ЗАПОВЕДНИК СКАЗОК 2015

Избранное

Том 5

Валентин Лебедев

Rara avis

Вместо предисловия

ила-была стая городских ворон. Шумная и нахальная, как все вороны. Каждую весну в вороньих гнёздах появлялись птенцы. Они быстро подрастали, становились на крыло и с врождённой мечтой о серебряной ложке задиристо включались круговорот птичьей жизни. Собственно, кроме восторга полётов, им мало что было известно о жизни, ибо вороньи учителя всю историю с географией излагали неусидчивой и самовлюблённой молодёжи в простой формуле: жизнь — помойка, помойка — жизнь.

Глубокой философии здесь не было: помойка действительно была эпицентром жизни. Причём не только для ворон. Каждый неоперившийся желторотый птенец хорошо знал, что кроме ворон там испокон веков кормились и искали заветную серебряную ложку заклятые враги: крысы и кошки. За скудные жизненные блага и серебряную мечту между тремя кланами шла постоянная кровавая борьба.

Ещё были голуби, но этот разномастный народ был начисто лишён бойцовских качеств, и его всегда можно было с лёгкостью отогнать от кормушки — глупый и безвольный, он ни для кого не представлял конкуренции…

Кошки были главной бедой. Они частенько подкарауливали кого-нибудь на главном перекрёстке жизни. Немало зазевавшихся ворон навсегда оставило свои перья на помойке. Свой счёт потерянным хвостам вели и крысы. Однажды молодая ворона заприметила с ветки тополя, как большая белая крыса семенила к своей норе с какой-то крупной добычей в зубах. Прямо по её следам крался злой облезлый кот. Ворона каркнула. Крыса и без неё отлично видела опасность, но продолжала упрямо тащить в нору абсолютно бесполезную с точки зрения вороны вещь — растрёпанную книгу.

Будь то большой кусок сыра или батон колбасы, геройский поступок белой крысы был бы понятен. Но то, что она, в конечном счёте, распрощалась с жизнью ради какой-то книги, заставило ворону проявить любопытство. Выждав, когда кот, облизываясь, скрылся восвояси, ворона спрыгнула на землю и подскочила к загадочной штуковине. По жёлтым страницам в ряд мельтешили мёртвые чёрные крючки, вид которых действовал завораживающе. Ворона обошла вокруг, для верности клюнула несколько раз кожаный переплёт, но так и не поняла смысла разыгравшейся на её глазах трагедии.

В тот же день случай с крысой был подробно обсуждён на всеобщем вороньем собрании, и все согласились, что крыса вела себя нетипично. Поскольку надо было извлечь какой-то урок, то, в конце концов, решили, что крыса вела себя нетипично, потому что это была белая крыса, а странной она стала, потому что наелась опасной дряни. Какие ещё могут быть объяснения? Наверняка теперь злой облезлый кот тоже стал странным и смертельно мучается животом в своём тёмном подвале…

Но странным стал вовсе не кот, а та самая ворона, которую заворожили ряды чёрных крючочков на жёлтых страницах. На глазах у всех она утащила крысиную книгу в своё гнездо на старом тополе и, склонив голову набок, стала безотчётно вглядываться зоркими чёрными бусинками в загадочные значки. Никто не заметил, но в тот день в её левом крыле появилось первое белое пёрышко…

Скоро сказка сказывается, да не скоро мелет небесная мельница.

Много мусора перерыли на помойке вороны-соседки, прежде чем в гнезде была разгадана тайна чёрных крючочков, А как только открылась тайна, стала ворона полностью — от клюва до когтей и хвоста — белой. Теперь вместо мёртвых крючков она видела в книге живые картины жизни, которой другим воронам знать было не дано. Она хотела было рассказать всем вокруг о своём великом открытии, но в вороньем языке для этого не нашлось нужных слов. На всеобщих вороньих собраниях ее, на всякий случай, стали поклёвывать, а все женихи потеряли к ней былой интерес и переметнулись к серым галкам. Вскоре ворону объявили малахольной, а чуть погодя, и вовсе перестали считать своей. И когда, дочитав книгу до последней страницы, она улетела и не вернулась, все злорадно посудачили и на всякий случай перенесли свои гнёзда подальше от старого тополя, поближе к помойке…

Прошло время. Стая уже почти забыла историю с малахольной вороной, как вдруг однажды среди бела дня мир накрыла огромная тень, и, вздрогнув от страха, все увидели в небе огромную белую птицу, которая, гордо раскинув крылья, кружила в высоте над окрестностью. Вороны, крысы и кошки тут же с тоской попрятались кто куда. Только маленький серый воробышек остался сидеть на старом тополе перед книгой в бывшем вороньем гнезде. Нахохлившись, он заворожённо всматривался в поблёкшие ряды чёрных крючков на обветшавших страницах. В его крыльях кое-где пробивались редкие белые пёрышки…

Тень неведомой птицы охраняла его от хищных обитателей помойки, пока в один прекрасный день он не выпорхнул из вороньего гнезда, весь начисто преобразившийся.

Так и повелось. Всякий раз, когда тайна книжных знаков притягивала кого-нибудь в старое воронье гнездо, в небе появлялся небесный охранник и, дождавшись чуда преображения, уводил за собой в просторы голубого неба новую белую птицу. И было так много раз, пока ветер не истрепал в лохмотья волшебную книгу, с жёлтых страниц которой дожди смыли все загадочные знаки.

Вороны же продолжали жить на помойке, по-прежнему напутствуя птенцов старой сказкой о счастливой серебряной ложке и наукой войны всех против всех.

Марина Аницкая

Кастильо-дель-Фаро

Сказка для детей изрядного возраста

з высоких стрельчатых окон библиотеки, выходящих в сад, сеется мягкий серый свет. Из распахнутых створок пахнет морем и травой. Под садом, сбегающим вниз крутыми уступами, клокочут и рассыпаются волны, набегая на берег. На столе звякает телефон. Женщина, стоящая у окна, вздрагивает, пробуждаясь от своих мыслей, подносит к уху изогнутый золочёный рожок.

— Всё готово, — говорит мужской голос, в нём слышится недовольство.

— Спасибо, Марио — отвечает женщина, собираясь повесить трубку.

— Донна Маргари! Не обрывайте связь! — голос становится громче, будто собеседник видит, что она собирается сделать. — Я продолжаю настаивать на личном присутствии! Вспомните, чем это закончилось в прошлый ра…

Женщина нажимает клавишу, и телефон умолкает на полуслове. Она на миг опускает лоб на сплетённые в замок пальцы. Широкие и длинные кружевные манжеты, единственное украшение её простого тёмного платья, опадают вниз, как морская пена, стекающая по скале.

— Прости, Марио, — шепчет она. — Это невозможно.

Женщина мгновение смотрит на свои руки. Очень медленно, очень аккуратно стягивает тончайшие кожаные перчатки. Прячет их в ящик стола, касается клавиши телефона и говорит в трубку одно-единственное слово:

— Просите.

Хлопает дверь, впуская гостя — хорошо одетого мужчину лет тридцати, невысокого, черноволосого, с умными пронзительными глазами и нервным лицом, которое небольшая остроконечная бородка делает почти треугольным. Он быстро обводит взглядом комнату — шкафы от пола до потолка, заставленные фолиантами, глобус сферы земной, глобус сферы небесной, широкий стол с лежащей на нём картой — и непроизвольно вздёргивает бровь. В этой строгой, светлой зале нет ничего ни от изящной гостиной, ни от гадательного шатра.

Хозяйка — женщина средних лет, которая была бы красива, не будь её черты столь строгими — медленно поднимается ему навстречу, кивает в знак приветствия и указывает на кресло. Гость кланяется и занимает предложенное место, непринуждённо закладывая ногу за ногу.

— Итак, вы — Чёрная Маргари, — светским тоном говорит он.

Женщина кивает одними ресницами. Сквозь её пальцы медленно текут чётки.

— А я… скажем, Пьер Гарри, — гость бестактно хихикает. — Говорят, вам ведомы тайны земные и небесные, и что некоторые из них вы совсем не прочь раскрыть, не так ли?

— Кто навёл вас на такую мысль? — спрашивает женщина.

Гость подаётся вперёд:

— Крах «Юнайтед Энжиниринг Траст» так и не состоялся. А до этого старик Болдуэн плавал лечить свои дряхлые кости на континент… примерно через эти воды. Правда, с тех пор роздал полсостояния на приюты и ездит в закрытом экипаже: боится «женщины в чёрном». Что же такого, интересно, вы ему сказали?..

— Почему вы думаете, что я помогу вам?

— А! Вот это разговор! — Пьер Гарри лезет во внутренний карман жилета, достаёт крохотный бархатный мешочек и вытряхивает из него на стол жемчужину размером с голубиное яйцо. — Как вам это?! — он снова вальяжно откидывается на спинку кресла и добавляет с ухмылкой: — И потом, я слыхал, на вас лежит обет не отказывать никому в совете. Жемчужина в сотню тысяч и чистая совесть — чем не выгодная сделка?

Женщина, едва взглянув на драгоценность, пронизывает гостя взглядом из-под тяжёлых век:

— Вы должны знать несколько важных вещей. Первая — я не стану требовать у вас ни вашего настоящего имени, ни даже вопроса, на который вы хотите получить ответ.

Вторая — вы узнаете истину, однако я не могу обещать, что она вам понравится.

Пьер Гарри легкомысленно машет рукой, отметая возражения.

— Уж я найду, что с ней сделать, не беспокойтесь. Готовьте кофейную гущу, донна, или что там у вас?

— Это лишнее… — Женщина поднимается, опираясь левой рукой на край стола, и Гарри встаёт вслед за ней. — Итак, вы действительно хотите узнать истинный ответ на свой вопрос?

— Ещё бы! — гость опять ухмыляется, зубы у него белые и острые.

— Вы уверены?

— Да, да, — он нетерпеливо притопывает ногой. — Это что, ритуал такой — всё спрашивать по три раза?

Донна Маргари напряжённо всматривается в него.

— Нет, это просто желание… иметь чистую совесть. Пусть будет так, как вы хотите, — она по-мужски протягивает руку для пожатия.

Пьер Гарри, мгновение помедлив, касается холодных пальцев, и лицо его в тот же миг искажается.

— Ах ты!.. — хрипит он и внезапно прыжком кидается на неё, вцепляясь в горло. Она, шаря по столу за спиной, успевает нажать невидимую кнопку. Рёв сирены, женщина вырывается, Гарри машет руками, шарит ими по воздуху, будто слепой, затем вдруг, как подкошенный, валится на ковёр. Женщина, обессилев, опускается на колени рядом с ним. Большой шкаф поворачивается, открывая превосходно обставленную палату, оттуда выбегают люди в белых халатах. Дюжие санитары подхватывают обмякшее тело и уносят прочь. Один из врачей заглядывает в лицо женщине и видит, что она что-то шепчет, и из глаз её текут слёзы. «Ora pro nobis»[1], — читает он по губам.

Сокрушённо вздыхая, он находит в ящике стола перчатки и протягивает их женщине. Она кивает в знак благодарности, завершает молитву до конца, дрожащими руками натягивает перчатки и только после этого позволяет себе опереться на его руку.

— Спасибо, Марио, — говорит донна Маргари. — Я в порядке. Позаботьтесь лучше о нём.

Доктор качает головой, но повинуется. Женщина, не пытаясь стереть текущие слёзы, смотрит ему вслед.

Тихо поскрипывают уключины. На тёмной воде пляшут белые блики. Огромный, неподвижный фонарь маяка сияет, как вторая луна — так ярко, что в светлой ночи видны бледные серые тени.

Я ловлю панический шёпот одного из гребцов:

— Храни нас, Святая Маргрета!

Диас кидает было на него кинжальный взгляд, но мне становится интересно. Днём раньше я видел, как этот матрос — совсем юный, из знатного, но обедневшего рода, блестящий выпускник Академии — умолял Диаса взять именно его.

— Что такое, Сезар? — спрашиваю я.

Гребец осекается и замирает, не смея оторвать от меня взгляд. По лицу видно, что он не знает, что хуже: ответить или промолчать. За него отвечает Хиль, который старше его в два раза:

— Так ведь… Чёрная Маргари, Ваше Величество. Всякий знает, если она сглазит, век удачи не видать ни на суше, ни на море.

Диас негромко, но отчётливо хмыкает, выражая свою точку зрения по вопросу. Мне становится смешно:

— А я-то думал, что Кастилья дель Фаро известен как дом дона Торрегоса!

— Так то дон Торрегоса, его и ангелы хранят. Каждый знает, что поседел он в двадцать лет, когда целую ночь бился с дьяволом на песнях за душу Чёрной Маргари. А она была раньше цыганка и колдунья, да и сейчас… — Хиль отвечает почтительно, но явно в душе считает, что сиятельным особам вроде меня пускай закон не писан, а простому человеку о таких вещах лучше не забывать.

Я опять обращаюсь к Сезару: — Так почему же ты не остался?

Он отвечает еле слышно: — На волос колдуньи можно поймать морского змея.

Ещё интереснее!

— А зачем тебе морской змей?

— Говорят, печень морского змея лечит бледную немочь. Матушка у меня, Ваше Величество, — набычившись, отвечает он, и ситуация перестаёт быть забавной: от бледной немочи ещё нет лекарства.

— Сезар, послушай, — как могу, мягко отвечаю я. — Донна Маргари не колдунья, а набожная и достойная женщина, и морских змеев не бывает, это всё вздор. Но много учёных в столице ищут сейчас средство от этой болезни, и как только они найдут его, ты и твоя матушка узнаете об этом первыми.

— Спасибо, — шепчет Сезар, и отводит глаза: в морского змея он явно верит больше.

Мы причаливаем, и я схожу на пристань, навстречу улыбающемуся седому человеку в распахнутом плаще. Его улыбка немедленно отражается на лицах матросов, Диаса и моём, сияя ярче, чем фонарь в руке встречающего. Нас приветствует сам дон Торрегоса. Он хлопает меня по плечу:

— Здравствуй, Фернандо!

Я улыбаюсь ему. Немного на свете мест, где я могу быть просто Фернандо, и Кастильо-дель-Фаро, Замок Маяка, одно из них. Жаль только, что именно сейчас я не могу себе этого позволить.

Мы обмениваемся приветствиями и поднимаемся к замку. Ветер хлопает полами плащей. Китом проплывает в небесах опоясанный огоньками сторожевой цеппелин. Дон Торрегоса, энергично покачивая фонарем, ведёт нас по запутанным галереям, а я всё думаю, как бы получше перейти к делу. Но тут, оборвав хвалебную речь своим виноградникам, дон Торрегоса оборачивается к нам, приложив палец к губам. Мы входим в один из бесчисленных внутренних двориков, наискось расчерченный полосами лунного света. Сидящий на скамье у двери дородный молодец вскакивает и по-матросски приветствует нас. Дон Торрегоса кивает ему, заглядывает в окно через приоткрытый ставень и призывно машет мне рукой. Я тоже заглядываю внутрь и узнаю лицо, так. хорошо известное мне по дагерротипам. Гений, сумасшедший, убийца, головная боль десяти разведок по обе стороны океана безмятежно посапывает на узком ложе, неловко прикрывшись локтём от лунного света. Дон Торрегоса кладёт руку на моё плечо:

— Он никуда не денется отсюда, Ферчо. Пойдём, донна Мар-гари будет рада видеть тебя.

Диас понимает меня с полузнака. Я вернусь сюда утром, но пока этому дворику не помешает утроить охрану.

* * *

В небольшой, уютно обставленной зале, озарённой свечами, мягко колышутся по углам тени. За распахнутыми занавесками шумит море. Хрусталь роняет и дробит тёплые блики. Я предвкушаю неторопливый ужин, беседы и музыку. Но хозяйка вместо приветствия вдруг отшатывается, прижимая руку к лицу:

— Ах, Ферчо! Как же мы не видели раньше! Альваро, как же мы не заметили!

Дон Торрегоса вглядывается в меня, и лицо у него вытягивается.

— Да, действительно, — смущённо бормочет он.

Донна Маргари снимает с пояса зеркальце и протягивает мне. Ничего нового я там не вижу — только в уголке глаза, под бровью, тёмная точка. Должно быть, сажа — мы шли на всех парах… Я пытаюсь стереть пятно, но у меня не получается. Ладно, неважно, уж здесь-то можно отступить от правил высокосветского этикета.

Дон Торрегоса прикрывает веко. У него такое же пятно, правда, немного другой формы. Донна Маргари обводит пальцем свою бровь — и у неё есть такая же родинка.

— И? — недоумеваю я; предположения о том, что бы это могло значить, мелькают в моей голове, и ни одно из них мне не нравится. Дон Торрегоса таинственно усмехается и заводит тоном доброго сказочника:

— Когда-то давным-давно случилось так. Святая Маргрета пасла на зелёных холмах стада своего отца, а мимо ехал всадник. Ветер швырнул ему в глаза пыль и ослепил. Всадник заметил, что у дороги стоит девушка, и стал просить её о помощи. Святая Маргрета вынула соринку из его глаза, а он, видя её, в изумлении преклонил колено. «Почему ты кланяешься?» — спросила дева. — «Посмотри, — ответил воин и протянул ей свой начищенный щит. — Ты светлее, чем любая из королев». — «Разве?» — равнодушно сказала святая, но улыбнулась его чистосердечию, и от её улыбки стальной щит превратился в золото. Меж тем подъехал вельможа и увидел на краю дороги прекрасную деву. И загорелось в нём желание увезти её с собой. «Не дело такой красавице пасти овец, — сказал он. — Поезжай со мной, и у тебя будет вдоволь и самых сладких яств, и богатств, и все будут восхвалять тебя за твою красоту. Посмотри, что у меня есть, это настоящее золото!» — и протянул ей золотое зеркало. — «Разве?» — равнодушно спросила святая и нахмурилась: не по душе ей были его речи. И от этого зеркало потемнело, и золото обернулось сталью и отразило истинный лик вельможи, и тот, узрев себя, вскрикнул и упал замертво. А поражённый воин бросил своё ремесло и отправился по свету, чтобы свидетельствовать о том, что видел. Соринка же, превратившись в родинку, осталась на его челе, и с тех пор говорят, что так метит своих избранников святая Маргрета.

Ну, по крайней мере, это не синдром какой-то болезни и не намёки на кровное родство. Последнее, впрочем, ничего не изменило бы. Но настроение моё омрачилось: не люблю, когда происходящее мне непонятно. И шуток на тему «избранничества» тоже не люблю. Надо родиться принцем, чтобы понять, до какой степени.

Дои Торрегоса качает головой и снимает со стены гитару.

Я никогда не понимал, как ему это удаётся. Сам дон Торрегоса со своей седой шевелюрой, которая всегда стоит дыбом, с разноцветными жилетами, с чересчур подвижным лицом, с руками и ногами, болтающимися, словно на шарнирах, больше всего похож на паяца из комедии дель-арте. Но когда он берёт гитару — будто распахивается окно в вечный золотой полдень.

У дона Торрегоса никогда не было прозвища. От гор и до моря его зовут просто по имени. И пока мой отец не дал ему Маячный Замок, не было города, в котором не рады были бы дать ему приют. Дон Торрегоса как-то умеет на всё навести золотой сказочный флёр и не соврать при этом. Поэтому его любят за то, за что других бы ненавидели. Например, за то, что он заставляет людей плакать о сказочном золотом мире, где каждое мгновенье бесконечно прекрасно и драгоценно.

Когда гитара делает последний перебор и замолкает, я боюсь пошевелиться — мне нужно время, чтобы овладеть собой.

— Ты думаешь, что всё это сказки, Ферчо, — шелестит голос донны Маргари. — Ну, так я расскажу ещё одну. Когда-то давно я была юна, бедна и горда, могла петь от рассвета до рассвета, когда было кому слушать. А когда не было — не чуралась чёрной работы. Мужчины, желавшие польстить, и женщины, желавшие уязвить, называли меня Ла Рейна[2]. Тогда, на Празднике винограда, встретился мне Анхель Хосе Альварес-и-Кампос по прозвищу Эль Гато. Помнит ли кто сейчас его имя? Но тогда Эль Гато был самым красивым, самым прославленным, самым отчаянным и самым любимым толпой тореро от гор до самого моря. Золото струилось меж его пальцев, золотом был расшит его костюм, золото плавилось в его глазах, широко расставленных, как у тигра, и не было от моря и до гор мужчины, который не хотел бы назвать его товарищем, или женщины, которая не хотела бы видеть его в своих объятьях. Стоило Эль Гато со своей свитой оказаться на площади, как его окружала восторженная толпа, лоточники наперебой угощали его вином и сыром, забрасывали подарками — считалось, что если Эль Гато что-то примет, на торговца перейдёт часть его удачи. Женщины забрасывали его улыбками, как цветами… все зрители мои разбежались. Но я была юна, бедна и горда, и потому продолжала петь и отбивать дробь каблуками, прикрыв веки и подставляя лицо солнцу — пока не услышала голос: «Негоже такой красавице танцевать одной». Передо мной стоял сам Эль Гато, разодетый в алый шёлк и золото, как король, и с улыбкой, сверкающей, как только что вымытое окно. Но не только в насмешку меня звали Ла Рейной в переулках и на просёлочных дорогах — я только выше вскинула подбородок. А ведь и встав на цыпочки, едва ли я достала бы ему до груди! И вот мы уже танцевали — под хлопки толпы и крики «Ола!», то сходясь ближе, то расходясь дальше, притопывая башмаками, высоко вскидывая руки, как птичьи крылья, всё быстрее и быстрее — у меня растрепались волосы, у Эль Гато распахнулся ворот. В один миг я увидела на цепочке у него маленькое золотое зеркальце, пускавшее солнечные зайчики, в один миг увидела в нём своё отражение — глаз и родинку в уголке брови. В один миг Эль Гато коснулся моей руки, чтобы перехватить её в танце… в один миг всё и произошло. Золотое зеркало раскололось, Эль Гато схватился за грудь так, будто ему в сердце вонзили нож, застонал и бросился прочь. Толпа загудела и побежала за ним. А у меня подкосились ноги, потемнело в глазах, и я перестала отличать небо от земли, и если бы не друзья мои, кто знает, осталась бы ли я жива…

Донна Маргари грустно улыбается и пригубляет из бокала. В неверном мерцании свечей вино кажется чёрным. Она явно ждёт от меня вопроса — и я задаю его:

— И что же произошло?

— Я увидела мир таким, какой он есть, Ферчо, — она опять грустно улыбается. — Узнала… много того, что я хотела бы знать, и ещё больше — того, чего не хотела бы. Например, почему Эль Гато стал танцевать со мной. Когда-то давно, когда он был ещё не Эль Гато, а всего лишь Анхелито, Хело или даже Чече, он хотел богатства, славы и всеобщей любви. А мать его была колдунья, и младший сын был ей дорог более других. Она изготовила ему амулет, крошечное золотое зеркало, и велела ничего и никого не бояться, кроме тех, у кого в уголке глаза родинка, на вид как соринка. И когда он повесил его на одну цепочку с крестом, для всего мира он стал Эль Гато — самым красивым, самым прославленным, самым отчаянным тореро, любимцем толпы от гор до самого моря. Для всех, кроме себя, и это не принесло ему счастья. Он единственный знал, что всему обязан маленькому золотому зеркалу, знал и всё же не мог отказаться от него. И всегда ему было мало и золота, и славы, и обожания, и оттого выходки его становились всё отчаяннее. И потому, когда он увидел на улице цыганку с крошечной родинкой в уголке глаза, он не смог пройти мимо.

А для меня наступили невесёлые дни, — она усмехается. — Тогда-то я и заработала имя Чёрной Маргари. Если бы меня не приютили дочери милосердия, я вряд ли осталась бы жива и точно повредилась бы рассудком. Я боялась людей, каждое чужое прикосновение обрушивало на меня то, что я совсем не хотела знать: горести, болезни, беды… А моё касание будило в людях то, что им о самих себе и ведать-то не хотелось. Петь и танцевать я больше не могла, конечно, но сёстры нашли мне дело. И я штопала простыни, щипала корпию… когда выдавалось время, я вышивала покров, и всегда левкои, магнолии, мальвы вились перед моим взором. Это меня спасало. Вышивка была простым и понятным делом, у цветов не было страшных тайн, кропотливая работа — иллюзия бесконечности… Я думала, что всю жизнь проведу, склонившись над шитьём под стоны больных, доносящиеся из-за стены. Но судьба рассудила иначе. Однажды у меня закончился шёлк. Для завершения узора мне нужен был редкий шафранный оттенок. Мне боязно было доверить выбор кому-нибудь их сестёр, и я решилась выйти в лавку. Но по дороге меня сбил с ног какой-то юнец, спешивший скрыться от тех, кому был не по нраву его слишком длинный язык…

— Знал бы я, что случится дальше, наверно бы струсил и предпочёл, чтоб мне пересчитали рёбра! — смеётся дон Торрегоса. — Да только выбора у меня не было. Вот тогда-то я и поседел за одну ночь. Зато с утра я точно знал, что следует делать дальше!

