не о стрельбе идет! Никого не убиваем, и даже наоборот: надлежит девицу в целости уберечь. Решайтесь скорее! Удачный момент. Пригласите барышню продемонстрировать па-де-де, а сами лорнет примените.

* * *

Анюта, слушая некую музыку внутри себя, замерла в позиции, и тогда Ленька вошел в Сумрак. С первого слоя, сквозь пенсне, виделась барышня не размытым пятном с яркой аурой, а вовсе даже обычно, будто вместе с ним в Сумраке оказалась. Обычно – это значит четко, словно в реальном мире, хотя облик и претерпел некоторые изменения: танцевальное ее платье словно бы сделалось полупрозрачным, ноги оказались босыми. Чуть помешкав, Леонид мысленно передал Гиацинтову то изображение, что виделось ему сквозь магические стекла.

– Сымайте, сымайте! – принялся подначивать Темный. – Всю одежду долой!

– Как?! – в ужасе воскликнул Ленька. – Все-таки сымать?!

– Ну не руками! – сжалился Гиацинтов. – Вот эдак ресницами сделайте. – Он показал, как сделать.

Епанчин зажмурился, а когда вновь открыл глаза – платья на девушке уже вовсе не было.

– Дальше, дальше! – азартно советовал Темный. – Как луковку, слой за слоем!

– Молчите! – взмолился Ленька и застыл, глядя на беленькие девичьи панталончики и короткую исподнюю рубашку в мелких кружавчиках, взмокший от стыда, расстроенный и раздосадованный. – Ну… Ну, вот я так и думал!

– Да что ж вы стоите-то? Моргайте, моргайте! Экий вы стеснительный!

– Опять говорит! – изумился Ленька. – Гиацинтов, я вас ударю!

– Извольте, только ведь я в ответе не останусь! Да полно вам, долго ли еще ждать без цели будем, Леонид Алексеевич? Все одно ведь надобно окончить.

Он был прав, Леньке просто требовалось собраться с духом. Он глубоко вдохнул стылый воздух первого слоя, зажмурил глаза, а когда вновь открыл – Анюта стояла перед ним абсолютно нагая. Откуда-то изнутри сквозь нежную кожу исходило сияние, каких Леонид еще не видывал. Пронзительно чистое, прозрачное, оно завораживало, обволакивало, проникало в него и повсюду… Спроси – он не смог бы объяснить, как прозрачность может сиять, а вот ведь – видел сам!

Впрочем, видел он гораздо больше – и незрячие сей миг, скромно опущенные глаза Аннэт, и маленькую, едва начавшую развиваться грудку с крохотными розовыми сосцами, и молочно-белые бедра подростка, и пушистый треугольник русых волос ниже живота… А хуже того – все то же видел и Гиацинтов, с вожделением ловивший мыслеобразы, вынужденно посылаемые напарнику Леонидом.

«Я любуюсь? – пришла в голову мысль, показавшаяся вначале отрезвляющей. – Да полноте, достойно ли это Светлого – тайком смотреть на обнаженную девочку?! Кабы невеста, да и то… Положим, мне и впрямь хватит этого, чтобы влюбиться. Но нельзя, нельзя! И довольно! – И вдруг шальное: – А ежели я сейчас дотронусь до ее груди? До самого краешка, до нежного розового бутончика? И не из похоти вовсе, а из истинного трепета перед прекрасным? Прибавит ли это черноты сиянию? Будет ли она все еще считаться непорочной, после моей руки-то?»

Рядом кто-то всхлипнул, и Ленька вздрогнул – не столько от испуга, сколько от изумления.

– Экая чистота! – Гиацинтов не то украдкой плакал, не то тихонько смеялся от счастья, а потом вдруг принялся оправдываться: – Говорю вам – истинно эталон! Многие по три жизни проживают, а такой красоты ни разу лицезреть не доведется. Идеал, наслаждение!

Только теперь Епанчин понял, что нетерпение Темного не было похабным, а ежели подначки и являлись таковыми, так это от эмоций: на самом деле Гиацинтов поскорее хотел увидеть, что такое есть эталон. Видать, слыхал от кого-то, а тут шанс воочию проверить слухи!

Бросив последний взгляд на прекрасное тело в ореоле сияющей прозрачности, Ленька снял пенсне, а затем сразу же покинул Сумрак.

* * *

Через час после «освидетельствования» (уезжать было решено назавтра, и теперь по дому бегало туда-сюда и хлопотало неведомое количество народу, выполняя распоряжения хозяев и собирая все самое необходимое), когда красное солнце нависло над лесом, Леньке вдруг на миг сделалось темно. Да и не на миг даже – небо как потемнело, так и не приобрело обратно свой привычный оттенок, и снежная целина за домом как будто оказалась в сумерках, невзирая на косые лучи по-зимнему холодного светила.

Епанчин высунулся из своей комнаты и увидал, как на той стороне коридора точно так же высовывается из приоткрытой двери Гиацинтов. Впервые с момента знакомства Темный маг вид имел серьезный и собранный.

– Ваши окна к лесу выходят? На ту сторону? – спросил Аркадий Прохорович.

– На ту.

– Дайте посмотреть!

Гиацинтов приблизился, отодвинул Леньку и подошел к окну. В груди тоненько заныло от нехороших предчувствий.

– Худо, братец, – прокомментировал Аркадий Прохорович. – Гляньте! Сюда направляются.

От опушки леса, мелкие и одинаково черные от расстояния, двигались через целину точки.

– Почем вы знаете, может, и не к нам? – пробормотал Леонид.

– Чрез Сумрак гляньте, – порекомендовал Гиацинтов.

Хоть и далековато было до точек, однако ж и отсюда были заметны ауры Иных.

– Может, это губернский Дозор? – предположил Ленька. – Может, выследили в здешних местах ту ведьму, которая накануне могилу разорила?

– Может, и так. А только не мешает нам с вами подготовиться ко встрече. – Гиацинтов смотрел наружу с непонятной Леньке тоской. – Уж больно много их там. Не верится мне, что в симбирском бюро столько служащих.

– Уехать от греха? – вслух рассудил Ленька.

– А она? – Темный мотнул головой в сторону хозяйской половины дома. – Напужается, да и родители от такой спешности рады не будут, почуют подвох.

– Зачаровать их!

– Хорошо, а дальше? Куда мы? Поезд только завтра. Найдут, нагонят.

– У меня боевой жезл есть. Служебный. А еще несколько своих амулетов – и охранных, и атакующих.

– У них тоже есть, не сомневайтесь. – Гиацинтов, по виду, лихорадочно просчитывал что-то. – Кабы знать, что им надобно! Хотя тут я, кажется, и без подсказок догадываюсь. Сделаем вот что: вы теперь ступайте, обработайте Анну Витольдовну. Дали вам средства для этого?

– Дали. Сделаю. А вы что?

– Я попробую защиту на дом наложить. Плохо то, что дом большой, всех щелей не заметишь! – Он досадливо поморщился, вздохнул. – Кабы оба мы одного цвета были! Вдвоем бы сподручнее…

Ленька достал саквояж, в котором, кроме амулетов, ничего другого сейчас не было, и заспешил в хозяйскую половину. Чем занимался в это время Гиацинтов, он видеть не мог, но по перемещениям Силы внутри дома понимал, что тот плетет тяжелые заклинания от вторжения.

Страха он пока не ощущал, но тревожиться – тревожился.

Зайдя в гостиную, он сразу заметил барышню, покорно выслушивающую наставления маменьки. Кашлянул вежливо и позвал:

– Анна Витольдовна! – Она обернулась к нему. – Варвара Христофоровна, прошу простить, можно я украду у вас Аннэт на одну минуточку?

Пока девушка шла, он поставил саквояж у ног, раскрыл и вынул из него сразу оба свитка, развернул и с этого момента стал смотреть сквозь Сумрак.

Барышня приблизилась.

– Вы уж извините, что отвлек по пустяку! Знаю, что на то слуги есть, но бегают-с, в дорогу вещи собирают-с, стыдно и занимать-то их. А у меня тут несколько бумаг ненужных, выкинуть бы! – Он одним движением разорвал сразу оба листа перед ее лицом; взмыли с исписанных страниц светящиеся в Сумраке символы, часовыми цепочками потянулись строчки, окутали, опутали Анюту с ног до головы, заплелись в волосы навроде лент. – Или, может, в камин, на растопку сгодятся?

Он протянул ей клочки, а она изумленно на него посмотрела (экий чудак!), но все-таки взяла.

– Аннэт, ради Бога, простите, это только предлог был, чтобы вас поближе подозвать! – едва слышно зашептал он. – Не сочтите фамильярностью, но я бы очень хотел, чтобы вы сейчас, немедля, надели вот это.

Из саквояжа он вынул бархатную коробочку, а из нее – тоненький браслетик.

– Дружеский подарок, исключительно дружеский! В честь приятного знакомства и предстоящей поездки!

Аннушка не успела даже вспыхнуть от смущения – а браслет уже оказался на ее детском запястье. Капелька Силы – и ни Варвара Христофоровна, ни Витольд Германович в жизни не разглядят золотую нить на руке дочери, а стало быть – не станут задавать ненужные вопросы.

Теперь – обратно!

Из комнаты было хорошо видно, что незваные гости преодолели уж по меньшей мере половину расстояния. Теперь их можно было разглядеть, и в первую очередь бросались в глаза два огромных волка, да еще в небе кувыркалась гигантская черная птица.

– Стращают! – прокомментировал возникший из ниоткуда Гиацинтов.

– Вы про волков?

– Про нетопыря. Демонстрируют, так сказать, какими возможностями располагают. Да только лишнее это, показуха! Даже сильный упырь (а раз в летучую мышь перекидывается да на солнце не боится показаться – всяко сильный!) в дом без приглашения не войдет. А выманить нас ему на растерзание – это надобно исхитриться!

– Все Темные, – задумчиво выглядывая из окна, констатировал Ленька.

– Все, – согласился с ним Гиацинтов и вновь бесшумно исчез.

Епанчин переоделся в ту одежду, в какой был в поезде. Тут было пришито и упрятано за подкладкой несколько хитрых штуковин, которые могли бы пригодиться в противостоянии. Не забыл вынуть из брюк и водрузить на палец казенный перстень. Сходил в гардеробную и взял из кармана пальто персональный боевой жезл в виде огрызка графитового карандаша – вид обманчивый, на то и расчет.

За это время процессия окончательно добралась до задней части дома, со стороны черного выхода. Теперь чуть в отдалении стояли те самые волки, да еще человек пять Иных, а вперед продолжала двигаться лишь одна фигура. Это была молодая черноволосая дама, в длинном, цвета морской волны платье с кринолинами и шлейфиком, в шляпе с пером и яркими лентами. Высокая – но ровно настолько, чтобы мужчина среднего роста не чувствовал себя при ней нелепо и смущенно. Гордая осанка, лебяжья шея, точеные плечи, на тонкой талии – поясок с красными камнями, в глубоком вырезе видна высокая белая грудь. С такой фигурой иметь красивое лицо – не обязательная роскошь. А она была красива. И шла по белому снегу (без теплых сапог, без зимней одежды!) так, что ее можно было представить прогуливающейся по набережной Ялты, по теплому песку июльского Средиземноморья, по аккуратным немецким тротуарам фешенебельных курортов.

А еще она была ведьмой – уверенной, сильной, никак не ниже второго ранга, а может – и того выше.

– Мне удалось добиться отклика от симбирского Дневного Дозора, – шепотом, прикрывая губы ладонью, сообщил вновь появившийся из воздуха Гиацинтов. – Отрапортовал.

Ленька только головой покачал, представив, какую прорву Силы пришлось потратить Темному, чтобы «докричаться» до своих.

– Стало быть, тут – не они, – не столько спросил, сколько констатировал Епанчин. – Придут на помощь?

– Выехали, – коротко ответил Гиацинтов.

Ленька сосредоточенно кивнул, затем указал подбородком на гуляющую по снегу даму:

– Одна идет. Говорить хочет?

В тот же миг она подняла большие свои глаза, взглядом нашла их в окне и, приветливо улыбаясь, поманила пальчиком.

– Надо бы людей усыпить! – так же, как и напарник, прикрыв ладонью рот, тихонько проговорил Ленька. – Мало ли до чего дойдет?

– Дворовых бы не стал, – с сомнением хмыкнул Гиацинтов. – Дворовым вилы бы раздать – может, хоть волков бы ненадолго задержали!

– Нет уж, Аркадий Прохорович! Усыплять – всех! – твердо сказал Леонид. – То, что тут будет, людей не касается! А так хоть живы останутся…

Гиацинтов пожал плечами и щелкнул пальцами – было слышно, как в коридоре кто-то замертво упал на пол.

– Выходить-то будем? – на всякий случай уточнил Темный.

– Нам время протянуть надобно, – рассудительно заметил Ленька. – Защита защитой, а и разговорами их отвлечь можно надолго.

– Смотря чего хотят! Ну, коли так – идемте, чего ждать-то?

– Останьтесь тут! – скомандовал Епанчин, чем вызвал удивленное дрожание бровей напарника; пришлось напомнить: – Нетопырь! Выйдем оба – до обоих сможет дотянуться.

Женщина, заметив их нерешительность, недовольно топнула ножкой. Потом, будто догадавшись о чем-то, усмехнулась, вынула из рукава белый шелковый платочек и помахала им перед собой.

– Останьтесь! – повторил Ленька и решительно затопал из комнаты.

Выйдя через черный ход (пришлось перешагивать через храпящую краснолицую девку, упавшую в дверях с кадушкой моченых яблок), он направился к даме.

– Ночной Дозор Москвы, действительный сотрудник – Светлый Иной Епанчин Леонид Алексеевич! – скороговоркой выпалил он. – Кто вы и что вам угодно?

Молодая женщина улыбнулась с толикой кокетства и распевно проговорила:

– Арина Александровна, Иная, Темная. Думаю, при нынешних обстоятельствах фамилия моя вам ни к чему, не так ли, Леонид Алексеевич? Что, – вдруг капризно спросила она, – даже ручку даме не поцелуете?

Вместо того чтобы воспользоваться дозволением, Ленька взглянул на нее сквозь первый слой и едва удержал себя от того, чтобы отшатнуться. Нет, ведьма не превратилась в уродливую старуху, на первом слое она была так же сказочно хороша – сильна, чертовка, раз сумела такой морок навести, что даже в Сумраке обмануться можно! Зато Тьма тут ощутимым плотным коконом окутывала ее – Тьма страшная, первозданная, шевелящаяся.

Было похоже, что Арина Александровна проделала то же самое – посмотрела на Леньку сквозь Сумрак. Во всяком случае, она трогательно приложила ладошку козырьком ко лбу:

– Ах, светлячок, какой ты яркий! Ослепнуть можно! – она задорно рассмеялась.

– Повторяю вопрос: кто вы? Для чего пожаловали?

Улыбка исчезла с ее лица, а глаза – большие, живые, цепкие – в упор уставились на дозорного.

– Я думаю, ты и сам догадался, мой лев! Такие приготовления! – Она широким жестом обвела дом Линцев.

– И все же?

– Ну, изволь. – Она прошлась перед ним туда-сюда. – Мы пришли, чтобы спасти от незавидной судьбы юную барышню. Проще говоря, хотим умыкнуть ее из лап Дозоров. И чем легче у нас сие получится – тем больше вероятность, что вы вернетесь в столицу невредимыми.

– Нам без нее в столицу путь заказан, – уведомил даму Ленька. – Да и на каком основании вы намерены нам воспрепятствовать?

– Я же объяснила: жаль девочку, хотим выручить из беды.

– Могилу вы вскрыли? – вдруг невпопад спросил Епанчин.

– Фи! Какую мерзость вы сейчас сказали, милый юноша! – брезгливо поморщилась Арина Александровна. – Да пристойно ли мне таким заниматься?

Тут она хитро улыбнулась и плавно провела ладонью возле живота. От этого движения на одну короткую секунду красные камни на ее пояске приняли свой настоящий вид – вид вырванных с корнем ногтей. «Она показывает, что накачана Силой безо всякого предела! – догадался Ленька. – Она одним движением мизинца может сейчас развеять меня по ветру! Даже если мизинец не ее собственный, а тот, отсеченный у трупа…»

– А все же, будьте так любезны, удовлетворите мое любопытство, сударыня! – внезапно расслабившись, с улыбкой предложил Епанчин. – Ну на кой вам какая-то девочка? Стоило ли ради сей скромной особы тащиться по снегу, в мороз?

– Какая-то девочка? – изогнула черную бровь красавица. – Да ты шутить изволишь, светлячок? А коли шутки твои мне не понравятся – не боишься?

– Вас, Арина Александровна, я могу бояться только в одном: уж больно вы хороши собой, дыхание перехватывает! Того и гляди – задохнусь от восторга!

Ведьма снисходительно дернула уголком губ.

– Язви, язва, язви! Вижу же, что в словах твоих, нарочито легковесных, много правды – нравлюсь я тебе.

– Нравитесь, – не стал отрицать Ленька. – Да только роли это никакой не играет, увы.

– А что играет? Ты скажи, я, может, и исполню! В обмен на Анюту.

– Да что вам в ней?! – начал сердиться Светлый.

Прелестница в летнем платье невинно захлопала густыми длинными ресницами.

– Я же объяснила! Спасаю ее от незавидной участи!

– А откуда вы узнали, какова ее участь? – полюбопытствовал Ленька.

– Да как же?! – озадачилась Арина. – Известно! Чай, в одном государстве обитаем! Срок подходит, Ингерманландец оголодал, скоро дань свою потребует. А в Симбирской губернии завсегда девицы чистотой своею славились…

– Постойте, сударыня! Вот эти все слова – срок, оголодал, дань, – к чему вы их произнесли? Али простуда уже сказывается? Залихорадило вас, может быть? Бред начался?

Глаза Арины Александровны сузились, а потом перевела она их куда-то за спину Леньке. Он обернулся и увидел стоящего в окне Гиацинтова.

– А ты даже не сказал ему, старый прохвост? – в голос крикнула ведьма. – Что ж так?

– Все он мне сказал, – успокоил ее Ленька, сильнее сжимая кулак и оглаживая большим пальцем перстень с защитой. – Только вам о том знать не следовало бы. Откуда же знаете?

– Не первый год на свете живу! – насмешливо ответила Арина.

– А может, и не первую сотню лет, а? – подмигнул ей Ленька. – Знаю, знаю, слыхивал: для продления своей молодости и красоты используют ведьмы кровь девственниц. – Он внезапно, разом подался к ней всем туловищем и с угрозой проговорил: – Для этого вам Аннэт понадобилась? Для этого? Говорите!

Угроза, может, и не произвела на Темную впечатления, зато смысл сказанного позабавил.

– Ах-ха-ха-ха! – рассмеялась она, широко раскрыв рот с ровными беленькими зубками. – Так вот ты что думаешь, мой лев! Защитник! О, как ты сейчас прекрасен, милый мальчик! А теперь выкинь всю эту дурь из головы и ответь-ка: сказывал тебе тот про Ингерманландца? Или он какой-нибудь благородной и романтической чушью посвистел тебе в уши?

Ленька растерялся. Он знал, что Темным нельзя верить. Но тут – оба Темные. И кто же из них врет? И что это за Ингерманландец, о котором толкует ведьма?

– Мне нужно посовещаться… – пробормотал Ленька.

– Иди, иди, – кивнула Арина; ленты на ее широкополой шляпе заколыхались, заструились от движения. – Обратно не жду. Разговоров больше не будет. Хочу, чтобы через четверть часа вы выпустили барышню и не вздумали нас преследовать. Тогда жизнь вам сохраню, а перед начальством столичным уж как-нибудь оправдаетесь.

* * *

Невыносимо пахло гарью. Наволочка, которою Ленька перемотал раненое бедро, насквозь пропиталась кровью. Остальными ранами времени заняться не было вовсе.

Никогда не верь Темным… Они, может, и под угрозой смерти всей правды не скажут. Но у жестокой, страшной Арины были свои резоны, а у Гиацинтова резонов скрывать что-либо не осталось.

В беленый потолок под углом с шипением вонзился очередной стреловидный сгусток Тьмы. Внизу тоже что-то с дребезгом разлетелось. Епанчин грязными от крови и копоти пальцами оторвал еще одну пуговицу, надавил, Сила послушно перетекла в ладонь, формируя пятое по счету «тройное лезвие». Гиацинтов в первом этаже вновь произвел нечто смертоносное – дозорный услышал визг сокрушенного противника. Сколько же еще их осталось?

Выглянув из окна второго этажа, Леонид запустил «тройное лезвие» наугад, в одну из теней, что казалась подвижной. Не попал.

И снова ударил Гиацинтов. А все ж какой молодец! Час назад Епанчин возвращался от Арины – и не знал, стоит ли теперь доверять напарнику. Ведьма не просто так явилась к дому аккурат после «освидетельствования» Аннэт. Словно дожидалась, чтобы уж наверняка убедиться, что барышня – именно та, которая ей нужна. А кто же мог сообщить ей об этом? Может, сам Гиацинтов и сообщил? А действительно ли он установил защиту дома? А действительно ли вызвал подкрепление из Симбирска? А вдруг это все – заранее спланированная и разыгранная, как по нотам, партия? А даже ежели и нет – станет ли Темный помогать в противостоянии со своими же? Не сдастся ли превосходящим силам?

Гиацинтов не предал. Он не врал, когда говорил, что не обсуждает распоряжения начальства. Сказано любыми средствами защитить девушку, стало быть – надо выполнять.

Они вдвоем ударили без предупреждений и лишних угроз – просто выбрали себе цели и атаковали. «Нам главное сейчас – не дать им образовать Круг Силы! – объяснял по ходу Гиацинтов. – Пусть рассредоточатся!» И поначалу все шло весьма неплохо – Темные попадали в снег и только изредка огрызались. Затем начали обходить дом и пробовать прорваться внутрь то тут, то там. Аркадий Прохорович остался в первом этаже, Ленька перебрался во второй, откуда забрасывал нападавших файерболами и «копьями Света».

А потом в схватку вступила Арина – и начался настоящий ад…

Теперь случилось внезапное затишье, и даже нетопырь перестал биться в окна. Тишина показалась Леньке пострашнее боя, и он наскоро сквозь пол проверил, что там Гиацинтов.

Темный отходил: чудовищной силы ударом его зашвырнуло в камин, возле которого он еще днем неспешно покуривал с «братом». Огня в камине не было, но он и не понадобился – Аркадия Прохоровича переломало о решетку и каменную кладку, сложило в немыслимую и нелепую фигуру. В той же гостиной находилась Анна, спящая возле матушки на ворсистом ковре. Ленька сквозь Сумрак потянулся к ее сознанию – просыпайся, просыпайся! И Анюта откликнулась, мутным взором обвела комнату и, по всей видимости, решив, что все это – порождение и продолжение сна, послушно поднялась на ноги, послушно пошла к лестнице во второй этаж. «Скорее, скорее!» – мысленно поторапливал ее Ленька, а сам боком, оставляя на полу кровавые следы, подползал поближе к коридору. Наконец в дальнем его конце появилась Аннэт.

Заметив Епанчина, израненного, чумазого от копоти, в дымящейся одежде, она коротко вскрикнула и прижала обе ладони ко рту, будто пытаясь этот вскрик удержать.

– Не пугайтесь, Анна Витольдовна! – попытался улыбнуться Ленька, прекрасно понимая, как ужасна улыбка, когда у тебя одна губа почти оторвана и висит. – Слушайте меня внимательно, не перебивая и веря сразу и всему, что теперь скажу. Вы – не обычный человек, вы – Иная, только пока не можете в силу обстоятельств целиком осознать этого. Иных на белом свете не так много… вам потом все объяснят! Однако даже среди них вы – особенная. И за эту вашу особенность мы – я и… и ваш дядюшка – сражаемся сейчас с другими, которые хотят вас отбить у нас, не дать увезти вас в Санкт-Петербург. Вы меня понимаете?

Бледная, насмерть перепуганная девочка несмело кивнула и сказала:

– Вам необходима помощь! Вы ранены! Я сейчас пошлю за доктором!

– Стойте! Не смейте уходить и думать другие мысли, кроме тех, что я вам сейчас внушаю! – Ленька хотел приподняться на локте, но поскользнулся в натекшей откуда-то луже крови, ударился головой, застонал. – Не перебивайте, прошу вас! В ингерманландских болотах – мне о том ваш дядюшка поведал – целую тысячу лет обитает зверь… ну, пусть по-вашему будет дракон. Это древний маг. Силищи чудовищной! Такой чудовищной, что Иные давным-давно решили не убить его (не смогли бы!), а пойти на сделку: Ингерманландец пребывает в неге и покое сто лет подряд, а после, как оголодает, – ему приводят десять чистых непорочных девушек. А он за это никого следующую сотню лет не трогает… Уж что он там с девственницами делает, я не знаю. И никто не знает! Да только ни одна не вернулась… Вы, Анюта, чисты как раз той особой чистотой. Мы для этого за вами и приехали.

Девочка смотрела на него, распахнув от ужаса глаза.

– Те, кто сейчас хочет ворваться в дом с черного хода, говорят, что пытаются вас спасти, – продолжил Леонид, чутко проверяя первый этаж. – Для чего, для какой цели – неведомо. Они – Темные, они – колдуны, они могут лгать. Ваши кровь и непорочность могут понадобиться им для ужасных ритуалов… А с главного входа с минуты на минуту прибудут… скажем так – мои коллеги. Они защитят вас сейчас, они сумеют справиться. Но после они отвезут вас в Санкт-Петербург – и участь ваша будет предрешена. И сейчас вам непременно надобно решить, в какую сторону вы свернете, когда спуститесь по лестнице вниз. Я пока задержу тех, я сумею, у меня еще осталось последнее средство… Ступайте! Ступайте и сверните в правильную сторону!

– И как же сделать выбор, – трясясь, пролепетала девочка, – ежели и там смерть, и там?

Ленька покачал головой.

– Смерть наверняка – только там, в ингерманландских болотах. И возможно, смерть мучительная, долгая. Но этим вы спасете сотни других невинных душ, которые погибнут, ежели древний маг выползет из своего логова. А здесь же, с черного хода, – возможно, свобода. Возможно, жизнь в ранге Темной колдуньи. Впрочем, я бы не стал на это полагаться… Ступайте! Они почуяли дозорных и теперь ринутся! Я постараюсь их задержать…

И он пополз обратно в комнату, переламывая в руке огрызок графитового карандаша. А она постояла, покачиваясь от страха и слабости, а затем начала спускаться. Ленька Епанчин, подымаясь на ноги, обрастая магической кольчугой и формируя в руке двуручный Меч Света, верил, что Аннэт свернет в правильную сторону.

Леонид Каганов

Депрессант

Не помню, сколько времени простоял на табуретке с веревкой на шее. Наверное, долго. Помню, что по лицу текли слезы и ссадина на подбородке пощипывала. А потом я услышал, как в прихожей щелкнул замок. Он показалось мне выстрелом. И тогда я страшно испугался. А чего испугался – не знаю, но прямо сердце остановилось. Чего можно испугаться, когда уже стоишь с петлей на шее? Синтия не должна была сегодня прийти, но она пришла, словно что-то почувствовала. Потом я до утра рыдал на плече у Синтии, а она меня утешала и говорила, что все наладится, что у меня стресс и что у нее есть прекрасный знакомый врач, доктор Харви, и она завтра же ему позвонит и обязательно меня к нему отведет, и он подберет мне лучшие в мире лекарства…

Синтия сдержала слово – созвонилась с этим Харви и наутро повезла меня в Кембридж. После всего пережитого мне было все равно – я не верил, что какой-то доктор Харви сможет мне помочь.

Харви оказался не совсем доктор – никакого кабинета в Кембридже у него не было, а побеседовать со мной он согласился после работы в местном пабе. И когда через окно я увидел, как молодой рыжий парень пристегивает велосипед у входа в паб, я и подумать не мог, что это тот самый доктор Харви, к которому меня везла Синтия полдня на поезде. О том, что Харви – ее бывший, она призналась уже потом. Да и правильно сделала, иначе я бы постеснялся рассказывать ему о своем состоянии. Они приветливо обнялись, затем Харви предложил мне прогуляться пешком и поговорить.

Мы шли вдоль каналов, а мимо все время проплывали спортивные байдарки, словно торопились на нерест. Сам Харви тоже выглядел спортивно – быстрый, энергичный, высокого роста. Я со своим весом и одышкой снова чувствовал себя лишним в этом мире и думал, что, наверно, зря Синтия сняла меня с табуретки. Сперва мы говорили ни о чем – о погоде, о Лондоне, о Брексите и выборах в Италии.

Мне думалось, что Харви сильно старше меня. Но потом я подумал, что мы ровесники. А потом заметил, что в его хорошо поставленном голосе и красивых энергичных жестах проскакивает чуть больше энергии, увлеченности и интереса ко всему окружающему, чем это принято у настоящих взрослых, даже таких бестолковых, как я. И понял, что доктор Харви – почти мальчишка.

– Меня зовут Мартин Логан, можете звать меня Марти, – сказал я, решив перейти к делу. – Мне двадцать шесть. А сколько вам, доктор Харви?

– Двадцать один, – ответил он. – Но у меня докторская степень по химии. Антидепрессанты – это то, чем мы занимаемся. Давайте к делу. Синтия сказала, что у вас проблема с депрессией. Расскажите подробней.

Я вздохнул.

– Доктор Харви, у меня не проблема с депрессией. У меня депрессия из-за проблем.

– Это само собой, – кивнул он, – все так и говорят поначалу. Но мы подбираем правильный антидепрессант, и проблемы исчезают. Так что рассказывайте о своих проблемах, потому что это одно и то же.

– Даже не знаю, с чего начать.

– Я помогу. – Харви приглашающе остановился посреди моста, оперся о перила и стал смотреть вниз, на проплывающие байдарки. – У вас проблемы с Синтией?

– Наверно, нет, – опешил я. – Думаю, что нет. Нет, точно нет!

– Видите, Марти, уже одной проблемой меньше. И целых три семейства препаратов можно сразу отбросить.

Мы помолчали. Я разглядывал маленькую яхту, припаркованную у берега. Похоже, она там стояла давно – больше напоминала курятник. В ней жили студенты – по палубе валялись спортивные рюкзаки, ведра, велосипед, учебники, а в грязноватое стекло рубки изнутри упиралась розовая пятка – там сейчас кто-то спал. Интересно, они зубы речной водой чистят? А душ как принимают?

Доктор Харви терпеливо ждал, пока я соберусь с мыслями. Надо было продолжать.

– Я сирота. Мои родители погибли, когда мне было четырнадцать.

– Это очень печально… – доктор Харви выдержал дипломатичную паузу, – но давно. Ведь вам двадцать шесть?

– Родителей фактически убил мой дядя, это очень жестокий человек.

– Но с другой стороны посмотреть: у вас есть дядя. Значит, вы не такой уж сирота.

– У меня нет дяди. Мы с ним не общаемся много лет, мне стоило большого труда вырваться.

– Ага, тут проблему я уже чувствую. Продолжайте.

– У меня нет профессии. У меня нет работы. Я бросил колледж, не смог учиться. Я ничего не умею в жизни. Я не могу ничего делать, я жирный, быстро устаю.

– Вот это ценная конкретика, которая указывает нам направление: группа стимулирующих антидепрессантов. Когда мы уберем депрессию, появится тяга к жизни. Вы сможете работать, учиться и будете получать от этого удовольствие. Ведь вы не инвалид, у вас руки и ноги, и вам всего двадцать шесть.

– Но у меня нет денег. Вообще! И неоткуда их взять! – выпалил я.

Доктор Харви изогнул бровь.

– Разве Синтия не сказала, что я поработаю с вами бесплатно? О деньгах можете не беспокоиться. Современные антидепрессанты вполне доступны по ценам. Я вас уверяю, вы не представляете, какой это широкий рынок и массовый спрос. Гляньте вниз… – Харви театрально указал ладонью на байдарку, полную нарядных девушек. Они весело щебетали и смеялись, налегая на весла. – Вы думаете, у них все хорошо в жизни? Да, хорошо. Но открою вам небольшой секрет: каждая вторая студентка в нашем городе сидит на препаратах. И каждый второй студент. Видите рулевого на той мужской байдарке? Ему я выписывал лично.

– Доктор Харви, – перебил я, – могли бы мы уйти наконец с этого моста? Мне очень некомфортно столько смотреть на воду…

– Что ж вы молчите! – укоризненно воскликнул Харви, – Прочь от воды! А у нас опять ценная конкретика: вы испытываете у воды беспокойство, неясную тревогу? В этом случае мы будем подбирать анксиолитики. У вас ощущение, что щемит в груди, когда вы смотрите на воду? Это началось давно?

– Вчера, – сказал я сухо, ощупывая ссадину на подбородке. – Меня били и опускали головой в Темзу.

– Вау! – изумился Харви. – Я думал, в Лондоне такого давно нет… Приезжие, наверно? Но кстати! – с воодушевлением воскликнул он и поднял палец. – Недавно была интересная статья о влиянии антидепрессантов на виктимное поведение. Представьте, коллеги из Миннесоты собрали женщин, которые жаловались, что сталкиваются с насилием примерно раз в год. Имеется в виду не только сексуальное насилие, еще побои, ограбления, автомобильные аварии – все то, что якобы случается не по нашей воле. Их разделили на две группы, первую посадили на антидепрессанты, второй давали плацебо. Прошел год, и как вы думаете…

– Они сказали, что убьют меня, если я не верну долг! – перебил я. – Я должен бандитам полтора миллиона фунтов.

Харви осекся и посмотрел на меня внимательно, но в глубине его глаз блестел чисто детский интерес.

– Это очень большая сумма. Как вам это удалось?

Я пожал плечами.

– Это долгая история. Вы слышали что-нибудь о криптовалютах?

– Биткоины?

– Не только. Если вкратце, я много играл на бирже.

Доктор Харви изогнул бровь.

– Для человека без профессии и денег это крайне беспечно. Трое моих знакомых инвесторов в один голос уверяли, что криптовалюты – опасная игра для самой высокорисковой части портфеля. У вас должен быть большой портфель, чтобы выделить часть на такой риск.

Я покачал головой.

– Вовсе нет. Все риски у меня были под контролем и взаимно прикрыты. Не улыбайтесь, такое тоже бывает, если держать вклады в позициях, которые всегда в противофазе. Грубо говоря, это как две чашки весов, где на каждой вы храните фунт золота, – куда бы ни качнулись весы, вы всегда будете в прибыли, если оперируете большими активами.

– Очень интересно! – сказал доктор Харви, и в его тоне блеснула нотка профессиональной неискренности. – Но в итоге весы качнулись не туда, куда вы рассчитывали, и ваша система дала сбой?

– Нет, не так. В итоге биржу накрыло ФБР. Основателю дали двадцать лет, сервера отключили. И такого форс-мажора моя система противовесов не покрывала…

– Кажется, я читал об этом в новостях, – задумчиво пробормотал доктор Харви и тайком бросил взгляд на часы. – Нам пора возвращаться.

Некоторое время мы шли молча, доктор Харви думал.

– Синтия мне о вашей ситуации не говорила, – признался он. – Боюсь, вся известная мне система антидепрессантов – это те же весы. Да, я умею их тонко настраивать, но… у вас случай, когда поломались весы. Наверно, я погорячился, когда сказал, что антидепрессант решает все проблемы. Трое моих знакомых инвесторов… одного уже год нет в живых, выбросился из окна. В общем, я думаю, вам надо пройти курс легкого успокаивающего антидепрессанта и пойти в полицию.

– Конечно, – кивнул я, – в полицию. Это была мировая биржа по продаже оружия и наркотиков. Ее основатель получил тридцать лет тюрьмы в США. Как думаете, сколько дадут мне в Британии?

– А криминал вам не чужд… – задумчиво пробормотал Харви.

– Нет, Харви, я не торговал оружием и наркотиками, я просто держал сбережения на кошельках той биржи и получал очень хороший доход.

– Я это и имел в виду.

– И вот когда я решил вложить большую сумму, в тот же месяц биржу накрывает ФБР… Где мне взять полтора миллиона?

– Сейчас подумаем, – кивнул Харви. – Я люблю интересные задачи и все-таки верю, что антидепрессанты способны решить практически любую проблему…

Мы присели на скамейку. Харви достал вайп и затянулся, выпустив густое облако пара – меня обдало запахом корицы, имбиря и какой-то неожиданной кислинки.

– Безникотиновый, – сообщил Харви хвастливо. – Глицерин с ароматизаторами и небольшой примесью ингаляционного коктейля из релаксанта, антидепрессанта и анксиолитика – мы недавно сварили в лаборатории, тестируем… Помогает думать. Кстати, ваш дядя богат? Мы можем подобрать коммуникативный антидепрессант, который поможет вам уладить конфликт с дядей…

– Мой дядя – Джозеф Логан, – сказал я.

– Видимо, мне должно что-то сказать это имя? – вежливо произнес Харви. – Но я его никогда не слышал.

– Мебельные фабрики «БАК».

– А, слышал! – оживился Харви. – Это же крупный бизнес! Всего полтора миллиона фунтов, чтобы спасти от смерти родного племянника… У дяди большая семья? Берем коммуникативный антидепрессант, налаживаем родственные отношения для начала с кем-то из его окружения, а потом…

– Харви, – перебил я, – у дяди Джозефа нет родственников, его жена умерла много лет назад. Этот человек хуже полиции. Он никогда в жизни не давал денег ни мне, ни моему отцу. Он проклял меня, когда я бросил колледж, и сказал, что меня больше нет в его жизни. А дядя Джозеф никогда не менял своего решения.

– Это получается, вы, Марти, его единственный наследник… – удовлетворенно кивнул доктор Харви. – Сколько же лет вашему дяде?

– Восемьдесят один… нет, восемьдесят шесть. Он внучатый дядя, брат моего деда.

Харви энергично затянулся своим вайпом и задумался, глядя сквозь меня.

Я сидел и думал, что сама затея ехать в далекий город к этому парню была глупой. И лишь пережитое вчера помешало мне это вовремя понять.

– Вы ненавидите своего дядю? – уточнил Харви.

– Да, – сказал я без паузы. – А он ненавидит меня. Он ненавидел моего отца – держал его фактически в рабстве, пока не угробил. И я ненавижу его.

Харви опять затянулся, и на его взрослом лице снова мелькнуло неуловимое мальчишеское выражение.

– Восемьдесят шесть – много… – произнес Харви странным тоном, тщательно подбирая слова. – Ваш дядя прожил большую жизнь.

– И проживет еще столько же, у него прекрасное здоровье.

– Он может впасть в депрессию и наложить на себя руки… – предположил Харви.

– Никогда! Вы не знаете моего дядю.

– Никогда не надо говорить «никогда». – Харви снова выпустил облако пара, и теперь этот пар показался мне тошнотворным.

– Вы что же мне предлагаете? Убить дядю? – спросил я хмуро.

– Ни в коем случае! – заверил Харви. – Но я знаю человека, который вам поможет. Только анонимно. Я вам дам контакты, и он…

– Убьет дядю? Да вы вообще врач или кто?!

– Я фармаколог, – с достоинством ответил Харви. – Лучший в мире специалист по антидепрессантам. Вы не представляете, какого уровня люди и организации идут ко мне за консультациями.

– Да что толку от ваших антидепрессантов?! – Я вскочил.

Харви благодушно похлопал по скамейке.

– Сядьте, Марти, и позвольте кое-что рассказать. Сядьте ближе, мне придется говорить тихо. Вы знаете, фармакология – это как ваши весы. Есть слабительное – есть закрепляющее. Есть успокоительное – есть возбуждающее. Можно повысить давление, а можно понизить. Фармакологами разработаны тысячи антидепрессантов, но… вы слышали хоть раз про депрессанты? Без приставки «анти»?

– Нет.

– И я не удивлен, Марти. А они, как нетрудно сообразить, тоже существуют. По крайней мере с недавнего времени. Потому что спрос на депрессию тоже есть.

– Но зачем?! – изумился я.

– Возьмем Китай, – с задором начал Харви, – это родина депрессантов. Там успешно лечат оппозицию. Вы слышали про китайскую оппозицию? Ее нету. Каждый, кто не согласен с мнением партии, получает препарат, и его сразу перестают волновать проблемы внутренней политики или, скажем, Тибета. Человек жив, здоров, может дать интервью зарубежным телеканалам – но чаще у него нет желания даже на это. А уж тем более – сочинять воззвания и планировать пикеты. У человека внутренний кризис, у него все валится из рук, все кажется бессмысленным, он в глубокой депрессии, и ни о какой политической борьбе уже нет речи. Жив, но выключен из активной жизни. Это гуманней, чем расстрел или тюрьма, согласитесь. Главное – ни у кого нет претензий, даже у него самого. Он же не понимает, что с ним произошло…

– Как не понимает? Его же лечат насильно!

– Есть разные способы, – пожал плечами Харви. – Можно пропитать одежду, которую он носит день за днем. Есть препараты, которые можно бросить в стакан один раз – жахнуть дозу, которая встроится в жировую ткань и уже оттуда будет выделяться в кровь месяцами по капле… Это технические мелочи. Куда интереснее, что есть не просто депрессанты, а препараты, которые вызывают самоубийство. В течение трех недель.

– Фантастика, – сказал я. – Никакая химия не может заставить человека принять такое решение!

– Ошибаетесь, мой дорогой! – ласково улыбнулся Харви. – Все гораздо проще, если понимать механизм. Достаточно ввести пациента в глубокую депрессию до полной потери сил, а затем включить ему энергию, не выключая депрессию. И он все сделает сам. Просто потому, что в таком состоянии это для него единственный выход. Если я правильно понял Синтию, у вас самого вчера тоже был… э-э-э… неприятный эпизод? Это нормальная реакция человека на ситуацию, которую он считает мучительной и абсолютно безвыходной. А такие комбинированные, разложенные по срокам препараты тоже есть, я вам скажу по секрету. И я не знаю ни одного случая, чтобы технология не сработала. И не только в Китае. Достаточно последить за новостями и светской хроникой… – Харви снова затянулся своим тошнотворным вайпом. – Экспертизой это недоказуемо: в первые сутки препарат распадется на метаболиты, а дальше они запустят сложные процессы. Дозу вам оставит в тайнике совершенно анонимный человек, которого вы не знаете и никогда не увидите…

Я встал и гордо вскинул подбородок.

– Спасибо, доктор Харви, я вас услышал. Но это не мой случай.

– Уверены?

– Абсолютно.

– А вы подумайте. На одной чаше весов – ваша жизнь. На другой – большая и долгая жизнь человека, которого вы ненавидите и которая сама вот-вот закончится…

– До свидания, доктор Харви.

– Надеюсь, что до свидания. Подумайте, Марти, и звоните. Это бесплатно, оплата только в случае успешного наследства.

– Нет! – сказал я твердо.

– Вы поступаете очень правильно, и вы весьма неглупы, – улыбнулся Харви и снова выпустил облако тошнотворной корицы. – Именно так вы и должны были ответить мне при личной встрече в таком публичном месте. Вы мне правда очень, очень понравились, Марти! – широко улыбнулся он. – Если бы я был геем, я бы в вас влюбился!

Я молча развернулся и пошел искать дорогу в паб, где ждала Синтия. Искал, видимо, дольше, чем он, – велосипеда у входа уже не было.

– Этот твой врач! Это не врач, это… – зашипел я на нее с порога.

– Я знаю. – Синтия улыбнулась и мягко взяла меня за рукав. – Обсудим все дома.

* * *

За пять лет дом не изменился, только побольше стало плюща. Обычный тесный двухэтажный домик, сплющенный такими же компактными соседями на тихой улочке в пригороде Лондона. Дядя мог себе позволить куда более просторный дворец в самом Сохо, но почему-то предпочитал жить здесь.

По сердцу снова пробежал холодок, и в тысячный раз кто-то внутри спросил, правильно ли я делаю. И в тысячный раз я ответил себе, что не делаю ничего. Решать буду не я.

Подойдя к дубовой двери, я погремел бронзовым кольцом.

– Входи, Марти, не заперто! – рявкнул мне в ухо дребезжащий дядин голос из коробки домофона.

Домофона раньше не было – дядя ненавидел технику. Видимо, в какой-то момент сдался и перестроился. Я вошел в дом.

Здесь, как и прежде, пахло трубочным табаком и деревом, старой мебелью и старой бумагой – как в библиотеке. И тоже ничего не изменилось: маленькая гостиная, кухня, багровый письменный стол, заваленный стопками документов – ноутбуков дядя по-прежнему не признавал. Или не бросал на столике в гостиной? Узкая лестница, в детстве я любил кататься по ее перилам. Старик до сих пор жил в спальне на втором этаже – и не лень ему в таком возрасте ползать по крутой лестнице.

– Марти! – донесся пронзительный голос. – Захвати мою трубку!

Я нашел у камина дядину трубку и прошел сквозь дом во внутренний дворик. Дядя сидел в шезлонге, укрыв ноги пледом, и читал книгу. Рядом стояла его трость, а на земле лежали садовые ножницы. Дворик был аккуратно подстрижен.

– Рад, что решил навестить меня, – проскрипел дядя, не поднимая глаз от книги, и перелистнул страницу. – Я действительно рад тебя видеть. Но ровно до того момента, когда ты откроешь рот и попросишь денег.

Рот пришлось закрыть. Я подвинул стул и присел рядом.

– Здравствуй, дядя Джо. Как твои дела, как ты себя чувствуешь?

– В моем возрасте, Марти, о самочувствии следует беседовать только с врачом и священником. Для всех прочих у меня все в порядке – у вас хватает собственных проблем. О них и расскажи.

Я вздохнул.

– У меня нет особых новостей. Я нигде не учусь, у меня нет работы, но мы все еще с Синтией.

– Хищная ворона вцепилась в тебя клещом.

– Она любит меня.

– Врешь, Марти, тебя никто не любит. Даже ты сам. Тебя не за что любить, ты ничего для этого не сделал.

Я вздохнул.

– И как я жил эти пять лет без твоих оскорблений, дядя Джо?

– Но ты за ними приехал. Или у тебя завелся другой человек, который скажет правду?

Я глянул ему в глаза, но словно обжегся – в дядиных глазах всегда плясал дьявольский огонь.

– Да, дядя, – сказал я кротко, – такой человек завелся. Это большой и очень неприятный китаец. Он ганстер, мафиози. На прошлой неделе он с подручными затолкал меня в машину, отвез на берег Темзы и макал головой в воду. Клялся, что убьет меня, если я не верну долги.

Я искоса глянул на дядю, но мои слова не произвели эффекта – дядя безмятежно читал книгу.

– Дядя Джо, ты не услышал важную новость, которой я с тобой поделился.

– Услышал, – задумчиво кивнул дядя, перелистывая страницу.

– Что же ты услышал?

– Сяолун требует вернуть деньги.

Я невольно подпрыгнул.

– Я не говорил этого! Откуда ты знаешь, что его зовут Сяолун?!!

Дядя посмотрел на меня поверх очков.

– Тебе не следовало брать деньги у Сяолуна.

– Да, но он сам…

– Марти, еще раз: тебе не следовало брать деньги у Сяолуна.

– А у кого мне их брать следовало?

– В твоем возрасте – уже ни у кого. Только в банке под толковый бизнес-план. Я тебя предупреждал.

Мы помолчали.

– Что ты намерен делать дальше? – спокойно продолжал дядя. – Как будешь рассчитываться с Сяолуном?

– Дядя, ты не представляешь, сколько я ему должен!

– Миллион четыреста тридцать фунтов.

– Да откуда ты все знаешь?! – Я снова подпрыгнул, и тут до меня дошло: – Он приходил к тебе требовать мой долг?! И что ты ему ответил?

– Я ответил, что ты заработаешь и отдашь.

– Я заработаю?! Но как? Где?!

– Теперь ты на верном пути, Марти. Хорошие вопросы начал задавать себе.

– Но он убьет меня! Как ты себя будешь чувствовать, когда коп из полиции пригласит тебя на опознание трупа?

– Я буду очень расстроен. Мне будет тяжело, – согласился дядя. – Постарайся меня не расстроить, Марти, я очень немолод.

Он взял трубку, деловито набил ее табаком, а затем снова углубился в книжку, выпуская кольца дыма.

– Правильно ли я понял, – уточнил я еще раз для очистки совести, – что, когда моя жизнь висит на волоске, ты мне отказываешь в помощи?

– Я много раз пытался тебе помочь, Марти, – ответил дядя. – Но деньги тебе не помогут – ты не умеешь с ними работать.

– Но меня убьют!

– Ты уже большой мальчик? Большому мальчику – большие проблемы. – Дядя Джо снова углубился в книгу.

Ответ на свой вопрос я получил, выбор был сделан.

– Я бы попил ч… – Я запнулся. – Я бы попил чаю…

– Да, – кивнул дядя Джо, не поднимая глаз от книги. – И мне сделай.

Я ушел в дом на кухню, закрыл за собой дверь и вскоре вернулся с двумя дымящимися чашками. Ту, что с фарфоровой ложечкой, я поставил перед дядей на плетеный столик. А ту, что с металлической, взял себе.

Не отрываясь от книги, дядя помешал фарфоровой ложечкой в чашке.

– Сахар, надеюсь, не клал? – спросил он брюзгливо.

– Все как ты любишь, – ответил я, чувствуя, как мой голос звучит глухо и надтреснуто.

Дядя взял чашку, поднес к губам, подул и снова поставил на столик. Меня обдало жаром – на миг подумалось, что у дяди могли везде стоять камеры наблюдения. Но я вспомнил, как он ненавидит любую технику, и успокоился.

Дядя отложил книгу, медленно откинул плед, опустил ноги на землю, закусил губу и с трудом сел. Немного отдышался, нащупал трость, сделал еще один рывок и поднялся на ноги. Он стоял передо мной, опираясь на трость рукой, а в другой держа трубку: маленький, ссохшийся, скособоченный, но такой же самовлюбленный, гремучий и опасный.

– В старости, Марти, с каждым днем труднее подниматься. А каждый день пролетает быстрее предыдущего. Если однажды ты не заставишь себя встать – больше не встанешь.

– Это все твоя спина после Кореи? – спросил я, просто чтобы что-то спросить.

– Да, – ответил дядя Джо. – Не только спина. Тело в старости – это как дом, который гниет. Сегодня крыша начала течь, завтра камин засорился, потом перестало закрываться окно, а кран горячей воды в ванной хрустнул и рассыпался у тебя в руке… А потом ты оглядываешься назад и понимаешь, что все твое свободное время уже давно уходит только на этот бесконечный ремонт. И чем больше ты шаркаешь по дому с полотенцем и прислушиваешься, где снова капает с крыши, тем больше все рушится. Это отвратительно, Марти. Я не могу тебе такого пожелать. Но и не пожелать такого я тоже тебе не могу – в каждом возрасте свои плюсы и радости, и ты должен пройти этот путь до конца.

– Ты устал жить, дядя Джо? – спросил я, стараясь не глядеть на него.

– Тело устало, – ответил он. – Но я не тело. Я тот, кто командует телом. А командир не может устать командовать – у него нет такой опции. У него только долг и ответственность. Очень жаль, Марти, что мы с тобой говорим на разных языках… Посмотри на себя – ты заплыл жиром. А я до сих пор начинаю утро с гимнастики. Мои упражнения теперь совсем просты, а из тренажеров лишь эта трость. Но иначе я не смогу себя уважать. А ты, Марти, – перекормленная тряпка, как все ваше поколение. Жевать еду и глотать развлечения с экранов – это все, чему вы научились. Вы настолько привыкли жрать, что даже не замечаете, какой низкосортной дрянью вас стали кормить!

Он взял чашку, поднес к губам и сделал маленький глоток.

– Даже чай теперь не тот, – сказал дядя с отвращением и вернул чашку на блюдце, – горчит и пахнет йодом и порохом. Это не тот бергамот, который был в моей молодости. Но другого вы не заслужили…

И тут меня почему-то взяла злоба.

– Не заслужили? И что же мы такого тебе сделали, что ничего не заслужили?!

– Вы просто мало делали.

– Этими словами ты, дядя Джо, моего отца угробил с матерью! Если бы ты не был таким жестоким подлецом, они были бы сейчас живы!

Дядя изменился в лице, и я увидел, как его пальцы стали такого же цвета, как и слоновая кость набалдашника трости, которую он сжимал.

– Угробил? – прошипел он. – Да как ты смеешь такое говорить? Я вырастил твоего отца после смерти Анри! Я дал ему лучшее образование! Я дал ему самую ответственную работу! Я дал работу твоей матери! Я…

– Ты не отдал ему половину, принадлежавшую Анри! Ты захапал компанию себе!

– Да что ты несешь, Марти?! – взревел дядя. – Компания – это ежедневный труд! А не сундук золота, который мы нашли с твоим дедом, чтобы теперь его можно было открыть и поделить на две кучи! Дом развалится, если от него отпилить половину!

Вдруг раздался требовательный звон, дядя Джо вынул мобильник и прижал к уху.

– Слушаю… – сказал он и действительно слушал некоторое время. – Нет. Значит, пусть шлют самолетами, мои цеха не будут ждать. Что? Нет, Фридрих. Люкс-серии мы не будем строить из дерьма. Мы делали из аргентинской лиственницы и будем делать! Если Гонзалес срывает поставку, я сдеру с него по суду все убытки и найду другого Гонзалеса. Что? – Некоторое время он брезгливо слушал. – Фридрих, я еще вчера сказал: нет. Через час буду в офисе, вызывай в «Фейсбук» Гонзалеса, и я ему объясню, кто он. – Дядя зло нажал отбой и тут же сам сделал звонок: – Вацек, через двадцать минут едем в офис, подъезжай, из машины не выходи, я сам спущусь. Что?! Меня не волнует, где ты. Я сейчас вызову такси для подстраховки, и если ты успеешь – заплатишь пятьдесят фунтов таксисту, а если не успеешь – мне больше не нужен шофер, которого нет через двадцать минут.

Дядя Джо с отвращением нажал отбой, молча вызвал такси через какое-то приложение и только после этого снова посмотрел на меня.

– Каждая сволочь, – объяснил он, – норовит перестать работать, как только ты отвернешься! Если ты взялся за что-то, если сам вызвался – то будь мужчиной, доведи до конца, нравится тебе это или нет!

Он с отвращением схватил чашку, решительно выплеснул в рот все до капли и со звоном опустил на блюдце.

– Меня ждут дела, Марти, – сухо произнес Джозеф. – Подумай обо всем, что я тебе сегодня сказал. И приезжай через неделю. Мы не договорили. А нам надо поговорить. Я тебя жду.

* * *

В тот день я снова позвонил консультанту, чьи контакты мне передал Харви. Анонимное приложение, которое он мне для этой цели посоветовал, неузнаваемо меняло не только голос, но и лицо собеседника – в тот день я беседовал с афроамериканцем, чье лицо напоминало какого-то актера, но было слишком гладким и правильным, как бывает только в мультфильме. Чистый белый фон подчеркивал мультяшность происходящего. Впрочем, интонации и мимику лица анонимный чат воспроизводил полностью. И конечно, у меня не было сомнений, с кем я говорю. Смысл в этой клоунаде был, видимо, чисто юридический – попробуй я записать наш разговор, в суде никто бы не смог доказать, что это был Харви.

– Как ваш дядя? – жизнерадостно спросил чернокожий парень, показав такие белые зубы, что казалось, будто у него во рту дыра, в которую просвечивает белый фон.

– Он бодр, полон желчи и понесся в офис кого-то карать.

– Хорошо, – кивнул чернокожий собеседник. – К концу недели у него испортится настроение и закончатся силы на желчь. А к концу второй недели включится немного сил, и он примет важное решение.

– Мне не верится в это, – сказал я.

– Когда меня положили на операционный стол, чтобы удалить аппендикс, – жизнерадостно произнес афроамериканец, выпуская клубы дыма изо рта, – я был абсолютно уверен, что наркоз на меня не подействует. Так и сказал хирургу. Правда, мне было всего шесть, но этот урок я помню до сих пор. – Он снова поднес ко рту ладонь и выпустил клубы дыма – совсем как дядя. – Просто не думайте ни о чем. Станьте близким и заботливым человеком, которому можно доверить наследство. Это недолго: конец второй недели – начало третьей.

* * *

Ровно через неделю я набрал дядин номер, но аппарат абонента был не в сети. Я позвонил снова, ответа не было. Тогда я поехал к нему без звонка – он же сам мне велел.

Дядя лежал на спине в своей постели на втором этаже и смотрел в потолок не мигая. Его лицо выглядело белым и осунувшимся, дряблые щеки словно сползли вниз к ушам и там собрались в неопрятные складки.

– Дядя Джо? – спросил я, аккуратно постучавшись в крашеный косяк двери.

Он перевел на меня взгляд, полный невыразимой печали, вздохнул и снова уставился в потолок.

– Я звонил тебе, дядя Джо, но ты не брал трубку…

– Марти… – медленно просипел Джо одними губами. – Мне так тошно… Телефон валяется внизу, принеси его, у меня нет сил…

Я спустился вниз и принес ему телефон – он был разряжен.

– Набей табака в трубку, Марти… – попросил Джо.

Я набил трубку, зажег и поднес к его рту. Дядя Джо затянулся и закашлялся.

– Все бесполезно, Марти… – сказал он. – Все будет только хуже… Я слишком стар, Марти… этот мир проклят и безнадежен, я устал его держать, чтоб он не разваливался… сил больше нет ни на что… – последнее он произнес одними губами.

– Мне уйти, дядя Джо? – спросил я.

– Да… – выдохнул он и отрешенно закрыл глаза.

Я на цыпочках пошел прочь из комнаты, но дядя Джо вдруг открыл глаза снова.

– Помоги дойти до туалета… – прошептал он скрипуче. – Хоть такая от тебя будет польза.

Я помог старику подняться: сгорбленный, в белом халате, опираясь на трость дрожащей рукой, он выглядел привидением. Я поддерживал его за плечи, пока он, медленно шаркая, прошел до санузла и заперся внутри.

– Марти… – прокряхтел он из-за двери. – Ты здесь?

– Я здесь, дядя Джо.

– Марти, если бы ты знал, какая это безнадежная чернота… Тут сгнило все… Этот мир, эти новости, кусты во дворе… Зачем я прожил свою никчемную жизнь? Почему я не погиб тогда, в восемь лет, при бомбежке Манчестера? Вместе с мамой и сестрой Элизой…

Я сглотнул и прижал ладони к крашеной двери санузла, словно пытаясь его успокоить.

– Но, дядя Джо, ты прожил прекрасную жизнь! – сказал я. – Ты вырос, ты помог вырасти Анри…

– Его бы все равно взяли в тот же самый приют…

– Но без тебя! Дедушка рассказывал, ты специально ушел в дивизион воевать в Корее, чтобы заработать денег ему на колледж!

– Корея… – просипел дядя Джо. – Чудовищная мерзость, какой стыд… Я был снайпером, Марти… Я убивал людей… и учил людей убивать людей… Я убийца, я чудовище, Марти…

– Ты был солдатом и выполнял приказ!

– Я ничего не сделал полезного в жизни, я ничтожество…

За дверью полилась вода рукомойника, но казалось, что это слезы. Даже мне было невыносимо – через дверь на меня плыла безнадежная тоска дяди Джо.

– Не смей так говорить про моего дядю! – закричал я искренне. – Вы с Анри добились всего, вы построили с нуля богатейший мебельный бизнес! У вас заводы, магазины, вы даете работу двадцати тысячам людей…

– Тридцати тысячам… – проскрипел дядя Джо. – Я ничего им не дал… Я не могу им ничего дать, кроме зарплаты, комбинезона и электрической отвертки для сборки шкафа… Если бы я мог им передать свою память, свои правила, свои принципы… Но я никому не нужен, и у меня никого нет…

– У тебя есть я, дядя Джо! – сказал я и сам испугался, насколько искренне сейчас в это поверил.

– Я даже тебе не могу ничего дать, Марти… – ответил дядя Джо, плеснул водой и завинтил оба крана. – Ты, Марти, такая жирная… такая распущенная и бесхребетная свинья… Я потерял тебя, Марти, давно… Я не смог ничего тебе дать, прости меня…

Он снова включил воду и заплакал – здесь, за дверью, это было слышно отчетливо. Хотя, наверно, он думал, что клекот воды все заглушит. Наконец он снова выключил воду, долго шуршал полотенцем, а потом вышел.

И это снова был дядя Джо, а не привидение – бесконечно уставший, бесконечно одинокий и безнадежно расстроенный, но все еще жесткий.

– Свари мне кофе, Марти, – сказал он.

– Но доктора запретили… – начал я.

– И позвони Вацеку, чтоб приехал, – продолжал дядя. – Я должен ехать… я должен… я… – Он вдруг пошатнулся и схватился обеими руками за дверь. Я неуклюже подхватил его.

– Нет сил… – прошептал дядя Джо. – Нет смысла… Оставь меня и уходи, Марти. Уходи и никогда не возвращайся… Ты убил меня своими словами… Ты считаешь, что я виновен в смерти твоего отца… Какая ты подлая сволочь, Марти!

Он вырвался, доковылял до постели и со стоном опустился на подушку. Я помог ему укрыться одеялом.

– Ты правда считаешь, что это я вышвырнул машину твоих родителей на встречку через отбойник?

– Нет, дядя Джо. Но если бы ты их так не изматывал, аварии бы не было. Ты заставлял их работать с утра до ночи, я не видел их все детство… Они боялись тебя, дядя Джо, боялись тебе возразить.

– Они были управляющими, Марти! Главными управляющими! Они ездили с инспекцией по фабрикам и решали вопросы… Как я… Как мы с Анри…

Он тяжело вздохнул и снова уставился в потолок.

– Я устал от вас всех, – сказал он одними губами и судорожно схватился рукой за грудь. – Вы прокляты. Я проклят. Мы все прокляты. Уходи, Марти, у меня нет на тебя сил, мне тошно тебя видеть.

– Я приду через неделю, дядя Джо, – кротко сказал я.

– Не приходи никогда. Мне от тебя все хуже и хуже.

Я поплелся к двери, но напоследок обернулся.

– Может, вызвать врача? – спросил я с надеждой.

Дядя Джо не ответил – он обессиленно лежал лицом вверх и смотрел в потолок, его щеки снова опустились серыми складками к ушам. По ним текли слезы.

* * *

Три долгих дня я не мог решиться. Но потом понял, что скоро наступит этот рубеж – конец второй недели. И тогда я все для себя решил и позвонил консультанту. На этот раз случайный аватар оказался покемоном. Интересно, в каком облике видел меня он?

– Я много думал, – сказал я. – Мы все отменяем. Я не могу больше! Я не такой.

Покемон задумчиво посмотрел на меня, вставил в рот палец и выпустил клуб дыма.

– Что случилось? – пропищал он мультяшным голоском. – Дядя дал денег?

– Нет! Мы просто должны отменить препарат, – повторил я твердо. – Это не обсуждается!

Покемон склонил голову набок.

– Препарата давно нет, – пискнул он. – Он распался, рассыпался на молекулы, впитался в жировые складки брюшины, сцепился с другими молекулами, выжег в мозгу синапсы в нужных тканях… Работа завершена, процессы запущены, ситуация необратима.

– Нет! – закричал я. – Так нельзя! Дядя невероятно страдает!

Покемон скривился.

– Это он вам так сказал? Ему просто кажется. Вокруг нас каждый день ходят депрессивные люди и постоянно рассказывают, как они несчастны. Они самые несчастные люди в мире – у них несчастная любовь, несложившаяся жизнь и вообще все плохо. А вы на них смотрите и думаете: как же ты достал, мне бы твои проблемы! Просто забудь этого козла, страдающая дура, и найди себе другого… Малыш на Пиккадилли рыдает, мама не купила мороженое – он чувствует себя самым несчастным в мире. Вы броситесь его утешать, покупать мороженое? Нет, вы пройдете мимо и даже подмигнете его маме. Потому что нас мало волнует, что люди чувствуют внутри. Нас волнует, как у них дела в реальности. А в реальности дела плохи у вас. Это вы должны серьезных денег серьезным людям, это вас грозятся убить. А у дяди вашего, наоборот, все хорошо. Он богат, удивительно крепок для своего возраста, и ему совершенно никто не угрожает, кроме него самого.

– Но…

– Подождите, я не закончил. Вашему дяде осталось безучастно страдать совсем недолго, вот-вот включится вторая фаза – к нему вернется немного психической энергии, наложится на депрессию, и он примет единственно верное решение. Сам, без чьей-либо подсказки. На что он вам жаловался? На бессмысленность жизни? Все бесит? Одиночество?

– Да.

– Но это же чушь! – Покемон снова затянулся дымом. – Смысла в его жизни не меньше, чем у меня или у вас. Бесит – понятие вымышленное, нет бесов, которые бесят. И он не одинок – у него есть как минимум вы…

Я набрал воздуха и выпалил:

– Харви, это все красивые слова, я тоже немного учился в колледже и тоже слушал курс философии: можно и так повернуть, и наоборот, и всегда звучит красиво. Но я звоню вам потому, что принял решение это остановить.

– Во-первых, я не Харви, а Пикачу, – напомнил покемон. – Во-вторых, остановить это невозможно.

– Выписывайте противодействие! Антидепрессанты!

– Такой схемы не существует, – ответил покемон. – Это не так работает, как вы думаете. Нельзя на всей скорости выжать тормоз, когда нажат до упора газ, и надеяться, что машина плавно остановится. Она не остановится, она уже обречена. Она сорвет и газ, и тормоз и полетит кувырком, да еще покалечит всех окружающих – и вас в первую очередь. Я понятно объясняю?

Я стиснул зубы.

– Харви, а кто говорил, что любит интересные задачи и верит, что антидепрессанты способны решить любую проблему? Это проблема, которую вам надо срочно решить!

– А иначе – что? – с вызовом спросил Пикачу.

– Мне терять нечего, – напомнил я. – Меня скоро убьют. А вот вы со своими препаратами рискуете познакомиться не только со Скотленд-Ярдом, но и с МИ-5!

– Это будет для меня дауншифтинг: ведь я работаю на МИ-6.

– Значит, вы там больше не работаете! Я подключу полицию и журналистов, если вы не спасете дядю, я вам устрою такую утечку…

– Вы меня решили напугать… – Покемон задумчиво выпустил изо рта кольцо дыма.

На миг приложение дало сбой в мимике: рот Пикачу уплыл вверх вместе с кольцом, глаз вдруг рухнул на место рта, и сложившееся чудовище оказалось таким омерзительным, что я похолодел. Но через миг картинка покрылась квадратами и щелчком вернулась в норму: передо мной снова был Пикачу.

– Я попробую объяснить, Марти, – назвал он меня по имени своим мультяшным голоском. – Вы, наверно, не в курсе, что такое МИ-6. Почитайте в Википедии. МИ-6 – это не мебельная фабрика, оттуда не увольняют. Особенно учитывая ту пикантную область моей профессии, в которую черт меня дернул по дружбе вас посвятить в тот солнечный кембриджский денек под действием новенького, не обкатанного релаксанта… Вы, наверно, не до конца понимаете, какими исследованиями я занимаюсь? Может, вы думаете, что моя работа – обижать чьих-то пожилых дядюшек? Поверьте, то, с чем вы столкнулись, совершенно бесплатно – это мое доброе отношение к Синтии и вечная нехватка статистики. А работаю я для интересов страны. Поэтому я при любом раскладе уцелею – я нужен МИ-6 даже больше, чем их киберотдел, и заменить меня пока некем. Но цена этой утечки для МИ-6 будет так высока, что все остальное окажется выжжено напалмом в большом радиусе. Вы поставили крест на себе? Ваше дело, Марти. Вас не волнует, что по самым разным бытовым причинам за пару дней уйдут из жизни все те полицейские и журналисты, которых вы задумали так подло схлестнуть с геополитическими интересами родного королевства? Оʼкей, они тоже на вашей совести. Может, вы думаете, что спасете дядю, подняв шум? Вы же не идиот, Марти. Никто не сохранит живой экспонат для независимых анализов и свободных репортеров. Даже трупа не останется для исследований. И наконец, Синтия. Вы ее любите, Марти? Хотите, чтобы утром ее нашли в ванной комнате с остановившимся сердцем?

Я молчал, потому что вдруг понял, как он прав. И только нежелание скандала не даст этому парню сделать звонок, чтобы с остановившимся сердцем к утру нашли меня… Или он обязан это сделать по инструкции?

– Харви, – перебил я, – перестаньте меня запугивать. Я принял решение – я хочу спасти дядю Джо. И я сделаю это.

– Вы не сделаете этого, – спокойно сказал покемон.

– Посмотрим, – ответил я. – Или я не Мартин Логан!

– Вы не Логан, – нагло ответил покемон и отключился.

Вскоре мне стала названивать Синтия, но я не отвечал на звонки – просто выключил телефон.

* * *

Заснуть я не мог – ворочался, и мне все время чудился на лестнице за дверью шорох. Мне и раньше представлялась картина, как ночью в эту дверь врываются люди Сяолуна, надевают мне на голову черный мешок, как в кино, и волокут по лестнице. Сейчас мне представлялись невзрачные штатские с белыми глазами убийц – как из фильмов про Джеймса Бонда. Этот бесконечный калейдоскоп заставлял меня дрожать, я чувствовал, что простыня холодная от пота. Под утро мне все-таки удалось уснуть. По крайней мере перед глазами поплыли сумбурные образы: Пикачу, потом я в колледже на каком-то экзамене сдаю свой дизайн-макет, потом лодка на канале в Кембридже, заваленная ведрами и рюкзаками, потом Синтия – как в тот день, когда она подсела ко мне в пабе… А потом я услышал, как в прихожей щелкнул замок и раздалось пыхтение. Уж точно не Синтия, а больше ни у кого не было ключа от моей квартиры. Я распахнул глаза – вокруг темнота. Может, показалось? Снова послышалось пыхтение, затем чиркнула зажигалка, и я испуганно зажмурился, притворяясь спящим. Сердце колотилось так, что я не мог понять: то ли кто-то ходит по комнате, то ли это грохочет у меня внутри.