— День за днем кто-то приходил играть под моим окном. Я не видела его лица, только слышала, как он поёт, перешучивается с прохожими, подбадривает больных. Старые мелодии, незамысловатые слова — но, что бы он ни пел, что бы ни играл, в любой мелодии была улыбка. Музыка лилась на мою душу, как вода на иссохшую землю. В конце концов, я смогла поверить ему на слово в том, во что поверить самой у меня не хватало сил — в то, что жизнь может быть не только ложью, ужасом и страданием. В тот день я дошила покров, вышла из своей кельи и впервые посмотрела ему в лицо. И увидела седые волосы и соринку-родинку в уголке глаза. И поняла, что он знает. Знает, и всё-таки не отчаивается. Так я, зеркало из стали, встретила золотое зеркало святой Маргреты, и с тех пор мы больше не расставались.

Как всё-таки сложно общаться с поэтическими натурами. Я пытаюсь выяснить всё по порядку.

— Вы хотите сказать, что подобные чудесные способности действительно существуют?

— Носитель такого дара называется зеркалом?

— Да.

— Соприкоснувшийся с зеркалом узнаёт правду о себе и мире вокруг, а зеркало делит с ним это знание? Странно, что тут нет очереди из желающих…

В тёмных зрачках женщины дрожат, отражаясь, свечи.

— Пьер Гарри приезжал в Кастильо-дель-Фаро именно за этим. И завтра ты его увидишь, Ферчо.

* * *

С утра Диас приносит последние донесения со «Стрелы» и «Левиафана». Всё спокойно. Я рассеянно проглядываю телеграфные строчки, перелистываю дело «Пьера Гарри», За время пути я успел выучить его практически наизусть: интриги, шантаж, подкуп, слежка… Затем размышляю о вчерашнем разговоре. Какое чертовски удобное свойство: касаешься кого-то — и вот всё как на ладони, все слабости, пороки, потаённые страхи. Грех от такого отказываться, если есть возможность. Сколько можно было бы экономии для тайной службы, сколько выгоды для политики…

Больше всего на свете мне хотелось бы жить в мире, где я был бы не обязан всё это знать.

— Диас, — спрашиваю я. — Вам никогда не приходило в голову уйти в пираты?

Рамон Валентин Давид Бласкес-и-Диас поднимает бровь.

— Мой дед по материнской линии был корсаром на королевской службе, сир. Я читал его воспоминания — слишком однообразное занятие, на мой взгляд.

Диасы служат трону уже десять поколений. Так же, как и мы. Единственное отличие — у них есть выбор.

Шаги мои гулко и ровно отдаются по каменным плитам. Я в последний раз мысленно пробегаю строчки досье. Мне предстоит льстить, угрожать, торговаться — и делать это убедительно. Создатель лучей смерти не должен метаться по свету, как ополоумевшая шутиха. У меня начинает ломить зубы от мысли, что способность стирать города с лица земли попадёт не в те руки. Даже в наши собственные руки. Возможно, лучше всего Пьеру Гарри разделить участь трёх его двойников, найденных мёртвыми в Петрограде, Лондоне и Париже.

— Вы опять хотите зарезать курицу, несущую золотые яйца, сир, — негромко говорит Диас, в его бесцветном голосе таится неодобрение. Я пожимаю плечами:

— Только в крайнем случае. Сложно быть вегетарианцем в нашем климате.

Иногда я ненавижу свой долг.

Мы проходим под аркой, и в глаза бьёт полуденное солнце. Камень, в ночных сумерках казавшийся синеватым, сейчас блестит, как сахарная голова. Посреди двора возятся на корточках дети. Старший, прикусив от старания язык, мастерит из обёрточной бумаги планер, тщательно разглаживает уголки и запускает его в небо. Дети пищат и хлопают: «И мне! И мне!» Мальчишка, подбоченившись, следит за полётом. Мой взгляд скользит было мимо — и вдруг спотыкается: это не мальчик. Это Пьер Гарри в штанах со штопкой на коленке, Пьер Гарри, приплясывающий на месте, Пьер Гарри, корчащий бестолковые рожи. Будто кто-то встряхнул калейдоскоп — все мелочи остались теми же, но, перемешавшись, сложились в другой узор. Вот почему я не узнал его.

Самолётик плавно пикирует мне под ноги. Я наклоняюсь и поднимаю игрушку. Пьер подбегает и замирает в нескольких шагах, ковыряя носком землю.

— Это мой!

Я чувствую спиной, как напрягается охрана.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Пьетро, — глядя исподлобья, отвечает он.

— Ты сам придумал такой планер?

Он кивает. Я провожу пальцем по бумажному сгибу. На белой перчатке остаётся пыльный след.

— Хорошая работа, Пьетро, — медленно говорю я. — А что. Ещё. Ты. Умеешь. Делать?

Убийца и авантюрист внезапно срывается с места и бежит прочь, заливаясь слезами.

— Донна! Донна! Донна! — в голос рыдает он.

В дверях показывается донна Маргари, и я вижу, как Пьер Гарри, содрогаясь всем телом, рыдает ей в плечо, а она гладит его по голове. Успокоив, она берёт его за руку и подводит ко мне.

— Пьетро, это Ферчо. Он наш друг. Тебе не надо его бояться. Ферчо, это Пьетро. Дай самолёт, пожалуйста.

Я возвращаю игрушку. Пьетро хватает самолёт, сминая бумажные крылья в кулаке.

— Кровоизлияние в мозг, — говорит донна Маргари. — Практически полная амнезия. В картотеке доктора Ортеса полные данные.

Я делаю знак Диасу, и тот растворяется в сумрачных коридорах больничного крыла. Я позволяю себе сесть на скамейку и выдохнуть: это не просто решение проблемы — это великолепное решение. Это лучше, чем всё, на что я мог надеяться.

— Почему вы не сказали мне раньше? — спрашиваю я.

— Чтобы ты мог увидеть это своими глазами, Ферчо.

Пьетро ёрзает между нами на скамейке, болтая ногами.

— Сложи нам по самолёту, Пьетро, — говорит донна Маргари, — они у тебя замечательно получаются.

Тот, просияв, срывается с места.

— Чертежей не осталось? — спрашиваю я.

Она отрицательно качает головой:

— Гарри никому не доверял, всё хранил в голове.

— Откуда вы знаете?

Донна Маргари усмехается:

— Знаю, Ферчо.

Я вспоминаю вчерашний полуночный рассказ, и мне становится зябко посреди знойного летнего дня: значит, вот как это происходит.

— Пьер Гарри… узнал правду?

Донна Маргари утвердительно кивает:

— И ему было некуда от неё деться. Он хотел безопасности и восхищения и в итоге их получил. И теперь ему не нужно для этого ставить мир на колени.

Я вспоминаю совершенно детский плач взрослого человека и содрогаюсь.

— Дорого это ему стоило. И всегда так?

— Половина тех, кто похоронен на нашем кладбище, не провели на острове и недели. Если ты об этом.

Я прилагаю усилие, чтобы не отодвинуться от неё. Донна Маргари усмехается, снимает с пояса шкатулку из грецкого ореха, вынимает из неё пару перчаток.

— Спасибо, — говорю я, пока она натягивает вторую кожу. — Я думал над тем, что вы мне сказали… знать правду очень важно. Но я на своём месте не могу рисковать. Я не могу позволить себе… кровоизлияния в мозг. Страна этого не выдержит.

Донна Маргари кивает.

— Это твоё право, Ферчо. В таком случае опасайся женщины с родинкой в уголке глаза. Дар передаётся от стального зеркала к золотому и наоборот. Дон Торрегоса может показать тебе, Ферчо, тебя самоё — вот почему ты плачешь на его песнях — но не может передать тебе дар.

Это хорошо. У меня не так много тех, с кем я могу общаться без опасений. Чудеса… мало что опасней их. И кстати, о чудесах…

— Донна Маргари… В экипаже «Стрелы» есть матрос… он хотел заполучить ваш волос, чтобы поймать морского змея и сделать из его печени лекарство для своей матери. Его зовут Сезар.

Лицо женщины грустнеет.

— Я не целитель, Ферчо. Впрочем, я поговорю с ним.

Я отпускаю всех. Мне хочется побыть одному — это та самая роскошь, которую я могу нечасто себе позволить. Кастильо-дель-Фаро, скалистый островок посреди океана, к этому располагает. Тишина, воздух, пахнущий цветами, травой и морем, галерея в пятнах солнечного цвета и ажурной тени. Я оглядываюсь — вокруг никого — поддёргиваю рукава и делаю «колесо». Отряхиваю ладони, проверяю, не треснул ли где шов, и иду дальше, как ни в чём не бывало. Почему-то такие выходки поднимают мне настроение.

В пустынной вроде бы галерее я натыкаюсь на читающую девицу, сидящую на перилах. Почти прошёл мимо, но она отрывает взгляд от страницы, вздрагивает, вскакивает, роняя книгу, и смотрит в меня с ужасом и восторгом. Именно из-за таких моментов я не могу позволить себе ходить по улицам. Я галантно улыбаюсь и собираюсь вежливо удалиться, но вместо привычного «Ваше Величество!» девица выдыхает:

— Зеркало! Ты — зеркало.

Стоп! Я останавливаюсь и качаю головой: — Нет, всего лишь меченый.

Она быстро прячет пальцы в длинные рукава, обхватывает плечи и отступает на шаг:

— Значит, у тебя есть выбор.

Замечаю у неё родинку в уголке левого глаза, почти у самого кончика брови.

— А у тебя разве не было?

Она хмыкает:

— Мой отец — золотое зеркало, моя мать — зеркало из стали. С таким началом выбирать не дано.

Я не в силах сдержать любопытство: — И… как оно?

— Истина — очень, очень, очень страшно, — говорит она, и я замечаю седину в её светлых прядях. — И это прекраснее и драгоценнее всего, что есть в мире. Это практически невозможно вынести, и жить без этого невозможно, — она закусывает губу. — Мой брат — капитан корабля, и он счастлив, что ему не досталось эта метка. Моя сестра — затворница, отвергшая всё земное ради небесного. А я… я думала, что тоже так смогу. Но я не могу! Я не могу с людьми, потому что это слишком страшно, это опасно для меня… и для них тоже. И я не могу без людей, потому что весь наш мир создан только ради людей, мой дар связан с людьми, я не могу скрывать его от них… — она улыбается дрожащими губами и машет рукой. — Видишь, как хорошо, когда есть выбор: ты можешь выбрать, надо ли оно тебе. Как тебя зовут?

— Фернандо, — отвечаю я.

— Фернандо, — повторяет она. — А я — Беатриче.

И я понимаю, что не могу просто так уйти и оставить её наедине с истиной и предназначением. Просто потому что теперь слишком хорошо знаю, что это значит. Я вглядываюсь в её лицо — обычное девичье лицо, каких тысячи и тысячи — и говорю:

— Послушай… если я могу тебе чем-нибудь помочь, ты просто скажи.

Она поднимает бровь.

— Ты серьёзно?

Я протягиваю ей руку:

— Есть способ проверить.

— А ты не боишься?

— Боюсь. Но это неважно.

И наши руки соприкасаются.

Лариса Бортникова

Жил-был у бабушки…

Сказка для детей изрядного возраста

ы с Лариской договорились про Солонку никому-никому… Даже Мишке Завадскому из пятьдесят шестого. Мишка — хороший. И настоящий командир, если в войнушку биться. Но мальчишка. А мальчишкам доверять нельзя.

Держались мы с Лариской целый июнь и половинку июля, а потом всё-таки Лариска не утерпела. А всё из-за велика, которым Мишка Завадский хвастался и никому не давал покататься. Можно подумать, что мы этот велик слопаем без повидла. Ну, Завадский хвастался, хвастался, ездил туда-сюда по Пролетарской — от забора Капитоновых до самого молочного, а Лариска рассердилась и выдала всё про Солонку. И то, что он у Бабсани в сарае прячется, и только по ночам в сад выходит, и то, что он булки по шесть копеек любит — рогалики, и то, что у него спина горячая-прегорячая, а на хвосте бугорки, вроде бородавок. Мишка нам язык показал, и как тормознёт прям на щебёнковом пригорке у гаражей… Лариска долго пятак к шишке прикладывала, который я ей дала. А копейку Мишка на земле нашёл. Ну и помчали мы все втроём в хлебный — как раз свежий привезли.

А вечером через Бабсанин забор полезли. Там такая дырка была на углу, мы с Лариской сразу протиснулись, а Мишка ещё дурацкий велик свой проталкивал.

Солонка нас издалека учуял, зафыркал, как огроменная кошка, и задышал жарко-прежарко — изо всех сарайкиных щелей пыхало.

— Это он рогалик унюхал, голо-о-одный. Не бойся, он не кусается, если не дразнить, — пояснила Лариска, чтоб Завадский не трясся так сильно, а то у него даже в животе проглоченным вчера шурупом дребезжало.

— Врёте всё, дуры. Пошёл я домой. — Мишка спиной попятился и велик за собой потянул.

Мальчишка, что с него взять! Только и умеет, что выступать: «Я — красный командир, разведчик, а вы — просто санитарки».

— Ага! А это ты видел!? — Лариска дверь распахнула, а из сарайной темноты красным светом прям в глаза ка-а-ак даст! А потом жёлтеньким замигало! Это Солонка всегда так делал, когда нас видел — радовался. Получалось даже красивее, чем ёлочная гирлянда, только надо было отпрыгнуть вовремя, чтоб не обжечься. Потому что Солонка, словно неисправный примус, настоящим огнём изо рта пыхал.

Мишку-то мы забыли предупредить, чтоб отпрыгнул, поэтому вышло хорошо, что он чуть поодаль стоял, а то бы пришлось бы нам его подорожниками обкладывать.

— К-к-кто это? — Мишка спросил, когда очухался. Солонка уже успел нас с Лариской обнюхать и рогалик сжевать.

— Дракон! — Лариска важничала, как будто это был только её дракон. — Дракон — Солонка!

— Имя вы ему какое-то девчачье придумали.

Мишка тихонечко поближе подошёл, и даже Солонку за крыло потрогал. Ну а через полчаса уже совсем привык. И Солонка к нему привык — позволил лоб почесать и между пальцами. Солонка любил, когда ему между пальцами чешут.

— А летать верхом на нём можно? — Мишка деловито так поинтересовался.

Мы с Лариской плечами пожали. Нам как-то в голову не приходило на Солонке летать. Глупости какие! Вот в «принцесс» играть здорово. У Лариски настоящая корона была, ей папа смастерил, а у меня — фата из бабушкиного платка в ромашку. Поэтому мы с Лариской по очереди: сначала она принцесса, а я служанка, а потом — наоборот. А Солонка всегда играл за дракона, который нас выкрадывал из дворца.

— Нельзя на животном летать. Оно для этих целей не предназначено. — Это Лариска от папы своего нахваталась — папа у Лариски офицером работал.

— Надо седло найти. И уздечку. — Мишка нас не слушал. Шарил по полкам и нашарил драный ремень. И Солонке его на шею нацепил. Дурак. Хорошо Солонка всё-таки добрый, не стал на Мишку огнём дышать, а только осторожно скинул на землю.

— Ну вас с вашей чепухой, у меня велик есть. — Мишка обиделся. — А я возьму и расскажу всем про дракона, его в зоопарк отдадут.

— Не смей! — зашипели мы с Лариской хором, а я добавила. — Вот только попробуй. Я тогда тёте Вале (это Мишкина мама) пожалуюсь, что ты зимой у неё из шубы пять рублей вытащил и масла шоколадного купил целых два кило.

— Сами же и слопали это масло, — буркнул Мишка, но, по-моему, передумал Солонку в зоопарк сдавать. — Ладно. Не скажу. Только давайте его выгуляем, а то темно тут в сарае, и грустно.

— А убежит? — Испугалась Лариска. А я не испугалась, потому что мне Солонку жалко было и хотелось, чтоб у него тоже были разные друзья, и небо, и деревья, и даже наша Пролетарская с самого забора Капитоновых до трамвайной остановки, а не только мы с Лариской. Ну, и Мишка. Хотя, какой из мальчишки друг?

Мы Солонку на лужайку за дворы вывели. Тихонечко. И он там с нами в салки играл. И даже один раз взлетел, и мы все смотрели и переживали, что он заденет каким-нибудь местом за провода. А он криво как-то затрепыхал крыльями и шлёпнулся на пузо.

— Вот! Я так и думал: дракон этот — раненный. — Мишка поковырял пальцем в ухе. Он всегда ковырялся в ухе, если думал. — Его в зоопарк надо. Там вылечат. А может быть даже в милицию… И вообще, откуда он к нам на Пролетарскую прибыл, а? А вдруг это немецкий шпион? Вдруг он фотографирует местность, чтобы…

Пришлось Мишку несильно ударить, чтобы он ерунду не нес. Пришлось признаться, что мы к Бабсане за грушей лазили, а потом услыхали, как что-то в сарае шипит. И что потом ещё долго просили засов отодвинуть, потому что внутри очень странно шипело и громыхало.

— По-твоему, будет Бабсаня шпиона в сарае держать, а? Она же ветеран войны и труда. И сама учительница.

— Нее… Тогда не шпион. Я думал, Бабсаня не знает про Солонку… Выходит, что мы Солонку у Бабсани украли… Тогда не его, а нас в милицию надо…

Иногда мальчишкам в голову лезут совершенно ужасные мысли. Мы с Лариской совсем не задумывались про «украли», а считали, что просто так… И мы заревели, а Солонка топтался рядом горячий, как печка, и смотрел на нас сиренево и очень добро. И крылья у него были такие тёплые, в коричневой прозрачной чешуе, и ногти будто золотой краской намазанные. Красивый, оказался, Солонка, а мы и не догадывались, ведь до этого вечера его только в полутьме видели.

Мы ревели, Мишка нас успокаивал, Солонка вздыхал цветными искорками, и вдруг наступил поздний вечер.

— Это чей велосипед, а? — Бабсаня шла очень прямая и сердитая и вела за рога Мишкин велик. Мишка, бестолочь, его в сарае позабыл.

— М-мой… — Мишка заикаться начал, а мы ещё громче реветь, потому что сообразили, что сейчас нам всем влетит, а потом влетит ещё дома.

— Забери.

Бабсаня приставила велик к дубу и больше нам ни слова не сказала. Только вытащила откуда-то поводок, нацепила на сникшего Солонку и повела его прочь. Солонка не упирался. Только пару раз оглянулся и подмигнул нам лохматым ресничным ласковым взглядом.

— Не наябедничает, — уверенно отчеканил Мишка. — Хорошая она. Ветеран войны и труда. Айда по домам.

* * *

Мы терпели неделю, а потом в булочную завезли рогаликов. Оказалось, что мы с Лариской накопили на целых пять штук, а Мишка на три. И хоть Бабсаня попросила комсомольца Витьку Капитонова заделать дырку в заборе, всё равно пролезть было — раз плюнуть. Солонка нас ждал. Мы допоздна играли в принцесс и дракона, а Мишка был за принца, хотя называл себя железным рыцарем, и было здорово. Так здорово, что мы даже не заметили Бабсаню, которая чернела сухой палкой в проёме и улыбалась.

— Приходите. Ладно уж, — разрешила Бабсаня, закрывая за нами калитку. — Только на улицу ни-ни. Не уследите, и убежит непоседа… В саду балуйтесь.

Прошёл июль, август, начался сентябрь. Каждое утро мы с Лариской свистели Мишке Завадскому и спешили к Солонке. Он нас обнюхивал, шарил носом по карманам, зацеплял губами булку, жевал задумчиво. Солонка нас любил, а мы любили Солонку. Думаю, я любила его сильнее всех, хотя бы потому, что у Мишки кроме Солонки имелся чёрный одноглазый кот, а у Лариски — старшая сестра. У меня же был только Солонка. Очень редко нам с Солонкой удавалось побыть наедине, если и Мишка, и Лариска вдруг не могли прийти или опаздывали. Тогда я долго гладила Солонкин морщинистый лоб, прикладывалась щекой к обжигающему, пахнущему ржавчиной драконьему плечу, трогала кожистые крылья. Я даже целовала Солонку в сухой нос, и он не возражал, а тянулся ко мне чёрными ноздрями и урчал.

Сентябрь засыпал помойную канаву листвой до самого верха. В октябре довольный папа сказал за ужином: «Перебираемся в столицу», и мама захлопала в ладоши, а бабушка надулась. Потом они сидели на кухне, а я лежала на животе, подсунув ладони под подбородок, и заранее скучала по Лариске и Мишке Завадскому, по писклявым двойняшкам Евдокимовым и по Солонке.

— Лариска. Я тут, знаешь…

Она крутилась, растопырив руки, прикрыв глаза. Фата из бабушкиного платка, подаренная Лариске «навсегда-навсегда», развевалась праздничным флагом. Новое Ларискино пальто походило на золушкин бальный наряд.

— Лариска! Я тут писем написала… Нарисовала… Ровно сто штук. — Стопочка бумажно-клетчатых четвертинок, перетянутая резинкой, шуршала в ладонях. — Сто. Ну, может меньше. Ты ему читай каждый день по письму, а? Пусть меня помнит. А летом я вернусь. Будешь читать? Клянись!

— Клянусь! — Лариска запихнула бумажки в карман.

Я побегу. А то, Мишка заболел, а Солонка один… Он меня знаешь, как любит! Сильно-пресильно! Сильнее, чем вас всех, и даже, чем Бабсаню.

Она побежала вприпрыжку. Мне хотелось кинуться вслед. Догнать её. Толкнуть в грязь так, чтобы Лариска шлёпнулась, чтобы с неё свалилась шапка и пришитая к шапке корона с моей фатой, и чтобы её новое жёлтое пальто превратилось в половую тряпку, и бить Лариску кулаками долго-долго. Потому что Лариска врала! Солонка любил сильнее всех меня! И я уже почти сорвалась с места, но тут на крыльцо вышла заплаканная бабушка. И папа с чемоданами. А мама взяла меня за руку, и мы пошли на трамвай.

* * *

Холодный. Стылый. Гремучий. Удивительно, почему в детстве они прикидываются сказочными каретами, а потом становятся просто трамваями. И Пролетарская — такая крошечная: за пять минут можно пройти пешком её всю — от некрашеного забора Капитоновых до самого молочного. А рядом с молочным раньше росла ветла, чуть дальше была булочная, а сейчас там безликие гаражи.

— Завадские давно здесь не живут. Помнишь Завадских? Да нет, где тебе… Вы когда уехали, тебе лет пять было?

— Шесть. — От бабушки пахнет свечками и валерьянкой. Достаю конфеты, апельсины, два батона колбасы. — Помню мальчика. Боря… или Миша. В казаков-разбойников играли и в войну.

— Может и шесть…

Двадцать… Двадцать на триста шестьдесят пять, не считая високосных. «Нечего ребёнку в этой грязи делать. Лучше пусть мама сама приедет, заодно отдохнёт, отоварится», — отец сердился, когда заходил разговор о том, чтобы отправить меня на каникулы к бабушке. Даже позавчера, когда я складывала подарки в дорожную сумку, он хмурился, нарочито громко вздыхал и сетовал на бессмысленность поездки. «Па… Ну, на пару деньков… Бабка больная совсем. Столько не виделись», — я наливала ему чаю, смотрела, как он совсем по-деревенски обмакивает рафинадный кубик в коричневый кипяток.

— А Шуликины всё здесь. Лариска только дурная совсем стала. Спилась. Лариска — подружка твоя…

Фата в ромашку, корона из фольги, пальто — яичная сердце-вина. Сердце вдруг ухнуло и запрыгало, будто через скакалку — «тай-тай — вы-ле-тай!»

— Может, и загляну к ним… Домушка у них такая с высоким крыльцом под зелёной крышей?

— Где та крыша, — качает седыми косицами бабушка.

Почему это Ларискино крыльцо казалось мне таким бесконечным. «На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник…»

Худая бомжишка в тулупчике жмётся на ступеньках, похожая на картофелину, забытую в земле, а зимой вдруг выкатившуюся на дорогу. Космульки — жиденькие, спутавшиеся, сопливо выглядывают из-под шапки. Шапка смешная, похожая на лётный шлем — с ушами и очками на брезентовой макушке.

— Лариса… Лариска… — Я знаю, что в голосе у меня недоверие, недоумение, брезгливость. Знаю. И ничего не могу поделать.

— А? — мутно моргает она… — Ааа… Ну, я…

От Лариски тянет дождём и грязью.

— Кузнецова. Ольга Кузнецова. — Хочется уйти, но она пытается рассмотреть моё лицо, пытается выудить из омута пропитой памяти крошки реальности. Ловит… Шарит по илистому дну… — Помнишь, мы ещё в детстве дружили, ну?

Вижу, как она старательно перебирает какие-то обрывки картинок и понимаю, что уже никуда не денусь, а буду стоять здесь сочувствующим фонарным столбом и помогать ей изо всех сил.

— Аааа… — мычит Лариска, — аааа… этаааа…

— Мы в Москву переехали. А до этого целое лето вместе играли у какой-то бабушки в сарае, — я понимаю, что заразилась от Лариски беспамятством, и испуганно выталкиваю на поверхность давно забытое имя… — у Бабсани — вот! Играли у Бабсани с её козой. Ну? Мы ещё воображали себя принцессами, а козу — драконом. Козу звали…

— Солонка, — расплывается Лариска. Разминается лицом в одну беззубую улыбку, как в картофельное пюре. — Солонка.

— Это я… Лёля! — присаживаюсь рядом. Касаюсь рукавом Ларискиной провонявшей табаком и блевотиной одёжки. — Приехала бабушку повидать, вот решила к тебе зайти. Ты как?

— Нармааальна… — и вдруг резко меняется в лице, оживает, впивается огрызками ногтей в мою ладонь. — Слушай! Я честное слово читала! Каждый день, как и клялась! Честное слово!

— Что читала? — отодвигаюсь я почти незаметно, чтоб не обидеть.

— Письма твои. Он слушал. Ага. Честное слово — слушал.

Меня вдруг осеняет, что Лариска не просто спилась, что она спилась до безумия, и все эти мои попытки её разговорить, заставить вернуться в детскую безмятежность, они только лишний раз выжали нездоровую психику. II вообще зря я пришла. Да и приехала тоже зря…

— Пойду я, Ларис. Бабушка уже ужинать ждёт.

— А крыло выправилось. Не сразу. Думаешь, зачем мне шлем? Чтобы мошкара в глаза не лезла, и пыль. Там наверху пылищи — даже не представляешь сколько… — она таращит глаза — в уголках засохший гной, как жёлтые клубки невыплаканных слёз.

Резко встаю, ухожу, почти убегаю…

— Ты приходи на лужайку вечером. Он рад будет, — звонко, совсем по-девчоночьи, кричит она вслед.

У дуба тёплая кора. Несмотря на то, что поздняя осень. Несмотря на слякоть. На дождь. Кора тёплая и сухая. Даже через куртку я чувствую, как дуб ласкает мою спину, как щедро отдает мне опивки лета, мне — блудной, бестолковой, непомнящей. А в небе пасмурно. Темно. Луна капризно высовывает краешек из-под тучи. Луны слишком мало, чтобы разглядеть каждую чешуйку, каждый золотой ноготок, бугорки на хвосте, сиреневые глаза, морщинистый лоб, чёрные губы… Луны достаточно, чтобы следить за стремительным, неудержимым, невероятно-нептичьим силуэтом, который мечется в угольной вышине. Луны не нужно, чтобы видеть, как искрит воздух, рассыпаясь на цветные осколки, как густо клубится пар от обжигающего дыхания, как разлетается медная перхоть от пахнущей расплавленным железом спины дракона, к которой приклеилась крошечная фигурка в лётном шлеме. То есть шлем как. раз заметить почти невозможно, но я знаю, что он есть. Брезентовый, со спаниелевыми ушами на ремешке и с очками из поцарапанного пластика. А за царапинами блестят, сверкают, хохочут от радости глаза с невыплаканными слезами в уголках…

— Лариска, подлая! Ведь не читала же! — я трясу кулаком прямо в лицо случайно вылезшей наружу луне. — Я тебя знаю. Не читала! Вот сядь только, увидишь!!! Только сядь…

Интересно, ремешок натирает под подбородком? Ладно. Послюнявлю — пройдёт…

Ирина Вайсерберг

Безнадёжно?

Сказка для детей изрядного возраста

Юли была строгая учительница музыки. Вернее, не строгая — она была несчастная. Но это Юля поняла гораздо позже. А сначала Юля была уверена, что злее этой учительницы даже быть не может. Нет, она не била ее по рукам линейкой, как жаловались многие подружки по музыкальной школе, не кричала, не задавала выучить непосильное количество этюдов к следующему уроку. Просто каждый раз, когда после занятия за Юлей приходили папа или мама, учительница встречала их усталой улыбкой, простирала руку в том направлении, где девочка, сгорбившись, торопливо собирала ноты, и роняла всего одну лишь тихую фразу: «Безнадёжно…»

Родители после этого мрачнели и, уводя Юлю из класса, внушали ей, что музыка — это труд, а Юля — халтурщица, потому что сколько часов она вчера занималась? Правильно, полтора. А два — это жестокий минимум, если она хочет чего-нибудь добиться.

Хотела ли Юля чего-нибудь добиться, она не знала. Она знала, что очень хотела домой: пока не совсем стемнело, можно было ещё немножко поклеить любимый сказочный замок.

Замок был её тайной, секретом, страстью, радостью, гордостью, тревогой, страхом, страданием — всем.

Папа, приехав из заграничной командировки, привез ей и маме кучу подарков. Но он бы, наверное, удивился и, может быть, даже обиделся бы, если б ему сказали, какой подарок Юля считала главным. Это был набор для творчества — на трёх листах разноцветного картона были прорисованы очертания какого-то сооружения. Вообще-то она терпеть не могла разбираться в схемах, считала это не девчачьим делом и никогда раньше за такое не бралась. Но тут с самого начала что-то пошло не так. Недавно ли прочитанная сказка про оловянного солдатика была тому причиной или что-то другое — неизвестно, но неожиданно стало понятно, что ещё ничего на свете она не хотела так, как построить этот замок.

И Юля начала возиться с твёрдыми листами картона, орудовать неповоротливыми ножницами, подбирать одни крохотные детали к другим, приклеивать хрупкую фольгу к грубым картонным рамкам — одним словом, мучиться и радоваться одновременно. За этим занятием она провела уже не одну неделю, и до завершения оставалось чуть-чуть: ей хотелось сделать так, чтобы в окнах замка вечерами зажигались огни.

Как добиться этого, она не знала. Но потом её осенило — надо застеклить узкие окошки разноцветными стёклышками и найти миниатюрный ночничок, который можно было бы вставить в середину всей конструкции.

Стёклышки Юля выменяла у одноклассницы Нины на бабушкин китайский веер. Дело оставалось за ночником.

Хитростью ей удалось убедить родителей в том, что ей надо оставаться в школе после уроков целых три дня подряд. Повезло почти сразу — нужный крохотный ночничок нашёлся в соседнем магазине сувениров к вечеру первого же дня поисков. Но деньги!..

Ночник стоил втрое больше, чем ей удалось накопить. Юля стояла перед витриной, а в глазах у неё стояли слёзы. Значит, в замке не будут загораться окна. И там не будет балов и турниров, и вообще ничего-ничего не будет.

— Что ты здесь делаешь? И почему ты вся заплаканная? Тебя кто-то обидел? — перед Юлей стояла нелюбимая учительница музыки. — Может быть, я могу тебе помочь?

Юля посмотрела на неё с опаской. Однако учительница выглядела действительно встревоженной, и не было похоже, чтобы она шутила. В приступе отваги и отчаяния, который хотя бы раз в жизни случается с каждым ребёнком, девочка утвердительно кивнула.

— Можете, Анна Дмитриевна, — ответила она. — Мне позарез нужно восемьсот рублей.

— Восемьсот рублей? — растерялась учительница. — Ну конечно, вот, возьми… А зачем тебе? Это же большие деньги для ребёнка… Но возьми, возьми, потом отдашь. — Она протянула купюры.

Юля схватила их, неожиданно для себя самой прыгнула на шею учительнице, поцеловала в щёку и, зажав деньги в кулаке, ворвалась в магазин. До закрытия оставалось пятнадцать минут.

Домой она прибежала как раз вовремя для того, чтобы успеть сделать вид, будто она уже давно разучивает этюды. И действительно просидела за ними весь вечер — ровно до того момента, когда в коридоре раздался телефонный звонок. Чутьё подсказало ей, что телефон звонит не просто так, и ей лучше поскорее удалиться к себе в комнату. Тихой мышкой она скрылась за своей дверью. Чуть-чуть подождала, прислушалась — в квартире было спокойно. Тогда, немножко переведя дух, она достала из сумки своё прекрасное приобретение.

Несколько минут ушло на то, чтобы поместить светильник в самый центр замка, за окошками из цветных стёклышек. Затем Юля взялась за вилку ночника, включила его в розетку и потянулась к кнопочке, но зажечь не успела. На улице что-то сверкнуло, грохнуло, от порыва ветра распахнулась форточка, и откуда-то снизу донёсся злой голос:

— Чтоб вы все пропали! Опять гроза, и света не будет!

А вслед за этим открылась дверь детской. На пороге стояла мама со свечой, за ней — папа, и где-то уже совсем в тени угадывалась Анна Дмитриевна.

— Юля! — сказала мама тихо, но было известно, что предвещает этот тихий голос. Предвещал он грозу — пострашнее той, что за окном.

— Юля! — повторила мама. — Ты не могла бы объяснить, зачем тебе понадобилось брать деньги у Анны Дмитриевны? Нас всех волнует этот вопрос.

Юля молчала, опустив голову, поклявшись себе, что не признается ни за что. Она не расстанется с ночничком! Замок не виноват в её трудностях. Он уже живёт, и значит, вечерами в нем должны гореть окна. Должны — и всё тут!

В комнате повисло молчание, прерываемое только хлопками полураскрытой форточки и зарницами с улицы. Казалось, время и мир вокруг замерли. Но вдруг случилось что-то крайне странное. На улице снова громыхнуло, сверкнула очередная зарница, и — непонятно, как! — в замке сами собой зажглись окна.

— Ой! — воскликнула Анна Дмитриевна, делая шаг в сторону. — Какая неописуемая красота! Юлечка, ты это сама сделала?

Юля молча кивнула, не поднимая взгляда.

— Боже мой! — произнесла Анна Дмитриевна дрожащим голосом, чуть не со слезами, — да у тебя же талант! К чему тебе гаммы, если ты умеешь создавать волшебство совсем другого рода? — И задумчиво, едва слышно пробормотала, видимо, уже самой себе:

— Если б я в детстве знала точно, где мой талант, может быть, вся жизнь пошла бы по-другому…

Все помолчали. Юля смущённо подняла голову, осмотрелась, а потом вдруг подбежала к Анне Дмитриевне, обняла её и горячо зашептала:

— Нет, я буду учить этюды, буду! А то как же замок без музыки? На балах обязательно должна звучать музыка!

В комнате по-прежнему было очень тихо, и мама по-прежнему пристально смотрела на Юлю. Но это был совсем другой взгляд. Мамины глаза улыбались, и в них блестели отсветы огоньков, игравших в разноцветных окошках замка, где как раз в этот момент начинался то ли бал, то ли турнир.

Павел Верещагин

Старшая дочь султана

Сказка для детей изрядного возраста

одного восточного султана было две дочери. Младшая — красавица, каких свет не видывал. А старшая… Старшая была просто доброй девушкой.

Слава о красоте младшей дочери разнеслась далеко за пределы владений султана. Видные женихи один за другим приезжали просить ее руки. Но султан был жадным человеком, и казна его была пуста. Поэтому за свою младшую дочь он просил неслыханный выкуп — десять слонов, гружённых золотом и серебром. Слушали женихи условие отца, крутили головами и уезжали восвояси ни с чем. И мало кто из женихов замечал старшую султанову дочь рядом с красавицей сестрой.

— Не печалься, сердце мое! — утешал девушку старый мудрец, живший при дворце и учивший сестёр красноречию, астрономии и игре на арфе. — Счастье — лукавая штука. Бывает у человека всё есть, а счастья нет. А бывает наоборот.

Но вот однажды по всему Востоку разнеслась весть об индийском принце, вернувшемся домой из дальних странствий. Прекрасный принц объехал пять океанов и сто морей, побывал в тысяче диковинных стран и привёз домой пятьдесят кораблей, гружённых сокровищами. Принц больше не собирался странствовать, он хотел завести семью и поселиться в живописной бухте на берегу океана.

Конечно же, султан пригласил принца погостить в своём дворце. Целую неделю он кормил принца и поил, а дочери султана ублажали гостя пением, танцами и приятными для слуха разговорами.

И вот к концу недели принц объявил, что сердце его попало в плен, и он хочет взять в жёны одну из дочерей султана.

— Ты, конечно же, хочешь жениться на моей младшей дочери? — догадался султан.

— Нет. Я хочу взять в жёны твою старшую дочь.

— Старшую?! Почему?! Ведь младшая — такая красавица, а старшая… Она… Она всего лишь добрая девушка.

— И всё же я хочу взять в жёны именно старшую дочь.

Султан пожал плечами.

— Как знаешь. Ну, тогда так. За младшую дочь я просил выкуп в десять слонов, гружённых богатствами, а за старшую… За старшую я попрошу всего лишь одного слона — как-никак она тоже дочь султана.

— Нет, султан, — ответил принц. — За свою невесту я заплачу сполна. Я приведу десять слонов, и все они будут сгибаться под тяжестью драгоценностей.

Сами понимаете, сутан не стал отказываться и сразу же согласился. Во дворце сыграли пышную свадьбу, и принц увёз молодую жену на берег Индийского океана, в город Мумбай.

Прошло пять лет. И вот как-то раз судьба занесла старого мудреца, учившего дочерей султана математике и музыке, в этот самый город Мумбай. Он отыскал дворец правителя и попросил позволения повидаться со своей бывшей ученицей.

К нему в окружении детей вышла молодая хозяйка дворца — женщина невыразимой красоты и прелести. Мудрец с трудом узнал в ней свою прежнюю воспитанницу.

— Что с тобой произошло, сердце моё! — воскликнул он. — Ты так изменилась! Может быть, неведомый целитель изобрёл волшебное снадобье, преобразившее тебя?

— Нет, ата, — ответила принцесса. — Я не имела дел с неведомым целителем. И не пила никакого снадобья. Но в один прекрасный день я поняла, что тоже стою десяти слонов с драгоценностями.

Наталья Войцык

Посоветоваться с Алисой

Сказка для детей изрядного возраста

отёнок обнаружился под дверью — Дашка чуть было не стукнула его, когда открывала. Сей же момент котёнок был поднят на руки, потискан, поглажен и с воплем: «Смотрите, какая тут маленькая няшечка!» внесён в квартиру.

— Большенькая уже, — сказал Костя, разглядев котёнка поближе. — Кошка-подросток. Вполне себе самостоятельная личность.

Дашка привела из кухни тётю Симу, и обе уселись на диване рассматривать находку. Тётя Сима при этом неодобрительно поджимала губы.

— Итак, что мы видим, господа, — Костя встал в позу оратора перед большим зеркалом на двери старенького платяного шкафа. — С одной стороны, мы видим нечто рыжее, достаточно пушистое и остроухое и можем сделать вполне определённый вывод: данное существо есть лиса!

Костя повернул котёнка левым профилем. Зеркало подтвердило: так и есть, лиса. Рыжее, мохнатое и всё прочее — наличествует.

— Однако, с другой стороны, — продолжил Костя, — мы видим полное отрицание всего этого! — Тут котёнок, как и было сказано, был повёрнут другой стороной. — Здесь мы имеем отсутствие рыжего и, я смею заметить, полное и безоговорочное торжество чёрного цвета. То есть, повторяю, полное отрицание только что наблюдаемой лисы. Теперь перед нами — не-лиса или, говоря строго научным языком, А-лиса! Что скажут уважаемые оппоненты?

Оппоненты хмыкнули: Дашка — весело, тётя Сима — осуждающе, Котёнок завозился и пискнул. Костя перехватил найдёныша поудобнее и погладил за чёрненьким ушком.

— Смешной ты зверь, Алиса, правда? Ну, не ругайся, никто тебя не обижает. Наоборот, мы тебя будем любить. И жаловать. Правда, тётя Сима?

— Нашли, кого в квартиру тащить, — неодобрительно пробурчала тётка. — Я же сказала, хватит с меня котов, от рыжего твоего ещё не отошла…

— Тёть Сим, а может, она его дочка, — заступилась за котёнка Дашка. — Половина папина, половина мамина. Как сшитая получилась, здорово же!

Тётя Сима махнула рукой и вышла из комнаты. Костя поставил котёнка на пол. Кошечка уселась у его ног и наскоро умылась — для наведения красоты.

— Тут у нас такое вот единство противоположностей, — задумчиво сказал Костя. — Тебе нравится?

— Ага, — сказала Дашка. — И мы ей нравимся.

— Значит, будем жить. — Костя подхватил кошечку под пузо и пересадил Дашке на колени. — Ты, отрицание отрицания, скажи «Мрррр»!

Кошечка тут же замурчала и свернулась в уютный ушастый чёрно-рыжий шарик. Умных слов она не поняла, зато общий смысл был ясен: не выгоняют, можно спокойно спать.

Костя, конечно, расклеил по району объявления: найдена молодая кошечка, чёрная с рыжим, пушистая, кто потерял, обращайтесь. Хозяева, разумеется, не нашлись, и тётя Сима, «скрипя сердцем», оставила Алису в квартире. Кошечка, впрочем, особых хлопот не доставляла: не орала по ночам, не драла шторы и обои, вела себя прилично, в основном, подрёмывая на подоконнике, где солнышко. Или у Дашки на коленях. Хотя это было нечасто — приближалась сдача Костиного диплома и Дашкиной курсовой. Дашка заходила раза два в неделю и то ненадолго. Алиса даже скучала без неё. И Костя очень скучал, но учёба — штука такая. Кошечка согласно прижмуривала зелёные глазищи: Костя — философ, ему виднее…

Она узнала много нового — Костя, по давней привычке, проговаривал вслух всё, что писал. «Представь себе, моя разнонаправленная кошка, что красивые слова должны быть выстроены в красивом порядке. Ну, короче, слушай сюда!» Под правильно составленные предложения Алиса задрёмывала и начинала мурлыкать, громко, как холодильник «Бирюса» на кухне тёти Симы. Если же что-то звучало не так, цеплялось и мешало, кошечка потряхивала ушками, потом вставала, потягивалась и, дёрнув пушистым хвостом, уходила куда-нибудь подальше. Костя хмыкал и стирал написанное. «Ценительница изящной словесности», — хихикала Дашка, гладя Алисе шейку под подбородком. — «А то! Абсолютный слух!» — соглашался Костя.

Голодное детство, если оно у Алисы и было, осталось в далёком прошлом. Чёрно-рыжий кошкин мех стал роскошным и ухоженным. Воспитание же у Алисы было практически королевским: она царственно-бесстрастно принимала как Дашкины причёсывания и протирания ушек, так и тёти Симины ворчания и шипения «Брысь с кухни, поганка». Там, где другие кошачьи уже орали бы и с помощью когтей выдирались на свободу, Алиса лишь вежливо и холодно мявкала — по крайней мере, у Дашки руки сразу опускались, и кошка, величественно подняв хвост, неторопливо удалялась от всех неприятностей к себе на подоконник. Где и устраивалась в позе сфинкса, застывая там, пока солнце не уйдёт за деревья. Словом, Алиса получилась царицей зверей — по определению.

Костя, как прежде, подрабатывал дворником, вставая в пять утра, но кошка с ним выходить не стала. И гулять её не тянуло, несмотря на постоянно открытую форточку. «Домашняя ты кошка, — говорил Костя, поглядывая на Дашку, — как нормальной женщине и положено». Дашка, перед этим намекавшая на «пойти в кино, там Титаник пересняли», громко удивлялась: ну надо же, кошка, и не гуляет! Алиса глядела на них немигающими зелёными глазами. Поздняя весна с буйной персидской сиренью и всеми прочими атрибутами её совершенно не волновала.

Первой Алискину особенность заметила как раз Дашка. Правда, никто её тогда не послушал. Дашка пришла не то, чтобы расстроенная, скорее, озадаченная.

— Слушай, я сдала… но вроде бы и не сдала… — Дашка утром унесла в университет курсовую с парой спорных вопросов, так что Костя ничему пока не удивился.

— Но вот откуда она узнала? — Дашка взяла изрядно подросшую и потяжелевшую кошку на руки.

— Кто и что узнал? Если ты о преподах, так они учились долго, могут себе позволить, — рассеянно откликнулся Костя, не отрываясь от ноутбука.

— Не, ты слушай! Она же мне сказала! — Дашка подошла и поставила Алису на стол перед экраном. Алиса лениво посмотрела в сторону светящегося окошка с Костиной работой и вдруг отвернулась — как-то очень по-особенному, встав чётко в профиль.

— Вот, смотри, смотри! — Дашка потрясла Костю за плечи. — Вот так она сделала вчера! Видишь? Рыжей стороной. А у меня было — чёрной! И потом, когда я выходила — тоже чёрной. Села на пороге и сидит, глядит одним глазом. А я с утра прихожу, и началось — то перед дверью кафедры торчала сто лет, то у профессорши, видите ли, времени на меня не хватает, давайте в пятницу…

— Ну и что? — Костя попытался дописать предложение, но мысль уже потерялась. — У нашей кошки всего-то два цвета, у неё даже нос половинчатый. Вот если бы она тебе белой показалась, или там зелёной. А так — ну, повернулась…

— Тебе когда на консультацию? Сегодня? Вот сходи, сходи… — обиделась Дашка.

— Ой, ёёё… — спохватился Костя и быстро защёлкал по клавишам. — Алиска, ну-ка, иди отсюда! Меня здесь не должно быть уже полчаса как…

Аписа изящно спрыгнула на пол. И потёрлась об Костину ногу чёрной стороной ушастой башки. Дашка внимательно наблюдала за ней, что-то про себя соображая.

— Ну, всё, исчез! Посидите тут без меня, — Костя чмокнул Дашку в щёку и скрылся в коридоре. Дашка проводила его задумчивым взглядом, потом кивнула и внимательно прислушалась. Хлопнула входная дверь, затем дверь подъезда. А потом, уже с улицы, с крылечка послышался Костин крик:

— Дашка, я ногу подвернул! Спасай!

Костя сидел на диване с холодным компрессом на распухающей ступне, Дашка суетилась вокруг в поисках бинтов.

— Вот видишь! Она тебе предсказала! А ты должен был послушаться… Алисочка, а что теперь?

— Да-да, кошка, меня, между прочим, почти потеряли в универе, — Костя решил поддержать игру. — Предсказывай, о хвостатая, как нам выкручиваться? Няу?

Дальнейшее удивило даже Дашку: Алиса прошлась по комнате, запрыгнула на стол, потёрлась рыжим ухом о Костин сотовый и мелодично муркнула. Потом, не глядя на них, удалилась на подоконник, где и улеглась в любимой позе.

— О, как… — задумчиво протянул Костя. — Кошка права. Ну, давай, что ли, позвоним, отменим консультацию, причина уважительная…

Дашка уверовала в кошачью сверхъестественность как-то сразу и бесповоротно. Костя искренно развлекался, глядя на её попытки посоветоваться с Алисой по любому поводу.

— Кысь, эти пирожки ещё можно есть? Коша, завтра будет холодно? Алисочка, солнышко, мне стоит идти в джинсах на зачёт к этому старикашке? Ну, я так и думала, он платьишки любит, девчонкам в штанах обязательно на балл ниже ставит. А ты у нас всё знаешь, кисонька…

— Оставь животную в покое, — когда Дашка теряла всякую меру, Костя пытался взывать к человеческому разуму, — замучаешь Алиску, стыдобища!

— А что такого? — Дашку так просто было не остановить. — Если она, правда, знает? Что ей, трудно, что ли?

— А если — не правда? Ты хоть статистику веди: сколько раз ответ верный, сколько раз Алиса промахнулась. А то выходит сплошное гадание на котьей морде, — Костя в глубине души и сам думал, что здесь есть нечто такое-этакое, но полной свободы фантасмагорий не одобрял. — Интуиция, конечно, великая вещь, но надо же меру знать!

— Не бойся, — Дашка сделала круглые глаза и перешла на страшный шёпот, — я никому не скажу! Ты будешь единственным обладателем Великой и Могучей Алисы-ясновидящей! А я буду… ну, так, пользоваться иногда. Из милости, да? И из-за «Вискаса» с начинкой. Да, кошечка?

С Дашкиной лёгкой руки, а точней, с восторженной болтовни во дворе с Костей стали заговаривать соседи, особенно женщины в возрасте. Подходили и здоровались. Потом, после обычных «как погодка-то нынче» и «молодец, хорошо работаешь, надо в домоуправлении похвалить», некоторые спрашивали: «А правда, Костенька, что у тебя кошка особенная? Ну, слухи ходят, да… А вот как бы узнать… Не бесплатно, конечно, тебе же ее кормить… Спроси у неё, разузнай…»

Некоторых Костя сразу огорчал — глупости, мол, всё это, совпадения. Кого-то, с непростыми проблемами, утешал — спрошу, мол, только это, всё-таки, кошка, уж не обижайтесь. Было человек пять, пришедших с визитом прямо к самой Алисе. Язык не повернулся отказать, оправдывался Костя перед тетей Симой, которая после таких гостей очень ругалась. Однако, люди, поговорив с кошкой (без свидетелей, Костя пускал просителя в комнату и закрывал дверь, оставаясь в коридоре) уходили успокоенными, никто не жаловался. Принимали кошкины советы и предсказания как должное. Костя ничего не спрашивал. Алиса, опять же, ничего не рассказывала. Но разные кошачьи вкусности она зарабатывала честно.

Тётя Сима же в кошку не верила, несмотря на то, что на дворовой тусовке и в магазинно-рыночно-сбербанковских очередях ее заваливали просьбами рассказать, что там и как. Не признала Алису, то есть совсем. Как-то мирилась с её существованием, благо протекало это существование в Костиной комнате. Гоняла из кухни, когда замечала. Сердилась на скособоченные половики в коридоре. И всё. Кошка для тёти Симы была не более чем досадной помехой, хотя Алиса и вела себя как мохнатый ангел с хвостом. Теперь же, когда в Алисе открылись какие-то там способности, тётя Сима стала раздражаться ещё больше. Дашка как-то полезла к ней с вопросом: «Почему Вы Алису не полюбили, тёть Сим, ведь милая же кошечка?», но вернулась в Костину комнату необычно притихшая.