– Марти! – требовательно раздалось у меня над головой. – Проснись, Марти!

Я открыл глаза.

Надо мной склонился дядя с горящей зажигалкой, и ее огонь отражался в его зрачках.

– Нам надо поговорить, Марти, – сказал он глухо. – Другого выхода нет. Где у тебя зажигается чертов свет?!

– Откуда у тебя ключ, дядя Джо? – спросил я ошарашенно.

– Ты уже забыл, чья это квартира, – с горечью сказал дядя. – Как же я тебя избаловал. Мальчику тяжело жить в квартире погибших родителей, мальчик хочет жить один, в студии, в центре Сохо, он дизайнер…

Я вскочил, зажег свет и начал торопливо одеваться. Мысли путались. Дядя присел на стул и внимательно смотрел на меня. Сегодня он выглядел гораздо лучше: не было ни складок, ни мешков под глазами, лицо было чисто выбрито, а костюм безупречен, как в прежние времена. Только был он немного бледен, а глаза красные, воспаленные. Одеваться под его пристальным взглядом было очень некомфортно. Дядя шагал по квартире, опираясь на трость, и разглядывал мой бардак.

– А Синтия все-таки с тобой не живет, – сказал он желчно.

– Мы встречаемся… Что-то случилось, дядя Джо?

– Случилось, – ответил он. – Я много думал, Марти, очень много. Тот наш разговор во дворе… Он привел меня в жуткую, беспросветную депрессию – я даже не знал, что такое бывает. Я понимаю, ты не хотел этого, но так вышло. Мне уже не хотелось ничего – ни жить, ни есть, ни даже курить трубку, я лежал много дней, смотрел в потолок и понимал, что жизнь кончена и все бессмысленно. Я это понимаю и сейчас. Скажу честно – больше всего на свете мне сейчас хочется умереть и наконец освободиться от этой черноты. Как долгожданный подарок и освобождение от страданий. Но черт побери, я не могу себе позволить этого подарка, Марти! Я его пока не заслужил, потому что у меня есть незаконченные дела на этой земле. И если бог дал мне напоследок немного сил, то это для того, чтобы я делал то, что должен, а не то, что хочется. А должен я, Марти, – он упер в меня узловатый палец, – сделать из тебя человека.

– Что?! – опешил я.

– Сделать из тебя человека, – повторил дядя Джо. – Потому что это ты, Марти, причина моего страдания. После смерти Мэй я остался совсем один, но я справился. Я с достоинством старел, продолжал вести дела в главном офисе, читал книги, подстригал участок, раз в неделю ходил в оперу… А потом снова появился ты, Марти! И сказал мне такое, от чего я потерял весь свой покой, волю и радость жизни…

– Про родителей?

Дядя Джо брезгливо обнюхал пустую бутылку из-под виски, стоявшую на столе, и принялся распахивать шкафы на кухне один за другим.

– Что ты за гадость пьешь? Где твой бар, Марти?

– У меня нет бара.

– Ты что, алкоголик? Только у алкоголиков дома нет бара – они допивают все, что к ним попадает.

Я открыл рот, но не нашелся, что ответить.

– Я много думал, Марти, – снова повернулся ко мне дядя Джо с горечью. – У меня совершенно безвыходное положение. Ты – мой единственный наследник, у нас с Мэй нет детей. Но я не могу тебе оставить «БАК» – ты бестолковая, бесхребетная свинья. Эта ноша убьет тебя. Ты бизнес разоришь, тысячи людей оставишь без работы, а сам погибнешь – либо от жира и алкоголя, либо тебя придушит какая-нибудь циничная Синтия.

– Не смей так говорить!

– Оставить тебя ни с чем, – продолжал дядя задумчиво, – я тоже не могу: ты сын Питера, ты внук Анри. Ты носишь мою фамилию, черт тебя дери, Марти Логан! Все подсказывает мне, что я должен спуститься в гостиную, отпереть сейф, вынуть винтовку и застрелиться. И оставить тебя решать свои проблемы. Но именно поэтому я не могу этого сделать – нет такой опции. И поэтому я здесь.

– Чего же ты хочешь, дядя Джо? – спросил я.

– Я хочу все оставшееся время, которое мне оставлено Господом, – зло произнес дядя Джо, – потратить на то, что я не успел: сделать из тебя человека. Своими руками! Двадцать четыре часа в сутки! Семь дней в неделю!

– Что это значит?!

– Это значит, что ты не получишь наследства – я все активы завещал в Международный Красный Крест. Чертовы волонтеры едут из благополучной Европы раздавать африканским детям лекарства от малярии – по колено в грязи да под пулями! Это они достойны помощи. А не жадная свинья, которая готова просадить чужой миллион в электронную рулетку! Но тебе, Марти, я оставлю нечто более ценное и важное – свою память, свои принципы и опыт. И этот капитал ты будешь монетизировать всю оставшуюся жизнь.

– Но… – Я не мог подобрать слова. – Дядя Джо, ты представить не можешь, как я рад увидеть тебя живым и бодрым!

Но дядя Джо меня даже не слушал. Он хмуро смотрел на часы:

– Я не бодрый и почти уже не живой. Сейчас пять утра, Марти. Запомни это время: это время, когда ты должен поднять с постели свою эгоистичную задницу и отправить ее на пробежку. – Он властно взмахнул тростью и направился к двери. – Вперед, за мной!

– Ты что же, – пробормотал я, – побежишь? В свои восемьдесят шесть?!

– Легкой трусцой и опираясь на палку, – желчно кивнул дядя. – А на углу, когда у тебя перехватит горло и заколет в твоем жирном боку, я тебя еще и обгоню…

* * *

С этого часа для меня начался ад. Неутомимый дядя всегда был рядом, кажется, он даже не спал. Он двигался медленно, дышал тяжело, кашлял, курил и опирался на трость, но постоянно требовал, требовал, требовал и постоянно читал нотации. Иногда – бил меня тростью.

В пять утра он гнал меня на пробежку. Потом заставлял готовить ему завтрак. Потом засаживал меня за французский и заставлял зубрить. Потом мы обедали, дядя сам выбирал новое кафе, мы шли туда пешком, и это было отдыхом, потому что дядя шел медленно, от меня ничего не требовал, а только говорил.

– Посмотри на людей, Марти! – желчно говорил дядя Джо и взмахивал тростью. – У них не будет ни достижений, ни бизнеса – они не умеют жить. С утра они пьют кофе, чтобы заставить себя собраться и выйти из дома, едут на службу и там протирают штаны, вечером идут в паб и выжигают мозг алкоголем, дома включают дебильный сериал и засыпают. Они не просыпаются никогда! Они живут и надеются, что их повысят, полюбят, оценят… Останови любого, спроси: что ты сделал за последние десять лет? Собирал мебель, получал зарплату, взял в кредит машину, встретил подружку и случайно родил ребенка, выбрался на отдых в Прованс? Что ты запланировал сделать в следующие десять лет? Взять новую машину? Они не хозяева своей жизни, это животные, рабочая сила. Человек, который не умеет составить себе план и заставить себя его выполнить, – это животное. Ваше поколение даже не умеет добиваться женщины – вы как листья осенние, вас сорвало с веток, вы в воздухе покружились, столкнулись случайно, если слиплись – упали вместе, не слиплись – упали по отдельности. Ты слышишь меня, Марти?

– Угу, – кивал я.

После обеда мы до вечера занимались бизнесом – дядя рассказывал мне, как строил «БАК», какие хитроумные ловушки обходил и какие приемы выдумывал. Учил бухгалтерии, учил вести переговоры, объяснял тонкости рекламы. Потом мы ехали в офис – там дядя заставлял меня читать тонны бумаг, искать не сходящиеся балансы и выбирать поставщиков. А я все делал неправильно, и дядю Джо это приводило в отчаяние.

– Ты совершенно необучаемая свинья, Марти, – говорил он. – Питер уверял меня, что у тебя нет способностей бизнесмена, но у тебя вообще нет способностей! Ты говорил, что мечтаешь стать дизайнером мебели, – ладно, я отправил тебя в лучший колледж. Прошло восемь лет, где этот дизайн? Где тот колледж? У тебя за спиной все заводы БАК, ты мог сейчас ходить как породистый йоркшир – покрытый медалями всех мебельных выставок! Значит, ты мне врал, что тебе нравится дизайн?

Вечером мы отправлялись ужинать в бар, шли по улице, и дядя давал мне задания. Он требовал, чтобы я подходил знакомиться с девушками, на которых он укажет, причем иногда указывал на старух. Требовал, чтобы я подходил к чьему-нибудь шумному столику и заявлял, что они слишком громко разговаривают. Однажды потребовал, чтобы я подошел к трем чернокожим парням в татуировках, оживленно жестикулирующим в углу на набережной, и сказал, что им здесь нельзя стоять… Я был уверен, что меня побьют, но парни почему-то извинились и ушли. Били меня в другой раз – я получил в пах коленом, а в глаза из баллончика от истерички, к которой дядя велел мне подойти и шепнуть на ухо, что она так красива, что я не прочь заняться с ней сексом…

Потом мы ковыляли домой, и дядя снова читал нотации, пытаясь мне вбить в голову свои истины:

– Ты человек ровно настолько, насколько сумел себя заставить быть человеком.

– Угу, – говорил я отрешенно.

– Когда я называю тебя жирной свиньей, – объяснял дядя, – я говорю не про тебя, а про твое тело, твою голову и мозг. Ты должен стать хозяином, научиться его подчинять себе. Себе, Марти!

– Угу…

– Каждый раз, когда твоя свинья что-то просит, ты должен ей отказать, Марти! Сколько раз ты отказал ей – столько раз ты человек. Ты должен научиться получать удовольствие именно от этого отказа, Марти! Понимаешь меня?

– Угу.

– Ты должен научиться выживать среди стада, в которое превратилось ваше поколение. Мне было проще, Марти, – у меня не было выхода. Погибли мать и сестра Луиза, мне было восемь, у меня на руках был двухлетний брат, нас устроили в приют… Ты знаешь, что такое приют военных лет? Это было очень дрянное детство, Марти. Это не планшеты и не конфеты. Мы были никто и ничьи в разрушенной войной стране. Я пошел в армию, чтобы Анри смог получить образование, – Анри был мой капитал, я в него вкладывался. А когда Анри получил степень по экономике, он стал мозгом, а я стал его руками. Мы не спали, мы не ели, мы работали, Марти! С пяти утра и до полуночи! Знаешь, сколько мебели я собрал вот этими руками за первые двенадцать лет, пока мы не встали на ноги? Знаешь, сколько раз мы ошибались, сколько раз падали и начинали почти с нуля, сколько оскорблений я слышал, сколько встречал циничных и лживых людей, набивавшихся в партнеры?

– Угу…

– Но каждый раз я заставлял себя делать то, чего не желала свинья внутри… Ты думаешь, я жестокий, я требовательный?

– Угу…

– Нет, Марти, это – жалкие крохи той жестокости, которую я ежедневно предъявляю к себе. А иначе я бы уже давно умер.

Он остановился на мосту и принялся раскуривать свою трубку.

– Угу, – сказал я невпопад.

– Я знаю, Марти, – дядя Джо затянулся, – знаю, как я тебе надоел. Я отстану от тебя в двух случаях. Либо когда умру, либо когда увижу, что ты сам хозяин своей свинье, а не плывешь по течению в облаке дерьма и мусора! – Он выпустил изо рта дым.

– Дядя Джо, – не выдержал я. – А курить ты не пробовал бросить?

На его лице появилось задумчивое выражение.

– Пробовал, – кивнул дядя Джо, – но у меня не получилось. Я ведь тоже не ангел.

– Ну, вот видишь! – оживился я, но дядя Джо поднял руку.

– Это лишь значит, что я плохо пробовал или мне было не нужно. Ты хочешь от меня чуда? Тебе показать, как бросают курить?

– Ну… – замялся я.

– Вот так бросают курить, – сказал дядя Джо и кинул с моста свою трубку, а следом полетели зажигалка и табакерка.

Больше дядя Джо не курил.

* * *

Я давно потерял счет дням. Мобильник дядя Джо у меня отобрал. Синтия пыталась звонить, но с ней поговорил он: сказал, что Марти очень занят своим дядей и его надо оставить на время.

* * *

В один из дней мы возвращались домой через мост Миллениум, как вдруг дядя Джо остановился, вцепился в перила, а затем схватился рукой за сердце.

– Дядя Джо! – закричал я. – Дядя Джо, тебе плохо?

Со всех сторон к нам бросились туристы и прохожие. Но дядя Джо помотал головой и вдруг улыбнулся.

– Отпустило! – сказал он счастливо, и прохожие потеряли к нему интерес.

– Сердце? – взволновался я.

– Нет, – дядя Джо потряс головой, – душу отпустило. Посмотри, Марти, какая красота! В какой красивый мир мы попали! – Он поднял трость и указал вдаль, на огни Тауэра, глаза его светились. – Какая красивая Темза!

– Я не люблю Темзу, меня в нее Сяолун головой макал и, наверно, скоро утопит.

– Не утопит, – беспечно откликнулся дядя. – В этом нет смысла – трупы долги не отдают. Сяолун хочет, чтобы ты хорошо работал, хорошо жил и отдавал долг.

– Это он тебе так сказал? – удивился я.

– Это я ему так сказал, – ответил дядя Джо. – Так что расслабься. Ты умеешь радоваться жизни, Марти?

– Не знаю… – растерялся я.

Дядя Джо обнял меня за плечо.

– А ты должен уметь и это, Марти! Ты должен уметь не только приказывать своей свинье, но и выгуливать ее, давать ей резвиться. Ты должен чувствовать красоту, музыку, еду, красивых женщин! И каждый раз ты должен говорить себе: какое счастье, какая красота! Ты понимаешь меня?

– Угу.

Дядя опустил взгляд и стал смотреть вниз, на блики Темзы.

– Здесь очень хороший мир, Марти, – сказал он тихо. – Как мне жаль его покидать. Почти нет войн, везде достаток, всюду эти ваши новые технологии, все, что нам давалось кровью, вы получаете прежде, чем успеете пожелать… Если б только я мог стать опять молодым, Марти! Я бы работал как бык дни и ночи, я бы открывал эти ваши стартапы, как консервные банки. Я бы гонял на велосипеде, путешествовал, искал и добивался свою Мэй… Ох, Мэй…

Он замолчал, улыбнулся и уставился вдаль.

Я стоял рядом, смотрел на огни Тауэра, на огненные блики и все пытался понять, что за необыкновенную красоту увидел дядя Джо. И мне показалось, что я тоже вдруг ее увидел – словно мне передалась наконец его энергия, которую он так долго пытался в меня впихнуть. Мы были на одной волне. И кажется, он тоже меня чувствовал.

– А ведь знаешь, Марти, – сказал дядя Джо, – я был уверен, что навсегда потерял это счастье жить, и мне остался только долг… Но нет, я снова чувствую! – Он обвел тростью все вокруг и улыбнулся совершенно счастливой улыбкой.

– Какое сегодня число, дядя Джо? – вдруг спросил я.

– Пятнадцатое мая, – ответил он без паузы.

Меня окатило холодом.

– Пятнадцатое мая? То есть ты со мной возишься уже месяц?!

– Да, – просто ответил дядя Джо. – И оно того стоило. Да, Марти?

Я молчал потрясенно.

Дядя Джо полез в карман плаща и протянул мне мой телефон. Потом отсчитал из бумажника стопку денег и тоже вручил мне.

– Что это значит, дядя Джо?

– Ты свободен, Марти. Я сделал для тебя все, что мог. Дальше – сам. А я устал. Я поеду домой.

Он развернулся и пошел по мосту, не оборачиваясь. А я смотрел ему вслед, пока он не скрылся в толпе.

* * *

Я включил мобильник, и мне тут же позвонила Синтия. Она была очень взволнована и раздражена.

– Что происходит? – кричала она. – Где ты был все это время?

– Учился, – сказал я. – Ты в центре? Давай встретимся через час в нашем пабе.

Я купил букет желтых роз, пришел в паб и вручил цветы Синтии. Она была очень удивлена – я ей не дарил цветов давным-давно.

– Желтые розы? – спросила она.

– Викторианский язык цветов, – объяснил я.

– Не знаю такого языка.

– Я тоже на это надеюсь.

– Да ты ли это вообще? – спросила она, оглядывая меня. – Что с тобой стало? Ты же стал худой, ты же… А что с дядей? – спросила она быстро. – Он оставил тебе наследство?

– Нет. Он перевел все активы в Красный Крест.

– Да ты смеешься?! – рассердилась Синтия.

– Я абсолютно серьезен.

Синтия обиженно поджала губы.

– Нет, так не годится, Марти, – сказала она. – Ты должен уговорить дядю оставить наследство тебе! Слышишь? Тебе! Если ты этого не сделаешь, то я не знаю… я уйду от тебя!

– Вот прямо уйдешь? – улыбнулся я.

– Я не могу жить с таким бесхребетным человеком! Мы с тобой столько лет ждали этого наследства!

– Мы? – уточнил я.

– Да, мы! – капризно повторила Синтия. – Мы не чужие люди, Марти!

– Конечно, – кивнул я, – у тебя ведь есть даже ключ от моей квартиры. Ты его не потеряла, надеюсь?

– Нет, вот он…

Я аккуратно взял у нее из рук ключ и поцеловал в щеку.

– Спасибо тебе, Синтия, – сказал я. – У нас было много хороших моментов, которые я запомню навсегда. Но наши пути разошлись, и больше мы не увидимся.

– Как это? – опешила Синтия. – Что это значит? Ты не можешь так поступить со мной!

– Именно так я и должен поступить с женщиной, которая так ждала наследства моего дяди. К тому же я уезжаю в далекую страну, а ты со мной не поедешь. Прощай.

Я поднялся и вышел из паба. На душе было тепло и спокойно.

Добравшись до дома, я выключил телефон и рухнул спать. И привычно проснулся ровно в пять. Но я не успел даже выйти на пробежку, как услышал, что кто-то шуршит у двери снаружи.

Я тихо прошел на кухню и взял два ножа – один в руку, другой заткнул сзади за пояс. Встал сбоку от двери и крикнул: «Входите, не заперто!»

Дверь раскрылась, и вошел незнакомый дядька, которого я со спины не узнал. Но даже если он был от Сяолуна, он был полный, неуклюжий и всего лишь один. Так что с двумя ножами я погорячился – пришлось спрятать за спину и второй.

– Марти, это вы? – спросил дядька взволнованно, с легким польским акцентом. – Я Вацек, шофер дяди Джозефа! У него инфаркт, он в больнице и просит приехать!

* * *

Когда я подошел к дядиной палате, оттуда вдруг вышел Сяолун. Большой толстый китаец в белом халате казался здесь хирургом, а не гангстером. Увидев меня, он тоже опешил. А затем развел руками, словно извиняясь, и бочком-бочком проскочил мимо.

Палата дяди оказалась такой же маленькой, как и его спальня. И лежал он в той же позе на спине, с уплывшими к ушам щеками и заострившимся лицом. Рядом светились медицинские приборы и поблескивали шнуры капельниц.

– Дядя Джо, ты слышишь меня? – спросил я.

– Заходи, Марти, – раздался скрипучий голос. – Прости, что вырвал тебя, хотел попрощаться на всякий случай.

– Что с тобой, дядя? Что говорят врачи?

– Инфаркт. Переутомился я с тобой, Марти.

– Да я вообще не понимаю, как ты все это вытерпел…

– Но я не жалею, – заскрипел Джо. – Это было отличное время, Марти.

– Да, – сказал я искренне. – До сих пор не могу осмыслить.

– Я тебя позвал, чтобы сказать: прости меня, Марти. Я много сделал неправильного и виноват перед тобой.

– Ты передо мной виноват?! – изумился я. – В чем же, господи?!

– Во многом, Марти. Я действительно слишком нагружал твоего отца. Я правда завещал все состояние Красному Кресту и не изменю своего решения.

– Я поддерживаю это, – сказал я. – Я, дядя Джо, еще и присмотрю за ним, за твоим состоянием, правильно ли его используют.

– Как это? – не понял дядя Джо.

– Я решил уехать волонтером в Африку. Потому что хочу стать врачом. Не менеджером, не дизайнером – врачом.

Из глаз дяди покатились слезы.

– Обнял бы тебя, – сказал он, – да понавешали на меня всякой вашей электронной чертовщины твои будущие коллеги.

– Заодно и от Сяолуна спрячусь временно… – Я опасливо покосился на дверь. – Он даже сюда приходил из тебя долг выбивать?

– За Сяолуна меня отдельно прости, – вздохнул дядя. – Это мой начальник охраны. Я подкидывал тебе деньги через него, а когда узнал, как ты их просадил… Хотел заставить тебя научиться работать.

Я открыл рот, и глаза наполнились слезами.

– Дядя Джо, – выдавил я. – Да я сам виноват перед тобой, дядя Джо. Ты даже представить себе не можешь, как я перед тобой виноват! Я буду носить этот камень в душе до конца своих дней.

– Я чего-то не знаю? – нахмурился дядя Джо. – Ты женишься на Синтии?

– Нет, – мрачно усмехнулся я. – С ней я расстался. Все хуже. Настолько хуже, что ты даже не сможешь представить… Оно уже в прошлом. Но…

– Рассказывай, не томи. Что ж ты мог мне такого плохого сделать? Нагадил мне в трубку?

Я помотал головой:

– Не могу рассказать, дядя Джо.

– Тебе станет легче.

– Да. Но тебе – тяжелей. А вот этого я совсем не хочу.

Дядя откинулся на подушку.

– Значит, чему-то я смог тебя научить, – задумчиво сказал он. – Тогда и не рассказывай. Я просто тебя прощаю. А сейчас иди, Марти. – Он откинулся на подушку и закрыл глаза. – Я прожил долгую и сложную жизнь. А теперь мне пора отдохнуть…

* * *

Больше я никогда не видел дядю Джозефа живым, только говорил с ним по телефону. Нет, он не умер к утру. К обеду ему сделали операцию на сердце, и он снова не умер. Но в реанимацию меня не пускали до конца недели. А мне надо было держать слово, и я уехал волонтером в сирийский госпиталь – мне было все равно куда. Я провел там три года, встретил Ингу, а когда вернулся в Лондон, дядя Джозеф уже умер – мы так больше и не увиделись. Зато нам довелось однажды встретиться с доктором Харви – уже после того, как я окончил медицинский колледж и стал работать врачом. Поговорить нам не удалось, хотя я его узнал сразу – Харви привезли к нам в кардиологию без сознания, его подобрали на улице с остановившимся сердцем. Оно отчаянно не хотело работать – сердечная мышца словно засыпала. Мы откачивали его несколько часов, а потом я решился на операцию и поставил ему водитель ритма. Я рассчитывал, что он придет в сознание на следующий день и расскажет, что с ним произошло. Но к утру за ним приехали полицейские и люди из спецслужб – они показали предписание о переводе в военный госпиталь, и больше я его никогда не видел.

Мне до сих пор кажется, что я в любой момент могу набрать номер и позвонить дяде Джо. Кажется, просто здесь, в Лондоне, дяди временно нет. Хотя умом понимаю, что его действительно нет. Таких людей больше не делают, мы утратили этот рецепт.

2017

Сергей Лукьяненко

Нечто неизменное

Чужой был совсем как человек – только лучше.

Ростом чуть выше среднего, но не настолько высок, чтобы пугаться или чувствовать себя коротышкой. Кожа его была золотистого оттенка, приятного и для белых, и для черных, и для желтых людей. Глаза большие, добрые и умные. Самые радикальные феминистки при взгляде на него млели, а мужчины хотели пойти с ним в разведку, на рыбалку или хотя бы в пивную.

Появление инопланетянина на Земле ознаменовалось тем, что его корабль приземлился возле горящего дома, после чего чужой вынес из огня смеющегося ребенка, мурлычущую кошку и томик пьес Шекспира. Затем чужой посетил две противоборствующие армии, чья артиллерийская дуэль вызвала пожар, и ласково побеседовал с солдатами. Через полчаса на линии фронта начались братания, слезы и раскаянье недавних врагов.

В общем, неделя прошла под знаком чужого.

А теперь он собирался улетать.

Вначале их было больше тысячи – отобранных по всей Земле дипломатов, переговорщиков, астрономов, философов и даже писателей-фантастов. После изнурительных трехдневных тестов и проверок их осталось семеро. Пятеро мужчин и две женщины. Белые, черные, азиаты и люди смешанных кровей. Включая карлика и женщину с протезом руки. Самому младшему, китайскому вундеркинду Су Хао Чжану, не исполнилось и четырнадцати. Самым старшим, ирландской художнице Александре Кэйт Хоули и американскому бизнесмену Аарону Шварцгольду, уже минуло восемьдесят.

Но помимо тщательно подобранного культурно-социального разнообразия команда действительно была способна уболтать кого угодно и на что угодно. Они, собственно, и отбор прошли, убедив остальных претендентов в своей исключительности и наивысших шансах на успех.

А теперь они сидели в просторном помещении внутри инопланетного звездолета, и перед ними была одна-единственная задача – уговорить чужого на продолжение контакта с Землей. Ибо, поблагодарив человечество за гостеприимство и пожелав всем людям Земли счастья, здоровья и успехов в работе, чужой сообщил о своем скором отбытии.

– Позвольте мне еще раз повторить, что я покидаю вашу замечательную планету с самыми теплыми чувствами, – сказал чужой. Он сидел в кресле за круглым столом, еще семь кресел были заняты переговорщиками. – Человечество, как и многие другие цивилизации, опасалось пришельцев из космоса. Надеюсь, теперь этот страх стал меньше. В космосе нет места войне. – Чужой мягко улыбнулся. – Это нерентабельно.

Валерий Самойлов, попавший в число переговорщиков как один из самых успешных дипломатов, родился и вырос в Вологде. Сейчас он слышал в чистом русском языке пришельца характерное, знакомое с детства «оканье». Китайский мальчик наверняка слышал шанхайский диалект китайского языка. Британский лорд и филантроп, без сомнения, наслаждался звуками безукоризненно правильной, доступной только ученикам старых элитных школ английской речи. Каким образом пришелец этого добивался, было непонятно, ведь даже губы у него шевелились правильно, Валерий умел читать по губам и русскую, и английскую речь.

– Мы счастливы, что вы посетили нашу планету, – начал диалог Валерий. – Вы вернетесь?

Чужой покачал головой и с явным сочувствием сказал:

– Нет.

– Может быть, какая-то дистанционная связь… общение?

Чужой покачал головой.

– Мы могли бы уговорить вас продолжить контакт? – спросил лорд Акланд.

Чужой на миг задумался. Потом с улыбкой произнес:

– Честность – лучшая политика, верно? Я объясню ситуацию. Разумная жизнь не является в галактике чем-то уникальным. Редкость – отсутствие жизни или жизнь, не развившая разум. Множество цивилизаций находятся в постоянном контакте друг с другом, но это происходит, когда они могут что-то друг другу дать. Я, к сожалению, не нашел ничего, что Земля была бы способна дать моему народу. Пройдут сотни или тысячи лет, и все изменится. А пока – вы неинтересны.

– Понимаю. – Акланд уважительно кивнул. Британского лорда невозможно было шокировать прагматизмом. – Но отношения между людьми не исчерпываются товарно-денежными. Существует и гуманитарный аспект, помощь менее развитым культурам.

– Гуманитарный – это ведь значит «человеческий»? – уточнил чужой. – Но мы не люди, пусть вас не обманывает моя внешность. Космос огромен, расстояния велики, у всех свои интересы. Если нет фундамента в виде взаимной пользы, то отношения приносят только вред. Я знаю, кто вы, и знаю вашу цель. Вы хотите убедить меня сотрудничать с вашей планетой. Ничего не имею против! Убедите меня. Предложите хоть что-нибудь, чем я заинтересуюсь. Никакого обмана. Дайте нечто уникальное!

Самойлов обменялся взглядами с Акландом. Чего-то подобного они и ожидали. Проявив при первом контакте явное дружелюбие и продемонстрировав свои возможности, чужой в дальнейшем не делился никакой информацией и не пытался остановить другие человеческие конфликты. Веки Акланда дрогнули, будто он кивнул Самойлову бровями. Потом Акланд посмотрел на Аарона Шварцгольда.

– Материальные ресурсы Земли? – сделал первый заход великий бизнесмен.

Чужой по-доброму засмеялся, будто продавец в конфетной лавке, с которым ребенок попытался расплатиться нарисованными денежками.

– Таскать уран или платину через межзвездное пространство? Даже гайлит не стоит таких трудов!

– А что такое гайлит? – с живейшим интересом спросил Шварцгольд.

Чужой махнул рукой.

– Нечто уникальное. Не важно. В Солнечной системе его все равно нет. Никакой минеральный ресурс не является настолько ценным, чтобы транспортировать его от одной звезды к другой.

Самойлов мрачно подумал, что, несмотря на слова чужого, тот все-таки проверил Солнечную систему на наличие таинственного гайлита. Значит, лукавит. И это, как ни странно, Самойлова обрадовало. Ложь и недоговоренности – хлеб дипломата.

Шварцгольд развел руками, мол, я же вам говорил.

Но Акланд не сдавался.

– Я понял вашу точку зрения. Тогда давайте попробуем вернуться к вопросу взаимодействия цивилизаций. Если ваш народ поможет Земле развиться, вы обретете надежного друга и союзника. Может случиться так, что вам потребуется помощь, и люди ее окажут!

Чужой кивнул и ответил:

– Это интересная точка зрения, и я готов с ней согласиться. Верный друг и союзник может пригодиться любой цивилизации. Я даже признаю, что подобные ситуации мне знакомы. Но…

Он сделал паузу. Вздохнул. Обвел взглядом всех сидящих за столом.

– Но я внимательно изучил вашу историю. В ней нет примеров благодарности за оказанные благодеяния. Ни в древней истории, ни в новейшей. Напротив, помощь более развитого народа менее развитому вызывала в том обиду, раздражение, леность и предательство. Вы, люди, цивилизация торгашей и прагматиков. Не в обиду вам будет сказано. Поэтому и наши отношения могут стать либо прагматичными и взаимовыгодными, либо никакими.

Лорд Акланд сидел как оплеванный. Впрочем, и другие члены делегации старались не смотреть ни друг на друга, ни на чужого.

Самойлов кашлянул и сказал:

– Мы уважаем ваше мнение, хоть и не совсем с ним согласны. Человечество меняется. Но это ваше мнение и ваше решение.

Чужой кивнул.

– Возможно, речь может пойти о… науке? – Самойлов глянул на юного китайского гения. Тот, не дрогнув ни единым мускулом на лице, принял эстафету. Что удивительно – Самойлову казалось, будто Су Хао заговорил по-русски. С Акландом такого эффекта не возникло, видимо, потому, что английским Самойлов владел в совершенстве. Удивительная технология чужого позволяла им понимать те языки, которых они не знали, не вмешиваясь в знакомые. Одно лишь это могло изменить всю жизнь на Земле!

– Господин пришелец, – громко сказал китайский мальчик, поправляя старомодные круглые очки. – Вы прошли по дороге познания мира огромный путь, мы лишь сделали первые шаги. Но позвольте нам идти рядом! Познание бесконечно, научные знания бесценны, но не весят ни единого ху!

Самойлов еще раз задумался о прихотливости инопланетного перевода.

– Достойное предложение, – сказал чужой с доброй улыбкой. – Что ж, удиви меня. Предложи нечто уникальное. Продемонстрируй, что может человеческий разум.

Су Хао открыл принесенную с собой папку и с поклоном вручил чужому увесистую пачку бумаги. Самойлов знал, что там. Все открытия и достижения человечества, включая те, что считались совершенно секретными.

Чужой принял стопку листов, взвесил в руке, положил на стол. Сказал с сочувствием:

– Вы старались.

– Прочтите, – предложил Су Хао.

– Уже, – ответил чужой. – Старались – это не про сбор всех достижений вместе, а про сами достижения.

– А вы прочли про антигравитацию? – не выдержал Су Хао. – Это моя разработка…

– Ты хороший мальчик, – ответил чужой. – Но у тебя там ошибка в формуле.

Самойлову показалось, что вундеркинд расплачется. Но тот сдержался.

– Позвольте и мне сказать несколько слов, – церемонно произнесла Александра Хоули. Видимо, она заговорила по-ирландски, поскольку Самойлов слышал русскую речь. – Я изначально сомневалась, что вас заинтересует наше золото или наша наука. И соображения гуманности, простите, Акланд, неприменимы между людьми и другим биологическим видом. Но есть настоящая универсальная ценность! То, что дорого и понятно всем разумным существам. То, что говорит на одном языке без перевода – как мы сейчас.

– Так-так-так! – заинтересованно произнес чужой.

– Это – искусство, – торжественно сказала Александра. – У меня есть для вас дар. Мальчик, помоги мне…

С помощью Су Хао и Шварцгольда, который то ли с какого-то перепугу отнес обращение «мальчик» к себе, то ли решил проявить инициативу, Александра распаковала принесенный с собой тубус. Самойлов догадывался, что там, хоть и без конкретики. Так что, когда юный китаец и немолодой еврей растянули полотно, он посмотрел на него с живейшим интересом.

Это было восхитительно.

Казалось бы – всего лишь зеленая долина под лучами встающего солнца. Ничего, что напрашивалось, – ни человеческой фигуры, ни ручейка, ни камня. Только зелень травы, голубизна небес и желтизна солнца.

Но это было как окно, открытое в иной мир, в любимую художницей Ирландию.

– Как жаль, что мое зрение отлично от вашего, – произнес чужой, разрушив восхищенную тишину. – Как и слух, кстати. Но я понимаю… позвольте преподнести ответный подарок.

В стене возник проем, за ним – огромное помещение, заставленное коробками, ящиками, контейнерами всех форм и размеров.

– На каждой планете дарят, – сообщил чужой. – Ну… это пойдет, наверное…

Плоский контейнер размером метр на два выплыл из хранилища и плавно подлетел к чужому. Су Хао горестно вздохнул. Повинуясь взмаху руки чужого, контейнер раскрылся, и они увидели картину.

– Это вам, – сказал чужой. – Я забыл, откуда именно, но вам должно понравиться.

Шварцгольд едва не выпустил свой край полотна. Су Хао охнул.

На картине тоже был пейзаж. Только это было море – переливающееся синим и зеленым от лазури и аквамарина до бирюзы и нефрита. Над морем нависло низкое белое небо, белое не от облаков, а по своей природе, облака скользили в нем тусклыми серыми тенями. Картина была неподвижна, зрение не обманывало, но в то же время она жила, казалось, что волны плещут, в глубинах бродят смутные силуэты, а клочья пены вот-вот вылетят наружу…

– Возможно, вам будет интереснее любоваться данным образцом искусства, – сказал чужой.

Самойлов тревожно подумал, не хватит ли старушку удар. Но Александра воскликнула:

– Спасибо! Спасибо вам! Теперь я понимаю, что жила ради того, чтобы увидеть это!

Контейнер с картиной закрылся и аккуратно опустился к ногам художницы. Та вцепилась в него, будто боялась, что подарок отберут.

Акланд глянул на Саймолова, спрашивая совета. Тот поколебался лишь миг, после чего кивнул епископу Петру. Крупный, улыбчивый чернокожий мужчина был одинаково известен что в светских кругах – как замечательный полемист и общественный деятель, что в церковных – как теолог и философ религии.

Петр сразу зашел с козырей.

– Скажите, что вы думаете о Боге?

Чужой поглядел на него с интересом.

– Честно?

– Конечно. – Было видно, что Петр готов к долгому спору с убежденным атеистом.

– Я его глубоко уважаю, – сказал чужой. – Хотя при встречах мы много спорим и не сходимся во мнениях. Но вера – это личное, и мы с вами не станем обсуждать эту тему.

Петр так и остался сидеть с застывшей на лице улыбкой, а в разговор, не спрашивая разрешения у неформальных лидеров, вступила самая, пожалуй, странная участница группы – Маеко. Молодая красивая японка за последние пять лет совершила десятки афер, прогремевших на весь мир. В Германии она продавала дешевую экологически чистую энергию, получаемую путем сжигания углерода, в США организовала клинику по лечению ожирения высококалорийным питанием; китайским предпринимателям впарила партию фальшивых планшетов и смартфонов, в России организовала выпуск лечебной водки, а в Японии – чемпионат мира по игре в кантё. Казалось, она задалась целью обмануть каждый народ на его собственном поле. В группу переговорщиков она попала из тюрьмы, где отбывала немыслимо длинный срок, причем – уже получив амнистию и серьезный гонорар за попытку переубедить чужого.

Как ни странно, в этот раз перевода не было. Маеко что-то говорила мелодичным нежным голосом, чужой слушал – временами односложно отвечая по-японски. Потом чужой глубоко задумался, потирая лоб длинными холеными пальцами. Переговорщики с надеждой переглядывались, Маеко неотрывно смотрела на чужого.

Тот вздохнул и начал ответную речь. На японском.

Речь чужого длилась почти пять минут. Несколько раз Маеко порывалась что-то вставить, но, повинуясь укоризненному взгляду пришельца, замолкала. Потом опустила взгляд и несколько раз кивнула.

Наступила тишина.

– К чему вы пришли? – спросил Самойлов.

– Очень нехорошо обманывать кого-либо и вынуждать делать то, что ему не нужно, – медленно произнесла Маеко. – Я попрошу вернуть меня обратно в тюрьму, мне надо отбыть свой срок.

– То есть контакт не продолжится? – уточнил Акланд.

– Разумеется, нет! – возмутилась девушка. – Ему это не нужно, он ведь все ясно объяснил.

Чужой, спокойно дожидавшийся окончания разговора, перевел взгляд на Самойлова и спросил:

– Вы тоже хотите мне что-то предложить?

Валерий встал, виновато развел руками:

– Хотел. Но не стану, ведь вы правы. Земля и впрямь не может ничего предложить вашей цивилизации. Наша наука, техника и, увы, культура – проще и примитивнее. Мы не достигли высот ни в теологии, ни в физике. Справедливого общества мы также не построили. Как мы можем претендовать на общение с иными цивилизациями? Но я хотел бы от лица всей Земли поблагодарить вас за визит на нашу планету. Ваше появление на Земле – самое чудесное, что случилось с человечеством. Спасибо. Мы будем хранить память о посещении и, возможно, через сотни или тысячи лет станем достойны постоянного общения с вами!

И Самойлов поклонился чужому.

* * *

Назад ехали в молчании. В недоуменном молчании. Микроавтобус медленно катил через периметр безопасности вокруг корабля чужого; сверкающий белый шар звездолета остался далеко позади. Старенькая художница цеплялась за футляр с подаренной картиной. Китайский вундеркинд держал на коленях папку с ответным даром чужого – еще неизвестными на Земле научными теориями и инженерными технологиями. Шварцгольд прижимал к груди маленькую черную коробочку – устройство для межзвездной связи.

Первым не выдержал Акланд.

– Валерий, вы должны объяснить!

– Что именно? – кротко спросил Самойлов.

– Почему чужой передумал? Почему он пошел на настоящий контакт?

– Когда контакт не нужен, то на него вообще не идут, – ответил Самойлов. – Все эти «вы нам ничего не можете дать», «таких, как вы, полным-полно», «мы неизмеримо умнее, добрее и совершеннее» – это так… топорщенье перышек.

– Согласен, – сказал Акланд. – Мы из этого и исходили. Но ведь он все отверг! Все разумные доводы! А ваша беспардонная, омерзительная лесть – сработала! Почему у вас получилось? Почему не получилось у нас? Это какая-то русская черта? Умение льстить властям? Пресловутый рабский менталитет?

Самойлов засмеялся.

– Ну что вы. Национальность тут вообще значения не имеет. Дело совсем в другом. Вот у Александры и Маеко – никаких шансов не было изначально…

– Чужой – сексист?! – возмущенно воскликнула художница.

– Не в том смысле, как вы подумали, – покачал головой Самойлов. – Все ведь было ясно с самого начала, надо только отвлечься от внешности, она у чужого так же иллюзорна, как и речь. Но Петру трудно было понять происходящее, он достойный сын католической церкви и следует целибату. Наш китайский друг слишком юн, а господин Шварцгольд слишком стар. Уважаемый господин Акланд в силу своих предпочтений тоже далек от подобных ситуаций…

Акланд смущенно отвел глаза.

– А я, конечно, не Дон Жуан и не Казанова, – вздохнул Самойлов. – Но уж на то, как женщина кокетничает и набивает себе цену при знакомстве, – насмотрелся. Восхититься в ответ, осыпать комплиментами и робко признаться в любви – это всегда работает.

Он бросил через плечо последний взгляд на космический корабль и добавил:

– Даже если женщина с другой планеты и приняла облик мужчины.

Наталья Резанова

Стою на полустаночке

– …В цветастом полушалочке, а мимо пролетааают поезда, – бубнит баба Дуся, старательно перебирая спицами. Чем еще заняться стрелочнице через пару часов после начала смены, когда, согласно расписанию, в ближайшее время не ожидается прибытия даже самого разнесчастного товарняка.

То, что накинуто на плечи стрелочницы, трудно назвать полушалком, тем более цветастым. Это нечто серое и бесформенное – первый опыт бабы Дуси в области вязания. Не так давно она приобрела несколько мотков шерсти генномодифицированного марсианского муфлона у заезжего коробейника. То, что у нее получилось, глаз не ласкает, зато спасает от приступов радикулита.

То, что пролетает мимо, поездами тоже не принято называть, вот составами – да. Два часа назад, когда баба Дуся только заступила на вахту, сменив Михалыча, который отправился спать, мимо прошел грузовик «Сент-Манди» Британского Альянса. Следующим в расписании – не скоро еще, правда, – китайский «Далян» с рабочими, зафрахтованными «Глобал терраформерз». Как столетия назад китайские мигранты прокладывали рельсы через бескрайние прерии дальнего Запада, примерно так же они трудятся на окраинах Пояса астероидов. Ибо героические десятилетия раздела космических территорий, когда конкистадоры в панцирях железных преследовали звезду в буквальном смысле, и весь прочий штурмундранг – канули в прошлое. Первая и Вторая космические давно отгремели и забыты. Все поделено, все устаканилось, и настала пора рутины.

Это не в теории, а на практике пришлось познать Феде Кизгайло, выпускнику Магаданского космического медучилища, присланному на Кениду товарно-пассажирскую по распределению.

Федя был не дурак, но он был молод, а киноэпики и голосериалы, рисующие пересадочные станции уголками романтическими и экзотическими, где толпятся в шумных барах лихие космические волки и доступные красотки, творят тлетворное влияние. Увы. В действительности Кенида оказалась совершеннейшим аналогом какого-нибудь степного полустанка между Мухосранском и Ёлкино-Шишкеевым. Этот обломок гранита, висящий в пустоте, не удостоился даже терраформирования. Обошлись типовым жилым куполом. Пассажиры здесь высаживались крайне редко. Даже грузы, которые надо было перенаправить, в основном оставлялись в прицепных составах на орбите. Очень редко что-то долгохранящееся спускали на челноках и перегружали на склады. Для того и держали на Кениде бригаду грузчиков и оператора. Еще несколько человек обслуживающего персонала – надо ж что-то есть и за чистотой следить. И за порядком. Крепкие напитки были строго запрещены, но наш же человек из чего угодно самогон соорудит, поэтому местный полисмент Вася регулярно производил обыски.

Вообще, казалось бы, проще сделать станцию полностью автоматической, в крайнем случае оставить пару операторов, чтоб один бдил над диспетчерской, другой – над роботами-грузчиками. Ан нет, жизненный опыт показал – если техника находится вне постоянного контакта с так называемым человеческим фактором, она значительно быстрее выходит из строя. Протухает, как в народе говорят. Почему мощной и высокоточной технике необходимы слабые, не склонные к дисциплине человеческие особи – неизвестно. Но дело обстояло именно так. Принято было считать, что для полноценной работы товарно-пассажирской станции необходимо 70 человек, но на Кениде их даже в самые лучшие времена было не больше полусотни. В худшие – человек тридцать. Меньше нельзя, иначе по существующим правилам станцию просто закроют. А вообще экономили на всем, сюда даже врач по штатному расписанию не полагался, обошлись фельдшером. Оттого Федя сюда и попал. Конечно, он был наслышан всяких ужастей про неведомые вирусы, вызывающие неведомые земной медицине болезни, но пока что ни с чем серьезней бытового травматизма не сталкивался. Но если тут несоответствие космических баек истине радовало, то разочарование вызывало отсутствие пресловутого бара с красотками.

Нет, стандартный буфет тут имелся. И буфетчица Роза еще не совсем достигла пенсионного возраста и, наверное, кому-то из работяг даже нравилась. Но Федя таких горластых теток побаивался. Еще из одиноких женщин имелись складская учетчица Агриппина Клавдиевна, дама более чем почтенная, и, разумеется, баба Дуся.

Кое-кто из рабочего состава притащил за собой жен, это разрешалось. Но в семейные отсеки Федя знакомиться не совался. Остальным-то он вылечит бытовые травмы, а ему кто?

В общем, то еще захолустье попалось Феде в качестве первого места работы. Жизнь проходила, вернее, пролетала мимо. Сверкали множеством бортовых огней, точно рождественские елки, роскошные круизные лайнеры вроде знаменитых «Гигантика» и «Пацифика». Сумрачными силуэтами рисовались на экранах внешнего обзора линкоры КВС. Разворачивали солнечные паруса яхты владельцев корпораций. Но эти все никогда здесь не останавливались. Удел твой, Кенида, – товарняки и еще раз товарняки да немногие транзитные пассажиры. Бедные либо до жути экономные, просчитавшие, что с пересадками им выйдет дешевле, чем прямым рейсом. Бранить их не стоило – наличие транзита отчасти окупало содержание станции. Исключения были редки, на памяти Феди было только одно – вставшее здесь на дозаправку корыто фольклорной экспедиции, отправившейся собирать ненормативные былички шахтеров Ганимеда. Судя по рожам фольклористов, исходное топливо они просто выпили.

Пассажиры станцию несколько оживляли, от них можно было узнать новости, которые не передавали по головизору, но в целом Феде оставалось лишь считать календарные дни, которые он обязан был здесь отработать. При наличии трудового стажа он надеялся найти место получше, а не застревать в этом прибежище стариков и неудачников.

– …у горизонта сходятся… где ж вы, мои весенние года… – бубнит баба Дуся, считая петли. Непривычный человек, глянув в глаза стрелочницы, мог бы испугаться. На станции многие имели вживленные чипы, позволявшие напрямую подключаться к погрузочно-разгрузочной технике. Но баба Дуся, хоть ее весенние года остались давно позади, была в этом смысле гораздо круче. Ее зрение было полностью компьютеризировано. Ей не нужно было смотреть на мониторы – с такими глазами она получала сигналы от прибывающих составов непосредственно. Федя как медик знал, что операция по замене обычных глаз на компьютерные стоит изрядных денег, но, видимо, баба Дуся как пенсионерка имела определенные скидки. Но операция ей окупилась – без сомнения, именно из-за подобной технической модификации начальник станции принял бабу Дусю на работу, отдав ей предпочтение перед более молодыми претендентами. Осип Маркович Допплер, начальник станции, – человек очень и очень экономный и расчетливый.

И, приняв сигнал, баба Дуся передает его начальнику станции:

– Клипер под идентификационным номером Ш29, приписанный к Великой Нигерии, запрашивает разрешение на загрузку контейнеров с грузом, номера контейнеров прилагаются.

Ничего экстраординарного в запросе нет, хоть корабль прибывает не по расписанию. Ничего приятного. Корабль под нигерийским флагом в космосе примерно то же, что в море века полтора назад – под либерийским. Великая Нигерия, не имеющая собственного космофлота, нынче сильно приподнялась, продавая лицензии свободным торговцам на право рассекать пространство под своим флагом. Определить, что это за корабль, по ай-ди невозможно, «нигерийцы» их то и дело перебивают.

Но Допплер – мужик тертый, его такими мелочами с толку не собьешь. Вот потому и работают на космических станциях по-прежнему человеки, а не машины. Машина бы зависла, а Допплер без промедления отвечает:

– Свяжи-ка ты их напрямую со мной, как подойдут. А пока пусть на орбите повисят. Разрешение на посадку – только для челнока. Загрузка контейнеров – после того, как своими глазами увижу документы.

У Допплера глаза и вправду свои, а не такие, как у бабы Дуси, и годами он помоложе. Но тоже уже в летах. На лацкане пиджака у него значок, свидетельствующий, что служил Допплер в славной гвардейской аэрокосмической дивизии имени Гречко, правда, в хозчасти.

Феде насплетничали – и не Роза с Грипой, а мужики на медосмотре, – что после дембеля Осип Маркович работал главным бухгалтером золотого прииска на Архангельске-13. Завидная должность! Но там что-то плохое случилось – то ли вправду имелись хищения, то ли оклеветали Марковича, на хлебное место позарившись, но поперли его оттуда. Теперь вот здесь сидит.

Федор склонен был думать, что не было никаких хищений, иначе бы Допплера не в это захолустье задвинули, а в тюрьму. Но Кенида, как сказано, – место для пенсионеров и неудачников…

Поскольку начальник распорядился насчет того, чтоб готовились принять челнок, новость о том, что, возможно, будет внеплановая посадка, распространилась. Несколько любопытствующих, свободных от вахты, выбрались на перрон.

Буфетчица Роза произвела срочную ревизию своих припасов. Это работникам станции крепкие напитки были запрещены, транзитным пассажирам – пожалуйста. (Может, именно наличие напитков и притягивало работяг к Розе, а вовсе не ее прелести. Но сейчас речь не об этом.)

Федор тоже оставил медотсек. Все койки в стационаре пустовали, никто на прием не записывался, и он вышел прогуляться. На перроне пока ничего и никого нового не увидел. Поздоровался с Антоном Сицким, бригадиром грузчиков, отиравшимся у дверей буфета.

Полисмент Вася сидел на лавочке и то ли дремал, то ли наблюдал за происходящим из-под тяжелых век.

Военизированной охраны на Кениде, в силу малых размеров станции, не полагалось. За все про все был Василий. Он обращался к Допплеру, чтоб выделили ему сменщика, вон стрелочники и те в две смены работают, а он один и без выходных. На что экономный Осип Маркович отвечал, что он тоже один и без выходных, «а ты, Вася, и так спишь целыми днями».

Тут начальник был не совсем прав. Василий просыпался, когда случались драки, а они пусть нечасто, но случались, живые же люди кругом. Опять же, обыски на предмет самогонных аппаратов и изъятия запрещенных напитков. В общем, блюл порядок под куполом. И в общем, справлялся. Летальное оружие на Кениде было запрещено, но Васе хватало шокера и табельного парализатора.

Охрана ценных грузов в обязанности Василия не входила. Как сказано, в основном грузы, дожидавшиеся транзита, располагались на орбитальном кольце. Рабочие цепляли нужные контейнеры к составам, чалившимся к орбитальному кольцу. Короче, для охраны была сплошная автоматика, и ведал ею не полисмен, а непосредственно начальник станции.

И сейчас он единственный на Кениде (кроме Розы и бабы Дуси, конечно), кто был занят делом. Охранная автоматика на Кениде имелась, а вот современного вооружения не водилось. Но в распоряжении Допплера имелось самое серьезное оружие – бюрократия.

На мониторе в его кабинете нарисовался коренастый мужик лет сорока, весь какой-то белесый. Не альбинос, нет, просто очень белобрысый, со светло-серыми глазами. Нигериец, мать его.

– Говорит Арсен Мещера, – сказал он, – командир клипера Ш29.

– Вас слышу.

Русский у капитана был чистый, региональный акцент незаметен. Фамилия и белобрысость наводят на мысль о славянском происхождении, но это ничего не значит, как и язык. Уже подросло второе поколение, родившееся за пределами Земли. И особи, надо сказать, попадаются экзотические, все зависит от причуд терраформеров – и цвет волос, и общая пигментация.

Здесь, в Поясе, национальные анклавы – в основном на псевдопланетах, где расположены представительства: на Палладе – российское, на Церере – Паназиатское, на Весте – американское, на Гигее – евроазиатское (потому что паназиатское, по большому счету, – китайское, и представители тех стран, у которых до сих пор терки с Китаем, переместились сюда).

– Слушаю вас внимательно.

– Нам нужно получить пару контейнеров, номера…

– Я видел номера. Груз числится за Череповецким металлургическим комбинатом.

– Они перепродали заказ. Потому мы за ним и прибыли.

– Вот это мы с вами обсудим, когда вы мне лично представите соответствующую документацию.

– Шеф, – Мещера сохранял спокойствие, но определенно не утратил еще надежду объехать Допплера на кривой козе, – неужели из-за пары вагонов с неочищенной породой будете волокиту разводить?

– Буду. За этим здесь и поставлен.

– Я вам всю документацию вышлю. На кой нам тут лишние часы висеть, челнок гонять, горючее жечь?

Может, на кого другого доводы и возымели бы действие, но Допплер был непреклонен.

– По электронке любую туфту можно прогнать. Пока не увижу накладные в натуре, со всеми печатями и подписями, и сам не подпишу, команды на загрузку не дам. А счет за расход горючего представите нанимателю. Во всем должен быть порядок.

Осип Маркович вовсе не думал издеваться над собеседником. Он всегда так вел дела – в аэрокосмической имени Гречко не забалуешь, будь ты хоть десантник, хоть каптенармус.

Попрепиравшись еще какое-то время, Мещера вынужден был смириться. Сказал, что высадится сам, а с ним его помощник и счетовод, он тоже не берцами щи хлебает, у него тоже есть кому приход-расход проверить.

Допплер распорядился, чтоб гостей приняли, и вскорости от борта «шакала», как часто называли корабли этого типа, отвалился челнок.

Федя и прочие, пребывавшие на перроне, разумеется, не были свидетелями переговоров, хотя старожилы Кениды легко могли бы их представить. Так что Арсена Мещеру и его спутников они увидели, когда те уже миновали пропускную камеру.

Помощник и счетовод тоже определенно не были уроженцами Великой Нигерии, хотя носили на комбинезонах нашивки с ее флагом. Оба были с виду помоложе своего капитана, но не юнцы. У одного была налысо выбритая башка со следами ожогов, сломанный нос, который и без того был горбат, – и весь этот парень был какой-то гнутый и ломаный. Второй был маленький, толстенький, но подвижный, с темными кучерявыми волосами. Федор мог бы поклясться, что высокий – старпом, а кучерявый счетовод, но клятвы от него никто не требовал, и это хорошо, потому что он ошибался.

Спутники капитана не двинулись в буфет дегустировать запрещенные местным работягам напитки, а дисциплинированно последовали за своим боссом в кабинет Допплера. Кабинет этот был невелик, аппаратура связи и полки с распечатками документов занимали там большую часть пространства, и сразу показалось, будто у начальника толпится множество народу, а не всего три посетителя.

Когда Мещера представил своих спутников – старпома Жо Деклерка и счетовода Микулая Орвата, – Допплер сразу рассмотрел татуировку, выглядывавшую из-за левого рукава помощника.

– Галактический легион, э?

– А вы, я погляжу, разбираетесь, – сказал кучерявый толстяк.

Спрашивать, по какой причине Деклерк покинул крупнейшее в известном космосе формирование наемников, Допплер не стал – не его это дело.

– Что ж, господин Мещера, давайте ваши накладные.

Капитан выложил бумаги на стол. Допплер изучал их, как список приданого для невесты сына.

– Тэк-с. Действительно. Контракт на доставку неочищенной породы с Белоозера продан Череповецким металлургическим межпланетному концерну «Лемут». Почему они вас наняли, у них вроде свой грузовой флот имеется?

– Мы были ближе всего к вам, – ответил Мещера. – Шли через Звездное Болото, туда тяжелые транспортники не суются.

– Ясно. – Звездным Болотом именовался тот квадрат Пояса, где астероиды большей частью равнялись объемом с крупными валунами. Шнырять между такими в пространстве не многие рисковали.

– Там с нами связались, – продолжал Мещера, – а на Мэйжень мы получили документы.

Мэйжень была ближайшая к Кениде станция, состоявшая, естественно, в ведении Паназиатского союза.

– Ясно. – Допплер достал вечную авторучку фирмы «Харпер» (вечной именовала реклама, а так-то лет двадцать работает, не больше), расписался. Затем передал ручку Мещере.

Капитан и дерганый Орват, не произнесший не единого слова, поставили свои закорючки.

– Ну, вот и все.

– А вот и не все. Нужна еще печать, а печать у нас ставит учетчица.

– Да что вы за волокиту такую развели! Станцию плевком сшибить можно, а по инстанциям гоняете, как в столице.

– Ничего не могу поделать. Порядок такой. Прогуляйтесь до складской конторы, тут ходу-то всего ничего, Грипа вам печать шлепнет, и можете получать свою породу.

– Ладно. Где эта контора?

– Пройдете по перрону, а дальше от диспетчерской третий поворот. Эй, капитан, свой экземпляр накладной не забудьте!

На перроне все было по-прежнему. Даже те любопытные, что вылезли поглазеть на новые лица, убрались обратно. Только полисмен бессменно дремал на посту, Антон надеялся перекупить у транзитников бутылку крепкого, а Феде скучно было возвращаться в пустующий медотсек.

Пришлая троица почти успела свернуть за диспетчерскую, когда захрипели динамики. Сквозь помехи на частоте громкой связи прорвался голос Допплера:

– Грипа, Грипа, слышишь меня? Заблокировать складской отсек! Всем, кто на вахте, – заблокировать посадочную площадку! – Хрипение прекратилось, связь заработала как следует, и Допплер заорал во всю глотку: – Всем! Всем! Всем! Заблокироваться! Уровень опасности – красный!

Федор не предполагал, что реакция у него будет хуже, чем у полисмена Васи. Василий и старше, и толще… но фельдшер растерялся и замер, лупая глазами, а Василий был уже на ногах, и парализатор направлен на пришельцев.

– Всем стоять! Руки за голову! Кто шевельнется – стреляю!

Пропускная камера сигнализирует, если кто-то из транзитников пытается протащить на Кениду летальное оружие. Когда эти трое покинули челнок, сигнала не было.

Так что Вася предполагал, что ничего серьезнее ножей и шокеров у этих парней не имеется. А выбивать такие штуки у разгулявшихся грузчиков он был привычный.

Он ошибся. Прогресс, к сожалению, неостановим.

Рука Деклерка, та самая, с татуировкой (а может, это и не рука была, а биопротез), раскрылась на части, как цветок-живоглот из ужастика, и оттуда выдвинулся старый армейский пистолет-пулемет из тех, что по нынешним временам сняты с производства и считаются уничтоженными.

Надо отдать должное полисмену – он все же успел выстрелить первым. Но и у бандита реакция была отличная. Он сумел уклониться от заряда парализатора, а вот Васю пуля не миновала. Он пошатнулся, зажимая рану, и увидев кровь, стекающую из-под руки, Федор вышел из ступора. Он инстинктивно метнулся к Василию и едва не получил следующую пулю – стрелял ломаный, который все-таки оказался не счетоводом. Однако Антон, бросившись под ноги, сбил Федора на пол, точнее, на металлопласт перрона, и пуля прошла над головой. Федор пытался вырваться, сипел: «Пусти, там человек ранен», но Антон держал его цепко.

– Успеешь, сестрица милосердная! Пиратское нападение у нас, усек?

– И что?

– А то, что они сейчас диспетчерскую брать пойдут. Сообщать подельникам, что их раскрыли и надо грабить в открытую.

– Но начальник… начальник же приказал, чтоб все двери заблокировали!

Антон тяжко вздохнул. Возможно, это означало: «А черт его знает, что у них еще припрятано», возможно, что-то еще. В любом случае, как только пираты скрылись из виду, Антон отпустил фельдшера, и тот кинулся к страждущему. Как хорошо, что Федор прожил здесь не так долго, чтоб пренебрегать правилом: набор первой помощи всегда носить с собой. Был бы он настоящим врачом, полагался бы ему еще и диагност, но ничего, справится и так, убеждал себя Федя.

Он был так занят, что потерял представление о времени. К действительности его вернул возгремевший из динамика голос – и голос этот был Феде хорошо знаком.

– Внимание, внимание, всем патрульным кораблям сектора. Пиратский «шакал» под нигерийским флагом покинул орбиту станции Кенида с похищенным грузом. Могли сменить номер, передаю визуальные параметры. У нас? Нет, у нас проблем нет…

Федор поднялся, с трудом двинулся в сторону диспетчерской. Он и не догадывался, что так устал.

Дверь в диспетчерскую была приоткрыта. И она не была взломана или оплавлена. На пороге лежал человек, именовавший себя Арсеном Мещерой. Из его левого глаза торчала вязальная спица. У Деклерка, свесившегося с кресла, спица пробила горло. Ноги третьего, не-счетовода, торчали из-за стола, за которым баба Дуся вела беседу по дальней связи. На столе лежал бесформенный полушалок.

Федор обернулся. Начальник станции стоял перед своим кабинетом.

– Щенки, – бурчал он. – Они еще мне будут бумажки от концерна «Лемут» подсовывать. Как будто я не в курсе, когда их национализировали…

* * *

Последующие дни Федор по преимуществу был занят раненым. Ему впервые приходилось делать такую сложную операцию, и даже когда стало ясно, что Василий выживет, фельдшер все равно боялся покидать медотсек. Ну, зато теперь, надо полагать, Василию пришлют сменщика…

Антон навещал его, рассказывал новости.

– Их перехватили сразу за Мэйжень. Такой шухер был…

– Из-за контейнеров с породой?

– Ну, ты даешь, Федор. Вас в Магадане чему-нибудь, кроме прямой специальности, учат? Контейнеры-то с Белоозера были. Там точно – копают породообразующий материал. А из него при очистке добывают переходные металлы. А это, парень, сильно дороже золота… Полицейский катер прилетал, забрал жмуриков. Ихний начальник сказал: «Повезло вам тут, что у них оружие в руки было вживлено. Был случай, когда одному такому умельцы в задницу ракетную установку вмонтировали…»

– Не вешай мне на уши лапшу. Я этот анекдот еще в детском саду слышал. Ты мне вот что скажи, Антон… это как-то странно. Если Допплер сразу понял, что это пираты, почему он из своего кабинета не вызвал помощь? У него там канала дальней связи нет? И почему он Агриппину предупредил так, чтоб его услышали? Получается, он нарочно дал знать пиратам, что их раскрыли.

– Потому что при всех других раскладах «шакал» мог дать залп по станции. Хрен их знает, может, у них там плазменные пушки были. А пока у нас были их капитан с помощничками, палить бы не стали. А что объявил всем – чтоб народ позакрывался на время стрельбы. Это уж Васе не повезло, так на то он и полисмент, должность у него такая. А Маркович мужик понимающий, ему палец в рот не клади…

– Но ведь дверь в диспетчерскую не заблокировали. Баба Дуся что, не поняла?

– Вот и правда, ничему вас, соплежуев, не учат. Это ж капитан Авдотья Пахомова, она же Дуся Агрегат, ветеран обороны Паллады, слыхал про такую? Вижу, что не слыхал, это ж еще в Первую космическую было, когда Пояс делили. Короче, тогда ей глаза напрочь и выжгло. Ну, в те времена правительство ветеранов очень уважало, ей новые глаза вставили, лучше прежних. А сейчас времена другие, мирные, на пенсию при нынешних ценах не проживешь, вот она к нам работать и пошла. Но Маркович, конечно, был в курсе.

– Так получается, Допплер их прямо к ней и отправил?

– Ну да. Предположим, повязали бы их, так держать нам арестантов негде, они б сбежали, и вообще неизвестно, что у них там еще вживлено. А сдали бы властям сектора, они б себе адвокатов нашли, отмазались, небось слышал, как это бывает. А так – все к лучшему.

– К лучшему?

– Разве нет? У нас тут живется тихо-мирно, без всяких бед, ежели умеючи. Вот посмотри. Теперь Череповец Кениде страховые выплатит. А если те придурки были в галактическом розыске, за них тоже положено. На тех деньгах, что нам на провиант и на ремонт выделяют, станция бы давно скисла, а так ничего, выкручиваемся. Теперь вон даже, может, Ваське на компенсацию за ранение и бабушке на премию хватит. Так что учись, салага, тебе еще долго здесь работать…

* * *

А мимо пролетают поезда…

Михаил Тырин

Законник

04.2188.36:016 по шкале Лоренца при посадке на вторую планету системы А876-g Плаза потерпел крушение автоматический грузовой модуль «Цезарь-5», доставлявший технологический груз на строительство геологической станции «Лючия». Строители успели сообщить о разрушениях и жертвах. Спасательная экспедиция достигла Плазы через три месяца…

– А ну, подобрали сопли, покойнички! – Кореец шлепком ладони насадил шлем поглубже и вжался в спинку кресла. – Ныряем в ад!

Челнок вошел в атмосферу, словно отбойный молоток в породу, – с натугой, грохотом и тряской.

Продирало до печенок. Команда визжала и улюлюкала, подбадривая себя. Когда уже казалось, что внутренности просятся наружу, рванули выхлопы из тормозных дюз. Навалилась перегрузка, заскрипели страховочные ремни, заныли комариным голосом гироскопы-балансиры, но скоро все кончилось.

– Подъем, покойнички! – Кореец первым освободился от ремней и пинком помог открыться люку. – Пора гулять…

Крюгер трясущимися руками стащил с головы шлем и поднялся. Его шатало, хотелось скорей вдохнуть чистого воздуха.

– Давай шевелись, малахольный. – Кто-то чувствительно хлопнул его по спине. Сквозь гул в ушах он вроде как узнал Марию.

Команда разминалась, отойдя от пышущего жаром челнока, на котором еще похрустывали пластинки теплового щита. С реки дул ветер, принося странный терпкий запах, в груди немного покалывало.

– Слушать меня, покойнички! – Кореец звучно хлопнул в ладоши. – У вас десять минут, просушить трусики и поплакать в платочек. Кому поплохело – кислородные маски в подсумках. Я встречаю груз и сразу вас запрягаю. Иван, пробуй связь с терпилами. Рой, начинай консервировать челнок…

Он отошел в сторону с биноклем и командирским пультом, уставился в небо, где виднелся прямоугольник грузового модуля и три его оранжевых парашюта.

Иван раскрыл параболическую антенну.

– «Лючия» – «Коробочка»… Я «Коробочка», прошу ответить…

Крюгер застыл, уставившись на висящий над горизонтом полукруг Зо – спутника Плазы. Он был огромный и пугающе близкий, покрытый трещинами, словно дно высохшего пруда.

– Первый раз на Плазе?

– Что? – Крюгер обернулся и увидел экспедиционного врача, массивного и длиннорукого громилу, которого все звали Санта. – Ага… я вообще в дальнем первый раз.

– Ну, мы тут и сами… только второй. А ты вроде следователь?

– Инспектор. Инспектор по корпоративному юридическому сопровождению экстерриториальных протоколов.

– Ишь ты… Это серьезно. А делать что умеешь?

– В каком смысле? Я юрист общего профиля с красным допуском. Все могу. Сделку оформить, протокол составить, дознание провести. Полномочия – от регистрации брака до ареста орбитальной станции.

– Оу! – Санта обернулся к Марии. – Эй, подруга, слышала? У нас есть законник! Если найдешь себе тут женишка, он вас распишет.

Мария замахнулась на Санту шлемом.

– Себе лучше женишка найди, принц чудесный!

Грузовой модуль лег на грунт метрах в двухстах от челнока, придавив горячим брюхом рощицу кривых низкорослых деревьев и оцарапав бок о гранитный валун.

– Ау, покойнички! – Голос Корейца доставал везде. – Техника пришла. Заканчиваем пудрить носики, все за работу! Мария – со мной. Ведешь машину, я на связи. Тащим припасы. Иван, Рой – вы сами знаете… Амигос! Эй, амигос, хватит шмаль тянуть, и так уже дураки!

Рамон и Уго бросили окурки и нехотя подошли.

– Вы берете трак с пулеметом, за собой цепляете генератор. Поняли? Вперед!

– Иван прозвонил частоты, связи нет, – доложила Мария.

– Хреново… – Кореец сплюнул. – Запустим воздушку?

– А смысл время терять? Все равно нам туда ехать.

– Тоже верно… – Кореец вдруг заметил Крюгера. – Э, а ты чего стоишь?

– А что делать? – удивился Крюгер.

– А что умеешь? – Тут Кореец с досадой поморщился. – А, ну да… ты же следователь…

– Инспектор, – поправил Крюгер.

Из модуля уже выкатили первый трак – небольшой, приземистый, большеколесный. За ним тащился прицеп с тюками, окольцованными широкими нейлоновыми ремнями.

– Ну… раз ты инспектор, – Кореец вздохнул, – сходи за кустики, пока не тронулись. Дорога дальняя, а я из-за тебя колонну останавливать не хочу.

– Почему дальняя? Сказали же, сядем рядом…

– Вот ты принц чудесный! – усмехнулась Мария. – Двадцать восемь световых лет пролетел, а еще сотня километров – и расстроился. Часов десять нам идти. По берегу, а то и вплавь. – Она стукнула локтем в широкое ребристое колесо трака.

– Алле, покойнички, заканчиваем стонать! – Кореец привычно хлопнул в ладоши. – Едем на прогулку.

* * *

Автоколонна ползла по пологому берегу, то разметая колесами речную гальку, то вспенивая воду, то приминая низкорослый рыжий кустарник. Крюгер упер ноги в пол, чтобы не болтаться на ямах, и теперь разглядывал шершавые коричневые валуны, остроконечные утесы, рощицы узловатых деревьев между ними, буруны и водовороты на поверхности воды… Все было одновременно и смутно знакомое, и чужое – от этого возникало какое-то странное ирреальное чувство.