Потому тётя Сима Алису ни о чём таком не спрашивала, а вовсе наоборот: в кухню Алису пускать перестала, когда была дома. И пригрозила Косте: если поток посетителей будет увеличиваться, то и плата за комнату увеличится, «хотя ты мне, Костенька, и почти родной, а офису тут, пока я хозяйка, не бывать! Так что идите вы с кошкой на улицу и там — хоть гадайте, хоть с медведем на гитаре играйте!» Костя покивал, но, по мягкости характера, всем отказать в просьбе всё же не мог.

Весна кончилась, лето обещало быть замечательным — в меру жарким, с солнцем и дождиками. Время, как всегда перед чем-то очень важным, то тянулось чрезвычайно медленно, то летело с космической скоростью. Костя шлифовал свой текст до алмазного блеска, засиживаясь, бывало, до рассвета. Дашка сдавала сессию — прибегала, трещала, забрасывала кошку и Костю вопросами и убегала с ответами. Тётя Сима возилась в квартире за дверью, покашливала — в последний месяц всё чаще и громче. Жизнь шла себе своим чередом, Алиса была своей жизнью вполне довольна. В общем, всё было прекрасно.

В дипломный день «Д» Костя встал, как всегда, пораньше. Пошёл умываться и ставить чайник, стараясь не громыхать дверями — тётя Сима рано не просыпается. Алиса вышла с хозяином, попить воды из-под крана — свеженькой. Костя умылся, побрился и вдруг заметил, что кошки рядом не видно. «Странно, обычно она крутится под ногами и пытается залезть в ванну…», — Костя тихонько заглянул на кухню.

— Ну что, кис-кис-кис, ты же можешь, скажи бабушке, будь добренькая, — тётя Сима уже встала и что-то показывала сидящей на табуретке Алисе. Кошка внимательно рассматривала пластиковый пакет. В пакете лежали какие-то бумаги с печатями. «Ну и дела, — подумал Костя, — а тётя Сима-то тоже верит!» — Пожал плечами и поспешил к себе, одеваться.

Уже выходя из квартиры, услышал, как в кухне упало что-то тяжёлое, и тетя Сима крикнула: «Ах ты, мерзавка! Ну-ка, брысь отсюда, гадалка меховая!»

«Ну вот, не понравилось… — догадался Костя, аккуратно прикрывая дверь. — Кстати, надо было кошку спросить, как мне сегодня диплом защищать. Но ладно, и без этого суеверия справимся. Не забыть бы Ал иске корма купить, там у неё уже мало…» — И Костя вынул из кармана ручку — поставить на руке крестик.

Вечером он вернулся поздно: пока сдавали, пока отмечали, потом ещё с Дашкой шли пешком до её дома, гуляли — не торопились. Аписа его у дверей не встретила. «Спит уже», — подумал Костя. Прошёл в комнату, разделся, взял кошачью миску, насыпал сухого корма.

— Ну, извини, кошка, задержался, бывает. Иди кушай, гордое животное, кыс-кыс-кыс!

Кошка не вышла. Не вылезла из-под дивана, как обычно, потягиваясь, не спрыгнула из-за шторы с подоконника, не прошла от стола, высоко держа хвост. Костя выглянул в коридор:

— Тётя Сима, Алису не видели? Может, в кухне торчит? Так я уже дома, пускай приходит!

— Нужна мне твоя Алиса, — отозвалась тетя Сима. — Нету её, и нечего ей тут делать. Я ей не сторож, откуда мне знать, где она!

Костя начал тревожиться: за Алисой не водилось желания выпрыгнуть в форточку и уйти бродить на улицу, но всё когда-то начинается. Он вышел во двор, позвал в подвальное окошко, оглядел кусты и деревья: может, залезла и сидит, не в силах спуститься? Алисы нигде не было. Тревога усиливалась. Костя подумал о собачниках. Особенно, с бойцовыми или просто дурными псами. Например, того же Абрека. Хотя его-то уже отучили хватать кошек, и всё-таки… Костя побродил по тёмному двору, позвал Алису ещё минут десять, потом вернулся домой — к утру, может быть, найдётся, вылезет…

Костя не нашёл её утром, Алиса исчезла. Искал всю следующую неделю, замучил вопросами всех знакомых и незнакомых. Бабушки во дворе создали инициативную группу и искали вместе с ним, даже прочёсывали квартиры в своих подъездах: не прихватил ли кто чёрно-рыжую магическую кошку? Позарился на её экстрасенсорные способности и украл, принёс к себе и пользуется… Но бесполезно — Алиса пропала. Дашка плакала, Костя злился — какого лешего он шлялся по улицам, лучше бы кошку покормил! Мало-помалу, конечно, все успокоились, но без двухцветной пушистой кошки на окне чего-то очень сильно не хватало…

Осенью тётя Сима собралась ложиться в больницу. Пришла к Косте в комнату с ключами от квартиры и наказом поливать фиалки. Костя обещал присматривать, а Дашка спросила, куда ездить навещать и что привозить. Тётя Сима тяжело вздохнула и ответила, что позвонит, когда сама узнает. «Пока на обследование, а там переведут», — горько сказала тётя Сима.

Дашка насторожилась: куда переведут? Тётя Сима махнула рукой: «Да уж туда и переведут…» Костя усадил тётю Симу на диван: «Рассказывайте уже».

— Онкология у меня, подозрение такое, — отвернулась тётя Сима и заплакала.

Дашка тут же обняла её и стала утешать: мол, это же всего лишь подозрение, не найдут ничего, не переживайте. Костя ушёл в кухню и принёс оттуда большую кружку с чаем. Тётя Сима взяла кружку и вдруг сообщила:

— Ой, да найдут! Кошка сказала, найдут! Всё, помирать поеду.

— Ну-ка, с этого места подробно! — потребовал Костя.

— Я ж этой твоей паразитке показала все выписки и говорю: «Скажи, кошечка, как оно будет: хорошо или плохо?» А она ко мне чёрной стороной повернулась и сидит. Я уж её и так, и сяк — хоть бы раз хороший ответ мне дала, — тётя Сима взяла Костю за руку, — ты прости меня, сынок!

— Я-то за что?

— А вот ушёл ты тогда, я с Алиской поговорила, и так она меня напугала… Сам посуди: я её чуть не час мурыжила, уж как только не спрашивала: буду я жить дальше? А она всё чёрным, всё черным — значит, нет у меня ничего впереди, — тётя Сима всхлипнула. — Ведь понимаю умом, что это кошка, просто кошка, не кукушка какая, чтобы её спрашивать…

— Ну, да, глупости всё это, — поддакнула Дашка, — я же шутила про неё, чтобы веселей было.

— И тут взяло меня за живое: какая-то тварь хвостатая будет мою жизнь решать! Вот я её в сумку запихала и — на Птичий рынок… — тётя Сима ревела, не стесняясь. Дашка протянула ей полотенце, но тётя Сима ничего не замечала. — Продала я её! Вот за пять рублей и продала, да быстро так. Как знали и специально за ней пришли! А вы убиваетесь тут, ищете! Как же мне жить теперь, и так недолго осталось, виновата я перед всеми…

— Да, дела… — нахмурился Костя. — Хорошо, что сказали, давно надо было…

— Вы не переживайте, — утешила Дашка, — может, ещё Алиса не права была. Хотя…

— Ну, что ж. Надо надеяться, — сказал Костя.

Тётя Сима кое-как успокоилась и уехала. Потом позвонила и попросила кое-чего. Костя с Дашкой собрали, отвезли. Вечером шли из больницы и раздумывали: где сейчас их чёрно-рыжая сверхкошка, как она там устроилась, хорошо ли ей и найдётся ли она когда-нибудь?

— Её, наверно, уже не вернуть, — грустно сказала Дашка. — Может, потом… детей её или внуков встретим? Вдруг расскажет им про нас и пришлёт, чтобы мы не скучали?

— А то, — серьёзно согласился Костя, — будем ждать.

Наталья Голованова

Под музыку сиреневых лун

Сказка для детей изрядного возраста

ак, ты говоришь, его зовут?

— Павлентий.

Сан Саныч внимательно посмотрел на Виктора и нравоучительно произнёс:

— Никогда на нашем корабле не будет члена экипажа с таким именем.

— Да почему? Что в имени евойном вам? — Виктор попытался переиначить строку классика, дабы шуткой разрядить обстановку. Строка переиначиваться не желала. Шутка не получилась. — И потом, он временный член экипажа. Во как парнишке работа нужна. На один рейс всего.

— Ни одного, — отрезал кэп.

— Ну, вы хоть с ним познакомьтесь, — упрашивал Виктор. — Ручаюсь, он вам понравится.

— Он не девушка на выданье, чтобы с ним знакомиться, и не червонец, чтобы мне нравиться!

— Зато он специалист по космоакустике.

— По космоакустике? На кой ляд тут вообще нужна космоакустика?! — заорал капитан. — Что мне эту его космоакустику — солить? Жарить? Варить? К больному месту прикладывать?

— К месту — не надо, — согласился Виктор. — А вы не забыли, что в грузовом отсеке валяются два робота производства исчезнувшей цивилизации змеекотов? И их никто так и не смог отремонтировать, как и разобраться во всём змеекотском наследии?

Сан Саныч насторожился:

— Ну?

— Так вот, — торжественно произнёс Виктор. — Павлентий — может.

Кэп усмехнулся и презрительно глянул на Виктора:

— Это ты так пытаешься меня обмануть? Впихнуть своего протеже в экипаж всеми возможными средствами?

— И не думаю. Просто Павлентий ещё и биоинженер. У него вообще-то три высших, какое третье — не знаю. Но по-моему, нам и второго достаточно.

— А по-моему, нет, — отрезал кэп.

— Хорошо. Тогда последний довод. Один из далёких предков Павлентия — из той самой вымершей цивилизации.

* * *

Космоакустик, биоинженер и змеекотский потомок оказался невысоким пареньком с крепкими мускулами — Сан Саныч имел возможно разглядеть экстерьер молодца, так как на том были всего лишь ботинки на толстенной платформе, яркие клетчатые шорты и майка-борцовка. Кэп ненавидел борцовки. Сам он всегда ходил в алкоголичках и считал их самой удобной одеждой. Виктор не ошибся — в лице парнишки определённо было что-то от змеекотов — то ли выдающийся вперед подбородок, то ли крючковатый нос, то ли острые хорошо очерченные скулы. А, может, это был цепкий взгляд холодно-голубых глубоко посаженных глаз. Но больше всего кэпа поразила татуировка новенького — змеекот во всей своей красе обвивал левую руку Павлентия, переходя на плечи, а уже оттуда на правую руку.

— Мы летим на планету Кара-мел, — мрачно говорил кэп, не отрывая взгляда от татуировки. — Это потенциально прекрасный курорт с мягким климатом. Хоть завтра туристов привози. Но прежде нам нужно выяснить, почему на планете не растут никакие растения и что случилось с предыдущим кораблём.

— Ясно, — кивнул Павлентий.

— Теперь твои обязанности. Поскольку к косморазведке ты не имеешь никакого отношения, даже косвенного, то на протяжении всего полёта на тебя возлагаются хозяйственные функции, а именно: уборка, стирка, готовка, мытьё посуды и чистка в отсеках.

— Ясно, — всё так же невозмутимо кивнул крючконосый.

— Подписывай контракт, если ясно.

Парнишка опустил на пол рюкзак, из которого высовывалась длинная жердь с натянутой на неё леской, и взял ручку.

— А это что? — насторожился кэп, указал на жердь, некстати вспомнив пресловутые бурлески[3].

— Электрокосмоакустическая гитара, — пояснил Виктор.

— Что?! — взревел Сан Саныч. — Гитара? На моём корабле — гитара?! Через мой труп!

Павлентий скомкал договор и взял рюкзак.

— Роботы… — тихо напомнил Виктор.

— Ладно, — поморщился кэп. — Пусть будет гитара. Но чтобы я не слышал от неё ни единой ноты!

Молодой оказался довольно шустрым парнем. Корабль блестел от чистоты, и этого Сан Саныч давно не помнил; да чего там — не помнил никогда. Еда напоминала стряпню Машеры, и казалось, что бойкая кэпова супруга пробралась на корабль и вот-вот выскочит из-за угла с криком «Сюрпри-и-из!» Постиранные простыни были не только выглажены, но и накрахмалены, отчего кэп скатывался с них на пол и, в конце концов, дал команду крахмаление отменить.

— Ты, Павелецкий, конечно, молодец, хорошо стараешься. Но проявлять слишком большое усердие тоже негоже, — воспитывал парнишку Сан Саныч.

— Я Павлентий, — отвечал тот, сверля холодным взглядом капитаново межбровье. — Больше крахмалить не буду, но и уже накрахмаленные перестирывать не стану.

А не обладали ли змеекоты гипнозом, подумал Сан Саныч и кивнул парню — иди, мол.

Однажды ночью кэп как обычно скатился с накрахмаленной простыни. Возникла мысль затолкать в отсек с грязным бельём всё содержимое шкафа, чтобы навсегда покончить с этим безобразием. Подумано — сделано. Кэп вытащил из шкафа бельё, потихоньку открыл дверь… и замер.

Таких звуков он не слышал никогда. Не сказать, чтобы они были неприятны — скорее, непривычны. В том звуковом бардаке, что нёсся на кэпа, определённо присутствовала гармония, ему непонятная. Но, тем не менее, приятная. Пару минут кэп мечтательно покачивался под странные звуки, потом очнулся, швырнул простыни и как был — в трусах и алкоголичке — потопал к каюте молодого.

— Савлентий, — сурово изрек Сан Саныч, рывком распахнув дверь. — Я же просил, на моём корабле ни звука гитары.

— Я Павлентий, — спокойно ответил молодой. — Я не думал, что вам слышно. Мне необходимо репетировать.

— Тебе необходимо… что?! — кэп аж задохнулся от такой наглости. — Репетировать? Так ты у нас еще и звезда космоэстрады?! В студиях своих, в подвалах, на чердаках, для кошек — пожалуйста, репетируй сколько влезет. А на корабле…

Тут Сан Санычу пришла в голову кое-какая мысль, и он уже спокойнее сказал:

— А на корабле ты можешь репетировать в грузовом отсеке. Заодно и роботами займёшься.

— Я занимаюсь, — ответил парень.

— Вот и умница, Павелений.

— Павлентий.

Какая разница, хотел сказать кэп, но промолчал. Говорят, змеекоты были очень суровы. И ядовиты.

Вроде бы всё осталось как раньше. Вот только еда теперь напоминала скорее столовский общепит, а простыни не только не крахмалились, но и перестали гладиться.

— Обиделся он, что ли? — буркнул кэп.

— Сказал, что мятая материя увеличивает адгезию, — объяснил Виктор. — И вы теперь уж точно не упадёте.

— Тут он прав, не падаю, — согласился капитан. — А с едой-то что? Она тоже что-то увеличивает?

— С едой всё просто. Её готовит не Павлентий, а робот.

— Что?!

Капитан подскочил и понёсся на камбуз. И точно — у плиты торчала странноватого вида фигура с шестью конечностями, одной из которых был длинный хвост. Фигура колдовала над огромной сковородой, изредка сверяясь с электронным справочником по кулинарии.

— Всё ясно, — прошипел Сан Саныч. — Этот справочник я сам лично стащ… позаимствовал в космопортовской столовке. Ну, это еще до тебя было, я летал один, и приходилось самому себе готовить… А ты ж знаешь, как у меня это получается. На одной яичнице долго не протянешь. Кстати. Витёк, у нас нет какой-нибудь брошюры типа «Сто изысканнейших блюд для миллионеров курорта Амаги-Раки»? Подсунуть бы ему вместо справочника. Хотя нет, там такие продукты нужны… Что делать, а, Витёк?

Виктор пожал плечами.

— А вообще его надо познакомить с Машерой, — продолжал шипеть кэп. — Она такую картошечку жарит! На смальце, с лучком!

Голова робота замерла и медленно повернулась на гибкой шее. В глаза Сан Санычу ударил тонкий луч света.

— Это что, оптический прицел? — стараясь не двигаться, еле слышным шёпотом спросил кэп.

— Нет, — так же тихо ответил Виктор. — Это у него глаз.

И добавил, уже менее уверенно: — Наверное.

Сан Саныч широко улыбнулся роботу:

— Привет!

Помахал дрожащей рукой и спросил:

— Молодец, хорошо готовишь. А где Валентий?

— Он Павлентий, — прогудел робот. — Репетирует в грузовом отсеке.

— Ты не знаешь, на что эти роботы еще способны? — как бы между прочим спросил кэп, когда они с Виктором шли к грузовому отсеку. — На человека напасть могут?

— Сан Саныч, мы практически ничего не знаем о цивилизации змеекотов. С этими роботами наши учёные несколько лет мучились, пока не поняли — ничего сделать не смогут. Вот и выкинули в открытый космос — мол, раз вы так, то не доставайтесь же никому.

— Пока я их не подобрал, — хмыкнул кэп. — Знать бы ещё, на радость себе или… на погибель.

И шмыгнул носом.

Павлентий действительно сидел в грузовом отсеке. Он репетировал. Но как! От увиденного у косморазведчиков перехватило дыхание. Под потолком плавали три сиреневых луны! Они испускали мягкий ровный свет, отчего отсек казался частью фантастического пейзажа. Вон те нагромождения ящиков — это горы, проход между ними — расщелина в горах. Одинокий пастух наигрывает приятную мелодию на инструменте своих предков. Как он бишь называется? Дутар? Кубыз? Курай? Да леший с ним, с названием. Единственная струна светится таким же сиреневым светом. А перед пастухом танцует в такт музыке прекрасная дева…

— Стоп! — сказал кэп. — Какая ещё прекрасная дева?

Музыка прекратилась. Сиреневое сияние исчезло.

Дева оказалась вторым роботом.

— Её зовут Маня, — пояснил Павлентий. — А того, что на кухне — Вася. А меня…

— Павлентий, — поспешно сказал кэп. — Я запомнил. А ты репетируй, репетируй.

И тихо закрыл дверь. Повернулся к Виктору:

— Ты запомнил, как их зовут? Маня и Вася. Ага. Теперь самое главное — определять для робота нужное имя. Не перепутать. Ага. Ещё бы знать, чем они отличаются.

Проблему решил Виктор, и вот каким образом. Внушил Павлентию, что роботы при встрече с человеком должны говорить: «Вася, к вашим услугами» или «Маня, к вашим услугам». Отличий у роботов действительно не наблюдалось, и если бы не хитрость Виктора, Сан Саныч сошёл бы с ума.

Роботы справлялись с работой отлично. Единственное, чего не смог добиться кэп — опорожнения мусорных контейнеров.

— Они утверждают, что засорение космоса противоречит их внутренним установкам, — пояснил Виктор.

— Вот же ироды с богатым внутренним миром. И что же нам теперь? Таскать мусор до самой Земли? — недоумённо спросил кэп.

— Придётся, — пожал плечами Виктор.

Сан Саныч проворчал что-то нелестное в адрес экологических чистюль, но смирился.

* * *

Из тринадцати континентов планеты Кара-мел двенадцать оказались непригодными для высадки — все они были покрыты острыми скалами. Корабль приземлился на тринадцатом.

Впрочем, и здесь пейзаж не радовал глаз. Нагромождения камней, ни кустика, ни травинки. Лишь большое озеро блестело гладкой поверхностью, как огромное зеркало.

— Говорят, по нему можно ходить, аки посуху, — сказал Сан Саныч, спускаясь по трапу.

Он бодро зашагал по валунам к водной глади и уже достиг её, когда услышал изумлённый голос Виктора:

— Кэп, оглянитесь!

Тот оглянулся и обалдел не меньше своего старпома. Там, где только что прошёл Сан Саныч, прямо на глазах косморазведчиков из камней вырастали и распускались невиданные цветы.

Кэп крякнул, подумал и важно сказал:

— Ну что же, всё закономерно. Даже природа чувствует величие ветерана косморазведки. И реагирует соответственно. Приветствует, так сказать. Ты, Витёк, чего стоишь-то? Давай, присоединяйся.

Виктор неуверенно ступил на ближайший камень и медленно двинулся к озеру. Следы его тут же обросли невысокими кустиками.

Кэп, уже ступивший на воду, с восторгом заметил:

— Ты смотри, и правда, аки посуху.

Потом восхищение на его лице его сменилось недоумением, и он добавил:

— Но почему же тогда ногам так мокро?

Он приподнял одну ногу, вывернул ступню, глянул на подошву да так и рухнул в воду. Выбрался, отфыркиваясь, и закричал:

— Я не понял, куда исчезли подошвы с моих ботинок?

Виктор похлопал глазами и глянул на свои подошвы. Те заметно истончились, а кое-где даже проглядывала голая ступня. Выглянувший на капитанов вопль Павлентий мгновенно оценил ситуацию и послал к обезподошвленным косморазведчикам робота Васю. Тот неторопливо приблизился с традиционным «Вася, к вашим услугам», схватил ошарашенного кэпа поперёк туловища одним манипулятором, потом неторопливо подошёл к Виктору и точно так же схватил его. Давя распустившиеся цветы, направился к кораблю.

— У кого какие соображения по поводу произошедшего? — мрачно спросил кэп, когда весь экипаж, включая Васю и Маню, собрался в кают-компании на экстренный совет.

— Камни покрыты кислотным раствором, который и разъел подошву, — предположил Виктор.

— И каким образом на кислотных камнях выросли цветы? — ехидно спросил кэп.

— Можно мне? — спросил Павлентий.

— Погоди, — отрезал Сан Саныч. — А что, если атмосфера здесь ядовитая?

— Так проверяли же, — возразил Виктор. — В пределах нормы.

— Можно я? — опять встрял молодой.

— Да подожди ты! — снова оборвал его кэп. — Есть ещё одно предположение, но оно очень…

Тут он замолчал, потому что мимо них протопал Вася, держа в вытянутых манипуляторах один из мусорных контейнеров.

— Это что ещё за демарш протеста? — буркнул капитан, которому очень хотелось стукнуть робота, что так нагло прервал совещание. Но по ряду причин остерёгся.

Вместо этого спросил Павлентия:

— Куда это он?

Тот встал и жестом пригласил их последовать за роботом:

— Давайте посмотрим.

Совершенно обалдевший Сан Саныч наблюдал через иллюминатор, как Вася спустился по трапу, отошёл от корабля и одним молниеносным движением опрокинул содержимое бака на камни.

Кэп задохнулся от возмущения и перевёл глаза на Павлентия:

— Это как же изволишь понимать? Космос засорять нельзя, а планету — можно? Да нас заштрафуют за такие… такое… Немедленно останови своего… как его там… Ваню!

— Васю, — поправил парень. — Вы дальше-то смотрите.

А дальше произошло нечто невероятное. Вася распределил мусор по нескольким камням и вернулся на корабль. Мусор полежал немного неподвижно, потом вдруг начал шевелиться, и вот уже на его месте прямо на глазах принялись расти деревья, становясь выше и толще.

— Ничего себе, — прошептал кэп.

— Истощённая почва этой планеты, — сказал Павлентий, — требует для питания любую органику. Микроорганизмы, обитающие в мелких трещинах камней, радуются каждому предмету, попавшему в их поле действия. Вы шли по камням, а их обитатели тем временем поедали подошву ваших ботинок, тут же преобразуя её в растения. Мусор служит своеобразным удобрением для почвы, поэтому…

Вася тем временем опорожнил уже почти все контейнеры, и вокруг корабля поднялся молодой лесок.

Вдруг корабль ощутимо вздрогнул.

— Что это? — спросил кэп.

— Думаю, микроорганизмы подтачивают наш корабль, — невозмутимо предположил Павлентий. — Вы хотели знать, что случилось с предыдущим кораблём. Я знаю. Его съели. Целиком и полностью.

— Так чего же ты молчал?! — заорал Сан Саныч. — Быстро мотаем отсюда! Где там твой Вася? Бегом, бегом на борт! Стартуем!

* * *

— Надо же, как обидно, — говорил Сан Саныч в то время как они удалялись от планеты Кара-мел. — Пешком по воде — это ж так здорово. Сколько туристов мы могли бы привлечь. Как считаешь, Витёк?

Витёк считал точно так. же.

— А если вот что сделать, — задумчиво произнёс кэп. — Если, допустим, туристы привозят с собой несколько тонн мусора. А? Удобряют планету. Нет, не всю. Только тот небольшой кусок, где собираются отдыхать. Появляется оазис. Отдыхающие счастливы. Мы богаты.

— Ну, конечно, богаты, — возразил Виктор. — Перевозка мусора в такую копеечку влетит, что никто с нами связываться не захочет.

— Это верно, — сказал кэп. — Тогда надо сделать что?

— Что?

— Ты, Витек, правда, не знаешь? А вспомни-ка задание на выпускном экзамене в этой своей Мурашке. Ты тогда к Магу как попал?

— Точно! — закричал Виктор. — Гиперпространственный туннель! Прямые поставки мусора на курорты Какра-мела из лучших мусорных баков Земли!

— Девять месяцев в году мусор летит по тоннелю с целью удобрить планету. Три месяца — курортный сезон. Как перспектива?

— Отлично!

На космодроме разведчиков встречала ревущая толпа. Сана Саныч изумился — неужто слух об их экспедиции уже достиг родной планеты. Но ещё больше он изумился, можно даже сказать — впал в ступор — когда оказалось, что толпа встречала Павлентия.

— Видите ли, кэп, — смущенно сказал Виктор, — наш парнишка — гитарист всемирно известной группы «Кот Змеи». Понимаете теперь, зачем ему были необходимы репетиции?

— О, — только и смог произнести Сан Саныч. Потом подумал и добавил:

— А зачем он с нами-то летал? Репетировал бы себе… ну, где они обычно репетируют.

— Из-за роботов. Я точно не знаю, но он вроде бы составляет фамильное древо. А про змеекотов мало сведений нашёл. Думал, может, в памяти роботов что-то сохранилось.

— И что? Сохранилось?

— Понятия не имею. Ну, и потом, у них в гастролях был перерыв. Сейчас вот в очередное турне собираются.

— Так, с этим разобрались. У меня остался только один вопрос. Кто рассказал юному дарованию про змеекотские игрушки? А? Ну, так и быть. Я тебя прощу, если уговоришь Павелецкого оставить нам хотя бы Васю.

— Он обоих оставил, — тихо сказал Виктор.

— Да ты что?! — подпрыгнул капитан. — А вообще, ты прав. Мировой парень. Ты ему скажи, если у него ещё пробел в гастролях образуется, мы его всегда ждём. И, кстати, у меня в сарае культиватор валяется, ну никто починить не берётся. Вдруг в его памяти тоже что-то интересное имеется. Ты при случае Савлентию, тьфу, Павлентию скажи, ладно?

Эль Дальмар

Такие разные чудеса

Сказка для детей изрядного возраста

1

ад городом кружил васильковый снег. Он танцевал под неслышную музыку, вспыхивая ярко-синим в лучах фонарей. Уставшие снежинки тихо опускались на крыши домов и ветви деревьев, на скамейки и желтеющие на клумбах цветы, а им на смену летели всё новые и новые, подчиняясь волшебной мелодии. Окна домов распахивались в ночь, и люди, высунувшись наружу, шумели восторженно и подставляли ладони пушистой синеве. Детвора высыпала на улицу и устроила весёлые баталии возле домов, безнаказанно кувыркаясь в сверкающих сугробах и поднимая маленькие озорные метели.

Я скатываюсь по лестнице, распахиваю дверь лавки и с разбега окунаюсь в дрожащее марево июльского зноя, и небо с тихим шорохом осыпается в луга и вспыхивает среди трав резными лепестками васильков. Запрокинув лицо навстречу переливчатому снегу и раскинув руки, я будто плыву в волнах прошедшего лета, захлёбываясь воспоминаниями…

Завтра в город вернётся осень. А нынче, в ночь осеннего равноденствия, нужно смеяться и танцевать. Танцевать вместе с чудесным снегопадом, до рассвета впитывая в себя искрящуюся васильковую радость. И какой уж тут сон!..

Нечасто королева Элионор балует жителей своего города васильковым чудом. И я знаю — сейчас королева в своём замке тоже танцует. Я замираю, зажмуриваюсь и будто вижу её: королева медленно кружится в своём любимом золотистом платье по засыпанным снегом лужайкам, ловя губами прохладные снежинки. Золотое пятно, танцующее в лунном свете.

И, конечно же, конечно же, — на голубом.

2

По утрам я приношу в замок свежие булочки к завтраку. Дорога петляет среди холмов, забираясь всё круче, и всё чаще приходится останавливаться, чтобы передохнуть. Но я привыкла.

Мне нравится видеть, как просыпается мир. Как туман серебристой лентой струится меж холмов, стекая в долину. Как жарко разгорается горизонт, как искрится роса в первых, сонных ещё, лучах. Как золотом вспыхивают навстречу солнцу раскрашенные осенью деревья. И как по небу разливается лазурь, изгоняя ночную тьму…

Королева Элионор просыпается вместе с солнцем. Бойкая кухарка принимает у меня корзину с румяными булочками, отсчитывает несколько монет и скороговоркой рассказывает замковые новости.

— Королева опять устраивает осенний турнир! Зачем ей это, подумай только! Ведь ни один соискатель ее руки ни разу не выходил победителем! Уж какие могущественные маги и волшебники собирались со всего мира, а победить нашу королеву не могут! Как здоровье матушки Аделин, идёт ли на поправку?

Я киваю — да-да, уже лучше!

Мне очень хочется посмотреть на состязание магов. Как и всем жителям города, впрочем. Я умоляюще взглядываю на кухарку, и та, всё поняв без слов, испуганно машет руками:

— Ишь, чего задумала!

Я легко вздыхаю. Я знаю, что простым смертным не поздоровится, случись кому вдруг оказаться в замке во время турнира. Окрестные жители со страхом и восхищением издалека наблюдают громы и молнии, грозы и ураганы, танцующие в это время над замком. А по ночам на город падает звёздный дождь, и, говорят, если успеть найти тлеющую ещё звезду и загадать желание, то оно непременно исполнится. Некоторые пытались подобраться к замку во время турнира. Даже, сказывают, будто иным удалось подняться на холм…

Только где сейчас те смельчаки.

3

Матушка Аделин нашла меня осенней ночью на берегу реки. Матушкин домик ютится на краю леса, там, где река плавно изгибается и неторопливо струится вдаль, за Овечьи угодья. Как — как?! — среди громовых раскатов и завываний ветра матушке удалось расслышать слабый плачь младенца, мне непонятно до сих пор. Наверное, это было чудом — то, что она нашла в излучине реки запутавшуюся в камышах корзинку с новорождённой девочкой в кружевных пелёнках.

Говорят, что в ту ночь гроза над замком была особенно страшной. Жители городка боялись, что королева на сей раз не выдержит магического испытания. Переплетали пальцы и шептали молитвы побелевшими губами. Но всё обошлось.

С той ночи прошло много вёсен, а мне, все так же, как в детстве, нравится представлять, что я принцесса. Тайная дочь заморского короля.

4

Матушка ещё спала. Тихонько, чтобы не скрипнуть половицами, я пробралась в сени, прихватив корзинку для сбора трав — золотовик и болиголов нужно собирать до полудня, пока солнце не вытянуло из них всю силу. А ещё предстояло набрать ягод жимолости, что непроходимыми зарослями теснилась у дальнего оврага.

Легко сбежав со ступенек старого крылечка — ни одна не скрипнула! — я направилась к берёзовой рощице, замершей в многоцветной осенней неге. И на минутку задержалась на опушке — дальше начинался мой лес. Закрыв глаза, я остановила карусель мыслей. Тревога о здоровье матушки, восторженное ожидание скорого турнира, смеющиеся глаза сына мельника, большие и маленькие заботы каждого дня — всё потом, потом! «В лес нужно входить со спокойным сердцем и чистой душой, как иные входят во храм», — любила повторять матушка Аделин, когда меня, маленькую и несмышлёную, путающуюся в длинном платьице, учила собирать травы.

На душе было светло, я улыбнулась и торопливо зашагала по знакомой с детства тропинке, терявшейся среди высокой травы. В лесу царила осень: вспыхивала солнечными бликами на ковре разноцветных листьев, звенела сверкающей паутинкой среди вековых елей, манила васильковой высью бездонных небес.

Пятнадцатая моя осень.

5

Полуденное солнце слепило глаза. Я шагнула в горницу и замерла, привыкая к полумраку. От окна резко обернулась высокая незнакомая женщина — белокурые волосы взметнулись тяжёлой волной за плечами.

— Ты научилась входить неслышно, как дикая кошка, — с укоризной покачала головой матушка Аделин, тяжело опускаясь в кресло, когда-то вырезанное для неё из дуба лесничим Винсом.

Я перевела дух.

— Матушка… мне показалось… впрочем, нет, ерунда. Вам лучше?

— Завтра, пожалуй, я смогу побродить по лесу, — задумчиво проговорила матушка.

Я принялась раскладывать поленья в очаге. Вскоре весёлые огоньки пламени полыхнули жаром. Водрузив на огонь потемневший от времени котёл, я принялась за привычные домашние дела. Сортируя и перевязывая в пучки свежесобранные травы, помешивая в котле варево, старательно смахивая отовсюду несуществующую пыль — матушка терпеть не могла в доме пыли — я тихо напевала, пытаясь скрыть неизвестно откуда подобравшуюся тревогу. Матушка молчаливо всматривалась в угасание осеннего дня за окном и время от времени проводила по волосам старым гребнем, как делала всегда, пребывая в глубокой задумчивости.

— Сегодня не ходи в лавку к закройщику, — безжизненным голосом проговорила матушка Аделин, когда сумерки сгустились до глубокой синевы.

— Как? — я удивилась и даже растерялась. — Платье почти готово! Скоро я смогу его забрать. Осталось семь дней до турнира…

Во время замковых турниров в городе шумел праздник. И смешливый сын мельника…

— Не ходи, — повторила матушка, оборвав мои мысли, — Незачем.

Я молчала, пытаясь проглотить комок в горле — я так ждала этого праздника!

— Как скажете, матушка, — я очень старалась, чтобы голос не дрожал. — Тогда я пораньше лягу спать.

— Сегодня ночью тебя ждёт королева Элионор. Собирайся. Пора.

Ни один житель города никогда не видел королеву. Даже работники замка.

6

Золотистое платье так шло к её синим глазам! Я невольно улыбнулась своей недавней фантазии.

Королева едва заметным движением губ улыбнулась в ответ.

— Добро пожаловать домой, девочка.

— Мой дом на краю леса, — я не торопилась подниматься по роскошной лестнице, в конце которой ждала королева.

— Отныне твой дом здесь, — терпеливо повторила Элионор. — Поднимайся. У меня мало времени…

Мы шли с ней по гулким замковым переходам, по анфиладам комнат, и я… с удивлением узнавала старинные гобелены… и рисунки витражных окон… и причудливо изогнутые канделябры… Я мимоходом касалась складок тяжёлых бархатных портьер, и мои пальцы слегка дрожали, отзываясь воспоминанием.

И откуда-то я знала — откуда?! — что вон за тем поворотом откроются тяжёлые, покрытые искусной резьбой двери, и мы окажемся в библиотеке.

— Ты дома, девочка, — королева взмахнула рукой, и сотни свечей послушно вспыхнули, отражаясь в стёклах огромных шкафов. — Ты дома, королева Элайн.

— Королева Элайн… — задумчиво повторила я, проходя вдоль бесконечных шкафов. Едва прикасаясь пальцами к стеклянным дверцам, я узнавала названия старинных фолиантов, как узнавала травы и цветы — с закрытыми глазами, наощупь.

— А матушка Аделин? — я обернулась к королеве. — Что будет с ней?

— Не стоит о ней беспокоиться… — глухо проговорила Элионор, резко отвернувшись к окну, и белокурые волосы взметнулись тяжёлой волной. — …она уже далеко.

«Я принцесса, — подумала я, стараясь прогнать колючую пелену слёз с глаз. — Тайная дочь заморского короля. И всё это просто игра».

Придумывать сказки очень помогает безысходность. Когда-то давно я это поняла.

7

— Этим надо пользоваться осторожно.

— Что? — очнувшись, я непонимающе взглянула на королеву.

— Этим надо пользоваться особенно осторожно, — терпеливо повторила она.

Мы стояли перед дальним шкафом, сплошь заставленным разноцветными флаконами. Королева Элионор осторожно открыла дверцы и протянула руку к алому флакону.

— Чудо Любви, — нараспев проговорила она. — Всего одну каплю, моя милая, всего одну каплю: больше сердца людей просто не выдержат. Или вот, — королева чуть коснулась фиолетового флакона с золотистыми крапинками. — Чудо Мудрости. Добавлять в Источник по две капли на исходе весны — и ни каплей больше! Понимаешь, почему?

Да, кажется, я начинала понимать.

— Чудо Веселья, чудо Покоя, чудо Преодоления… — перечисляла королева, поглаживая флаконы кончиками пальцев, и они вспыхивали в ответ на её прикосновение. — Чудо Майских Гроз, чудо Цветущей Вишни, чудо Листопада…

— Васильковое чудо! — я обрадованно коснулась светло-синего флакона.

— И Васильковое чудо, — королева тепло улыбнулась. — Теперь пополнять сокровищницу предстоит тебе.

…Я смотрела, как она уходит навстречу поднимающемуся над горизонтом солнцу, как сияние её золотистого платья растворяется в сиянии начинающегося дня, как волны нестерпимо-яркой лазури захлестнули и поглотили её… И вспоминала сказанное ею напоследок:

— Кто знает… Быть может, когда-нибудь одна из нас сотворит чудо Понимания? И тогда в городе будет шуметь праздник — безо всяких турниров!

Я улыбнулась и засучила рукава. Нам ли, принцессам, бояться работы?

Даже самой невыполнимой.

Александр Карапац

Город мечты

Сказка для детей изрядного возраста

айкл сидел за столиком вечернего кафе, неторопливо потягивал пиво и размышлял. Он был журналистом крупного транснационального медиа-холдинга и получил задание написать репортаж об этом городе. Это официальная версия. На самом же деле шеф поручил ему узнать, в чём секрет этого так называемого «города мечты». Ничем ранее не приметный городок в последнее время стал привлекать к себе туристов со всего мира. Их внезапный приток был просто феноменальным. И, что более странно, многие оставались тут жить. Конечно, город выглядел современно, многое в нём автоматизировано, компьютеризировано. Но таких городков в стране много. Непонятно, почему именно этот так выделился. Поселившись в гостинице, Майкл сразу же отправился в ближайшее кафе, чтобы окунуться в здешнюю жизнь и взглянуть на город изнутри, почувствовать его атмосферу.

Поговаривали, будто у всех, кто побывал в этом городе, исполнялись желания. Понятно, что это всего лишь слухи, но почему-то ведь они возникли. Может быть, всё дело в названии[4]города? Утром у него встреча с мэром, а пока хотелось просто проникнуться местным духом.

В кафе вошла девушка. Все столики были заняты, и она направилась к Майклу.

— Можно присесть?

Он поднял глаза… И уже не мог отвести их. Бывают же девушки, которые словно сотканы из твоих грёз! У каждого в душе таится идеал, собирательный образ, к которому примеряешь всех окружающих. Одни соответствуют этому образу больше, другие меньше. Но в реальности полного соответствия не может быть — это ведь идеал, образ-мечта. И всё же эта девушка соответствовала! Полностью. Среднего роста, светлые волосы, прекрасное волевое лицо, стройная, но не хрупкая. Впрочем, обычные слова не могут передать того очарования, которым она буквально озаряла всё вокруг. Словно лишившись дара речи, Майкл лишь молча указал рукой на свободный стул.

— Спасибо! — девушка села, тут же подошёл официант, чтобы принять заказ.

— Апельсиновый сок и заварное пирожное, — чувствовалось, что она здесь не впервые. Не обращая ни на кого внимания, девушка достала зеркальце и начала поправлять макияж. — Наверное, вы приезжий, — вдруг обратилась она к Майклу. — Пьёте пиво и не знаете, какие вкусные здесь пирожные.

Официант принёс её заказ.

— Мне тоже сок и пирожное, — неожиданно для самого себя сказал Майкл. Девушка улыбнулась. Эта улыбка как бы поставила точку в её образе. Майкл был сражён окончательно и бесповоротно.

— Да, верно. Я только что приехал. Я — журналист. Меня зовут Майкл.

— А меня — Дэзи. Я здесь родилась. Работаю в скучном офисе. Всё собираюсь уехать, но как-то не получается.

Девушка говорила так естественно и непринуждённо, что у Майкла от восторга перехватило дыхание. Да, такой и должна быть девушка его мечты: не кокетливой, искренней и в то же время такой, такой… он снова не мог выразить это словам. Да и зачем? Он просто понял, что теперь ни за что не должен её упустить.

Официант принёс его заказ. Пирожное и впрямь было восхитительным. Может быть, потому что оно нравилось Дэзи?

Девушка доела своё лакомство, расплатилась и собралась уходить.

— Мне пора! Приятно было познакомиться! Спасибо за компанию, Майкл!

— Мне тоже приятно, — начал было Майкл, поднимаясь. Дэзи разгадала и жестом руки пресекла его намерение.

— Не надо меня провожать! За мной заедут. Ещё увидимся.

И растворилась в сумраке кафе, как растворяются в воздухе несбыточные грёзы.

Всю ночь Майклу снилась Дэзи. Он то и дело просыпался, протягивал руку, но каждый раз натыкался на пустоту. Утром, не выспавшись, он принял душ, обругал себя за излишнюю впечатлительность и отправился в мэрию. Мэра не пришлось долго ждать: Майкла сразу же пригласили в кабинет, принесли кофе. Как раз такой, как он любил, и это придало ему бодрости, столь необходимой для предстоящей беседы.

— Очень приятно, что наш город попал в поле зрения такой известной медиа-компании. Постараюсь помочь, чем смогу. Задавайте ваши вопросы, я готов отвечать, — мэр представлял собой олицетворение радушия.

— Мне тоже очень приятно. В последнее время ваш город стал местом притяжения многочисленных туристов. Хотелось бы узнать, как ему это удаётся. И почему вообще его называют городом мечты?

— Город мечты… Да, так всё чаще о нас говорят. Дело в том, что жизнь в нашем городе подчинена тщательно проработанному плану. Данные обо всех жителях и приезжих заносятся в компьютер. Почти все сферы автоматизированы, и это позволяет учесть вкусы и потребности каждого человека в городе. Возьмём, к примеру, транспорт. В базах данных у нас хранится информация о том, кто где работает и куда чаще всего ездит в свободное время. Поэтому ежедневно создаётся транспортная модель, определяющая какой транспорт, в каких местах и в какое время должен находиться. На первый взгляд, это вроде бы сложно: ведь необходимо учитывать также множество приезжих, да и коренные жители могут менять свои привычки. Но, поверьте, Майкл, в целом транспортная инфраструктура у нас оптимальна. Это же касается и бытовых потребностей. Развлекательные центры, рестораны, супермаркеты, фитнес-центры — всё работает в соответствии с аналитическими расчётами. Поэтому в нашем городе жить очень приятно. В кафе для вас всегда найдётся любимая еда, в магазине — необходимые продукты, требуемый размер и фасон одежды. Нет очередей в парикмахерских, нет давки в общественном транспорте. Добавьте гармоничную и эстетически выверенную городскую архитектуру и здоровую экологию, вот вам и исполнение мечты! Думаю, именно поэтому многие и хотят у нас остаться…

Мэр говорил много, гладко и красиво, но чем дальше, тем больше Майкл чувствовал, что дело тут не такое простое. По ходу пространного монолога он вежливо кивал мэру, а когда тот сделал паузу, решил спросить ещё кое о чём.

— Я слышал, что у вас используются роботы. Это как-то способствует повышению общего уровня жизни?

— Конечно! — мэр явно обрадовался вопросу. — Роботы применяются у нас очень широко, практически везде. Они выполняют всю тяжёлую работу, например, уборку улиц и помещений. Заменяют людей в рутинной работе. Роботы незаменимы в сфере обслуживания: работают официантами, продавцами, швейцарами. А нашим гражданам остаётся лишь приятная физическая и интеллектуальная работа. Разумеется, это тоже привлекает к нам людей!

— Но если большая часть функций отдана роботам, не возникает ли безработица среди населения? Чем же занимаются граждане и те, кто остаётся в вашем городе?

— Никакой безработицы! — видно было, что мэр сел на любимого конька. — Мы ведь всё учитываем. Люди часто сами не знают, чего хотят, но зато точно могут определить, чего не хотят. Мы используем информацию буквально о каждом, проводя регулярное тестирование, и создаём рабочие места с учётом предпочтений граждан. Вы, пожалуй, удивитесь, но большинство людей хотят быть руководителями, хотя бы маленькими начальниками. Никто не любит, когда им командуют. Вот у нас и создано много должностей. Люди присматривают за роботами. Простая работа, но от неё есть эффект, и людям приятно. Всё очень логично. Так вот и напишите.

— Логично, — проговорил Майкл. — Но как объяснить исполнение желаний у приезжающих?

— Если постараться, всё можно объяснить, — мэр многозначительно посмотрел на журналиста. — Я вижу, вы человек настойчивый и проницательный. Пожалуйста, выключите на минутку диктофон.

Майкл остановил запись.

— Надеюсь, в своей статье вы напишите всё так, как я рассказал. Но хочу добавить кое-что не для публикации. Только при условии, что это останется между нами.

— Хорошо! Даю слово, — Майкла разбирало любопытство, в чём же состоит настоящая тайна города. Всё сказанное мэром звучало убедительно, но как-то уж явно нарочито и прямолинейно.

— Дело вот в чём, — продолжил мэр уже другим тоном после небольшой паузы. — Современная наука открыла способ считывать информацию по излучаемым мозгом волнам. Таким образом, после небольшого и незаметного экспресс-сканирования на человека может быть заведено всестороннее досье, включающее не только исчерпывающие сведения обо всех его вкусах и предпочтениях, но даже о самых заветных, часто неосознанных, желаниях. Имея эту информацию, нетрудно устроить каждому «исполнение желаний».

— Но ведь это грандиозно! Это же переворот всей мировой жизни.

— Пока это открытие засекречено. Наш город вроде полигона для испытаний. Поверьте, за проектом стоят очень серьёзные люди, и придавать это огласке не стоит. Я потому и открыл вам правду, чтобы вы знали, о чём нужно говорить и как следует это подать. Надеюсь, наш договор о неразглашении останется в силе.

— Хорошо, я не буду об этом писать. Но что, если это всего лишь выдумка? Вы как-то можете подтвердить свои слова?

— Легко! — мэр расплылся в улыбке. — Я слышал, вчера вы познакомились в Дэзи?

Упоминание о Дэзи смутило Майкла.

— Так вот, — продолжил с улыбкой мэр, — вы, как и все, с первых же минут подверглись сканированию. Анализ информации позволил определить, какую девушку вы считаете идеальной. Признайтесь, она ведь вам понравилась.

— Понравилась… — Майкла переполнила смесь возмущения с отвращением, с досадой на себя, со злостью на весь мир и ещё с чем-то кисло-горьким, чему он сейчас не мог подобрать слов.

Мэр нажал кнопку, и в кабинет вошла она. Дэзи была ещё красивей, чем при первой встрече в кафе. Её появление буквально обожгло Майкла.

— Значит, договорились, Майкл. Сейчас вы даёте подписку о неразглашении, затем публикуете о нашем городе правильный материал, всё то, что у вас на диктофоне. А от нас вам подарок — знакомство с девушкой вашей мечты.

Горло от волнения перехватило, Майкл молча кивнул.

— Дэзи, — назидательно обратился мэр к девушке, — всю эту неделю проведёшь с Майклом. Погуляйте по городу, ему это пригодится для репортажа. Будь с ним любезна, постарайся, чтобы ему было хорошо.

— Постараюсь, — ответила Дэзи, озарив комнату обворожительной улыбкой.

Неделя пролетела, как один миг, репортаж был готов, и Майкл покидал город. Он был счастлив. С Дэзи он провёл самое чудесное время в своей жизни. Ну и что же, что она оказалась роботом? Её поцелуи и объятия были несравнимо лучше, чем всё вместе взятое, что было у Майкла когда-либо прежде. Да, она была именно той, о ком он мечтал, и Майклу было всё равно, природная у неё кровь или синтетическая. А после выхода статьи мэр обещал ему Дэзи навсегда. Да, Майкл возвращался абсолютно счастливым.

* * *

С чашкой утреннего кофе в руке, главный редактор открыл отчёт Майкла и намётанным глазом бегло пробежался по строчкам. Нервно прокрутил текст на мониторе еще раз и, убедившись, что второпях от него ничего не ускользнуло, в сердцах отшвырнул кофе в корзину. Опять всё то же! Общие фразы об автоматизации и ни одного сколько-нибудь стоящего факта, который позволил бы разгадать суть происходящего в городе. Пять предыдущих репортёров, сдав отчёты, тут же уволились и уехали жить в Дизайер. Последняя надежда была на этого робота. Конструкторы уверяли, что «Майкла» невозможно обмануть: вживлённый детектор последней разработки якобы распознаёт фальшь в ста случаях из ста. Значит, Майкл знал, в чём там дело. Или, по крайней мере, был способен узнать. Но почему же тогда он выдал такую туфту? Будь он человеком, можно было бы подумать, что его подкупили. Но как подкупишь робота? Впрочем, что мы о них знаем, об этих «братьях меньших»? Может быть, им передались не только наши достоинства, но и наши слабости?

Алексей Карташов

Пятью пять бьёт всех

Сказка для детей изрядного возраста

остик говорил так:

— Я с малолетними дурачками играть не собираюсь.

Ещё он говорил:

— Тот, кто не знает правил, не просто не может играть. Он другим всё испортит.

Он появился у нас во дворе в начале лета. Каникулы только начались, ещё ничего не надоело. Можно было играть в прятки, в штандр, в собачки, в футбол или в чеканку. Костика взяли в компанию сразу. Он был почти что самым старшим — на месяц младше Санчо, только ростом чуть пониже, и тощий. А всё равно видно было, что взрослый.

Костик умел играть во всё, даже в футбольные салочки. Эту игру придумал Вовка Зотин: надо было осалить кого-нибудь мячом, а вести мяч можно было только ногами. Новеньких заваживали иногда до слёз — ну, не получалось у них ничего. А Костик мгновенно загнал Вовку в угол, сделал пару финтов, а потом влепил ему мячом прямо в лоб, даже зазвенело. Вовка, правда, не обиделся, ржал вместе со всеми. Ну, он вообще такой человек, его разозлить трудно.