Санта сначала с улыбкой косился на него, держа руль, потом проговорил:

– Мы, когда в первый раз сюда прибыли, геологов-разведчиков охраняли. Все очень местного зверья боялись.

– А тут есть зверье?

– Ага, есть. Только зашуганное какое-то. Бывает, в кустах зашуршит, или зарычит, или завизжит… Ну, раза три пришлось в воздух пальнуть на испуг. – Санта похлопал по автоматическому дробовику, висящему в зажимах на потолке кабины. – Только так никого и не увидели. А у тебя оружие есть?

– Найдется. – Крюгер провел пальцами по кобуре, вшитой в куртку.

– О, пистолет… И все-таки, что ты тут делать собрался?

– Первичный осмотр. Съемка, забор образцов, оценка ущерба, дознание.

– И кому это надо? – фыркнул Санта.

– В первую очередь – страховой компании. Во вторую – корпорации. Как-никак сто восемьдесят тонн груза в хлам. Если повезет, то и причины обнаружим.

– Да чего ты теперь обнаружишь… Грузовик был автоматический. Болт отвалился – вот и причина. И что толку?

– За каждым болтом есть чье-то имя. И если его установишь – новой аварии не будет. Поэтому лучше сразу. Через год там все зарастет, тогда точно не найдешь.

– Ну, не знаю, вам видней, в ваших корпорациях…

Вдруг ожила рация.

«Хорошие новости, покойнички! – прохрипел голос Корейца. – «Лючия» отозвалась, там полтора десятка выживших, ждут не дождутся нас, любимых! Больше ничего сказать не успели, у них связь дохлая, похоже…»

Эфир разорвало ликующими криками, Санта тоже заметно повеселел.

– Вот и работенка! Помогать будешь, следователь?

– А чего помогать, кому?

– Да хотя бы мне! У нас госпиталь в прицепе, его разобрать надо. Обычно Рой помогает, он тоже врач… Да тут все универсалы. Вон хоть Мария – зам командира, но еще и суперповар!

Крюгер искоса посмотрел на грубые, массивные руки Санты.

– Не очень ты похож на врача, кстати.

– Хм… Похож – не похож, а шесть полевых специальностей. Ты вон тоже на вид пацан сопливый, а сам следователь с допуском.

– Инспектор…

* * *

С гор сползли фиолетовые сумерки, укрывая мелкие штрихи пейзажа. Утомленный и разбитый дорожной тряской Крюгер пытался задремать, но тщетно.

«Оживайте, покойнички! – прохрипела рация. – Мы почти на месте. Скорость семь узлов и ищем, где приткнуться…»

Еще десять минут ворчания двигателей, возни по хрустящей береговой гальке – и траки сгрудились перед стеной кустарника, за которой поднимался голый каменистый склон.

«Покойнички, на выход! Не забываем ружья, аптечки, фонари и связь!»

Команда привычно собралась в кучу, разминаясь и тихо переговариваясь.

– «Лючия», я «Коробочка», – устало бубнил в рацию Иван.

– База – там! – объявил Кореец, сверившись с картой. – Машины по склону не пройдут, топаем ножками. Амигос, остаетесь сторожить груз, остальные – за мной.

Темнело, крупные валуны в сумраке выглядели угрожающе. Крюгер обратил внимание, что команда держит наготове дробовики, и достал пистолет. Но, заметив насмешливый взгляд Корейца, смутился и убрал обратно. Подъем закончился уступом, на который пришлось карабкаться, помогая друг другу.

И тут все увидели базу. Кто-то присвистнул, а Санта растерянно обронил:

– Вот это расколбас…

Базы фактически не было. На фоне темнеющего неба громоздилась мешанина из скрюченных балок, покореженных стен ангаров и боксов, груд мусора, скрученных в спираль трапов, мачт и остатков подъемного крана. Отдельно выделялся изуродованный корпус грузовика – он прокатился по постройкам и развалился пополам у подножия скалы. Все выглядело страшным, неживым. Ветер доносил запах кислятины и гари.

– Ну, допустим… – пробормотал Кореец. – А где народ?

– Командир, позволишь?..

– Заряжай.

Мария сменила магазин дробовика на кассету с ракетницами и направила ствол в небо.

– Кто не спрятался – я не виновата!

Серия рваных хлопков – и в небе повисли пять ярких солнышек, от которых по земле протянулись резкие тени.

– Ау, «Лючия»! – крикнул Кореец, сложив ладони рупором. – Встречай гостей!

– Ребята! – В стороне захрустели ветки. – Ребятки… не стреляйте, я – Лори, бригадир.

Лучи фонарей образовали яркое пятно в стене кустарника. Прикрывая глаза от света, к команде вышел человек – худой, обросший, в оборванном рабочем комбинезоне, с тлеющим факелом в руке. Вторая рука держала карабин, но человек использовал его как костыль, царапая дульный срез о камни под ногами.

Все это выглядело настолько дико, нелепо, первобытно – особенно факел, – что Мария горестно вздохнула:

– Ох ты, принц чудесный, бедолага, да что ж это такое…

– Ребятки… дорогие вы мои… Мы уже попрощались, уже не надеялись. У нас ничего, ни еды, ни света, ни лекарств, ничего…

– Прости, отец, дорога дальняя, – буркнул Кореец.

– Да какой я отец, мне двадцать восемь!

– Давай веди к своим, бригадир. Все будет хорошо. К вам на машинах подняться можно?

– Можно-можно, я покажу. Пойдемте скорее…

* * *

Команду ждали. Полдюжины человек, гревшихся у костра, вскочили, бросились к спасателям. Выглядели и держались они не лучше бригадира Лори, но тут в них словно вплеснули сил. Люди кричали, смеялись, рвались обниматься, жать руки. И Крюгер тоже пару раз обнялся, стараясь не обращать внимания на запах давно не мытых тел, грязную одежду и болячки на лицах и руках строителей.

– А где остальные?

– Остальные – неходячие, в палатке. Кто отощал, кто ранен. Вон там…

Крюгер увидел «палатку» – сарай, собранный из железных листов, профиля и прочего хлама. Включил фонарик, зашел внутрь, преодолев тяжкий запах.

В луче света блеснули глаза строителей, лежащих на грязном тряпье.

– Здравствуйте… – проговорил Крюгер и вдруг почувствовал себя глупо и неуместно.

– Парень, привезли чего пожрать? – отозвался кто-то из темноты.

– Сейчас… подождите… все будет. – Крюгер вылетел на свежий воздух, проклиная себя за излишнюю инициативность.

– Закончили миловаться, покойнички! – приказал Кореец. – Инженерная группа – вниз, за машинами, и подберите там амигосов. Санта, забирай у всех аптечки, начинай неотложку. Эй, следователь! Собери-ка дровишек, а то холодает…

* * *

Следующие несколько часов растянулись в вечность. В свете фонарей Крюгер сгружал и разбирал тюки, таскал коробки, ставил каркасы шатров, натягивал гофроткань, тянул кабели от генератора, собирал походную мебель, скручивал штуцеры водопровода, снова что-то таскал…

И вот уже гора экспедиционного груза приобрела очертания спасательного лагеря. Зажглись фонари на стойках, появились жилые шатры и просторная палатка-госпиталь, заработал помывочный бокс, включилась полевая кухня…

Вскоре под навес столовой пришли первые спасенные – отмытые, наскоро заштопанные Сантой, переодетые в чистые комбинезоны.

– Вы уж простите, принцы чудесные, жирного и наваристого не будет, – объявила Мария, передавая дымящиеся лотки с едой. – Вам после голодовки – восстановительное питание. Завтра сделаем чего погуще, а сегодня углеводы и витаминчики…

Крюгер, грея руки стаканом кофе, не мог оторвать взгляд от строителя напротив. Тот ел – будто неистово молился. Словно в лотке с бульоном содержался весь смысл его жизни. Впрочем, сейчас так и было, наверно.

Наконец спасенный отодвинул лоток и откинулся на раскладном стульчике. Половину его лица покрывала белая пузыристая масса – Санта обработал ожог гелем из своих запасов.

– Как вы тут продержались? – спросил Крюгер.

Строитель открыл глаза и некоторое время молчал, глядя в пустоту.

– Ну, как… хреново, конечно… когда нас шваркнуло – с десяток человек убило сразу, завалило. Луи, Глен, Ахмед – на наших глазах в генераторной сгорели, мы их вытащить не смогли. Потом еще шестеро на руках умерли – кто от ожогов, кто топливом потравился.

– А ели-то что?

– Кое-чего спасли со склада, продержались месяц. Ловим рыбешек, птичек… только они тут мелкие. Как семечки. Больше устанешь, чем наешься. Если бы не Док…

– А что Док?

– Он последним помер. Всего две недели вас не дождался. Вот он нас и подкармливал.

– Чем же?

– А мы так и не поняли. Сказал, аварийный рацион для больных и раненых. Больничку-то тоже завалило. Но он туда как-то прокрался, откопал. Бывало, целыми днями там ползал, искал, вечером приносил, делил.

– А почему умер?

– Не знаю. Плохо ему было. Иногда сядет на камень, за живот схватится – и так сидит, покачивается. Видно, что горит внутри… Только он ничего не говорил. И вроде не раненый был.

– Так, кто поел – подъем, принцы чудесные! – скомандовала Мария. – Марш в палатку. Все готово, постелено и прогрето. Сегодня поспите на чистеньком…

Ее взгляд упал на Крюгера.

– И ты иди, следователь. А то уже со стула падаешь…

* * *

Спал Крюгер всего три часа, но это был, наверное, самый крепкий и сладкий сон в его жизни. Утром, ежась от сырости, он быстро кинул в себя завтрак и заглянул в палатку к Санте. Тот, видимо, и вовсе не ложился.

– Помочь не надо?

– Отдыхай, – ответил Санта, не отвлекаясь от лежащего на кушетке строителя. – У меня обработка, пробы, анализы, инъекции и прочая колбасня…

– Чего отдыхай-то, я своими делами займусь, – несколько обиделся Крюгер. И вдруг спохватился. – А можешь для меня анализы сделать?

– В смысле?

– Ну, ты же все равно биоматериал будешь через комбайн прогонять? Заложи генотипометрию по алгоритму Майзера. Можно выборочно.

– Тебе зачем? Хочешь родственников тут найти?

– Вообще так положено. Могу ордер подписать, а если надо – за расходники отчитаться…

– Да ладно, незачем. Центрифугу запустить – дело нехитрое. В обед заходи – отдам распечатки.

* * *

При дневном свете развалины базы удручали не меньше. Крюгер пробирался среди строительного хлама, груд обгоревших конструкций, перевернутых машин, клубков силового кабеля, обломков контейнеров, прикладываясь время от времени к кислородной маске. Разлитый повсюду топливный катализатор по-прежнему отравлял воздух так, что щипало в глазах и кружилась голова.

Иногда он останавливался, брал пробы. Вскарабкался на склон, чтобы сделать панорамную съемку. Запустил мини-дрона, отснять все сверху.

Крюгер поднялся и на посадочную площадку – ту самую, мимо которой промахнулся грузовой модуль. Теперь он понял, почему экспедиции пришлось сажать свой челнок на отшибе. Площадка была завалена камнями и обломками приводных мачт.

Незаметно прошло три часа. Крюгер вновь заглянул к Санте и взял распечатки. Заодно попросил таблеток-адсорбентов – начала болеть голова, он опасался, что отравился во время своих исследований.

* * *

Кореец и Мария заполняли учетные файлы спасенных, когда в штабную палатку ввалился Крюгер.

– О, следак явился! Ну, раскрыл преступление?

– А вы откуда знаете? – У Крюгера округлились глаза.

– Ну как же… – Кореец развел руками. – Ты же на осмотр ходил?

– А, вы про это… Там картина примерно ясная. На подлете у грузовика оторвало один из парашютов. Он потерял управление, зацепил верхушку утеса, вызвал камнепад. Потом завалил несколько приводных вышек и грохнулся на стройку. А там еще и топливные баки порвало…

– Ну, вот! Дело раскрыто. Иди обедай и отдыхай с чистой душой. А послезавтра – домой.

– Нет… – Крюгер помотал головой. – Извините, но… Дело только начинается.

Он разложил на столике пластины с распечатками генотипометрии.

– Смотрите. Снизу вверх пронумерованы фракции. Это белки, это минералы… вот сюда смотрите. Видите, маркеры в двоичном порядке? Они у всех разные. Но уже на следующей строчке – идентичные. И все человеческие.

Кореец и Мария переглянулись.

– Ну и…

– У всех строителей в организме следы ДНК одного и того же человека.

Офицеры переглянулись снова.

– Не понял. – Кореец пожал плечами. – Какого человека?

– Объясняю. Тест Майзера позволяет определять в том числе и следы каннибализма…

– Чего-чего?! – Мария приподнялась. – Ты что несешь, принц чудесный?!

– Да я-то что… Анализы – перед вами. Эти ребята, возможно, кого-то съели.

– Ты топлива нанюхался? Кого они съели?

– Вот это и хочу узнать. У вас все личные файлы, там есть данные по любым биопараметрам. Позволите? – Крюгер протянул руку к компьютеру.

Не дожидаясь разрешения, положил пластинку на сканер. Изменился в лице, положил вторую, третью…

– О черт!.. Они говорили, что последнее время их кормил Док… Каким-то специальным рационом.

– Давай короче!

– Эта полиграмма, которая у всех в анализах, – она и есть от Дока. Это его проба.

– Хочешь сказать, он от себя ломти отрезал? – Кореец начал терять терпение.

– Пока ничего не скажу. – Крюгер нервно вытер руки о куртку. – Только одно. Всех строителей надо изолировать. И поставить охрану. Я должен каждого допросить.

– Лейтенант Швиндер, – с напускным спокойствием проговорил Кореец, – вы слышали, что предлагает наш законник?

– Слышала, майор Ким, – в тон ему ответила Мария, глядя в сторону и постукивая пальцами по столику.

– Эй, ты, сопляк. – Корец встал и прошелся по палатке. – Тебе кто-нибудь говорил, что мы сюда прибыли людей спасать? Ты в курсе, что они на краю смерти были, друзей потеряли, на ногах едва стоят? И ты предлагаешь их взять и арестовать?

– Таков протокол, не я его придумал, – глухо проговорил Крюгер.

– А может, построишь их и расстреляешь из своего пистолетика, рожа ты протокольная?! А дома скажем – так и так, все оказались людоедами, мы ликвидировали их на месте! Отлично слетали!

Крюгер поднял глаза.

– Командир Ким, – отчетливо произнес он. – Я уполномоченный инспектор корпорации. Я имею право задержать тут вашу миссию хоть на месяц. Мне поручили исполнять экстерриториальный кодекс – и я буду это делать. Я имею право даже отменять ваши прямые приказы, если есть основания…

У Корейца покраснело лицо, он сжал кулаки. Мария остановила его быстрым жестом.

– Командир… Следователь прав. При исполнении экст-кодекса у него есть такие полномочия. Это указано в нашем контракте.

– Тьфу!.. – Кореец вернулся за стол. – Ладно… Допустим! А теперь иди и сообщи людям, что ты их арестовываешь! Они тебе вчера руки целовали, а сегодня ты их в клетку! Давай!

– А зачем так прямо? – хмыкнул Крюгер. – Сейчас пойду к Санте, пусть он скажет им, что карантин и выходить нельзя. И никакой клетки.

* * *

– Это были такие пластиночки… – Строитель с перевязанной головой изобразил пальцами размер. – На вид – то ли как сыр, то ли прессованная курятина, не знаю. Специальный рацион, он так говорил. И правда, с утра положишь кусочек на сухарь, пожуешь, и до вечера есть не особо хочется.

– А на вкус?

– Да непонятно. Мы любому вкусу были рады.

– А где он сейчас, ваш Док? Я имею в виду тело…

– Я покажу, это рядом. Похоронили, заложили камнями. Копать тяжело, да и сил нету…

– Вы свободны.

Крюгер потер виски. Уже шестой человек говорил одно и то же. Показания совпадали полностью, в мелочах. История уже попахивала мистикой.

Через несколько минут он был в штабной палатке.

– Надо сделать эксгумацию. Я должен увидеть тело Дока.

– Тебе надо – ты и копай, – равнодушно ответил Кореец.

К этому Крюгер был готов и сказал только:

– Понятых дай.

* * *

Стоять и наблюдать, как человек, обливаясь потом, в одиночку ворочает камни, спасатели не умеют. На мучения Крюгера полюбовались минуту-другую, чисто из принципа, а потом отодвинули его. Рамон и Уго размеренно, не торопясь, откидывали булыжники от могилы. Вот показалась стеклоткань, которой накрыли тело… Сдернули ткань – и «амигосы» отшатнулись, закрывая носы рукавами.

– Вроде он… – Кореец сверился с фото. – Ну что, законник? Вон твой доктор. Целиком!

– Ничего не понимаю… – пробормотал Крюгер. – Санта, нужно сделать еще одну пробу. Убедиться, что это именно его генокарта. Могла ведь быть ошибка в документах?

Санта опустил на лицо кислородную маску и приблизился к телу, подкинув на руке пробник.

– Прости, коллега…

Толстая игла со щелчком вошла глубоко под кожу трупа, забирая образец.

– Только есть одна проблема, – продолжил Санта. – Кончились калибровочные пластины. Был стандартный комплект, но никто ж не знал, что ты здесь объявишь массовую охоту на людоедов и вампиров…

– И что делать? – оторопел Крюгер.

– Хм… Больничку завалило, но Док туда как-то лазил. Там должен быть запас. Может, поищешь?

– Вместе поищем. Я ведь даже не знаю, как это выглядит.

– Будь ты проклят!

* * *

– Смотри, тут свежие следы. – Санта коснулся фонарем покореженного стального листа. – Похоже, Док делал проходы резаком.

Крюгер выполз из-под балки, отдышался.

– Нам легче – пойдем по следам. Ну, вперед.

Они уже десять минут ползли через мешанину покореженных ферм, оплавленных листов пенопластика, путаницу кабелей, арматуры… Над головой что-то скрипело, шаталось, всякую минуту казалось, что все может обрушиться и похоронить навсегда.

– Кажется, здесь…

В листе гофрированной стали был прорезан лаз около метра в поперечнике.

– Заходим… Ага, вот и больничка!

Медицинский бокс был раздавлен и теперь напоминал тесную пещеру. Крюгер и Санта, хрустя коленями по рассыпанным ампулам, просунулись между искореженными стеллажами и оказались во втором помещении. Оно пострадало меньше, но все равно приходилось двигаться на четвереньках.

– Ищи коробки с желто-красными маркерами. Так, стоп… а это что?

– Что? – Крюгер развернул фонарь.

Сначала он увидел несколько разбросанных кислородных баллонов, маску и шланг, потом – целую кучу небольших полупрозрачных пакетов с одинаковыми этикетками, а затем – пару десятков аккумуляторов, сваленных у стены.

– Я говорю, вот это что?! – Голос Санты прозвучал как-то странно.

Он стоял на коленях перед ящиком с кнопками, индикаторами и отделением, закрытым стеклянным щитком.

– Знакомо?

– Нет.

– Это полевой биопринтер. Кажется, мы можем возвращаться. Я все понял. Нам не нужно делать никаких анализов.

* * *

Кореец, Санта и Крюгер сидели со стаканчиками какао на плоском валуне, глядя, как рваные облака летят над золотистым полукругом Зо.

– Так что в итоге получается? – спросил Кореец. – Он делал еду на этом чертовом принтере?

– Все не так просто, – отозвался Санта. – На принтере готовят импланты кожи и мышечных тканей…

– Знаю, у самого две заплатки.

– Ладно. Принтер не может сделать ткань от балды, ему нужен образец. Док давал ему свою кровь – принтер копировал генокод, печатал котлетки с заданным иммунным статусом. И чисто биологически – это было его мясо, Дока. Поэтому у всех строителей в крови и клетках его следы. А вот ел ли он сам себя – вопрос…

– Думаешь, не ел и умер от голода?

– Не знаю. Он проводил целые дни в эпицентре, где фонило топливным окислителем. Какое-то время держался на кислороде из баллонов. Приходил туда, таскал уцелевшие аккумуляторы, заставлял принтер работать, делать еду парням. Скорее всего, просто отравился испарениями.

– А ты, следователь, – Корец искоса посмотрел на Крюгера, – тебе вообще как в голову пришло это проверять, все это людоедство?

– Прецедент Ля-Цзы. – Крюгер кисло усмехнулся. – Там целая колония с заключенными осталась без обеспечения на полгода. Они говорили, что едят умерших, а сами убивали слабых и жрали. С того случая корпорация ввела проверки и ответственность. Наших бы тоже проверили на базе. В обязательном порядке. Только на базе уже не докажешь, что это был биопринтер. Им бы душу вымотали до последней ниточки, а потом… До Плазы далеко, до судьи близко, и анализы – вот они, сами за себя говорят.

– Ишь ты… Я-то думал, что мы здесь святые спасители… а оказалось, это ты работяг по-настоящему выручил, ага?

Крюгер пожал плечами.

– Как тебя зовут-то?

– Александр.

– Алекс, значит… – Кореец протянул руку. – А то все следователь, следователь… Ну, пошли спать, завтра день тяжелый.

– Командир! – Крюгер встал, поправил куртку. – В следующий раз меня с собой возьмете?

– Мы подумаем, покойничек.

* * *

Лагерь проснулся рано. До завтрака успели переоборудовать прицепы для пассажиров, устроить раненых. Наконец Кореец дал команду на отправление.

– Погоди-ка, – буркнул Санта и выскочил из кабины.

Крюгер увидел, как Санта побежал к могиле Дока. Ему показалось, что спасатель перед ней вытянулся и приложил руку к козырьку, но толком разглядеть не успел – отъезжающая колонна закрыла вид.

Людмила и Александр Белаш

Белый лотос

«Нет ли следа у воды?»

«Человечьи там следы».

Алексей Толстой. «Дафнис подслушивает сов»

Трижды городила она город на прекрасном мокром месте, и трижды роботы, живущие за окоемом, насылали разрушение в образе боеприпасов объемного взрыва.

И стало это нестерпимо для ее гордости и чести. Поэтому она спросила Ведуна, державшего штандарт за сорок пеших переходов на восходе. В жирных лагунах, в обширных западинах плескался и нежился он, когда пришел ее вопрос:

– Каково средство одолеть чужих или достигнуть с ними мира?

– За сотню хороших рабов дам совет, – сказал он из дальней дали.

Тогда приказала она ста крепким рабам идти к Ведуну в услужение. Взамен же получила волну градио, на которой чужаки день и ночь слушали вопли глиняных людей и говорили с их вождями.

– Знай, – прибавил Ведун, – тебя услышит не живой, а недреманный страж из роботов. Тридцать зим он бдит за колебаниями волн. Чтобы он передал весть своим хозяевам, говори их речью, связно и внятно.

Старательно обдумала она послание. Затем велела рабам сложить ступенчатую башню из саманных кирпичей и возгласила с вершины ее, устремив волну и взор в сторону чужого логовища:

– Я, Хельга, дочь викинга, принцесса египетская из рода фей, белый лотос нижних вод и великая жаба ночная, госпожа правительница Дикого болота, держащая флаг в сердце озера-моря, обращаюсь к хозяевам роботов! Отзовите ваших чудищ в глубь бесплодной суши, чтобы не смели они портить мой прекрасный город, иначе я обрушу на вас гнев и ярость, и тогда живые позавидуют мертвым. Жду вашего слова, пока солнце пройдет полный круг над землей. Я все сказала. Хау!

* * *

На посту гравитационной связи эта осмысленная речь вызвала секундный сбой аппаратуры. Пока система локализовала источник – озеро Тенг Ху, 20,4 км от дрон-базы Хонг Лун, – ответственных уже собрали на селекторное совещание по радио.

– Хорошенький привет из глины. Только не говорите, что вот он – долгожданный контакт.

– Но согласитесь – свежо, ново. Готов там семантический анализ?..

– Да. Лексикон из староземной классики – Андерсен, Стивенсон и Карл Май. Раньше вожак орды скрывал гендер и знания. Он… она прикочевала зимой с плавней Итиля, после войны вождей. Генез орды не прослежен. Хонг Лун оценивает поголовье в сорок-пятьдесят тысяч юнитов.

– Каков риск для Хонг Лун? – холодно спросил орг.

– Там беспилотники и роботы обслуги. Первую атаку отразят, вторую с трудом, третья сметет базу. Чтобы доставить наземную технику с боекомплектом и оборудовать позиции, нужно суток двое.

– Тяжелые дроны с дозаправкой в воздухе будут у Тенг Ху сегодня к вечеру, – заметил зам по обороне. – Пара заходов термоядом – и оплавленный такыр.

Его энтузиазм умерил старший инженер:

– Во-первых, нет угрозы человеческому персоналу. Зачем крайние меры? Во-вторых, энергию базе дает реактор с водным охлаждением. Вот схема водозабора. После вашего удара нам придется бросить базу. А если вождиха догадается разбить погружные насосы, то и большого штурма не понадобится. Сами уйдем.

Возникла пауза, и вновь орг подал голос:

– Еще предложения?

– Переговоры, – наконец заговорил спец по Е-жизни, доселе молчавший. – Особь хочет общения – пусть получит. Если надо выиграть время для подвоза техники, оно будет. За сутки попробуем выяснить, кто там, в теле глиняной принцессы. Это даст шанс изменить ситуацию, а нам – случай исследовать Е-лидера вблизи, в естественной среде…

– Пустые хлопоты, – небрежно бросил оборонщик. – Диалог с глиной давно вычеркнут из планов.

– Ведун с нами продуктивно общается.

– Вроде он с вами одного заезда?.. Или учились вместе?

– Он на курс старше.

– Теперь он глина. Божок из ила и донного грунта. Хотя чин вожака орды повыше, чем у ассистента кафедры. Без обид – я искренне ценю его жертву во имя науки. Но как предатель человечества он для меня мишень. Был бы приказ.

Инженер не унимался:

– Никакого термояда, я настаиваю. Только объемные снаряды. Район водозабора – под запретом.

– Один человек, – веско подытожил орг и прибавил со здравым цинизмом: – Тот, потеря которого будет минимальной. Мужчина, холостой, бездетный, не единственный в семье. Придать надежную охрану, средства эвакуации. Он четко должен знать, на что идет.

– Все полевые разведчики дают согласие на риск.

– У него сутки после высадки на Хонг Лун, чтобы дать обоснованный прогноз. Вылет через час. К концу переговоров гравитанки должны быть в готовности, на рубеже атаки.

Настрой орга специалисту по Е-жизни не понравился. Низколетающие утюги с генераторами антиматерии против безмозглых големов-марионеток – сродни приказу Ксеркса высечь море. И вообще война армейской техникой с выползками из мелкодонного озера – дико, чуждо человечеству. Как сочетать это с научной работой?..

Меньше всего хотелось, чтобы хоть один танк попал в глину. Конечно, там не все могут воспроизвести. Скажем, освоить радио им не под силу – только градио. Но вдруг?.. Если «великая жаба ночная» получит кустарное аннигиляционное орудие, придется отступить со всей Итильской низменности. «Ослов и ученых – в середину!», оборонщики развернутся во всю мощь цивилизации, и планета заполыхает по береговым зонам.

Кому и что они докажут? Что земляне сильнее Е-жизни, которую не поняли за столько лет?.. Безликое оно, неуловимый Перводвигатель планеты без труда отыщет, где пересидеть невзгоду, – океан здесь занимает пять шестых поверхности, со средней глубиной три километра…

* * *

Как застывший гороховый кисель, под флаером расстилалась бесконечная равнина – плоская, грязно-желтая, однообразная. Лишь изредка ее гладь нарушалась серым пятном солончака или бурой низиной, поросшей щетиной трав, а вокруг особо мокрых мест – вялым тростником и оранжевым «попугайским клювом».

Изредка на пресных озерах над зеленью плавучих листьев расстилалась бледно-розовая рябь – цвели лотосы. Мало что прижилось в здешней чахлой биосфере, но лотосам и канарскому солелюбивому лотусу как-то свезло. Они укоренились и теперь разнообразили ландшафт своими красками, используя для опыления немух и нежуков.

Далеко позади остались мелкосопочник и база Твердина. С высоты полета Роман видел только однообразный унылый простор и горизонт, размытый пыльной сизой пеленой. Там, впереди, контрольный рубеж и опорные пункты строили ханьцы, они всему названия и дали. Но годы шли, техника ветшала, глина почуяла в кордоне слабину…

А радио вещало вдогонку, пополняя новинками оперативные данные:

«Перед эвакуацией на правобережье Итиля пропала коммуна рерихистов. Локацию обследовали с воздуха, высаживали автоматы – ни следа. Двадцать три человека, из них пятеро детей. По анализу их переписки с Большой землей, детям читали вслух староземные книги».

«Агни-Йогу?.. Не понял – вслух? Реально вслух, живым голосом?»

«Перечень скачанной ими литературы прилагается. Список детей – Левена, Тодос, Карина, Мануэл, Никита».

«Дайте таблицей – возраст, пол, внешность».

«Перед потерей связи с коммуной пришло сообщение: «Видим Махатм, они здесь. Идет поток благодати, мы восхищены!» Затем связь прервалась».

Обаять и обещать – как просто. Воды расступаются, и люди с песнями идут на зов, пока над ними не сомкнется ил. Одним сияла Шамбала, другим Ирий, третьим Иерусалим. Даже пяток групп помощи накрыло, пока придумали блокатор зова.

И то бывали промахи. Везли спасенных к космодрому, но вдруг оказалось – не все они настоящие. Пришлось сжечь транспорт на подлете, в воздухе над океаном. До горизонта вскипела вода. Знали уже, что гарантия – только полностью разрушить при свидетелях или под запись. Любой просто исчезнувший – по умолчанию Е-жизнь.

Вот с ней и придется общаться, пока танки подвезут.

«Наука, Рома, жалости не знает. Сам записался в Е-отдел».

В науке нет коммунизма – лишь субординация и право отказаться.

«У нас три кандидата. Миссия очень опасна. Надо продержаться сутки до подхода оборонки. Далее по обстоятельствам».

«За тем сюда и прилетел, – думал Роман, закованный в сервокостюм. – Увидеть мало, надо прикоснуться. Уж лучше раз, чем никогда. Зато данных будет!.. Хельга. Сохранная личность, копия или марионетка?»

У ксенобиологов самый пропащий факультет – проблем наджизни. Кто посвятил себя вопросам оверлайфа, тот для мира сгинул. Буквально через стенку от наджизни – психонетика и ловля душ. С той разницей, что охотники за привидениями числятся блаженными, им всюду вход свободный. А вам – кипы допусков, литры прививок, ведомственные препоны, чтобы добиться отправки туда – не знаю куда, изучать то – не знаю что.

У Романа в груди, под броней, боролись страх и нетерпение. Наконец-то в полевую вылазку, и не в рассохшиеся, брошенные старые руины, а на полноценный контакт.

Миновал Хонг Лун. Внешне база в порядке, дает правильный сигнал автоответчика. Ангары, здание реактора – все цело. На ВПП три серых ханьских дрона, готовые к бомбардировке. Дальше голубело озеро с белыми гребешками волн, а на нем, на намывной отмели, окруженный волноломами…

Как у людей, Е-города четко спланированы. Кварталы дувалов. Дома – глинобитные, глиномятные, глинолитные – с плоскими крышами, низкими куполами. В центре как бы зиккурат. Вдоль улиц – арыки, ручьи, лужи. И големы, големы, тысячи их. Шевелящаяся масса кукольных, одинаковых тел глиняного цвета – лысые головы, мокро лоснящиеся голые тела. Месят ногами уличную глиновязь. На звук флаера всей толпой одновременно вскидывают слепые лица, разевают ротовые дыры.

Небо хмурилось. Усиливался ветер, росли волны. Взметалась пена, временами перехлестывая гребни волноломов.

Как у людей. Толпы рядовых граждан, каждый с мелкой социальной ролью, и вождь, лидер орды, ее локальный перводвигатель. Улицы и пригороды движутся потоками, занятые повседневными делами, но однажды с зиккурата раздается вой. Тогда держись. Грунтоносы, плетельщики корзин, кирпичники, строители – все срываются с мест, собираются в войско и лавиной идут против дронов. Против танков. Хоть под корму стартующего космолета. Вот чего бойся.

Пора. Включить внешние динамики. Только бы голос не сорвался.

– Внимание! Вызываю Хельгу! Я посол, прибыл для переговоров! Место встречи будет обозначено белой ракетой! Никаких мамлюков, только носильщики и свита! Жду в полдень!

* * *

К ее приходу ветер с четырех баллов вырос до шести, на озере поднялось сильное волнение. Но рабы с носилками-помостом шли стойким квадратом, оберегая владычицу. На берегу четверо согнулись перед ней, расположив спины, как ступени лестницы.

В свисте ветра Роман слышал их протяжное, ритмичное «уууу, уууу, уууу». Знак покорности, напоминание: «Мы здесь, мы готовы служить». Над процессией издали разносился заунывный гул, даже через озеро долетавший от красной горы Вейда Сянь, источенной эрозией до состояния эоловой арфы.

Сам Роман, в технокостюме с полуоткрытым шлемом, с роботами-богомолами по сторонам, походил на конкистадора межзвездной эры. Вроде Кортеса, к которому вместо Монтесумы явилась Малинче.

А уж она явилась!..

Просчитать метаморфозы, которые Е-жизнь наложит на своих жертв (или избранников?), заранее невозможно. Ассистент Вертынский, однокашник шефа по альма-матер, внешне остался собой, даже одежду продолжал носить. Какой станет девочка из коммуны рерихистов за три десятка лет в глине? Зрелой дамой? Сохранит прежний вид? Будет сольной или комплексной?

С помоста сошла взрослая девушка в длинных одеждах вроде хитона и гиматия, ниспадавших до земли. Камышовая домотканина, серая, грубая и тяжелая. Каштановые волосы, прихваченные на затылке, развевались как флаг. На запястьях – толстые аляповатые золотые браслеты, на шее – ожерелье из крупных необработанных янтарей.

«Откуда янтарь? Здесь же нет ископаемых смол!.. А самородное золото? Кто его доставляет? Ясно одно – между вождями есть дальняя перекупная торговля. Как у людей. Глина быстро повторяет ход цивилизации – краткое содержание онлайн с фрагментами аудиокниг. За жизнь одного человека они дорастут… до чего?»

– А ты невежа, – заговорила она, гордо держа голову. – Ты должен первым оказать мне почести как благородной деве. И достоин ли ты говорить со мною – бледный, безбородый?..

– Я, Роман Макура-Катин, уполномочен представлять научную экспедицию Общества на Динаре.

– Разве нет у тебя отца-матери, чтобы назвать их? – Хельга двинулась к нему, но богомолы предостерегающе застрекотали. И без того недоброе лицо девушки стало сердитым, а ее рабы сдержанно зарычали.

«Дышат, аэробные. И глаза есть», – присматривался Рома к свите. Которые совсем големы – те страшнее, напрягают, как в детстве кошмар.

– По матери я Ольгович, а по отцу Игнатович. Не надо приближаться, это опасно.

– Вы нигде не можете ходить без механических уродов, без костей снаружи. Слабые, словно креветки.

– Таковы здесь условия.

Продолжая бестолковый разговор, начавшийся с подачи Хельги, Роман считывал черты ее внешности и движениями глаз сопоставлял с изображениями, сменявшимися на изнанке забрала. Цвет глаз, волос, кожи. Возрастной морфинг для двух девочек в списке; Никита оказался мальчиком. Наложение на фактический облик.

– Карина.

– Что?.. – Девушка дернулась, вскинув руку словно для защиты.

«Есть попадание».

«Отлично, Роман!» – одобрил шеф по радио.

– Ты не смеешь называть меня иначе, чем я хочу! Или я уйду, тогда – война!

– Я очень сожалею. – Роман поклонился, насколько позволяли торсовые сочленения.

– Извиняю тебя. – Она вновь стала надменной.

«Тут что-то не так. Эмоции глины подчинены перводвижку и делегированы вождям лишь для решения общей задачи. «Память – да, чувства – нет», – как любит подчеркнуть шеф. Реакцией должно быть отторжение… а у нее испуг. Личность явно сохранная, но… автономная?»

От еретической мысли кожа пошла мурашками. Наука о местной наджизни начисто отвергала автономию Е-креатур. Это правило подтверждалось множеством примеров, часто печальных – были попытки повстречать Е-существ с родными, но такую практику быстро оставили.

И вдруг это движение.

«Заметил ли шеф?.. А если заметил – понял ли?»

Почему-то молодым ученым часто кажется, что они видят больше и глубже своих опытных руководителей.

«Спасибо, что меня послали. Если находка – то моя!»

– Что ты хочешь сказать нам, Хельга, дочь викинга?

– И принцесса, – напомнила Е-девушка.

– …и принцесса египетская из рода фей. Должен ли я проговорить титулатуру полностью?

– Это излишне, – снисходительно проронила она. – Я уже назвала свое условие, доверила его волнам. Вы должны удалить механических тварей от озера-моря на три дневных перехода, воспретить им пролетать над водами и бросать объемные бомбы. Когда вы исполните это, я обещаю вам мир.

– Здесь ветрено. – Роман повернулся туда-сюда, озирая окрестности. – Может, продолжим разговор в нашем строении? Я приглашаю тебя, принцесса.

– Могу ли я доверять тебе, Роман Безбородый? Ваш народ и на людей, и на вождей охотится, чтобы забрать в небытие. От вас никто не вернулся живым.

«Это наука, – застряло на языке у Ромы. – Жалости не знает… Формально вы не люди. Опасная квазигуманоидная форма жизни без статуса разумных. Как-то ведь мы должны узнать ваше строение и функции… Дистанционный интраскоп издали в деталях путается».

Зато вблизи он работал как надо. Половина всех штучек, казавшихся деталями сервокостюма, как раз были эмиттерами и датчиками интраскопа, притворявшегося частью ранца на спине. Дать ему время в достатке – будет полный внутренний портрет вождихи.

Поджав губы и нахмурившись, девушка внимательно следила за лицом Безбородого.

Роман ясно понял – если он проговорит все, что мелькнуло в уме, то провалится сквозь землю в первый водоносный горизонт. По пути пробив пару тоннелей-водоводов, вырытых рабами-кяризчи. Или прямо в артезианский. Потому что миссия не состоится, переговоры будут сорваны. Впору отдать богомолам приказ: «Беглый огонь на поражение!» и под прикрытием драпать к флаеру.

– Я честно обещаю тебе безопасность.

– Этих слов мало.

Не к месту Роме вспомнилась присяга коммунара при вступлении в Общество.

«Положить правую руку на красный квадрат…»

Благо он на кирасе, слева на груди.

– У тебя есть бог?

– Вообще-то есть, – пробормотал Рома в растерянности. – Встречается. У нас свобода совести. Зеленая церковь, потом И-К-Б…

«Это – переговоры?»

– …и прочие церкви, которые ретро. Очень древние.

– Огонь-йога тоже?

– Она – маленькая секта, для любителей.

«Что было ключевым в той сказке?»

– Я овладела огнем. – Хельга протянула руку вверх ладонью. Над кожей вспыхнул язык прозрачного голубоватого пламени, словно цветок расцвел – и погас, спрятанный в кулаке. – Но я хочу большего – очиститься от мертвой тины.

– Белый Христос мне свидетель, – сказал Рома наудачу. В метках значились еще Один, Тор, Фрейя и прекрасный Бальдур, но как-то вскользь.

– Хорошо. С такой клятвой пойду. Но твои роботы останутся снаружи. Как и мои рабы.

«Значит, религиоведение все-таки пригодилось. А я-то его клял».

– Дай мне минуту побеседовать с… вождем.

Отойдя шагов десять, он – спиной к Хельге – включил голосовую связь:

– Нужен режим приватности. Особь согласна пообщаться тет-а-тет. Отключите запись онлайн, пусть все пишется только на мой носитель.

– Цель ввода режима?

– Оптимизация контакта. Избавиться от ощущения, что моим языком шевелят Общество и деканат в полном составе. И корректируют мне техзадание прямо в мозгу.

– Роман, это против правил. Я вижу – особь синтонна, но риск слишком велик.

– Я прошу вас. Редкий случай доверия, нельзя его упускать. Оставьте мониторинг с биодатчиков, при критическом отклонении сразу вызывайте.

– Тебе известен порядок, – помедлив, отозвался шеф. – Если у тебя возникнет Е-кривая…

– …то это уже не я. Тогда пусть роботы меня пакуют и везут в лабораторию. Мое согласие на случай трансформации давно подписано, лежит у вас в сейфе.

– Ладно. Действуй по обстановке.

– Еще одно, приготовления по оборонке… Я могу ей твердо гарантировать, что нападения не будет?

– План утвержден оргом. Решать будем по итогам миссии.

– Так да или нет? Это важно для меня, чтоб дать прогноз.

– Повторяю – решение примет ответственный круг.

– Конец связи. – Завершив сеанс, Рома открыл панель на рукаве и прервал передачу по радио, кроме канала «Биологическая безопасность».

* * *

Ангар дронов Хельге не понравился. Она столько хотела в него заглянуть, узнать, чем кормятся летучие чудовища, как они спят, как вьют гнезда, есть ли у них птенцы. Оказалось – они просто стоят на ножках с колесиками, а другая нежить лазит им в животы, заменяет внутри части, подвешивает на крылья зловещие бомбы.

Это место для механических тварей. Ни сидений, ни лежанок, ни светильников – ничего для человека. Строение просторное, но – низкий свод, глухие стены, мутные окна-щели под потолком.

И запахи искусственных веществ, такие чуждые и отвратительные.

– Здесь не живут.

– Конечно. Тут только роботы.

– Зачем мы пришли сюда? Я не слышу пения горы.

– Тебе нравится звук Вейда Сянь?

– Большой Святой?

«Телепатия?.. – Приподняв забрало, Рома убедился, что защитная сетка-паутинка на месте. – Чушь, у них нет. Слышала в прошлом. Кто-нибудь перевел ей с ханьского. От коммуны рерихистов до Тенг Ху недалеко, три часа лета. Единственная тут гора – пожалуй, они ездили на поклонение. Обойдешь сто восемь раз и станешь махасиддхой с огнем в ладони…»

– Принцесса, ты бывала в этих местах раньше?

– Да, пока болотный царь не взял меня. Слушала песни ветров. Где я могу сесть? Разве ведут переговоры стоя?..

– Э-э… – Неловко было признаться, что сиденьем служит сам серво, по команде. – Можно впустить раба. Одну штуку. И робота, для равновесия.

– Я согласна. Как странно – «робот» и «раб», так похоже!..

– Очень старые слова, с Земли. Оба означают тех, кто подчиняется.

– А кому подчиняешься ты? Кто твой господин?

В своих колышущихся одеждах она почти беззвучно подошла к дрону и положила ладонь на его корпус. Нет дыхания, сердце не бьется – совсем неживой. То-то он так равнодушно сбрасывает бомбы!.. Живой брал бы в плен, как в ордах принято.

– Я… свободный человек. Мы, Общество, – техно-социальный мир, где все равны.

– Но ведь кто-то послал тебя?

– Мне предложили. Воля коллектива, а моя воля – принять или отказаться.

Створки ворот ангара разъехались, парой вошли раб-верзила с богомолом – держа дистанцию, недоверчиво косясь друг на друга.

– Странно. В нашей общине у реки тоже все решали сообща. Но доброволец вызывался сам, по внутреннему чувству.

– Ты помнишь, как жила…

– По случаю встречи ты должен задать мне пир. Мед, мясо – они приготовлены?

«Надо внимательнее читать сказку. А шефу – помнить, что глина таки ест. Особенно преображенная. Хотя и мне бы не мешало ум включить».

Он приоткрыл было рот, чтоб сказать: «Есть суточные рационы и аварийный паек», но ответил иначе:

– Прости, что снедь моя скудна, а яства необильны. Все, что имею, я преподношу тебе с почтением и извинением за мою бедность.

«Распаковать рацион № 1, согреть и выставить».

«Как выставить?» – отозвался богомол строкой.

«На корпус сверху».

«Ненормативная подача».

«На оружейный блок сверху. Протянуть к особи, имеющей одежду, на уровне середины ее туловища».

«Запрещенное действие».

«Отмена запрета. Выполняй. Внимание – касание условного противника атакой не считается».

Хельга уселась на спине раба, вставшего на четвереньки, заглянула в раскрывшийся цветок фольги, откуда исходил аппетитный пар.

– Вот это ложка. Ею едят, зачерпывают пищу.

– Мне хорошо известно, что такое ложка. – В голосе Хельги послышались обида, раздражение.

«Делегированные эмоции?.. Нет – это личное. Ушам не верю. Суметь вывезти данные – и я ассистент. Через квартал, после написания работы».

Пока она пробовала еду, он тайком сверился с результатами интраскопии на забрале – готовы ли? Сканирование завершено на 73 %.

Перед глазами раскрывались движущиеся объемные схемы – терморежим, суммарная томография, электрическая активность. В душе Романа холодело от предчувствия того, что с этим он не справится.

«Она живая. Целиком. Нет, невозможно. Из глины прежними не возвращаются. Должно же быть отличие от человека… Огонь из рук. И Е-кривая! Вот она, на месте. Значит, преображена. Что сделал с ней перводвижок? Выдвинул в вожди и… подослал к нам на контакт? С ордой – гарантией, что големы защитят посланницу…»

– Спасибо, это было вкусно. – Хельга отодвинула опустевший лоток. – Теперь поговорим?

– Да. – Он позабыл про опцию сервосиденья и просто опустился на корпус богомола, как на стул. – Что ты будешь делать, если мы отзовем роботов?

– Держать город. Озеро большое, плодородное; орда долго им прокормится.

– Нет, дальше – в будущем. Ты думала об этом?

– Наверное… – замялась девушка с ответом, – вернусь к болотному царю. По закону Огня-йоги и цветов, чтоб расцвести снова. Я хочу быть. Слушать музыку ветра, вдыхать соль, петь, делать людей и радоваться им. А ты? Какое твое будущее?

«Напишу о тебе монографию с шефом в соавторстве, получу звание… даже создам новую теорию о Е-жизни Динары. Кафедра на факультете наджизни, почему нет? Борода, седина, деканат и трехмерный портрет на стене. Когда мне по состоянию здоровья запретят полеты в космос, построю коттедж на берегу озера… и поставлю эолову арфу на крышу».

– Через сутки я вернусь в Твердину. Там мое место.

– И роботы уйдут?.. За уступку могу дать выкуп – даже тысячу рабов. Это будет верный и надежный договор. Я поклянусь в истине Белым Христом. Он наш свидетель – твой и мой, твердая клятва.

– Тут вопрос в том, что решать будет… – Роман отвел глаза.

– …и еще полтысячи дам, если свозишь меня в эту Твердину, – продолжила она вкрадчиво. – Интересно глянуть, когда вас будет много.

– На твоем месте я бы забыл это желание, – выдавил Роман сквозь зубы.

– Но почему? Если условимся по-честному…

– Именно потому, что люди согласятся.

– Разве это плохо?

– От нас никто не вернулся живым. То же самое ждет и тебя. Лучше останься – какая есть и где живешь.

«Прощай, кафедра. Или – стереть эту запись?.. А, все равно заметят».

* * *

Нависло молчание, словно потолок ангара опустился ниже, нагнетая тьму и немоту. Должно быть, снаружи усилилась облачность – недаром же ветер так дул. Издавали звуки только раб и робот. Богомол тихо пощелкивал чем-то внутри, в покое занимаясь самодиагностикой, как кот – личной гигиеной, – а голем мерно, утробно сопел. Служа хозяевам сиденьями, они показывали собой вечную дихотомию общества, даже самого совершенного, – деление на тех, кто повелевает, и тех, кто повинуется.

– Почему ты так сказал? – наконец вымолвила Хельга.

– Мне кажется, ты говоришь искренне… – Роман смотрел на дроны и пауков-наладчиков, занятых своим рутинным делом. – Нечестно было бы тебя морочить.

– Ты достоин быть другом, а не послом. Послы лукавят ради тех, кем посланы.

– …но насчет платы за мир – вполне возможно. Экспедиция такой дар примет с радостью. Прецедент может стать правилом. Учти, мы этого не добивались, это твое предложение.

«О да! Того гляди торги начнутся… Или менять рабов на роботов? Нет, технику глине не дадут. А вот мануфактуру запросто. Бусы, стекляшки, цветастые тряпки… Так мы, комми с красным квадратом, вернемся к старым земным временам: рынок, шеренги невольников… Притворяясь, что торгуем с низкоразвитой разумной расой, вроде папуасов, но держа в уме, что они глина и марионетки движка Е. А в бусы вложим что-нибудь неизвлекаемое – микрокамеру, наноблок звукозаписи».

– А если твои вожди обманут?

– Будем считать – мы предварительно договорились. Я сообщу условие нашим ответственным лицам и дам хороший прогноз. Твое намерение неизменно?

– Да, но… После твоих слов мне как-то не очень хочется. Хоть мена дешевле войны, все-таки я их создала, своих людей, и отдавать на смерть… Не пойму – зачем вы все живое истребляете? Только и слышу взрывы, вижу вспышки… На вас чары наложены? Или вы тролли?

– Мы воюем не с вами, а с тем, кто вами владеет. Может, ты знаешь его как болотного царя. Или он еще глубже?..

– Вот и говорите с ним, а нас оставьте в покое.

– Послушай… мы потеряли на планете сотни человек, пока успели всех вывезти. С тех пор живем в осаде и пытаемся понять, что здесь происходит. Были мирные колонисты, освоители, всякие чудаки, искавшие кто Шангри-Ла, кто Беловодье… теперь только военные, ученые и роботы. Был проект возродить тут богатую флору и фауну, а вышло совсем другое… Кстати, ты в этом участвовала.

Хельга изумленно выпрямилась:

– Я?..

– Как поселенец. Правда, родилась не здесь – на Ариадне. Тебя привезли маленькую, детям легче адаптироваться…

– Говори, я слушаю, – поощрила она, подавшись вперед.

– …с испытательным сроком, на год, потом три земных года. Планету признали годной, хотя живой мир чем-то подавлен. Биосферная редукция, если тебе понятно. Причины выясняем до сих пор. Полмиллиона местных лет тому назад Динара просто кишела живностью, потом началось сжатие.

«Как будто я читаю лекцию на факультете».

– Ветровая эрозия и тому подобные процессы. Скальные породы превращались в глину, горы сглаживались. Для освоения – не лучший из миров, но есть вода и кислород, бери что есть. А вот дальше началось… Но это было до моего рождения. Расскажи, что произошло тогда… с болотным царем.

Против ожидания она не возмутилась его дерзкому вопросу. Закусила нижнюю губу и, вспоминая, подняла глаза к перекрестным балкам потолка, образующим бесчеловечный, угнетающий узор.

– Я хотела сорвать лотос, который коснется моей груди. В нем было белое счастье, белое, как Христос.

«Безошибочный зов движка. Всех ловит на мечту и отнимает страх. Шеф прав, что движок – наше зеркало, ответная проекция… а Е-жизнь – это мы, влюбленные в свой идеал. Кто на свете всех милее, всех румяней и белее?.. И то, чего мы тайно хотим, – построить город, иметь орду и быть вождем. Потом она проснулась – слеплена из глины, в руках власть над глиной и бесплотный пламень. Но не она. Не эта».

– …и под водой явилась мне скрижаль со знаками сензара, языка мистерий. Я тронула ее, плита открылась, и выступила черная фигура, смоляная, старая как время. Руки обняли меня, сердце остановилось. Потом… из груди вырос стебель лотоса, он стал расти к свету. Так я вновь родилась по закону цветов. Это должно быть всегда. Теперь я здесь и говорю с тобой – прекрасно, правда?

«Консервация. Перводвижок оставил ее про запас, в резерве – все-таки у него в обойме мало разумов. Или решил сменить тактику, видя, что мы в обороне. С кем я сейчас беседую – с ней или с ним?»

– Вот эту черную персону мы как раз ищем все годы…

– Но пришла я. Ты недоволен?

– Дело не во мне. За мной, – показал Роман за спину, через ранец интраскопа, – стоит цивилизация. Сильная, опасная и недоверчивая. Я… рад, что пришла именно ты. С тобой я могу иметь дело. И попытаюсь убедить своих, чтобы они заключили договор. Но о желании поехать в Твердину – забудь.

– Я хочу. Где-то у людей, мне кажется, есть знак, светоч или заклинание, которое меня очистит. В одиночку мне не справиться. Если из глубины я поднялась над водой, значит, смогу и над землей…

– Куда?

– На Ариадну, где я родилась в прошлый раз.

«Молодец, Рома, подсказал маршрут. Еще не хватало, чтоб движок вырвался в космос!.. Милая, это строжайшее табу. Захвати космолет – в стратосфере спалят».

– …а если я опасна, то согласна с провожатыми. Даже без моих рабов, пусть меня стерегут роботы. Но чтобы и живой был рядом. С пустыми существами безотрадно, а с тобой… Ты согласишься быть мне спутником?

– Слишком смело, слишком быстро; так не выйдет, – покачал он головой. Предложение отчаянное, дерзкое и… слишком соблазнительное для ученого. Глупо довериться слепой удаче, имея дело с планетарной силой. Кто и как породил здесь кукольный театр – на голом месте, на выморочном шаре с его глинистыми пустынями и поющими горами?..

– Я буду очень осторожна, – продолжила она почти молящим голосом. – Вы боитесь прикасаться к нам – я надену перчатки… или наряд, как твой. Позвольте мне побыть с вами… вы же сами об этом мечтаете! Мне не нужно трогать вас и превращать, только быть вместе. Вот, смотри, я ничего не испорчу…

Богомол, подчиняясь отмене запрета, послушно допустил касание условного противника, но Хельга была слишком взволнована. От ее ладони в корпус полыхнуло голубым пламенем. Ушибленный Агни-йогой бедняга-робот крякнул, контрольные огни его погасли, а оружейные блоки обвисли, ударившись об пол.

«Боевая тревога! – вспыхнуло на забрале у Ромы. – Немедленно покинуть опасную зону по протоколу «Срочная эвакуация»! Защитник-2 переведен на внешнее управление!»

Если ученые могли себе позволить отклонения во имя знания, то оборонщики своих систем не отключали. Их сторожа срабатывали автономно. И Рома точно знал, что сейчас начнется. Вернее, уже началось.

– Рабом прикройся! – крикнул он, в прыжке оказавшись между Хельгой и воротами – а те уже открывались, и второй богомол занял огневую позицию. Но промедлил, видя человека между собой и Е-глиной. Тут он и вспыхнул – серво позволяет достать бластер почти со скоростью мысли, да и прицеливаться помогает.

– Отзови своих! Всех! И живо за мной.

– Зачем? – Секунду помешкав, девушка метнулась к нему и взяла за руку.

– К флаеру. К моей – летающей – машине, – повторил он раздельно, чтобы она надежно уяснила.

– Почему?

– Потому что они уже стартовали. Они спешат и скоро будут здесь с бомбами и генераторами, – продолжал он на бегу. – Значит, есть время доставить тебя в безопасное место.

В Твердине быстро принялись за дело; оттуда стало вещать аварийное радио:

– Роман, сейчас же оставьте ее и улетайте один. Вы под угрозой трансформации.

– Шеф, я вернусь. Разве не видно, что я – это я?

– Вы отдаете отчет в своих действиях?

– Полностью. Я выполнил задание, мы заключили меморандум о намерениях, перспективы отличные. Это мой окончательный прогноз, запишите его и оборонке передайте!

– Что вы задумали?

– Спасаю контакт. Потом объясню.

– Это Е-креатура. Не первая и не последняя.

– А вдруг единственная не-Е? Знаете, мне тут видней.

– Оно овладевает вами.

– Ну, это еще кто кем.

– Разумный человек так не поступит.

– Это наука жалости не знает, а человек – знает. Конец связи.

В кабине флаера Хельга молчала, пока он не спросил:

– Орда без тебя не погибнет?

– Выживет. Лишь бы не бомбили.

– Им важнее нас догнать. Но у нас примерно час форы. Укажи место, где можешь надежно укрыться.

– Красные Увалы. Там много подземных нор, глубокие пещеры. Скажи, почему…

– Чтоб у тебя было будущее. Тогда ты сможешь говорить, встречаться… когда до них дойдет, что с тобой можно поладить. А нырнешь сейчас в озеро – его спекут термоядом до дна, и никакого стебля к свету не поднимется.

– А ты?

– И мое будущее стало ясно. Буду продвигать наш договор… если меня станут слушать.

– Ты ко мне вернешься?

– Спроси что-нибудь попроще.

– Вот, у меня есть… – запустила она руку глубоко в складки хитона. Мучительно поморщилась, как будто отрывая что-то от себя, и протянула плотно сжатую горсть, – возьми на всякий случай. На счастье.

* * *

Орг испытующе смотрел на Романа. Без тени злобы, но очень твердо.

– Вы должны объяснить свои действия кругу ответственных. Письменно, точно, подробно, с точки зрения здравого смысла. Готовы?

– Да.

– Трех дней вам хватит. Кроме охранника, потерь все-таки нет, а вот вопросы – есть. И мы желаем получить ответы.

– Все записи я передал шефу экспедиции.

– Взыскания и прочее от вашего начальства – отдельно. Для меня важнее выяснить, можно ли вас оставить на Динаре – или лучше выслать.

Пришлось оставить. Специалистов по наджизни мало, кого еще сюда заманишь?

Кроме штрафных баллов, он получил, так скажем, особое отношение коллег. Потому что никому пока не посчастливилось украсть египетскую принцессу – пусть даже условно глиняную – и скрыться с ней от вездесущего контроля на целый час. На час, вы представляете? Отпечатки с внешностью дочери викинга уже появились на стенах жилых комнат – кроме комнаты Романа. Он и вживую все помнил.

– Хорошо, что вы рационально отнеслись к происшествию, – заглянул шеф на досуге. – И если не считать эмоций, задачу выполнили грамотно. Орда Тенг Ху ведет себя спокойно, инцидентов нет. Приходите, займемся обработкой ваших записей. Там масса интересных фактов. У самого, когда все улеглось, мыслей по теме не возникло?

– Появлялись. – Роман поднялся от кюветы с водой, над которой до сих пор сидел на корточках. – Например, кто в прошлом прилетал на Землю, по чьему образу-подобию мы появились? Пишут же про землю, из которой все мы взяты.

«Может, все-таки стоило выслать?.. С такими идеями…»

– А что это у вас в кювете? Ботаникой занялись?

– Да вот, нашел семя, проращивать буду.

– Какое растение?

– Белый лотос.

Юлия Остапенко

Мне отмщенье

1

Входя в деревню, Даниел неотрывно смотрел перед собой. Должно быть, поэтому он споткнулся. Большой палец пронзило болью, Даниел выругался сквозь зубы и запоздало глянул вниз. Каменная статуэтка валялась посреди дороги, прямо на пути, словно нарочно ее тут бросили, хотя, скорей, просто выпала из чьей-то заплечной сумы. Даниел пошевелил пальцем в сапоге: крепко врезался, Эрдёг подери, хорошо хоть не сломал. Он подавил бессмысленное желание пнуть камень и переступил через него, вновь поднимая взгляд.

Дома стояли вытянутым полукругом, напоминающим подкову. Десяток, а то и меньше, с покатыми крышами и выбеленными известью стенами, все одинаковые, точно поганки, облепившие поваленный древесный ствол. Иссушенная солнцем земля под домами казалась черной. Дорога шла прямо, рассекая деревню надвое, упиралась в еловый лес на склоне холма и исчезала там. Джаника что-то говорила про этот ельник – вроде бы он дает здешним жителям основной промысел, они валят лес и сплавляют его вниз по Тисе. Что ж, хотя бы в этом она не врала.

Даниел шагнул к ближайшему дому, огороженному от дороги кособоким плетнем. Дверь была распахнута, из ветровой отдушины в крыше тянулся дым. В тесном дворике на земле сидели двое: старуха и девочка. У старухи не было одного глаза, что не мешало ей быстро и проворно прясть, так, что тарахтело веретено. Девочка, рыжая, как лисенок, праздно сидела у старухиных ног и ковыряла землю остро заточенным колышком.

– Я ищу женщину по имени Джаника, – без приветствия сказал Даниел. – Она родом из этой деревни. Знаешь такую?

Старуха не повернула головы и не скосила на незваного гостя единственный глаз. И все же у Даниела возникло странное чувство, что на него смотрят – будто на него глянула старухина пустующая глазница. Рыжая девочка, уперев в землю колышек, дернула головой и пронзительно крикнула:

– Батька! Батька-а!

В дверном проеме возник человек. Плечистый, высоченный, почти задевающий притолоку головой. Лесорубы, снова вспомнил Даниел, они здесь все лесорубы. Крепкие мужики. Надо быть осторожней.

– Батька, этот вот пришел за Джаникой! – крикнула девочка.

Мужчина смерил Даниела тяжелым взглядом. Медленно отер руки, выпачканные в чем-то красном, – скотину разделывал, что ли, когда его прервали. Хотя в племени Даниела это было женской, а не мужской работой.

– Значит, это от тебя она сбежала, – сказал мужчина. – Входи.

Даниел поправил короткое копье, висящее за спиной. Выхватить его было делом недолгим, а лесорубы – все же не воины. К тому же, переступив порог, он становился гостем. Законы гостеприимства всюду одинаковы, что в пустоши, что в холмах.

В избе было жарко, темно и душно, из очага полз зеленоватый чад, и почти ничего было не разглядеть. Хозяин провел Даниела к столу, кивнул на скамью. Даниел сел. Хозяин поставил на стол две деревянные чарки, наполнил вонючей водкой. Выпили.

– Ты, стало быть, отец Джаники? – спросил Даниел, помолчав.

– Да. Мое имя Матьяс. Твоего не спрашиваю, потому что знать не хочу.

– И напрасно. Или тебе все равно, кто и почему пришел за твоей дочерью?

– Все равно, – сказал Матьяс удивительно равнодушно. – Раз она сбежала от тебя, значит, она твоя. Сейчас она в лес пошла, в святилище, как вернется – забирай ее и уходи.

Даниел растерялся. Забирай и уходи? Вот так все просто? Он ждал совсем не этого.

– Так ты знаешь, что Джаника была рабыней?

– Конечно. Я сам ее продал. Выдался плохой год. Мы сплавляем по Тисе лес. Прошлым летом Тиса пересохла. А потом зарядили на месяц дожди, и уже поваленный лес размок. Мы провели зиму, питаясь гнилой корой. Плохой был год.

– И ты продал свою дочь в Хорвей?

– Я продал ее проходившему мимо каравану работорговца. Куда он едет, в Хорвей или куда еще, я не спрашивал.

– Так вот он отвез ее в Хорвей, – сказал Даниел. Иштен ведает отчего, но бесстрастное равнодушие этого человека начинало его бесить. – В корчму, где она прислуживала за столом и ублажала посетителей в постели. И там ее увидел мой брат Самиел. Он увидел твою дочь, потерял голову, выкупил Джанику у корчмаря и привез домой, в наше селение. Сказал, что теперь она его жена. Хотя знал, что опозорит наш род, женившись на рабыне.

– Беда, – коротко сказал Матьяс.

У него было плоское, как лопата, лицо, белесые глаза под жидкими бровями, вялый рот. Даниел смотрел на него в упор, готовый ко всему. Лесоруб или нет, но этот мужик вовсе не обязательно дурак. И его безучастность к судьбе дочери вполне может оказаться обманом.

– Еще большая беда случилась, когда твоя дочь предала моего брата. Он выкупил ее из рабства, сделал своей женой против воли семьи, а она прожила с ним меньше года и потом бросила. Сбежала. Мой брат стал посмешищем всего селения. Всякий, кто встречал его, тыкал пальцем и кричал «позор».

– И впрямь беда, – пробормотал Матьяс, низко опуская всклокоченную голову, и вдруг смахнул что-то со стола ладонью. Даниел быстро глянул вниз. Столешница была усыпана солью, припорошившей кровавые разводы и липкие пятна жира. Похоже, до появления гостя Матьяс валял здесь мясо.

– Твоя дочь опозорила мой род, – сказал Даниел. – Но она жена моего брата, моя невестка. По закону пустоши я должен ее покарать. Отдай ее мне.

– Я же сказал, – вяло отозвался Матьяс. – Она ушла в святилище богини. Вернется, и забирай. По правде, никто тут не рад, что она вернулась.

Даниел пристально смотрел на грузного мужика перед собой, пытаясь найти подвох. Идя сюда, он ждал, что придется пролить много крови. Если Джаника, сбежав, вернулась в родную деревню (а больше податься ей было некуда), то родичи наверняка будут ее защищать. Но в этом Даниел, похоже, ошибся. Она была обузой для них, никто защищать ее не хотел, даже родной отец. Хотя нечему тут дивиться, раз уж он сам продал собственную дочь в рабство.

– Где это святилище? Далеко оно?

– Тебе туда нельзя. – Матьяс нехотя поднял голову и кинул на Даниела предупреждающий взгляд. – Слушай, человече, я верю, что ты в своем праве. Я отказался от Джаники, продав ее. И коль скоро она вошла в твой дом, у тебя теперь больше права вершить ее долю, чем у меня. В этом законы холмов и пустоши едины. Но у холмов и у пустоши разные боги. В кого ты веришь?

– В Иштена, – ответил Даниел, не колеблясь. – В Иштена, создавшего мир с помощью проклятого Эрдёга. В мать его Иштенанью и в Хадура, отца войны.

– Много богов, – задумчиво проговорил Матьяс. – И как они все уживаются друг с другом?

– Так же, как люди.

– Да… Но здесь, в холмах, все иначе. Мы слыхали про Инштена с Эрдёгом, но чтим только богиню Боссзу. Ты знаешь Боссзу?

– Нет.

– А она не знает тебя. Так что тебе нет хода в ее святилище. Дождись утра, когда вернется Джаника. А дальше делай что пожелаешь.

Даниел, нахмурившись, помолчал. Потом проговорил очень тихо:

– Если ты попытаешься убить меня в темноте, дождавшись ночи, то пожалеешь об этом.

– Знаю.

– Я не так высок ростом, но я сильнее тебя. Ты умрешь. И старуха, что там во дворе, умрет. Она ведь твоя мать? И вторая дочь твоя, девчонка, тоже умрет.

– Я знаю, – повторил Матьяс. – Всем мы умрем, человече. Все умирают.

Над столом пролетела муха. Неторопливая, жирная. Села на кровавое пятно на столе, поползла, цепляя хоботком крупинки рассыпанной соли.

– Ты можешь остаться здесь, – сказал Матьяс. – Законы гостеприимства везде одинаковы, я не убью тебя, пока ты под моей крышей. Или иди спать в поле, как собака. Мне все равно.

Он встал и повернулся к очагу, к Даниелу спиной, словно потерял всякий интерес к разговору. Движения его были по-прежнему вялыми, точно сонными. И Даниел только теперь заметил на затылке хозяина странную татуировку, пересекающую жилистую шею: прямая черта, перечеркнутая пятью короткими стежками. Словно голову отрезали и потом пришили обратно.

Даниел не был глуп, не был безрассуден. Но он шел сюда пешком много дней почти без отдыха, и он устал. Даниел вытянул из-за спины копье, зажал между коленей, упер древко в глинобитный пол. Спиной оперся о стену. Он не собирался спать. Он ждал.

2

Он был совершенно уверен, что не закрывал глаза, и все же в какой-то миг как будто открыл их. Ничто не изменилось, время не сдвинулось, жирная муха все так же копошилась на столе в кровавом пятне, присыпанном солью, а широкая спина лесоруба Матьяса, отца Джаники, сгорбилась впереди, заслоняя очаг. Ничего не изменилось, и в то же время изменилось. Даниел застыл, сжимая руками древко копья, упертого в землю меж его ног.

На столе перед ним стояла каменная статуэтка. Похожая на ту, что валялась на дороге перед избой, и Даниел поначалу решил, что это та самая. Хотя если бы Матьяс вышел из дома и вернулся, Даниел заметил бы это даже сквозь зыбкую дрему; он провел годы, охраняя семейный солончак, и спал очень чутко. Но через миг он понял, что статуэтка не та, другая. Больше размером и выглядит немного иначе. Там, на дороге, был просто грубый кусок камня в виде человеческой фигуры. В этой статуэтке тоже угадывались людские черты, но уже более явно. Вытесанные руки, прижатые к телу, сжатые вместе ноги. Лицо без носа и глаз, с широко раскрытым квадратным ртом. Должно быть, это и есть их богиня Боссзу.

Даниел расцепил пальцы левой руки и провел ладонью по глазам. И вдруг понял, что не хочет больше ждать.

– Когда, ты сказал, вернется твоя дочь?

Матьяс не ответил. Он все так же стоял у очага, с чем-то возился – в полумраке и чаду Даниел не мог понять, с чем именно. Даниел поднялся, вскидывая копье.

– Эй! Лесоруб! Говори, когда вернется твоя дочь!

Матьяс обернулся. Даниелу снова бросилась в глаза татуировка на его шее, хотя раньше ему казалось, что она проходит только сзади, под затылком. А теперь он увидел, что она есть и спереди. Точно посередине горла.

– А, ты проснулся, человече, – дружелюбно сказал Матьяс. – Погоди маленько, и я дам тебе отменной кровяной колбасы.

– Я спросил, где твоя дочь.

– Какая дочь? Да тебе, видать, приснилось чего? С дороги притомился, вон как сладко продрых, целую ночь и половину дня.

– Да что ты мне… – в бешенстве начал Даниел и внезапно осекся.

Когда он вошел в деревню, солнце уже почти касалось вершины холма, сползая вниз. А сейчас оно поднималось к зениту: близился полдень. Остаток дня, вся ночь и еще половина дня. Вот сколько Даниел просидел на скамье, прислонясь к стене спиной и не закрывая глаз.