А потом однажды Костик сказал — уже июль был, кто-то в лагерь уехал, кто-то на дачу, и нас всего четверо осталось: я, Санчо, мелкий Олежка и сам Костик. Ну, так вот, он и говорит:

— Есть одна игра. Но она сложная, очень. Долго надо правила учить.

Олежка говорит:

— Неохота. Что мы, в школе, что ли?

Но Костик только на него посмотрел, внимательно так, и как раз и сказал: и про малолетних дурачков, и про то, что кто не знает правил, всё испортит.

Санчо показал Олежке кулак:

— Испортишь игру — в рог дам.

Понятно, что не дал бы — О лежку никогда не трогали. Мы его жалели, потому что мама у него умерла, а отец жил на Севере, деньги заколачивал, а его оставил жить с тёткой Зиной. Хотя, если честно, он был дико вредный иногда. Даже не специально вредный, а просто на него что-то находило, и все, не уговоришь: как ишак упрётся. В этот раз, правда, не стал — говорит, ладно, давай рассказывай.

Костик сказал нам подождать, быстро сбегал домой и вернулся с маленькой такой записной книжкой, вроде телефонной. Огляделся, что-то ему не понравилось — говорит, пошли в овраг, на наше место.

По дороге Олежка пытался спрашивать, что там такое в книжке, но Костик только головой мотал и молчал. Пришли мы, наконец — у нас там в кустах бузины и рябины было очень классное место, ниоткуда не видно. Стояло старое кресло без ножки, называлось «председательское». И два бревна, на них тоже можно было сидеть.

Костик, понятно, сел в кресло, мы на брёвна, он открыл книжечку и начал читать правила.

«Играют две команды одинаковой силы. Цель игры — набрать полное дерево. Если в конце игры дерева никто не набрал, подсчитывают количество перекатов и складывают».

— Погоди, — перебил Санчо. — Какое дерево, какие перекаты? Как их набирать?

— Я ведь не дочитал, — ответил Костик. — Дальше всё объяснят, я думаю.

А дальше пошло только хуже.

«Отросток можно резать, если ствол удалось пошатнуть на том же ходу».

«Если игрок начал переход, он пропадает из вида».

«Топором может пользоваться только вожак с двумя полосками, или старший без ромба».

«Ветер назначается в начале кона, если выпало больше восьми. Он скашивает все изгороди, кроме железных».

Я ещё послушал и не выдержал.

— Слушай, — говорю, — Костик, что за ерунду ты нам читаешь? Ты сам-то что-нибудь понимаешь?

Костик закрыл книжечку и сказал:

— Я пока — пока, понял? — полностью не врубаюсь. Но потихоньку начинаю запоминать. Если всё прочесть, то становится понятнее. Там, например, про дерево дальше очень много написано.

Санчо его поддержал:

— Ты вот про существительные и прилагательные раньше тоже ничего не слышал, а теперь даже про наречия что-то знаешь, — это он, гад, дразнился: я как-то на уроке отвечал и вместо «наречие» сказал «неравенство», да ещё и долго спорил.

А Олежка вдруг сказал:

— А мне понравилось! Давай ещё почитай, а?

Костик почитал ещё минут пять, у меня голова чуть не распухла. Тут мы как-то решили — на сегодня хватит.

А потом нам понравилось. Мы каждый день читали кусочек, несколько страниц, запоминали. Потом задавали друг другу вопросы, иногда довольно хитрые. Лучше всех запоминал Санчо, зато Олежка составлял самые длинные цепочки. Например, в одном месте написано, что пила летит как стрела, а в другом — что стрела тормозится после первого часа, а в третьем — что первый час на переходе не считается. Олежка сразу всё подсчитывал, и говорил: ага, значит, на переходе пила не тормозит. Я не всегда за ним мог уследить, а Санчо вообще надо было всё на бумажке рисовать: что, откуда и зачем.

Лето шло, уже был август. Рябина покраснела, я рвал её понемножку и грыз — мне нравился горький вкус. Никто меня не понимал. Правда, не дразнили. Мы прошли все правила, но играть не начинали: было всё ещё непонятно как. Олежка предложил:

— Давайте хотя бы попробуем, начнём, потом будет легче.

— Нет, — сказал Санчо. — Мы чего-то не знаем.

— Да понятно чего, — откликнулся Костик. — Мы же так и не знаем, как играть. Слова мы выучили, а что они значат — непонятно.

Меня это тоже мучило. Я начал подозревать, что мы зря потратили кучу времени. Можно было за это время… я не знаю, что сделать! Английский выучить, научиться на руках ходить. Целое лето! А тут уже скоро первое сентября, школа начинается…

И когда в первое воскресенье сентября к нам во двор въехала здоровенная иностранная машина, мы тоже сначала ничего не поняли. Цвета она была зеленоватого, длинная — метров пять. А сзади — два как будто хвоста или стабилизатора. Машина, покачиваясь, развернулась и встала рядом с «жигулём» дяди Вали. Водитель остался на месте, а из правой двери вышел огромный седой старик, похожий на пирата. Мы стояли, глядели на него.

Потом старик кашлянул и сказал, медленно, ни к кому не обращаясь:

— Старший с ромбом не шатает окно.

— Окно открыто, пока иголки скрипят, — ответил Олежка машинально. Старик кивнул и продолжил быстрее:

— Шесть иголок дырявят полотно.

— Полотно на переходе не лежит, — откликнулся Костик неуверенно. Но это было последнее, что он сказал. А мы с Санчо вообще стояли, как будто подавились, и дальше говорили только старик с Олежкой.

— На переходе запад раньше облака.

— Облако в жёлтое не играет.

— Под игрока — без пробок.

— Штопор крутится направо.

Так они перекидывались словами, все быстрее и быстрее, и наконец старик сказал:

— Пятью пять бьёт всех.

Олежка побелел весь и ответил как-то странно:

— По газонам не ходить.

— Бинго, — сказал старик непонятно, посмотрел нам каждому в глаза и медленно так проговорил, как будто в сторону: — Будь готов, — открыл огромную дверь своей этой дурацкой машины, уселся с удобством, захлопнул дверь, и машина совершенно без звука тронулась с места. Через минуту никого уже не было.

— Олежка, что это было? — спросил Санчо шёпотом. Олежка молчал, я забеспокоился и подошёл поближе. Он был весь в каплях пота и мелко дрожал.

Потом он сказал:

— Что-то мне муторно. Я домой пойду, ладно?

Никто не ответил, и он ушёл. Ему недалеко было, в третий подъезд.

Утром он не пришел в школу. Я зашёл к нему после уроков, тётка ничего не знала. Даже не знала, ночевал он дома или нет. Бестолковая.

Он так и исчез. Приходил сначала участковый Филиппов, потом какие-то дядьки вроде бы из МУРа. Нас спрашивали про старика, а что толку. Никто ничего так и не узнал. Хорошо, что никто не спросил про игру. А мы сразу решили никому не рассказывать — незачем.

Прошло почти три года. Костик уехал уже давно — он у нас прожил очень мало, меньше года. Санчо после восьмого решил идти в техникум, сказал, надоело ему. Но однажды мы с ним гуляли в нашем парке — это в мае было, как раз перед каникулами — и вдруг видим: навстречу по дорожке идёт Одежка. Мы прямо остолбенели, переглянулись — нет, не показалось.

Олежка как-то странно изменился. То есть, он стал здорово выше и пошире даже, но главное — у него было взрослое выражение лица. И очень спокойное. Как у Костика, когда он первый раз появился у нас. Он не удивился, подошёл, поздоровался. А смотрел он так умиротворённо. И сквозь нас, как будто на горы или на закат.

Санчо его ухватил за плечи, тряхнул:

— Ты где был?! Мы тут… — и замолчал, не знал, как сказать. Олежка вздохнул, заговорил — точно как три года назад, голос у него совсем не изменился:

— Санчо, это очень долго рассказывать.

Я говорю:

— Ну, так рассказывай давай, ты что! Тебя же искали сколько с милицией, отец твой приезжал…

— Знаю! Слушайте, мне сейчас надо идти, я скоро приду и всё расскажу, как следует.

Санчо ничего не ответил. Олежка помялся немножко и наконец говорит:

— Давай я главное объясню. Ты помнишь правила игры?

Ещё бы не помнить! Мы тогда, правда, книжечку больше не открывали. А что толку — все и так всё помнили наизусть, хоть ночью разбуди.

— Ну так вот, — говорит Олежка, — ты же знаешь главное правило?

— Какое? Их там тыща! — говорит Санчо. Он Олежку уже отпустил и только смотрел на него во все глаза.

— «Если игрок начал переход, он пропадает из вида».

Когда Олежка ушёл, мы стояли на тропинке и смотрели ему вслед. Потом я сказал:

— Ну вот, скоро всё узнаем.

— Да нет, — сказал Санчо. — Не придёт он больше. Ты ведь и сам знаешь, чего притворяешься.

Он был прав. Я и сам знал.

Александр Кац

Космонавты

Сказка для детей изрядного возраста

Автограф

осмонавт Кузя шёл по улице. Ну, гулял он. Ноги там, что ли, разминал перед полётом, а тут к нему мужик подваливает: можно, мол, автограф? Кузя засмущался страшно. «Я, — говорит, — даже и не космонавт ещё». И в протянутом блокнотике с фотографией Гагарина на обложке расписался. А после поправил шлемофон и, подрегулировав подачу кислорода в скафандре, отправился дальше: у них с космонавтом Джеком в «Whisky a Go-Go» предполётная подготовка назначена была. В семь. Когда он пришёл, там всё ещё уборщица полы мыла.

— А ну, не топчи мне тут! — прикрикнула она на Кузю. — Мне ещё на лунной станции полы мыть, а я из-за таких, как ты, здесь всё валандаюсь!

И мокрой тряпкой замахнулась. Космонавт Кузя ретировался на всякий случай на крыльцо, а там уже и космонавт Джек подошёл. Так они без предполётной подготовки и улетели на станцию. Попутка, там, что ли, приключилась, вот они и не стали ждать, пока уборщица закончит.

А тот мужик, что автограф брал, в том же «Whisky a Go-Go» позже вечером всем хвастал: «Вот, смотрите — Сам расписался!» И блокнотиком, где фотография Гагарина и подпись «космонавт Кузя», размахивал. А на недоуменные расспросы отвечал: «Скромный он очень, ага, вот и написал Кузя, мол. Но мы-то знаем…» Ему все подносили, пока он за столиком с недопитой кружкой рядом не заснул. А проснулся — ни блокнотика, ни того, что подносили, только выдохшаяся газировка в стакане.

Космические будни

Космонавты Джек и Кузя шли по ковровой дорожке к. трапу. Они несли специальные чемоданчики, в которых лежали бутерброды с докторской колбасой, на случай, если старт задержится, и по бутылке лимонада «Чебурашка». Комар же Серёга ничего не нёс, он сидел с гордым видом на шлемофоне у Кузи и выкрикивал лозунги: «Верной дорогой идёте, товарищи! Да здравствуют труженики мирного космоса!»

Космонавт Кузя шикнул на него: «Подходим!» Ему вовсе не хотелось, чтобы кто-то обратил внимание на самовар, притороченный к ранцу.

Через пару часов напарники сидели на лавочке возле космической станции. Станция-то заперта была, а ключи предыдущая смена с собой увезла в спешке: то ли солнечный шторм надвигался, то ли пурга с метеоритами. Да им-то с того не легче.

— Да… — сказал космонавт Кузя.

— Да, — согласился с ним космонавт Джек, — работы тут непочатый край. Смотри, как подъездные пути замусорены.

Комар Серёга деловито сновал меж космического мусора, отыскивая на будущее потайные места. Потайные места всегда надо держать на примете: мало ли контрабанда какая подвернётся.

Приехавшая попутным челноком с лунной базы уборщица шуганула их с лавочки: «Чего расселись, бездельники!» И отперла шлюз. Первым внутрь ворвался комар. Спев во всё горло: «На дальней станции сойду, трава по пояс», комар Серёга забился под пульт управления и затих, велев не тревожить по пустякам. А космонавты с уборщицей во главе, засучив рукава, принялись порядок наводить.

Жареная картошка

Космонавт Кузя чистил картошку, а космонавт Джек смотрел в иллюминатор на облака. Он очень любил смотреть на облака сверху вниз. А вот облакам это как раз не очень нравилось. «Ты погляди, задавака какой!» — говорили они.

— Небось, когда на землю вернётся, мы на него сверху смотреть будем.

— Да, да! — сказало одно очень чёрное и местами нахмуренное облако. — А я на него ещё и дождём прольюсь, попляшет он у меня!

Они же не знали, что космонавт Джек очень любит прыгать через лужи. Когда этого никто не видит, разумеется. А то как-то несолидно: человек с умным лицом в скафандре и вдруг — через лужи скачет…

А космонавт Кузя картошку дочистил и на чугунной сковороде, привезённой на станцию украдкой, принялся её жарить. Чтобы она с хрустом была. И чтобы крупной солью посолена. Совсем они уж было отобедать собрались, а тут — метеоритный дождь. А у них зонтик, как назло, сломан! Так они плащи накинули и наружу — там же бельё на верёвках висело. В общем, пока бельё собрали да внутри станции его от метеоритов отряхнули, картошка остыла совсем. Греть её — только портить: хрустящей-то ей уже не быть. А какой смысл не хрустящую картошку есть? Космонавт Кузя посуду в мойку поставил — уборщица обещалась убраться попозже. А космонавт Джек снова на подоконник залез и, убедившись, что Кузя его не видит, показал проплывающим внизу облакам язык.

Песня

Уборщица, прибывшая, чтобы перед праздниками порядок навести, смыла комара Серёгу с иллюминатора и чуть было не выплеснула за порог с мыльной водой, но Кузя и Джек вовремя спохватились:

— Тёть Люсь, ты чё? — сказал космонавт Кузя. — У нас же тут с водой напряженка!

— Да, да, — подхватил космонавт Джек.

— Тьфу на вас! — сказала в сердцах уборщица тётя Люся и принялась фильтровать мыльную грязную воду через промокашку, сложенную вчетверо.

Из твёрдой фракции космонавт Кузя слепил комара. Немного кривовато, но всё же. И вдохнул в него жизнь, комар, отдышавшись, выпустил из хоботка мыльный пузырь, переливающийся всеми цветами радуги.

— Ух ты, — восхитился Кузя и заорал, — Джек, а Джек! А давай пузыри пускать.

— Какие еще пузыри? — проворчал Джек. — Мы же в космосе, и никаких пузырей нам не завозили.

— Так мыльные же! — попенял Кузя на непонятливость напарника. — Красиво ведь. А где мы находимся, так это ещё проверить надо, может, вообще на земле. Или под.

— Отставить пессимизм! — рявкнул Джек, раскатывая по полу космической рубки карты звёздного неба, выдранные из учебника астрономии для десятого класса. — Тёть Люсь, как думаешь, мы где находимся?

— Тут, — исчерпывающе ответила та и добавила: — Некогда мне с вами лясы точить, того и гляди, на челнок опоздаю. А мне еще на лунной базе прибираться.

Джек, Кузя и комар Серёга пускали в открытую форточку переливающиеся на солнце мыльные пузыри. А в это время на Земле Джек, сидевший у себя на веранде, посмотрел в небо и сказал:

— Ух ты… Краси-иво… Небо — в алмазах!

И помахал рукой Люсе, стоявшей на остановке с ведром и шваброй наперевес в ожидании рейсового челнока. Затем приободрился и крикнул:

— Жена! А ну, тащи рояль, я песню придумал! Ниче так песенка получается[5]…

Чаепитие на орбите

Космонавт Джек и космонавт Кузя пили чай из стаканов, подливая кипяток из медного самовара, и вспоминали, как они пускали мыльные пузыри в форточку. Дымок, из самовара тонкой струйкой вытекал сквозь приоткрытый иллюминатор и устремлялся прямо к лунной базе в море Забвения, где уборщица мыла полы шваброй, одолженной на станции: своя давно сломалась, да только каждый раз, когда снаряжали грузовую экспедицию, про швабру почему-то забывали.

Кузе пришлось дважды сапогом-гармошкой раздувать самовар, пока Джек летал на челноке к соседям: то заварку у девчонок попросить, то сахарку стрельнуть. Ему потом ещё выговор вынесли за перерасход горючего, но потом тот выговор сняли, когда Джек доказал, что заварки, присылаемой на станцию, не хватает даже на одного, а их там — трое, если не считать уборщицу. Комар тоже показания давал, но как-то без фанатизма, неубедительно, и их не учли.

Вечность

Космонавты Джек и Кузя решили сыграть в пинг-понг. Комара Серёгу попросили было шариком поучаствовать, да ему, как оказалось, по делам на Землю срочно надо было. Челнок с минуты на минуту отбывал, вот он и улизнул, подлец. Тогда-то Кузя и сказал:

— А давай — словами! — И тут же сделал подачу. — Пинг!

— Понг! — ответил Джек и задумался.

— Эй! — окликнул его Кузя. — Мы же не в «спи-проснись» играем! Подавай уже.

— Не могу, — грустный Джек махнул рукой, — у меня подачи закончились.

И, прихватив банное полотенце, ушёл на крышу станции загорать, Хотя это и запрещалось инструкциями, но уж очень ему не хотелось домой вернуться бледной поганкой.

Кузя же, сыграв сам с собой три партии в поддавки на щелбаны, потёр покрасневший лоб и принялся со скуки за научные наблюдения: у них в горшочке, на подоконнике, горох был посеян. Вот Кузя за ним и наблюдал — записывал, как атмосфера станции влияет на успехи горохового зёрнышка в борьбе за урожай. Горох откровенно бездельничал, и Кузя, ворча: «Атмосфера, как же!», согнал чахлый горох с весов: «Тренироваться надо больше!»

А потом Кузя сидел на подоконнике и смотрел вниз, на Землю, мелькающую в прорехах облаков. «Вот, — думал он, — даже облака у нас, и те оборванцы, чего уж ждать от гороха при таком положении дел…»

О чём думал горох, сидевший в горшочке на том же подоконнике, никто так и не позаботился узнать. Всем было наплевать, а он, на самом деле, просто загибая листочки, подсчитывал дни, оставшиеся до приземления. И выходило у него, что вечность.

НЛО

— Тарелка! — заорал космонавт Джек, тыкая пальцем в иллюминатор.

— Какая ещё тарелка? — космонавт Кузя оторвался от модели бензозаправочной станции, которую выпиливал лобзиком уже третий день — для одного очень важного научного эксперимента.

— Не знаю, — честно ответил Джек, — на ней что-то написано, но я не разберу никак — далеко. Иллюминаторы светятся.

— Я! — завопил комар Серега. — Я на разведку! Одна нога тут, другая там, третья… — И замолк, озадаченный нестыковкой поговорки с жизненными реалиями. — А куда же остальные лапы девать?

Космонавты на его проблему не обратили никакого внимания: они держали совет. Совет надо было держать быстро, пока тарелка не улетела, и космонавты, махнув рукой на все протоколы, выволокли с антресолей телескоп, сооружённый ими из купленных в аптеке линз и ватмана. Казённый штатный телескоп они использовали для наблюдений за Туманностью Андромеды — оттуда по непроверенным данным, готовилось вторжение туманных андромедян.

— Вижу! — крикнул космонавт Джек изнывающему от нетерпения и дожидающемся своей очереди космонавту Кузе. — Там написано… написано… «Шелл».

— Заправка! Заправочная станция! — воскликнул Кузя. — Не зря я её столько делал!

— Так это твоих рук дело? — оторвался от окуляра Джек. — То-то я смотрю, написано вкривь и вкось, да ещё и кириллицей.

— Что значит вкривь? А ну-ка, дай взглянуть! Я ровно написал: «АЗС-17», всё по ГОСТу, как в инструкции… — забормотал он, глядя в телескоп. — Так, во-первых, моя станция из фанеры, и во-вторых, моя прямоугольная, а тут какая-то тарелочка, и написано на ней… «Шелли» там написано, а вовсе не «Шелл»!

— По крайней мере, это не вторжение диких андроидян! — резюмировал Джек и, взглянув на уборщицу, прилетевшую на рейсовом шаттле с лунной станции, чтобы «разгрести свинарник», как она это называла, спросил: — Вы не видели там за бортом тарелку?..

— Грязные тарелки не выбрасывать за борт, а мыть надо, — проворчала уборщица. И выгнала их поделать чего-нибудь снаружи: починить там чего или межзвёздное пространство вокруг станции расчистить, пока она тут разгребает. Да еще ей на вечерний шаттл успеть надо: на марсианской станции давно никто не убирал, а туда на днях экспедиция прибывает…

— Так… — зудел комар Серёга, сидя на отмытом дочиста иллюминаторе, глядя с тоской на удаляющуюся тарелку со светящимися окошками и на машущих ей вслед космонавтов в скафандрах. У Кузи на кислородном баллоне была аппликация ромашки, а у Джека — летящая по небу Люся. — С тремя ногами я, предположим, разобрался, но что делать с остальными?

Спасительное лекарство

Подлетевший к станции челнок резко затормозил. Водила, открыв иллюминатор, крикнул что-то, но космонавт Кузя, сидевший на крыше космической станции, только развёл руками: сквозь скафандр-то не слышно. Водила откинул защитное стекло с гермошлема и прокричал:

— Чего сигналим? Случилось что?

— Нет, просто я простыл, — просипел в ответ космонавт Кузя, — нос у меня…

— Ух ты! — восхитился водила. — Так это твой нос? А я-то решил, что это фонарь красный выставили: мол, опасность.

— Так опасность и есть, — пискнул Кузя сквозь брызнувшие из глаз слёзы. — Я, может, заразный…

— Пожалуй, полечу-ка дальше, — спохватился водила, — совсем забыл, меня же на Луне ждут: у лунатиков мультики кончились, вот — везу. В общем, до свидания, выздоравливай, пока!

Захлопнул иллюминатор и ударил по газам.

— Эй, — замахал ему вслед Кузя, — постой! А нам? Нам тоже мультики нужны! Очень!!!

Но того уже и след простыл. Расстроенный Кузя взял валик от дивана, с которым обычно ходил на крышу станции, и спустился вниз. За столом, окружённый колбами и пробирками из набора «Юный химик», сидел космонавт Джек. Перед ним горела спиртовка, но на огне ничего не стояло.

— Вот, — грустно сказал Джек, — Ничего не выходит. Я пытался сварить для тебя аспирин, а вышло что-то странное.

— А ты точно по инструкции действовал? — уточнил жестами космонавт Кузя, истративший остатки голоса на болтовню с водилой челнока.

— Ну, да, — вздохнул космонавт Джек. — Вот, среди дисков нашёл. Там учитель химии отчего-то в трусах. Представляешь, до чего довели учителей! Он какому-то оболтусу показывал, как правильно ацетилсалициловую кислоту[6] варить. Видимо, напутал что-то. Хотя комар Серёга, гляди, уже полчаса пытается доказать водопроводному крану принцип неопределенности Гейзенберга[7]. А до этого романсы посудомойке пел. А ведь всего ничего нюхнул.

— Может, и я попробую? — обречённо махнул рукой Кузя. — Хуже, чем сейчас, уже не будет.

— Нет, страшно! У того учителя белый порошок получался, а у меня — коричневый. Вдруг там какие примеси? Ты посмотри на Серёгу!

Шлюз распахнулся, и вошла уборщица.

— Ой, — сказал космонавт Джек, — а мы вас не ждали сегодня.

— Я на марсианской станции порядок навела, — уборщица поставила на стол огромные авоськи. — Заскочила на лунную, а там водила говорит, Кузя с таким красным носом, что он чуть с ума не сошёл, принял его за светофор в открытом космосе. Я-то, по простоте душевной, думала, что чтобы сойти с ума, по крайней мере, надо хоть зачатки его иметь, но вот, поди же…

Она бубнила и бубнила, вынимая из авосек баночки с малиновым вареньем и горчичники, какие-то мази и таблетки, перехваченные аптекарскими резинками. Джек, невзирая на бешеные вопли комара, потихоньку высыпал сваренный им порошок в мойку и включил воду — ну, как будто руки помыть. Комар Серёга хлопнулся в обморок, хотя прежде за ним такого не водилось.

— Ну, — сказала уборщица космонавту Джеку, — чего же ты до сих пор чайник не поставил? И, кстати, вам тут с Луны пару дисков с мультиками передали, сказали, самые лучшие выбрали. Чтоб вы были здоровы.

Скафандр и супергалеты

Космонавт Кузя шёл по тропинке. Тропинка бежала по склону прямиком к ручью. Космонавт Кузя твёрдо верил, что где-то там, у подножья холма, прячась от его взгляда за зарослями кустарника, течёт ручей. Идти вниз было совсем не просто. Даже с включённым на всю катушку кондиционером в скафандре было нестерпимо жарко. Струйки пота так и норовили проложить свой путь от линии водораздела, пролегавшей где-то возле макушки, прямиком в глаза, не обращая внимания на вздыбившиеся брови и продираясь сквозь ресницы. Сложенный вчетверо чистенький носовой платок с вышитыми на нём инициалами и с красной каёмочкой в нагрудном кармане скафандра выглядывал уголком наружу, с любопытством наблюдая за перемещением Кузи.