Но как такое возможно?

Даниел шагнул вперед и вскинул руку с копьем. Несильно – пока что несильно – ткнул острием в шею лесоруба. Прямо под татуировкой.

– Что за игру ты затеял? – сказал Даниел тихо, с шипящей в голосе угрозой смерти. – Ты чем-то меня опоил?

– Что ты, что ты! Мы ж вместе пили и ели… ты гость в моем доме… шел мимо, попросил крова… смилуйся, на мне двое малых детишек!

Даниел медленно повернул голову. Кто-то копошился в углу у очага. Дети. Двое, как и сказал Матьяс. Одного возраста, близнецы, едва научившиеся ходить, голые и грязные, как новорожденные крысята. Они дрались за ломоть кровяной колбасы, свирепо и молча. Даниел был совершенно уверен, что, когда он входил в избу, никаких детей здесь не было.

– Джаника, – сказал он. – Мне нужна Джаника. Где она?

– Так ты за Джаникой пришел? Тогда тебе не к нам надо, а в соседний дом, тот, что напротив. Там соседка моя, старуха Тодора, это у нее была дочь Джаника. Да только девицу эту в рабство продали в минувшем году… плохой выдался год… засуха, а потом…

– Джаника не твоя дочь?

– Моя? Помилуй, человече, у меня дочерей не было никогда. Была жена. Только померла она в минувшем году… плохой был год…

Он говорил что-то еще, но Даниел уже убрал копье от его горла и отступил. Он понял, что здесь обман, хитрый, изворотливый обман. Этот человек смекнул, что не сумеет одолеть Даниела силой, и решил смутить его разум. Но Даниел был не из тех слабовольных, суеверных дураков, кого можно легко смутить. Он кинул взгляд на детей, дерущихся в грязи. Колбаса, за которую они дрались, лопнула, кровянка выползла из бычьей жилы и заляпала не по-детски свирепые лица мальчишек. Можно было убить одного из них, это бы точно развязало Матьясу язык, но так далеко Даниел пока не хотел заходить.

Он отвернулся от трясущегося лесоруба и молча вышел из избы.

Улица оставалась все такой же пустынной. Напротив плетня стояла другая изба – выбеленная известью, с покатой крышей, а в тесном дворике сидели девочка и старуха. Те самые девочка и старуха, которых Даниел видел вчера во дворе дома Матьяса. Те самые… или не те самые? Даниел резко обернулся, окинул взглядом избу, из которой только что вышел. Она была точно такой же.

Все избы в этой проклятой деревне выглядели одинаково.

Даниел пошел вперед. Миновал один плетень, потом другой. Старуха подняла на него глаза – оба глаза, их было два, круглые, с тяжело нависающими веками без ресниц. Два целых, цепких глаза. А вот что у старухи было одно, так это рука. Но она и одной рукой проворно крутила веретено, так что знай тарахтело колесо: тук, тук, тук.

Даниел отступил на шаг и сделал пальцами рожки, отгоняя нечистую силу.

– Защити, Иштен, – сказал он пересохшими губами. – Огради, Иштенанья.

– Ты за Джаникой пришел? – спросила девочка, сидящая у старухиных ног и ковыряющая колышком землю. Голос у девочки был такой же звонкий, пятки такие же грязные. Только волосы ее были теперь не рыжие. Черные.

– Да, – сказал Даниел. – Да, я… я пришел за Джаникой.

– Это моя сестра. Бабуля, слышь? Этот вот длинный пришел за Джаникой.

Старуха что-то прошамкала, остервенело стуча веретеном. Веретено подскакивало вверх-вниз, будто живое. Тук, тук.

– Джаника моя сестра, – сказала девочка. – Бабуля продала ее в рабство в прошлом году. Плохой был год. Но Джаника сбежала из рабства и вернулась домой. Сейчас она в святилище богини. Так ты за ней пришел, да? Ты ее муж?

– Где это святилище? – спросил Даниел.

Он ждал, что ему снова скажут, будто чужим туда хода нет, но девочка охотно указала рукой дорогу – прочь из деревни, туда, откуда пришел Даниел.

Скорее всего, девчонка лгала. Скорее всего, все здесь лгали ему. Но Даниел повернулся и зашагал. Он не мог выдержать больше взгляд старухи, двуглазой однорукой старухи, и не мог забыть, как вчера (неужели и правда вчера?) на него пялилась ее пустая глазница.

Когда Даниел проходил мимо плетня, что-то захрустело у него под ногами. Он опустил голову и увидел что-то белое. Соль. Тут тоже повсюду соль, как на солончаке. Это странно… Даниел пошел вперед, выставив перед собой копье, хотя никто не собирался на него нападать. Не считая единственного двора с девочкой и старухой, деревня выглядела совершенно пустой. Даниел снова сделал рожки свободной рукой. Соль хрустела у него под ногами.

И вдруг перестала хрустеть. Даниел понял, что уже прошел то место, где чуть не сломал ногу накануне, споткнувшись о каменную статуэтку. Теперь там не было статуэтки. Там была яма, укрытая дерном, присыпанным сверху солью. Если здешние жители вправду усыпили его на целую ночь, то легко могли успеть вырыть здесь эту яму. Даниел ощутил, что падает, и вскрикнул от ярости, а через миг – от нестерпимой боли. Яма была неглубокой, но она не была и пустой. Дно ее утыкали остро заточенные еловые колья. Два из них пронзили тело Даниела: один проткнул бедро и вышел из плоти вверх, выдрав клок мяса, второй впился под ребро и засел глубоко внутри, раздирая нутро. Даниел дернулся, понял, что насажен, словно баран на вертел, задергался сильнее и завыл, задрав перекошенное лицо к небу. Пальцы разжались, копье выпало из одеревеневшей руки. Содрогаясь от ужаса и боли, Даниел смотрел вверх, в белесое небо, затянутое жидкими облаками. А потом увидел над собой лицо. И руку. Лицо улыбнулось, рука вытянулась вперед и кинула в его разинутый в крике рот щепоть соли.

3

Он был совершенно уверен, что не закрывал глаза, и все же в какой-то миг как будто открыл их. Он больше не висел на проткнувших его кольях, а лежал на полу. Пол был сухим и теплым, а главное – здесь не было никаких следов соли. Даниел громко застонал и повернулся на бок, но стон тут же прервался. Поразительно, но у него ничего не болело. Он ощупал свое тело подрагивающими руками, задрал рубаху, провел ладонью по животу и бедру, отыскивая страшные раны от кольев. И нашел. Вернее, не сами раны, а шрамы от них. Старые, давно затянувшиеся шрамы: огромный и уродливый на бедре и небольшой, но куда более четкий и глубокий под ребром.

Шрамы были белыми и гладкими на ощупь. Похоже, с тех пор, как он получил их, прошло уже много лет.

Скрипнув зубами, Даниел сел. Изба была сумрачной, из очага тянулся зеленоватый чад, так что ничего было не разобрать, но он видел, что не один. На скамье сидела девочка, та самая девочка, только теперь – с белыми, как снег, волосами. Совершенно седая. В руках она держала пищащий серый комок – котенка, и сосредоточенно, настойчиво тыкала его остро заточенным еловым колышком. Котенок извивался и визжал, но вырваться не мог.

– Она не злая, – проговорил скрипучий старушечий голос из глубины избы. – Моя внучка Ангьялка совсем не злая, ты не подумай, человече. Просто мир был с нею уж больно зол.

Старуха лежала на кровати в углу избы, покашливая от чадного дыма. Даниел плохо различал ее, но видел, что у нее два глаза, две руки и только одна нога. Потому-то старуха и вынуждена лежать здесь в чаду, наедине со своей безумной седоволосой внучкой. А не прясть во дворе, стуча веретеном: тук, тук, тук.

– Хорошо отдохнул? Сладко выспался? – спросила старуха, и Даниел выговорил, стараясь не слишком стучать зубами:

– Я… я хочу отсюда уйти.

– Уже, так скоро? А кровяной колбасы на дорожку? Славненькой, с солью…

Даниел, шатаясь, поднялся. Машинально потянул руку за спину, без особой надежды. Но копье оказалось там. Даниел вытянул его из-за спины и ступил к старухе.

– Где твоя дочь?

– Моя дочь? У меня никогда не было дочерей. Только два сына. Эта вот бедняжка – дочка одного из них. Жена его померла в минувшем году, и сам он помер. Плохой был год…

– Говори мне, где эта шлюха Джаника! – заорал Даниел.

Он схватил девчонку за седые волосы и потянул изо всех сил. Девчонка дернулась, выпустила котенка и завыла, как дикий зверь. Котенок с раздирающим уши визгом отпрыгнул в сторону и помчался прочь. Старуха приподнялась на локтях, заголосила, дергая культей обрубленной ноги, словно пытаясь встать. Даниел встряхнул седоволосую девчонку, твердя без конца:

– Где твоя дочь? Где твоя дочь? Говорите, Эрдёговы дети, где эта шлюха Джаника?!

Ему было до одури страшно, так страшно, что он забывал делать пальцами рожки, а по правде – нимало не верил, что охранный знак его защитит. Он орал, девчонка орала, старуха орала, но Даниел умолк первым, когда его мятущийся взгляд упал за окно. Там стояла статуя. Уже не статуэтка – статуя. Размером в человеческий рост. Женская фигура с грубо вырубленными в камне формами. С широко раскрытым черным провалом рта, вокруг которого, точно слетевшись на сладкое, вились две или три жирные мухи. Каменный идол стоял во дворе, занимая большую его часть, заслоняя свет, слабо сочащийся в окно избы.

Даниел бросил девчонку на пол. Старуха продолжала голосить, и Даниел шагнул вперед и вонзил копье ей в горло, превращая причитания в булькающий свист. Потом переступил через упавший еловый колышек, запачканный кровью котенка. Вышел во двор.

Какое-то время он стоял с поднятым копьем напротив каменного истукана, выросшего из земли. Невозможно было не заметить идола, когда Даниел шел здесь в первый раз. В первый раз… когда это было? Он перевел затуманенный взгляд на солнце. Оно вновь клонилось к закату. Прошел еще один день? Или еще один год?

– Иштен, – хрипло позвал Даниел. – Иштенанья… Хадур…

Боги пустоши молчали. Это была не их земля.

Даниел вышел со двора и побрел к выходу из деревни. Там больше не было ямы с кольями, проткнувшими его тело. Да и дороги не было. Теперь деревню со всех сторон окружал еловый лес. Крепкие, рослые деревья обступили селение высокой стеной, ветви сплетались, образуя непролазную чащу, и нигде в ней не виднелось ни тропы, ни просвета. Холмы как будто сгрудились, запирая подступы к деревне со всех сторон. Кто бы ни была Джаника, эта земля и богиня, которую здесь чтят, решили защищать ее до конца любой ценой.

И защитниками были не только холмы и деревья, но и люди. Она вышли из домов и стояли во дворах. Их было много. Мужчины, женщины, старики, дети. Некоторые искалеченные, как старуха Тодора, некоторые – нет. Они все глядели вяло, без злобы, без любопытства, стояли смирно, не пытаясь напасть на чужака. Но в этом и не было нужды. Даниел знал, что не уйдет из этого места живым. Тварь, которой здесь поклоняются, чересчур сильна, а еще она хитра и коварна, ей скучно просто так убивать. Ей нравится сводить с ума. Возможно, для нее в этом есть какой-то особый смысл.

– Джаника, – позвал Даниел. Обернулся вокруг своей оси, задрал голову к небу. – Джаника! Я все понял! Ты не рабыня, ты жрица, мне тебя не получить. Ты победила. Я хочу отсюда уйти. Просто дай мне уйти… или хотя бы выйди и покажись, проклятая сука!

Он ждал издевательского смеха за спиной после этих слов. Был почти уверен, что услышит его. Но не услышал. Джаника не появилась. Люди в одинаковых дворах стояли у одинаковых домов, безразлично глядя на Даниела. Он вдруг понял, что те, которые только что казались ему калеками, целы и невредимы. Тогда как у тех, кто только что был здоровым, не хватало руки или ноги. В калитке одного из домов сидел серый котенок, зализывающий раненый бок.

От одного из домов отделилась тень. Даниел смотрел на подходящего к нему человека – рослого мужчину, наверняка лесоруба, – как на своего палача. Когда человек подошел, Даниел в отчаянном порыве вскинул копье. Занес над головой, готовясь ударить.

– Меня зовут Тивадар, – сказал мужчина, не обращая никакого внимания на копье, нацеленное ему в лицо. По шее его тянулась татуировка: словно кто-то отрезал голову и пришил обратно грубыми стежками. – Все говорят, будто ты ищешь мою дочь, Джанику. Что она натворила?

4

В доме, выбеленном известью снаружи и заполненном зеленоватым чадом внутри, Тивадар поставил перед Даниелом тарелку кровяной колбасы:

– Ешь. Ты гость в моем доме, никто здесь не причинит тебе зла. Закон холмов.

Даниел понял, что страшно голоден. Он не знал, как долго пробыл в этой деревне, сколько времени прошло с тех пор, как он пустился в путь. Колбаса, набитая в бычью жилу, истекала жиром и выскальзывала из пальцев. Даниел кое-как расковырял ее, выдавил кровянку из жилы. Мясо поползло, словно кишки из вспоротого живота. Даниела затошнило, но он откуда-то знал, что не должен отказываться от угощения. Поэтому нагнул голову и откусил кусок.

Оказалось вкусно. И очень солоно.

– Расскажи мне о своей дочери. Какая она?

Тивадар задумчиво наморщил лоб.

– Что ты хочешь знать? Ее нрав? Она упряма. Слишком упряма для женщины. Ленива и своевольна. В доме от нее всегда было мало проку, она не хотела трудиться, не хотела прясть. Проедала больше, чем приносила в семью. И в девках засиделась, все от своего упрямства.

– Но она красивая.

– Да, красивая. От этого-то все ее беды.

– И поэтому теперь Джаника служит вашей богине? Как там ее… Боссзу?

Тивадар слегка улыбнулся.

– Ты неверно произносишь имя. Видно, не знаешь, что оно значит. Надо вот так, слушай: Бос-с-зу.

– Плевать, – пробормотал Даниел. Во рту у него пекло от пересоленной кровянки, но он бы скорее сдох от жажды, чем попросил у этого человека глоток воды. – Что это за богиня, которой служат рабы и шлюхи? Куда глядит ваш талтош?

– Кто?

– Талтош… ну, жрец. Шаман. У вашей богини что, нет талтоша?

– Зато у нее есть Джаника, – заметил Тивадар. – Богиня Боссзу милостива. И да, ей угодно служение даже от шлюх и рабов.

– И она защищает своих служителей…

– Все мы в милости богини. Служители не лучше и не хуже других.

– Я пришел сюда убить твою дочь, – сказал Даниел. – Но нигде не могу найти ее. Мне кажется, что я схожу с ума. И эти статуи вашей богини повсюду…

– Какие статуи? – искренне удивился Тивадар. – Мы не поклоняемся идолам.

Даниел взглянул в окно. Двор старухи Тодоры с громоздящимся истуканом отсюда виден не был. И Даниел не знал, что увидит, если выйдет на улицу и решит проверить.

– Я ответил на твои вопросы, – сказал Тивадар. – Можешь ли ты теперь ответить на мои?

– Спрашивай, – глухо сказал Даниел.

– Почему ты хочешь смерти моей дочери?

Даниел вздохнул. Почесал пальцами воспалившиеся глаза, облизнул губы, тщетно пытаясь избавиться от привкуса меди и соли на губах.

– Она опозорила моего брата. Он должен был покарать ее, но не захотел. Говорил, что любит. Поэтому талтош сказал, что это должен сделать я. Найти женщину и убить. Так же, как…

– Так же, как ты убил своего брата?

Даниел посмотрел на человека, сидящего напротив него. Рослый, плечистый. Похож на лесоруба, как и тот, первый, Матьяс. И, как и Матьяс, никакой вовсе не лесоруб.

Ничто здесь не было тем, чем казалось.

– Я убил своего брата… да. Так приказал мне талтош.

– Твой брат был старше или младше тебя?

– Мы были близнецами. Я первым увидел свет.

– Братоубийство – тяжкое преступление по законам холмов.

– У пустоши свои законы, у холмов свои. Я не нарушал ваш закон. Но твоя дочь нарушила наш. Месть должна совершиться.

– И ты не боишься, что мы убьем тебя во сне?

Даниел запнулся. Смолчал.

– Или, – мягко добавил Тивадар, – быть может, именно на это ты и надеялся, когда отправлялся в путь?

Даниел смотрел на него сквозь черноту, наползающую на глаза. Вкус меди и соли во рту сделался нестерпимым. К горлу опять подступила тошнота. Даниел согнулся пополам, чувствуя, как куски кровянки в его животе превращаются в раскаленные камни. В раскаленные комки соли. И сжигают его изнутри.

– Все-таки отравили, – прохрипел Даниел, сползая со скамьи. – А как же… законы… холмов…

– Законы холмов – только для тех, кто родился в холмах.

Даниел закрыл глаза. На сей раз в самом деле закрыл. «Иштен, Иштенанья, Хадур, – подумал он. – Пусть все закончится на этом. Довольно. Прошу вас. Довольно».

5

– С добрым утром, человече! Как спалось?

Тивадар был приветлив и весел, суетился у очага, возле которого в копоти и грязи копошились мальчишки-близнецы, сыновья Матьяса. Хотя вовсе они не были сыновьями Матьяса, так же как Джаника не была дочерью Тивадара. Даниел сел в кровати, сгорбился, закрыл лицо руками. Над кроватью роились мухи. Запах меди, соли и крови, разлитый в воздухе, был тяжел и удушлив, забирался в нос, в глотку, в голову, в душу. Довольно. Прошу вас, довольно.

– Я хочу посетить святилище вашей богини Боссзу, – голос звучал сипло и незнакомо, словно чужой. – Кто-нибудь может меня туда проводить?

Проводить Даниела вызвалась старуха Тодора, которую он убил накануне. Это было ей вовсе не трудно, потому что недостающая нога у нее выросла так же, как перед тем рука и глаз. Сейчас у нее не хватало лишь левого уха, но с этой утратой она, похоже, неплохо уживалась. Старуха шла впереди Даниела, ничем не выказывая обиды за то, что он лишил ее жизни, и он, кажется, начинал понимать почему. Он ощущал во всем творящемся безумии некий смысл, ускользающий, как песок сквозь пальцы. Но от того, что ты не можешь поймать песок и сжать в горсти, он не перестает существовать, верно?

Даниел со старухой прошли деревню насквозь и ступили под сень елового леса. Чаща вздохнула и сомкнулась вокруг них: серая, стылая, промозглая, пахнущая вечнозеленой хвоей. Но здесь хотя бы не было крови и соли. Поначалу не было. Они шли долго сквозь лес, безо всякой тропы, старуха петляла между стволами, время от времени исчезая из виду, однако всякий раз появляясь вновь. Стояла полная тишина: ни пения птиц, ни шороха мелких зверьков в низком подлеске. Это место не было лесом так же, как и Джаника не была жрицей богини Боссзу. И все же Даниел шел за старухой, быстро, нетерпеливо, почти пугаясь, когда она ненадолго исчезала. Он знал, что вот-вот получит то, за чем сюда пришел.

Наконец старуха остановилась, и Даниел увидел соль. Не рассыпанные кристаллы на сей раз и не комки. Две гигантские соляные глыбы высились посреди леса, точно серовато-белые скалы. А между ними стояла Боссзу, богиня холмов. Она снова выросла: рост ее превышал теперь человека втрое. Каменное обнаженное тело, искусно высеченное в скале, притягивало взгляд и будоражило мысль совершенством форм. Руки и ноги ее больше не были сжаты, они были широко расставлены в стороны, точно приглашая к страстным объятиям. Статуя была прекрасна, это был образец непревзойденного искусства, радующего душу. Но только если не смотреть ей в лицо. Потому что лицо нисколько не изменилось. Все те же топорно вырубленные черты, ни носа, ни глаз, огромная разверстая пасть. Сейчас эта пасть была длиной с человеческий локоть, из глубины чернеющего провала несло трупным смрадом. Внутри пасти, назойливо жужжа, густо клубились мухи.

– Это и есть святилище? – прошептал Даниел.

– Какое святилище? – усмехнулась старуха. – Никакого святилища не существует. Богиня здесь. – Она постучала пальцем по своему изуродованному уху и повернулась, чтобы уйти.

Даниел рванулся за ней следом:

– Постой! Это имя, Боссзу. Что оно значит?

Старуха усмехнулась опять. В ее прямом, пронзительном взгляде Даниел ясно прочел упрек.

– Что ты спрашиваешь меня? Ее спроси, – сказала она и исчезла в чаще.

Даниел остался один.

Или все-таки нет?

– Джаника, – беспомощно позвал он, заранее зная, что на зов не будет ответа. Потому что нет никакой Джаники. Нет и… не было? Да нет, была. Его брат, Самиел, единственный брат-близнец, действительно привел из Хорвея девушку три года назад. И девушка эта действительно была рабыней. Только не было в этом такого уж большого позора. Отец и мать огорчились, талтош поворчал, но на этом все тогда и закончилось. Один лишь Даниел продолжал чувствовать себя оскорбленным. Но наказывать брата ему не понадобилось, его наказал сам Иштен: жена Самиела была нежной и очень юной, она выносила дитя и умерла, не дожив до весны. Зима тогда выдалась холодной, по пустоши ходил мор, торговцы боялись выезжать за пределы безопасных селений. Жена Самиела не пережила того трудного времени. Она действительно бросила своего несчастного мужа, сбежав от него и от жизненных тягот в чертоги Иштена. Плохой был год…

Так что жена Самиела, бывшая рабыня, существовала.

Вот только звали ее не Джаника.

Хотя девочку, дочь, которую жена родила Самиелу, действительно звали Ангьялка. Когда она только родилась, волосы у нее были рыжеватые, как у отца, но со временем потемнели и стали почти черными, как у матери. А когда она немного подросла, то стала мучить котят. Самиел переживал за нее, говорил, что ей не хватает матери, не хватает ласки. Они с Даниелом обо всем говорили открыто, даже о самых сокровенных вещах. И как раз это они обсуждали в последний раз, перед тем как…

Даниел моргнул. Что же все это значит? Марево, колдовство? Если не было никакой рабыни Джаники, то зачем он пришел сюда?

Затем, сказала богиня Боссзу, что ты убил своего брата-близнеца.

К каменной пасти вели крутые ступени. Даниел поставил ногу на нижнюю, поколебался. Потом пошел вверх. У идола не было глаз, и, пристально вглядываясь богине Боссзу в лицо, Даниел невольно вглядывался в ее пасть, черную, кишащую мухами. Два соляных столба по бокам возвышались точно надгробия на могильном кургане. Под ногами на каменных ступенях хрустела соль. Почему, почему везде столько соли?!

И тогда он наконец вспомнил.

6

Дело было вовсе не в жене-рабыне, сказала Даниелу богиня Боссзу. Хотя тот случай показал, что твой брат Самиел легко пойдет против традиций пустоши ради своих интересов. Но тогда вы как-то поладили. Тогда еще был жив ваш отец. Однако потом он умер. А вам, Даниелу и Самиелу, досталось наследство – солончак, простирающийся от Хайдушага почти до Тисы. Этот солончак принадлежал вашей семье веками и делал вас самыми богатыми в племени. Почти все остальные жители селения батрачили на твоего отца, собирая соль, которую вы потом возили продавать в Хорвей или сбывали странствующим торговцам. Вы процветали, и селение процветало вместе с вами благодаря солончаку. Но после смерти отца к вам приехали трансильванцы. Они тоже продавали соль, возили ее торговым путем через пустошь в Будер. Их соль была лучше вашей, но и дороже. Ваша торговля мешала их торговле. Поэтому они захотели купить у вас солончак. Они предложили большие деньги. Огромные деньги. Самиел, который так и не оправился после смерти жены и мечтал уехать, начать где-нибудь жизнь заново, с радостью ухватился за предложение. Он решил продать солончак трансильванцам и сказал об этом тебе, Даниел.

Но ты был против.

Вы были очень дружны всю жизнь. В конце концов, вы ведь близнецы. Самиел поверял тебе свои тайны, а ты поверял ему свои. Вы всегда стояли горой друг за друга. Но теперь все стало иначе. Самиел хотел уехать в Хорвей или даже дальше, в Будер, а ты хотел, чтобы все оставалось по-прежнему. Тогда вы пошли к талтошу, чтобы он вас рассудил. Талтош встал на твою сторону, но Самиел не принял его решения. Вы поссорились. Вы кричали. Вы грозили друг другу смертью на глазах у вашей несчастной матери. Позже, когда все свершилось, она сказала тебе, что лучше бы ей выкололи глаза, чем видеть это, и отрезали уши, чем слышать это, лучше бы ей отрубили руки, которыми она нянчила вас обоих, и лучше бы она лишилась ног, которые привели ее когда-то в дом вашего отца. Так она сказала. Ваша мать. Ее звали Тодора.

Ты вновь пришел к талтошу ночью и спросил у него совета. И тайно, с глазу на глаз, в полутемной избе, полной зеленоватого чада, талтош сказал тебе, Даниел, что ты прав. Солончак веками принадлежал племени, продавать его трансильванцам нельзя. Поэтому от Самиела надо избавиться. Будь один из вас двоих старше, младшему пришлось бы подчиниться его воле. Но вы близнецы. Ни в одном доме не может быть два хозяина. Так сказал талтош, и ты, Даниел, твердил эти слова снова и снова, день за днем, до тех пор, пока они не впились тебе под кожу, словно острые колья, и не отравили твое нутро, словно жестокий яд.

Ни в одном доме не может быть два хозяина.

Ты поговорил с Самиелом и притворился, будто согласен на продажу. Вы славно побеседовали, обнялись, потом выпили и поели кровяной колбасы, которую Самиел так любил. Это стало его последней трапезой. Потом вы поехали на встречу с трансильванцами, чтобы совершить купчую сделку. И там, по дороге, ты, Даниел, убил своего брата. Ты ударил его копьем: сперва в бедро, так, что острие насквозь пробило плоть и выдрало кусок мяса, а потом в бок, под ребро, оборвав его жизнь. И потом один приехал на встречу.

Трансильванцы ждали вас, и ты молча плюнул им под ноги. Среди торговцев была женщина, ты еще тогда удивился, что ж это за племя, которое позволяет женщинам вести такие дела. Она первой поняла, что ты сделал, и ее красивое, упрямое лицо исказилось отвращением. Она сказала: «Ты убил его, верно? Ты уже слышишь Боссзу?» Спутник женщины, рослый плечистый мужчина, похожий на лесоруба, тронул ее за руку и негромко сказал: «Не говори с ним, Джаника. Он не поймет».

И ты правда тогда не понял, Даниел. Но Джаника оказалась права. Ты в самом деле услышал Боссзу. Услышал ее по дороге назад, когда проезжал солончак и увидел, что соль стала черной, как пепел. С тех пор ты повсюду видишь соль. Вернувшись домой, ты уже знал, что возмездие неизбежно. И мать твоя это знала. Она пряла во дворе вашего дома, когда ты вернулся. Увидев тело твоего брата, твоя мать отбросила веретено, встала и прокляла тебя именем Иштена и матери его Иштенаньи. С тех пор ни один вздох не давался тебе легко. Тебя сжирало чувство вины, грызло, как болезнь, сводило с ума. Сводило с ума – и свело. И привело сюда. Ты жаждал мести, но тебе некому мстить, кроме себя самого.

Некому, Даниел.

7

– Я не верю в тебя, – прошептал он. – Почему я должен перед тобой отвечать?

– Потому что ты мой, – ответила Боссзу. – Мы обручились с тобой, когда ты убил своего брата. Мы повенчались, когда ты пришел сюда, чтобы отомстить другому за собственное преступление. Теперь настал час нашей брачной ночи. Иди ко мне.

И он пошел. Медленно, как столетний старик, с трудом отрывая ноги от каменных ступеней, шаркая и вздыхая. Копье бестолково болталось за спиной. Даниел бездумно отцепил его и бросил в траву.

– Иди ко мне, – шелестела богиня Боссзу, и он шел, неотрывно глядя в ее гигантскую черную пасть, источающую могильный смрад, на который слетались мухи. Теперь, вблизи, он увидел и понял, что это те самые мухи, которые кружили над трупом Самиела, пока Даниел вез его через солончак домой. Но там были не только мухи. Еще там были черви, жуки, мохнатые пауки с тонкими лапами – все то, что отражало ужас и мерзость его собственной души, замаранной братоубийством.

В шаге от идола у Даниела подкосились ноги. Он схватился за камень – и почувствовал под ладонями тепло живого человеческого тела. Тепло волнующей, мягкой женской плоти.

– Иди ко мне, Даниел. Ты же знаешь, что нет другого пути. Позволь мне помочь тебе освободиться.

Но оставался еще один вопрос, последний вопрос, ответ на который он хотел знать.

– Что значит твое имя? Боссзу… Что это значит?

– Наклонись поближе, – сказала она, – и я прошепчу тебе на ухо.

Даниел наклонился. Его голова скользнула в зловонную пасть идола. Муха ударилась ему в щеку, щетинистая паучья лапка проворно забралась в рот, царапая когтем язык. Даниел хотел закричать, но не смог. И в это мгновение, последнее мгновение, услышал ответ внутри своей головы:

– Мне отмщенье.

Каменная пасть сомкнулась на его шее.

8

От плетня не было никакого проку. Даниел знал, что его следует заменить частоколом. Лучше всего подойдет частокол из еловых кольев. Он как раз обдумывал эту мысль, почесывая след на шее, напоминающий татуировку – как будто голову отрезали или откусили, а потом пришили обратно. Еловые колья, думал он, отлично подойдут.

– Эй, ты! – окликнул его чей-то грубый, отрывистый голос.

Даниел обернулся. Человек, стоящий перед ним, был кряжистым, с большими красными руками и злобным блеском в глубоко запавших глазах. Этот человек ненавидел, а еще он страдал. Даниел хорошо знал, куда способна завести подобная боль.

– Я ищу одну женщину… – начал человек, и Даниел перебил его спокойно и мягко:

– Должно быть, Джанику? Да, она моя дочь. Но сейчас ее нет, она в святилище у богини. Ты можешь войти и подождать ее, если желаешь.

Александр Бачило

God mode

1

Утром был у Дэна. Еле достучался. Открывает – всклокоченный, смурной, глаза щелками.

– Чего надо?

– Хватит спать! Царствие небесное проспишь!

Щурится без понятия.

– Чего просплю?

Отодвинул я его, прошел в комнатушку. Мрак. Шторы наглухо, только один лучик пробивается, освещает кучу тряпья на диване. Рядом, на полу, – целая батарея зеленого стекла. И дух стоит, как на дирижабельном причале во время заправки.

– Бухаешь?

– А чего еще делать?

Он вернулся к дивану и, не глядя, рухнул мордой в тряпье.

– Давай в «сто одно» перекинемся! – Я вынул колоду. – С драконами и шлюхами.

Дэн только плечом дернул. Не хочет.

Но от меня не так просто отвязаться. Я же вижу, что бухло на полу – не выигранное. На книжки небось меняет. У него от отца много книжек оставалось, а при обыске ничего не нашли.

– В казино-то давно был? Смотри, нагрянут, проверят, почему не ходишь…

Он шумно вздохнул.

– Надоело мне все это, Кит!

Я прямо растерялся.

– Ты, Дэн, поосторожнее с такими заявами! Знаешь, что за это бывает?

– Ну а что? Что? – Из-под тряпья на меня уставился сердитый глаз. – На принудительные работы отправят?

Остряк. Самое большое наказание у нас именно за работы. Узнают, что прирабатываешь, а не честно выигрываешь на жизнь, – только тебя и видели. Мы же не пахари какие-нибудь, а Солдаты Удачи.

– Спишут в рядовые-расходные, тогда узнаешь, что бывает!

– Рядовые – не рядовые, – проворчал Дэн. – Какая разница? Рано или поздно жертвуют любой фигурой. Придет и наша очередь.

– Ну, это, знаешь, как фишка ляжет!

– Не хочу больше никаких фишек! – зло оскалился Дэн. – Хватит!

Он встал, подошел к столу, жадно присосался к носику эмалированного чайника. Сплюнул накипь. Поморщился.

– Уйду я, Кит…

– Куда это? К случайникам? Или, наоборот, к стратегам?

Он слегка отогнул уголок шторы, долго смотрел на улицу.

– Совсем уйду. В горы. За Маковый перевал…

Я чуть мимо табуретки не сел.

– У тебя с головой все нормально?! Что ты там будешь делать? Ни людей, ни жратвы!

Дэн пожал плечами.

– Заведу огород. Шахту вырою. На золотой мак покупатели найдутся…

Совсем сдурел человек!

– Поймают ведь! Не в рядовые тогда загремишь – в штрафники!

Он только усмехнулся.

– Не поймают. Если ты не заложишь… Как думаешь, Кит? Можешь заложить?

Больше всего мне хотелось схватить чайник и наделать в нем глубоких вмятин. Не в чайнике.

Но Дэн и по лицу моему понял, что не прав.

– Ну, извини, шучу. Знаю, ты не из таких… – Он хлопнул меня по плечу. Глаза его загорелись весельем. – Слушай! А может, вместе пойдем?

Спохватился! Раньше надо было агитировать. А теперь я свою игру на его горы не променяю. Ни за какие сокровища в придачу. Якорь у меня здесь…

2

– Быстрее! Быстрее! – кричала Влада. – Поднажми еще!

И я поднажимал так, что брызги летели до самого горизонта. Она в восторге болтала босыми ногами, а я нес ее на руках вдоль кромки воды, на бегу расплескивая стальными башмаками полморя. Не то чтобы сам нес, конечно, на то у меня был Домкрат – новенький персональный экзоробот, только что выданный по случаю окончания училища. Правда, выводить их за территорию части строжайше запрещалось, но какой курсант, получив первый офицерский чин, не покатает на экзороботе свою девочку? Можно подумать, генерал не катал…

– А по воде можешь? – задорно крикнула Влада, показывая в море. – Туда, до горизонта!

Я мог и по воде. И под водой – тоже. Ну-ка, девочка, надень эту маску. А теперь – ныряем!

Вечером мы разожгли костер перед входом в пещеру. Не для тепла, а просто чтоб другие знали, что место занято. Ночь была и так жаркая. Самая жаркая наша ночь…

Домкрат одиноко маячил на берегу по колено в воде, изредка прикуривая в темноте красный контрольный огонек. Пахло высушенными на солнце водорослями, слабенькой закруткой золотого мака, а иногда, когда близко-близко, пахло душистыми, как травы, волосами Влады.

Нет, мы уже не были трусливой школотой, впервые дорвавшейся тельцем до противоположного пола. Все у нас было давно решено, только этого моего выпуска и ждали, чтобы пожениться. Солидные люди! Впрочем, солидность выражалась только в том, что каждые часа два мы разговаривали…

– Как ты думаешь, Кит, тебя могут оставить в городе?

– В каком городе, девочка?

– Ну, в нашем Бореалисе. В каком же еще?

– А зачем меня оставлять?

Она провела теплой ладонью по моей щеке.

– Странный вопрос! Чтобы мы были вместе.

– Мы и так будем вместе. Куда бы меня ни отправили, ты ведь поедешь со мной.

– А что я там буду делать?

– Вот это действительно странный вопрос! Ты будешь помогать мне вести Игру!

– А если Большой Игры не будет?

Смешная девчонка! Все ей надо распланировать заранее! С такой помощницей за тылы можно не волноваться.

– Успокойся, девочка! На кусок хлеба нам с тобой я всегда выиграю. Загадай число до десяти.

Морщит лоб, шевелит губами…

– Загадала.

– Семь.

– Как ты это делаешь?!

Обожаю, когда ее глаза становятся такими – огромными и безмерно удивленными.

– А ты поменьше губами шевели, когда что-нибудь загадываешь.

– Обманщик!

Она бросилась на меня с явным намерением отшлепать. Но мой принцип – от обороны немедленно переходить в наступление. Некоторое время мы кувыркались в клочьях водорослей, только что бывших нашей постелью, потом сопротивление было сломлено, на поверженного противника наложена контрибуция и тут же выплачена вместе с набежавшими процентами.

Потом мы смотрели в огонь догорающего костра, и ее волосы щекотали мне плечо.

– Ты у меня страшно умный, – сказала она. – Да?

– Вот погоди, начнется Большая Игра, – ответил я, переворачиваясь на спину. – Когда я двину в бой свои армады, тогда перестанешь вопросы задавать. Ты не представляешь, насколько это интересно! Особенно когда попадется сильный противник.

– А с ним ты тоже будешь мухлевать, как со мной? – по-лисьи прищурилась Влада.

– Никогда, – сказал я серьезно.

– И нет такой причины, которая бы тебя заставила?

Я покачал головой.

– Иначе теряется Главный Смысл Игры.

– А в чем Главный Смысл? – тут же спросила она.

Так ей и скажи. Есть смысл, есть. Да такой, что не каждому откроешь…

– Бип-бип-бип! – загудел я. – Обнаружено переполнение буфера разговоров! Хватит вопросов, в самом деле! Иди ко мне…

– Постой-ка… – Она приподнялась на локте и поверх костра посмотрела на берег.

– Что там? – Я попытался слизнуть пятнышко соли с ее груди.

– Экзоробот с кем-то перемигивается. Наверное, получил сообщение.

– Не обращай внимания, – сказал я. – Наверняка какие-нибудь пустяки…

3

Тучи ползли все ниже, все гуще, и наконец зарядил дождь. Черные ели, наоборот, вставали друг за другом все выше, будто выстроились по росту. На самом деле они были, конечно, одинаковые, это склон уходил вверх. Значит, я уже в предгорьях…

Так и есть. Дэн подался в горы, за Маковый перевал. Совсем плохо. Еще подумает, что это я его выдал. А я что, виноват, что меня включили в группу задержания? Мне и дорогу выбирать не пришлось – у экзоробота нюх почутьистей, чем у любого пса! Мое дело только ноги переставлять кое-как, пока Домкрат идет по следу.

Прости, Дэн. Приказ есть приказ. Не я тебя гоню лесами, а собственная твоя упертость. Надоело ему, видите ли, удачу испытывать, с судьбой в орлянку играть. А судьба, она, между прочим, сама решает, с кем играть. Вот и ты теперь все на кон поставил и ждешь, как фишка ляжет: поймают – не поймают? Злобы у меня на тебя нет. Но я игрок и проигрывать не собираюсь. Смогу – поймаю. Как это там у классика? «Пусть отец сядет со мною в карты – я обыграю отца. Не садись!»…

Где-то хрустнула ветка. Слева, кажется, и чуть выше по склону. Странно, вместо радостного охотничьего азарта я вдруг почувствовал тошноту – будто ложку соды хватанул. Захотелось оказаться где-нибудь совсем в другом месте, подальше от этого проклятого перевала. Что за черт? Пропала охота ловить? Быть того не может! Ведь это самая интересная игра из всех, что бывают на свете! Ну, кроме Многомерной Стратегии, конечно… Откуда во мне эта интеллигентская гниль? А ну, вперед, на прочес! Может быть, это еще не он…

Я пришпорил Домкрата и заложил большую дугу, выходя к тому месту, откуда донесся подозрительный звук. Дождь монотонно шуршал в траве. По склону катились прозрачные ручейки. Больше ничего не было слышно. Может, показалось?

Коммутатор на руке вдруг тревожно завибрировал.

«Куда тебя несет, Кит?! – поползли по экрану рваные строчки. – Не отсвечивай, мать твою!»

Тьфу ты, дьявольщина! Это же Фил из второй роты! Я и забыл, что нас тут как грибов под каждым деревом! Чертов Дэн! Весь курс без каникул оставил…

Экзоробот Фила, раскрашенный, как старинный танк, темно-зеленый, с рыжими пятнами, притаился в тени большого куста волчьей ягоды, шарил по склону мокрыми объективами и вид имел самый зловещий.

– Заблудился? – Сокурсник, обернувшись, ехидно ухмыльнулся сквозь светофильтр шлема. – Или нарочно топчешься, чтоб дружок заметил?

– Давай, давай, язви, – ответил я хмуро, – сам-то, смотрю, не больно спешишь, перехватчик!

– А чего торопиться? – Фил щелкнул по стеклу коммутатора. – Синоптики говорят, на перевале метель. Каждые сто метров – минус десять процентов здоровья. Никуда он не денется!

Вот тебе раз. Просчитался, выходит, Дэн. За перевал ему не уйти. А значит, будут гонять его по предгорьям, пока не поймают. Бедняга… А кто будет гонять? Да я! Я же и буду, черт бы меня побрал!

Настроение и так поганое было, а тут совсем – хоть вешайся. Но при Филе я, конечно, виду не подал. Игрок должен любой расклад встречать с каменным лицом.

– Про награду слышал? – небрежно поинтересовался Фил.

– Что еще за награда?

– Ну как же! Две сотни несгораемых на счет тому, кто доставит живым или мертвым… – Он быстро глянул по сторонам. – В связи с этим есть предложение…

– Ну?

– Я остаюсь здесь, а ты петляешь дальше. При обнаружении цели гонишь ее на меня. Ну, как?

Я неопределенно пожал плечами.

– А может, тебе его жалко? – прищурился Фил.

– Кого это?

– Дэна. Вы, говорят, кореша были.

Ишь, куда клонит, гад! Заехать бы в рыло, так чтоб покатился вместе с экзороботом… Но это уже эмоции, а их проявлять нельзя.

– Мне не его жалко, – ответил я. – Он из тебя суп с фрикадельками сделает, если встретит.

Фил, оскалившись, смерил меня взглядом с ног до головы и сплюнул.

– Не сделает. Нам дали God mode.

– Что?!

Я не поверил ушам. Включать Режим Бога, чтобы поймать простого дезертира?!

– Да ведь это незаконно!

– Он теперь вне закона, – сказал Фил. – Приказано взять любыми средствами.

– Кто это приказал?! Они там соображают, что делают?! Это же позор для всех Солдат Удачи! Да что для солдат – это потеря Главного Смысла Игры!

Фил некоторое время молча буравил меня взглядом, потом тихо произнес:

– Приказ Высочайший.

Я заткнулся. Обсуждать поступки Высочайшей Особы, конечно, не мне. Да и никому это не позволено, на то она и Высочайшая и Неисповедимая – что хочет, то и творит. Говорят даже, что воплощает в себе не одного человека, а весь многонациональный наш народ: сегодня одного, завтра другого – как вожжа под хвост попадет. Ну да это дело не наше. Высочайше приказано изловить беглого курсанта Дэна живым или мертвым – значит, будем ловить. Даже если для этого придется смешать с грязью честь всего офицерского корпуса, черт бы драл эту службу! Ничего я уже не понимаю!

– Так ты собираешься содействовать? – Фил продолжал разглядывать меня через стекло шлема, покрытое каплями дождя.

– Рад стараться, – буркнул я.

– Тогда получи код бессмертия. – Он провел пальцем по экрану коммутатора.

Я покачал головой. Вы себе как хотите, а меня к такому и Высочайшим приказом не принудить.

– Нет, спасибо. Обойдусь как-нибудь… своими силами.

Фил глянул на меня уже с неприкрытой злобой.

– Чистеньким хочешь остаться? Смотри, он-то тебя не пожалеет, Дэн твой!

– Это уж как фишка ляжет…

Я гнал Домкрата вверх по склону во исполнение Высочайшего приказа, но прямо скажу, шел будто в дерьме по колено. Какого черта, в самом деле? Всю жизнь нам внушали законы чести, стыдили каждым заработанным до службы грошиком – только выигрыш! Солдат живет с удачи! Торжественно, специальным обрядом посвящали в Таинство, дающее право на Большую Игру! И вдруг – на тебе, единым росчерком – God mode… Чем, интересно, Дэн их так разозлил? Снарядили целую дивизию одного дезертира ловить! А главное, почему именно я?! Мало ли кто с кем дружил, что ж теперь – всех друг за другом в погоню посылать? И каждому давать бессмертие, бесконечные патроны да еще, может быть, и ходьбу сквозь стены? Ну уж нет!

Чем дольше я так рассуждал да ворчал, тем сильнее забирал в сторону от основного направления, сам того не замечая. Хрен-то вам! Не буду я никого ловить! И на Фила выгонять не буду, пусть он мокнет в своей засаде хоть неделю! Другие же тоже ищут? Вот пускай они и поймают. Ну не повезло мне наткнуться на Дэна, что поделаешь! Судьба играет офицером! Главное, найти укромное местечко, чтобы отсидеться спокойно…

И почти сразу такое нашлось. Я продрался сквозь ельник, густой и лохматый, как шерсть шатуна, укрыл Домкрата и с трудом втиснулся в щель под камнем, торчавшим из откоса. Тут меня ни одна собака не найдет. Можно и придавить пару часиков со свистом…

– Полегче копытами дрыгай! – раздалось вдруг в темноте.

Я резко обернулся. Из глубины расщелины на меня уставились тускло поблескивающие глаза. Я включил фонарь и сразу узнал перепачканную физиономию Дэна. Он лежал на песке, упираясь спиной в низко нависший свод. Стекавшая по камню вода капала ему за шиворот.

– Что ты здесь делаешь?! – растерянно спросил я.

– Не видишь, что ли? Бегу.

– На перевале метель, – неизвестно к чему брякнул я, просто чтобы не молчать.

– Знаю. – Он вздохнул.

– И что думаешь предпринять?

Глаза его блеснули ярче, приблизились.

– Кит, у меня только один шанс пройти перевал.

Я молчал. Нет у него никакого шанса.

– И этот шанс – God mode, – с трудом проговорил Дэн. – Мне нужно бессмертие…

Я ответил не сразу – боялся, что голос позорно задрожит. Вот так же, бывало, мы лежали ночью в кубрике дирижабля на соседних койках, подвешенных к бимсам и поскрипывающих от качки, и перетирали великие тайны Игры, не известные никому на свете, открытые только нами и только сегодня…

– Что ж ты, Дэн… – выдавил я наконец. – Я ведь тебя уважал. Завидовал даже. Такой крутой… Безбашенный… Непродажный… А ты… такой же, как все.

– Да, Кит, – сказал он просто, – мне страшно. Никогда раньше ничего такого не чувствовал. Может, потому, что мы были совсем желторотыми? Море по колено. А теперь…

– Повзрослел, что ли?

– Не знаю. – Он закрыл глаза и уткнулся лбом в песок. – Ужасно не хочется умирать. Понимаю, презирать меня будешь… но можешь спасти.

– Но почему обязательно умирать?! – Я хотел было выпрямиться, но здорово саданулся головой о камень. – Черт! Вернись в отряд, сыграй с генералом на амнистию – честному всегда везет! В крайнем случае походишь годик в штрафниках…

Дэн покачал головой.

– Не выйдет. На днях начнется Большая Игра.

– Откуда ты знаешь?!

– Знаю. Думаешь, почему за мной так охотятся? Рубилово намечается глобальное. Ты не хуже меня знаешь, что штрафники горят первыми. А я не хочу, чтобы меня забили так, походя, для затравки… Начальство думает, что я несу врагу краденые секреты. А я просто пытаюсь уйти от всего этого! Мне надоело, понимаешь? И я прошу только одного – дай мне временный код бессмертия! Я знаю, вам его выдали до конца операции. За перевалом я сразу отключу его и забуду навсегда! Клянусь!

Дэн чуть не плакал.

Я больше не мог этого слушать. Вылез из-под камня, отряхнулся кое-как и пинком разбудил своего Домкрата. Дэн выполз из расщелины следом за мной. Он сидел на песке и смотрел на меня снизу вверх – со страхом и надеждой. И это было невыносимо.

– Если бы я сообщил тебе код, это было бы предательство, – начал я.

Дэн что-то прохрипел, но я остановил его, подняв руку.

– Подожди! Я говорю не о начальстве и не об отряде. Это было бы предательством по отношению к Главному Смыслу Игры. Не знал, что ты способен на такое…

Дэн снова попытался что-то возразить, но я гаркнул во весь голос:

– Подожди, тебе говорят! Это еще не все! Я не знал, что, кажется, и сам способен на такое…

В глазах Дэна мелькнуло удивление, а потом несмело засветилась надежда.

– Да. Я, кажется, мог бы сообщить тебе код бессмертия, но это значит только одно… – Мне пришлось отдышаться, чтобы продолжить: – Это значит, что я такой же слюнтяй и тряпка, как ты! Счастье мое, что нет у меня кода! Я отказался принять God mode! Извини…

И я ушел. И даже ни разу не обернулся, пока Домкрат тащил меня, продираясь сквозь ельник…

4

– Ну, вот и все, – сказал я, взявшись за ручку чемодана. – Пора идти. Ты не переживай. Как только получу постоянное назначение – сразу тебя заберу.

– У меня плохое предчувствие… – Влада опустила голову. – Ты же хотел, чтобы мы всегда были вместе.

– Так и будет, девочка! – Я уткнулся лицом в ее волосы. Никогда не надышусь этими травами! – Обязательно так и будет. А пока – гляди веселей! Невесте Солдата Удачи вешать нос не положено.

– Ну, хорошо. – Она с трудом улыбнулась. – Как же ты поедешь? Все дороги перекрыты, поезда не ходят.

– Хо-хо! – Я подкрутил воображаемые усы. – Меня здесь, кажется, принимают за нестроевого штатского, мягко говоря, шпака! Открой окно и погляди в небо! Оно черно от стопушечных дирижаблей! Это моя эскадрилья, и она только ждет моего приказа! Ты помашешь мне в окно?

Я хотел снова обнять Владу, но тут зазвонил колокольчик на лестнице. За дверью оказался взмокший вестовой.

– Господина лейтенанта срочно вызывают в Оперативное Управление! – выпалил он. – Экстренный дракон ждет на крыше!

Вот и все мое прощание с невестой.

Когда мы с вестовым бежали вверх по лестнице, я спросил его на ходу:

– Что это у тебя, братец, вид, как у скакуна перед холощением? Вижу, что-то уже знаешь…

В ответ он все так же испуганно зыркнул по сторонам и, дохнув чесноком, прохрипел мне в ухо:

– Противник силами до четырехсот галеонов вошел в бухту Находка и вступил в катапультную дуэль с береговой охраной. Генерал Жапризо убит. Ауспиции, осмелюсь доложить, тревожны…

5

Имперские крейсера атаковали непрерывно и рвали на части спешно выставленное против них Великое Кольцо. Эскадрон наших гладиаторских колесниц пошел было в атаку на Годзиллу, но был остановлен спешно бронированными джипами с пулеметными спарками в кузовах. Оперативный приказал мне запускать свои цеппелины плотной цепью от Вердена до Мукдена. На перехват им противник поднял тучи неистовых валькирий под музыку, в которой легко узнавался баян, и какую-то зловредную железяку Илона Маска. Она взлетала с морской платформы, дырявила очередной дирижабль и снова плюхалась на платформу, каждый раз немного промахиваясь.

Все это длилось уже вторые сутки. События развивались не в нашу пользу. Штабная жребий-машина то и дело с тошнотворным звоном выкидывала в окошках комбинации, от которых у генералов случались сердечные приступы, а на горизонте один за другим вырастали ядерные грибы.

И все время приходилось делать ставки.

– Лейтенант! – гремел в динамике голос Оперативного дежурного генерала Пферда. – Подготовить объект!

Я торопливо выбирал из списка оставшихся у нас частей, соединений, военных и гражданских объектов подходящую ставку и докладывал:

– Судоверфь «Последняя гавань»! Здоровье сорок, броня пятнадцать, цена пятьсот!

– Дрррыннь! – звенела жребий-машина, в окошках последовательно появлялись: Череп… Череп… Череп! И судоверфь взлетала на воздух, проигранная противнику вчистую.

– Следующий! – кричал Оперативный.

– Ингерманландский гвардейский гусарский полк! – докладывал я. – Здоровье пять, броня три, цена – ноль семь!

– Дрррыннь! – приговаривала машина, и полк шел на конскую колбасу.

В чем дело?! Почему нам так не везет?! Вокруг штабного бункера, где находился мой пост, летали и падали огнедышащие драконы и горящие вертолеты. Гремели взрывы, носились облака отравляющих газов, тысячами гибли люди. В штабе почти никого не осталось, все офицеры были разосланы с поручениями по войскам и сгинули вместе с ними.

– Лейтенант! Зафиксирован пуск ядерной ракеты, нацеленной на наш бункер! Срочно подберите объект на замену ставки!

Я отработанным движением открыл список и вдруг замер. Все объекты, кроме двух последних, были уже вычеркнуты! Остался штабной бункер и… город Бореалис.

Бореалис! Там же Влада!

– Лейтенант! Ты что, уснул, что ли?! – взвыл генерал.

Заткнись. Дай подумать.

Можно поставить на кон этот чертов штаб. Но если проиграешь его, проиграешь и всю войну. Погибнут все. А если выиграешь? Тогда тебя просто расстреляют за неисполнение приказа. За то, что рисковал штабом.

Можно поставить Бореалис. И проиграть. А там Влада. Но ведь можно и выиграть…

– Нельзя.

Я поднял голову. Рядом со мной стоял генерал Пферд.

– У тебя в Бореалисе что, девчонка?

Я вскочил и вытянулся по стойке «смирно».

– Жена.

– Жена-а, – протянул генерал, отечески усаживая меня на место. – Тяжелый случай… – Он сделал несколько шагов туда-обратно по комнате. В зеркально начищенных голенищах его сапог отражались индикаторные огни жребий-машины. – Видишь ли, какое дело, сынок… Выигрышей сегодня не будет, на что ни ставь. – Он остановился, понурив голову. – Пока я командую армией, нас будут бить. Так уж получилось – я проиграл свою удачу… А генерал без удачи – это… – Он безнадежно махнул рукой. – Хуже врага!

– Зачем же мы воевали?! – невольно вырвалось у меня. – Надо было…

– Что надо было?! – взбеленился он. – В плен сдаваться?! Ты это предлагаешь?!

– Никак нет! – Я снова вскочил. – Но… есть же другие способы…

– Например? – Генерал водрузил на нос пенсне и пронзил меня надменным взглядом. – Говори, я слушаю! Да, я мог бы уйти в отставку, будь сейчас мирное время. Но в бою у командира одна отставка – смерть…

– Ну, – пробормотал я, чувствуя, что уши мои загораются жарким пламенем стыда. – Некоторые, например, включают God mode…

– Что?! – Генерал отпрянул и слепо зашарил по ремню портупеи, нащупывая кобуру. – Да я тебя, гаденыша…

Но руки его тут же упали бессильно.

– И с этими людьми я собирался победить… – прошептал он. – Впрочем, чему удивляться? Когда Высочайшая Особа позволяет себе такое, чего ждать от мальчишек? Есть только один выход…

Он снова строго взглянул на меня.

– Лейтенант! Слушать приказ! Вы назначаетесь новым командиром подразделения. От ваших действий будет зависеть судьба армии и мирного населения! Приступить к исполнению обязанностей! Надеюсь, ваша удача вас не подведет…

Он круто повернулся на каблуках и решительно направился к двери.

– Виноват, господин генерал! – крикнул я вслед. – А вы?

– А я – все.

Он вышел, аккуратно закрыв за собой дверь, и почти сразу из-за нее раздался приглушенный выстрел.

Я был один. Вернее, один на один с безжалостной жребий-машиной, которая ждала от меня очередной ставки. Все, что у меня осталось для Игры, – этот самый бункер, куда вот-вот может прилететь ракета, город Бореалис, где ждет меня Влада и куда тоже может прилететь ракета… и, наконец, последнее – моя удача. В этом наборе не хватает только одного – времени. Секунды уходят. Я истратил еще одну, чтобы взвесить свои шансы… и сделал ставку. Удача против времени.

6

Снег на Маковом перевале зло хлестал в лицо, но мои обмороженные щеки этого уже не чувствовали. Экзоробот остался где-то на полпути к седловине – не выдержал, бедняга. Это тебе не по пляжу шлепать, тут везение нужно, а везение мне что-то хронически изменяет. Странно. Ведь я не купил время, а выиграл. Или в этой игре другие правила? Ноги! Ноги отказываются идти – вот главная проблема. Ну, еще шажок! Один. За маму. За папу. За Владу… Нет. Не могу. Падаю в снег. Извини, девочка, я не смог тебя спасти… Извините все…

– Кит! Ты как здесь оказался?!

Медленно поднимаю стотонную голову и вижу за пеленой фигуру в суконной курсантской шинели.

– Дэн… Помоги… Ведь ты знаешь, как…

7

– Что, доигрались? – Дэн подал мне вторую горячую пиалу. Эта была не с жирным, а со сладким.

– Хлебай, хлебай, Солдат Удачи!

– Да где она, удача?! Вся вышла. И солдат-то больше не осталось…

– Потому что мы все воображали себя игроками. – Он подкинул дровишек в очаг, и в хижине стало светлее. – А игроки здесь не мы…

– А кто?

– Я думал, ты знаешь, раз пришел в эти края.

– Я пришел, потому что надеялся найти тебя! Если, думаю, Дэн жив, значит, он установил-таки God mode. А мне сейчас ничто другое не поможет…

– Откуда ты знал, что я жив?

– Я и не знал. Но мне больше некуда идти. И потом… ведь тебя так и не поймали. Только следы в снегу, говорят, видели… Ну, я и двинул. И, как видишь, не ошибся.

Дэн поднялся, подошел к огню и деревянным черпаком помешал что-то в котле.

– Ошибся, Кит, – сказал он наконец. – Я пришел сюда сам, без всякого бессмертия…

– Врешь! Не может этого быть! – Я чуть не подавился горячим варевом.

– Может, – ответил он, глядя в огонь. – Не скажу, что это было легко и приятно… Да ты теперь и сам знаешь.

Он стоял, ссутулившись, и был сейчас совсем не похож на того отчаянного кутилу-гвардейца, которого я знал когда-то. Видно, ему и в самом деле пришлось нелегко…

Я медленно поставил пиалу на стол и поднялся.

– Значит, ты мне не поможешь…

– А ты мне помог? – спросил он, не оборачиваясь.

– Но я ведь правда не знал код бессмертия!

– И я не знаю, – сказал он.

Разговаривать было больше не о чем. А чего я ждал? Сам ведь поступил в свое время точно так же. Теперь не жалуйся, неудачник…

С трудом переставляя ноги, я двинулся к двери.

– Но… – Дэн вдруг поднял палец.

Я замер. Он повернулся ко мне и подмигнул весело, с былой хитрецой:

– Я могу отвести к тому, кто знает!

8

Мы долго месили снег по непролазным сугробам на уступах скал, потом нырнули в какой-то тоннель и зажгли факелы. Идти стало легче, но тепла не прибавилось. Гудящий в подземелье ветер обжигал лица студеными струями, норовил погасить факелы, не давал поговорить. Но мне нужно было знать, к кому мы идем.

– Кто он такой? – спросил я, перекрикивая завывания метели.

Дэн ответил не сразу.

– Спроси чего полегче! Про него разное говорят…

– Что, шибко вредный?

– Лучше сказать – непредсказуемый. Сегодня он один, завтра – совсем другой.

– Это как? То худой, то толстый?

– Нет. Как раз с виду он всегда одинаковый, ни с кем не спутаешь. Герой! Но впечатление такое, что этого героя играют разные актеры…

– Подожди… Я это уже где-то слышал… Знаешь, о ком так говорят?

– Он и есть, – невесело усмехнулся Дэн. – Высочайшая Особа…

Я уставился на него в полном обалдении.

– И ты с ним так запросто общаешься?!

– Не с ним. Тут, в горах, живет пара персонажей, к которым он обязательно заходит в начале каждой Игры. Вот они и рассказывают о некоторых его странностях… Например, он задает всегда одни и те же вопросы, но на ответы реагирует по-разному. Бывает – человек человеком, а бывает – и не подступись.

– На то он и Высочайший… – Я почесал в затылке. – Однако как же я буду у него God mode просить? Попадешь под горячую руку – без головы останешься… А главное – позор! Солдат Удачи изменил Главному Смыслу Игры…

– Еще не поздно вернуться, – сказал Дэн, глядя в сторону.

– Поздно, – вздохнул я. – Отыгранное время на исходе. Если Бореалис окажется под огнем… Если с Владой что-то случится… Нет, лучше пусть он меня казнит, чем откажет. В конце концов – за чью мы державу бьемся? Должен помочь! Пошли, пошли быстрее!

За поворотом коридор вдруг резко раздался вширь и оборвался круглым проемом, упирающимся, казалось, прямо в небо.

Там, снаружи, будто прорезанные в яркой синеве, белели островерхие башни и зубчатые стены неправдоподобно нарядного, просто-таки пряничного замка. Я даже остановился, чтобы перевести дух. На шпилях башен развевались флаги с Высочайшим гербом. Это что же такое я сподобился узреть?! Ни один солдат и мечтать не мог о том, чтобы сюда попасть! Хоть и нет в нашем отечестве такой государственной тайны, о которой не судачили бы на кухнях все домохозяйки, а вот поди ж ты, это место держалось в секрете.

– Ну кто бы мог подумать, что он живет в Маковых горах! – сказал я.

– Где он на самом деле живет, – отозвался Дэн, – никому точно не известно. Поговаривают, что в замке есть особая дверца… Она ведет в другие земли. Совсем другие. В мир, которого нам сроду не понять.

– Почему?

– Потому что там живут игроки. А здесь – только пешки…

– Вранье!

– Может, и вранье… – задумчиво сказал Дэн. – Но почему он так боится, что сюда кто-то придет? Почему за мной в погоню всю Академию снарядили?

Мы подошли ближе к проему. Перед нами во всю ширь разлеглась зеленая долина под горой, на которой стоял замок. Но едва я увидел дорогу, что спускалась с горы, меня ледяным потом прошибло. Еще не успев ничего сообразить, я ухватил Дэна поперек тулова, повалил на землю и сам плюхнулся рядом.

– Тихо! Не шевелись!

Мы лежали, осторожно высунув несчастные свои головенки из-за камушков, а мимо нас по дороге шла вражеская пехота – фаланга за фалангой, и конца ей не было видно. Рядом, по обочине, ковыляли стальные имперские шагуны, дюжие кентавроиды, искря подковами, волокли крупнокалиберную артиллерию, а из-за стены замка гроздьями поднимались в небо торпедоносные дирижабли.

– Дэн, что это?! Имперский десант?!

– Кой черт десант! – Дэн вынул из-за пазухи старенький бинокль и приложил к глазам. – Десант штурмовал бы замок! А эта орава, наоборот, прет оттуда, как из сливной трубы!

– Измена… – прошептал я. – Какой-то гад сдал замок имперцам! Нужно спасать Высочайшего! Если еще не поздно…

– С ума сошел, спасать! – Дэн нахмурился. – Ты посмотри туда!

Но я и сам видел отряды конных рейтаров, гарцующих у распахнутых ворот замка, и снайперов, засевших среди зубцов на стенах. Только сунься – и ты труп… Что же делать?! Коды God mode я мог получить только у одного человека… но в этот момент совсем не думал о них.

– Я не уйду, пока не узнаю, что с ним! Я давал присягу… И ты, между прочим, тоже!

– Когда за мной по лесам гонялись, – процедил сквозь зубы Дэн, – про присягу не вспоминали…

– Ну перестань! – не отставал я. – Не до того сейчас! Солдаты мы с тобой или засранцы позорные? Обидами сочтетесь после, сначала помочь нужно!

Дэн долго молчал, мрачно глядя на нескончаемые имперские колонны, бодро марширующие в том направлении, где за горами, лесами и прочими угодьями в страхе прижался к морю последний город – Бореалис.

– Ладно, – наконец произнес он. – Попробуем. Видишь, вдоль дороги полоса зеленки? Ползком туда!

– А потом? – спросил я, послушно выбираясь из-за камней.

– Потом – как фишка ляжет…

9

Все-таки мне здорово повезло, что я был с Дэном. Он хоть и жаловался, что надоела ему солдатская жизнь, но одного звания у него не отнять – солдат, как говорят, Божией милостью. Не знаю, как бы я сам искал ходы в замок и куда бы в конце концов они меня завели. А вот Дэн моментально сообразил, где в новой охране дыра. Конечно, пришлось померзнуть в речке, пузыри пуская, зато через полчаса мы были уже в потайном колодце угловой башни. Имперцы на радостях стражу во внутренних помещениях толком не выставили, и мы живо, по коридорам да переходам – прямо к парадным покоям.

Тут услышали лязг и топот, рев и скрежет. Прокрались во внутренний двор, проползли вдоль стеночки, глянул я из-за угла одним глазком – и припух еще сильнее, чем в тоннеле.

Золотые двери покоев были распахнуты настежь, и оттуда сплошным потоком, без зазоров, так и перла имперская пехота, кавалерия, артиллерия, авиация и невесть еще какая скотина да техника. Ну как паста из тюбика!

– Да где ж это все там помещалось?!

Дэн вдруг толкнул меня в бок.

– Не туда смотришь!

Я обернулся и сразу понял, на что он указывает. В просторном, сплошь застекленном павильоне, примыкающем к покоям, стояла она – сверкающая лаком и позолотой Главная Центральная Жребий-Машина. Мы уставились на нее, забыв о вражеских толпах в трех шагах от нас. Впрочем, им было явно не до нас. Они торопились в наступление.

– А ну, пошли глянем. – Дэн потянул меня за рукав.

Мы перебежками подобрались к павильону и прилипли к стеклу, как детвора к витрине игрушечного магазина. Дэн тихо присвистнул.

– Вот оно что! Теперь понятно…

Я наконец тоже разглядел. Большие медные барабаны Жребий-Машины были намертво заклинены двумя плохо оструганными жердинами, приколоченными крест-накрест к деревянному корпусу. Ни рядом с Машиной, ни вокруг павильона не было ни души. Видимо, враг был уверен, что со случайностями покончено навсегда. Машина ходила ходуном, барабаны сотрясала мелкая дрожь, они визгливо скрипели, но провернуться не могли.

А что это значит? Это значит, что никакой Игры нет. Мы не можем выиграть, не можем победить в этой войне. Наше везение, удача, пруха, которая, бывает, катит счастливому игроку, прибита сейчас ржавыми гвоздями прямо к драгоценному палисандру. Боль Жребий-Машины передалась мне самому. Казалось, скрипят и рвутся из тела мои собственные кости.

– Надо что-то делать, Дэн! – заорал я во весь голос.

– Сейчас, сейчас… – прошептал он, озираясь по сторонам. Потом сорвал с шеи бинокль и что есть силы швырнул его в стекло.

Осколки еще не перестали сыпаться, а мы уже были в павильоне. Здесь стояла жара, пахло раскаленной медью и жженым деревом. Бедная Машина! Мы бросились к ней и, не сговариваясь, ухватились за одну из жердей. Пыльная, рассохшаяся, страшно занозистая, она, однако, оказалась очень прочной.

– Три-четыре! – сдавленно крикнул Дэн.

Гвозди со стоном подались и вылезли до половины.

– Еще разок!

Мы дернули снова и оторвали наконец верхний дрын от полированного корпуса.

Дзынь! Один из барабанов с трамвайным звоном провернулся на пол-оборота. Откуда-то из невообразимой дали прикатился гул орудийного залпа.

– Наши лупят! – радостно завопил я. – Пошло дело!

Со стороны парадных покоев вдруг послышался топот множества ног, тревожные крики на непонятном и ненавистном языке Империи.

– Забегали, сволочи! – Дэн сплюнул.

Не обращая внимания на беготню и крики, мы ухватились за вторую жердину и оторвали ее с одного рывка. По крайней мере будет чем отбиваться!

Однако, к нашему удивлению, крики внезапно умолкли, словно чья-то рука заткнула вдруг сразу сотни ртов.

– Что происходит? – не понял я.

– Дурак! – Дэн радостно хлопнул меня по плечу. – Барабаны-то крутятся!

И точно. Застоявшаяся Машина бешено вращала барабанами, то и дело выбрасывая в окошках разнообразные комбинации. Где-то с воем падали истребители, взревывали чудовища, громовое «Ура!» прокатывалось по рядам бегущих в штыковую атаку. Видно, ситуация на полях сражений постепенно возвращалась к стохастическим параметрам…

– Вы… вы починили ее! – раздался вдруг позади нас взволнованный, чуть дребезжащий голос.

Я обернулся. Через павильон, торопливо стуча тростью, к нам шел высокий статный человек в военном сюртуке без погон и знаков различия. Но мне и не нужны были никакие знаки. Это лицо я столько раз видел на парадных портретах, значках, марках, купюрах и монетах, что не мог бы спутать его ни с каким другим.

Мы с Дэном вытянулись во фрунт и синхронно отдали честь. Это вышло у нас довольно лихо.

– Спасибо, спасибо, ребятки! – Он обнял нас по очереди. – Я уж и не надеялся выпутаться…

– Ваше Величайшее Высочество… – бодро начал я и тут же понял, что от волнения запутался в титулах.

Вместо того чтобы коротко представить себя и Дэна, а также доложить, что означенные Солдаты Удачи рады приветствовать освобожденного монарха и готовы к исполнению дальнейших приказаний, я беспомощно бормотал:

– Ваше Высокое Величайшество… Высоческое Вашество…

Но он отечески потрепал меня по щеке и улыбнулся.

– Я понял, понял, боец! Вольно! Вы от генерала Пферда?

– Так точно! – радостно рявкнул я.

– Связь с генералом есть?

– Никак нет! Генерал… э-э… погиб. Геройски.

– Жаль, жаль Эрнеста… – Высочайшее лицо затуманилось. – Какие силы находятся в вашем распоряжении?

– Пока никаких, – признался я. – Мы действовали… как диверсионная группа. В составе двух человек.

Высочайший с изумлением посмотрел сначала на меня, потом на Дэна.

– Хочешь сказать, что вы провернули все это дело… вдвоем?!

Мы скромно потупились. Действительно, довольно удачно получилось. Я толкнул Дэна локтем – мол, скажи уже что-нибудь, – но он как воды в рот набрал – видно, совсем засмущался.

– Мы выполняли свой долг! – отрапортовал я.

– Смело. Чертовски смело! – покивал Высочайший. – И у вас не было ни огневой поддержки в горах, ни транспортного самолета с экипажем где-нибудь на полянке?!

– Никак нет! – ответил я.

– А вы почему спрашиваете? – вдруг ни с того ни с сего брякнул Дэн.

Я прямо языка лишился. Кто ж так с Высочайшей Особой разговаривает?!

Только вижу, Высочайший ничуть не удивлен. Наоборот – оскалился как-то по-звериному прямо нам в лицо.

– Потому и спрашиваю, чтобы не отлавливать по лесам еще одну компанию идиотов…

– Что?! – Я выпучил глаза, не поверив ушам.

– Спокойно, Кит, – сказал Дэн. – Разве не видишь – он и есть предатель. Я с самого начала понял, кто сдал замок…

– Молчать! – резко оборвал его Высочайший. – И не сметь мне говорить о предательстве! Я отвечаю лишь перед самим собой! Потому что я здесь – Бог!

– Осторожно, Кит, – тихо сказал Дэн, не отводя глаз от Высочайшего, – у него God mode…

– Да, – ухмыльнулся тот, – у меня бессмертие! И бесконечные заряды! И я могу сам создавать себе друзей и врагов! Вы думаете, я сдал замок имперцам? Дурачье! Имперцы нужны мне для того, чтобы уничтожить их всех до единого! Я намерен сегодня пострелять вволю! Только сначала пусть они истребят всех вас! Ненавижу, когда вы путаетесь под ногами, мои «верные подданные»! Ненавижу вашу дурацкую Жребий-Машину! Здесь решаю только я!

И тут в руке у него вместо тросточки вдруг появилась толстенная труба рокет-ланчера – кошмарной штуки, способной от самого дьявола оставить одни копыта. Не целясь, не прячась, он жахнул ракетой прямо в Жребий-Машину. Взрыва я не услышал, потому что мгновенно оглох. Все стекла в павильоне вылетели наружу. Мы с Дэном едва не последовали за ними. Помешала балка, о которую я со всего размаху саданулся спиной, а Дэн – боком. В пламенном облаке мелькнули обломки барабанов, щепки, провода… Машины не было. На том месте, где она стояла, осталась только рваная дыра в бетонном полу.

А Высочайшему не сделалось ни черта. Он и не поморщился, как будто не совершил только что самое страшное злодеяние, какое только можно себе представить. Выразить не могу, как мне стало обидно!

– Эх ты, дядя! – сказал я, с трудом поднимаясь на ноги. – Обижаешься, что предателем тебя назвали, а ведь самый настоящий предатель и есть…

– Ну, ну, – сварливо отозвался он. – Поговори еще, типовой персонаж! Кого это я предал? Тебя, что ли?

Я покачал головой. Шея отозвалась адской болью.

– Нет, не меня. И даже не королевство свое единодержавное. Ты предал Главный Смысл Игры. А значит, тебе никогда не победить…

В глазах Высочайшего вспыхнули яростные искры – видно, попал я в самую точку.

– Берегись, Кит! – завопил Дэн, и в ту же секунду меня отшвырнуло прочь.

Падая, я успел заметить, как Дэн, почему-то оказавшийся на моем месте, вдруг весь озарился светом, будто идущим изнутри, а затем тело его распалось на огненные языки и разлетелось искристой пылью.

Взрыв отбросил меня прямо под ноги Высочайшему. Я не чувствовал ни боли, ни испуга, только понимал, что жив еще. А Дэн уже мертв… Дэн. Мертв. И еще – что Высочайший снова наводит свой рокет-ланчер. Под рукой у меня вдруг оказалось что-то твердое. Это был обломок жердины, которую мы оторвали от Жребий-Машины. Я подхватил его и без замаха, по кратчайшей траектории, отоварил драгоценного монарха по черепу.

– Это тебе за Дэна!

Убить гада я не мог – его спасало бессмертие. Но он дрогнул, и ракета ушла мимо, проделав дыру в стене парадных покоев. Не дожидаясь, пока он оправится, я ударил снова, и еще, и еще, я наседал со всех сторон сразу и не давал ему направить на меня трубу ланчера.

И Высочайший не выдержал. Отступая, он вдруг сиганул в пролом посреди бетонного пола павильона, и я услышал доносящиеся из подвала быстро удаляющиеся шаги. На бегу он пустил назад еще пару ракет, отчего между нами образовался завал из обломков плит, ощетинившихся зубьями арматуры. Я без сил опустился на пол и заплакал…

10

Где-то мерно капала вода. Аварийные лампы под потолком тускло светили сквозь проволочную сетку. Под ногами было мокро и скользко. Очередной наклонный коридор уводил меня все глубже в подземелье. Идти приходилось очень осторожно, каждую секунду я опасался услышать рев летящей в меня ракеты. Укрыться от нее здесь было бы негде.

Но я все равно найду этого гада, не сомневайся, Дэн. Не ради мести, нет – Игра есть Игра, проиграл – не жалуйся. И не ради реванша – без Жребий-Машины он невозможен. Но ради Влады. Ради Бореалиса. Ради справедливости, наконец, Высочайшего нужно остановить. Вот только времени остается совсем мало. С минуты на минуту выигранный мной тайм-аут истечет, и меня снова забросит в штаб. И не будет у меня ни бессмертия, ни супероружия, ни даже возможности сделать ставку…

Далеко впереди мигнул свет, что-то тихо звякнуло, будто лопнула струна. Я уже лежал, прижавшись к полу. Пусть нет Жребий-Машины. Но Ты, Творящий Справедливость, если Ты существуешь, сделай так, чтобы мне повезло! Иначе это будет… не знаю, как и сказать. Неправильно это будет, уж поверь!

Я поднялся. Ладно, повезет – не повезет, а лежать здесь нечего… Шаг вперед. Тишина. Еще один. Еще. Я шел все быстрее. Коридор впереди поворачивал под прямым углом, а за углом, как известно, бывают сюрпризы. Но я уже чувствовал – там никого нет. Чутье Солдата Удачи никогда меня не подводило. Я решительно повернул за угол… и наткнулся на Высочайшего.

От неожиданности я так шарахнулся, что поскользнулся на мокром полу и упал, треснувшись затылком и выронив жердину. Тут бы мне и конец пришел. Но Высочайший отчего-то даже не шевельнулся. Он стоял лицом к стене, едва не упираясь в нее носом, сжимал в руке рокет-ланчер, но абсолютно не реагировал на все мои пируэты. Я торопливо вскочил, подхватил дубинку и замахнулся. Никакой реакции. Неожиданно мне стало ясно, что это не он. Вернее, не совсем он. Я вспомнил слова Дэна: «…с виду он всегда одинаковый, ни с кем не спутаешь. Герой! Но впечатление такое, что этого героя играют разные актеры…» Все ясно. Передо мной была пустая оболочка. Бот. Сам Высочайший сбежал в свой настоящий мир.

Только теперь я заметил рядом с манекеном неприметную дверцу. Что там за ней? Какой-нибудь новый смертельный сюрприз? Страна драконов или упырей? Вряд ли сюда ходят те, кто живет в раю. А значит, там скорее всего ад. Но это ничего не меняет. Я все равно должен туда попасть. Тем более что это оказалось так просто…

Я открыл дверь и вошел.

11

Широкое стеклянное окно отделяло меня от… обычной комнаты. Шкаф, диван, телевизор на стене. Два окна на улицу задернуты тюлевыми занавесками. За окнами – солнечный летний день, щебетание птиц, гудки автомобилей.

Сразу за окном, перед которым я стоял, на письменном столе лежала компьютерная клавиатура, мышь на коврике. За столом в кресле сидел лысоватый, но еще молодой одышливый толстяк-недомерок и возбужденно кричал в телефонную трубку:

– Слышь, Вован, что-то я не врубаюсь! Запустил игруху с чит-кодом этим… ну, где бессмертие и всего до хрена. Ну да, год-мод этот долбаный. А меня там какой-то перс мочит так, что клавиши залипают! Нет, бессмертие есть, но засада в том, что он меня кандохает, как мамонта, я повернуться даже не могу, чтоб стрельнуть. Не знаешь, как его мочкануть? Что? Попробовать выключить год-мод? И снова включить? Щас попробую. Так… год-мод – офф. Выключил…

Дальше я слушать не стал. Изо всех сил саданул ногой в стекло, отделяющее меня от комнаты… и оно вдруг со звоном разлетелось, брызнув осколками прямо в морду Высочайшему недомерку! От неожиданности он так резко откинулся в кресле, что вместе с ним полетел на пол. Трубка выпала из его руки, клавиатура с мышью слетели со стола. Я неторопливо перенес ногу через раму окна, пригнулся и легко пролез внутрь. Все-таки есть прямая польза от этих новых огромных мониторов в полстены!

– Вот мы и встретились снова, Ваше Высочайшее Величество, – сказал я, наклоняясь над ублюдком, в ужасе прилипшим к полу. – Теперь я буду стрелять, а ты будешь бегать по своему миру…

И поднял рокет-ланчер.

Юлия Зонис

Человек в тени

Тяжела и неказиста жизнь простого экзорциста.

Народный юмор

Тень. Человек в тени,

Словно рыба в сети.

И. Бродский «Натюрморт»

Психос был стар, но со временем не ослаб, а, наоборот, окреп. Одно это уже настораживало. Жилистый крепкий старик, он цеплялся за жизненный свет пятилетнего мальчишки умело и упрямо, как клещ. А может, и не старик. Может, старуха. У таких древних личность сглаживается, остается в основном неуемный голод. Они и цепляются – голодом. Мальчишка посинел и слабо подергивался, глотая воздух, кажется, уже не ртом, горлом. Когда одержимость прорывалась, мутно глядел тебе в глаза и смеялся, смеялся. Ты вспомнил старый фильм, «Экзорцист». Вранье, все вранье про блевотину и пляшущую кровать, но вот про смех – не солгали. Впрочем, это было еще до Апокалипсиса. Никто тогда и не догадывался, чем обернутся единичные случаи, а само слово, утратив первоначальный смысл, означало что-то вроде «конца света». Но теперь к слову вернулось его истинное значение. Откровение. Снятие покрова. Прободение психосферы. Чушь собачья. Впрочем, все кажется чушью собачей, когда у тебя под руками хрипит горлом пятилетний пацан, а ты, лучший из лучших, цербер высшей категории, только и можешь, что клювом щелкать и слушать идиотский смех. Они стали необычайно сильны. Директор говорил, прут из глубинных уже слоев, из самого Тартара.

– Из Тартара так из Тартара, – скрипнул зубами ты.

– Что? – дернулся служка, пришедший сегодня с тобой в эту обитель скорби.

А проще говоря, практикант, явившийся перенимать опыт старшего коллеги. Желторотый, неопытный. Медики из бригады «Скорой помощи» и ухом не повели. Привыкли к странностям экзорцистов. Ты усмехнулся.

– Имя, сестра, имя.

Парень в синей медицинской робе прогудел:

– В прошлую пятницу, говорят, Ликаон прорвался. Ваши за ним по всей Антиохии гонялись-гонялись, гонялись-гонялись. Правда? Или брехня?

Он был высокий, сутулый, сильно небритый. С кругами под глазами, как без них. Вторая ночная наверняка.

– Гонялись, – признал ты, прикладывая ладонь ко лбу мальчишки.

Под ладонью чувствовался липкий пот. Холодный. Меду бы пацану, шарф на шею и в койку.

– А если Гекатонхейры пойдут? – тихо произнесла рядом с ним сестрица.

А может, не сестрица. Может, реаниматолог или анестезиолог. Молодая, недавняя выпускница. Старательная. Аккуратная. И тоже до предела замотанная и невыспавшаяся.

– Пойдут так пойдут.

– Может, камфары ему?

«Все лекарства у вас, что ли, кончились?» – злобно подумал ты. Камфара. Еще бы лоботомию предложили.

– Ему нужен воздух. Не толпитесь.

Ага, как же. В тесной комнатке – обычная малогабаритка – было не продохнуть. За порогом бледнели и краснели родственники, толстая, неряшливая мать и тощий, плюгавенький папаша. Впрочем, это ты зря. Родственников понять можно. Единственный ребенок. Будь у тебя сын и прилипни к нему чужой, старый психос из Тартара, – как бы ты еще там попрыгал?

– Почему вы ничего не делаете? – словно подслушав твои мысли, истерично крикнула мать. – Он же умирает! Илюшенька!

Всхлипнула, всплеснула полными руками. Отец ее удержал, но видно было – долго не продержит. Рослый и сутулый санитар на всякий случай сделал несколько шагов к ним. Что-то он там держал в кулаке, возможно, ампулу с успокоительным. Не важно.

– Психос некрос, – привычно затянул ты, прикидывая тем временем, как бы его подцепить. – Апаге панта эк сома эмвиос…

Формула была предназначена для зрителей. Как и в том, старом фильме. Или как чтение Евангелия известным семинаристом Хомой Брутом. Чистая формальность. Мел куда эффективней, хотя и не защищает от Хтоноса, более известного под именем Вий. А кто тут у нас? Под чьим именем был известен ты, когда тебя запихнули в Тартар? Или тебе просто не повезло – рожденный слишком поздно, ты не был обезволен у Белой Скалы и не сошел в Черное Пламя, не послужил пищей и питьем великолепной Семерке… Впрочем, да, экзорцист, ты уже заговариваешься. Гептархи появились позже. Много позже. Тогда их было больше, и звали их олимпийцами.

Этот речитатив, на первый взгляд бессвязный поток мыслей, помогал расслабиться. Расконцентрироваться. Погрузить сознание в священную Лиссу-безумие, хотя восточные экзорцисты по-прежнему предпочитали называть это медитацией. Бестелесность. Перешагнуть грань, пробить порог, зажечь свой фос вита в царстве теней. В царстве конкретно этой тени, потому что тени не видят друг друга и друг для друга не существуют. Так работают экзорцисты – зажигая огонь своей жизни, переводят огонь на себя.

Тут старое кино не солгало во второй раз, хотя и правды не сказало. Экзорцист впускает в себя тень, делясь толикой своего жизненного огня, но не служит ни газоотводной трубкой, ни контейнером для сливания демонических отходов. Ему нужно одно – имя. Отведавший жизненного огня вспомнит свое имя, знающий имя – обретет власть.

– Итак, – сказал ты на древнем языке и шагнул вперед, туда, где тьма и свет сливались воедино, образуя сумрачное царство без конца и края, где гранитные столбы переходили в колонны из асфоделей, где бродили неприкаянные психосы, жаждущие света живых, – итак, тень, оставь этого мальчика. Возьми меня.

* * *

Шел домой он пешком, по широкому, пустому и усыпанному мокрыми листьями проспекту. Это был полис широких, пустых и усыпанных мокрыми листьями проспектов, проводов, мостов, свинцового моря и стылого неба. Он шел домой, зябко кутаясь в широкий плащ. Шел, чтобы не думать о сегодняшнем вечере (мать трясется над Илюшенькой, отец, совсем ошалевший от радости, предлагает бухнуть, санитар поддерживает эту мысль, анестезиолог/нарколог/строгая и справедливая девушка-врач смотрит осуждающе), чтобы думать о другом. В ларьке, впрочем, купил стомиллилитрушку в стакане с крышечкой из фольги. Во времена его детства в таких продавали сметану. Или кефир. Он не помнил толком. Вообще мало помнил из детства. Чужая память затягивает, вытесняет, вот и теперь дурацкий кефир в фольге мешался с виноградниками и смоковницами, юркими ящерицами и рощицей кедров за домом, где играл с соседскими мальчишками в игру, отдаленно напоминавшую лапту. Кто бы мог подумать, что у Тантала было такое пасторальное детство? Впрочем, да, сын Громовержца. Самого-то тоже растили на природе, козьим молоком поили… На переходе машина сверкнула фарами, сердито гуднула. Глупо было бы угодить под колеса. Впрочем, любая смерть глупа. Очнувшись от мыслей, он понял, что стало совсем холодно, серая влажная хмарь сменилась пронзительным ветром с залива. Плащ окончательно перестал защищать. Разумней было бы поймать машину. Рядовые жители полисов отчего-то считали, что каждому экзорцисту положена черная ведомственная «Арма», и у него действительно была «Арма», бездарно пылившаяся в ведомственном же гараже. На этих длинных зловещих авто разъезжали либо администраторы, либо понтовитые молокососы, еще не понимавшие, как появление черного катафалка действует на пострадавшие семьи. Молокососы или быстро понимали, или их переводили на работу в офисе без всяких «Арм», а с администраторов что возьмешь?

Он свернул под арку и, остановившись у собственного парадного, полез в карман в поисках ключей. В том полисе, где он родился, где не было ни свинцового моря, ни безнадежного, как плач вдовы, ночного ветра, парадные назывались подъездами. Подъезд номер три, третий этаж. На третьем этаже тепло светилось окно. Окно его квартиры. Окно, за которым не осталось ни капли тепла.

Бросив поиски – забыл ключи в канцелярии, что ли? – он отошел на пять шагов и уткнулся задниками ботинок в поребрик. В его родном полисе их звали бордюрами. Перешагнув через бордюр, благополучно миновав скрытые в траве подарки собачников, преодолел невысокую ограду, отделявшую детскую площадку от остальной части мира, и уселся на мокрые качели. Смотрел вверх, на светящееся окно. Медленно тянул водку из пластикового стаканчика. Думал, как всегда, о Марине, хотя думать о Марине под эту водку из чекушки на одного было нехорошо, неверно – как будто поминал и пил на поминках. Или на могиле. Да, так верней – на поминках пьют с живыми, на могиле – с мертвыми. Но Марина не умерла, не умерла, не…

Они жили в одном доме и учились в одном классе гимназии, но подойти к Марине он решился лишь на последнем звонке. Точнее, это было на борту теплоходика, плывшего по реке с именем полиса – хотя, может, это полис назвали в честь реки, – далеко, далеко от здешних слоистых туч и вечного дождя. В мире зеленых листьев, солнечного света и набирающей силу майской жары. Одноклассники резвились напропалую – кто-то потихоньку разливал пунш, кто-то танцевал, кто-то делал вид, будто готов сигануть через борт. Учителя угрюмо и целенаправленно напивались в салоне. В общем, все веселились как могли, и только она стояла одна. У поручней, стояла и смотрела – не на реку и не на проплывающие мимо ветки кленов, а неизвестно куда. И только ее огромное, совершенно замкнутое в себе одиночество заставило его решиться. Странно. Остальных ее одиночество отталкивало, настолько, что самые отвязные парни обходили эту тонкую темноволосую девушку стороной. А его – притягивало. Парадокс. Или нет, или одна из рано развившихся сторон его дара, который, по сути, тоже – тяга к пустоте, к стране теней? Теперь не узнать. Может, и в этот полис призраков, прихлопнутый низким небом, он отправился учиться потому, что здесь все напоминало мир за чертой. Островок Элисиума в море живых. Горстка праха на праздничном столе. Но именно здесь они стали счастливы.

…Позже оказалось, что у нее есть масса категоричных высказываний. Например, «предательство не прощается». Или «любовь не терпит жалости». Но он оставил то, что лежало на третьем этаже в теплом свете лампы, под присмотром сиделки не из жалости. Всем, и в первую очередь сотрудникам Танатоса, следовало сдавать тела обнулившихся в сомахранилище. Для последующего подселения достойных кандидатов из числа особо выдающихся психосов. Но будь там хоть царица Савская, плевать. Он выбил разрешение оставить Марину дома у самого Проводника, и коллеги долго после этого бросали на него косые взгляды. Бросали и недобрасывали. Одиночество, всегда лежавшее на плечах Марины словно мантия или саван, передалось, казалось, ему. Отделяло. Оберегало. И почти грело, как, вероятно, гниющая мякоть греет перезревший плод. «Она была полна своею смертью». А он, вероятно, был полон смертью Марины, хотя нет, не смертью. Исчезновением. Уходом. Уходом куда? Он нашел бы ее и в мире живых, надумай она подселиться в чье-то тело, и в царстве теней. Но ее не было ни там, ни там. «Обнуление» означало, что психос стерся бесследно, растворился, что его больше не существует. Такое случалось, но редко. Такое умели делать немногие. В первые полгода он поднял на уши весь отдел психоцида – с нулевым результатом. Нулевым. Смешно.

Пора было идти. Он чувствовал, что продрог, не телом чувствовал, а таким же продрогшим разумом. И плащ промок. И в ботинки медленно набиралась вода, словно переполненный влагой песок детской площадки начал выдавать всю эту дождевую воду обратно. Словно потела сама земля, землю била лихорадка, проступая холодной влагой на коже. Так Тартар потел преступными психосами, так разверзлись хляби небесные, и прорвался проклятый Элисиум. Дурацкие мысли. Дурацкие мысли. Это просто Апокалипсис, откровение, реальность, с которой за шестьдесят с лишним лет пора бы уже свыкнуться. Он родился в ней. Он и не знал другого мира. Он был прямым ее порождением, психопомпом, цербером, экзорцистом, одним из лучших в Академии, в этом полисе, а значит, и во всем мире.

Он приподнялся, но в последнюю секунду перед тем, как покинуть площадку и начать вызванивать сиделку в домофон, вспомнил кое о чем. В больном свете фонаря достал из кармана колоду карт. Вытянул случайную. И опять выпала Трехтелая, на сей раз – в ипостаси Лучницы. Прищурившись, глянул вверх, но сплошные белесые тучи затянули небо, скрывая светлый лик Темной Госпожи.

Надо было решаться.

* * *

В шесть утра тебя будит телефонный звонок. За окном висит предрассветная хмарь, дождь сменился туманом. Телефон на прикроватной тумбочке – древний монстр из черного пластика – неистово наяривает. Гептархи отчего-то не признают мобильников и по служебным делам в «Танатосе» отзваниваются на стационарные аппараты. Бог дорог и перекрестков без ума от медного кабеля.

Звонит Розенкранц, сухой голос в трубке. Сухим голосом Розенкранц сообщает, что обнаружена очередная жертва Попутчика.

Ты сжимаешь трубку так, что черному пластику полагается расколоться, осколкам – впиться в побелевшую ладонь. Не раскалывается. Хорошо, что Розенкранц такой сухарь. Все равно что говорить с машиной. Время, место преступления, марка автомобиля, пол и возраст жертвы. Эти равнодушные отчеты, ровно раз в месяц, в ночь Большого Полнолуния – а точнее, наутро после него, – стали для тебя обыденностью. Непонятно, чего добивался Психопомп, когда велел тебе выслушивать их. Все равно что сыпать соль на покрывающуюся тончайшей пленочкой плоти рану. Впрочем, кто и когда понимал Гептархов? Тебе не разрешают расследовать дело, не разрешают ничего предпринимать, только слушать и представлять бумажный профиль Розенкранца: вот следователь подъезжает к глубокой арке, ведущей в один из дворов Островной Стороны, вот он останавливает служебную «Арму», выходит, наступает начищенным ботинком в лужу, чертыхается. Вот он подходит к красному «Пежо», припаркованному у мусорных баков. Рядом уже пристроилась «Скорая», санитары курят и угрюмо кашляют, на мусорных баках и горбатой крыше «Пежо» застыла роса или, может, капли дождя. Девушка в машине еще жива. Откинув голову на спинку водительского сиденья, она глядит в никуда, и по подбородку ее стекает слюна. Тонкая нить слюны, тонкие струи дождя, тонкая паутина медных проводов, паучьи сети Психопомпа. Ты представляешь это так живо, потому что полтора года назад Марину нашли именно такой. А не надо подвозить случайных попутчиков. Сколько раз говорил.

Поборов искушение бросить трубку, ты говоришь: «Да. Да, Розенкранц. Да, я все понял». Вопрос «зачем» остается за кадром. Преступление остается нераскрытым. Тебе уже пора на первый утренний – слава Семерке, хотя бы не экстренный – вызов, а еще надо зайти в спальню, поцеловать Маришу в прохладную нежную щеку и погреметь над ней погремушкой.

* * *

«Если говорить об описаниях и определениях преисподней, «копи душ» – чрезвычайно эффективно, поскольку, хотя слово «души» здесь в первую очередь значит просто «мертвые», оно также несет в себе оттенки как языческого, так и христианского значения. Таким образом, мир иной – это и хранилище, и источник поставок. Этот складской оттенок царства мертвых сводит воедино две доступные нам метафизические системы, в результате то ли от силы давления, то ли от недостатка кислорода, то ли от высокой температуры порождая в следующей строке серебряную руду».[1]

Он усмехнулся. Читалка подрагивала на коленях, по антибликовому экрану скользили предательские блики – поезд на этом перегоне метро почему-то изрядно трясло. Иосиф не был цербером (хотя сама служба «Танатос» в его время уже существовала). Тем более не был цербером немецкий поэт Рильке. Однако описание вполне соответствовало. Бродский приписывал это поэтическому дару предшественника, но скорей всего психосфера начала проседать под весом этих самых спрессованных душ уже больше века назад. Поэты горазды заглядывать за грань. Как и экзорцисты, но цели у них, разумеется, разные. С другой стороны, напомнил он себе, Элисиума как объективной реальности не существует. Все в глазах смотрящего. Он смотрел – так, во многом благодаря бесконечным сборникам мифов, стихам и даже вот этому эссе.

Или взять метро. Подземные галереи, колонны, бледно светящиеся арки – опять же пародия на то, иное царство. Но что первично? И что может быть вообще первичным, кроме всепоглощающего черного пламени Эреба? Но кто тогда зажег это пламя?

Раздраженно отключив читалку и сунув ее в карман плаща, он встал со скамьи и стал проталкиваться к выходу. Люди, что-то чувствуя, сторонились. Как будто от него несло мертвечиной. «Двери закрываются. Следующая станция “Петропольская”». Но на следующую нам не надо, надо на эту, названную в честь очередного поэта. Тоже любителя интересных метафор, вроде вырванного из груди сердца, освещающего во мраке путь. Что это, если не фос вита, свет животворящий, столь любимый клиентами «Танатоса»?

Он усмехнулся и поставил ногу на эскалатор. Увидев налипшую на ботинок грязь, брезгливо скривился. Неужели на площадке успел так извозиться вчера? Да и плащ сегодня утром оказался влажным, как будто не просох после вчерашнего дождя. Вечная сырость. Плесень. Гранит. Хрустнув пальцами, взялся за поручень. Эскалатор возносил его вверх, казалось, бесконечно долго – таким же долгим кажется спуск (или подъем?) возжаждавшим телесности психосам? В последнее время он замечал за собой, что думает о них слишком много. Больше, чем о Марине. Больше, чем о живых – в том числе и тех, которых спасал от ненасытного голода мертвых.

Этот случай был ординарным, никакой спешки не требовалось. Вжав голову в плечи и глядя под ноги, экзорцист прошагал по широкому проспекту с блестящими на утреннем солнце витринами, свернул в одну из боковых улиц и дальше, во дворы. «Скорая» стояла у парадной. Санитар курил у машины, водитель переговаривался с кем-то по телефону. Обычная железная дверь, неровно выкрашенная краской кирпичного цвета. Кто-то успел отпереть ее и даже подпереть камнем, и из дверного проема в лицо экзорцисту влажно дышала темнота.

– Ах если бы, ах если бы, не жизнь была б, а песня бы, – вполголоса пробурчал он.

Санитар встрепенулся и бросил окурок.

Как выяснилось минуту спустя, после подъема по в меру загаженной лестнице, это была коммуналка. Он крайне не любил коммуналки. Было в них что-то одновременно от избы и от первобытной пещеры – непонятно, то ли теленок замычит из сеней, то ли выскочит из ближайшего отнорка саблезубый тигр. И вонь. Немытый пол, стирка (порой еще ручная), общий сортир, но особенно кухня – громадная, с несколькими колченогими столами и громоздкими старорежимными плитами, с сальным налетом и навеки въевшимся запахом жареной корюшки и борща. Эта коммуналка могла похвастаться лепниной на потолке, отчасти съеденной межкомнатными перегородками, и громадной изразцовой печью. Хоть Ивашек туда кидай.

Нашему Ивашке стукнуло лет семьдесят. Он не хрипел горлом, как давешний Илюшенька, и вообще, кажется, чувствовал себя отменно. И неплохо что-то отметил, судя по рассыпанным по полу бутылкам и вскрытым консервным банкам. Отмечал, видимо, не один – стопариков было как минимум три.

Скривив рот, экзорцист махнул рукой санитару:

– Спроси, кто с ним пил.

– Соседи заперлись, – угрюмо проворчал здоровенный санитар.

От него еще сильно несло табаком. И вообще, кажется, служитель Эпионы полагал, что имеют они тут дело с обычной «белочкой» и что цербер («в любой непонятной ситуации вызывайте цербера») вторгается на его, служителя, законную территорию.

– Так отопри, – беззлобно отозвался цербер.

И почему-то, услышав этот спокойный голос, санитар встрепенулся и пошел устраивать чес по комнатам. Меж тем экзорцист обратил свой взор на клиента.

Клиент сидел на продавленном пятнистом диване и хихикал, мутно глядя в мутное стекло окна. За стеклом торчали какие-то ветки, но ничего смешного не происходило. У клиента были глаза в кровавых прожилках, синева на подбородке, щетинистый кадык и все признаки матерого алкоголика. И еще он был одержимым. Мертвецкий запах экзорцист ощутил, еще стоя на площадке и не входя в квартиру. Запах мертвечины и гари, потому что мертвые жгут заключенный в теле фос вита куда быстрее живых. По этой вони, как по путеводной нити Ариадны, он мог бы дойти до нужной комнаты (скорее – берлоги или норы), даже если бы дорогу не показывал грубый санитар.

– Психос некрос… – начал он, и тут-то клиент повернул голову.

Из глаз старого алкаша на экзорциста смотрела сама ночь.

– Мое имя не сохранилось в истории, – сказала ночь на чистейшем русском. – Или, вернее, у меня нет имени. А то, что есть, тебе не поможет. Плохи твои дела, молодой дурачок. Впрочем, я не причиню тебе вреда. Просто передай своему начальнику-выскочке – его время пришло.

* * *

А было так. Однажды певец, музыкант и философ Орфей влюбился в дриаду Эвридику. Насчет этого никаких расхождений не возникало, а вот дальше начиналась путаница. Молодые поженились и отправились на прогулку в лесу, но тут за юной дриадой погнался обуянный страстью Аристей. А может, и не погнался, а ей показалось. Как бы то ни было, красавица наступила на змею, и Танатос унес ее в царство смерти на своих черных перепончатых крыльях. Однако влюбленного Орфея такая развязка, понятно, не устроила. Будучи служителем Гекаты, он обратился к ней (к кому же еще?) за советом, как вернуть возлюбленную. Та отправила его в Аид, где и произошло известное досадное недоразумение: на обратном пути, уже выводя тень возлюбленной к свету, Орфей по недоумию оглянулся, и тень легкими шагами скрылась обратно во тьме. Во всем этом еще принимал непосредственное участие Гермес, он же Проводник, он же Психопомп, впоследствии – один из Гептархов и основатель «Танатоса». Но уже много позже. А пока неутешный Орфей, стеная, принялся скитаться по берегу Стикса. И в голову ему пришла нехорошая мысль. Орфею хотелось наказать богов за допущенную несправедливость. Известно, что всякий смертный в последний свой час проходит у Белой Скалы и затем безымянной тенью сходит в Аид, а имя его и память достаются беспощадному Эребу, утробе черной и ненасытной. Впрочем, и Эреб приносил пользу, ибо, поглощая память теней, изрыгал амброзию и нектар, питавшие самих богов. «Ха, – подумал Орфей, злобно терзая струны кифары. – Так познайте же голод, подобный голоду живых и мертвых, но незнакомый бессмертным». Вернувшись в Эгину, в святилище своей покровительницы Гекаты, Орфей внес несколько изменений в творимые им мистерии. А заодно и организовал нечто вроде религиозного ордена орфиков, своих учеников и последователей – если, конечно, можно говорить об орденах в эпоху, когда миром правили Олимпийцы. Если говорить кратко, хитроумный и даже несколько обезумевший от горя Орфей-кифаред создал лазейку. Следующие его учению мертвецы исхитрялись обходить Белую Скалу и с радостным смехом скрывались в царстве теней, унося с собой свое имя и память. Так певец сумел прервать метемпсихозу, круг перерождений, – ведь полные памятью души не возвращались в этот мир, оставаясь за завесой. Впрочем, недостатка в новых, свеженьких душах никогда не наблюдалось, ведь род человеческий все разрастался. Беда была в другом. Эреб перестал получать свою пищу. И перестал извергать благословенные амброзию и нектар (хотя можно ли считать благословенными продукты жизнедеятельности древней хтонической твари – большой вопрос). Сначала Олимпийцы ощутили голод. А потом они ощутили страх. Ведь за неимением иной пищи черное пламя Эреба принялось поглощать их.

Дальше в истории опять встречаются разночтения. Известно одно – могучий Зевс, царь над всеми богами и смертными, пошел на великую жертву и заткнул Эреб… собой. К тому времени из Олимпийцев остались лишь семеро. Трехликая, бывшая покровительница преступного Орфея. Темный Господин, владыка Аида. Темная Госпожа, Луноликая, его супруга. Психопомп, водитель душ. Леопард, Загрей, ходящий одинокими тропами покровитель виноградной лозы и священного безумия. Лучник и Лучница, брат и сестра, тоже умевшие глядеть во тьму. И эти семеро ушли бы в небытие, если бы не умели сами высасывать из живых пламя и память, не пользуясь для этого услугами Эреба. Но на некоторое время и они отошли в тень, питаясь объедками и мечтая о реванше.

Меж тем в копях душ скапливалось все больше голодных психосов. Но вопреки фантазиям германского поэта-духовидца они не спешили слежаться, превращаясь в руду. Нет, психосфера все раздувалась и раздувалась, грозя прорваться. Что и случилось, когда многомиллионный поток душ захлестнул ее за считаные месяцы – во время Великой Войны.

Психосфера прорвалась. Оголодавшие за тысячелетия психосы хлынули в мир живых. А за ними пришли и Семеро. Гептархи. И первый из них – сын Зевса, Психопомп, лучше других владеющий искусством убивать неживых. Он основал тайную (хотя и не очень) канцелярию, она же последний рыцарский орден, она же служба экстренной психологической помощи «Танатос».

… – Передай своему начальнику-выскочке – его время пришло, – сказал древний психос и растаял в сети кровавых прожилок, словно его и не было.

Старый алкаш рухнул с дивана на четвереньки и обильно проблевался.

Набежавший санитар с обнаруженными собутыльниками – двумя соседями-гастарбайтерами с юга – не застал уже ничего, кроме лужи рвоты и мирно спящего в ней старика.

* * *

Стены оперативного отдела «Танатоса» напоминали штаб времен Великой Войны. Карты, схемы, графики. На картах красные пятна и стрелки фронтов, наступлений, отступлений, статистика одержимости по районам за последний отчетный квартал. Последняя, свеженькая карта, интерактивная, на большом плазменном экране, демонстрировала перекрывание «красных» зон с геомагнитными аномалиями. Рядом мелькали цифры, четко демонстрирующие, что на пике магнитных бурь прорывы случаются чаще и идут более широким фронтом. Недавно на это бросили целый отдел, с неясными, впрочем, перспективами – средство против солнечных бурь пока изобретено не было. Где-то в шестидесятые, вспомнил ты, проносясь мимо одинаково серых дверей и удивленно расступающихся сотрудников, даже разрабатывали программу «Щит». Что-то там было со спутниками, отсекающими ионизирующее излучение. Все это накрылось медным щитом после явления Гептархов и развала прошлого мира. Гептархам не нужно было бороться с одержимостью. Им нужно было ее контролировать. Подконтрольный, карманный апокалипсис – впрочем, учитывая, кем были эти семеро, почему бы и нет?..

– …Мощный старик, говоришь, – дергая рассеченной шрамом губой, протянул Психопомп.

Глядя на него, ты всегда недоумевал – откуда взялись все эти римские статуи молодого бога в крылатых сандалиях? Скорей уж сходство передавали греческие гермы, чаще изображавшие зрелого мужа. Матерый, коренастый, широкоплечий, вместо непокорных кудрей – угрюмый ежик, шрам через все лицо. Видно, изрядно потрепала Крылатого жизнь. Плюс еще он постоянно дергался. Как плохое изображение на экране – рябит, то появляясь, то исчезая. Простой человек этого бы не заметил. Впрочем, простой человек его бы вообще не заметил, если, конечно, Гептарх не пожелал бы быть замеченным.

– Ох, достали меня эти орфики, сил нет, – продолжил директор «Танатоса», все так же кривя губу.

– С чего ты решил, что он орфик?

– А кто еще? Ты сам сказал – сильный, древний, как мамонтово дерьмо. Они ж чем старше, тем больше воняют, если совсем не стираются. А кто у нас самые старые блудные психосы? Ученики этого поганца Орфея, кифару ему в межъягодичное мышечное кольцо.

– Одна сестричка недавно выдвинула версию про Гекатонхейров.

– Ой, не смеши мою задницу. Гекатонхейры не склонны к многозначительному пафосу. Простые ребята. А тут «имени у меня нет, а если есть, все равно тебе не поможет». Точно орфик. Они все там так выражались. Велеречиво. У основателя своего научились. Он был тем еще микелексом, или, по-вашему говоря, п**доболом.

Ты нахмурился. До генерального офиса службы «Танатос» ты добрался в рекордные сроки. Умел по-разному перемещаться в этом полисе желтых и серых стен: медленно, быстро, со скоростью мысли или бога в крылатых сандалиях. За десять лет выучил все переулки и тупики, мосты и канавки. Зачем же спешил? Похоже, принесенные новости никого тут не впечатлили. Словно в подтверждение твоих мыслей бог дорог и перекрестков потянулся, основательно, по-мужицки хрустнув позвонками, и спросил:

– Ты мне лучше расскажи, как там Марина.

Как там Марина… Марина милостью вашей милости не попала в сомахранилище, чтобы стать впоследствии сосудом для какого-нибудь Шопенгауэра или Эйнштейна, – и это плюс. Однако Проводник слишком часто интересовался здоровьем своей протеже. Подозрительно часто, и это минус. Ты давно заподозрил, что Психопомп проводил на тебе и на ней извращенный эксперимент. Ученые не раз пытались вырастить в обнуленных новый психос. Ни к чему хорошему их попытки не приводили. Обычно все заканчивалось одержанием, да еще таким, что сому после этого можно было пустить разве что на удобрения. И вот Психопомп дозволяет держать обнуленную дома. Советует читать ей детские книжки, петь песенки. Ты болезненно поморщился. Петь песенки. Играть в ладушки. Обращаться, как с новорожденной или с грудным ребенком. Что самое страшное, его метод работал. Марина уже улыбалась тебе, гулила, сучила руками и ногами. Головку держала хорошо. Как трехмесячная, сказал тебе удивленный врач. Глядишь, еще полгода-год – назовет папой. Но женой уже не станет никогда.

– Марина отлично. Спасибо, Крылатый бог. Принесу тебе в жертву черного козленка, – ответил ты.

– Принеси-принеси. Да не забудь слить кровь в бронзовую чашу, а не в больничную утку, как сделал в прошлый раз, – осклабился меченый Гептарх, любитель нездоровых экспериментов. – И еще одно. Ты, кажется, задумал обратиться за помощью к Трехтелой? Так вот, не ходи.

Не поперхнуться тебе, кажется, помогла лишь натренированная годами выдержка. Рассеченная шрамом физиономия расплылась в широкой улыбке. Пугающе обаятельной и искренней.

– Что? Естественно, я знаю о намерениях своих сотрудников раньше, чем они сами узнают о них. Быстрый я бог, в конце-то концов, или хрен звериный? В общем, повторяю, не ходи к ней. Помочь не поможет, а оттрахать попытается.

– Ей что, трахать некого? – угрюмо удивился ты.

– Почему некого? Весь полис. Вся страна. Весь мир. Но это не отменяет приятности каждого отдельного случая.

– Ха-ха… Орфика изловить?

– Зачем его ловить? Сам подтянется. Этих зануд хлебом не корми, дай толику внимания.

– А если это он?

– Кто – он?

– Ты понял.

Гептарх нахмурился, тяжело оперся ладонями о стол и встал во весь свой немалый рост. Плечи такие, чтобы как раз загораживать восходящее солнце. Серебро и медь в его волосах вспыхнули, словно и впрямь за спиной божества разгоралось рассветное зарево.

– Не он.

– Откуда тебе знать?

«И если знаешь – отчего не говоришь кто?!»

– Повторяю, мой цербер, в сто сорок четвертый и последний раз – не ищи. Найдя, познаешь страдание и горе.

– А сейчас я познаю радость и восторг, что ли?

– Все познается в сравнении, – с невеселой улыбкой ответил Гептарх.

* * *

Самым идиотским в вызове Трехтелой было не сердце черного козленка, и не пакет куриных сердечек из ближайшего супермаркета, и даже не необходимость искать относительно безлюдный перекресток трех дорог (пришлось в кои-то веки выкатить из гаража служебную «Арму» и выехать за Большую Ижору, где сходились шоссе, грунтовка и еле заметная тропка, ведущая в кусты), а вот этот гимн. Идиотизм заключался в том, что его написал трижды проклятый Орфей-кифаред еще во времена своего служения и эгинских мистерий.

Зарыв на перекрестке дары, экзорцист отступил на семь шагов, в тень сосновых ветвей, и гнусаво затянул:

Я призываю Тебя, о Разящая метко Геката,

Три заповедных пути предержащая грозная Дева,

Сжалься, сойди к нам в земной ипостаси, морской и небесной,

В пеплосе ярком: своей желтизною он с крокусом спорит.

Души умерших из бездн увлекая вакхической пляской,

Бродишь, Персеева Дочь, средь могил затевая охоту…

Выводя унылый речитатив, цербер думал о том, что Трехтелой богиню прозвали вовсе не из-за мифических голов льва, кобылы и собаки, а из-за того, что слишком часто она сливалась с обликом Лучницы, а та, в свою очередь, Темной Госпожи. Так и ходили втроем по ночному небу. Впрочем, в небе в последнее время их видели редко, то ли из-за хронической непогоды, то ли из-за любви к ночным утехам.

Сегодняшняя ночь, однако, была исключением. Лучница, Селена, Темная Госпожа, выглянула из-за слоистых туч, интересуясь ритуалом и тем, какой безумец осмелился прервать ее небесный путь. Потом тучи на мгновение заслонили луну – а уже в следующий миг на перекрестке нарисовался бледный силуэт.

Полные губы Гептархи раздвинулись в усмешке. Цербер подумал, что с их последней встречи богиня удивительно похорошела. Сколько смертных красавиц успела впитать ради этих собольих, крутой дугой бровей, ради оливковой кожи, копны смоляных волос и миндалевидных глаз с влажным, переменчивым блеском? От полногрудой, пышнобедрой фигуры Трехтелой исходило слабое сияние. Ах да, луна. На всякий случай он поднял голову и взглянул в разрывы туч. Луны на небе не было.

– Что пялишься ввысь, собачка? – хмыкнула Трехтелая.

Присев на корточки, богиня, облаченная отнюдь не в желтый пеплос, а в серебристую ультрамини-тунику (в такой только и клубиться в самых фешенебельных заведениях полиса), деловито разрыла притоптанную землю, достала пакет с сердечками и, распотрошив его, принялась трапезовать. Сердечки толком не разморозились, лед задорно похрустывал на слишком острых для смертной зубах.

– Салфетку дать? – спросил экзорцист.

Подняв измазанное куриной кровью лицо, богиня осклабилась. Зубы у нее были неприятно черными, словно с концепцией зубной пасты и освежителя для рта Трехтелую никто не удосужился ознакомить.

– Все шутишь, песик. Смотри, дошутишься.

– Должность обязывает.

– Ах да. Ваш Крылан. Он тоже все шутит?

– Тебе лучше знать.

Богиня капризно нахмурилась и вытерла рот тыльной стороной ладони. Затем, выпрямившись, с фальшивым покаянным вздохом признала:

– Ну да, сплю я с ним. В том числе. А он не ценит. Между тем с кем тут спать?

Она демонстративно огляделась, как будто ожидала, что из-под сени растущих у залива сосен выскочит стайка дриад, преследуемая сластолюбивым фавном.

– Вы не знаете толка в постельных утехах. Утратили сокровенное знание давным-давно, в эпоху ваших отвратительных рыцарей и их свиномордых дам. Проклятые ханжи.

– Я пришел поговорить не о прискорбном падении нравов.

– Знаю, зачем пришел. Знать – это, понимаешь ли, моя специальность, что бы там ни звездел ваш начальничек. Ну, допустим. Ты хочешь найти убийцу.

– Я хочу найти Попутчика. Пожирателя душ.

– Ой, как пафосно, – усмехнулась богиня. – А сам-то?

– Что – сам?

– Чем ты занимаешься сам? Все вы, собаченьки? Куда вы деваете своих беглецов? Не в приют же, ха-ха, сдаете?

Добравшись до сердца черного козленка, лежавшего на дне пакета с куриной требухой, богиня не стала есть приношение – лишь надкусила и принялась размазывать по лицу и груди свежую кровь. Так, вероятно, кокетка времен Короля-Солнца припудривала щеки и бюст. Зрелище это, следовало признать, было довольно отвратным.

– Не в приют, ха-ха. Но это другое, – ответил экзорцист, подбирая опустевший пакет, сминая и запихивая в карман.

Дурацкая привычка, Маринина, – не мусорить на природе.

– Почему? Какая разница для бессмертных между живыми и мертвыми? Человеческий психос пахнет одинаково что в соме, что в серых чертогах Элисиума.

– Неправда. Сама предпочитаешь свежатинку.

– Ну, допустим, – капризно скривила губы богиня. – Зачем тебе я?

– Ты же говорила: знать – твоя специальность.

– А ты тоже хочешь все знать?

Улыбка богини стала чарующей. Она не сделала ни шага – и все же почему-то оказалась рядом. Прохладные пальцы прошлись по его лицу, защекотали грудь под рубашкой. И даже резкий запах крови не портил ее, но экзорцист чувствовал куда более сильную, застарелую вонь. Под всеми ее духами и туманами она была и оставалась древним чудовищем, для которого Психопомп и все его братья и сестры – лишь бабочки-однодневки. Трехтелая была всегда и пребудет всегда.

Богиня опустила руку и беззастенчиво ощупала ширинку смертного.

– Не возбуждаю, значит, – вздохнула она. – Совсем ты через свою Маринку ослаб чреслами…

– Ты себя хоть когда-нибудь нюхала?

– А ты себя, пес? От тебя разит падалью не меньше, чем от Танатоса.

– Особенности профессии.

– Ты и правда так считаешь? – расхохоталась она.

Неожиданно звонким, девичьим смехом. Проснувшиеся в сосняке белки заметались от ужаса.

– Собачка, фас! Ты знаешь, кого искать.

– Нет.

– Да. Он говорил сегодня с тобой. Он может тебя просветить… но помни: найдя, познаешь отчаяние и горе!

– Да вы что, сговорились все?!

Ответа не последовало. Встрепенувшись, экзорцист снова взглянул в небо. Там луна безмятежно продолжала свой путь, кутаясь в серую мантию облаков.

– Спасибо, Трехтелая, – выдохнул он. – В следующий раз принесу тебе горластого черного петуха.

«Сам ты петух», – беззлобно откликнулись небеса, и холодный ветерок, забравшийся под плащ, лизнул позвоночник.

* * *

В шесть утра тебя будит телефонный звонок. За окном висит предрассветная хмарь, дождь сменился туманом. Телефон на прикроватной тумбочке – древний монстр из черного пластика – неистово наяривает. Сухой голос Розенкранца в трубке странно обеспокоен.

– Что-то Попутчик зачастил, – говорит Розенкранц. – Нарушил ежемесячный график.

И это на него, привыкшего общаться чугунными канцелярскими оборотами, тоже не похоже.

Ты трешь лоб, вспоминая вчерашний вечер. Да, был дождь, опять дождь. После встречи с Трехтелой ты решил сразу же добраться до давешней коммуналки, чтобы взять свежий след, но оказалось, что старика все-таки увезли в больницу с сердечным приступом. Доставили его прямо в клинику Первого медицинского, что была неподалеку, на улице имени очередного писаки. Можно было, размахивая удостоверением, прорваться туда – но разыскивать след в соме умершего тяжелее, чем в живом, а старый алкаш едва дышал. Ты решил подождать, пока он очухается. Дворами пошел к мосту, бросив у Меда служебную «Арму», дойдя, обнаружил, что мост разведен… и что потом? Ты растерянно оглядываешься. Розенкранц скрипит в трубке. На стене тикают ходики – ты их всегда ненавидел за громкое тиканье, но Марина хотела знать точное время, значит, ходикам в спальне быть. Точное время шесть пятнадцать. Ребенку пора завтракать… ты вздрагиваешь, осознавая, что подумал. Ребенок. Твой ребенок. Твоя девочка, девушка, женщина, жена. Пустая сома с зачатком души.

– Подожди, – рявкаешь ты в трубку и бросаешься в соседнюю комнату.

Счастье, она все еще там. Проснувшись, гулит в своей кроватке. Задремавшая было сиделка резко вскидывает голову и хлопает глазами, глядя на тебя.

– Вы так и не раздевались? Мариночка ночью проснулась, плакала, а вас все нет и нет. Я уж сама ее утешила, как могла. Спела ей вашу песенку про зайчика, который ходит по воду. Она и задремала, и я чутка.

Марина – исхудавшее лицо на подушке в облаке темных волос – счастливо улыбается. Лепечет, тянет ручки и, кажется, направленно тянет к тебе. Не обращая внимания на сиделку, ты усаживаешься на стул рядом с кроватью, берешься за погремушку – и только тут замечаешь, что действительно спал не раздеваясь, и ноги в грязных ботинках топчут ковер. Грязь на подошвах еще не успела обсохнуть. Из спальни, из брошенной трубки, раздаются длинные гудки. Нахмурившись, ты откладываешь игрушку и достаешь из кармана плаща, тоже неприятно влажного, мобильник. Бог дорог и перекрестков уж как-нибудь потерпит. И пускай еще пару часов потерпит древняя, вселившаяся в старого пьянчужку тень.

* * *

Он одновременно боялся и надеялся, что Розенкранц пригласит его прямо на место преступления. Наделся – может, будет не как с Мариной, и в пустых глазах нынешней жертвы удастся ухватить след, хвост, нить, приводящую прямиком к Попутчику. Боялся, что будет как с Мариной – нырнув в пустые глаза, он с разлету грянется о дно, словно прыгал в бассейн с семиметровой вышки, а угодил в неглубокую лужу. Ощущение не из приятных. Но нет, миновало. Как и раньше, к обнуленной не допустили. Розенкранц позвал его прямо в отдел психоцида, располагавшийся в центре, у канала имени очередного поэта.

Такси остановилось перед высокими чугунными воротами с завитками. За воротами с равным успехом мог раскинуться как обширный яблоневый сад, так и тюремный двор. За прутьями и полосатой будкой охраны виднелись лишь ветки деревьев и что-то зеленовато-отштукатуренное. Но экзорцист отлично знал, что за воротами широкая аллея, ведущая к особняку восемнадцатого века, в прошлом – владению какого-то вельможи, нынче обители Розенкранца и ему подобных недо… Недоцерберов? Считать ли неудачей, что следователю и его коллегам не хватило таланта для работы в элитном подразделении «Танатоса», или, наоборот, везением? Солнце блестело на листьях после ночного дождя, по небу неслись клочковатые облака, гонимые резким ветром с залива. В такую ветреную погоду блеск каждой капли был особенно ярок, так что экзорцист даже сощурился. Свет ранил глаза, привыкшие к полутонам и тысяче оттенков серого. Мимолетом подумалось, что давно не бывал на природе (не считать же прогулкой на природу визит к Трехтелой), да и вообще нигде, кроме дома, квартир одержимых да кабинета директора. Даже в собственный не заходил. Зачем, спрашивается, ему кабинет?

Розенкранц служебным кабинетом явно не пренебрегал. Здесь царил идеальный порядок. На широких подоконниках – ни пылинки. Чисто вымытые окна со старинными деревянными рамами и литыми шпингалетами выходят в сад. Громоздкая, доставшаяся чуть ли не от самого вельможи мебель тщательно вычищена, стол отполирован. Перед столом, но все же не слишком близко, – тяжелое кресло темного дуба с потершимся бархатным сиденьем. Кресло на первый взгляд удобное, на второй – не особо, учитывая, что посетителю надо либо придвигать его к столу, либо неловко восседать посреди комнаты. Экзорцист напрягаться не стал. Уселся, перекинул ногу на ногу, сцепил пальцы в замок. Классическая поза интроверта на допросе. Розенкранц блеснул очками и открыл ящик стола. Из ящика вытащил полиэтиленовый пакет (кажется, в таких хранятся улики, подумал его гость), в пакете – еще один пакет, с яркой эмблемой известного супермаркета. Мятый и довольно грязный.

– Это что? – спросил экзорцист.

Со следователем он так и не поздоровался. Розенкранц склонил голову набок и искоса взглянул на посетителя. Так он до смешного напоминал облезлого грифа из зоопарка.

– Это мы нашли на месте преступления. В машине убитой, под передним пассажирским сиденьем.

– Где именно?

– В кустах. На обочине. Неподалеку от Большого Буховского моста.

Экзорцист вопросительно взглянул на следователя. Тот удовлетворенно хмыкнул.

– Попутчик следует своей схеме. Судя по заключению судмедэксперта, убийство…

– Психоцид.

– Убийство, дорогой мой, убийство – произошло в районе четырех утра. Девушка ехала с Островной Стороны в центр, большая часть мостов была разведена. Попутчик подсел к ней, очевидно, попросил подвезти, ссылаясь на то, что не успел к разводке мостов. Дальнейшее произошло по известной вам схеме.

Экзорцист поморщился. Схеме… Да, для Розенкранца мир ограничивался набором схем. Психоцид равнялся убийству, исхудавшее лицо на подушке с вопросительно распахнутыми детскими глазами было лицом трупа. Живого трупа. Живого… Как будто от этого легче.

– Вы говорили, он выбился из графика.

– Да, – все с той же удовлетворенной улыбкой продолжал облезлый гриф. – Очевидно, что-то его обеспокоило… вывело из себя. Наш психиатр утверждает, какое-то сильное потрясение.

– Речь идет не о человеке.

– А о ком же, дорогой мой, – о призраке? Беглой тени? Вы слишком романтичны. Убивают всегда люди. Одержимые или нет. И одержимы они не обязательно призраками, сбежавшими из Аида.

Ему, этому недоцерберу, очень хотелось доказать свое превосходство. Мальчик-ботаник. Старательный ученик. Провалил в Академии экзамен по специальности и до сих пор недоумевает – как же так, ведь он всегда все делал правильно.

– Что за пакет?

– А это вторая ошибка нашего клиента. Он впервые оставил что-то на месте преступления.

– Почему вы решили, что это принадлежало ему? Отпечатки? На пакете из супермаркета могут быть чьи угодно – кассира, других покупателей…

– Нет, отпечатки все стершиеся, но мы нашли кое-что поинтересней отпечатков. В пакете лежал другой пакет, целлофановый, с покупками. Кто-то разорвал его в клочья. Куда интересней покупки…

Экзорцист уставился на пакет. Супермаркет. Один из крупной сети. В груди медленно разрасталось сосущее, обморочное чувство, которое бывает, когда самолет ухает в воздушную яму. Супермаркет. Пакет. В нем другой, целлофановый. Разрытая влажная земля, темные разводы на лице богини…

– …нашли следы крови, – бодро продолжал недогриф. – Не человеческой. Куриной – но это бы никого особо не удивило, мало ли, может, девушка любила субпродукты или с финансами проблемы. А вот козлиная…

Тут гриф резко вскинул голову и впился взглядом в лицо гостя. Но гостю было не до пронзительных взглядов. Он судорожно вспоминал. Дождь. Размытый ореол луны в тучах. Темные дворы, дворы, арки подворотен, железные, прочно замкнутые двери парадных, широкий проспект с масляными пятнами фонарей…

– Козлиная – это уже не самый обычный кулинарный выбор! – с торжеством выпалил Розенкранц. – Куриные сердца и кровь козла – слишком смахивает на ритуал вызова. Девушка не была адептом. Даже студенткой. Обычная горожанка, работала в редакции. Ехала домой после очередного аврала на работе… Где вы были в четыре утра, благородный адепт?

Я был дома. Я был дома. Я валялся на кровати в грязных ботинках и тяжело дышал во сне. Мне снилось, что я вскидываю руку и останавливаю проезжающий «Порше», что дождевая вода фонтанами бьет из-под колес, забрызгивая мои ботинки, что симпатичная девушка за рулем, девушка в старомодной вязаной шапочке, из-под которой выбиваются каштановые волосы, открывает дверцу и виновато улыбается.

Нет. Это сон. Это не может быть не сном.

– Я жду ответа.

– Заглохни, червь. Сегодня ночью он был со мной.

Оба резко обернулись. У окна, в перекрестье старинных рам, застыла женская фигура – фигура женщины, которую нечасто увидишь днем, в свете солнца.

Розенкранц медленно приоткрыл рот и сполз со стула. Он все сползал, сползал, пока не уткнулся коленями, а потом и лбом в ковер. Только сейчас экзорцист вспомнил, что для большинства – и для этого вот Розенкранца – боги все еще остаются богами.

Женщина протянула руку. Даже если боги для тебя давно уже не боги, а лишь персонажи неуклюжего комикса по мотивам мифов древней Эллады, отказаться от этой руки было невозможно.

* * *

Шагнули сразу в ее будуар. Судя по глухому мерному рокоту снизу и со всех сторон, будуар находился прямо в сердце одного из закрытых ночных клубов полиса. Музыка давила на барабанные перепонки, подчиняя себе ритм дыхания и пульс. Ты незаметно повел рукой – не совсем цеховой знак, но иногда эти жесты помогали справиться с наваждением.

В будуаре было темно и удушливо-жарко. Пахло сухими розами, речной водой, гнилью и восточными благовониями.

На треножнике курился пучок трав. По стенам и по гигантской кровати, накрытой роскошным парчовым покрывалом цвета спекшейся крови, бегали багровые сполохи – то ли отражение клубной иллюминации, то ли специальная подсветка. То ли очередной привет из страны теней, чья близость ощущалась здесь острее, чем даже на сумрачных улицах полиса.

Богиня раскинулась по кровати. Протянула руку, взяла тонкий серебряный мундштук, уместней смотревшийся бы в полупрозрачной руке барышни-поэтессы времен Серебряного века, вставила тонкую папироску. Закурила. По комнате поплыло новое облако приторно-сладкого аромата, вплетаясь в букет наркотических запахов. Ты смотрел на черные волосы, раскинувшиеся по подушке, и думал о другой.

– А ведь за такие мысли в моем божественном присутствии полагалось бы тебя кастрировать, – ухмыльнулась Трехтелая.

Ты уставился на изящные пальцы ее необутых ног, на ноготки в аккуратном бронзовом педикюре.

– Зачем ты прикрыла меня?

Женщина потянулась, как кошка, беззаботно роняя пепел на кровать. Смерть от огня ей, впрочем, не грозила.

– Ну, во-первых, – с загадочной улыбкой протянула она, – ворон ворону глаз не выклюет. Мне не нравятся эти бесталанные выскочки из психоцида. Слишком много себе позволяют в последнее время, совсем забыли страх. Во-вторых, Крылан попросил тебя прикрывать, а я не могу отказать лучшему своему любовнику. Понимаешь ли, он быстр не во всем… В-третьих, как ни удивительно, чувствую некоторую свою вину. Все же поганец Орфей – мой воспитанник. Ну и наконец – твой Попутчик из моей свиты.

Последнего замечания ты не понял. Впрочем, оно не имело значения. Все уже не имело значения.

– Попутчик – я.

– А ты помнишь, как высасывал психос?

Ты медленно покачал головой.

– Вы, смертные, так скоры на обвинения. Даже себя готовы обвинить, не разбираясь. Это от гордыни, – дидактически заметила Трехтелая.

– Кто бы говорил, – откликнулась та часть тебя, что еще не была безнадежно мертва.

– Подумываем о самоубийстве, песик? Не время, не время. Ты так ничего и не понял.

– Умолкни, ведьма.

– Вот как. Ведьма, значит. Ну, допустим. А твоя Марина? Столь трепетно любимая, столь сильно? Думаешь бросить и ее? Росток психоса засохнет без полива, как женское лоно – без семени.

Говоря это, Трехтелая отложила мундштук. Скинула то ли тонкий халат, то ли плотную тунику и, светясь в багровой тьме обнаженным бледным телом, протянула руки.

– Иди ко мне.

И снова не было силы противиться этому зову. Да тебе и не хотелось сопротивляться.

* * *

Он коснулся кожи женщины, но уже в следующий миг пахнуло глиной и прелью, как из свежей могилы. Он стоял на берегу пруда. Неглубокого, плоского и серого, как небо полиса осенью. На той стороне пруда некто рыл землю. Обогнув пруд (вода которого была не водой, и запах влаги исчез, и сам воздух стал пуст и бесплоден), экзорцист встал у копающего за спиной. Тот сосредоточенно разгребал руками сухие серые комки – земля была серой, как и все в этом мире пыли и праха, – откапывая, судя по всему, труп. У трупа было долговязое, сухощавое тело и тонкое, вдохновенное лицо. Золото волос припорошило высокий лоб. К груди мертвеца был прижат какой-то завернутый в полотно инструмент, судя по очертаниям – лира.

Вдруг копатель прервал свое занятие, развернулся и зарычал, оскалив желтые зубы. По мраку в его глазах экзорцист сразу признал того, с кем говорил в комнате старого алкаша. Беглая тень. Орфик. Тот, что грозил Психопомпу.

– Я тебя чую, – произнесла тень. – Чую твое живое тепло.

Мертвые не видят живых в своем царстве, не ощущают, если не пролить для них жертвенную кровь, не зажечь фос вита. Но экзорцист ничего такого не делал, просто стоял, сцепив руки за спиной.

– Я стар, – прохрипела тень. – Тебе не узнать мое имя. Оно стерлось, хе-хе, стерлось, как медяк, и не значит ничего.

Экзорцист почувствовал дуновение ветерка – или, скорее, просто движение воздуха, что было странно в этом царстве неподвижности, – и обернулся. Рядом стоял он. Бог-вестник, бог-посланник в легком шлеме. Крылья на его сандалиях истошно трепетали, а юное лицо хмурилось.

– Его зовут Павсаний, – тихо произнес Крылатый бог. – Павсаний-горшечник.

Что-то внутри экзорциста встрепенулось, хищно раздувая ноздри. Невольно он сделал шаг вперед, к копателю. Лицо горшечника исказилось от ужаса.

– Я вижу тебя! – взвизгнул он, подскакивая и отшатываясь.

Мертвые воды озера чуть слышно плеснули.

– Сгинь, ламия! Изыди! Я не в твоей власти, меня благословил сам сын Аполлона, Великий Освободитель!

– На что же он благословил тебя?

Экзорцист ужаснулся собственному голосу. В нем слышалось шипение змей и скрежет камня, но никак не человеческие слова.

– На подвиг! Время пришло, о-о, время пришло! Мой господин, великий Орфей, – он сказал, что вернется, неся в ладони черное пламя. Он сожжет ваших жалких богов! Он создаст новый мир, который населим мы, его вольные дети, его дочери и сыны! Мир, где нет ни неба, ни тверди, ни воды, ни огня, ни оков принуждения и судьбы, где не властна смерть, где каждый будет подобен титану и богу…

Орфик продолжал лихорадочно говорить. То, что жило внутри экзорциста, жадно клацнуло зубами. Ему было плевать на богов и людей, хотелось лишь одного – теплой крови души. Или хотя бы холодной крови мертвого психоса. Ему так редко удавалось испить теплую кровь. Почти никогда, с тех пор, как его вселили в это щуплое тело. Тело мальчишки, мечтавшего усмирять мертвых, нести свою волю и свой огонь в мир теней. Только так, только так… Ламия обернулась, молчаливо испрашивая дозволения у Вестника. Тот покачал головой. Ламия заскулила.

– Мой цербер, – негромко произнес Крылатый бог. – Ты все еще там? Ты слышишь меня? Мне нужно, чтобы меня слышал именно ты. Я прошу прощения. Прости за то, что так поступил с тобой и с другими детьми вашего мира. Вот он, ваш дар. Ведь дар без проклятия не существует, верно, мой цербер? Способностями экзорциста вы обязаны этим тварям. Я знал, что иначе нельзя. Ни мне, ни остальным шестерым было не справиться с растущим паводком. Если вы хотели выжить, надо было, чтобы психопомпы появились среди людей. В прошлом боги сходили к смертным женщинам, и наше потомство было способно на великие деяния, но время обесплодило нас. И нам пришлось пойти на соглашение с чудовищами. Ламиям хотелось ходить среди живых, питаясь душами мертвых, а нам нужно было оружие. Клянусь, я не ожидал, что чудища сорвутся с цепи. Что, набрав силу, они накинутся и на живущих. Но у нас не было тогда иного выхода, а сейчас, когда Безумный Кифаред грозит возвращением, его нет тем более. И все же я хочу, чтобы вы знали. Чтобы шли в бой, познав свою суть, победив чудовищ внутри себя. Ты слышишь меня? Если да, ответь. Кивни головой. Подай знак.

Ламия зашипела. Человек внутри нее шевельнулся, причиняя чудовищу боль. Затем, с мучительным напряжением шейных мышц, голова цербера приподнялась. И опустилась.

– Дай мне нож, – сказало чудовище с именем экзорциста.

Нож не числился среди атрибутов бога в крылатых сандалиях, но на то он и бог – и через миг в руках Психопомпа тускло блеснул средней длины клинок с односторонней заточкой, известный историкам под именем «копис». Он вполне подходил как для боя, так и для рубки мяса жертвенного козленка – и для того, что собирался сделать экзорцист с душой чудовища, тоже годился. Орфик, словно в предчувствии, оторвался от своей ямы и встрепенулся.

– Не надо, – одними губами произнес бог.

Экзорцист улыбнулся мертвой улыбкой.

– Отважный охотник, – хриплым шепотом сказал он, взвешивая клинок на ладони, а потом расстегивая так и не расстегнутую Трехтелой рубашку, – пришел и разрубил волку живот. И выскочили оттуда и бабушка, и Красная Шапочка, и даже семеро козлят…

С последним словом он опустился на колени, приставил нож к животу и с силой вогнал в собственное тело, насаживаясь на острие. Ахнул, а потом резко провел вниз, к паху. Орфик подобрался ближе, трепеща ноздрями и чуя поживу – ведь для мертвых нет ничего слаще крови живых, изливающейся в прах их серого царства. Бог-вестник скривил губы, отворачивая лицо. И кровь полилась – но мало, странно мало. В разрезе мелькнуло что-то призрачно светящееся, как туман, подсвеченный лучами фар. Показалась узкая ступня, серый край погребального покрова – хотя какой покров? Но было так. И на волю выступила тонкая, чуть различимая в здешнем сумраке тень. Черты лица ее полустерлись, глаза смотрели, казалось, внутрь себя. Орфик, увидев это, отшатнулся, пал на четвереньки и с воем помчался прочь, обрастая по пути клочковатой шерстью. Испуганно дрожа, тень медленно поплыла над равниной. За ней наружу шагнула другая, третья – бережно обходя упавшую в пыль фигуру экзорциста, боясь наступить или гнушаясь, они стремились во тьму. Упавший зашевелился и горлом прохрипел:

– Марина! Марина!

Никто не отозвался, лишь прервался поток теней. Осталась только небольшая лужица крови, быстро впитывающаяся в песок. Голова экзорциста бессильно упала наземь, в пыль.

Бог-посланец вздохнул. Залечить такую рану было ему по силам, бог он, в конце-то концов, или хрен звериный, – но сколько их осталось, этих сил? Покачав головой, Психопомп опустился на колени рядом со своим цербером. Крылатые сандалии, таларии, затихли и сложили крылья, предчувствуя двойной груз.

* * *

Ты входишь в прихожую, вытираешь ноги о коврик, вешаешь припорошенный серой пылью и заляпанный кровью плащ. Десять часов. Время вечернего кормления. Заглядываешь в комнату Марины. Горит ночник, хотя за окнами еще не стемнело. Сиделка спит, уронив голову на грудь. Ты тихо проходишь в ванную, моешь лицо и руки. Особенно тщательно руки. Снимаешь грязную рубашку, швыряешь в корзину для белья, несколько секунд тупо пялишься на свежий рубец на животе – от подреберья и до паха. Затем идешь на кухню, греешь в микроволновке бутылочку с питательной – более питательной, чем для младенцев, – смесью. Возвращаешься в комнату. С исхудавшего лица на тебя глядят затуманенные глаза. Подносишь бутылочку к ее рту (все это не обязательно, сиделка уже вставила в капельницу новый пакет с физраствором, но таков ритуал), губы автоматически приоткрываются, обхватывая соску. Ты наклоняешься над кроватью, глядя в ее глаза. Только там можно найти смысл. Если нет, напрасно все. Если нет, пусть приходит хоть Великий Освободитель, хоть легион мертвых душ, тебе плевать. В окна сочится серо-синее небо, плоское и безразличное, как дорожный отражатель. Ты пытаешься выискать крупицу разума, признак души. Сначала ничего не происходит. Потом поверхность серого пруда, в который превратились ее глаза, проясняется, словно кто-то зажег лампу под толщей воды. Свет разгорается, набирает силу. Губы, отпустив в соску, дрожат, дрожат, силясь сложиться в… улыбку? Нет, с какой стати ей улыбаться собственному убийце? Холодок бежит по спине, мелькает предательская мысль: «А может, лучше как раньше?» Трус. Трус и подлец. Губы жены наконец-то складываются – в слово. На волосок оторвав голову от подушки, Марина глядит на тебя и шепчет:

– Андрей…

Олег Кожин

Иней на лицах

Харысхан – якут, хотя косит под японца. В Кедрачах он что-то вроде знаменитости. Непьющий якут сам по себе диво, а уж с вычерненной челкой до подбородка и рукоятью катаны за спиной – диво дивное. Жертва дешевых пиратских дисков с аниме и недавно пришедшего в Кедрачи мобильного интернета. Из местной молодежи он единственный вызвался проводить нас дешевле, чем за пять тысяч.