— Прямо, прямо держи! — не выдержал платок. — Упадём же…

— Я… — пропыхтел космонавт Кузя, — я… ничего не вижу! Тут должен был быть корабль… где-то. Меня же Крошка ждёт, ей нужна помощь.

— Протри глаза, — фыркнул носовой платок, — ты же не кто-то там, ты же — Ку-у-узя.

— Что у нас с кислородом? — осведомился космонавт Кузя у угрюмо молчавшего скафандра. — И почему не работает кондиционер?

— У меня всё нормально, — проворчал скафандр, — не считая небольшой пробоины в районе коленки. Левой. Травлю понемногу, но до ручья должно хватить.

— Кондиционер… — напомнил Кузя. — Ну-у?

— А что с ним? — удивился скафандр, — Залит полный контейнер. Паршивый, если честно. Но дело своё делает.

— Я про воздушный! — задыхаясь, пискнул Кузя, говорить ему было тяжело.

— А, ты про этот! — обрадовался скафандр. — Так не работает он. Уже сколько времени не работает. А я предупреждал! Письма даже слал. Официальные. Никакого ответа не получил между прочим. Забастовка у него, вроде бы.

— Снова здорова! — удивился космонавт Кузя. — В прошлый раз питание ему не нравилось, трёхразовое. Теперь-то что?

— Да я и не знаю, — осторожно пробурчал скафандр. — Мало ли ему что ещё не по вкусу… печенье, к примеру.

— Какое ещё печенье? — удивился Кузя. — Зачем кондиционеру печенье?

— Так опыты проводит, — встрял всезнающий носовой платок. — Сказал, выращивает супергалеты. Для дальних путешествий. Ну, там, на Юпитер, говорит, лететь. Вместо целого рюкзака провианта можно пачку галет. Если они, конечно, супергалеты.

— А я кашу люблю, — мечтательно вздохнул Кузя, — гречневую, с молоком. Разве такое галеты заменят?

Тут раздался громкий скрежет, у скафандра началась страшная вибрация.

— Крошка! — отчаянно заорал космонавт Кузя. — Она в беде! — И ринулся на помощь, напролом, не разбирая дороги.

Споткнувшись, полетел кубарем вниз. Приземление было жёстким. В голове гудело, сердце готово было выскочить из груди.

— Нечего печенье в кровати есть, — сказал космонавт Джек, — тогда и крошек никаких не будет. — И положил ещё мазок на эпическую картину «Покорение Юпитера слоном Ганнибалом», которую рисовал третий день кряду.

Космонавт Кузя, сидевший на полу возле койки, содрал с головы простыню. Простыня замоталась так, что ему нечем было дышать. Недочитанная книжка испуганно выглядывала из-под подушки, валявшейся посреди их космической рубки. Скафандр, как ни в чем не бывало, стоял на своём месте, в шкафчике с наклейкой «яблоко», и скептически посматривал на Кузю.

— Я… — громко начал было космонавт Кузя.

В это время во входной люк станции, в клубах пара, ввалилась уборщица, вся обвешанная авоськами.

— Помогите разобрать, — сказала она, — я вам галеты новые привезла, супер! — И, взглянув на вытянутое лицо Кузи, добавила: — Ну и провиант на неделю, конечно. Слышь, Джек, бросай мазюкать свой пирог — не очень-то он у тебя похожим получается. Я вам лучше настоящий сейчас состряпаю.

И нацепив фартук с красными полосками и большой подпалиной, образовавшейся после недавнего химического опыта космонавта Джека по варке аспирина в космических условиях, для захворавшего Кузи, принялась месить тесто для пирога.

Психологическая разгрузка

За неимением ивовых прутьев Космонавт Кузя плел корзину из подручных материалов. Им на уроке психологической разгрузки задание такое дали. Космонавт Джек корзину уже сплёл, правда, в качестве ивовых прутьев использовал бумажные полоски. Накромсал ножницами из «Инструкции по эксплуатации космической станции им. Ностромо», пока Кузя не видел.

— Вот, — сказал Джек, гордо демонстрируя свою работу. — Раз-два и готово! Не то, что некоторые.

— У меня тоже будет, — уверенно сказал Кузя и показал пучок разноцветных проводков. Проводки он отчикал от кабеля, проходившего за его койкой. — Ещё и красивей, чем у тебя.

— Ну и пускай красивее, зато моя сделана вовремя. Через десять минут очередной сеанс связи. Я пятёрку получу, а ты — кол!

— Я успею…. — засуетился космонавт Кузя и принялся лихорадочно плести корзинку, высунув от усердия кончик языка.

Космонавт Джек иронически посматривал на него, пуская бумажный самолётик, созданный из сэкономленных материалов. Прошло пятнадцать минут, затем ещё пятнадцать, и счастливый Кузя воскликнул:

— Вот! Сделал!

— Что это? — удивился Джек.

— Как что? Оплётка. Для шариковой ручки. Скажи, красиво получилось?

— Красиво, — признался погрустневший Джек, сравнив оплётку со своей корзинкой. — Жаль, что у меня таких проволочек не было…

— Так там ещё есть! Айда!

И они полезли под Кузину кровать за разноцветными проволочками.

— Там еще и свинец есть, — сказал Кузя, — только тсс! Он в том кабеле, что внизу проходит. Можно было бы битков наплавить. Надо только придумать, где костёр развести.

Лишь только космонавт Джек закончил свою оплётку, как в шлюз станции постучала уборщица.

— Ой, — воскликнул Кузя, — а как же… сеанс связи с ЦУП!

— Да, почему у нас задание никто не принимает? — удивился Джек.

Под домашним арестом космонавт Кузя и космонавт Джек сидели порознь. Кузя — на перевёрнутом ведре в чулане, где уборщица хранила швабры и тряпки. А Джек — в кладовой, на ларе с картошкой.

Бригада ремонтников уже улетела с рейсовым челноком на Луну — там метеорит повредил антенну дальней связи, без неё под угрозой срыва оказались переговоры с таукитянами о прибрежном кометном промысле. Уборщица уехала на Марс — окучивать и поливать на плантации сарсапареллу, им там недавно воду дали. А Кузю и Джека вернули к обычной деятельности в штатном режиме, но без права выхода в открытое пространство сроком на две недели. Намекнув, что трибунал откладывается. Пока.

— Да, — сказал Кузя.

— Да, — подтвердил Джек, — кто же знал, что этот кабель к антенне идет? Я пять раз «Инструкцию по эксплуатации» перечитал — там про это ни слова не было…

— До корзинки? — поинтересовался Кузя.

— После, — признался Джек. — Да какая разница, я же чистые листочки оттуда вырвал. Вроде бы. Какова вероятность того, что…

Уборщица поставила лопату в чулан и принялась мыть посуду, составленную в раковину. «Ишь, — подумала она, прислушиваясь к горячему спору космонавтов перед грифельной доской, исписанной формулами сверху донизу, — кажется, делом занялись».

Уходя с дежурства, она поправила одеяла у спящих космонавтов. И на всякий случай запустила быструю диагностику станции — всё ли цело, всё ли работает?

Анна Кириллова

Мамрис По

Детская сказка

едушка, ты нас звал? — детишки, запыхавшись, подлетели к деду. — Дедушка, мы совсем не устали. Можно нам поиграть ещё?

— Поздно, поздно уже, — отвечал старик. — Пора домой.

— Ну, расскажи нам хотя бы сказку!

— Сказку? — усмехнулся дед. — Я знаю только одну историю, которая сойдёт за сказку.

Дети расселись: кто — на колени старику, кто — рядом, на скамейку, остальные — вокруг на зелёной мягкой траве.

— Что ж, — начал дед. — Давно это было… Стояло под звездой Рингабеллус одно село. И жили в нём… обычные люди. А животные водились вокруг необычные. Саблезубые кролики, водяные волки и волкодавы, которые по сто лет не старились. Появились эти диковинные твари после того, как пришла в село Мамрис По. Мамрис По, это каждый знает, — праматерь всех зверей. Ушки у неё круглые, оттопыренные. Тело рысье, а размером она с добрую корову. Мягкая шерсть цвета морской волны закрывает Мамрис По до земли. Хвост длинный, по всему телу разбросаны тонкие синие перья. Когда Мамрис По смотрит своими умными голубыми глазами, на душе становится тепло и спокойно. Обведены эти глазки коротким чёрным мехом, словно насурмлённые очи красавицы. Такова Мамрис По в дни своего благополучия.

Но в село, о котором я рассказываю, она пришла в трудные времена. Солнце только-только село, люди закрывали двери и садились за вечернюю трапезу. И вдруг земля дрогнула. Кто не испугался и выглянул в окно, тот увидел, что посреди улицы приземлился огромный зверь. Огляделся зверь и пошёл вдоль домов, прихрамывая на переднюю правую лапу. Перья падали с исчерна-красной длинной шерсти. Все тут же поспешили погасить свет, чтобы не привлекать внимание: вдруг зверь разозлён или ищет ссоры?

С испугу не все признали великую Мамрис По. Она брела медленно и оглядывалась на каждую дверь. Только в одном доме догадались, что это Мамрис По ищет приюта. Хозяева распахнули свою дверь, поставили светильники, указывая ими комнату, готовую принять гостью. В семье ждали ребёнка, но не торопились до времени поставить детскую мебель, так что комната пустовала. В неё-то и прошла Мамрис По. Улеглась посредине и выставила больную лапу за порог. В подушечку её лапы впилась восьмиконечная зелёная звезда. Добрый хозяин велел жене принести льда. Пока раненную лапу обкладывали льдом, на улицу вышло все село. Люди потолковали и решили, что дом должен стать храмом великой праматери животных, а хозяевам лучше перебраться к родне. Долго обсуждали, как вылечить Мамрис По. Один охотник набрался смелости, достал свой нож, взял да и подковырнул застрявшую в лапе звезду. Зелёная звезда сразу отскочила и свернулась в маленький твёрдый шар. Мамрис По спрятала под себя лапу, хвостом загнала шарик внутрь комнаты и плечом заслонила дверь. Чтобы не тревожить покой Мамрис По, люди тихо разошлись по домам.

Наутро в доме было всё спокойно. И на другой день, на третий ничего не изменилось. Ветер гонял по улице красно-синие перья, люди занимались своими обычными делами. Но каждый, можете мне поверить, думал только о Мамрис По. На пятый день жить стало невмоготу: у хозяек подгорал хлеб, охотники упускали дичь, рыболовы теряли сети, и только дети собирали в пыли цветные перья. К вечеру селяне собрались у дома, служившего прибежищем Мамрис По. Он всё так же стоял с распахнутой дверью. Поклонившись дому, бывший его хозяин прошёл мимо погасших светильников и заглянул в детскую. Внутри было пусто. Если не считать шерстяного, во всю стену, ковра. С изображения на ковре, добродушно улыбалась сидящая Мамрис По. Её чудная шерсть цвета морской волны сливалась с фоном полотна.

Постояв обескураженно у порога, мужчина вернулся к односельчанам, в тревоге ждавшим вестей. «Она исчезла. Остался только портрет», — просто объявил он. Народ зашумел, засуетился. Многие захотели увидеть портрет собственными глазами. Потом двери закрыли и объявили дом святилищем.

И люди зажили по-прежнему. Сетовали только, что рассказать об удивительном происшествии некому. Маленькое селение лежало среди плодородных полей за густыми лесами и крутыми горами, через которые никто не знал хода. Горы окружали селение с трёх сторон, а с четвёртой шумело утыканное скалами море. И было оно таким бурным, что рыболовы не решались отплывать далеко от берега. Старожилы рассказывали, будто селение это появилось, когда у прибрежных скал потерпел крушение большой корабль. Несколько десятков людей чудом спаслись. С той поры семьи, а также одинокие мужчины и женщины поселились в укрытом от всех уголке. Триста лет менялись поколения, прежде чем пришла к ним Мамрис По. Пришла и поселила в сердцах надежду: кто тайком, а кто вслух, все мечтали о том, как бы выбраться в большой мир. Однако люди поначалу остерегались доверить ей свои чаяния.

Шло время. Однажды маленькая девочка с кроликом на руках пришла к дому Мамрис По. Она остановилась у закрытых дверей и еле слышно проговорила: «У нас кошка всё время обижает моего кролика. Сделай его не таким беззащитным, пусть у него будут хотя бы клыки». Дверь приоткрылась, и кролик прыгнул внутрь. А девочка скорее побежала прочь. Всю ночь вокруг дома Мамрис По выл ветер, а к утру распогодилось. Девочка рассказала родителям, где теперь живёт её любимец, те забеспокоились, решили извиниться перед праматерью всех зверей за своё неразумное дитя и забрать крольчонка. Но каково же было их удивление, когда в комнате оказалось пусто! С портрета на ковре улыбалась ясноглазая Мамрис По, а на полу застыла лужица крови.

Вскоре в долине стали рождаться кролики с острыми клыками.

Чтобы проверить, правда ли имеет силу шерстяное изображение, один охотник изловил волка, затащил в комнату с портретом и сказал: «Слышал я о морских волках, но ни одного живьём не видел. Вот пусть волки едят соль, а не овец из нашего стада». И запер волка в комнате. На следующее утро комната с ковром была пуста, если не считать лужи крови на полу. А потом на побережье начали появляться необычные волки. Шерсть у них была волнистой и серой, как море в непогоду. Морские волки плавали с открытой пастью и, похоже, бывали от этого сыты. Ещё они обожали гоняться за всем, что увидят, но вреда никому не причиняли. По ночам морские волки сворачивались мохнатыми калачиками, и весь берег покрывался серыми пушистыми кочками.

Заволновались люди, стали толковать между собой о том, что же им делать с чудотворным даром Мамрис По.

Долго никто не отваживался тревожить изображение на ковре.

Как-то старый человек пришёл тайком от всех и привёл волкодава. Его пёс доживал свой недолгий век, хозяину было жаль терять верного друга. Человек попросил, чтобы волкодавы жили по сто лет и не умирали от горя, если расстаются с хозяевами. Он оставил пса в комнате вечером и больше не нашёл его утром. С тех пор жизнь волкодавов стала невероятно долгой. Хозяева умирали прежде своих питомцев, на кладбище по ночам завывала стая бездомных собак. Со временем волкодавы расправились с хищниками в лесах, не тронув только безобидных морских волков на побережье.

После этого снова долгое время никто не решался беспокоить волшебное изображение. Хотя имелась у людей одна мечта, которую они хотели осуществить для себя. Не знали только, как к ней подступиться. Уж очень просьба была непростой: они мечтали уметь летать. Страшило же их то, что Мамрис По, похоже, съедала тех, кто оставался с ней в комнате. Оттого-то редко кто решался идти к ней с просьбой.

Наконец, одна бабка предложила удобный способ. Знали про неё, что она старая и хитрая, а про то, что она безжалостная, никто раньше не догадывался. Посоветовала она изловить орла, запустить в комнату и выкрикнуть просьбу в щёлочку. Да прибавила, чтобы в охоте участвовали только неженатые парни…

Отправились в лес два десятка парней и охотились там до тех пор, пока в сети не попалась красивая, крупная птица. Односельчане ждали охотников у волшебного дома. Каждый опасался заходить внутрь. Лишь один из юных охотников набрался храбрости и понёс орла к изображению Мамрис По.

Парень не знал, что коварная старуха подговорила людей, и как только он впустил птицу в комнату и произнёс всеобщую просьбу, его втолкнули внутрь и заперли дверь. Не говоря ни слова, все тут же разошлись по домам. Думаю, не ошибусь, если скажу, что им было в тот вечер совестно. Так совестно, как никогда в жизни ещё не было. Из-за закрытых дверей не донеслось ни звука…

Утром комнату открыли — она оказалась пуста. Не было ни юноши, ни орла. Не стало в комнате и портрета. А вскоре в селении стали рождаться крылатые дети. Рождались они от тех отцов, которые когда-то участвовали в охоте на орла…

— Дедушка, это ты был тем парнем, которого втолкнули в комнату? — спросил один из малышей.

— Да, это был я. И мне было не по себе оказаться один на один с Мамрис По. Но её изображение дружелюбно улыбалось мне. Потом шерстяная картина ожила, Мамрис По спустила левую лапу на пол. И лапа эта оказалась намного больше самой Мамрис По. Загнутые когти топорщились веером. Из раскрывшейся лапы выкатился зелёный глянцевый шар. Шар спугнул орла. Неуклюже ковыляя по полу, орёл подобрался к лапе и скрылся под одним из когтей. Поборов страх, я поднял загадочный шар. Когтистая лапа тут же придвинулась ближе. Мамрис По улыбалась, щуря голубые, обведённые короткой чёрной шерсткой глаза. Делать нечего: я тоже нырнул под придвинувшийся вплотную коготь и оказался в удивительном месте. Было очень светло и тихо. Я огляделся. Вокруг — узкие полоски травы чередовались с пустыми полупрозрачными трубками. По одной из травяных дорожек прыгал маленький кролик. Сквозь трубу за мной наблюдал крупный волк. С другой стороны на траве лежал волкодав, он грыз кость и не обращал ни на кого внимания. В следующей трубке топтался орёл, словно бы устраиваясь на ночлег в собственном гнезде.

Лапа дрогнула, я вывалился на пол. Зелёный шар выпал из моих рук. Огромная, обворожительно красивая и кроваво-красная, стояла передо мной праматерь зверей. Её передняя лапа кровоточила, но Мамрис По все равно улыбалась. Она присела. Страшно было ошибиться, но я догадался, что это она подзывает меня и хочет увезти на себе куда-то. Я подобрал с пола шар, вскарабкался на её широкую спину. И как только я сделал это, мы словно растаяли в воздухе.

Утром жители села обнаружили кровь на полу и ужаснулись, как они думали, моей страшной гибели. Но я-то знал, что то была кровь из раненной лапы, я-то остался жив-здоров. Я летел на невидимой Мамрис По высоко-высоко в небе и боялся только, что поток ветра сбросит меня с её мохнатой спины. Мы пролетели над горами, заслонявшими село от остального мира, над пустынной землёй, где не было ничего, кроме песка и кактусов. Над каменистыми равнинами без единого пятнышка зелени. Когда мы оказались над выжженной, обугленной землёй и тёмно-красными холмами, Мамрис По вновь стала видимой. На бурых холмах виднелись высокие кусты без листьев. Мамрис По медленно летела дальше. За одним из холмов показалось огромное кряжистое дерево. Могучий ствол его был перекручен, ветви не просто торчали в разные стороны, они будто искали вокруг себя кого-то или что-то.

«Меня, — отозвалась у меня в голове мысль Мамрис По. — Меня ищет это гигантское дерево, прародитель всех растений».

Едва мы приблизились, во все стороны полетели зелёные звёздочки. Падая, они сворачивались на земле в шары. На этот раз мудрая Мамрис По не стала их отбивать, поберегла свои лапы. Она приземлилась, легко ссадив меня со спины. Кусты беспокойно зашевелились, пытаясь дотянуться и обвить нас своими гибкими плетями, дерево замерло в ожидании. Тут Мамрис По выпустила кролика. Маленький кролик начал грызть кору ближайшего куста. Дерево-великан затрещало, возмущаясь такой дерзостью. Мамрис По тряхнула лапой и выпустила волка. Волк погнался за кроликом. Кряжистый исполин задрожал в ужасе от, казалось бы, неминуемого убийства! Однако Мамрис По не медлила — вслед за волком выскочил волкодав. В завязавшейся схватке могучий пёс вышел бы победителем, но тут я понял, что должен вмешаться, и резко свистнул. Дерущиеся звери замерли, волкодав послушно отпустил свою жертву. Мамрис По, прихрамывая на раненную лапу, направилась к огромному дереву. Ветки прародителя всех растений ожили и потянулись к ней. Я не знаю, о чем говорили эти двое, но было ясно, что они ведут свой давний спор. И Мамрис По смогла убедить прародителя всех растений — они примирились, Тонкая веточка коснулась моей руки — пришла пора вернуть звёздочку. Я положил твёрдый зелёный шар у корней дерева, он сразу же развернулся, и оказалось, что внутри был зажат клочок кожицы. Мамрис По наступила на него изувеченной лапой, потом лизнула рану — дивная шерсть вновь заблестела цветом морской волны, и прародительница всех зверей медленно растаяла в воздухе.

Я огляделся: среди кустов мелькнула спина убегавшего волка, волкодав не торопясь брёл в другую сторону, кролика и след простыл, кусты и дерево стояли спокойно, неподвижно — самое лучшее время отправиться домой. Но куда же идти?

Чем больше я размышлял, тем яснее виделись мне бурые холмы с высоты птичьего полёта. Я поднял глаза к небу и не поверил своим глазам: надо мной кружила белая птица — тот самый орёл, которого я поймал в сети. «Остались только мы с тобой», — крикнул я ему. Орёл услышал меня, сделал ещё один круг и полетел прочь, а я побежал следом. Белые крылья иногда пропадали из виду, но он всегда возвращался, словно проверяя, бегу ли я за ним.

С рассвета и до заката я следовал за орлом. На потемневшем небе уже перемигивались звёзды, а вокруг так и не было ни души. Орёл спустился с небес, бросив мне в руки крупную грушу. Пока я ел, мой крылатый спутник сделал несколько неуклюжих прыжков по земле и снова взмыл в воздух. В лапах у него извивалась чёрная ящерица. На боках ящерицы поблёскивали красные пятна. Я выхватил из-за пояса сеть, подбежал и опутал орлиную добычу. Отпустив ящерицу, орёл уселся на моём плече. Когти порвали рубашку. «Пустяки! — думал я. — Ведь если в этих местах растут сладкие груши, значит, есть и люди», — и бодро зашагал, надеясь продать ящерицу, а заодно найти пищу и ночлег. Орёл дремал у меня на плече.

Была глубокая ночь, когда я вышел к какому-то городу, окружённому высокой крепостной стеной. Сонный охранник у ворот недовольно проворчал, что в город всех без разбору не пускают. «Если только ты не зверолов и не поймал для нашего князя какую-нибудь диковинку», — хмыкнул он. Не тратя лишних слов, я показал ему ящерицу в сети. Охранник, оживился, схватил колотушку и принялся стучать по плашке в стене. Городские ворота вскоре открылись, и из них вышел военный отряд. Среди всех выделялся дородный господин в богатом переливчатом халате. Рассудив, что это и есть сам князь, я с поклоном протянул ему сеть с ящерицей. Он протёр глаза, с интересом посмотрел на ящерицу и распорядился выдать награду охраннику. Ящерицу куда-то унесли, а меня под конвоем отправили в тюрьму.

Наступило утро. Я хорошо выспался и сытно позавтракал. Радушный тюремщик завёл со мной разговор об охоте и странствиях. Я же расспросил его о порядках в городе. Местный правитель не терпел чужестранцев, поэтому вместо гостиниц в городе была устроена большая тюрьма. «Но ты не беспокойся, — добавил тюремщик. — Звероловы и солдаты нужны городу всегда. Если будешь удачлив и сумеешь угодить князю, то многого добьёшься».

Так я поступил на службу. Князь выделил мне хороший дом, пожаловал мешок денег и почётное звание горожанина. От меня требовалось выискивать для княжеского зверинца диковинных зверей и птиц. Я добыл ему полосатую косулю, чьи рога звенели арфой, если по ним провести рукой. Фазана со стеклянными перьями и лирохвоста, который пел слаще соловья. Белорогого горного козла — его шерсть блестела и переливалась всеми цветами закатного неба. И ещё много животных изловил я для князя. Работа была не в тягость, ведь мне помогал мой орёл. Он кружил в вышине неба, и его глазами я мог увидеть любого зверя.

Однажды появился слух, будто высоко в горах живёт удивительный лев. Песочно-жёлтый, с тёмно-зелёной гривой и лимонно-жёлтыми крыльями, он летал над горами и вил там гнёзда. Его называли Леволётом. Ещё говорили, будто на исходе зимы Леволёт покрывался цветами. И когда он, как огромный букет, спускался с гор, обитатели долин звали его Цветодаром. Приближалась весна, и князю захотелось заполучить зеленогривого льва. «Без добычи не возвращайся!» — приказал он. И я отправился в путь.

Шёл я долго. Везде, где встречал людей, расспрашивал о Леволёте или Цветодаре, но никто не знал, где его искать. Наконец, я забрёл в пустынные земли. Вдруг дорогу мне преградила сама Мамрис По, прародительница всех зверей. Была она так величественна, так прекрасна, что я не мог не поклониться ей. Мамрис По улыбнулась, и я услышал её мысли: «Ты славный охотник, ты ловок и храбр, но не на каждого зверя можно охотиться. Тому, кто решил поймать Леволёта, обратного пути нет. Убьёшь его — не будет жизни и тебе». Мамрис По растаяла в воздухе, а я постоял, подумал — так и так выходило, что мне нет обратного пути. «Хоть погляжу на чудесного зверя», — решил я и отправился дальше.