– Не, я с вами не полезу! – твердо отсекает Харысхан. – Мы не так договаривались!

Макушкой он едва достает Кэпу до ключицы.

– Да помню я, как договаривались, ну!

Кэп морщится, вкладывая в протянутую ладонь три зеленые купюры. Понимает, что там от якута толку не будет, но все же недоволен, что не вышло сманить проводника с собой. Иван Капитанов, Кэп, – старший «Криптопоиска», бел, высок, широкоплеч. Неухоженная борода лопатой и собранные в хвост волосы делают его похожим на попа. Даже голос под стать, раскатистый, напевный.

– А то, может, все же, а? Ты в тайге вон как лихо ориентируешься! Деньжат накинем, ты не думай…

Что правда, то правда, в лесу Харысхан как рыба в воде. Гены предков охотников не задавишь пятью годами увлечения аниме. Несколько секунд он мнет деньги в кулаке, мнется сам, но все же отрицательно трясет челкой.

– Не-не-не! – боясь передумать, тараторит он. – А ну, как там не тайга? Может, там джунгли? Или море? Или вообще в космос выбросит? Ты знаешь, не?! Вот и я не знаю!

– Давай, Хан! Не ломайся, не целка…

Слушаю уговоры краем уха. Эти мелочи мне не интересны. Харысхан и Кэп плавно исчезают за кадром. В моих руках цифровая камера, и я записываю Историю. Именно так, с большой буквы.

«Криптопоиск» разбивает лагерь. Братья Черных, Кирилл и Яшка, растягивают тент, собирая некое подобие штаба. Удивительно, как преобразились эти дредастые охламоны в поле. Движения скупые, точные. Опыт за клоунской внешностью не спрячешь. Еще один поисковик, Костик, татуированный бугай в растянутой борцовке, таскает под навес рюкзаки из стоящей рядом «буханки». Носит по нескольку штук за раз, значит, внутри что-то легкое.

Камеру как магнитом тянет к центру поляны. Мучительно хочется по-детски протереть глаза кулаком, отгоняя морок. Большие пушистые хлопья, напоминающие белых шмелей, сыплются прямо из воздуха, с высоты человеческого роста. На поляне безветренно, но снежинки закручиваются штопором, пытаясь откупорить небо. С высоты четырех-пяти метров, утратив импульс, они медленно планируют на пыльную зеленую траву.

Посреди поляны образовалась снежная подушка, сверху мягкая как перина, снизу твердый подтаявший снег. Битва утюга и холодильника. Или, скорее, холодильника и доменной печи. Земля напиталась водой, стала влажной. Пар колеблет воздух, дрожит маревом. Какой, к чертям собачьим, снег, когда в тени плюс двадцать четыре?! Никакой веры глазам, на камеру вся надежда!

Ставлю паузу, осматриваюсь. Никак не могу понять спокойствия поисковиков. Мельтешат, деловитые, как муравьи, точно каждый день видят зиму посреди лета и немало от этого устали. Кэп безуспешно уговаривает Харысхана. Костик ковыряется в недрах машины. Черных увлеченно потрошат рюкзаки, извлекая на свет…

– Р-ребят, это че?.. – с трудом преодолеваю внезапное косноязычие. – Мы туда, что ли?..

Черных обидно ржут, раскладывая на пенках комплекты зимних вещей: пуховики, полукомбинезоны, унты и мохнатые шапки, шерстяные перчатки и свитера. Бросив Харысхана, подходит Кэп.

– А я тебе, Малой, что говорил? Теплую одежду бери, говорил. Холодно будет, говорил. – Кэп загибает короткие грубые пальцы. – Чехол-то хоть взял, режиссер хренов?

Непросто быть самым младшим в группе, тем более в такой. Кэпу под сорокет уже, Костику около тридцахи. Черных по возрасту где-то между ними. В этом составе они исколесили всю Россию, от дальневосточной тайги, до Кавказских гор. Бывали в Гоби, Сахаре и джунглях Амазонии. Ходили под парусом, ездили на джипах, снегоходах и даже верблюдах. Так что малым, мелким и прочими прозвищами меня кличут заслуженно.

Не, я не слабак какой. В свои двадцать один первый разряд по туризму и по боксу третий имею. Но куда важнее, что я профессиональный оператор и монтажер. Да, все еще учусь, третий курс, но два года практики на местном ГТРК что-то да значат. Для ребят это ценно. И, глядя на падающий из щели снег, я понимаю – насколько.

– Я думал, ты шутишь. – Смотрю на Кэпа, как баран на новые ворота.

Подошедший Костик впихивает мне в руки здоровенный рюкзачище.

– Должен будешь, – ворчит он. – Цени, малёк, заботу старших!

Внутри толстый пуховый комбинезон и унты. На дне мелкие походные вещи: фонарь-налобник, складной нож, кружка, шерстяные носки и еще без счету всякого, нужного и не очень. Там же нахожу зимний чехол для видеокамеры. Я все еще не верю.

– Ребят, мы что, реально туда пойдем?

– Не дрейфь, малёк! – Голос Костика тлеет злым весельем. – Замыкающим пойдешь.

Обливаясь потом, начинаю натягивать комбинезон. Под тентом располагается Харысхан. Достает точильный камень, вынимает из ножен катану и начинает править. По сравнению с нами он выглядит почти нормальным.

* * *

Цифровая камера весит немного, не то что профессиональные бетакамовские «соньки» с практики, но со штативом и в зимней одежде управляться с ней не очень удобно. Руки трясутся, пока я снимаю, как ныряют со снежной подушки, проваливаясь в никуда, поисковики. Помню, как сам иду по хрустящему насту с испариной на лбу и бешено колотящимся сердцем… и вдруг – бах! – морозным воздухом по лицу! Да так, что щеки онемели!

Отклеиваюсь от видоискателя, чтобы своими глазами взглянуть, убедиться, что это не камера чудит. В доли секунды, что потребовались для этого крохотного, неуверенного шага, пролетели остатки лета, незамеченной промчалась осень и наступила зима. В воздухе стоит запах озона и хвои. Я тру глаза кулаком. Шерстяная перчатка наждаком сдирает кожу, аж слезы наворачиваются, но все остается неизменным.

Впавший в спячку лес чернеет исполинскими елями, чьи верхушки вонзаются в брюхо низкому серому небу. Из ран обильно сыплется крупная снежная икра, оседающая на игольчатых лапах, кустах, на красных комбинезонах, таких нереальных посреди девственно белого пуха.

– Ээээээй! – орет Яшка.

– Ээээээй?! – мрачно переспрашивает удивленное эхо.

К его раскатистому гулу присоединяются остальные – кричат, смеются и громко, вдохновенно матерятся. Костик черпает снег и подкидывает вверх, ловя улыбающимся лицом. Кир с братом в борцовском захвате падают в рыхлые сугробы, только снегоступы мелькают в воздухе. Еще недавно такие отстраненные, эти суровые щетинистые лесовики орут благим матом, прыгают и ходят на голове. Потому что нашли наконец. Потому что все – не зря.

– Снял? Снял?! – Кэп трясет меня за плечо. – Ты это снял!?

Он обводит рукой заснеженные просторы. Индевеющая борода воинственно топорщится, лезет в объектив. Как во сне я жму паузу, отнимаю камеру от лица и восторженно выдыхаю:

– Снял!

* * *

Выдвигаемся неспешно. Подтягиваем ремни и крепления, подгоняем лямки рюкзаков. Кэп поудобнее устраивает на плече «тигрулю» – устрашающего вида карабин, наше единственное огнестрельное оружие. В магазине экспансивные пули. Кэп говорит, что такая штука даже медведю башку разнесет, как гнилой арбуз.

Черных приматывают к ближним елям сигнальную ленту, захочешь – мимо не проскочишь. Костик, встав в голове колонны, машет рукой – «двинулись!». Снегоступы оставляют длинный взрыхленный след, словно гигантская гусеница проползла, однако через каждые сто шагов Яшка привязывает к веткам сигналку. Повторять судьбу Гензеля и Гретель никто не хочет.

Закинув штатив на плечо, плетусь в хвосте. Снимаю мало – берегу аккумуляторы. Да и нечего пока снимать. Только голые деревья и снег, снег, снег, бесконечный снег. А на нем – красные пуховики впередиидущих. Молчание тяготит.

– Кэп… – спрашиваю я. – Эта… штука… откуда она вообще?

– Проход-то? – Кэп оборачивается, зыркает синим глазом. – Он, Малой, всегда здесь был, похоже. Аборигены о нем поголовно знают. Знаешь, как мы это место нашли? Ща ведь в каждой сельской школе интернет есть. Вот шкет один, из тутошних, в сеть видео и слил…

– Да ладно? – перебиваю недоверчиво. – А вы сразу и поверили?

– Не сразу, не! Видео поганое, мобильник у пацаненка старенький. Юзвери поржали, поругались, мол, спецэффекты убогие, да и забили. Ну а мы – нет. Три года местные легенды собирали. Костик вон с двух работ вылетел, так часто к аборигенам мотался.

В невесомом пушистом снегу ноги тонут по щиколотку. Колючие лапы норовят шлепнуть по лицу. Непривычно горят искусанные морозом щеки. Окружающая реальность никак не укладывается в голове. Внутренние часы упрямо показывают лето, заставляя организм сходить с ума.

– Если он здесь столько лет, то почему никто не знает? Телевидение там, военные, правительство? Кэп, это же бомба! Почему тут только такие…

Вовремя осекаюсь, но Кэп все понимает и не обижается.

– Только отмороженные вроде нас, да? – Он добродушно щерится. – Так это, братец, мир так устроен. Есть границы привычного, есть границы реального. Интернет, как ни странно, их не сильно раздвинул. Если кто-то выкладывает видео, которое рушит твое представление о реальности, значит, что? Прааально! Значит, это не реально!

Следуя за группой, аккуратно переползаем через поваленное дерево. Покрытый грубой корой ствол напоминает змеиное тело. Припорошенный снегом, он лежит на уровне пояса. Яшка помогает мне перетащить камеру.

– Ну а сами местные что?

– А для аборигенов проход укладывается в границы привычного. Это для нас феномен, а для них в одном ряду с тайгой и Енисеем-батюшкой. Подумаешь, раз в четыре года проход в другой мир открывается! Обывателю-то что? Ему скотину кормить надо. Знаешь, как в Беломорске «Бесовы следки» нашли? Там ведь тоже каждый абориген про них знал, деревня рядом. А потом пришел человек со стороны и ткнул весь мир носом: эй, братцы, да тут же памятник древнейшей истории!

Кэп молчит, подтягивает «Тигр» и заканчивает:

– За границы заглядывать – удел мечтателей и психов.

– А вы тогда кто? – не унимаюсь я.

– А мы – мечтательные психи! – кричит спереди Яшка.

Группа довольно хохочет. Гулкое эхо разламывает звук на осколки, расшвыривает в разные стороны, порождая странный, неприятный эффект. Рикошетящий смех похож на воронье карканье. Возвращаясь, он падает нам на головы и одновременно стелется под ногами, причудливо искривляя пространство. Чуждый здешней тишине, он пробуждает этот оцепеневший черно-белый мир. Даже густые тени, встрепенувшись, вытягиваются, ощупывая шумных чужаков.

– Мужики, темнеет, что ли? – вертит головой Кир.

– А ничего удивительного, кстати, – басит Кэп. – Если у нас лето, а тут зима, может, и другие временные сдвиги имеются. Так-то, по ощущениям, часов пять вечера уже. Ускориться бы… Километра три осталось.

Группа послушно ускоряется. Держать темп непросто, но я забегаю сбоку. Сую штатив Яшке, пристраиваю камеру на плече. Через цифровую рамку с моргающей в углу красной иконкой «rec», на меня смотрит улыбающийся Кэп. Кажется, ему нравится чувствовать себя звездой экрана. На самом деле нам всем это нравится. Быть на острие события, которое изменит мир, необычайно волнительно.

– Три километра до чего? Куда мы идем?

Кэп напускает на себя умный вид. Глубокомысленно поглаживает бороду.

– Нам, как и всем первооткрывателям, приходится действовать на ощупь. Зайти, осмотреться, провести первичный сбор информации, взять образцы, составить карту. В идеальном варианте – проверить кое-какие теории…

Речь льется чисто, без запинки. Похоже, Кэп репетировал.

– Согласно теории множественной Вселенной, можно предположить, что этот мир отличается от нашего незначительно, в каких-то деталях. Я упоминал, что мы собрали огромное количество этнографического материала. То есть мифы, легенды, местный фольклор, в котором среди прочего упоминается и тот факт, что раньше жители окрестных сел вели с этим миром меновую торговлю…

Кэп заученно бубнит, не сбавляя шаг. Информация не желает укладываться в голове.

– То есть как? С людьми?!

В кадр влезает серьезная физиономия Яшки.

– Нет, с шестилапыми зелеными гоблинами! Мы им водку, они нам алмазы!

Кэп недовольно морщится. Игнорируя выходку, выталкивает Яшку из кадра.

– С людьми, конечно! По информации, что мы выудили у аборигенов, на этой стороне тоже есть село, географически расположенное там же, где в нашем мире стоят Кедрачи. Вот с ними в основном и менялись. Аборигены раньше тоже на эту сторону ходили. Прадед Харысхана, например… хотя источник, конечно, слабенький…

Задумчивый Кэп впадает в молчание, и я прекращаю съемку. Надо переварить услышанное. Мы не просто первооткрыватели иного мира! Мы идем на контакт с его жителями! Как вам такой «скачок для всего человечества», а?! Всего три километра. Три тысячи метров. Уже меньше.

* * *

Селение появляется плавно. Ландшафт полого уползает вверх, из низинки превращается в холм, на котором растут невысокие одноэтажные дома с двускатными крышами. Заборы основательные, в человеческий рост, а то и в полтора. Трубы кирпичные, краска старая, окна немытые. Все, как в тех же Кедрачах, даже хуже. Более ветхое, более запущенное. Ни одной тебе спутниковой антенны, ни рабицы вместо забора, ни андулиновой кровли, ни пластикового стеклопакета. Вездесущий снег чуть скрывает убогость пейзажа, но именно что чуть.

Странно, но разочарования не испытываю. Жадно снимаю все, что попадает в кадр. Надо бы поднабрать крупных планов да сделать общую панораму. Потея и отдуваясь, забегаю вперед, чтобы сделать банальный, но неизменно красивый кадр. Поисковики идут гуськом, поочередно проходя мимо камеры. Неосознанно все они сейчас работают на меня. Лица сосредоточенны, брови нахмурены, губы плотно сжаты. Шагают уверенно, спины держат прямо. Кэп для пущего эффекта перевесил карабин с плеча на грудь. В бороде его искрится снег.

– Кылынь-кылынь!

В зимнем воздухе негромкий звук разносится далеко. Глухое постукивание латунного колокольчика. Поисковики многозначительно переглядываются, а я сожалею, что камера не сумеет передать этого молчаливого обмена мыслями. Не сказав ни слова, группа углубляется в село, идет на звук.

– Кылынь-кылынь!

По левой стороне за нами следует лес. По правой неспешно ползут дома, одинаково тихие, стылые. Эйфория проходит, и я начинаю замечать очевидное: не слышно собачьего лая, не идет дым из труб, да и людей на улице не видать. Похоже, поселок заброшен, хотя не сказать, что очень давно. У нас, по ту сторону прохода, тоже полно таких, некогда кипучих, растущих, а ныне умирающих вместе с последними стариками. Всей душой надеюсь, что звук, который мы слышим, производит не ветер.

– Кылынь-кылынь! Кылынь!

Лес отступает, разбегается в стороны. Кэп одобрительно ворчит. Черных, не сдерживаясь, довольно хлопают друг друга по плечам. Я и сам заражаюсь их радостью. Все не так плохо! Посреди искусственной поляны, окруженной простеньким забором из толстых жердей, лежат коровы. Раз есть коровы – есть и люди!

Не знаю, можно ли назвать это стадом? Разве что маленьким. Пять пестрых, рыжее с белым, сгрудились возле потемневшего стога. Еще одна, с черными пятнами на раздутых боках, стоит шагах в двадцати от ворот, то и дело недовольно мотает рогатой башкой. Это ее колокольчик привел нас сюда.

Сумерки подбираются по-лисьи, незаметно, бесшумно. Торопливо выставляю штатив, водружаю на него камеру. Волнуюсь. Руки совершают привычные манипуляции с настройками, а глаза обшаривают пустую улицу, не идет ли где хозяин буренок?

– Ну, привет, привет, родимые! Где ж ваш пастух-то, а?

Кэп подходит к забору, поглаживает густо поросшие инеем жерди руками. Под его перчатками старое дерево шуршит. Снежным дождем сыплется под ноги сбитый иней. Корова идет на его голос. Идет дергано, в два захода. Сперва переставляет передние ноги, затем подтягивает задние… заднюю. Только теперь становится заметно, что ног у нее три. И глаза, молочно-белые, блестящие.

– Ешкин крот! Кэп, да она ж слепая!

Рядом с Кэпом встают братья Черных. Яшка снимает перчатку, смахивает иней с засова.

– А они, походу, давненько здесь сидят, слышь?! Вон как обросло все…

Корова плетется к воротам, тянет тощую выю, мотает башкой. В такт движению уныло стучит колокольчик. Глядя на нее, неуверенно поднимается на ноги остальное стадо. Буренок впору пожалеть – кунсткамера, да и только!

– А вот и хозяева, – вполголоса говорит Костик.

От домов спускаются трое. Сумерки крадут детали, но по коренастым фигурам, по тяжелой походке понятно, что это мужчины. Не спешат. Идут осторожно. Похоже, не знают, как вести себя с чужаками.

Совсем рядом «кулынькает» колокольчик. Что-то негромко скребет по дереву, но все заняты грядущим контактом. Отлипаю от видоискателя, краем глаза замечаю слепую корову. Просунув голову между жердями, она подталкивает рогом засов, выбивает его из скоб. Не успеваю удивиться, как в глаза бросается неправильное, пугающее…

– Кэп?.. – сипло зову я.

Козырьком прикладывая руку ко лбу, Яшка и Кирилл силятся разглядеть приближающуюся троицу. Кэп, не отрывая глаз от местных, бережно хлопает меня по плечу, дескать, не отвлекайся.

Острый изогнутый рог впивается в дерево, сдвигает засов еще на ладонь. Носоглотка пересохла, и запах мороженого мяса въедается в слизистую. Вблизи хорошо видна огромная рваная дыра в том месте, где когда-то была коровья нога. Рана настолько глубокая, что можно рассмотреть сахарно-белые кости таза. Не надо быть ветеринаром, чтобы понять: с такими повреждениями не живут.

– К-кэп?..

– Ты снимай, Малой! – мягко говорит Кэп. – Снимай!

Камера послушно пишет, как приближаются коренастые фигуры. Что-то беспокоит Кирилла и Яшку. Черных недоуменно переговариваются, но я их почти не слышу. Не могу оторваться от мертвых коровьих глаз, двух кусочков льда, припорошенных инеем. Издалека доносится изумленный голос Костика:

– Ёмана! Они голые, что ли?!

Почти беззвучно засов покидает скобы, валится в снег. Под собственным весом ворота распахиваются. Ржавые петли визгливо скрежещут, аж мурашки по затылку. Кэп оборачивается на звук, но медленно, слишком медленно. Широкий лоб врезается ему в бок, опрокидывая на землю, рога с треском рвут ткань комбинезона.

Барахтаясь в снегу, Кэп умудряется извернуться. Карабин упирается в массивную коровью челюсть и оглушительно рявкает. Кэп не соврал. Пуля выгрызает внушительную красную дыру. Ошметки мяса разлетаются в разные стороны. Несколько кусочков, красных с белыми прожилками, попадают мне на унты. Корова, пошатываясь, валится на бок. Грохот выстрела срабатывает как условный сигнал. Маленькое увечное стадо с неожиданным проворством бросается к выходу из загона.

* * *

Штатив я бросаю сразу, а бросить камеру не позволяет жажда славы. Какие кадры, боже мой, какие кадры! Бежать в снегоступах неудобно, но страх придает сил. Вид мертвой скотины с изъеденными до ребер боками, с глубокими язвами в складках кожи передвигает наши непослушные ноги. За коровами, с большим отставанием, плетется троица местных. Я так и не разглядел их толком и не хочу, ей-богу, не хочу! Когда мы выберемся отсюда, на мой век и без того хватит кошмаров.

Дыхание вырывается со свистом. Я еще не хриплю, держу бешеный темп, почти не отстаю от группы. За спиной глухо стучат копыта, и я с ужасом понимаю, что «когда» превращается в «если». Мертвое стадо бежит медленно, но все же быстрее нас. Крохотная фора сходит на нет за считаные минуты. У самой кромки леса коровы нас догоняют.

Пуховик смягчает удар, но дыхание все же сбивается. Зарывшись лицом в сугроб, я автоматически выбрасываю правую руку вверх, спасая камеру. Тону в пушистом снегу, отплевываюсь, встаю на четвереньки. Морозный воздух раскалывается от грохота выстрелов, и я испуганно падаю обратно в сугроб. Сквозь вату в ушах слышу, как рядом кто-то заполошно кричит. Далеко не сразу соображаю, что это я сам.

Мне кажется, что проходит минут пятнадцать, прежде чем Костик вытаскивает меня из сугроба. На деле же наверняка не прошло и пятнадцати секунд. За воротником тает набившийся снег, щекочет, стекая между лопатками. Кое-как вытираю лицо, оглядываюсь. Спиной к ели, с карабином наперевес, стоит Кэп. Около него, в разодранном пуховике, без шапки и с неестественно вывернутой ногой, валяется Яшка.

– Жив?! – встряхивает меня Костик.

Не дождавшись ответа, бросается к Яшке. Я заторможенно киваю ему в спину. Ощупываю себя. Боль терпимая, значит, ничего не сломано. Костик осторожно переворачивает друга. Кэп стоит рядом, но не помогает, напряженно стискивает карабин. Смотрю туда же, куда и он, и мои руки начинают дрожать.

Та корова, что открыла ворота… выстрел перебил ей переднюю ногу возле лопатки. Тварь не мигая следит за нами половиной башки, пытается встать на двух уцелевших конечностях. В гнетущем молчании она елозит по снегу, оставляя красный след, но подняться, не имея опоры с одной стороны, не может.

Стадо поодаль, выжидает. В мертвых телах прибавилось дырок, а самая маленькая телочка почти полностью лишилась головы, но это не мешает им переступать с ноги на ногу. Три зловещие фигуры приближаются. К счастью, сумерки уплотняются, скрывая их.

– Хорош тупить! – раздраженно торопит Костик. – Аптеку тащи, живо!

Я принимаюсь выворачивать рюкзак, в спешке вытряхивая содержимое прямо на снег. Костик откидывает Яшкины дреды, растирает ему виски снегом. Аптечка тоже в снегу. Чертов снег везде. Кэп безучастно нависает над нами точно утес. Кирилл…

– Мужики, – тихо спрашиваю я. – А где Кирилл?

* * *

Яшка протестует и бьется. Забыв про сломанную ногу, порывается идти искать брата. Костик вкалывает ему неслабую дозу успокоительного. Лишь тогда тот сдается и затихает. Лес укутывается в темноту, и приходится включить фонари. Мы боимся отходить далеко друг от друга. Нет времени искать несчастного Кирилла. Нет времени даже наложить Яшке шину и сделать нормальные волокуши. Костик срубает пару широких еловых лап, сматывает между собой. Кое-как укладываем на них бесчувственного Яшку. Костик сам впрягается в импровизированные санки, пускает Кэпа с карабином торить дорогу.

Я снова замыкаю. В этот раз плестись в хвосте не в пример тревожнее. Ели обступают со всех сторон, растопыривают колючие лапы. Бросаю быстрый взгляд через плечо. Так и есть! Стадо медленно трогается следом. Троицу погонщиков скрывает темнота, но я знаю – они там, терпеливо сокращают расстояние между нами. Начинает валить снег. В его шуршании под ногами слышится мрачное предостережение, «не-уй-дешь-шшш-шшш…».

Нервы шалят, я оборачиваюсь все чаще. Воротник натирает шею. Стылый лес все еще пахнет хвоей, но теперь в ней мерещится вездесущий запах мороженого мяса. Так тихо! Только сопят бредущие впереди, да похрустывают ветки под копытами мертвого стада. Господи, никогда не думал, что буду так радоваться обрывкам сигнальной ленты! Почему? Почему они появляются так редко?!

Костик останавливается резко, и я едва не падаю на Яшку. Дорога впереди поблескивает красным пятном. Кровь, думаю я с ужасом…

– Пуховик… – Кэп догадывается быстрее всех. – Братцы, это ж Кира пуховик!

Осторожно движемся вперед, высвечивая фонарями разбросанную одежду: свитер, несвежая футболка с логотипом «Криптопоиска», поверх аккуратно уложен нательный крестик. Унты заботливо поставлены на пень. Полукомбинезон, подштанники, трусы. Будто Кир мчался навстречу ласковому морю, сгорая от жары и нетерпения.

Широкое лезвие луча, уверенно режущее темноту, затупляется о сгорбленный силуэт, замерший посреди тропы. Черный, как и положено силуэту, он странным образом серебрится, вспыхивает от фонаря, как падающие снежинки. Не сговариваясь, мы останавливаемся, не решаясь идти дальше. В темной фигуре проступает что-то нечеловеческое, отталкивающее.

Кэп шагает вперед, поднимает фонарь повыше. Луч скользит по заснеженным дредам, по объеденному лицу. Мой мочевой пузырь болезненно сжимается. Перед нами Кирилл. Точнее… о господи… точнее, то, что когда-то было Кириллом. На месте носа зияет кровавая дыра, губы исчезли, глаза сверкают льдом. Омертвевшая кожа местами покрыта снегом, точно белым блестящим мхом. Страшнее всего зубы – крепкие, широкие, без губ – они кажутся длиннее, чем есть на самом деле.

Марионеточно дергаясь, Кир идет к нам. Поначалу неуверенная походка его обретает хищную плавность. Костик всхлипывает, лихорадочно пытаясь сбросить ремень волокуши. Дрожащие пальцы не слушаются, скользят. Кэп упирает приклад в плечо, кричит что-то предостерегающее. Чувствую, как вмерзаю в снег, превращаюсь в ледяной столп.

Растягивая остатки лица в улыбке-оскале, приближается Кир. Израненные руки загребают стылый воздух, пахнущий хвоей и кровью. Костик визгливо матерится, дергается в упряжи, как попавшая в силки птица. Наконец вынимает нож, двумя резкими ударами разрезает ремень и тут же ныряет в непроглядную лесную темень. Луч его фонаря быстро теряется среди елей. Хочу рвануть за ним, но успеваю увидеть, как следом за Костиком, шатаясь, пробегает рогатая тень. Остаюсь с Кэпом, у него оружие. Мелькает поганая, гнусная мысль – хорошо, что Яшка без сознания… он задержит их на время…

– Кир, стой! – дрожащим голосом умоляет Кэп. – Не подходи! Пальну!

Он шарахает предупредительным в дерево. Кир неуклюже встает на четвереньки и припускается к нам, споро перебирая руками и ногами. Его тень похожа на громадного паука о четырех лапах. Снова грохочет выстрел. Пуля вырывает клок мяса из Кирова плеча, не задержав и на мгновение.

– В голову стреляй! – ору я. – Кэп, в голову!

Кэп, отступая за волокуши, стреляет навскидку. То ли он действительно меток, то ли расстояние невелико, но выстрел сносит Киру верх черепа. На снег веером лежатся брызги крови, мозга и осколки костей. Но Кир не падает. Даже не останавливается. Безголовая тварь прыгает на волокуши, жмется к Яшке синюшным телом. Обломанные ногти раздирают пуховик.

Миг – и горло Кира исторгает на бесчувственного Яшку снег. Сверкающие серебряные снежинки, текучие, подвижные, оседают на рыжих дредах, залепляют Яшке глаза, нос, заползают в приоткрытые губы. Это страшнее мертвых коров. Страшнее преследующей нас троицы. Страшнее всего в мире. Не выдержав сюрреалистичности этой жуткой картины, я ломлюсь в лес. Но еще раньше, сильно толкнув меня плечом, мимо проносится Кэп.

* * *

Бегу что есть мочи. Стараюсь не упускать из вида фонарик Кэпа. Луч мечется вверх-вниз, мелькают уродливые тени, еловые лапы хлещут по лицу. Меня хватает минут на десять. С непривычки сводит икры, и я, вопя от пронзительной боли, валюсь в сугроб. Отбрасываю камеру, ползу не разбирая дороги. Куда угодно, только бы подальше от безголовой нежити, что вот-вот запрыгнет мне на спину!

Сильные руки выдергивают меня из сугроба. Крепко зажмуриваюсь, лишь бы не видеть этот ходячий ужас. Болтаюсь в жесткой хватке, как слепой щенок. Меня настойчиво тащат, толкают, волокут, но не терзают и не душат.

– Да шевели ты граблями! – хрипит знакомый голос.

Это Кэп, господи, спасибо тебе, это Кэп! Реву от облегчения. Глотаю морозный воздух, стараюсь задушить рыдания, но реву еще сильнее. Лицо горит от стыда, но Кэпу плевать. Удостоверившись, что я поймал темп, он отпускает меня. Взрыхляет девственный снег, бредет уверенно, словно знает куда. Почти не удивляюсь, когда он таки выходит на нашу колею.

– Кэп, ты ж ему башку снес! – не выдерживаю я. – Как же так, а?!

Видимо, подумав о том же, о чем и я, Кэп бросает с горечью:

– Говно эти твои фильмы амерские. Ни на грош правды…

Экономя дыхание, движемся молча. Мороз крепнет, заставляя нас ускориться. В ночном холоде призрачным паром умирает наше сиплое дыхание. Мне жарко от быстрого бега, хочется расстегнуть куртку. А вот ноги промерзли даже в унтах. Похоже, я изрядно начерпал снега.

Хочется верить, что от нас отстали, но наши преследователи не сильно таятся. Хрустит валежник, падают с задетых ветвей снежные шапки, раздается громкий топот. Кэп замедляет бег, а потом и вовсе останавливается. Берет «Тигр» на изготовку. Меняет магазин. Целится. В меня.

– Кэп! Кэп, ты чего?!

Ствол сдвигается чуть в сторону, плюется громом и огнем. Кажется, я слышу свист пролетающей мимо пули. Резко оборачиваюсь и замираю, придавленный ужасом. Света от фонаря Кэпа едва хватает, чтобы разглядеть их всех: дохлых коров, безголового Кира, Яшку с торчащим из голени обломком кости. Ближе всех стоит Костик, одетый лишь в черную вязь татуировок на покатых плечах. Еловые лапы поглаживают лысую макушку, грудь не вздымается, вместо глаз две синие ледышки, такие пронзительные и красноречивые, что я отшатываюсь. Затылок натыкается на ствол карабина.

– Стой, Серега. Отбегались.

На моей памяти Кэп впервые называет меня по имени, и от этого еще страшнее. Оледеневшее сердце обрывается в пятки. Поверх прицела подозрительно смотрят безумные глаза. Долгие секунды стою не дыша. Кэп командует:

– Раздевайся!

– Чего?!

Удивление затмевает даже страх. Но ненадолго. Рявкает «Тигр», колено Костика разлетается в клочья. Мертвец падает в снег, барахтается, пытаясь подняться. Остальные благоразумно отступают под защиту леса.

– Шапку снимай, живо! И перчатки!

Безропотно подчиняюсь. Мохнатая собачья шапка падает к ногам. Следом летят промокшие перчатки. Щурюсь, когда Кэп светит мне в глаза.

– Теперь пуховик!

– Кэп, да какого хрена?! – не выдерживаю я. – Ты меня трахать собрался, что ли?!

Криво ухмыляясь, Кэп отводит карабин. Кажется, эта робкая вспышка злости не только забавляет его, но и спасает меня от пули.

Не тратя времени на слова, Кэп снимает шапку, расстегивает ворот, обнажая шею, покрытую ровным слоем блестящей снежной кухты. Серебристая дорожка берет начало от мохнатой брови, через висок, по бороде, захватывает половину лица. Под направленным светом иней на бороде Кэпа больше не кажется естественным. Теперь я вижу шевелящийся ковер маленьких прозрачных пауков. Жужжит молния. Под распахнутым пуховиком рваная рана и намокший от крови свитер.

– Это ничего… – Мой голос дрожит. – Проход где-то недалеко, Кэп! Дотянешь!

– Я и дотяну… Только дохлый. У меня рожа онемела, пальцы немеют… сдохну скоро.

Я испуганно пячусь под колючим, испытующим взглядом.

– А ты чистый, значит… Четыре опытных мужика загинули, а ты, салага, чистый! Ай да боженька! Есть у него чувство юмора!

Кэп скребет лицо, с омерзением вытирает руку о штаны. Живой иней проворно латает прорехи, оставленные ногтями.

– Им тут жрать нечего. Последние запасы растягивают. А к нам не могут. У нас лето, а они при высоких температурах долго не живут.

– Ты откуда это знаешь? – Я смертельно боюсь идти дальше один и отчаянно тяну время.

– Чувствую… – Кэп пожимает плечами. – Я теперь часть этой… грибницы? колонии? Не важно… Вали уже.

Проводя невидимую границу между мертвыми и живым, он поворачивается ко мне спиной. Вздыхает тоскливо:

– Везучий ты, Серега. Жаль, камеру просрал. Без камеры тебе хрен кто поверит.

Нет смысла уговаривать, да и желания тоже нет. Я знаю, он прав, не хватало только притащить эту дрянь в наш мир! Совесть даже не шевельнулась. Кэп уже мертв. Костик мертв. Братья Черных мертвы. Один я живой и хочу остаться живым.

Тело ноет от непривычных нагрузок. Горят огнем ноги, дыхание вырывается со свистом, катится по спине холодный пот. Я бегу и бегу, а выстрелов все нет. Не знаю, чего я жду, эпической битвы, героической жертвы? Отсутствие звуков изводит меня, выматывает. За каждым кустом мерещатся ожившие покойники с лицами, покрытыми инеем.

Нашу колею засыпает свежий снег. Мечется луч фонаря, деревья пугают угловатыми тенями. Я скулю в голос – от страха, усталости, боли в перетруженных мышцах, но ни на секунду не останавливаюсь. Когда впереди ядовитой желтизной отсвечивает сигнальная лента, я всхлипываю от радости и рвусь, как спринтер к финишу.

Кажется, я вновь слышу топот. Близко, очень близко, почти у самого уха. Я понимаю, что не успеть, что они, как в дурном фильме ужасов, настигли меня в двух шагах от спасения, и тут же вываливаюсь в духоту, наполненную запахом выгоревшей травы и увядших цветов. Отживающее лето дышит жаром. Скатываюсь по оплывшей снежной подушке, снегоступы путаются в густой траве. Валюсь вперед, едва успев сгруппироваться.

Не сдерживая слез, срываю снегоступы. Надкусанный лунный бок освещает знакомую поляну, временный штаб и покатую тушу «уазика»-«буханки». Бегу к нему, на ходу стягиваю куртку и свитер, сдираю промокшую футболку… вспыхивают фары, и я замираю, как ослепленный заяц на дороге. Крик о помощи застревает поперек глотки, пережатой рыданиями. Мычу что-то нечленораздельное, тяну руки, иду, шатаясь…

Темнота взрывается мне в лицо, и я слепну.

* * *

Они выходят в предрассветной дымке, когда клочья сумрака расползаются белесым туманом. На четвереньках, словно собаки, выползают Костик и рыжий Яшка. Неуверенно переставляя ноги, вываливается безголовый… Кирилл, должно быть. Да, точно он – последним появляется Кэп. Садится, по-обезьяньи упирает кулаки в землю.

Харысхана трясет, но он все же выходит из-за «уазика». Приклад больно стучит в плечо. Последние годы Харысхан стреляет редко, но навыков не растерял: Кэп валится на спину, Яшкина рука лишается куска мяса. Харысхан торопливо переламывает двустволку, выбрасывает дымящиеся гильзы, загоняет патроны. Катана висит на спине, как последний довод. Странно, но она успокаивает даже больше, чем ружье.

Когда из прохода выбираются еще три мертвяка, Харысхан не убегает только потому, что ноги отказываются слушаться. Покрытые кухтой тощие остовы, кости с минимумом сухожилий и мышц, только чтобы переставлять мослы каркаса. Эти мертвецы не шевелятся, буравят Харысхана заледенелыми глазами, по одному на каждого. Бывалый охотник, якут соперничает с ними в неподвижности. Наконец верхушки деревьев алеют, выкрашенные солнцем, становится теплее. Мертвецы по одному исчезают в проходе. На поляне остаются Харысхан да лежащее возле машины тело.

Выждав для верности десять минут, Харысхан опускает ружье. Щурит и без того узкие глаза, долго с сожалением глядит на тело Сереги-Малого. Горло разворочено, земля вокруг пропиталась кровью – Малой умирал долго и грязно. Харысхана мутит, но он сдерживает рвоту. Хватает тело за ноги и тащит к деревьям. По уму, следует выбросить его в портал, там точно не станут искать, но сил в руках едва-едва, да и подходить к тающей снежной шапке Харысхан боится.

Земля парит, копается охотно. Харысхан углубляет штыком лопаты будущую могилу и думает о прадеде. Его страшные байки Харысхан помнит плохо. Их считали сказками и дед, и отец… кто мог знать?! И не рассказать никому, решат, совсем чокнулся Харысхан, аниме пересмотрел! Человека убил!

Якут мелко крестит покойника, бегло читает странную молитву, в которой Христос упоминается в одном ряду с именами древних богов айыы. Могила хорошая, глубокая. Место неприметное. Серегу здесь нипочем не найдут.

Машину поисковиков Харысхан решает утопить. Продавать на запчасти слишком опасно. Вещи оставляет себе. Пригодятся. Харысхан останется у прохода, пока тот не закроется. Еще два-три дня, и об этом кошмаре можно будет забыть на несколько лет. Через год Харысхан наведается сюда с бензопилой, завалит проклятую поляну деревьями.

На первое время.

* * *

Человек, столкнувший нас в яму, сам того не зная, оказывает нам услугу.

Здесь хорошо, снизу поднимается благословенный холод вечной мерзлоты. Заразить разумного – редкая удача. Мозг неприкосновенен, даже если колония умирает от голода. Мозг помогает хитрить и действовать осторожно. Колония на захваченном теле разрастается от щиколотки к паху, поглощает только ненужные мышцы, органы и кожный покров. Пищи нам хватит до зимы, а с наступлением холодов выбраться наружу не составит труда.

Через четыре года, когда проход откроется вновь, мы встретим себя как подобает.

Олег Дивов

Переговоры на самом верху

Валера Попов ушел в шаманы, когда накрылся Южно-Якутский ГЭК. Хороший был проект. Девять гидроэлектростанций, сорок миллиардов киловатт-часов ежегодно для будущего «азиатского энергокольца», а главное, для самой Якутии; уже спроектированная уникальная Канкунская ГЭС с плотиной высотой 245 метров. Валера был уверен – именно эта плотина снилась ему в детстве… Все оказалось не нужно. Якобы наши не договорились с китайцами о цене на энергию. Если китайцы не хотят покупать электричество – перетопчется без него и российский Дальний Восток. Получается так. Выходит, китайцы для правительства России важнее, чем мы.

Валера плюнул и свалил из энергетики, пока еще молодой. А от Валеры свалила подружка, это удачно совпало. Сказала: парень ты хороший, но нельзя все принимать так близко к сердцу. Валера пытался объяснить, что он не нарочно, просто у него душа такая, болит за родную землю, – а потом рукой махнул. Забрался в тайгу, просидел там все лето, вспоминая дедову науку и чувствуя, как сердце успокаивается день ото дня, а осенью вернулся в город и осчастливил папу с мамой: извините, родные, не пригодился Родине технарь Попов – значит шаманом буду.

Ты же не посвященный, сказала мама, какой из тебя шаман, так нельзя, баловство одно.

Отец посмотрел на маму внимательно, будто впервые увидел. Мама поймала его взгляд и пожала плечами. Мол, ну извини, вроде знал, с кем связываешься.

Меня дед посвятил, сказал Валера. Давно еще, перед самым институтом, в последнее лето. У меня и бубен припрятан. Только бубен не нужен, я и без него могу.

Талантливый, значит, сказала мама – будто выругалась.

Ты хоть сторожем устройся, попросил отец.

Валера пообещал.

Честно говоря, я так и знала, что этим кончится, сказала мама. Попадись мне сейчас твой дедушка… А что я могла сделать, что?!

Валера только вздохнул виновато.

Надеюсь, этот старый хулиган в тебя не вселился, сказала мама.

Валера аж подпрыгнул: да ты что, никто в меня не вселился, я сам по себе…

Чтоб вы поняли местную специфику: разговор происходил в городе Якутске в 2013 году.

«Шаманом буду» – это сказать легко, а по жизни-то сами подумайте, как мужчина с дипломом инженера гидросооружений взял да переродился за одно лето в мистика и визионера, не имея к тому предварительной подготовки? Разве что с ума сошел. Нет-нет, Валера с детства имел и соответствующий талант, и интерес к колдовскому делу, и, главное, хорошего учителя, а по совместительству – любимого дедушку, практикующего волшебника такой мощности, что еще при советской власти эта самая власть регулярно моталась к деду в тайгу, когда надо было решить серьезный вопрос. Дед уходил в Верхний Мир и там договаривался, а ему за это не мешали спокойно шаманить. Обычно вопросы были насчет фондов и снабжения – просить за себя считалось западло. Только однажды деда уговорили постучаться в отдел кадров Верхнего Мира, уж больно надо было выпереть некоего товарища из республики на повышение, чтобы уступил место хорошему человеку. Дед вернулся и доложил: там говорят, повышать уже некого, товарищ выведен за штат. И действительно, товарищ через полгода окочурился.

Для вас это, может, забавный пережиток или архаичная национальная черта вроде русской привычки запускать в новый дом сначала кошку, только в Якутии колдовство – работает, и доказывать местным обратное бесполезно. Они вежливо улыбнутся в ответ. Они-то знают. И Валера Попов, как любой нормальный якут, одной ногой стоял в космическом веке, а другой в железном, если не вовсе каменном, не испытывая ни малейшего дискомфорта.

Валере еще маленькому приснилось, что он на огромной бетонной плотине, а внизу кипит вода, и где-то внутри титанического сооружения живут своей жизнью стальные механизмы – и зарождается в душе ощущение полета, вот так и прыгнул бы, и воспарил. Проснувшись, мальчик пересказал все деду и спросил – что это было? – он ведь ничего подобного в жизни не видел, даже по телевизору. И дед вдруг загрустил. Ушел, ни слова не сказав, покопался в старых журналах, принес затрепанный «Огонек» и спросил: оно? На обложке была фотография какой-то ГЭС. Малыш кивнул и аж задохнулся от восторга: если это чудо могут построить люди, тогда и он, Валера, сделает такое, даже, наверное, получше, когда вырастет. И встанет на краю, раскинув руки. И полетит.

Ну, значит, судьба твоя приснилась, сказал дед, а теперь подъем, лежебока, пора в детский сад.

Дедушка зимой перебирался в город – разлюбил он под старость отшельничать в тайге, изображая гендальфа-хрендальфа, когда врежет минус шестьдесят. А говоря совсем честно, ему это и по молодости не особо улыбалось. Чтобы мерзнуть в гордом одиночестве, говорил дед, надо иметь много здоровья и какой-то важный повод: например, замышлять недоброе. Или просто очень не любить людей и себя в первую очередь. Зимний лес прекрасен, но дед успевал насладиться им, пока устанавливались холода, а потом вовремя уходил поближе к теплой печке. В крепкий мороз шаман не может накапливать энергию, она все время полегоньку расходуется, и даже когда ты «запитался» от мощного внешнего источника – сила будет протекать сквозь тебя, унося по капельке и твою собственную. Если не беречься, в какой-то момент сам не заметишь, что энергии не хватает на удержание души в теле. Уснешь и замерзнешь, попросту говоря. Да, если надо срочно провести сложный обряд, требующий уединения и отрешения от всего суетного, тогда шаман полезет через сугробы и бурелом хоть в самые космические холода. Но, решив задачу, быстренько смоется в тепло. Правильный шаман отличается от неправильного тем, что знает, когда имеет смысл работать на износ, а когда нет.

В школьные годы Валера все каникулы проводил с дедом в лесу. Родителям не очень нравилось, что он там учится у старика всякой фигне, но попутно ребенок учился еще выживанию в диких условиях, и это точно было ценно и вообще по-нашему, по-якутски. Да и про самого деда отец говорил так: конечно, тесть у меня малость с приветом, но, положа руку на сердце, он ведь замечательный мужик.

Когда у отца домкрат сорвался и ему УАЗом ногу порвало, а было это в улусе и, как назло, погода нелетная, «замечательный мужик» прямо на дворе набрал каких-то травок вида самого неказистого, разжевал их в кашу, приложил к ране, усыпил больного тихим заговором, и с утра нога выглядела на удивление неплохо, даже отек сошел. А через неделю хирург сказал отцу, который уже преспокойно ходил: сколько раз видал такое, столько раз и не верю, давай ковыляй отсюда, везунчик.

Врачи, они, пожалуй, единственные из якутов, кто относится к шаманам без особого уважения, потому что общаться с духами, улучшать погоду или призывать на головы врагов падение биржевых индексов – это пожалуйста, это колдуйте сколько вам угодно; а вот что касается целительства, тут на одного такого, как Валеркин дед, приходится десять горе-волшебников, из которых пятеро искренние неумехи, а еще пятеро конкретные шарлатаны. А глаза у всех добрые-добрые и честные-честные, и пока не загремишь в реанимацию, фиг поймешь, тебя лечат или калечат. Только опытным путем.

Конечно, если колдун живет строго по заветам предков, годами пропадает в тайге, сливаясь с природой до состояния реликтового гоминоида, чего-то там мутит потустороннее, а сам по национальности даже не эвенк, а вовсе эвен и по-русски знает только «водка», «спасибо» и «уходи, пожалуйста», шансов найти в нем профессионала куда больше, чем в чистеньком и образованном «городском шамане». Но все-таки изначально шамана формирует не соблюдение обрядов, не самоотдача в колдовском труде и даже не опыт, а некая внутренняя сила, глубокая приверженность добру и хороший наставник. Если сердце человека бьется в унисон с могучим пульсом Древа Жизни, тогда будет шаману польза и от соблюдения древних заветов. Шаман, он как художник: десять процентов таланта, девяносто процентов ремесла, и без таланта, увы, никуда. Ну и надо чтобы старший товарищ помог, как говорится, руку поставить. А в идеале – передал свою силу преемнику, вселившись в него. Но это уж как повезет. Валера, например, с дедом проститься не успел, пришел уже на могилу, и тут словно радио в голове включилось, и голос дедушки произнес: Валерка, ничего не бойся, живи не умом, а сердцем, слушай его, и мечта непременно сбудется.

Слишком банально для галлюцинации.

Мечта у Валеры была честная, лучше не придумаешь: принять хотя бы скромное участие в создании новой энергосистемы Якутии, а потом залезть на самую высокую в России плотину, оглядеться и… Нет, не взлететь, конечно, просто возрадоваться, что жизнь прожил не зря. Ибо Якутия – это три миллиона квадратных километров, на которых есть все, ну просто все, и этого всего не по чуть-чуть, а очень много. А слыхали вы в лучшем случае про якутские алмазы, золото, ну еще мамонтовую кость. Хотя тут одного разведанного урана шесть процентов мировых запасов. И если дать народу саха как следует развернуться на его богатейшей земле, эффект будет, мягко говоря, глобальный.

Чтобы развернуться, нужна электроэнергия. Много энергии. И представьте себе, экологически чистой возобновляемой энергии в Якутии хоть задом ешь, хоть делись с остальным Дальним Востоком, хоть продавай излишки в тот же Китай. Надо просто взять электричество у природы – построить на якутских реках несколько гидроэлектростанций. Впервые об этом задумались еще в шестидесятых, не дураки ведь были предки. А сейчас вообще никаких технических препятствий нет, все выполнимо, нужны только инвестиции и политическая воля. И тогда заживем. Сотни тысяч рабочих мест – нет, вы не ослышались, сотни тысяч, – промышленный бум, колоссальная отдача для всей страны…

И в один прекрасный день – свершилось. Проект был настолько внушителен, что под него создали отдельную компанию, «Южно-Якутский гидроэнергетический комплекс». И Валера Попов, зеленый совсем «молодой специалист», успел поработать на реке Тимптон, когда там велись изыскания, определялись створы двух первых ГЭС, включая и его заветную Канкунскую. Радости-то было, радости…

А потом все зависло. Правительство страны как-то потихоньку съехало с темы, оставив ее якутам: давайте сами ищите финансирование. А там один каскад из двух станций на Тимптоне стоит сто двадцать миллиардов… Проект вроде бы включили в большую программу по развитию Дальнего Востока, на которую все равно не было денег, и стало ясно, что это надолго. А то и навсегда.

У Валеры из рук вынули мечту. Он принюхался своим чутким носом потомственного колдуна и понял: да, проект заморожен.

В ту же ночь ему приснилось, что он на краю плотины, и станция работает, и все хорошо, только сам Валера – старик не старик, но какой-то поношенный, усталый, без огня в душе, и совсем ему не радостно, а скорее все равно, и вообще он тут ни при чем, просто так зашел постоять над кипящей водой.

Он проснулся, задыхаясь, в слезах. Напугал подругу. Сказал ей: знаешь, дорогая, надо мне, пока не поздно, менять профессию – идти в шаманы, я же посвященный, имею право… Ну, дальше вы знаете.

Этот сон в разных вариациях будет мучить его десять лет. Валера уже насобачится исцелять людей наложением рук – ну, внушением, если честно, и только по психосоматике, – но так и не сумеет побороть свой кошмар. Потом нажалуется знакомому психологу, а тот спросит: ну-ка, вспомни, что творится в твоей жизни, когда тебе это снится? Валера хлопнет себя по лбу. Наконец-то он сообразит, что сон приходит в строго определенные моменты: когда что-то не получилось и исправить положение невозможно. Как раньше не догадался? А туда же, с высшим образованием – умный, типа. Играет в ученого, исследует якутский шаманизм, а сам с собой разобраться не может.

С собой ему было трудно. Он быстро обучился таким вещам, к которым шаманы идут полжизни – видать, и правда у него был талант, – но даже подъем на седьмое небо Верхнего Мира не давал того ощущения полета, что обещало детское сновидение. К седьмому небу приходилось карабкаться, и оттуда можно было только свалиться вниз. Где-то он ошибся. Что-то пошло не так.

Он жил очень скромно, хотя и не нуждался, камлал потихоньку «на здоровье», занимаясь больше психотерапией, чем реальным колдовством, имел определенный успех у молодежи как шаман новой формации, которому не нужен бубен – а Валера и правда легко обходился без инструмента. Старшие коллеги ругали его за это. Относились к нему, в общем, снисходительно – он умел расспрашивать и слушать. Верховный шаман сказал однажды, что Попов одаренный парень, но несет его куда-то не туда, и хотя душой этот молодой человек определенно из наших, у него слишком холодный аналитический ум; он вполне способен сотворить настоящее чудо и не поверить в него. Скорее всего, заключил Верховный, Попов проявит себя тем, что напишет очень толковую ученую книгу по якутскому шаманизму – ну и замечательно, не будем мешать, помогать будем. Хотя жалко парня, какой-то он потерянный.

Про себя Верховный подумал, а не напоролся ли Попов еще в детстве на астральный самострел – это хитрая и чертовски убойная штуковина, которую всякая шаманская сволочь любила ставить, чтобы грохнуть зазевавшегося коллегу. Сейчас так не делают, но с прошлых веков, когда шаманы конкурировали жестоко, самострелов осталось по всей Якутии достаточно. Стоят настороженные и ждут свою жертву. Если Попов – подранок, тогда понятно, что с ним творится. А ведь мог бы стать сильнейшим из нас, бедный добрый мальчик…

Верховному было невдомек, что Валера прекрасно видел спусковые веревки самострелов, и пока был маленький, пролезал под ними, а когда вырос – переступал. Некоторые самострелы были насторожены не на шаманов-конкурентов, а на обычных людей, потомков тех, кто шамана обидел. Разряжалась эта пакость только выстрелом. По-хорошему, стоило бы нарисовать карту опасных зон, куда некоторым лучше не соваться, но даже Валера не очень понимал, как объяснить людям смысл опасности, и совсем не понимал, как замотивировать шаманское сообщество, чтобы коллеги составили такую карту. Особенно если ты – бестолковый внук знаменитого деда и тебя скорее терпят, чем любят.

Собственно, в этом и была главная проблема Валеры Попова: он не понимал даже такой ерунды, что его вполне считают за своего, – поскольку сам не видел в себе полноценного шамана старой школы. Он с детства привык изучать дедушку и сохранил этот взгляд на профессию со стороны: ему был интересен якутский шаманизм как образ мыслей и образ жизни, как особая философия – и совсем не интересен шаман внутри себя. «Да так, балуюсь…» – говорил он о своих занятиях и был вполне искренен. Он знал в Якутске одну прорицательницу – вот это талант! Познакомился со стареньким эвеном, в одиночку накамлавшим для России Олимпиаду 2014 года – вот это силища! А сам я так, балуюсь, чтобы быть в форме и лучше понимать феномен шаманизма.

В юности Валера вычитал у какого-то фантаста: «Любая достаточно развитая технология неотличима от магии». Рассказал об этом деду и получил в ответ: правильно, а любая хорошо развитая магия – технология. Научить основам камлания можно любого. Вопрос – надо ли. Ну, будет у тебя целая нация бездарных шаманов. И что? Надеюсь, ты понимаешь, что, если заставить бесконечное число обезьян бесконечно долго стучать по клавишам пишущих машинок, они все равно не напишут «Войну и мир»? Впрочем, я не читал Толстого. Я убегал из школы пасти лошадок. Я хотел стать ветеринаром. Поэтому я ничего не смыслю в литературе, но кое-что понимаю в людях, хе-хе…

А Валеру шаманство увлекало именно как технология. Он не сумел дать Якутии электричество – ну, взамен придумает, как поставить шаманизм на промышленную основу во благо России. Такова была единственная конструктивная мысль, которая пришла Валере Попову в голову, когда он задумался: а нафига я этим занимаюсь? Другого более-менее внятного ответа просто не нашлось. Не признаваться же себе, что десять лет страдал ерундой…

Тут вдалеке захрустели ветки – по тайге шли непривычные к этому делу люди, – и Валера, пропахший дымом, заросший бородой, высунулся из палатки. Чуткий нос шамана подсказал: сейчас что-то будет.

Вообще-то он уже целую неделю волновался и дергался, чего с ним просто не могло быть под покровом леса. У него ничего не получалось, и каждую ночь ему, конечно же, снилась плотина гидроэлектростанции. Валера даже подумывал, не податься ли в поселок и накидаться там с мужиками водки до изумления, авось поможет. А то вообще сорваться в город. Побриться, влюбиться, устроиться хотя бы сторожем…

Ему целую неделю яростно хотелось жить, наконец-то пожить обычной человеческой жизнью. Это было слишком просто, чтобы Валера сразу понял, что именно с ним творится. И уж точно он не понял бы почему. Он только чуял: что-то надвигается.

Когда оно вышло из леса на опушку, у Валеры отвисла челюсть.

* * *

– Простите, отвык разговаривать… – Валера закашлялся. – Хотите чаю? Я сейчас…

– Давай лучше мы тебя угостим, – сказал министр, скидывая рюкзак. – Зря я, что ли, тащил термос. У нас вообще много гостинцев.

Мальчишка из поселка, служивший Валере связным, готов был лопнуть от гордости: он привел к шаману ви-ай-пи. Он про такие случаи наверняка слышал от старших, но вряд ли даже мечтал, что будет лично участвовать в историческом событии.

Министр явился без свиты и охраны, зато привел бывшего Валериного начальника, ныне депутата якутского парламента.

Какое-то время ушло на «накрытие поляны» и церемонный разговор о погоде, здоровье и том, как мало в этом году мошки – спокойно можно ходить без накомарника. Гости, нагулявшись по свежему воздуху, увлеченно закусывали, а Валера есть не стал, только выпил чаю. У Валеры уже все чесалось, он чувствовал такое возбуждение, словно ему сейчас из рюкзака достанут… нет, не Нобелевскую премию, а задачу, которой он давно ждал. Дождался.

Он приказал себе не анализировать это. Сегодня ему как никогда надо быть шаманом.

– Я шаман-то хреновенький, Айдар Петрович, – ляпнул Валера.

Министр подавился колбасой.

– Ты мне так угробишь человека, – сказал депутат, хлопая министра по спине. – Дедуля твой был хотя бы ветеринар, мог оказать первую помощь. А с тебя какой толк?

– Ну, я и говорю, вы не по адресу. Давайте я вас с серьезным шаманом сведу. Он в выборах Трампа участвовал, если не врет, конечно…

– Так вот они какие, таинственные русские хакеры… – выдавил из себя министр, проглотив наконец колбасу.

– Да нет вообще-то. Наши за Хиллари топили.

Гости уставились на Валеру во все четыре глаза.

– Извините. Мне казалось, это было очевидно, – скромно заметил Валера.

– Не особенно, – сказал министр. – И в этом, дорогой мой, проблема. Нам отсюда не понять, что там у них в Москве творится. А когда в Москву приезжаем, еще меньше понимаем. Нас там очень любят, высоко ценят и всегда готовы выслушать. На этом все заканчивается. Надо попробовать как-то своими силами… решить вопрос. В этом году программе развития Южной Якутии исполняется двадцать лет. Юбилей, трам-тарарам. Я не хочу уйти на пенсию, чувствуя себя полным идиотом, который половину жизни проталкивал мертворожденный проект. Это отличный проект! Помнишь хотя бы примерно, кто участвует? Там такие динозавры – горы свернут. Казалось бы. Нет, не могут ничего сделать… Но сейчас, мы считаем, удачный момент. Если правильно нажать в правильном месте, Южно-Якутский ГЭК разморозят. И хотя бы первые две станции мы поставим. Вон Василий Иванович божится, что уйдет из депутатов на строительство.

– Честное пионерское, – сказал Василий Иванович.

– Помоги. Для разморозки ГЭК есть объективные предпосылки. Такое впечатление, что в Москве то ли колеблются, то ли кто-то играет конкретно против нас. Черт их знает. Главное – чуть-чуть подтолкнуть.

– Неужели сошлись в цене с китайцами?

– Не-а. Зато со дня на день подпишутся с японцами и корейцами. И тогда Китай перестанет капризничать. И сразу понадобится очень много электричества. И если ты сможешь договориться… Там, на самом верху…

– Но почему я? – только и спросил Валера, уже догадываясь, почему он.

– Ну, мы же не в первый раз… – Министр оглянулся на мальчишку-связного. Тот с важным видом кивнул и ушел от палатки на край опушки. – Чтобы все получилось, шаман должен хорошо представлять задачу. Ему ведь приходится ее обрисовывать духам, которые в наших делах вообще не секут. А тебе и представлять нечего – у тебя в памяти должна была остаться картинка. Ты ее покажешь – и все понятно.

– Она всегда со мной, – хмуро сообщил Валера. – Еще никакого проекта не было, а она уже… Ай, ладно. Не важно.

Он постарался успокоиться. Не получалось.

– Высоко лезть? – участливо спросил Василий Иванович.

– Седьмое небо. Я там был два раза, в чисто исследовательских целях. Я ученый вообще-то! – заявил Валера и сам устыдился.

И правда отвык разговаривать с людьми. На той неделе с росомахой парой слов перекинулся – вот и все общение за истекший месяц.

– Да мы знаем, какой ты ученый. Если поможешь, сделаем тебя ученым официально, – пообещал Василий Иванович. – Хоть академиком. Институт тебе отгрохаем. Если получится… – Он вдруг зажмурился. – Если получится, мы уже через поколение сможем что угодно. Наши внуки космодром себе построят. Будут на клонированных мамонтах кататься. Эх, дожить бы…

– Вот разбередил душу, я тоже хочу мамонта, – сказал министр. – Мне белого, пожалуйста.

Якуты малость больные насчет мамонтов. Валера это не одобрял, чисто из принципа. Ему было заранее жаль мохнатых гигантов, которых низведут до уровня декоративных животных. Он мамонтов любил не слепо, а осознанно, и поэтому не хотел, чтобы их клонировали.

– Как сказал классик, в России надо жить долго, тогда до всего доживешь, – процедил Валера. – И до мамонтов тоже.

Валера уже половиной головы был не здесь, а прикидывал маршрут на седьмое небо Верхнего Мира. Сил хватит, если с передышкой на пятом, он в хорошей форме. Но там, на седьмом… Легкая неразбериха. Вернее, сам Валера не очень там ориентируется.

– Давайте подытожим, – сказал он жестко, как на совещании, и оба гостя сразу подобрались, сели прямее. – Я обращаюсь к духам Верхнего Мира с просьбой убедить Правительство России разморозить Южно-Якутский ГЭК. И профинансировать насколько это возможно. Все равно они сто двадцать миллиардов сразу не дадут, у них столько нет. Главное – сдвинуть проект с мертвой точки. Как вы сказали – немного подтолкнуть. Верно?

Гости дружно кивнули.

И тут у Валеры – вырвалось.

– Блин, как я это сделаю?! – воскликнул он. – Как?!

Развел руками и уставился в землю.

– Ну, ты же шаман, мужик, – буркнул Василий Иванович.

Валера задумался.

– Ну да, я шаман, – сказал он наконец. – Есть шоколадка?

Министр достал из рюкзака плитку шоколада, Валера отдал ее мальчишке.

– Дуй в поселок, пока не стемнело. Этих я сам выведу.

Зашел в палатку, взял в углу сверток, вытряхнул из него традиционный костюм шамана и бубен с колотушкой.

– Все сделаем как положено…

Костюм был маловат – Валера раздался в плечах, заматерел. Ничего, сойдет. Он сложил в палатке костерок, позвал гостей.

– Мы чем-то можем помочь? – спросил министр.

– Просто будьте рядом. Это займет… Не знаю, какое-то время. Если я вернусь, то расскажу вам, как все прошло, а потом буду спать. Может быть, сутки. Вы просто оставайтесь здесь, потом вместе уйдем.

– А если не вернешься? – хмуро поинтересовался Василий Иванович.

Кажется, он только сейчас понял, насколько все серьезно для шамана.

– Это будет заметно – я из транса перейду в кому. Или вообще умру. Действуйте по обстановке.

– Стоп, мы так не договаривались…

– Именно так, – сказал Валера. – Да все нормально, Василий Иванович. Хорошо разработанная магия – это в первую очередь технология. Я просто боюсь, что мне придется технологию малость того… Перегреть. Нюхом чую, все будет сложно. Ладно. Поехали!

– Поехали! – сказал министр и вдруг нервно перекрестился.

– Желаю вам счастливого полета, – буркнул Василий Иванович.

Валера запалил костерок и взялся за бубен.

* * *

Субъективно он карабкался вверх часов шесть и здорово устал. Это было как восхождение на гору – дышать все труднее. С той только разницей, что в Верхнем Мире не дышат, тут нечем.

Он не озирался, ему было не до красот, просто тупо переставлял ноги. Пару раз показалось, что в отдалении шагает наверх смутно различимая фигура. Ладно, упремся – разберемся… Сейчас главное – не сдохнуть на финише.

Перешагнув край седьмого неба, он испытал сразу горькое разочарование и некоторое облегчение. Ему не придется искать, куда постучаться. Вот она, искомая точка. Не то дымится, не то парит слегка подсвеченный изнутри проем, а перед ним сидят на корточках двое и ждут его, Валеру Попова.

Чуть старше тридцати, чернявый и белобрысый, чем-то удивительно похожие, оба худые, бледные и опасные. Ах, ну да. Две наркоманские рожи. Валера про такое слыхал. Никакого транса, никаких психотехник – закинулись кетамином и вылетели из тел. И совсем не устали, пока добирались сюда. Ты-то шел, а эти – вознеслись. Воспарили.

Они смертельно рискуют, вытворяя такое, хотя наркоман всегда в зоне риска, ему не привыкать. По возвращении в тела их накроет лютой панической атакой, тогда они просто хряпнут еще какой-нибудь дряни… Легко живут, сволочи. Хотя и недолго, вряд ли дотянут до пятидесяти. Но дотянуть до пятидесяти вообще не укладывается в их философию – живи быстро, умри молодым. Больше всего на свете они боятся старости. Потому что в старости выяснится, как пусто у них внутри…

– Здорово, друг! – позвал чернявый. – Без обид?

– Да все нормально… – Валера подошел ближе.

Ну, хипстеры и хипстеры. Судя по шмоткам – московский креативный класс, а вот судя по физиономиям – из понаехавших в Нерезиновую. Плохо дело. Валера таких навидался, когда сам понаехал в столичный институт. С ними нереально ни о чем договориться, ты для них провинциал, а это хуже, чем чурка нерусский, а ты ведь еще и якут на всю морду.

Их можно только перекупить. Но как? Валера не предусмотрел такой случай и не догадался спросить о своих полномочиях. По идее, за ним сейчас все ресурсы Республики Саха. Можно спрятать этих двоих и закормить «дурью» до посинения… Да ну, бред. Добрые дела так не делаются.

– Ты чего так долго? Заждались уже.

– Ножками шел, по старинке.

– Да-а, ножками – это сурово…

Белобрысый протяжно зевнул.

Что-то мелькнуло справа. Валера дернулся, отшатнулся – и с облегчением выдохнул. Ах вот ты кто, мой попутчик!

На почтительном отдалении встал, сложив руки на груди, шапочный знакомец – колдун из Китая. Такой же, как сам Валера, скорее исследователь, чем шаман. Только старше и опытнее. Пару раз они пересекались в Верхнем Мире и очень мило болтали.

– Тоже туда? – спросил Валера, кивая на дымящуюся «дверь».

– Просто наблюдаю.

– За кем? За мной?

Китаец расплылся в улыбке и кивнул. Валеру это вдруг разозлило.

– Кто еще припрется? Американцы?

Китаец усмехнулся, как показалось Валере – презрительно.

– А-а, знаю. Корейцы и японцы?

– Русские, – сказал китаец.

– А я кто?!

Китаец изобразил каменное лицо. Типа, я наблюдаю, и хватит расспросов.

Ну как хочешь.

– Мужики, – позвал Валера. – А вы зачем меня ждете?

– Работа такая, – сказал чернявый. – Без обид.

– В смысле?

– В смысле – ты пришел, мы рады тебя видеть, а теперь до свидания.

– До свидания, – согласился Валера.

Двое не двинулись с места, он тоже. Тут сзади кто-то запыхтел. Валера оглянулся. Через край седьмого неба перевалилось и распласталось тело.

Это оказался парнишка едва за двадцать, запаленный, как скаковая лошадь, разве что не в пене. Пиджак, джинсы, кеды. Еще один московский хипстер. Медом им тут намазано, что ли?.. Валера потянул носом отсутствующий воздух – и сильно удивился. Все, что он здесь встретил раньше, было не особо удивительно, скорее, вполне ожидаемо, а вот это явление природы – из числа внезапных. Валера готов был побиться об заклад, что на краю седьмого неба Верхнего Мира валяется, тяжело дыша, «технический сотрудник» ФСБ РФ.

– Ты очень вовремя, – сказал Валера. – Нужна помощь.

– Я наблюдатель… – с трудом выдавил парнишка.

– И что?

– И все…

– Да вы задолбали! – рявкнул Валера.

Чернявый обидно захохотал. Белобрысый снова зевнул.

– Ладно, парни, – сказал Валера, поворачиваясь к ним. – Я тут по делу. Смотрите, какое дело.

И показал им ту самую картинку.

Она была так хороша, что защемило сердце. Плотины, взмывающие к небу, турбины в струях воды, потоки электричества по проводам – и грандиозные новые стройки. Расцветает на глазах прекрасная Якутия – блистательная, яркая, дерзкая, – и уверенно идет в рост вся Россия. Замыкается азиатское энергокольцо. Бегут товары по транспортным коридорам. Словно единый организм накрывает континент, и всюду, куда он дотягивается, жизнь начинает бить ключом. Жить становится лучше. И даже веселей. И специально для вас, господа циники, я сейчас покажу деньги, сколько повсюду денег, как они буквально сами растут, и надо только протянуть руку… Все начинается с Якутии, с нескольких гидроэлектростанций, дайте же нам построить их! Двадцать лет энергетики пытались решить проблему сами, уже не надеясь на помощь федеральных чиновников, которые никак не договорятся с Китаем о цене на электричество – и поэтому замораживают проект, жизненно важный для России. Но сейчас что-то сдвинулось, и надо только подтолкнуть. Это в интересах Родины, которая у нас с вами одна. Помогите. Назовите вашу цену, черт побери…

– Красиво, – сказал чернявый. – Но есть и другое мнение.

– Откуда знаешь?

– Потому что я здесь. Друг, без обид… Иди домой.

Валера оглянулся на фээсбэшника. Тот уже лежал на боку, подперев рукой щеку. Наблюдал.

– Видел? – спросил Валера.

– Угу.

– Поможешь?

– Не имею права.

– Да чтоб тебя…

– Отличный проект, – подал голос китаец. – И хороший для нас, хотя бы воздух почище будет.

– Сорок миллиардов киловатт-часов в год!

– Я гуманитарий, мне это ни о чем не говорит. Просто желаю удачи.

– А мог бы отправить обоих в нокаут, – сказал Валера. – Твое кунфу наверняка сильнее.

Китаец вежливо посмеялся. Чернявый тоже. Он глядел на китайца с одобрением и как бы понимающе. Белобрысый, казалось, вот-вот свалится и заснет.

– Короче, друг, – сказал чернявый. – Ты должен понимать. Ты на работе. И мы на работе. Просто такая работа. Очень прошу, без обид.

– Я сейчас не работаю, – сказал Валера. – Меня родная земля прислала сюда. Ради нее и ради всей России. Ну, ты же видел! Пропусти. Пожалуйста.

Чернявый медленно встал на ноги, рядом выпрямился белобрысый.

– Брифинг окончен, друг. Всего доброго. Счастливого пути.

– Переговоры зашли в тупик?

– Никаких переговоров, друг. Без обид. Ты пришел – и ты ушел.

– И кто вас об этом попросил?

Чернявый поморщился и не ответил.

– Ведь кто-то в Москве, а? – Валера принюхался. – И как бы не в самом правительстве? Ага?

Черта с два он чего унюхает, все забивает мерзостный запах наркоты и кислая вонь отравленных тел.

– Вы откуда такие взялись вообще? – заинтересовался Валера. Он правда хотел бы это знать. Чтобы гнездо их выжечь напалмом.

– Ты же сам понял, из Москвы, – сказал чернявый. – И хватит. Последнее тебе предупреждение.

И тут подал голос белобрысый.

– Я больше не могу, – процедил он сквозь зубы, глядя под ноги и болезненно кривя лицо. – Я сейчас его загрызу.

Перекидывается, с легким ужасом догадался Валера.

Спонтанно перекидывается. Не контролирует себя.

Страшно подумать, что он творит в жизни, если тут его так корежит.

А «загрызу» – это хорошо. Это ценнейшая информация.

– Знаете, кто вы? – спросил Валера ласково. – Я как бы из интеллигентов, мне такие слова даже думать неприлично, но вы, ребята, враги народа. И ваш заказчик, которого я обязательно найду, враг народа. Вы сейчас против России. Против ее будущего. Вы хотите, чтобы у нас все было через задницу. Одумайтесь, пока не поздно.

– Без обид, – сказал чернявый. – Но ты сам этого хотел.

– Ничего личного, мужик, – невнятно произнес белобрысый, медленно опускаясь на четвереньки.

Парнишка из ФСБ вскочил. Китаец плавно взмыл на пару метров вверх.

А эти двое в мгновение ока словно вывернулись наизнанку, мехом наружу, и теперь перед Валерой стояли два здоровенных, хотя и тощих волка, светло-серый и темно-серый.

Валера еще успел подумать: интересно, откуда они такие уроды взялись все-таки, – а потом натура взяла свое. Точнее, инстинкт самосохранения.

Шаманам-якутам это проще, чем другим, у них это в крови, потому что в Якутии все живое – крепкое и основательное. Они умеют перекидываться в зверей, сильно превосходящих человека по размерам и массе. Очень ненадолго, с огромной потерей сил, но, как говорится, если носорог подслеповат, это уже ваша проблема, – так что надолго и не надо.

Светлый волк уже прыгнул, и Валере осталось только слегка опустить голову, чтобы поймать его на рог.

Рог у Валеры был грандиозный, единственный в своем роде, точная копия экспоната «Музея мамонта» в Якутске, где помимо мамонтов в ассортименте есть целый скелет и еще куча запчастей россыпью от шерстистого носорога. Как бедное животное с таким наростом на морде функционировало, трудно сказать, но Валера и не рассчитывал с ним мучиться дольше минуты. Зато этим рогом получалось не только вспарывать, а еще бить плашмя, да и на нос тебе не запрыгнешь.

Волк страшно захрипел, из горла у него хлынула кровь, Валера резко мотнул головой, стряхивая обмякшее тело, и бросился на чернявого.

Темно-серый волк опоздал с отступлением буквально на долю секунды, еще чуть-чуть – и смог бы удрать, но когти у него скользили по гладкой поверхности седьмого неба. Он успел только развернуться, когда страшный удар нижней челюсти носорога раздробил ему крестец. Валера пробежал по мягкому, чувствуя, как под ногами хрустит и лопается, – и повалился на бок.

И закрыл глаза.

Очнулся он с трудом и очень недовольный: больше всего на свете хотелось спать. А его тормошили и даже легонько хлопали по щекам.

– Ну хватит, ладно, уже встаю… – буркнул Валера.

– Это было очень самоотверженно, – сказал китаец. – И очень эффективно. Только я бы вам не рекомендовал смотреть вон в ту сторону. Там некрасиво.

– И в мыслях не было, – сказал Валера.

И немедленно посмотрел в ту сторону. Абсолютно случайно. Просто не до конца очнулся еще.

Ну, тут-то он более чем очнулся. Прямо ожил. Понадобилось бешеное усилие воли, чтобы подавить рвотный позыв. Если тебя вырвет в Верхнем Мире, тогда стошнит и твое физическое тело, которое сразу выйдет из транса. Пошатываясь и зажимая рот, Валера двинулся к «дымной двери». Он плохо себе представлял, что за духи там живут, какая такая небесная канцелярия. Надо только показать им картинку. И попросить, чтобы помогли.

– А этот юноша испугался и прыгнул вниз, – донеслось из-за спины. – Надеюсь, он не сильно ушибся.

«Надеюсь, его как следует вздрючит начальство, – подумал Валера. – Он ведь не выполнил задание, наблюдать надо до конца. Сами виноваты, присылают дрищей каких-то… Перед китайцем прямо неудобно…»

Один шаг до двери. Валера обернулся.

– Что там? – спросил он.

– Понятия не имею, – сказал китаец. – У каждого – свое.

– Ах, ну да, конечно. Я идиот.

– Не надо так. Вы большой молодец. Вы вели переговоры до самого конца и победили. Надеюсь, мы еще встретимся.

«Если меня там не съедят», – подумал Валера.

Он чего-то вдруг начал трусить. Наверное, от усталости. Или понял, что все до этой минуты было прелюдией, а теперь настает самый ответственный момент.

Вообще вся его жизнь до этой минуты была прелюдией.

А теперь он стоит на краю плотины. И надо сделать шаг.

Валера шагнул.

* * *

Шаман стоял на краю плотины, вслушиваясь в кипение воды, ровный гул турбин, жужжание электричества и биение своего сердца. Ему было хорошо здесь. Спокойно. Тут замечательно думалось, даже лучше, чем в тайге. Жаль, что нельзя простоять так весь день – режимный объект. Шаман и без того злоупотреблял гостеприимством энергетиков. Пора бы и честь знать.

Да и внуки там, внизу, совсем заскучали. Хватит на сегодня.

В зеркальной стене лифта он увидел кого-то, совсем не похожего на шамана. Пожилой якут в элегантном костюме и плаще. Чиновник? Ученый? И то, и другое. Положа руку на сердце – ну какой ты шаман, Валера?

Шаман небось давно бы шагнул и взлетел.

А я хожу на плотину – зачем? Да, здесь хорошо. Но нет ни щенячьего восторга, ни ощущения чуда. Только спокойная гордость за дело рук своих. Уверенность в завтрашнем дне, как ни банально это звучит. Чувство некоего мещанского благополучия, что ли.

Я вообще какой-то скучный вернулся тогда из Верхнего Мира.

Это кем надо быть, чтобы, стоя на самой высокой плотине в России и глядя, как внизу кипит вода, чувствовать мещанское благополучие?

О, догадался кем. Взрослым.

Точно лучше, чем мертвым…

Какую-то частицу себя я оставил на седьмом небе. Чем-то пришлось заплатить за просьбу о помощи. Если бы я еще помнил, как это было. А я не помню. Даже последний шаг стерт из памяти. Очнулся, когда Василий и Айдар несли меня через лес. Они перепугались, а я просто устал. Но в конце концов, я ведь решил вопрос? Имел право упасть замертво.

А они молодцы там, в небесной канцелярии. Именно так и надо. Чтобы никто не смог рассказать. А то мало ли чего выдумает следующий проситель, лишь бы не отдавать свое. Люди большие ловкачи. Особенно когда у них отнимают важное и нужное. Вот как у меня отняли – и я не знаю что.

Но я помню, зачем это было.

Последний, кто помнит…

Из лифтового холла шаман вышел на парковку, все еще хмурый и задумчивый, но едва поднял глаза, как лицо расплылось в счастливой улыбке.

На краю парковки в тенечке под деревом стоял молодой белый мамонт в кожаной сбруе для перевозки седоков и вкусно хрумкал листвой, а мальчик и девочка лет десяти сосредоточенно вычесывали его огромными гребнями.

А жизнь-то, в общем, удалась, подумал шаман.

Николай Горнов

July morning

И только запели птицы, я покинул

свой дом.

Через шторм и ночь пройду я,

пойду новым путем…

Кеннет Вильям Дэвид Хенсли, Uriah Heep

Пуск новой китайской ракеты-носителя «Великий поход-5» на тридцать тонн полезного груза опять отложился. И по непонятной причине, главное. Государственное информагентство «Синьхуа» выдает какой-то туман со ссылками на официальных лиц, а ТАСС его просто перепечатывает слово в слово. Не то погодные условия у них поменялись, не то настроения на пусковой площадке, а может, 60-метровую махину на стартовый стол установили не по фэншую – без поллитры не разобраться, короче…

Всеволод Сергеевич Журавлев, не гений, кандидат физико-математических наук, для друзей просто Сева, непонимающе уставился на догорающую спичку. Ах да, опять он не до конца открыл кран на газовой плите. Вроде бы и техника надежная, импортная, чехословацкая, а вот не каждому дано добыть синий пропан-бутановый цветок для запуска элементарного процесса нагрева воды в свистящем чайнике из нержавейки.

По правде сказать, Журавлев не особо-то и переживал за коллег из космического городка Вэньчан, сама по себе возможность поучаствовать в амбициозной китайской космической программе – уже удача, но почему-то мысли о третьем отложенном пуске самой тяжелой в мире ракеты не отпускали. Давал о себе знать, видимо, прошлогодний дружеский визит в Китайскую Народную Республику, из которого Журавлев вернулся слегка обалдевшим. А как не обалдеть от тропического острова Хайнань, на котором вырос новый китайский космодром, специально построенный для запуска пузатых «тяжеловозов»?

И это уже четвертый пусковой комплекс, на минуточку. Китайцы отстроили его всего за одну пятилетку. А кипучий-могучий Советский Союз при всей своей промышленно-космической мощи не может достроить третий космодром. Сдачу Восточного опять сдвинули на несколько месяцев, и теперь первый запуск оттуда, как сообщили Журавлеву по большому секрету знающие люди, наметили на 31 октября 2017 года. В том смысле, что партия и правительство не сомневаются в готовности трудящихся треста Дальпромстрой сделать все возможное и невозможное для сдачи нового объекта космической инфраструктуры в канун 100-летней годовщины Великой Октябрьской социалистической революции…

Жена возникла на кухне неожиданно, и Журавлев чуть не выронил яйца, из которых собирался сварганить себе на завтрак незамысловатую яичницу с болгарскими помидорами.

– Нинуль, ну сколько можно тебя просить. Не надо ко мне подкрадываться, – выдохнул он.

– Мне матросский танец «Яблочко» исполнять, когда ты на кухне? Или цыганочку с выходом? И вообще, чего подскочил так рано? – удивилась сонная жена.

– На работу…

– В воскресенье?

– А сегодня воскресенье? – в свою очередь удивился Журавлев.

– Зарапортовался, здрасьте… Скоро вообще перестанешь дома появляться, – скривила губы жена и закрылась в ванной.

– Я тебя тоже очень люблю, дорогая, – пробормотал Журавлев в ответ. Путем длительных тренингов он уже почти научился останавливать весь негатив на периферии восприятия.

Супружеские отношения в семье Журавлевых не были никогда особо горячими, поскольку Нина Павловна, некогда первая красавица курса, выбрала себе в мужья Всеволода Сергеевича совсем не по большой любви. А спустя почти три десятка лет, когда уже дети выросли и разъехались, их брак представлял собой не просто жалкие остатки семейного очага, а тщательно утрамбованную площадку, где когда-то, вполне возможно, и горел костер, но прогоревшие угольки давно притоптаны ногами, хорошенько политы дождями, да еще и землицей сверху присыпаны…

– Так ты идешь на работу или нет? – саркастически поинтересовалась Нина Павловна из-за закрытой двери. – Подумай хорошенько, Сева. Если не появишься в своей лаборатории хоть один день, отбросишь науку назад на десятилетие!

Журавлев поморщился и выкрутил на максимум миниатюрное радио, встроенное в дверцу холодильника «Бирюса». Выяснять отношения не хотелось. Незачем портить солнечное, по-настоящему июльское утро. Но для себя он отметил: первая программа в радиоприемнике точно воскресная. Москва передавала приятную легкую музыку. Похоже, это «Времена года» Вивальди.

Пока он пытался сообразить, каким образом в голове перепутались дни недели, подоспела яичница. Вместо подставки под сковородку Журавлев схватил первый подвернувшийся под руку предмет. На этот раз не повезло толстой тетрадке с позапрошлогодними конспектами из Университета марксизма-ленинизма. Яичницу идеально дополнили бы большая кружка холодного молока и горбушка свежего пшеничного хлеба, но взять их негде, в холодильнике опять шаром покати. Придется довольствоваться остатками вчерашнего кефира и куском позавчерашнего «Урожайного».

Мысли Журавлева легко перепрыгнули с перегоревшей лампочки в недрах холодильника к привычке Нины Павловны оставлять открытыми тюбики зубной пасты, потом метнулись к празднованию 100-летия революции – а как же без него, в последний год без предчувствий приближающейся круглой даты не обходилось ни одно протокольное мероприятие, – и задержались чуть подольше на планах КНР по созданию первой китайской космической станции с международным статусом, ее сегменты как раз и должна была поднять на орбиту ракета «Великий поход-5».

Некоторое время неутомимые мысли порхали вокруг непутевого мужа младшей дочери Анны, в очередной раз уволившегося с работы, и непростого характера старшей дочери Виктории, которая назло отцу окончила Высшую школу милиции в Омске и трудилась теперь следователем в Уссурийске, но в итоге предсказуемо вернулись в НПО «Гелиос», где Журавлев много лет приручал криогенные процессы в КБ динамики. Там же разрабатывались и системы стабилизации грузовых площадок для китайских носителей. Его родное КБ освоило многие направления, вплоть до игрушечных ракет, поскольку официально НПО «Гелиос» считалось производителем изделий в сфере точной механики, но на самом деле предприятие давно уже стало базовой производственной площадкой программы «Марс-2050».

Советский Союз запланировал колонизацию Марса еще в начале 2000-х, широко оповестив об этом весь мир, вот только научные и технические сведения, добываемые в процессе многочисленных экспериментов работниками НПО «Гелиос», стали сразу клеймить печатью государственной тайны, а защиты диссертаций на «марсианские» темы проводить с соблюдением режима строгой секретности и всегда в Крутой Горке, закрытом для посторонних взглядов поселке неподалеку от Обска, неофициально именуемом Марсоградом, где компактно размещались производственные и испытательные площадки НПО «Гелиос». Поначалу Журавлев вообще не понимал такой логики, а потом просто привык и перестал задавать вопросы и себе, и начальству.

Тем не менее каждый новичок, заселяя служебную квартиру, непременно хотел знать, почему же предприятие называется «Гелиос», если программа марсианская. В ответ старожилы пересказывали, как правило, седую байку про Крутую Горку – уникальное место на Земле, где солнце светит более трехсот дней в году. А самые настойчивые новички удостаивались и долгой истории про то, как партия, желая поразить мир наживы и капитала, собирала экспедицию для исследования солнечной короны и создала научно-производственную базу в далекой от цивилизации Сибири, чтобы умные люди, ни на что постороннее не отвлекаясь, построили солнечную ракету.

Ну а потом, мол, когда седые академики смогли объяснить членам Политбюро, что сегодняшний уровень технологий не позволяет создать космический аппарат, способный нырнуть не то что в солнечную корону, но даже за орбиту Меркурия, а Генсек поставил вопрос ребром, желая узнать альтернативу эффектному социалистическому полету на Солнце, не растерялся только директор института по изучению ближнего космоса академик Желтоглазов. Он предложил колонизировать Марс, построив там еще одно социалистическое государство, и буквально на следующий день стал научным руководителем НПО «Гелиос».

Впрочем, шутки шутками, а Крутая Горка и в самом деле превратилась в Марсоград не случайно. Сначала сверхсекретный Крутогорский химзавод выпускал токсичное топливо для стратегических ракет, вскоре к нему добавили Крутогорский машиностроительный, где испытывали авиационные двигатели на реактивной тяге, потом их объединили под доработку перспективного твердофазного ядерного ракетного двигателя РД-0510, которым изначально занималось КБ «Воронежхимавтоматика», а выше по реке поставили еще два завода, и поселок стал вспухать, как на дрожжах…

– Держи, это тебя. – Нина Павловна протянула мужу домашний беспроводной радиотелефон.

– Кто там? Алло! – Журавлев автоматически прижал плечом трубку к уху. Вот ведь удивительно, еще пару лет назад он упорно сопротивлялся прогрессу, запрещая домашним даже мечтать о корейском аппарате без проводов. Всеволоду Сергеевичу казалось диким добровольное желание советских людей потратить двухмесячную зарплату начинающего инженера, чтобы облучать себя потом радиоволнами средневысокой частоты, а теперь и он не представлял своей жизни без радиотелефона. Разве не чудо, что можно общаться с подчиненными, не выходя из сортира?

– Это я, – пробубнила трубка голосом Олега Трунова, старого приятеля, бывшего одноклассника, а ныне подполковника госбезопасности. Какой из этих его статусов был сильнее – Журавлев для себя так и не решил.

– Жду тебя через час на нашем месте у протоки, – сухо сообщил Трунов. – С удочками, разумеется.

– Не понял… – Журавлев непроизвольно покосился в кухонное окно. Олег Валентинович жил в доме напротив. И тоже на третьем этаже. – Вообще-то у меня на сегодня другие планы…

– Вообще-то это не просьба, а приказ, – сказала трубка и захлебнулась короткими гудками.

Журавлев механически ополоснул сковороду, смахнул тряпочкой в мусорное ведро хлебные крошки и осторожно поинтересовался у супруги, как бы заранее признавая свою неправоту:

– Солнышко, ты не видела удочки?

– В балконном шкафу смотрел? – почти сразу откликнулась Нина Павловна.

– Еще нет.

– Так посмотри!

Точно, в балконном шкафу. Сам же туда их и складывал. И ведь забыл напрочь…

– Ты зеркало в ванной обещал поменять, – очень вовремя вспомнила супруга. – Оно уже совсем от влаги почернело…

Журавлев вздохнул, экономными движениями нанес на лицо польский гель для бритья и расчехлил подаренный старшей дочерью модный голландский станок с тремя лезвиями. Из помутневшего по краям зеркала на него смотрел хронически усталый человек с красными шелушащимися пятнами на лбу, потухшим взглядом, клочковатой щетиной и синими мешками под глазами…

– Ну хотя бы машину ты заправить не забыл? – поинтересовалась Нина Павловна, глядя, как муж, чертыхаясь, вытаскивает из шкафа болотные сапоги.

Журавлев промолчал. Заправить новенький «Москвич Яуза», предмет неприкрытой зависти соседей по дому, он действительно забыл. Но на донышке бака бензин еще плескался. И в гараже была где-то запасная канистра. Да и вообще до протоки всего-то девять километров. Туда бензина точно хватит. И даже если не хватит, всегда можно пешком вернуться в Крутую Горку за подмогой…

* * *

Перед КПП, несмотря на ранний час, уже скопилась традиционная для летнего выходного дня очередь. Работники Марсограда изо всех сил рвались на природу в своих железных ВАЗах, ЗАЗах, УАЗах, ТАГАЗах, ИжАЗах, «Волгах» и «Москвичах», до предела забитых детьми, женами и пожилыми родителями. Таких, как Журавлев, одиноких любителей рыбалки, было не много. Но без очереди, к счастью, никто не лез, не предъявлял малолетних отпрысков, все досматривались терпеливо, без ворчания и недовольства, хотя общее стремление в такую жару побыстрей миновать кордон и вырваться на оперативный простор дач и пикников на высоком берегу реки Оби было вполне понятным.

Журавлев тоже старался не раздражаться. Хотя сдерживаться, глядя на стремительно разрастающееся стадо личных авто, ему с каждым годом становилось все трудней. Слишком хорошо стали жить, однако. И времена настали чрезмерно либеральные. Марсоград, как и все наукограды страны, снабжается теперь по первой категории, но это совсем не повод так старательно все приобретать и потреблять. Молодым ученым и инженерам следовало бы вести себя поскромнее. И не столь откровенно рваться вверх по карьерной лестнице.

Во времена молодости Журавлева кандидатская в 40 лет считалась нормой. А сейчас и 28-летние кандидаты наук никого не удивляют. И всем этим юным дарованиям всенепременно требуются финские холодильники, корейские микроволновые печи, китайские компьютеры и четырехколесные друзья. Вот Журавлев, например, купил первый автомобиль в 45 лет, вполне доволен воронежской микроволновкой, а компьютер у него дома – «Эльбрус-32С», надежная машина, собранная в Загорске.

– Предъявляем автомобиль к досмотру!

Взгляд милицейского сержанта направлен куда-то вдаль, где есть речка и лес. Ему, облаченному в униформу из плотной серой ткани, еще жарче, чем очередникам. Наверняка в это июльское утро он тоже хочет вырваться на природу…

– Здравия желаю, дядя Сева!

Журавлев кивнул, с удовольствием узнавая Андрея, бывшего одноклассника своей младшей дочери. Когда-то, имея статус «жениха», он бегал вместе с его Анькой по чужим огородам, мастерил марсоходы и ракеты с двигателями на спичечном порохе, а учительницу литературы пугал лягушками и ежами.

– Как там Анюта? Я что-то не вижу ее давно.

– Так уехала еще в прошлом году наша Аня. В Москву. С мужем своим, лодырем. Сказала: не хочу жить в вашей тюрьме.

– Понимаю, – вздохнул сержант Андрей, снял фуражку и тщательно вытер скомканным носовым платком потную шею. – На рыбалку? Багажник можете не открывать…

Журавлев проехал тридцать метров от зоны досмотра до шлагбаума не спеша, на первой передаче, перед знаком притормозил, как положено, привычно зацепился взглядом за решетчатую башню с антеннами подвижной радиотелефонной связи и только после этого обратил внимание на растяжку с призывом встречать самым что ни на есть ударным трудом вековой юбилей революции. То ли раньше не было этого полотнища, то ли он его не замечал – непонятно. Вроде и надпись не первой свежести. Вполне возможно, провисела месяц-другой где-то на задворках, а потом ее на передний край перебросили, дабы начальству стала заметней роль профкома и парткома в жизни трудового коллектива. Ну а что? Сто лет – это вам не хиханьки и хаханьки.

Нет, идею глобальных юбилейных торжеств, распланированных чуть ли не на весь ноябрь, Журавлев вполне поддерживал. Таким долголетием не грех похвастаться. Ну, разве что трехдневная историческая реконструкция в Ленинграде с выстрелом «Авроры» и штурмом Зимнего дворца его малость удивляли. И даже не сама имитация, а желание пригласить на нее в качестве зрителей весь мир. Опять ведь получится криво-косо. Точь-в-точь как с летней Олимпиадой-2004. И место проведения отбить удалось у самих Афин, и много красивых больших стадионов с колоннами и портиками в Ленинграде понастроили, вот только на советские игры приехали спортсмены из 95 стран, а на такие же игры в Пекине – из 204 стран.

Аналогично и с имитацией революции может выйти. Приедут по обязанности товарищи по социалистической системе, их разбавят для количества молодыми демократиями из Азии, Африки и Латинской Америки, сотни тысяч статистов дадут жару, от которого и чертям в аду тошно станет, Ленинград вздрогнет, братья-демократы похлопают в ладоши, выпьют русской водки, покушают от души астраханской черной икры и разъедутся по домам. А смысл-то в чем? Впрочем, искать сейчас смысл хоть в чем-то совершенно бессмысленно. Нет его нигде. Энтропия растет неумолимо.

Зато температура перехода проводников в сверхпроводящее состояние упорно застыла на отметке в 180 градусов по шкале Кельвина и дальше ни в какую. И ничего не помогает, хоть головой об стену бейся. Остается, правда, небольшая надежда на давно задуманную серию экспериментов с дорогостоящими керамическими материалами на основе оксидов лантана и бария, но если и она провалится, то финансирование на лабораторию Журавлева срежут окончательно. И придется расстаться с мечтой о сверхэффективных марсианских энергосистемах, в которых толстенные пучки силовых кабельных линий заменят тончайшие нити сверхпроводников, охлаждаемые до температуры перехода не дорогостоящими криогенными жидкостями, а бесплатной атмосферой Марса.

Понятно, что человечество в целом переживет и эту неудачу, ему не впервой, как говорится, на сверхпроводимость физики наткнулись еще в 1911 году, когда жидким гелием заморозили ртуть, и уже больше ста лет ученые многих стран проводят огромное количество разных экспериментов, но загадку сверхпроводимости так и не разгадали, и вообще толком никто ничего об этом явлении не знает, так что придется, видимо, потерпеть еще лет тридцать-сорок, пока произойдет очередной технологический скачок. Журавлев не сомневался, что Советский Союз в конце концов победит природу. Грустно было лишь от того, что его жизни на это не хватит точно…

«Москвич» ощутимо тряхнуло. Журавлев непроизвольно выругался. Жалко подвеску. Хорошая дорога кончилась, родной Марсоград отсюда почти не виден. Нужно еще пару километров пропылить по грунтовке вдоль Оби, и будет нужная протока. Главное, сверток к ней не пропустить, там только колея, да и она вечно зарастает ивняком. Впрочем, в этот раз он не промахнется. Еще издали Журавлев разглядел в кустах новенькую серо-зеленую «Волгу». Такая во всем Марсограде есть только у одного человека.

– Пятьдесят граммов замахнешь? – Трунов зафиксировал удилище на подставке и кивнул на свой много повидавший металлический контейнер для пикников.

– Жарко, – отрицательно мотнул головой Журавлев, расчехляя удочку. – Предпочту холодный квас. И тебе рекомендую не увлекаться, Олег Валентинович.

– Не настаиваю. – Трунов отмахнулся от парочки комаров, которых не брала даже жара, и потянулся к сигаретам.

Некоторое время оба молчали. Трунов сосредоточенно дымил. Журавлев собирал свой компактный рыбацкий стульчик из авиационного дюралюминия.

– Ладно. Не будем ходить кругами, – первым не выдержал Трунов. – Только давай попроще, без этой своей научной терминологии. Объясни мне еще раз, дураку, как у тебя этот побочный эффект возникает.

– Постараюсь попроще, – хмыкнул Журавлев, разглядывая коробочку с наживкой. – Если ты помнишь, некоторые металлы, сплавы и соединения, а таких порядка двух сотен, при сильном замораживании меняют свои свойства кардинально, вплоть до того, что их электрическое сопротивление становится нулевым. Но сверхпроводимость – это квантовое явление, и у каждого сверхпроводника, кроме нулевого электрического сопротивления, появляются некоторые другие интересные свойства. Одно из них назвали эффектом Мейсснера. Смысл его в том, что в момент, когда металл или любое другое соединение переходит в сверхпроводящее состояние, внутри него возникают незатухающие токи. Эти токи создают в сверхпроводнике внутреннее магнитное поле противоположного направления внешнему, и начинается процесс выталкивания сверхпроводником магнитного потока… Не потерял еще мою мысль?

– Потерял, – со вздохом признался Трунов. – Давай совсем конкретно. Чем именно ты там занимаешься?

– Конкретно мы воздействуем на большие сверхпроводники сверхмощными магнитными полями. Как оказалось, в момент встречи двух противоположного направления полей – внешнего и вытесняемого из сверхпроводника – с пространством вокруг происходят какие-то необъяснимые изменения. Вернее, эти изменения происходят с мозгом человека, который попадает в зону действия встречных полей. И сила изменений имеет, кстати, определенную зависимость от свойств проводника. Точнее, от критической температуры, при которой каждое конкретное вещество приобретает сверхпроводящие свойства…

– И ты, оседлав эти свои поля, летаешь в параллельные миры, где Советского Союза уже нет, союзные республики стали независимыми государствами, Россией управляет президент, последним оплотом социализма остается Северная Корея, а самая богатая и сильная страна мира – США? Я ничего не упустил?

– Не совсем так, но близко… – Журавлев поморщился. – Понимаешь, я не физик-теоретик, а ученый-практик, поэтому не могу тебе с полной достоверностью сказать, что именно происходит в момент взаимодействия с полями. Физическое тело никуда не перемещается – это точно. Я многократно фиксировал весь процесс от начала до конца на кинокамеру. Могу лишь предположить, что взаимопроникновение полей каким-то образом влияет на человеческое сознание. В него проникает поток информации из какого-то другого мира. Параллельный он или перпендикулярный – я не знаю. Но от нашего действительно отличается сильно…

Покопавшись в сумке, Журавлев нашел темные очки, напялил их на переносицу и представил себя со стороны. С возрастом от слишком яркого солнца у него стали слезиться глаза, по утрам пошаливает печень, почти круглый год не проходит насморк, периодически обостряется псориаз, а из-за хронического простатита приходится вставать минимум один раз за ночь. Но в остальном он парень хоть куда – мужественный «летатель» в параллельные измерения.

Про то, что от концентрированного потока информации неподготовленного человека может закрутить так, что врагу не пожелаешь, Журавлев рассказывать не стал. Не принципиально. Хотя, конечно, ощущения, с которыми он столкнулся, не забываются. Как будто в голове со свистом и шипением взрывается праздничная шутиха, мозг становится жидким, вскипает и вытекает через уши. В первый раз, когда Журавлева случайно «накрыло» в зоне действия встречных полей, он едва устоял на ногах. На долю секунды даже создание потерял…

– И теперь ты решил поделиться этим открытием со всей научной общественностью Советского Союза и стран Варшавского договора?

Журавлев криво улыбнулся.

– Ты уже в курсе?

– Еще бы. Моя святая обязанность знать все секреты вашей шарашки. Только не понимаю, зачем ты занес докладную в первый отдел? Мы же с тобой все обсудили. Или я ошибаюсь?

– Олег, послушай меня внимательно еще раз. Я – практик. У меня не хватает квалификации и научной эрудиции, чтобы дать оценку результатам экспериментов. А полученные в ходе исследований данные, на мой взгляд, могут быть крайне интересны не только для советской, но и для науки вообще. Это же первое практическое подтверждение теории n-мерности Вселенной. Но результаты любого эксперимента только тогда можно считать достоверными, если они проверяемы и верифицируемы. А для проверки нужно еще поработать. Потребуется минимум три, а лучше пять серий экспериментов, причем не в нашей, а в других лабораториях, независимых. Явлениями сверхпроводимости и сверхтекучести плотно занимаются, насколько я знаю, в Дубне. Есть лаборатория низкотемпературной механики в Челябинске. Сильные низкотемпературники есть в НИИ криогенной техники в Красноярске. Хорошо бы именно они перепроверили мои результаты. Но для этого я должен заявить открыто о своих экспериментах. Самый лучший вариант, если мне позволят подготовить и опубликовать статью в журнале «Физика низких температур». Вот для этого я и направил докладную в первый отдел. С кратким резюме, естественно. Без визы режимников у нас даже чихнуть все боятся, ты же сам знаешь…

– Дорогой мой человек, да разве ж я против науки? – Трунов раскрутил термос, налил себе чаю в металлическую кружку и сделал несколько торопливых глотков. – Ты меня знаешь не первый год. Неужели ты думаешь, что я какой-то там инквизитор? Я тоже не за тиранию и костры, а за вертикальный прогресс. Вот скажи мне: сколько ты миров этих параллельных насчитал?

– Примерно шестнадцать. Плюс-минус…

– Отлично. Если бы во всех твоих параллельных мирах повсеместно и закономерно рухнул капитализм, счастливое человечество под руководством сам понимаешь кого двигалось бы по магистральному пути развития к высшей ступени социального прогресса – коммунизму, а по пути, как положено, познавало тайны природы и осваивало Солнечную систему, ни одного даже самого маленького вопросика к тебе бы не возникло, поверь. Да что там говорить, на руках бы тебя носили, Сева. Звание академика получил бы. И даже Госпремию. Но ты же со школы у нас упрямый. Во всем и всегда сомневался. Поэтому и параллельные миры у тебя с программой партии никак не состыкуются. Мало того, идут с ней категорически вразрез. Удивлен ли я? Нет, не удивлен. Вполне логично, что в твоих мирах никто не строит коммунизм. И даже нашей горячо любимой Родины, которая дала тебе все, на карте нет.

– Мы сейчас о разном. Ты – о фактах, а я – о цели научного познания и научных принципах.

– Так и я о принципах, – воодушевился Трунов. – Ты сам прекрасно знаешь, что принцип у нас у всех один – диалектический материализм. А методологии две: одна наша, правильная, марксистско-ленинская, которая движет человечество вперед семимильными шагами, вторая – ихняя, неправильная, буржуазная, и тянет она всех назад, во мрак средневековья. Давай на секундочку предположим, что результаты твоих экспериментов – это не плод воображения свихнувшегося ученого. Какую реакцию ты ждешь от нашего партийного руководства? Думаешь, кто-то захочет выслушать твою историю про миры, где от территории СССР осталась в лучшем случае половина, да и на этой половине расположилась капиталистическая страна Россия, запретившая КПСС почти три десятилетия назад за организацию государственного переворота? Ты в своем уме? Сева, охнуть не успеешь, как окажешься в камере. В нашем Уголовном кодексе это называется «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Статья 190-1 УК РСФСР. От 10 до 15 лет строгого режима…

– Похоже, порыбачить мне сегодня не удастся… – Журавлев раскрутил любимое карбоновое удилище и упаковал его в чехол. Настроение ушло в ноль. Не сказать, что он не рассматривал вероятность отрицательного развития событий, но все же раньше перспективы не казались ему столь безнадежными.

– Тут недавно, кстати, одна писательница начудила в полный профиль. – Трунов, глядя на Журавлева, тоже стал упаковывать свои удочки. – Некая Елена Чехова. Однофамилица, конечно. Не слыхал?

– Нет.

– Она много лет жила припеваючи в Ленинграде, структурной лингвистикой занималась в университете, кандидатскую защитила, рассказики пописывала, в «Лениздате» сборник у нее выходил. Два года назад отправилась в Западный Берлин в составе группы советских филологов и там переметнулась, так сказать, на сторону нашего идеологического врага. А пару месяцев назад в издательстве «Посев» опубликовали ее роман «Захребетники». Сюжет этого гнусного пасквиля вкратце такой: во Второй мировой победил не Советский Союз, войну выиграли наши союзники, освободив Германию от «коричневой чумы», но фашисты оказались упорными, закрепились на территории европейской части СССР, и не просто закрепились, а создали новое государство – Россию, где нацисты стали людьми первого сорта, русские – второго, прочие нации – третьего. Советский Союз, отступив под ударами вермахта за Уральский хребет, построил себе в 50-х годах новую Москву в районе примерно Ханты-Мансийска, и вот так они – Россия и СССР – с тех пор живут много десятилетий. В состоянии «ни мира – ни войны». И даже поезда курсируют между старой Москвой и новой. При этом прогрессивные силы хотят объединиться в одну страну. Можешь себе представить такой бред?

– Это ты к чему? – насторожился Журавлев.

– А к тому, Сева, что антисоветские сопли с придыханием и возвеличиванием фашизма от взбесившейся дамочки, которую пригрели враги, по большому счету, ничем не отличаются от той информации, которую ты, патриот советской науки, называешь «экспериментально полученными данными». Практически ничем. Отличия буквально в мелочах. Но в этих мелочах никто копаться не станет, поверь. Ты свою докладную во вторник занес?

– В понедельник.

– Значит, решение уже принято. Думаю, твоя бумага из первого отдела попала на самый верх и уже обдумана. Готовься, завтра-послезавтра бомбанет. И так бомбанет, что мало никому не покажется. Ни тебе, ни твоим криогенщикам. Возможно, весь коллектив НПО «Гелиос» прошерстят на предмет идеализма, лженауки и преклонения перед буржуазными научными авторитетами. В детали вникать не станут, прошерстят для порядка. И помочь я тебе не смогу ничем. Меня тоже стороной не обойдут. Эх, Сева, Сева… Ты хоть понимаешь, что затеял?

* * *

В пятиэтажном корпусе КБ динамики было непривычно тихо. Дежурить в жаркие летние выходные оставляли обычно молодых-неженатых, а поскольку таких немного, то присматривать за всеми лабораториями оставляли одного. И этот один, как правило, не создавал вообще никакого шума, в нарушение инструкции тихо отсыпался на любой относительно ровной поверхности. На проходной Журавлеву сказали, что сегодня за главного м.н.с. Семенов. Журавлев его знал. В принципе неплохой парень, башковитый. Ленивый только.

– Эй, есть здесь кто? – рявкнул Журавлев в глубину коридора.

– Здрасьте, Всеволод Сергеевич! Не ждал вас сегодня. – Семенов вынырнул из лаборантской подсобки. На бородатом его лице расплывалась виноватая улыбка. – Забыли что-то?

– Нет, как раз не забыл. Отчет нужно срочно закончить. Я у себя в кабинете буду. Заходи, если что, подкину свежие номера «Знания – сила». Фантастику любишь? Там новая повесть Дмитрия Быкова. Вполне достойная.

– Спасибо, – смущенно улыбнулся Семенов. – Вы до самого позднего вечера?

– Как пойдет. Может, и до утра…

Первым делом Журавлев проветрил кабинет, включил негромко музыку на стареньком кассетнике и заварил себе крепкий кофе в колбе, чтобы не клонило в сон. Потом тщательно протер влажной салфеткой стол, подоконник, все тумбочки, удивляясь количеству накопившейся за несколько дней пыли, достал из закрывающейся на ключ нижней секции шкафа груду толстых канцелярских папок с завязками, разложил папки по годам и сам удивился, сколько времени прошло: первые отчеты датированы февралем 2012 года.

Сначала папки были совсем тонкие. Тогда Журавлев еще не понимал, как важно фиксировать на бумаге свои ощущения. С 2014 года количество записей стало прибавляться. Тут уже и чертежи, и простенькие схемы, сделанные от руки, по горячим следам. Журавлев развязал несколько самых толстых папок синего цвета, куда складывал не первичную, а уже систематизированную информацию. Многие записи ему позабылись, естественно, но кое-какие он помнил чуть ли не наизусть. В том числе три варианта итоговой статьи для журнала.

На самом деле параллельных миров, или объектов, как называл их для себя Журавлев, было намного больше, чем шестнадцать. Вполне возможно, их больше пятидесяти. Просто объекты было нелегко отделить друг от друга. По разным причинам. Часто из-за хаотично поступающей информации. Иногда Журавлев сам проявлял невнимательность и не успевал заметить различия с предыдущими. Имело значение и физическое состояние «контактера» в момент «контакта», а Журавлев научился хорошо контролировать себя только в последние пару лет.

А вот и первая попытка анализа на нескольких листочках, вырванных из ежедневника. Что удивляло Журавлева тогда и удивляет до сих пор, так это сильная похожесть зафиксированных объектов между собой при очень значительных расхождениях с тем миром, который был для него родным. В одном из миров началом развала СССР стала резня в Нагорном Карабахе, в другом – события в Абхазии, в третьем – «взорвалась» Осетия, в четвертом – Казахстан и Приднестровье, но суть от этого не менялась, в результате ослабления социалистической идеологии на национальных окраинах страны Советов обязательно брали верх радикальные националистические группировки, и страну разрывало на части центробежными силами. И так раз за разом. Во всех мирах. Кроме одного. Того, который был для Журавлева родным.

Национализм в мире Журавлева не беспокоил никого. Как и моноцентризм в принятии политических решений, и большой средний возраст политического руководства СССР, и ослабление идеологии, и технологическое отставание от капиталистических стран в некоторых отраслях промышленности, и неравномерность снабжения регионов продуктами питания и товарами первой необходимости. Никому не мешали техногенные катастрофы, аварии на двух АЭС, внутренние кризисы, цензура, «железный занавес», подрывная деятельность иностранных спецслужб, плановая экономика, холодная война, ограниченный контингент войск в братском Афганистане и неблагоприятная динамика цен на легкую самотлорскую нефть.

Интересно, что во главе деконструкции мировой социалистической системы стояли два опытных партаппаратчика – Михаил Горбачев, первый генсек, ставший президентом, и Борис Ельцин, первый президент, который повернул страну на капиталистический путь развития. Не во всех мирах и вариантах своей судьбы Горбачев действовал одинаково, но всегда объявлял о необходимости ускорения и перестройки, боролся с диспропорциями в экономике и товарным дефицитом, что приводило к еще большему дефициту, призывал к новому мышлению, разрушал Берлинскую стену. А вот в мире Журавлева, как ни странно, Горбачев ничем особенным не запомнился. Мирно отсидел свой срок в Политбюро, глубоким пенсионером был чрезвычайным и полномочным послом в странах Бенилюкс. Сейчас живет в Крыму. На госдаче в Форосе.

Не менее загадочна и фигура Ельцина, который во множестве миров возглавлял бунты против КПСС, воевал с сепаратистами на национальных окраинах, выступал на танке, как Ленин на броневике, прославился в качестве реформатора, когда два срока руководил Россией. В мире Журавлева он до самой почетной отставки оставался первым секретарем Свердловского обкома, никаких революционных стремлений не проявлял, но авторитетом у местного населения пользовался. Построил большой дом себе и отличное метро для областного центра, которое теперь носит его имя. Умер от сердечного приступа десять лет назад. Похоронен там же, в Свердловске.

Выводы напрашивались самые разные. Но Журавлев старался не зацикливаться. Он стремился к максимальной нейтральности. Хотел собрать побольше информации, а выводы, как он считал, будут делать другие люди. И ошибся. Если экспериментальные данные не соответствуют общепризнанным теориям и общественным ожиданиям, то намного проще объявить их несуществующими, чем попытаться осмыслить. А вдруг крепко стоящая на ногах теория в самом деле пошатнется? Ведь такого быть не может, потому что не может быть никогда. Учение классиков истинно, потому что оно верно…

– Вы с кем-то разговаривали, Всеволод Сергеевич? – м.н.с. Семенов осторожно приоткрыл дверь и быстро оглядел кабинет.

– Нет, это я сам с собой спорил, видимо, – развел руками Журавлев. – Рассуждал о высоких материях и научных истинах. Как ты наверняка помнишь, абсолютная истина – это полное, исчерпывающее знание о мире как сложно организованной системе. Относительная истина – неполное, но в некоторых отношениях верное знание о том же самом объекте. Что предпочтительней, по-твоему? Хотя можешь не отвечать. Не обращай на меня внимание. Ты за журналами?

– Ага, – растерянно кивнул Семенов.

– Забирай, они в углу, на тумбочке…

Когда шаги Семенова в коридоре стихли, Журавлев подтянул поближе телефонный аппарат. Набрал домашний номер. Жена взяла трубку после третьего гудка, словно ждала звонка.

– Ты где? – строго поинтересовалась Нина Павловна. – На работе?

– Нинуль, у меня тут проблемки небольшие возникли. – Журавлев изо всех сил сдерживался, чтобы в голосе не прозвучало волнение.

– Кто бы сомневался…

– Прости меня…

– За задержку на работе? – слегка удивилась Нина Павловна.

– За все прости. Если что, ты не верь. Все было не так. Вернее, не совсем так. И я тебя действительно очень сильно люблю.

Нина Павловна несколько долгих секунд молчала. Было слышно только ее дыхание в трубке.

– Ты там выпил, что ли?

Журавлев помотал головой, словно супруга могла его увидеть.

– Как стекло.

– Всеволод, что-то случилось?

– Извини, не могу больше говорить…

Аккуратно положив трубку на рычаги, Журавлев выдернул аппарат из розетки. Включил настольную лампу. За окном сразу сгустились сумерки. Пересчитал папки с результатами экспериментов. Вышло ровно двадцать. Разделил их на несколько стопок и связал бечевкой. Синие – отдельно. Многолетняя работа завершена. Забавно, но уничтожить ее – дело каких-то пяти минут. Для этого нужен жидкий гелий и любой тяжелый предмет. И даже без тяжестей можно обойтись. Инертный одноатомный газ без вкуса и запаха кипит при температуре, близкой к абсолютному нулю, и даже самая толстая папка под его воздействием почти мгновенно станет хрупкой, словно тонкое стекло. Достаточно будет уронить ее на пол, и получится куча мелких осколков. Останется собрать их в пластиковый пакет и отправить в корзину для мусора.

Некоторое время Журавлев колебался. Из его кабинета на пятом этаже хорошо просматривалась вся Крутая Горка. В вечерних сумерках поселок выглядел умиротворенным. Пока не стемнело, можно было разглядеть даже берег Оби. Журавлев подошел к окну и закрыл обе створки. Ему вдруг стало холодно. И холод был чудовищный, близкий к абсолютному нулю…

Пора. Надо перенести отчеты в лабораторию. Притащить в кабинет даже самый маленький сосуд Дьюара для гелия будет проблематично.

– Вам помочь, Всеволод Сергеевич?

От неожиданности Журавлев выронил часть папок, они раскатились по скользкому полу из керамогранита, он наклонился их собрать, но не удержал в руках оставшиеся. Распрямился. Выдержал прямой буравящий взгляд молодого вихрастого парня в серых брюках и льняной рубашке навыпуск.

– Так я могу помочь?

– А вы, собственно, по какому вопросу? – набрался духу Журавлев.

– По личному. – Парень усмехнулся и поднял с пола связку папок. – Лейтенант Терентьев. Давайте я вас провожу. Вы же куда-то шли?

Журавлев пожал плечами и медленно выдохнул. Стало чуть легче. Во всяком случае, пальцы рук опять шевелились.

– Если у вас есть время…

– Как раз со временем у меня полный порядок, – заверил лейтенант. – Его у меня вагон и маленькая тележка.

В лаборатории ждали еще двое. Один в сером летнем пиджаке, другой в клетчатой рубашке. Оба молодые, но постарше Терентьева. У стеллажей с криостатами замер в нелепой позе завхоз Обрывалов. Журавлев демонстративно громко с ним поздоровался, Обрывалов как-то суетливо кивнул в ответ и сразу съежился, словно из него выпустили весь воздух.

– Вы отдайте ваши папки лейтенанту и присаживайтесь, Всеволод Сергеевич, – предложил мужчина в клетчатой рубашке, стоявший у окна. – Терентьев, помоги… А то еще повредятся документы ненароком. Это же научные труды, много времени на них потрачено, с ними поосторожнее надо.

– Да, спасибо, – механически кивнул Журавлев. – Я полагаю, у вас ко мне какое-то дело.

– Вы правильно полагаете, – степенно кивнул мужчина в пиджаке. – Извините, Всеволод Сергеевич, мы не представились. Меня зовут Сергей Васильевич. Коллегу – Сергей Викторович. С лейтенантом Терентьевым вы уже познакомились, я думаю. В общем, у нас к вам будет несколько вопросов. И если вы не против, нам бы хотелось побеседовать с вами в более подходящем месте. Там, где никто не помешает…

Сергей Васильевич развернулся к завхозу, тот встрепенулся и, пятясь, покинул лабораторию.

– Не будем терять время. Поехали?

Журавлев проводил Обрывалова взглядом и коротко пожал плечами.

– А могу я сначала сходить в уборную?

Спускались вниз молча. Впереди шел лейтенант Терентьев. Журавлев старался не паниковать и смотрел только прямо перед собой. Казалось, в здании родного КБ стало еще тише, чем было. Словно кто-то накрыл его гигантским шумозащитным колпаком, чтобы никакие внешние силы не вмешались и не нарушили идеальную тишину. А где-то в самом центре этой тишины был сейчас м.н.с. Семенов, увлеченный фабулой фантастической повести «ЖД» про мужественных строителей монорельсовой системы, объединившей полуостров Камчатку и остров Сахалин…

Малоприметная семиместная «Волга» цвета «серый металлик» прошла через марсоградское КПП, практически не снижая скорости, пронеслась по косогору, с которого открывался лучший вид на изгиб реки, выскочила на широкое шоссе и взяла курс на Обск. В затемненных окнах замелькали фары встречных автомобилей. Журавлев зажмурился. Мысли лихорадочно метались. Что делать? Что говорить? Или лучше вообще молчать? Или просто смеяться в ответ на их вопросы? Или объявить, что информация в папках – плод фантазии, полет воображения. Да мало ли, что можно сказать. Помутнение рассудка случилось, в конце концов.

Минут через тридцать показались пригородные дачи. Еще столько же потребовалось, чтобы проехать до центра по ярко освещенным улицам Обска. Людей было много, несмотря на позднее время. Журавлев сначала удивился, а потом вспомнил, что сегодня третье воскресенье июля и все отмечают День города. Единственное место, куда праздник не добрался, – площадь перед Серым домом и помпезным зданием Обского областного комитета партии. Но даже в отсутствие людей водитель «Волги» не стал пересекать двойную сплошную, объехал площадь по кругу, сделал левый поворот в разрыве, резво проскочил под шлагбаумом и затормозил в арке Серого дома.

– Мы приехали, – коротко доложил кому-то по радиотелефону Сергей Васильевич.

На несколько минут пришлось задержаться на входе, пока Терентьев куда-то бегал, а дежурный старшина в новеньком камуфляже куда-то звонил. Потом Журавлев в сопровождении второго дежурного долго шел петляющими коридорами без окон, которые показались ему почти бесконечными. Пришлось спускаться по мраморным лестницам, опять подниматься, куда-то идти другими длинными коридорами, потом снова спускаться. И повсюду был серый линолеум, одинаковые двери без номеров и опознавательных знаков, имитирующие дуб панели из ДСП и обманчивый свет экономичных ртутных ламп.

– Ждите здесь, – сказал прапорщик, открывая ключом одну из безликих дверей в очередном коридорном аппендиксе.

Журавлев кивнул и оглядел комнату, куда его привели. Металлический стол, прикрученный к полу, несколько стульев, сейф, узкий шкаф, тумбочка с замком, на тумбочке электрочайник и пара грязных стаканов – обстановка скромная, но все же не тюрьма.

– Э-э, я сильно извиняюсь, но нельзя ли мне воды? – поинтересовался Журавлев у сопровождающего.

– Ждите, вам все объяснят, – недовольно буркнул прапорщик.

Журавлев осторожно присел на крайний стул и тут только заметил на стене портрет генерального секретаря в деревянной рамке. Нет, точно не тюрьма. В камере генсека не повесили бы. И дверь, кажется, не закрыта. Хотя ни о чем это не говорит, естественно. Куда уходить, если отсюда даже при большом желании невозможно самостоятельно найти выход? Но мысль о возможности побега застряла в голове, как заноза, и вызвала легкий приступ клаустрофобии. Журавлев подошел к двери, осторожно ее приоткрыл, убедился в том, что прапорщик ушел и коридор пуст, потом проверил наличие воды в чайнике, огорчился из-за ее отсутствия и вернулся на стул. Очень хотелось пить, есть, спать.

Несмотря на волнение, глаза закрывались сами собой. На часах было без четверти два. В голове прояснилось, все мысли куда-то ушли, осталась только строчка из любимой песни, которая крутилась, как закольцованная: «Я сегодня до зари встану, по широкому пройду полю, что-то с памятью моей стало, все, что было не со мной, помню…»

Журавлев подвинул стул поближе к металлической столешнице, пристроил голову на согнутую в локте правую руку и почти мгновенно погрузился в тяжелое забытье, слабо напоминающее сон…

– Выспались? – спросил кто-то над самым ухом. Голос был колючий и равнодушный.

Журавлев вскочил, потер глаза и опустил взгляд на часы – они показывали пять утра.

– Извините, – пробормотал, украдкой разглядывая собеседника.

Явно из начальства, судя по пиджаку и галстуку в такую рань. На вид – слегка за пятьдесят, но молодится. Стрижка полубокс, на висках седина. Если бы не усы, выглядел бы еще моложе. Взгляд усталый, видимо, сегодня не удалось заснуть. Или рано встал.

– Присаживайтесь, – предложил «моложавый», сдвигая в сторону стопку журавлевских папок. Он не торопился представляться, а Журавлев не решался спросить, как к нему обращаться. – Всеволод Сергеевич, я вас попрошу ознакомиться с этим документом и поставить свою подпись, что вы ознакомлены.

Журавлев взял непослушными руками лист бумаги и предложенную ручку, короткий текст был отпечатан на хорошем принтере, большими буквами, но вникнуть в его содержание никак не получалось.

– Что это? – Буквы плясали и расплывались перед глазами.

– Копия распоряжения Совета министров о создании исследовательского института, который будет изучать явление, открытое вами. Партия доверяет возглавить этот институт вам. А мне доверили сообщить об этом.

– Не п-п-понимаю… – Журавлев растерялся. Он меньше удивился бы, наверное, заочному обвинительному приговору суда. – Повторите еще раз. Как вы сказали?

– А что тут может быть непонятного? Вы же советский человек и патриот.

– Патриот, – с готовностью согласился Журавлев.

– Значит, как советский человек и патриот вы должны больше всего хотеть благополучия и процветания своей Родины. А в исследованных вами параллельных мирах Советский Союз усилиями наших идеологических врагов был уничтожен. Разве это справедливо?

– Нет, несправедливо, – еще раз кивнул Журавлев.

– Вот и займитесь этим вопросом. Восстановлением, так сказать, исторической справедливости. О материальной базе не беспокойтесь. Необходимым финансированием, фондами и всем остальным ваш институт будет полностью обеспечен в ближайшее время.

– Когда ехать?

– Если согласны, то можете… – «Моложавый» посмотрел на часы и на пару секунд задумался. – Сможете сегодня?

Журавлев сглотнул сомнения и кивнул.

– Хорошо бы еще знать, куда именно?

– А где, как вы думаете, имеются условия для создания такого института?

– В Дубне, – не раздумывая ответил Журавлев. – Там больше всего специалистов в области низких температур. В крайнем случае есть еще НИИ криогенной техники в Красноярске. У них база похуже, но если…

– Никаких «если». Дубна так Дубна.

– А я смогу заехать домой?

– Не беспокойтесь, вас сейчас довезут. И билеты доставят. И в Домодедове встретят. Только имейте в виду, ответственность на вас возложена огромная. Решение о создании этого института принимал Сам.

«Моложавый» кивнул на портрет за своей спиной и впервые за все время улыбнулся. Наверное, так мог бы улыбаться самый большой в мире советский самосвал БелАЗ…

Обратно в Крутую Горку Журавлев возвращался на той же семиместной «Волге», только уже один и с другим водителем. До машины его проводил вихрастый Терентьев: открыл дверь, подсадил, крепко пожал руку на прощанье. «Волга» уже тронулась, когда лейтенант вдруг отчаянно замахал руками.

– Ой, чуть не забыл, просили вам передать.

Журавлев с некоторой опаской взял у Терентьева запечатанный сургучом конверт из плотной коричневой бумаги, долго крутил его в руках и раскрыл только на выезде из Обска, когда показалась стела с надписью «Доброго пути». В конверте лежали пластиковая карточка-пропуск с символикой 100-летия революции и телеграмма-молния с шапкой «Политбюро ЦК КПСС», в которой сообщалось, что товарищ Журавлев приглашается в качестве почетного гостя на все юбилейные мероприятия, которые пройдут в Ленинграде с 5 по 9 ноября. А внизу стояла факсимильная подпись: генеральный секретарь ЦК КПСС В. В. Путин.

Журавлев вытянул ноги и долго смотрел, как проносится мимо чахлая степная растительность. У него уже не осталось сил удивляться…

Алексей Молокин

«Шерман» и Кукарача

Болванка в танк ударила,

болванка в танк ударила,

болванка в танк ударила,

и лопнула броня.

Советская народная песня. Исп. Егор Летов

1

Мне захотелось присесть, выкурить сигарету-другую, выпить глоточек вискаря – была с собой фляжка, конечно же, а как же! А запреты… я старше этих нововведений, мне можно… Да и ноги побаливали, честно говоря.

Я поискал лавочку, но не нашел, видимо, лавочки администрацией предусмотрены не были, и правильно, нечего рассиживаться, креативный человек должен жить стремительно, креативный человек подобен картине Кандинского «Стрела по направлению к цели», а рассиживаются да рефлексируют только бездельники! И еще – у креативного человека не болят ноги, потому что он молод и абсолютно здоров!

Аллея была пустынна, поэтому я без стеснения примостился на краешке невысокого бетонного постамента, под сенью, так сказать, экспоната. На постаменте стоял американский танк с красной звездой на башне. Табличка сообщала: «Средний танк «Шерман» М-4, воевал в составе…»

Танк явно побывал в бою, броня была в оспинах от попаданий, кое-где пробита, сталь вокруг пробоин вспухла, словно кожа вокруг заноз. Впрочем, покрашена машина была заново и аккуратно, а пробоины – они даже шарму какого-то придают, если, конечно, не думать, что стало с экипажем. Но ведь все это было давно…

Я достал фляжку «Джека Дэниэлса», свинтил колпачок, отхлебнул и закурил. Некоторое время я сидел, вдыхая сигаретный дым и чувствуя, как уходит боль из суставов, потом что-то заставило меня прислушаться. Откуда-то явственно доносилась гнусавая скороговорка банджо, что исполнял музыкант, я точно определить не мог – не то «Долог путь до Типперэри», не то «Камаринскую», играли где-то рядом, похоже, в танке, потому что больше было негде. Потом банджо замолчал, и над плечом раздался хрипловатый голос:

– Эй, бро, у тебя, похоже, вискарь, не угостишь ветерана? Да и покурить бы неплохо.

Я обернулся. Желтыми совиными глазами на меня смотрела сморщенная оливковая физиономия в старом танковом шлеме с неровно обрезанными наушниками. Там, где полагалось находиться наушникам, нагло торчали разлапистые уши, поросшие седым волосом. Не обращая внимания на закрытые люки, существо выбралось из танка и явило себя во всей красе. Краса была, прямо скажем, специфическая. Больше всего потенциальный собутыльник мой напоминал громадную бесхвостую крысу, облаченную в промасленный, латаный-перелатаный танковый комбинезон, отличия заключались в курносой щетинистой физиономии, почти человеческой, и коже грязно-зеленого цвета.

Пришелец? Хотя на пришельца стареющий любитель кантри явно не тянул, пришельцы не обитают в танках времен Второй мировой, а кроме того, инопланетян с пятиструнным банджо в мосластых лапах до сих пор не встречал ни один, даже самый буйный контактер.

– Ты меня видишь! – с довольным видом констатировал непришелец и добавил: – А еще слышишь и даже понимаешь. Да гремлин я, гремлин из Детройта, не парься, бро, Кукарача меня зовут. – И протянул темную кривопалую лапку, словно скрученную из ржавого стального троса.

– Вижу, – немного ошарашенно ответил я, машинально пожимая жесткую ладонь, – и даже понимаю, хотя с пятого на десятое. Я, знаешь ли, старый, а старые люди много чего видят и понимают, только помалкивают, чтобы прочие чего не подумали.

– Это правда, – согласился гремлин, – ну, еще дети видят, хотя они считают меня каким-то покемоном. А покемоны – это вообще кто такие?

– Это такие цифровые гремлины, – пояснил я. – У каждого времени, понимаешь ли, свои гремлины.

– И это тоже правда, – невесело вздохнул мой собеседник. – Ну, так как насчет выпивки? А то тебе одному многовато будет.

Он извлек откуда-то мятую алюминиевую кружку и протянул мне. Я плеснул.

Гремлин окунул в кружку мохнатое курносое рыльце, сглотнул, раскурил предложенную мной сигарету и выдохнул вместе с дымом:

– Ух! Its’ great!

– А что делает американский гремлин в России? – спросил я. – В России ведь своих гремлинов отродясь не было, неужели мы еще и гремлинов импортируем? И нафига, спрашивается?

– Ну, – сказал Кукарача, – это длинная история, но если хочешь, расскажу, а то без разговора и выпивка не впрок. Но и разговор без выпивки, сам понимаешь…

И покосился на ополовиненную фляжку.

– Ничего, у меня еще есть, – успокоил я его. – Так что рассказывай.

И он рассказал. Потом я как мог записал его рассказ, но сами понимаете, человек я пожилой, что-то мог перепутать, что-то неправильно понять, виски, опять же, да сам гремлин время от времени сбивался, морщил лоб, прикладывался к фляжке, чтобы взбодрить память, так что не взыщите. Хотя главное я, похоже, уловил.

2

Когда Кукарачу, добровольно явившегося, как и полагается стопроцентному американцу, на призывной пункт, определили на танк «Шерман», юный гремлин поначалу расстроился, но не так чтобы очень. Конечно, служить на «Аэрокобре» или «Мустанге» было бы куда престижнее, а уж на Б-17 и вовсе, тем более что на «Летающей крепости» и компания имеется – там братьев-гремлинов больше дюжины, да и гремгерлз из БАО[2], по слухам, к героям-летунам были вполне благосклонны. Ну а уж героем-то, как думалось Кукараче, на войне стать совсем нетрудно. Но, решил он, в конце концов, и «Шерман» тоже неплохо, все-таки не тыловой трудяга «Студебеккер», а настоящая боевая машина с 75-миллиметровой пушкой и аж двумя пулеметами, причем одним крупнокалиберным!

Мощь, одним словом!

Но вот когда Кукараче сообщили, что его танк отправляют в далекую Россию, гремлин слегка растерялся. О России он почти ничего не знал, слыхал, правда, что там страшно холодно, и поэтому все поголовно – и люди, и тамошние гремлины – вынуждены регулярно употреблять ядреный спиртовой антифриз под названием «водка». Это, надо понимать, чтобы на морозе кровь не загустела. А потом, разогрев как следует кровь, местные жители играют на неправильных треугольных банджо и меховых гармониках-трехрядках, и если уж вовсе раздухарятся – устраивают медвежьи родео или бьют друг другу морды под пение «Интернационала» и «Калинки-малинки».

Ну и еще, что они там все поголовно красные, вроде индейцев племени навахо или сиу, а стало быть, к цивилизованным существам в полной мере отнесены быть не могут. Вполне возможно, что тамошние гремлины тоже красные, и хотя Кукарача был в общем-то чужд расовых предрассудков, но, согласитесь, красный гремлин – это уже перебор! Гремлину полагается быть зеленым и чумазым! В крайнем случае – цвета хаки, если из потомственных вояк! Хотя если красного гремлина вымазать как следует в тавоте или мазуте, то в общем-то, может быть, и сойдет за своего. Хотя вряд ли!

Сам Кукарача происходил из старинной семьи ирландских гоблинов, чем весьма и весьма гордился. И с цветом, и с происхождением у него было все в порядке, и пах он, как и полагается порядочному гремлину, бензином и солидолом, а не каким-то дегтем да сосновыми чурками.

В давние, хотя и не слишком, времена, когда толпы ирландских переселенцев хлынули в Новый Свет, тамошние гоблины отправились вместе с ними. И пусть людям приходилось несладко в трюмах проржавленных насквозь скотовозов, гоблинам, вынужденным ютиться в машинных отделениях, а то и вовсе в трубопроводах, угольных ямах и свищущих паром изношенных котлах, приходилось во сто крат тяжелее. И если бы не вовремя обнаружившаяся природная склонность предков Кукарачи к машинерии, большинство плюющихся кипятком и задыхающихся паром ветхих посудин скорее всего благополучно упокоились бы на океанском дне вместе со своим живым грузом. Экипажами, пассажирами-ирландцами, ну и гоблинами, само собой.

И история Америки получилась бы совсем другой, вот даже как!

Однако все случилось так, как случилось, и большинство дряхлых паровых убожищ, которые и кораблями-то называть неловко, трудами людей и гоблинов, латавших дыры в изношенных паропроводах и изъеденных ржой бортах, достигли благословенных американских берегов, чтобы внести свой посильный вклад в дело процветания новой родины.

В САСШ гоблины быстренько натурализовались, устроившись работать в многочисленных механизмах, которые молодая Америка, как огромная пчелиная матка, плодила без устали и счета, и стали гремлинами. Вообще-то так их назвали люди, а причин возражать у гоблинов-гремлинов не было, тем более что репутация у прежних гоблинов была, прямо скажем, так себе. Что делать, не нашли себя мелкие, но энергичные существа в буколистической Ирландии, вот и безобразничали со скуки! Но Америка – это совсем другое дело! Это именно «дело», а если гремлин при деле, то тут уж не до хулиганства, хотя склонность к невинным шуточкам разного рода у гремлинов никуда не делась – традиции все-таки! Надо сказать, какая-то часть остроухих американцев, в основном молодежь, этим самым традициям следовала уж слишком рьяно, что способствовало формированию в сознании американского обывателя образа гремлина-вредителя, да еще и редкого придурка к тому же. Ну да, в лихие тридцатые и таких было немало, но ведь не только гремлинов, но и людей, и прочих разумных и не очень созданий. Впрочем, и сейчас дела обстоят не лучше.

Кукарача в дни бесшабашной юности тоже отметился в одной из молодежных банд Детройта, где, собственно, и получил свое прозвище.

А вообще – люди существа необъективные, пристрастные и склонные романтизировать свои пороки и слабости. Вон о мафии сколько трогательных фильмов наснимали, а чуть дело коснется гремлинов – так сплошные гадости.

Эх, люди…

Впрочем, война всех подравняла; правда, временно.

По-настоящему, по-гремлински, нашего героя звали, конечно, не Кукарачей, у него, как у всякого порядочного фольклорного существа, имелось истинное имя, только вот выговорить его было бы непросто, да и не полагалось истинное имя трепать где ни попадя, ну а Кукарача – да чем плохо-то? Ну, таракан по-человечьему, но ведь гремлины тараканам не враги. Если, конечно, последние не забивались в маслопроводы или между контактами новомодных электрических реле, тогда уж – простите, ребята, как говориться, ничего личного.

А кроме того, «Кукарача» – это песенка, причем развеселая. А наш гремлин был не чужд прекрасному, а уж тем более развеселому. Поскольку был молод, жизнерадостен, музыкален, да и сам немного поигрывал на банджо. Не треугольном, конечно, а настоящем, пятиструнном «теноре» с пятым колком посередине грифа, ослиной шкурой на барабане красного дерева и никелированными обручами, накрепко схваченными шестнадцатью полудюймовыми винтами.

С банджо он и разместился в танке М-4, хотя местечка в боевом отделении было маловато, но для банджо нашлось, а уж гремлину-то в любой машине место сыщется, тем более в такой громадине, как танк.

Так гремлин Кукарача и танк «Шерман» М-4 вступили во Вторую мировую войну.

3

Наспех склепанный транспорт в составе союзного конвоя, нещадно коптя, полз через Атлантику, с каждой пережеванной винтами милей приближаясь к исторической родине Кукарачи, Ирландии, с каждым часом все дальше унося гремлина и его танк от места рождения – родного Детройта.

Народец на транспорте подобрался ничего себе, вполне свойский народец, местные гремлины-моряки, всяческие котловые, поршневые, брашпильные, да еще руль-машинные, радиоламповые и антенные, впрочем, три последние разновидности спесиво полагали себя гремлинской аристократией и в дружеских посиделках в якорном колодце участвовали редко, предпочитая кучковаться в аппаратурных стойках радиорубки и капитанского мостика. Пренебрегали мазутой, стало быть, да и ладно, и без них было не скучно.

Кроме того, кто они такие? Обслуга, по сути дела, а вот танковые и аэропланные – другое дело, эти направлялись на войну, в основном в Англию или Африку, и только один из них, славный парень, почти виртуоз на банджо, шермановский гремлин Кукарача из Детройта – в далекую и непонятную, но уже легендарную Россию.

И вот уже Ирландия осталась за кормой, а в Исландии конвой переформировали, и транспорт наконец взял курс на северный русский город Мурманск.

В Мурманске танк доукомплектовали местными гремлинами, у которых, как ни странно, на всех четверых было только одно треугольное банджо и ни одного ручного медведя. Гремлины всего мира понимают друг друга, таково уж свойство этих пролетариев колдовского мира, хотя русские гремлины и использовали некоторые специфические словечки, но Кукарача быстро разобрался что к чему, а разобравшись – восхитился и дал себе слово обязательно освоить русский язык. Хотя бы на уровне вот этих специфических выражений-заклинаний, обладающих совершенно невероятной емкостью и мощью в сочетании с поразительной лингвистической простотой. Но это случилось после.

А сейчас четверо русских в мешковатых промасленных комбинезонах и рубчатых шлемах с обрезанными наушниками, настороженно набычившись, стояли напротив выбравшегося из люка мехвода американского гремлина.

Рожи у русских гремлинов оказались нормального зеленоватого цвета, хотя, безусловно, что-то красноватое в них имелось – розовые проплешины от подживших ожогов, и пахло от них гарью, паленой шерстью, окалиной, человеческой кровью, аммиаком, хлоркой и еще какой-то душной медициной.

Кукарача подумал, что так пахнет война, и ему почему-то стало неловко перед этими угрюмыми русскими. Однако, решив не заморачиваться – война всех подравняет, – он вытер лапы промасленной тряпкой, отбросил ее в сторону, изобразил на физиономии знаменитую американскую улыбку и сообщил будущим боевым товарищам:

– Хай, бро, я Кукарача, гремлин из Детройта, прибыл к вам в составе вот этого красавца.

И ткнул лапой через плечо в сторону танка.

Русские переглянулись, потом дружно уставились на Кукарачу. Ни малейших признаков дружелюбия на их суровых мордах не наблюдалось, так что гремлина даже холодком просквозило. Потом пожилой, с обгорелыми ушами, торчащими из шлема, тот самый, от которого несло копотью и железом, угрюмо проскрипел:

– Не знаем мы никаких гремлинов, тем более кукарач, так что валил бы, хлопец, куда подальше, хочешь – в свой Дыройт, хочешь – еще куда. И нечего тебе делать в боевой машине, присланной трудящимися Соединенных Штатов Америки в помощь воюющим трудящимся Страны Советов! Короче – сгинь, нечистая сила!

– Как бы не так! – немедленно окрысился Кукарача. Сдаваться он не собирался. Ну, горелые, ну и что из этого? Я им вон какой классный танк привез, а они еще морды воротят!

– Сгинуть-то я, конечно, могу, – ехидно ухмыляясь, сообщил он, – только мой «Шерман» без меня не то что затвором не шевельнет, а и вовсе не заведется. Потому что в документах ясно написано: «Танк «Шерман» М-4 с сопровождающим гремлином-механиком Кукарачей», во! А ежели кто из вас, парни, тому документу не верит, то хоть я гремлин и не обидчивый, только ведь по случаю знакомства и задницу надрать могу, не посмотрю, что союзники! Как нечего делать!

Кукарача и впрямь обиделся, даже разозлился, аж подпрыгнул. Меж вставшими торчком ушами зазмеились электрические разряды. Кривые ноги сами по себе принялись вытанцовывать коленца боевого буги, глаза вспыхнули багровым, словно стоп-сигналы гангстерского «Бьюика».

– Документ, говоришь, имеется? – выступил вперед русский с печальным висячим носом и крупной грушеобразной головой, на которой танковый шлем смотрелся какой-то камилавкой. Ну, прямо один в один биржевой гремлин с Уолл-стрит, только что не в деловой паре и лаковых туфлях, как положено брокеру, а в черном комбинезоне, стоптанных сапогах и с пистолетом в потертой кобуре на правом боку. – А ну, покажи!

– Да кто ты такой, чтобы мои документы проверять? – вскинулся было Кукарача, но техпаспорт и командировочное удостоверение все-таки предъявил.

Грушеголовый внимательно изучил замасленные бумажки, потом махнул оливковой лапой, поросшей редкими черными волосьями:

– Свой это, товарищи, прикомандирован к танку, все путем, так что мордобой отменяется, да здравствуют лендлиз и дружба народов больших и малых.

Русские что-то проворчали, но расслабились, хотя особого дружелюбия по-прежнему не проявляли. Да и с чего бы?

– Я тут навроде комиссара или политрука, если по-новому, – сообщил грушеголовый, – потому что я самый образованный. До войны по финансам специализировался, работал сейфовым в наркомате. Советская власть – она тоже умеет считать деньги, ты, американец, не думай, что мы в бизнесе не смыслим, научились-таки, – тут он подмигнул, – хотя отдельные недоработки покамест имеются. А звать меня, – тут он замялся, – в общем, Злыднем меня кличут! Это потому, что до революции я бордельным работал, можно сказать, пролетарий бордельного труда! Пугал всяких мазуриков в самом что ни на есть процессе…

Злыдень зажмурился, видно, вспомнил что-то, и довольно ухмыльнулся:

– Вот помню… эх, ладно, было, да прошло! Потом пришли большевики, освободили падших женщин, ну и нас заодно, бордельных, ломбардных и прочих малых городских. Ну, я помыкался малость по столичным закоулкам, да и устроился работать в сейф. В наркомате у нас тоже бывало весело. У меня-то в сейфе помимо секретных протоколов завсегда бутылка-другая спиртного напитка имелась. Полезет в сейф какое-нибудь канцелярское мурло за пузырем, а я ему: «Бу-у!»

– Уймись, Злыдень, – беззлобно прервал его пожилой, тот самый, с обгорелыми ушами. – Ну право слово, какой из тебя политрук? У тебя только твое «Бу-у!» на уме, хотя, надо сказать, несмотря на свои мелкобуржуазные замашки, броневой ты хороший. Если бы не ты, сгинула бы наша бэтэшка, а заодно и мы вместе с ней. Панцерцверги болванку прямо в лоб влепили, – пояснил он Кукараче, – и если бы не наш броневой – хана бы нам всем. Хотя танк все равно списали, а нас вот сюда…

– Уж да! – приосанился Злыдень-броневой. – А все потому что опыт! Сейф – это ведь тоже броня. Меня так просто не вскроешь. Во, глянь!

Он стащил с головы шлем-камилавку, и Кукарача увидел жуткий багровый рубец, пересекающий лысую голову от бровей до затылка.

– Шатун, – коротко отрекомендовался пожилой. – Сам из паровозных, котловым служил, в Гражданскую состоял при бронепоезде «Федор Раскольников», а до этого с цыганами кочевал, из таборных я, стало быть, при кузне обретался. Так что с железом с младых когтей накоротке. На войне с первого дня, начинал на Т-26 поршневым, потом на БТ-7, уже моторным, горел три раза, теперь вот здесь.

Шатун посмотрел на танк, покачал кудлатой башкой:

– Двигун-то бензиновый, лучше бы, конечно, дизелек, а так с виду ничего себе машина, только пухлявая какая-то, словно попадья на сносях. Да и высоковата. А танк должен по земле стелиться, ровно ящерка. Ну ладно, повоюем – поглядим.

И добавил негромко:

– Бензин… Уж очень гореть больно, с бензином-то…

Третий, весь какой-то птичий, подвижный, с желтыми глазами, клекотнул:

– Жулан. Орудийный, башнер, короче. Пушка, пулеметы, прицел… Все, что целится и стреляет.

И замолчал, полагая, наверное, что сказанного достаточно. Только глаза смотрели словно насквозь, жутко, безжалостно и зорко.

– Начинал затворным еще на «поповках», служил прицельным на «Новике», в Гражданскую – тачаночный в Первой конной, потом с нами на бэтэшке, боевой парень, только говорить не горазд. А сам он по происхождению из вольерных будет. При ловчих соколах кровопийцы-императора состоял, пока служить не пошел, – пояснил Злыдень, – происхождение, конечно, сугубо не пролетарское, да и к трудовому крестьянству никаким боком, но спец классный, тут ничего не скажешь!

Ну и последний, Дубок. Ну-ка выдь! Чего ты за спину Шатуна прячешься? Покажись, поросль младая, неотесанная!

Дубок у нас совсем зеленый, из лешачков он, лес его вырубили, чтобы, значит, враги к дороге незаметно не вышли, ну он в армию и подался. Добровольцем. Ладит с железом на данный момент неважно, лешачки ведь больше по живому специализируются, а у нас броня, порох, тротил да горючка. Но обвыкается понемногу на своем месте, тем более что силушки у него хватает. Укладочный он, боеукладкой ведает. Справляется, да и в бою уже разок побывал, обстрелянный. Только все равно его к деревьям тянет. Зато с ним мы ни в лесу не заплутаем, ни в болоте не увязнем, хороший лешак, коли захочет, всегда куда надо выведет. А если кто ему не по нраву – то и насмерть заплутать может. Но Дубок у нас еще молодой, до матерого лешего покамест ему как нашему танку до Берлина.

Ну а теперь, гражданин Кукарача, рассказывай, из каких будешь, где служил, что умеешь, а мы послушаем, да и решим, кем тебе быть в нашем экипаже.

– Ну… – Кукарача замялся. – Я сам из ирландских гоблинов, но родился уже в Штатах. Пока не позеленел и в разум не вошел, малость похулиганил, банда у нас была, «Детройтские койоты», кары полиции портили, кофемолки домохозяйкам, пожарные гидранты откручивали, в общем, гадили по мелочам. По молодости казалось весело. Потом набрал цвет, повзрослел, скучно стало, мысли промежду ушей зашевелились, подумал, да и пошел работать на «Катерпиллер». Это бульдозер такой. Здоровенный, как гараж у Аль Капоне. Мы с ним по всей Америке дороги строили, тем более что с другой работой стало туго. Великая депрессия, может, слышали?

Русские покивали, наслышаны, дескать, про кризис капитализма в общем и про Великую депрессию в частности.

– Ну вот, я на «Катерпиллере», почитай, всю страну от Мичигана до Техаса проехал, тем более что трудился на подвеске и гусеницах. А потом война началась. В авиацию меня не взяли, на флот – тоже. Так вот я и попал в танкисты.

– Подвеска – это то, что надо, – подумав немного, сказал Шатун. – Будешь у нас ходовым, и, кстати, а что твое имечко значит? Уж больно чудно́ звучит – Кукарача!

Гремлин побледнел до прозрачности, засмущался, прямо как весенняя березка на границе с Канадой, и выдавил запинаясь:

– Кукарача – это таракан по-испански. Так меня в банде прозвали за то, что я шустрый, как таракан.

– А ничего, подходяще, – неожиданно одобрил Шатун. – Вот и шустри давай, Кукарача, чтобы танк наш был проворным, как таракан, и ни один фашистский панцер его прихлопнуть не мог.

– Только я все-таки не понимаю, вы гремлины или нет? – осмелел Кукарача. – У нас гоблины, которые при технике, зовутся гремлинами. А у вас?

– Мы народ, хотя и малый, – серьезно ответил Шатун. – А как нас называть – дело десятое. Война-то народная, понимаешь, американец?

Так Кукарача стал ходовым в танке «Шерман» Т-4, или, как его называли русские, – «Эмчи».

4

– Зеленые совсем, – сказал Шатун, – вроде тебя. Погибнут же, хорошо, как не в первом бою!

Кукарача внимательно посмотрел на пятерых направляющихся к танку солдат. Ничего зеленого, на его взгляд, в этих пацанах не было, обычные молодые ребята, разве что росточком не вышли, а так – люди как люди.

– Зеленые, – пояснил Шатун, – это значит по-русски неопытные, необстрелянные. Старый-то экипаж – вот толковые парни были, а все равно кто в госпитале, а кого и вовсе нет больше… Болванку-то Злыдень сдержал, да все равно людей осколками побило. Слабые они, люди.

– Слабые, не слабые, а войны все равно затевают, – сварливо заметил Злыдень. – И чего им неймется, спрашивается? И жизни-то человечьей всего на один глоток, а туда же! Вот малый народ не воюет и в свары свои людей не втягивает. Хотя по сравнению с людьми мы, конечно, ух какие живучие!

– А мы разве не воюем? – осторожно спросил Кукарача. – Мы ведь тоже в танке. Вместе с людьми.

– Воюем-то мы, конечно, воюем, да только на войне мы, так сказать, технический персонал. Наше дело – чтобы броня держала, орудие стреляло, мотор работал, боеукладка не взрывалась да гусеницы не рвались. А остальное – люди.

– Не прав ты, Злыдень. – Шатун достал откуда-то папиросу, покосился на ровные ряды снарядов, втянул запах латунных гильз, нитроклетчатки, тротила, подумал и засунул папиросу за ухо. – Не больно-то нашим солдатам хочется воевать. Для них война – это работа, которую надо сделать, а коли не успеешь – другие доделают. А вот те, которые все это затеяли, – они не здесь, не в танках, не в самолетах, и вообще… Они, может быть, и не люди вовсе.

– Как это не люди? – удивился Кукарача. – А кто же тогда?

– Не люди, – отрезал Шатун.

5

Вы можете говорить все что угодно о российских дорогах, но на самом деле вы ничего о них не знаете, если не служили ходовым гремлином! У «Шермана» подвеска нежная, на пружинах, катки попарно собраны в тележки, в общем, мест, куда может забиться грязь, хватает! Да и ломаться там есть чему, а если так – то что-нибудь непременно ломается. Так что работа на «Катерпиллере» теперь казалась Кукараче отдыхом в Лас-Вегасе. Хотя, по правде говоря, в Лас-Вегасе гремлин ни разу не был, там своих хватает, рулеточных, бильярдных и прочих забубенных ребят, хотя, может быть, Злыдень там бы и прижился, опыт все-таки!

Но гремлин старался. Хотя на учебной трассе его пару раз выдергивали из грязи суровые гремлины-тридцатьчетверочники, при этом «Эмчи» вставал на дыбы, а толстенный стальной трос истончался и звенел от напряжения.

– Ничего, научишься, – сказал какой-то русский гремлин, прибирая трос. – Ты вот что, паря, ты бревнышко с собой вози, в случае чего зацепишь за траки и выгребешь. Мы все так делаем.

И Кукарача учился.

А потом начались военные будни.

Война – это грязь и еще кровь. Крови хватало на всех, но ходовые в крови купаются в самом прямом смысле. Лопающиеся тела под гусеницами, свои ли, чужие ли – кто разберет! Страшная жижа, смешанная с грязью или снегом, продавливается меж траков, и не понять, кто это был – свой, враг, человек, гремлин, панцерцверг, – был, и не стало. Кукарача думал, что от крови он скоро покраснеет, но не покраснел, а только поседел.

И человеческий экипаж, вчерашние мальчишки, уже врос в войну, повзрослел сразу, рывком, потому что медленно взрослеть было некогда.

Кукарача научился удерживать подвеску от поломок, когда танк рвал с места, как таракан, юзом сползал в низины, чертом выскакивал на холмы, коротко тормозил, давая время башнеру на выстрел, и мгновенно скатывался, не давая врагу прицелиться и выстрелить. И попасть. Но они все равно попадали, и тогда где-то наверху зло выл от боли поймавший очередную болванку Злыдень, хрипло матерился Шатун, заставляя работать раскаленный мотор, что-то невнятно шелестел Дубок и гортанно клекотал Жулан, восстанавливая сбитую юстировку прицела.

Кукарача научился чувствовать каждого из них, чувствовать как самого себя, но не отвлекаться попусту, потому что чужие снаряды то и дело норовили вышибить из гусеничной ленты несколько звеньев или заклинить парные тележки подвески, и случалось, вышибали и заклинивали. И тогда Кукарача, морщась от боли в надорванных сухожилиях, стягивал стальные звенья, чтобы «Шерман» снова мог сражаться или хотя бы дотянуть до своих.

Война – это не только бои, это еще и бесконечные ремонты, долгие марши своим ходом или на железнодорожных платформах под бомбами, это скверный бензин, от которого деликатный двигатель «Шермана» начинал задыхаться, и, конечно же, всегда не вовремя. Это бесконечный труд, нудный и выматывающий, с редкими передышками, и взять бы в лапы банджо да повеселить экипаж, сыграв что-нибудь веселое, ну, хотя бы ту же «Кукарачу». Да только пальцы огрубели и скрючились. Для железа годятся, для музыки – нет.

Но Кукарача все равно играл, и Шатун ему вторил на своем треугольном банджо, которое называл балалайкой. И ничего, всем нравилось. Даже «сачки» и «кавыки» приходили послушать. Это гремлины, которые воевали на самоходках и танках КВ.

«Мы гремлины, – думал иногда Кукарача. – Поют же русские «Гремя огнем, сверкая блеском стали, пойдут машины в яростный поход…», гремлины – это от русского слова «греметь»! Так что все правильно, и я попал куда надо. А значит, мы – то есть я, Кукарача, ходовой, Шатун, моторный, Злыдень, броневой, Жулан, орудийный, Дубок, укладочный, все мы гремлины танка «Шерман» М-4, или попросту «Эмчи». Экипаж. И не важно, что люди о нас не знают».

6

Встречный танковый бой бывает нечасто. Встречный бой – это когда своя и вражеская пехота, посеченная курсовыми пулеметами насмерть, легла под гусеницы ослепших от ярости, прущих лоб в лоб танков.

Во встречном бою у тех, кто снаружи брони, шансов практически нет, но и у тех, кто внутри, их тоже немного. Потому что любую броню можно пробить, а если не получается пробить броню, можно повредить двигатель или ходовую, заклинить башню и добить покалеченный танк, хватило бы только техники, потому что и твои потери будут жестокими. Но во встречном бою с потерями не считаются, и побеждает тот, чья броня прочнее, лучше оптика, больше калибр. Тот, кто быстрее, наглее, изворотливее, кто жесток к технике и экипажам и, конечно, при прочих равных, у кого больше танков. Впрочем, танкисты видят бой через узкую смотровую щель, через триплекс командирского перископа или через прицел. Так что жуткое величие встречного танкового боя для них недоступно, для них бой – это труд и смерть. А насчет величия и прочего дешевого глобала – обращайтесь к писателям, желательно в бою не бывавшим никогда. Вот у этих величия хоть отбавляй!

– Кукарача, – надсаживался Шатун, – Кукарача, давай срочно в орудие!

Почему в орудие, там же место Жулана? Хотя все равно ходовая в хлам, в бою не починить, поймали-таки на развороте фугасом!

Кукарача скользнул по танку – двигатель сдох, расколот блок цилиндров, броня – от борта до борта, похоже, подкалиберным попали, башня тоже побита, но ворочается, хотя и с натугой, погон клинит. Орудие – орудие в порядке, и в укладке четыре снаряда, три бронебойных и осколочно-фугасный. Ладно хоть не горим, но это временно. Главный экипаж… Люди, скорее всего, убиты, а если и ранены, то все равно не бойцы. Отвоевался, похоже, наш «Эмчи»! Ведь воюют-то люди, а людей больше нет.

Но есть гремлины! А война – это работа, которую так или иначе нужно сделать.

– В орудие! – яростно прохрипел Злыдень. – Шевелись, немочь американская!

– А вы? – начал было гремлин.

– А мы теперь снарядные! – зло громыхнул Шатун. – Три бронебойных и один ОФ. Вон Дубок у нас осколочно-фугасный, остальные бронебойные.

Лешачок как-то по-детски виновато улыбнулся и развел руками-веточками. Мол, виноват, не выпало мне бронебойным, а жаль!

– А почему я? – спросил Кукарача. – Вон Дубок, он самый молодой, а я уж с вами…

– Разговорчики! – оборвал его Шатун, но пояснил: – Дубок не справится, он с железом не шибко дружит.

Кукарача на миг зажмурился и нырнул в орудие. Стало горячо и душно, гидроамортизатор откатника истекал вонючим масляным потом, в стволе свербело от пороховой гари.

– Оптика разбита, наводи по стволу, – услышал он. – Затвор!

– Ты знай себе наводи, а мы уж как-нибудь попадем! – прорезался Жулан. – Давай шевели затвором. Ну!

Кукарача сдвинул затворный клин, почувствовал, как в казеннике лязгнуло и потяжелело, потом мягко клацнуло, и затвор закрылся. Гремлин с натугой довернул колпак и скорректировал вертикаль, поймав в зубчатый кружок дульного среза маленькую коробочку далекой цели.

– Огонь! – скомандовал он сам себе и ударил бойком по капсюлю.

В глаза плеснуло пламя, а нутро обожгло так, что Кукарача чуть было не заорал в голос, но сдержался. Болезненно охнул откатник, потом затвор снова лязгнул, выхаркнув на пол горячую латунную гильзу, зло воняющую пороховой гарью.

«Прощай, Жулан, – подумал Кукарача, – глядя через дрожащее красноватое марево, как вражеский танк дернулся, бессильно уронил пушку и задымился».

– Заряжай! – раздалось из боеукладки.

И снова в камору лег снаряд.

«Кто бы это мог быть? – подумал гремлин. – Хотя какая теперь разница!»

– Наводи, сопля атлантическая, уснул, что ли? Крутись давай, шестеренка пятеренчатая!

«Злыдень, – понял Кукарача, – конечно же, Злыдень».

Он поймал дергающимся стволом новую цель и выстрелил.

«Бу-у-у!» – длинно разнеслось над полем, и угловатый вражеский танк взорвался, высоко подбросив башню. Видно, Злыдень изловчился влепиться в боеукладку. И не стало Злыдня.

Потом не стало и Шатуна. Танк, в который он угодил, не загорелся и даже не задымил, а просто замер, и почему-то сразу стало ясно, что танк убит. И все, кто в нем был, тоже. Аккуратистом был Шатун по жизни, таким и остался.

– У меня бронепробиваемость плохая, – ерзая в каморе, стеснительно пожаловался Дубок. – И вообще переживаю я, вдруг промахнусь? Так что я лучше по ходовой ударю, можно?

Кукарача сглотнул, в горле встал комок. «Не могу я так, – думал он, – это неправильно, почему я остался? Хотя это ненадолго…»

– Прощай, Дубок, – сожженным голосом прохрипел он, – прощай!

И выстрелил.

Над чужим танком выросло косматое дерево взрыва. Кукарача видел, как из развороченной ходовой вражеского танка вывалился здоровенный, почти квадратный панцерцверг, одетый в дымящуюся черную кожу. Он попытался запихнуть на место вывалившиеся катки, потом махнул лапой и снова нырнул в танк. Башня стала медленно разворачиваться, шевельнула стволом, выцеливая «Шерман».

«88 миллиметров, – отстраненно подумал Кукарача. – Ну, вот и я, парни. Вот и я!»

7

– А потом я оказался на свалке. – Гремлин печально посмотрел на опустевшую фляжку, уже вторую за сегодняшний вечер, покосился на меня, но я сделал вид, что не заметил. Искать магазин мне не хотелось, да и ноги все-таки побаливали. Не ходок я теперь по магазинам!

Кукарача вздохнул, но настаивать не решился и продолжил:

– Отправили, короче, нас с «Эмчи» на переплавку. Удивительно, но танк в том памятном бою не сгорел, только и ремонтировать нас с «Шерманом» было себе дороже, да и своих танков русские к тому времени понаделали достаточно.

Гремлин грустно улыбнулся, губы у него были коричневые, в серых старческих пятнышках, а щетина на морде совершенно седая, словно жухлую траву побило ранним морозом.

– Ну и народец проживает на российских свалках! Не то психи, не то гении, но философствовать горазд каждый, причем на свой манер. А уж какую гадость пьют! Но об этом как-нибудь потом…

Вот когда приехали бывшие союзники, земляки-американцы, и пустили под пресс тысячи вполне работоспособных «Студебеккеров» вместе со служившими на этих грузовиках гремлинами, мне стало как-то не по себе. Одно дело погибнуть в бою или даже кончить свои дни вместе с полумертвым танком в мартене, а другое – вот так… Неужели в России этим «Студебеккерам» не нашлось бы дела? Война кончилась, наступил мир, но что-то сломалось в людях и гремлинах.

Но я в мартен так и не попал, потому что нежданно-негаданно забрали меня в Музей бронетанковой техники, что в Кубинке, под Москвой. В тамошних мастерских меня немного подлатали, в основном так, для вида, и определили в ангар с советской бронетехникой, правда, потом перевели к американцам, у них там с британцами ангар общий.

Кукарача помолчал, потом извлек откуда-то банджо, тронул корявыми пальцами невесело прошелестевшие струны, но играть не стал и тихо спросил:

– Что, мы теперь и вправду враги?

Я промолчал, не зная, что и сказать.

– А ведь меня обратно в Америку забирают, – вздохнув, сообщил гремлин. – Какой-то коллекционер «Эмчи» мой купил за большие доллары. Говорят, там меня подремонтируют, поставят на гусеницы, так что я еще, может быть, потопчу землю.

– Потопчешь, – согласился я. – Сейчас модно реставрировать старую технику, наверное, люди хотят вспомнить, что когда-то они были другими.

– Может быть, – не стал спорить Кукарача, – все может быть. Хорошо бы, если так.

Мы помолчали.

– Ну, мне пора! – Я поднялся, прибрал пустую посуду, огляделся в поисках урны, не обнаружил и сунул фляжки в сумку. Мне действительно было пора, праздничный вечер кончился, рухнул в безалаберную весеннюю ночь и радостно утонул в ней. Со стороны эстрады доносились какие-то совсем уж нечеловеческие вопли артистов, а может быть, празднующих. Я вздохнул, выпито было все-таки немало, а мне еще топать до остановки и топать.

– Прощай, человек, – сказал гремлин. – Я заметил, тебе трудно ходить, так что прощай, солдат!

– Прощай, – отозвался я, – прощай… солдат!

Максим Черепанов

Еще одна из рода Felis

– Миш, ну я не могу, когда она смотрит…

Двуногий смеется.

– Ты что, это всего лишь кошка.

– Ну, Миш…

Вздох.

– Принцесса, брысь!

Я недовольно дергаю правым ухом. Когда проводишь дни, один за другим, взаперти в четырех комнатах, жизнь скудна на события. Конечно, ритуал размножения двуногих – не Бастет весть что, но хоть какое-то развлечение. Они такие забавные, когда пыхтят и принимают дурацкие позы.

– Брысь, я сказал!

Уже по замаху я вижу, что тапок летит мимо, и никуда не трогаюсь со спинки компьютерного кресла. Он шелестит в полуметре от меня, мягко стукается о книги на полке и падает вниз. Я зеваю.

– Можно я в нее подушкой кину? – предлагает самка.

– Не надо. Во-первых, не попадешь, во-вторых, если попадешь, она тебе этого никогда не простит.

Умница.

– Пфе! По-моему, она и так меня ненавидит.

– Таня, она всех ненавидит. Это форма отношения к миру.

– Мы трахаться будем или философствовать?

– ТАК, – с металлом в голове говорит двуногий и изображает, что встает. Я вылизываю правую лапку. Лишь дождавшись, пока он действительно встанет, лениво спрыгиваю на пол и ухожу, презрительно подергивая хвостом.

Единственный козырь двуногих – это размеры. Если бы они не были такими огромными, миром давно правил бы мой Народ. Эти здоровенные создания ужасно самонадеянны, практически беспомощны в темноте и не читают запахи. А главное, они абсолютно не видят тонкий мир и его обитателей. Удивительно, как при таких убогих органах чувств им удалось столь массово расплодиться.

– А-а, да-а, милый! Ах! – доносится из спальни.

Еще и возмутительно шумные вдобавок.

Царственно иду по коридору, распугивая призрачных слизней. Зеленая, синяя, серая мелочь спешит убраться с моей дороги, утекая сквозь двери и стены, – ощущают, что я не в духе. Они не опасны, если маленькие и неяркие, а мои когти разят и в тонком мире. Вот фиолетовый слизень размером с мою голову наполз на случайно залетевшего в квартиру жука и запульсировал. Жук дернулся, засучил лапками и затих, а слизень стал чуть больше и ярче. Он по-прежнему слишком мал, чтобы угрожать даже мне, но рефлекторно бью его лапой, и когти рассекают его на части, которые бледнеют и тают в воздухе на глазах.

Двуногие поддерживают наше логово в относительной чистоте с помощью мокрой тряпки и шумного ящика, втягивающего в себя пыль. Надо же вносить свою лепту.

Задираю хвост и обильно помечаю выходные туфли самки. А незачем бросать их в коридоре где попало. Кинуть подушкой, значит, я тебе это припомню, глупая швабра. Главная самка здесь – я! И если уж на то пошло, появилась тут гораздо раньше…

* * *

Тогда, еще совсем маленьким котенком, я лежала на лестничной площадке и умирала. Ужасно хотелось есть и пить, глаза гноились. Иногда мимо проходили двуногие, и тогда я подавала голос. Тихо, безнадежно. Сил не было. Один раз остановился двуногий, и я, пища, побежала к нему, но он пнул меня задней лапой, дохнул спиртовыми парами и пошел дальше.

Когда я очнулась, в ушах стоял негромкий нарастающий звон. Я подняла мордочку и увидела под потолком медленно сгущающуюся радугу.

– Нет! – крикнула я. – Слишком рано!

Радуга не слушала, ей было все равно. Я попробовала встать и упала. Цвета под потолком стали ярче. Призрачные слизни, тогда они казались мне огромными, стали стягиваться вокруг меня в ожидании поживы.

И тут на площадке остановился очередной двуногий. Я плохо различала его силуэт, и скорее всего меня ничего хорошего не ждало, но это был последний шанс. С трудом встав на подгибающиеся лапы, я подбежала к нему и забралась по штанине. Двуногий взял меня в руки и поднес к лицу. В его глазах я прочитала жалость, боль и грусть от того, что придется оставить меня здесь.

Он уже начал наклоняться, чтобы поставить меня обратно на пол, и я воззвала к Бастет в первый раз за свою короткую жизнь. Богиня отвечает не всегда и не всем, но мне повезло.

Грязный подъезд залило сиянием, которое видела только я, и невыразимо прекрасная фигура с телом, как у двуногих, и головой кошки, ростом куда выше него, встала рядом и коснулась лба двуногого странного вида музыкальным инструментом. До сих пор не знаю, сама богиня это была или одна из ее асур, но в тот момент мне было не до того.

В воздухе поплыл тонкий, печальный, чарующий звук. Двуногий постоял немного, потом решительно посадил меня на плечо и пошел по ступенькам вверх. Уверена, он до сих пор думает, что это было целиком его решение.

* * *

Самка ходит с большим животом. Я сижу у входной двери и перемурлыкиваюсь с Тимофеем, который томится с той стороны. Никогда не видела его глазами, только через запах. Он большой и пушистый. От его спокойного, мужественного голоса у меня по телу бегут мурашки и хочется прижаться к полу.

– Сбеги, – говорит он, – просто кинься в дверь, когда она откроется. По лестнице десять этажей вниз, а там во двор. Мы сможем быть вместе. Я все здесь тебе покажу. А если захочешь – просто вернешься.

Объясняю ему, что еще не готова так резко поменять свою жизнь. Тимофей фыркает, встает на задние лапы и точит когти о дверь. Его запах сводит меня с ума. Предложение сбежать и пожить вольной жизнью, конечно же, на время, перестает казаться мне таким уж безрассудным. Возможно, что я…

Тимофей внезапно шипит, и я слышу, как он яростно бьет лапами. При этом нет никаких посторонних звуков и запахов. Такое впечатление, что он сражается с пустотой.

– Что случилось? С кем ты там? – взволнованно спрашиваю я, бегая возле двери. Тимофей не отвечает, а значит, там все серьезно. Пустите! Я должна ему помочь!

– Миш, что-то она разоралась там в коридоре.

– Весна же. А там кот дворовый болтается в подъезде, видел, когда мусор выносил. Чует кавалера.

Тимофей утробно воет, шипит, снова воет, снова бьет лапами. Я слышу его тяжелое дыхание.

– Прости, – говорит он, – не удержал. Слишком большой.

Дверь наливается багровым пузырем, и я вижу, как через порог перетекает огромный слизень размером с кресло. Моя шерсть встает дыбом, я пячусь назад. Такая тварь может сожрать не то что меня, даже двуногого. Не сразу, конечно, постепенно. Я видела в окно двуногих, к которым присосался крупный слизень и гложет их изнутри. Неприятное зрелище.

Это моя территория, тварь!

Я бью лапой и отскакиваю, прыгаю и бью снова. У этого слизня прочная шкура, порезы медленно затягиваются. Он источает опасность и пахнет смертью. Не исключено, что он даже разумен – не так, как Народ, конечно, нет, но хотя бы на уровне двуногих.

– Прочь! – кричу я и атакую.

Удар, отскок. Удар, отскок.

– Что-то она там совсем разбушевалась…

– Принцесса, фу!

Слизень все-таки продвигается в коридор практически наполовину, и я бросаюсь в решительную атаку, бешено молотя лапами, кромсая призрачно-бугристую багровую плоть.

– Вон из моего дома! – кричу я.

Тварь делает встречный выпад, и я не успеваю убраться с ее дороги. Меня обволакивает душный туман, лапы подкашиваются. Пытаюсь отползти, но багровое марево застилает все вокруг, давит на грудь. Утекают силы. Не могу вздохнуть. Рывок. Еще. Не могу.

– Миша, у нее там какой-то прям приступ.

– Весна называется этот приступ. Может, выпустим?

– Ага! Котят сам топить будешь?

Темнеет в глазах, и я снова вижу под потолком наливающуюся радугу. Лапы почти не подчиняются. Хоть бы один глоток воздуха! Хоть. Бы. Один. Похоже, что все…

Внезапно хватка слабеет. Извиваясь на полу, я отползаю в сторону, трясу головой, пытаюсь отдышаться и прийти в себя. В коридоре шипит и воет Тимофей – это он напал на слизня сзади и купил мне драгоценное время. Напал и, похоже, увяз – я слышу, как шипение сменяется хрипом.

На негнущихся лапах я ковыляю к двери, бью лапой и впиваюсь пастью в багровый кисель, торчащий с моей стороны. Рву призрачную плоть, рассекая покровы слизня, вытягиваю его на себя. Ну же, тварь, я здесь, тебе же больно, давай…

Слизень делает бросок ко мне, выпуская Тимофея, но на этот раз я успеваю отскочить. Отдышавшись, мы атакуем его с двух сторон. Удар, отскок, удар, укус, отскок. Наконец мы заматываем незваного гостя, тварь с видимым усилием втягивается в стену коридора и ползет внутри вдоль нее. Я бегу рядом и бью лапой багровые ломти, если они ненароком высовываются из стены на моей стороне. Слышу, как Тимофей мечется за дверью, ему дороги нет, с той стороны стены – другое логово.

– Миша, она обои обдирает!

Звук отодвигаемого кресла. Двуногий подхватывает меня и несет. Я шиплю и пытаюсь вырваться, но тщетно.

– Принцесса, угомонись.

Он садится за стол у своей любимой светящейся цветной доски, кладет меня на колени и гладит. Я пристально наблюдаю за стеной, но, кажется, пронесло. Слизень решил, что хватит с него проблем, и выбрал соседнее логово. Там нет никого из Народа, только пожилой двуногий и бесполезный пес. Собаки видят слизней, но ничего не могут им противопоставить. Соседей жаль, но ничего не поделаешь.

– Глупое создание, – говорит двуногий и чешет меня за ухом, – ты чего буянишь? Сиди спокойно.

«Глупое создание, – думаю я, начиная потихоньку мурлыкать, – тебе или твоей самке только что спасли жизнь». Конечно, не из любви к ним, нет. Бастет, в мудрости своей, создала двуногих для того, чтобы они обслуживали Народ, кормили, гладили и меняли лоток и ничто не отвлекало нас от истинных ценностей – отдыха и ленивого созерцания.

Среди этих приятных мыслей я не замечаю, как засыпаю.

* * *

Звуки, которые издает детеныш, ужасны. Я прижимаю уши и стараюсь уйти куда-нибудь подальше, но они настигают везде, даже в схроне под диваном. Мне уделяется возмутительно мало внимания. Еда выдается не по первому требованию, а как получится. Я вынуждена пить несвежую воду. Но хуже всего запущенный лоток, двуногие не всегда реагируют даже на демонстративное скребение лапой, хотя, казалось бы, что может быть очевиднее? Ходить в грязный наполнитель – вы можете себе представить, что до подобного можно опуститься?

Есть только одно средство, чтобы до этих непонятливых созданий наконец дошло, что мир не состоит из их визжащего свертка. Они забыли о своих священных обязанностях!

– Миша, черт, она нассала прямо в гостиной! Вытрешь?

– Сейчас.

Двуногий берет меня за шкирку и тычет носом в пол большой комнаты. Ну да, да, это мое произведение. Что ты мне пытаешься показать этим действием? Интересно, а до тебя-то дошло, что я тебе пытаюсь сказать, ущербное существо? Лоток грязный!

Меня несут по коридору, чтобы запереть в ванной с лотком. Очередная бессмыслица. Не стану же я сама себе его менять, ведь для этого их раса и создана. Сотня грязных псов, сейчас же полчаса вылизываться…

Болтаясь на ходу в руке двуногого, я вижу, как сквозь входную дверь шустро протекает крупный алый слизняк, и начинаю вырываться, за что лечу на пол ванны, после чего дверь закрывается. Стандартная процедура. Но тварь, эта тварь там!

Бросаюсь на дверь, однако это ничего не дает. Обычно проходит не менее получаса, прежде чем меня выпускают. Полчаса в данной ситуации – это очень, очень долго.

– Выпустите! – кричу я, но мои невежественные слуги не понимают наречия Народа.

Хуже всего, что я не вижу слизня, а запаха у него нет и звуков он не издает. Вся превращаюсь в слух и быстро понимаю: что-то не так. Что-то очень сильно не так! Но что? Вроде все звуки обычные. Сопит двуногий. Гремит посудой его самка. Гудит ящик, производящий холод. Возится пес за стеной. Бубнит большая цветная доска в зале. Доносятся крики детенышей постарше с улицы…

Детеныш! Я НЕ СЛЫШУ ЗВУКА ЕГО ДЫХАНИЯ.

Я кидаюсь на дверь, но она отбрасывает меня назад.

Я кидаюсь на дверь, но она отбрасывает меня назад.

Я кидаюсь на дверь, но она отбрасывает меня назад.

Что делать что делать что делать что

Выхода нет, и я взываю к Бастет во второй из трех дозволенных раз. В ванной возникает тень огромного полосатого кота. Повторяя мое движение, она небрежно толкает могучей лапой дверь, и та распахивается настежь, катится по полу сорванный шпингалет.

– Миша, что это было?

Я бегу что было сил. На повороте меня заносит, я влетаю в спальню и запрыгиваю в кроватку с детенышем.

Слизняк здесь, удобно устроился на его лице, пульсирует и растет.

Шаги в коридоре. У меня мало времени.

Бью лапой раз, два, три, кромсая его неожиданно твердую алую тушку. На четвертом ударе тварь не выдерживает и сбегает. Отвешиваю ей еще пару хороших плюх вдогонку и возвращаюсь к детенышу.

Он по-прежнему не дышит, мордочка посиневшая. Толкаю его мордой, лапами, снова мордой. Бью лапой, втянув когти. Нет результата.

Счет идет на секунды. Взываю к Бастет в третий и последний раз, умоляя – не откажи, очень надо. За моим плечом возникает тень старого, очень старого белого кота. Он берет мою правую лапу и пишет когтем на мордочке детеныша древние знаки, которые старше двуногих.

– Принцесса! Что она тут де… МИША!! СКОРЕЙ!

Показывается кровь, но это ерунда. Мне нужно дописать, иначе все зря. Самка хватается за мою спину, но остальными тремя лапами я намертво вцепляюсь в детеныша, в кроватку, во всю мою прежнюю спокойную сытую жизнь, продолжая чертить кровавую роспись, пытаясь не задеть его глаза.

Оглушительно визжит самка.

Знак, и еще один… ВСЕ.

Двуногий отрывает меня от кровати и швыряет о стену. Я падаю на пол, но не теряю сознания. Он бьет меня задней лапой, впечатывая в бетон, и я чувствую, как ломаются мои ребра. Пытаюсь бежать, но новый удар приходится в голову.

Братцы-живодеры, за что же вы меня?

Прихожу в себя через пару секунд, меня несут за шкирку в воздухе к окну. Успеваю увидеть с высоты всю комнату: детеныша с окровавленной мордочкой в кроватке, припавшую к нему самку, искаженную морду двуногого, и в следующий миг уже падаю.

Мир бешено вращается вокруг – небо, серая бетонная коробка, трава и асфальт внизу. Свистит воздух в ушах, но я слышу удаляющийся плач детеныша и понимаю – дописала. Долг жизни уплачен, двуногий.

Снова мелькают трава и асфальт, но уже гораздо ближе. В траве стоит, изумленно разинув пасть и глядя вверх, крупный черный самец Народа, и мне хочется надеяться, что это Тимофей.

Знаю, я израсходовала все три дозволенных призыва, но ты же все равно слышишь меня, Бастет, слышишь свою недостойную дочь. Ведь я не прошу многого, лишь сущей малости.

Упасть в траву и на лапы.

Евгений Лукин

Великая депрессия

Ну ладно, мы рождаемся,

Переживаем, старимся,

Увидимся – расстанемся…

Зачем?

Роберт Рождественский

Здравствуй, младенчик. Добро пожаловать в нашу камеру смертников. Не пугайся, тут не так уж и плохо, особенно поначалу. Камера просторна, в ней есть города, рощи, автомобили, зарубежные страны, молоденькие симпатичные смертницы – всё то, короче, что по справедливости положено узникам перед казнью. Когда она произойдёт, неизвестно. Но тем-то и хорош неопределённый промежуток времени, что слегка напоминает вечность.

Приговор тебе объявят не раньше, чем научат говорить, а иначе и объявлять нет смысла. Узнав, что тебя ждёт, ты будешь кричать ночами, пугая родителей, будешь просыпаться в слезах. Потом, глядя на спокойствие других, тоже успокоишься и затаишь надежду на помилование, которого, конечно же, не случится.

Не горюй. В камере есть чем заняться. Неравенство – лучшая из наших выдумок. Не говоря уже о том, что ожидать казни гораздо удобнее на нарах, нежели под нарами, – борясь за лучшую участь, невольно увлекаешься и забываешь о том, кто ты на самом деле такой и куда попал.

Если же, несмотря на все старания, забыть об этом не удастся, поговори со смертниками помудрее, поопытнее – и ты поразишься, какой вокруг тебя собрался изобретательный народ. Одни объяснят, что думать надлежит не о собственной смерти, но о бессмертии камеры, где ты родился; другие растолкуют, что коль скоро существует тюрьма, то в ней должен незримо присутствовать и тюремщик. Собственно, не тюремщик (поправятся они) – благодетель, ибо на самом деле вовсе не казнит он нас, а напротив, вызволяет из застенка, построенного им самим, хотя и по нашей вине. И не надо спрашивать, по какой именно. Ты с детства привык стоять в углу, не понимая причин. Поставили – значит, заслужил.

О том, что ждёт тебя за стенами камеры, когда отбудешь срок, допытываться также бесполезно. Всё равно никто ничего в точности сказать не сможет. Говорят, там, снаружи, хорошо. Блаженство и всё такое. А коли так, то впору ликовать, гражданин осу́жденный, – ты-то думал, казнь, а оказывается, амнистия! Не для всех, разумеется, – только для тех, кто соблюдал режим и сотрудничал с администрацией…

– Прелесть, правда? – призвал к ответу умильный женский голос.

Зрачки мои подобрались, перед глазами вновь возник сотовый телефон, удерживаемый алыми ноготками. На экранчике дошевеливался новорождённый. Дошевелился. Замер. В центре застывшей картинки обозначился треугольничек, коснувшись которого можно снова её оживить.

– Да, – сказал я. – Прелесть.

Она вспыхнула:

– Да что ж ты за человек такой!

– Какой?

– Тебя что, вообще ничего не радует?

– Радует…

– Радует?! В зеркало поди посмотрись!

Зеркал поблизости нет. Есть витрина. Тому, что я в ней вижу, радоваться и впрямь не стоит. Вот он, итог полувека: облезлый кумпол, морщинистая мордень. Этакая безжизненная планета, изрубленная ущельями и трещинами. Интересно, как насчёт раскалённого ядра: теплится там что-нибудь внутри или выстыло уже до самой серёдки?

Что делать, против часовой стрелки не попрёшь! Жизнь – как папироска перед расстрелом. Укорачивается и укорачивается. Хотелось бы знать, сколько ещё до исполнения приговора… А, нет, не хотелось бы! Решительно бы не хотелось.

– Ты же не живёшь! Ты всё время думаешь!

На это, как всегда, трудно что-либо возразить.

– Знаешь, о чём ты сейчас думал? Когда на него глядел!

– О чём?

– Вот вырастет он, станет взрослым, состарится… Так?

– Н-ну… не совсем так, но…

– От тебя же негативом шибает, как перегаром!

Виновато развожу руки.

– Ты же дышишь на всех! Ты всех заражаешь своим… – У неё не хватает слов.

Так… Руки я уже развёл. Что бы мне ещё такого сделать?

– Слушай, – зловеще-вкрадчиво говорит она. – А ты повеситься ни разу не пробовал? Как этот твой… Как его? Димка?..

– Ни разу…

– Да неужели? Смотри на меня!

Смотрю. Тоже, знаете, не слишком-то отрадное зрелище.

– Всё-таки как я вовремя с тобой развелась!

Вне себя поворачивается и уходит. Уходит, не зная, что срок исполнения приговора будет нам оглашён не далее как завтра. Да я и сам об этом ещё не знаю.

* * *

Ничего не изменилось. Почти год живём врозь, а кажется, будто расстались от силы пару дней назад. Ну вот зачем, скажите, назначила она мне встречу на перекрёстке? Только для того, чтобы показать внучатого племянника?

Похоже, разведка. Решила удостовериться, сильно ли я без неё несчастлив. Видит: не сильно. Обиделась… Бедняжка! Конечно, развод был неминуем. Поди поживи с неисправимым мизантропом, да ещё и склонным к праздномыслию вслух… Ох и влетало мне за это!

– Нет, гляньте! Опять физия унылая!.. Знаешь, почему ты такой? Потому что во всём сомневаешься…

Любимое женское занятие – менять местами причину и следствие. Да, сомневаюсь. Но именно от уныния. Ей-богу! Настолько всё вокруг бессмысленно, что усомнишься в чём-нибудь – и тут же повеселеешь.

Словом, пары гнедых из нас так и не вышло: конь в пальто и трепетная лань! Ладно бы ещё по молодости лет сошлись, а то ведь у каждого в резюме по неудавшемуся браку, дети взрослые… У меня хоть оправдание: руки у неё были соблазнительные. Хотя почему были? Наверняка и сейчас такие – бесстыдно обнажённые до плеч, просто под плащом не видать.

Не устоял, короче. И сразу же, кстати, был разочарован: раздеваешь её, а она становится всё менее и менее сексуальной…

Надо же! Заражаю! Да если хотите знать, к окружающим у меня отношение самое бережное. Нет, не ко всем, конечно, – только к тем, кто и сам задумался. А неутомимые борцы с негативом – чего их беречь! Они и так неуязвимы. В любую дурь поверят, даже в мировую гармонию, лишь бы на душе спокойно стало.

Один мой хороший знакомый… Ну не то чтобы хороший… Так себе знакомый. Полковник в отставке. Ударился в религию, воцерковился, крест на шею повесил, проповедовать начал за рюмкой. Поразил меня фразой: «Бог создан для того, чтобы нас прощать». Прелесть что за верующий!

И что-то я ему такое ввернул простенькое – вроде бы спросил, как совместить заповедь «не убий» с защитой Родины. Смотрю, а у сокамерника моего в глазах ужас. «Слышь! – говорит. – Ты это брось! А то мы сейчас с тобой в такие дебри залезем, что и не выберемся…»

Милый! Да я в этих дебрях всю жизнь обитаю – и ничего, временами даже неплохо себя чувствую.

– Ты с такими мыслями завязывай! Так и помереть можно…

А как нельзя?

Иное дело Димка. Димку жалко. Жалко до невозможности.

Дачи. Лето. Пыль. Сижу в одиночестве под навесом возле магазинчика, пиво пью. В глубине улочки возникает цветное пятнышко – этакая кривляющаяся клякса. Болтается сразу во все стороны, иногда кажется: вот-вот порвётся надвое, а то и натрое.

«Димка», – думаю с невольной ухмылкой.

Всё верно, он. Столь расхлябанной походки в округе нет ни у кого. Долговязый разочарованный шалопай. Женат, живёт в посёлке, состоит в подручных у здешнего каменщика, дачи строит, заборы.

Достигши столиков, присаживается напротив, здоровается со вздохом.

– Зря я от армии закосил, – признаётся он, помолчав. – Ребята вон из горячих точек вернулись, а мне и рассказать нечего…

– Нашёл о чём горевать! Они там такого насмотрелись, что и сами рады забыть, да не могут.

Горестно обдумывает услышанное, потом встаёт и скрывается в дверях магазинчика. Возвращается с неизменным своим фанфуриком. Запоев у Димки не бывает, хотя и трезвым его не встретишь – вечно он… Чуть не ляпнул «навеселе». Но такое состояние Димке не свойственно.

– Зачем вообще живу? – вопрошает он с тоской.

– С ума сошёл?

Не понял. Заморгал.

– Чё это?

– То это! Чтобы такие вопросы себе задавать, привычка нужна. А у тебя её нет. Слишком всё близко к сердцу принимаешь… Вон на Рому посмотри!

– На какого?

– Ну, дача у него… за колодцем…

– А… Это который лыбится всю дорогу?

– Во-во! Он самый. А знаешь почему? Инфаркт у него был – полтора года назад. Такой инфаркт, что не выкарабкаешься. А он выкарабкался. С тех пор и лыбится… Это, я понимаю, мудрец! Остальные прикидывают, сколько им лет осталось, а он время наоборот отсчитывает – от той своей смерти, от несостоявшейся: оп-па!.. ещё один день прошёл… ещё один… А я всё жив!.. Понял, как надо?

Димка озадаченно скребёт макушку и уходит за вторым фанфуриком.

Потом он повесился. На ручке двери. Сидя. Поговаривали, что пьяный был, что жена достала, что в роду у него это уже не первое самоубийство… Много чего поговаривали. Но я-то знал, что главная причина не в том. Старался ему помочь – не вышло…

А она говорит: заражаю…

* * *

Чеканным разгневанным шагом моя сокамерница удаляется в сторону подземного перехода. Вспомнила о сотике, бросила в сумку, снизошла по ступеням, исчезла. Погрузилась в недра земные.

И ведь каждый заведомо ходит под приговором, вынесенным ещё с момента зачатия. И точно об этом знает! Казалось бы, как тут стать оптимистом? Ухитряются! Самое простое – убедить себя, что бессмертен. Причём ни одна зараза не задаст себе вопрос: а достоин ли я бессмертия?

Хорошо, достоин. Однако сомнения-то копошатся. Тогда что? Тогда обо всём забыть, хотя бы на время. Лучшее средство – работа. Любые сомнения вышибет из башки на раз. А вот на досуге, пожалуй, никуда и не денешься. Забавно, право! Пашут, капиталы сколачивают – и в итоге получают возможность вспомнить всё, о чём пытались забыть.

Смертельное время досуга… Вот почему им позарез надо развлекаться. Ежеминутно, любой ценой…

Милая моя смертница! Сколько сил на меня потратила – и всё впустую! По корпоративам своим таскала, по юморинам… Вот где страх-то! Зал – битком, и всяк изготовился заржать. Комик только рот открыл, ничего ещё не сказал – уже гогочут. Хотя… Билеты-то дорогие: купил – гогочи. А то, выходит, зря покупал…

Поделился я с ней этим своим соображением – взбесилась.

– Пошёл вон… – шипит. – Ещё и здесь настроение портить будет…

Встал, ушёл из зала. Почему нет, если приказано?

Пожалуй, единственное, на что она так и не отважилась, – это показать меня психиатру. Хотя грозила…

От здания к зданию протянут канат. На канате – плакат. На плакате визжит от счастья молодая пара. Что-то, видать, приобрели.

Чуть подальше – ещё один. На нём некто с проседью показывает в восторге прохожим упаковку таблеток от мужского бессилия. Ну правильно! Раньше у нас в России было две проблемы: перхоть и кариес, теперь – импотенция и педофилия. Блаженная страна!

Гляжу – и мысли мои обретают предельно циничный характер. А ведь сокамерница-то права: пожалуй, вовремя мы развелись. Получи я наследство чуть раньше, разлетелся бы дядин вклад за год-другой. Хорошая, кстати, морская команда: «Деньги на ветер!»

Помню, в восьмом, что ли, классе или в девятом разоткровенничались мы однажды с пацанами, кто кем хочет стать. Я сказал: тунеядцем. Смеху было… А ведь, между прочим, не шутил. Просто нет ничего на свете смешнее правды.

А на старости лет, представьте, взял и впрямь заделался рантье – живу на проценты. Живу скудно, однако без долгов, на работу устраиваться не собираюсь. Что поделываю? А вот как раз то, в чём меня сейчас столь яростно обвиняли: хожу, смотрю, думаю.

И никакой мне досуг не страшен.

Поворачиваюсь – утыкаюсь физией в рекламный щит. Влажными глазами глядит с него лобастый телёнок. «Я не мясо, – отпечатано крупными буквами. – Я – маленький мир». Поднимаю глаза – там указатель: «Этичный магазин здорового питания». Не иначе для вегетарианцев…

Ну и как тут не задуматься?

Ладно, допустим, убедят они род людской перейти на травоядный образ жизни. И что станется со стадами крупного рогатого скота? А коровушек-то на Земле полтора миллиарда! Больше, чем население Китая. Хорошо, вычтем молочные породы. А остальные? Куда их деть? Предоставить самим себе, то бишь выпустить на природу, – волки зарежут, медведи задерут. В лучшем случае! А в худшем превратится наш телёночек из домашнего животного в сельскохозяйственного вредителя, пожирателя и вытаптывателя посевов. Стало быть, придётся отстреливать…

Нет-нет, что это я?! Отстреливать – неэтично! Конечно же, поступим гуманнее. Пусть коровки спокойно дощипывают травку на прежних пастбищах. А чтобы не размножались, стерилизуем… И в итоге выморим целый вид…

Милые мои коровки, поймите простую вещь: с вами церемонятся лишь до тех пор, пока вас едят.

Да и с нами тоже… Мы ведь в отличие от вас взаимоядные.

Из внутреннего кармана куртки раздаются первые такты Шопена. Прохожая старушка смотрит испуганно и на всякий случай обходит меня сторонкой. Извлекаю телефон, гляжу кто. Неужто опять она? Нет, не она. Звонит мой закадычный друг Анатолий Сумароков. По профессии он… Ну кем ещё может быть по профессии мой закадычный друг? Разумеется, патологоанатом!

– Пьёшь небось? – с мрачной завистью осведомляется он.

– Нет.

– Почему?

– Не с кем. И повода нет.

– Сейчас будет, – ещё мрачнее обещает мой друг Анатолий.

* * *

Познакомились мы с ним года полтора назад под тем самым навесом, что возле дачного магазинчика. Крупный дебелый блондин. В трезвом виде неизменно угрюм. После первых двухсот грамм оживает: вытаращивает глаза, успевшие стать из серых голубыми, делается говорлив, сильные чувства (изумление, например) выражает хриплым троглодитским «ы-ы!..», причём производит его не на выдохе, а на вдохе.

– В драке мне… (ы-ы!..) нос однажды сломали… Пришёл домой, лёг, а он – хруп! – и набок… Поправлю, лягу опять на спину, а он… (ы-ы!..) – хруп! – и набок… Проворочался так до утра, а утром – куда? – радостно таращит глаза. – В морг! Там все свои…

И чем страшнее история, тем веселее он её рассказывает.

Пьёт, конечно, многовато. Главное – не пробовать за ним угнаться. Да я и не пробую. С некоторых пор.

Что у нас с ним общего? Да пожалуй, то, что мы в отличие от воцерковлённого отставника-полковника не боимся залезать в такие дебри, откуда и не выберешься… Оба помним, куда попали и кто такие. Ну вот и устраиваемся, как можем…

В городе у нас насиженное место – стекляшка у фонтана. Туда я сейчас и направляюсь. Не знаю почему, но после встречи с бывшей супругой настроение у меня препоганое. Вроде ничего такого из ряда вон выходящего сказано не было, а вот поди ж ты!

Восхожу на эстакаду. Передо мной череда плакатов, и на каждом кто-нибудь ликует. Подо мной (справа, за парапетом) вяло шевелится автомобильная пробка. Глянцевые иномарки напоминают сверху огромных тараканов: чёрные, рыжие, белые (не иначе мутанты). Дихлофосом бы их… Прикидываю размеры баллончика. Где-то с водонапорку. Ох, и засуетятся, наверное, если брызнуть…

А на даче тараканы не живут. Потому что за зиму вымерзают. Кстати, смотрел вчера по телевизору, что будет с Землёй через миллиард лет. Долго смеялся…

И представляется мне вдруг великое оледенение планеты: тундра на экваторе, надвинувшиеся с полюсов снежные шапки, вросшие в лёд хитиновые скорлупки иномарок. Что, интересно, станется с людьми? Вымрут? Нет, пожалуй, не все. Мы, горожане, конечно, вымерзнем, негры там и прочие теплолюбивые – тоже… А вот чукчи выживут. Чукчи, эвенки, алеуты… Потому что морозоустойчивые. Откочуют в экваториальную тундростепь, размножатся и будут себе жить припеваючи. Так что не стоит их поголовно цивилизовывать – пригодятся ещё…

Увлечённый апокалиптической картиной, иду и даже не подозреваю, что видение-то моё пророческое и что сбудется оно уже завтра. Нет, речь, разумеется, не об оледенении – беда придёт такая, какой не ждали, а вот насчёт уязвимости рода людского – очень похоже, очень… Как в воду глядел.

Вот и родная стекляшка. У дверей сидит и смотрит на меня уличная собачонка с шевелюрой, как у философа Шопенгауэра. Дать мне ей нечего. Вхожу – и первое, что слышу из угла: хриплое восторженное «ы-ы!..», произнесённое не на выдохе, а на вдохе.

– Пешком, что ли, шёл? Я его тут сижу жду, ни капли ещё не принял…

Врёт нагло! Раз «ы-ы!..» – значит, успел.

* * *

– Мне за тебя стыдно! Как ты пьёшь?

– Гомеопатически.

Да. Вот в этом пункте жизненной философии мы с Анатолием решительно расходимся. Он глушит водку залпом, я же употребляю её аптекарскими дозами. Что-то вроде наглядного доказательства апории Зенона. Сперва Ахиллес отпивает половину стопки. Затем четвертушку. Затем одну восьмую. Затем одну шестнадцатую. Из чего следует логически неопровержимый вывод: стопку Ахиллес никогда не допьёт.

– Гомеопатия – продажная девка империализма! – оглашает Толик на всё кафе. – Её лженаукой признали!

– Кто?

– Академики! Не слышал, что ли?

– И похмеляться запретили?

– Это почему?

– Ну вот! А ещё врач! Основной принцип гомеопатии – лечи подобное подобным.

Немногочисленные завсегдатаи стекляшки прислушиваются с ухмылками. К нам здесь давно привыкли. Странно, ей-богу! По отдельности каждый из нас – мрачная неразговорчивая личность, а сойдёмся за бутылкой – можем и балагурами прослыть.

Юмор у нас, правда, черноват, но это естественно, так что оптимистам к нам лучше не подсаживаться. Очень уж они хвалить себя любят, а за нашим столиком этот номер не пройдёт.

Происходит всё примерно так.

– Знаешь, что я в себе главное ценю? – грозно вопрошает третий лишний. – То, что я – честный человек!

Не люблю пьяных склок, поэтому сижу молчу. Но Толика-то не удержишь! Производит свой хриплый вдох, радостно вытаращивает успевшие поголубеть глаза:

– Ты – честный? Да честные все удавились давно!

Дальше, понятное дело, обида, выяснение отношений, опасная жестикуляция. Поражаюсь я Толику. Взрослый дядя, патологоанатом, а нарывучий – сил нет! Рассказывает:

– Возвращался ночью. Подкрались сзади – и тресь по балде! В отместку, понял? Кожу на затылке рассекли… Хорошо, дома специалист: жена – гинеколог! Зашила…

Слава богу, никто к нам сегодня не подсаживается.

Странные дела творятся в нашей камере смертников: оптимисты – обидчивы, а пессимистам всё по барабану. По-моему, мы с Толиком ещё ни разу не поссорились. Ну скажет порой гадость – и что с того? Если правду сказал – чего дуться? А если соврал – тем более не на что…

Не помню где, но прочёл я однажды, что, когда ребёнку снятся кошмары, надо попросить малыша нарисовать ночное чудище, а потом добавить ему рожки, очки, усики… И страшное становится смешным. Нормальные граждане обычно поступают так с портретами политических лидеров. А мы вот – со всем мирозданием сразу.

Нельзя ни к чему всерьёз относиться. А иначе будет как с Димкой. Ох, Димка, Димка…

– Димку помнишь?

Хриплое «ы-ы!..» на этот раз звучит возмущённо:

– Это который у меня на даче фидер украл?

– Ну да…

– Так он же повесился!

– Да знаю… Слушай, а он у тебя не выпытывал, зачем живём?

– Ещё как!

– И что ты ему ответил?

– Говорю: сегодня у меня выходной, а завтра приходи в морг – покажу…

Беседуем в том же духе до вечера. Вполне удовлетворённые общением, встаём и нетвёрдой поступью следуем к дверям, понятия не имея о том, что нас ждёт утром. Уходя, прихватываю огрызок сардельки – для собачки, похожей на Шопенгауэра, но той уже нет.

* * *

Проснулся я вовсе не от пистолетного выстрела – выстрел прозвучал позже. А проснулся я от страха. Остаток жизни представился таким крохотным, что его даже не на что было потратить. Ясная, беспощадная, словно вслух произнесённая мысль: вот и кончилось краткое твоё бессмертие… Словно вошли в одиночку, тронули тебя спящего за плечо и равнодушно сказали: «Вставай. Пора. Там уже ждут».

И тоска, тоска… Боже, какая тоска!

Нет, конечно, утренние приступы мерехлюндии случались со мной и раньше, но чтобы так… Это было как мигрень. Как зубная боль.

Постанывая, хватаясь за стены, я доплёлся до ванной и сунул башку под холодную струю.

Не сразу, но помогло. Чуть-чуть.

Потом раздался выстрел. Возможно, из квартиры сверху.

Выключил воду, замер, прислушался. То ли рыдали где-то, то ли заходились истерическим смехом. Как был, босиком, в трусах, выбрался на балкон. Выглянул за перила – и обмер. Внизу на асфальте лежали два тела: одно – неподвижное, другое, к ужасу моему, попыталось приподнять голову – и обмякло вновь.

Двойное самоубийство? Да, но почему они так далеко друг от друга? Из разных квартир выпали? Одновременно?..

Происходящее воспринималось с трудом. Самому было плохо. Очень плохо. Подумал, что надо бы вызвать «Скорую», однако пальцы, впившиеся в перила балкона, никак не могли разжаться. «Да бог с ними, вызовут и без меня, – решил я наконец. – Наверняка уже трезвонят вовсю…»

И тут лежащий пошевелился снова.

Я заставил себя оторваться от перил, поковылял за телефоном. Нашёл. Кое-как набрал номер. Тишина, потом короткие гудки. Всё правильно – линия перегружена. Звонят…

Уважаемый читатель! Вас не тянет из окошка

Грянуть вниз о мостовую одичалой головой?

Не в силах избавиться от этих кувыркающихся в мозгу строк Саши Чёрного, с грехом пополам оделся и, прихватив телефон, выпал на лестничную площадку. Квартиру оставил открытой, не смог попасть ключом в прорезь замка.

Пока спускался в лифте, успел ещё два раза вызвать «Скорую». Короткие гудки. Одни короткие гудки.

«Да ёлки-палки… – в бессильной злобе подумал я. – Мало мне придуманных бед, а тут ещё и настоящие…»

Отжал плечом тугую железную дверь подъезда, протиснулся наружу, остолбенел. Двор был безлюден. Два распростёртых тела – и никого.

С опаской приблизился к тому, что приподнимал тогда голову. Не знаю, кто такой. Ни разу его у нас не видел. Молодой стриженный наголо парень, крови мало, но как-то странно подвёрнута нога – должно быть, вывих или перелом с подвывихом, веки ещё подёргиваются.

И ни зевак, ни дворников, ни «Скорой»…

– Кто-нибудь!.. – ору я что было сил.

Словно в ответ на мой вопль стекло в одном из окон пятого этажа расплёскивается осколками – и на тротуар падает третий. Мокрый хрусткий удар. Бросаюсь туда. Поздно. Черепом приложился.

Да что же это происходит?!

А ведь был ещё выстрел… Внезапно ко мне возвращается слух. Кричат. Кричат отовсюду. Кажется, будто голосит весь дом. Плач и скрежет зубовный. Потом откуда-то издали визг покрышек и страшный скриплый удар.

Запинающимся шагом, заранее ужасаясь тому, что я сейчас увижу, пересекаю двор и, обогнув торец дома, выбираюсь на улицу. Брошенные машины стоят как попало.

Одна заехала колесом на тротуар, другая и вовсе выскочила на встречную полосу, третья лежит вверх колёсами… Где же та, что сейчас разбилась? Ах, вон она где… на перекрёстке…

В следующее мгновение меня осеняет, а самое поразительное – осеняет-то почти правильно! Химическое оружие. Или утечка какого-нибудь газа, вызывающего депрессию. Такую депрессию, что люди не выдерживают, сходят с ума, пытаются покончить с собой. Если уж меня, привычного к хандре, так накрыло, то каково же остальным?..

* * *

Не знаю, кто нас и чем долбанул. И никто не знает. Поначалу, конечно, грешили на Америку, на Китай, те тоже – друг на друга и на всех прочих за компанию, каким-то чудом по красным кнопкам не ударили. Любопытно, что меньше всего пострадало население горячих точек. Хотя в общем-то понятно: люди там привычные, закалённые, не то что мы.

Разумеется, не было ни утечки, ни химической атаки. Какой-то, говорят, поток частиц из космоса то ли естественного происхождения, то ли искусственного. Но результат тот же – депрессия. Чудовищная, невыносимая депрессия. Кстати, идея насчёт искусственного происхождения потока мне кажется более правдоподобной: облучали нас, как выяснилось, в течение суток, то есть точно рассчитали время, за которое планета совершит полный оборот. Какая ж тут, к чёрту, случайность?

Но всё это нам сообщили позже. А тогда…

* * *

Со страхом вбираю ноздрями воздух. Вроде обычный, никаких незнакомых запахов…

Получается, что вчера днём, идя по эстакаде и размышляя о глобальном оледенении, я нечаянно попал в точку. Случись оно – выжили бы одни чукчи и алеуты. А после такой утечки (я всё ещё полагаю, что где-то произошла утечка), похоже, выживут одни лишь чёрные меланхолики. Вроде меня…

Стою и одичало озираюсь. Широкое асфальтовое полотно усеяно хитиновыми трупами иномарок. Отсуетились. Словно из баллончика на них брызнули. А где водители? Разбежались?

Эх вы… Оптимисты вы, оптимисты! Визжали от счастья, гнали мрачные мысли, задуматься боялись, на юморины ходили, в восторге от самих себя селфи делали… Как вас теперь спасать? И кому?

Неужто мне?

Да вы с ума сошли!

Страх сменяется отчаянием. Что я могу?! И если бы даже мог! Всех не спасёшь, это ясно! Разве что самых близких…

И я вижу вдруг, словно воочию, как милая моя смертница соблазнительными своими руками, всхлипывая, связывает себе петлю и прикрепляет её к дверной ручке…

Срываюсь с места и шатко бегу к перекрёстку. К тому самому перекрёстку, на котором она вчера назначала встречу.

Пробегаю мимо врезавшейся в парапет машины. Водитель уткнулся в руль головой. Не до него мне… Пытаюсь набрать номер – не получается. Приходится остановиться.

Длинные гудки. Бесконечные длинные гудки.

Неужели…

Ужаснуться не успеваю. Гудки обрываются, в динамике сдавленные рыдания.

– Валька!.. – кричу я. – Валька, ты?!

– Я-а…

– Валька! Не смей ничего делать! Жди меня! Я сейчас буду!.. Ты меня слышишь?..

– Слы-шу…

– Валька, я тебя люблю! Люблю тебя, дура! Повтори!

– Лю… люблю-у… – стонуще повторяет она.

– Всё будет хорошо, слышишь? Сиди и жди меня!..

До её дома – полквартала. Снова перехожу на бег, врываюсь во двор. Там тоже кто-то лежит на асфальте под разбитым окном.

– Помоги-ите… – блажит сверху какая-то старушенция.

Не взглянув, бегу к подъезду. Набираю на домофоне номер квартиры, и в этот момент сотик в моей левой руке разражается первыми тактами Шопена. Идиот! Угораздило же меня установить такой сигнал…

Не сразу, однако открыла. Господи, лишь бы лифт работал… Всё-таки девятый этаж! Слава богу, работает! Вваливаюсь в кабину, жму верхнюю кнопку и лишь после этого глушу похоронный марш.

– Да!!!

– Жив, зараза? – слышу я исполненный мрачного удивления голос.

– Толик?! Ты где?

– На «Скорой»…

– Почему на «Скорой»? Ты же вроде…

– Да не до мёртвых уже!.. – с досадой перебивает он. – Живым бы помочь… – и вопит на кого-то: – Заноси давай!..

Сейчас отключится.

– Толик! Толик, не отрубайся! Вальке плохо! Я сейчас к ней еду… Скажи, что делать!

– Успокоительного дай, снотворного…

Лифт останавливается. Вылетаю на площадку.

– Погоди, не отрубайся!

– Да я и не собираюсь… Ты как там?

– Хреново!

– Но дееспособен хотя бы?

– Да!

– Слушай, как убаюкаешь её – дай знать! Подъедем, подхватим… Каждый человек на счету! – В трубке раздаётся угрюмый циничный смешок. – Кому-то ж надо выручать этих… радостных…

Волгоград,

февраль – март 2017

Примечания

1

И. Бродский, «Девяносто лет спустя». Далее в тексте использованы цитаты из стихотворения Р. М. Рильке «Орфей. Эвридика. Гермес» в переводе Алексея Пурина.

2

Батальон аэродромного обслуживания.

Content

Коллектив авторов
Дозор навсегда. Лучшая фантастика – 2018

Евгений Лукин Мой разговор с дьяволом

Дарья Зарубина Пепел и пар

Алекс де Клемешье Дозор навсегда

Леонид Каганов Депрессант

Сергей Лукьяненко Нечто неизменное

Наталья Резанова Стою на полустаночке

Михаил Тырин Законник

Людмила и Александр Белаш Белый лотос

Юлия Остапенко Мне отмщенье

1

2

3

4

5

6

7

8

Александр Бачило God mode

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Юлия Зонис Человек в тени

Олег Кожин Иней на лицах

Олег Дивов Переговоры на самом верху

Николай Горнов July morning

Алексей Молокин «Шерман» и Кукарача

1

2

3

4

5

6

7

Максим Черепанов Еще одна из рода Felis

Евгений Лукин Великая депрессия

Примечания