Вот шёл я, шёл, пока высокие горы не встали передо мной. Чтобы карабкаться по их отвесным стенам, я бросил лассо. Орёл подхватил лассо, полетел к ближней вершине, набросил петлю на острый выступ. Едва я взобрался на выступ, орёл поднял лассо ещё выше. Так мы поднимались вверх и день, и ночь, и ещё полдня. Наконец, я перевалил через самый высокий горный хребет и увидел… долину, из которой когда-то унесла меня Мамрис По! Сердце замерло от радости! А потом сжалось от страха: ко мне отовсюду слетались огромные крылатые львы. Морды у них были свирепые, лапы мощные, когти острые. Сил оставалось немного, но всё же я прокричал им: «Дети Мамрис По, не трогайте меня и моего орла! Мы пришли, чтобы просто посмотреть на вас, нет у нас злого умысла». Но леволёты словно не услышали моих слов, плотно окружили меня. Думал я, что пропал. Мой друг орел крикнул пронзительно и камнем бросился вниз. Тут и я отчаянно прыгнул со скалы вслед за ним. Но один из леволётов подхватил меня и отнёс в долину. Опустив на землю целым и невредимым, он вернулся к своим собратьям. Я же, кликнув орла, что было духу помчался домой.

Сколько радости было в селе! Люди плакали, обнимали меня. Слушали о моих приключениях с Мамрис По, про мои скитания, про далёкие края, про князя, про его зверинец и удивлялись. Рассказали, что жестокая старуха недолго жила после того случая, и что леволёты появились в здешних горах с той поры, как храм Мамрис По опустел. И что крылатые люди уже не в диковинку…

Дети дослушали сказку, поцеловали деда по очереди и полетели в дом — там их ждал ужин. Дед поднялся со скамьи. Он был очень стар, опирался на палку. Но видел по-прежнему зорко, как с высоты птичьего полёта.

Про Звездочёта

Сказка для детей изрядного возраста

обрый день. Я расскажу вам историю, у которой нет ни начала, ни конца. Зато середина стоит того, чтобы её услышали. Садитесь поудобнее, налейте себе чаю. Или какао. Возьмите печенье. Печенье вкусное.

Итак, жил и по сей день живёт в нашем городе Королевский Звездочёт. Ныне он — ректор Университета, ходит в светлом кашемировом пальто и завтракает разнообразно, а также обедает и ужинает. Но когда-то он был всего лишь преподавателем астрономии, носил старую жилетку из овчины и ел на завтрак яичницу (всегда яичницу!). Вместо обеда и ужина у него были лабораторные работы на проверку, бесконечные курсовые на вычитку и ночные наблюдения за звёздами. Наблюдения тоже бесконечные. А времени так мало (денег, как обычно, ещё меньше), а любопытных студентов и неоткрытых планет так много! Вот и жил наш герой на работе, преподавал, исследовал, изучал — всё на работе. Только спал дома.

И приснился ему как-то сон, будто пришло письмо от Короля далёкой, крошечной страны с просьбой вычислить по звёздам наилучший день для свадьбы. А также подыскать ему, Королю, невесту. Невеста требовалась самая удивительная. Вот именно так и приснилось: письмо про удивительную невесту для капризного правителя далёкой, крошечной страны. Проснулся наш герой. Рассмеялся, умылся, позавтракал. А потом дела завертели его, отвлекли и рассеяли память о сновидении. Но письмо всё-таки пришло. Пришло и легло под дверью. Но взять его не было никакой возможности: на нём сидела кошка. Охраняла от порывов ветра. А может и от летучих мышей. Знаете, какие мыши любопытные! Им дай волю — во все тайны влезут, всё разведают, да ещё всему миру разболтают. Кошка в мышином вопросе — самый бдительный зверь. Думаю, именно поэтому она на письме и сидела. Хотя не исключено, что именно она и была почтальоном. А не уходила, потому что хотела дождаться адресата…

Так или иначе, едва наш герой попробовал сдвинуть кошку (легонько, ладонью), зверёк подскочил и шмыгнул в щель под дверью. Квартира-то была ветхая и дверь дырявая, как дедушкин носок. Преподаватель астрономии поднял письмо, зашёл в дом, повесил на гвоздь жилетку из овчины. Вскрыл конверт, но не успел прочесть ни строчки — в дверь постучали. Это явился Министр далёкого, крошечного королевства. Он вёз письмо не как-нибудь, а, не побоюсь сказать, с почестями (в отдельной сумке, в замшевой обёртке). Но в последний момент письма того при себе не обнаружил, поэтому пришёл передать поручение на словах.

— Приветствую, мой драгоценнейший, — начал Министр. — Так как вы наслышаны о моём блистательном государе, нет смысла с моим скромным запасом слов живописать достоинства величайшего из королей. Поговорим лучше о его нуждах. Он пожелал обзавестись супругой. Наш Придворный Звездочёт потратил много дней, чтобы найти идеальную невесту. Но звёзды каждый раз меняли показания: то девушка рядом, среди царедворцев, то — в стае диких зверей, то — в пучине морской. Наконец, Придворный Звездочёт сдался и произвёл вычисления иного рода. Он открыл, что лишь один человек способен найти невесту для Его Величества. Это — вы, любезнейший мой. Разделяю ваш неуёмный восторг и не тороплю с ответом. Остыньте, соберитесь с мыслями и напишите: «Министру Его Королевского Величества, до востребования». Можете прямо сейчас начать. Где у вас надушенная бумага с серебряной окантовкой?

— Простите, — смог, наконец, высказаться хозяин дома. — А почему доставкой письма занимается такой важный чиновник, как вы?

— Король приказал, — вздохнув, ответил Министр. — Сначала я собирался выступить в поход на слоне, сообразно моему высокому положению, но такое путешествие заняло бы месяц. Поэтому я поехал на автомобиле. Добрался за три дня, а не за тридцать! Жаль, что не довёз королевское послание — его утащила кошка. Хитрая, увязалась за мной ещё во дворце, влезла в дорожную сумку и похитила конверт. Но я знаком с содержанием письма. Итак, вам следует отложить все дела и сесть за вычисление лучшего дня для свадьбы. И невесту не забудьте найти!

— Позвольте, позвольте, позвольте, — в панике забормотал наш герой. — Тут нужны совершенно иные знания. И много свободного времени! Позвольте, позвольте… А позвольте, я дам письменный ответ, пока вы будете осматривать достопримечательности города? И принесу в гостиницу. Вы ведь в гостинице остановились?

Такого Министр не ожидал. Он рассчитывал в тот же день уехать домой, заручившись согласием астронома, а его отправляли к достопримечательностям. Досадно, но что ему еще оставалось?

Весь вечер преподаватель астрономии сочинял вежливый отказ. Находил прочные аргументы, приводил несокрушимые факты. Мол, не сведущ астроном в астрологии, как статист — в статуях, караванщик — в каравеллах, банщик — в башнях. Нет, не думайте о нашем герое плохо! Версию с банщиками и каравеллами он сжёг, конечно же. Жёг и хихикал, как школьник. А потом сочинил другую, третью, четвёртую версию. До тех пор забавлялся, пока не устал и не вывел серьёзное: «Благодарю за предложенную честь, однако составить астрологический прогноз не могу». Кошка сидела рядом, желтоглазо щурясь. Изображала статую кошки. Как только ответ был переписан на хорошую бумагу (да, и такая роскошь водилась в доме преподавателя астрономии, ровно один лист), кошка отнесла записку Министру далёкого крошечного королевства. Отнесла и вернулась.

Министр, надо вам сказать, не пожелал отступиться. Он тоже прислал записку, в которой спрашивал, какой размер вознаграждения убедит уважаемого астронома приняться за труды. Тот ответил, что не имеет права заниматься делом, в котором не сведущ. Министр же известил господина астронома о назначении его Звездочётом, да прибавил, что Король повелел различать Звездочётов Придворного и Забугорного. Далёкое, крошечное королевство отделяется, как вы знаете, от других стран горами, холмами и большими буграми. Наш герой не выдержал и побежал с ответным визитом в гостиницу, где жил Министр. Заодно хотел отдать все письма, кошку и решительно отвергнуть роль предсказателя. Но кошка в руки не далась, а сама тайком за ним пошла. Да и высказаться не получилось: когда преподавателя астрономии впустили к Министру, тот принимал у себя ректора Университета. Ректор хвалил-нахваливал преподавателя астрономии: «Ах, какой умница! Ах, молодец! С детских лет, помню, увлекался звёздами. Мог бы жить в достатке, продолжать отцово дело — продавать оптику, а вместо этого передал дела младшему брату, а сам стал учёным. Всё время посвящает исследованиям. Новейшее оборудование в обсерватории — его заслуга. Всякий ленивый студент исправляется под его присмотром».

Министр кивал, а сам на нашего героя поглядывал. Мол, видишь, какой ты полезный. Неужели не хочешь поработать на благо моего Короля? Тем более что тебе хорошо заплатят.

Но преподаватель астрономии молчал и хмуро глядел на ректора. Тот скороговоркой поблагодарил Министра за внимание, попрощался, взял своего подопечного под руку, и они быстро удалились. Учёные мужи, а следом за ними и кошка, направились к квартире астронома.

— Я всегда ставил тебя в пример другим, — продолжил ректор начатую в гостинице мысль. — Всегда и везде говорил, какой ты честный, работящий, ответственный, внимательный, чуткий. Буду счастлив, если смогу добавить «мудрый».

— Вижу, к чему вы клоните. Но не могу. Не могу отделаться от ощущения, что меня купили, — вздохнул преподаватель астрономии. — Я всегда смеялся над предсказателями. А тут над ухом позвенели монетками, и я сразу переметнулся?!

— Знаю, знаю. Ты принципиальный…

— Простите, что перебиваю: не в принципиальности дело! Я же ничего в астрологии не смыслю. Это нечестно по отношению к Королю, который в неё верит.

— Вот именно. Ты понимаешь, что для Короля это важно, потому что он верит. Для него предсказатель не может быть заменён, тем он и ценен. Ты готов сломать жизнь человеку, пусть даже он и пытался навязать тебе ненавистную астрологию? В твоём воображении тебя пытались купить. А для Короля и Министра ты — талантливый, но загруженный работой учёный, которому нужны особые условия. Звёзды с неба никуда не убегут, а момент для свадьбы можно и упустить, если не взяться за дело. Тем более, Университет предоставляет оплачиваемый отпуск. До сессии ещё три месяца. Твои смышлёные аспиранты почитают лекции…

— Хорошо-хорошо. Я всё понял. Действительно, я упирался, как осёл. Счастье человека важнее, чем несколько месяцев моей работы.

— Ты справишься гораздо быстрее. И потом для меня как ректора и твоего друга, работа преподавателя на кафедре и в обсерватории важнее, чем чьё-то счастье. Но он ведь Король, с ним нельзя не считаться. Политика, знаешь ли.

На этом они и расстались. Преподаватель астрономии поручил лекции и исследования аспирантам, сам разыскал лучшего в городе астролога и прошёл курс интенсивного обучения. Через два с половиной месяца он написал Министру, что предсказание для правителя далёкого, крошечного королевства готово. Король объявил на весь мир, что едет в нашу страну.

Что тут началось! Город украсился цветами. Альпинисты чистили фасады домов, хозяева домов мыли тротуары. Всех голубей переловили и расселили по голубятням, чтобы в назначенный день ни одна птица не отметилась на королевской мантии. Горожанам раздали по два флажка — наш и королевский. У вас дома, наверное, по сей день хранятся оба. Каждая пекарня города получила заказ на тысячу сдобных корон. Природа тоже постаралась: деревья и кусты цвели, наполняя улицы сладким ароматом. Словом, встречали правителя далёкого крошечного королевства как… как короля! И он приехал.

Приехал Король, раздал на главной площади шоколадки, автографы и открытки с оттиснутыми на золотой бумаге королевскими профилями. Подарил городскому зоопарку слона (к радости Министра, который устал заботиться о прожорливом хоботном), купил особняк с окнами в парк и там поселился. На следующее утро он принял у себя официальных гостей, днём вышел в парк, где разрешил всем желающим себя фотографировать. А вечером явился к нашему герою в гости в сопровождении Придворного Звездочёта и знакомого нам Министра. Король любил ходить пешком, разговаривать с людьми без церемоний, исполнять свои желания без промедления.

После взаимных приветствий и лобзаний преподаватель астрономии взял слово.

— Ваше Величество, — сказал он. — Благоприятная для вашего брака констелляция наступит завтра. Проще говоря, завтра звёзды удачнее всего расположатся относительно друг друга. Следующий раз мы сможем наблюдать подобную картину через двадцать восемь лет, когда Сатурн…

Король махнул рукой — подробности были ему не интересны.

— За день до того как наступит идеальный для свадьбы момент, невеста окажется в одной с вами комнате, у неё будет баночка с шафраном… И ваша невеста не простит того, кто ее ударит.

— Что за странные приметы! — воскликнул Король. — Я никому не позволю обидеть девушку. Я сам никогда, ни разу не ударил человека! Ни слугу, ни солдата, ни даже преступника.

Правда, один раз я ударил кошку… Но ведь это — животное. Это же не в счёт, да?

Могло показаться, что Король просит прощения за неблаговидный поступок.

— Боюсь, кошка так не думает, — ответил наш честный герой, потупившись.

Все оглянулись на кошку, которая смотрела на них с верхней полки. Кошка удивительным образом уместилась в коробочке со специями. Придворный Звездочёт, тот, что приехал вместе со своим монархом из далёкого крошечного королевства, ахнул.

— Нет-нет-нет-нет-нет!!! — Король в волнении вскочил и забегал вокруг своих царедворцев. — Вы говорили, что она в тот день превращалась в канарейку.

— Она действительно превращалась в канарейку за завтраком, Ваше Величество, — с поклоном отвечал Придворный Звездочёт.

— И превращалась в овечку?

— Превращалась, Ваше Величество, — подтвердил Министр. — Сразу после вечерней зари.

— Про кошку речи не было!

— Не было! — хором ответили придворные.

Король уселся на прежнее место. Он вздыхал, морщил лоб, потирал подбородок. Действительно, было над чем задуматься. В его королевском дворце жили собаки, кошки, павлины, обезьяны. Слон жил некоторое время. И ещё там жила дочь Придворного Звездочёта, юная хулиганка и волшебница. С самого детства её увлекали разнообразные предметы: реликтовое излучение, телекинез, поведение муравьёв, астрология, молекулярная химия, превращения, гляциология, язык дельфинов. Об опасных экспериментах дочери Придворного Звездочёта Короля всегда предупреждали. И о превращениях предупреждали, но не обо всех. А в тот день, когда Король недружественным пинком прогнал кошку со стола, дочь Придворного Звездочёта уничтожала бумаги с неудачными попытками доказать теорему Ферма. В облике кошки, разумеется.

— Значит, так, — наконец, сказал Король. — Прошу прощения и предлагаю тебе руку и сердце.

И вопросительно посмотрел на кошку. Кошка отвернулась. Король опустил голову и грозно засопел. Министр и Придворный Звездочёт задрожали: что будет дальше?! Но минуты через три монарх принял мужественное решение не скандалить и не капризничать. Он заговорил весьма сдержанным голосом.

— Отложим свадьбу. Должность Королевского Звездочёта переходит от Придворного к Забугорному. Бывший Придворный Звездочёт займётся вопросом долголетия и продления молодости своего монарха, недаром же он получал медицинское образование! Новый Королевский Звездочёт продолжит работу у себя на кафедре. Кошка будет жить… — тут Король задумчиво посмотрел на кошку.

— Можно изловить её и доставить домой, — шёпотом подсказал Министр.

— Нет, это нехорошо. Пусть живёт, где хочет. Кстати господину Королевскому Звездочёту нужна квартира получше. Переезжайте-ка в мой новый особняк. Ну, пожалуй, всё. Мы уезжаем.

Министр молча достал пухлую пачку банкнот и расплатился с нашим героем, который отныне звался Королевским Звездочётом и был волен заниматься исследованиями небесных тел, сколько душа попросит. В тот же вечер царедворцы, обслуга и все подданные далёкого крошечного королевства уехали во главе со своим правителем.

Кошка, вернее, девушка так и не простила Короля. Ни ради его счастья, ни ради спокойствия в королевстве, ни ради собственного благополучия. Кошка знала: если звёзды указали, что она идеально подходит Королю, то это вовсе не означало, что и Король ей идеально подходит!

Девушка и по сей день живёт в нашем славном городе. От кошачьего облика у неё остались: цвет глаз (светло-карих, почти жёлтых) и привычка сворачиваться калачиком на кресле. Королевский Звездочёт каждую неделю пишет в далёкое крошечное королевство: благодарит за все хорошее, что сделал ему Король, делится новостями. Соседям Звездочёт сказал, что девушка в доме — троюродная сестра, которая приехала навестить его и обустроить новый дом, присмотреть за хозяйством. Это неправда, конечно. Какая я ему сестра? Так, помощница. И подруга. А печенье вы зря не попробовали. Оно с шафраном. Очень вкусное.

Даниил Кирилюк

Чистая победа

Сказка для детей изрядного возраста

сякий приехавший в Такатту, покинув вокзал, оказывается на рыночной площади. Оглядев обязательные для провинциального городка ратушу, колокольню и торговый двор, приезжий непременно упирается взором в украшенное затейливыми башенками здание четырёх с половиною этажей. Опознать в нём госпиталь человеку нездешнему решительно невозможно: кареты скорой помощи роятся на соседней улице, там же расположен главный вход с табличкой и металлической змеей, овившейся в унылой задумчивости вокруг фонтана. С площади же ни крыша позеленевшей меди, ни оскалившиеся меж окон маскароны, ни эркеры, вырастающие в те самые башенки, не выдают принадлежности к медицине. Отсюда дом похож на средней руки гостиницу, особенно вечерами, когда занавешенные окна приветливо лучатся золотом и янтарём, маня бесприютного путника.

Случись однако прохожему сойти с площади на улицу Былых Побед и, миновав мемориальное кладбище, свернуть проулком Павших Героев, он выйдет к больничному саду, укрытому за давно не чинёной оградой. В самом её конце таится неприметная дверца без вывески, позади которой угадывается среди разросшихся лопухов и хвощей ведущая вглубь тропа. Пробравшись через кусты орешника, она огибает забранную решёткой компрессорную станцию, прачечную и гараж, завершаясь у крыльца серого кирпичного флигеля — больничного морга.

Не раз, следуя этим маршрутом, Тильк сетовал в мыслях на жадность местных домовладельцев. Непомерные их запросы заставили его оставить тихую мансарду с видом на кладбище и принудили к ежедневным поездкам из соседнего городишки, где арендная плата ещё не успела достичь заоблачных высот. Начитавшись в вагоне утренних новостей, Тильк приезжал в Такатту желчным и раздражённым, однако короткая прогулка успокаивала, и, облачаясь в белый халат, он исполнялся спокойствия и сосредоточенности, столь необходимых прозектору.

Вопреки распространённому заблуждению, проведение вскрытий — не единственное и не главное занятие патологоанатома. Людям свойственно умирать, и причина их гибели — дело важное. Но ещё важнее бывает выяснить, насколько опасна болезнь еще живого пациента. Львиную долю работы Тилька составляли исследования биопсийного материала. С гастроэнтерологии направляли пробы желудка, с пульмонологии — бронхов, с эндокринного отделения — пунктаты щитовидки, урологи несли простату и мочевой пузырь, гинекологи — эндометрий, словом дело приходилось иметь едва ли не со всеми органами и тканями человеческого организма. До момента, когда красочная картинка появлялась на экране микроскопа, с каждым препаратом предстояло немало возни. Сперва кусочек ткани следовало зафиксировать, чтобы предотвратить распад клеток, затем — обезводить и уплотнить. В лаборатории имелся гистопроцессор, позволявший избежать хлопот с пахучими химикалиями, неизбежными ещё тридцать-сорок лет назад. Потом ткань заливали парафиновым составом, и остывший блок можно было резать специальным ножом — микротомом. Когда срез прозрачным лепестком ложился на водную гладь, дело близилось к завершению: оставалось окрасить препарат и заключить под покровное стекло.

Передвигая под объективом образец, Тильк чувствовал себя умиротворённым. В организации клеток и волокон он находил порядок и гармонию, которых так недоставало в обычной жизни. Порой ему случалось забываться, засмотревшись на какую-нибудь редкую бластому, и, спохватившись, торопливо писать потом заключение, переводя устрашающую красоту на язык медицинских терминов.

В госпитале Тильк слыл экспертом да и среди коллег снискал определённый авторитет: несколько раз приглашали его выступить на заседания общества патологов в Кагарте. Иные, впрочем, посмеивались: в век технологий и автоматизации его методы называли не то, что дедовскими, — прадедовскими. И впрямь, все, кто пёкся хоть сколько-нибудь о карьере, изучали новые и новейшие методики на стыке сразу нескольких дисциплин. «Патологический вестник» львиную долю статей посвящал проблемам иммунологии и молекулярной биологии, и даже в госпитале Такатты завлаб то и дело вздыхал о том, как непросто нынче угнаться за прогрессом.

Сам Тильк никуда не спешил. Наука в чистом виде его не влекла, а осваивать методики, доступные пока лишь в самых современных клиниках, оснащённых по последнему слову техники, казалось недальновидным. «Световой микроскоп, — размышлял порой Тильк, — полтыщи лет прослужил, и ещё столько же проживёт. На мой-то век точно хватит». Оставаясь в лаборатории один, когда остальные разбегались по домам после рабочего дня, Тильк чувствовал что-то вроде духовного родства с великими морфологами прошлого. Ещё в университете он косился на их суровые лики, взиравшие из-под потолка лекционного зала на зелёных студентиков, и размышлял о том, как им удалось вступить в зал славы. Они сражались на переднем крае науки, искали незримых врагов и, найдя, оставляли исчерпывающее описания. Но время одиночек ушло, науку двигали вперёд коллективы, да и враги стали уже не те — болезни нынче не убивали жертву в цвете лет, но терпеливо дожидались, пока та состарится, переживёт шунтирование сосудов, пластику суставов, поменяет два-три органа, и лишь затем начинали кружить подле неё, мало-помалу приближаясь. Конечно, со временем Тильк рассчитывал заняться наукой, защититься, перебраться, быть может, в клинику побольше и поновее, но каждый год эти планы отодвигались куда-то в будущее, и пока что он ничем не выделялся бы из сотен таких же амбициозных, но излишне мечтательных пока ещё молодых людей, когда бы не его увлечение.

Не особенно замкнутый, Тильк встречался пару раз в год с однокашниками, однако на работе дружбы ни с кем не завёл. Избежав брачных уз в студенчестве, он встречался то с одной, то с другой, дожив в одиночестве до тридцати — того почти неощутимого рубежа, за которым, как принято считать, холостыми остаются лишь те, у кого «что-то не порядке». Раздумывая о семейных перспективах, Тильк, как и с карьерой, откладывал активные действия на потом, предпочитая вечеринкам и свиданиям книги, фильмы или возню со стёклами. Если бы не это невинное, в сущности, увлечение, Тильк никогда не повстречал бы своего врага.

В первую встречу противник принял вид бледного пятна среди поперечно-полосатых волокон (двуглавая мышца, исключение миопатии). Тильк счёл пятно артефактом — дефектом сложной подготовки препарата. Такое случается иногда даже в хороших лабораториях с новым оборудованием, на котором работают квалифицированные морфологи, каким считал себя Тильк. Чуть поджав губы, он подвигал фрагмент препарата с пятном вниз-вверх, вправо-влево, с толикой раздражения размышляя о том, что могло привести к подобному эффекту. Других дефектов изображения однако не выявил и благополучно забыл о досадном пятне.

Две недели спустя он заметил похожее пятно на экране Итты. Красивыми, как в рекламе, зубами (столетие назад их назвали бы жемчужными) она вгрызалась в яблоко, бодро отстукивая по клавишам.

— Постой, постой, — сказал Тильк, видя, как она сдвигает картинку книзу, — что это там у тебя такое?

— Это? — Итта вернула пятно к центру. — Думаю, артефакт.

— Я такой же на днях видел. Тоже в мышцах. А тут что?

— Дерматомиозит, — Итта с хрустом укусила яблоко, — подтверждённый.

— А на других срезах есть?

Итта передёрнула плечами:

— Не смотрела. Вот инфильтрация, здесь дегенерация волокон, вон фокальный некроз. Чего дальше смотреть? А тут, наверное, не прокрасилось.

— Да, пожалуй.

— Точно, — Итта свернула картинку и застучала по клавишам. Она тоже считала себя специалистом высокого класса и болезненно относилась к попыткам оспорить её.

Тильк мысленно вздохнул. Теперь Итта до конца недели будет язвить. Надо будет спросить ее мнения по какому-нибудь поводу, чтобы она смогла ощутить превосходство и утешиться. Раздумывая, какой бы вопрос задать, чтобы ненароком не усугубить, он вернулся к монитору. Но что же это за пятно? На других стёклах ничего похожего он не видел. Странно, что артефакт проявился только на препаратах мышц. Некачественный краситель? Бальзам? Парафин? Сбой в работе гистопроцессора? Казалось бы, пустяк, но мысли сбивались с привычного хода, цепляясь за происшедшее. Завершив положенные дела, Тильк отыскал стёкла двухнедельной давности и, дождавшись ухода Итты, поместил первое под микроскоп.

Без особого труда отыскал давешнее пятно, вывел в центр, увеличил. Неполное обезвоживание? Непохоже. Недостаточно промыт? Тоже нет. Проверил второе стекло. Здесь тоже обнаруживался непрокрашенный участок тех же размеров и очертаний, более или менее в том же месте. Осмотрел ткани вокруг — ничего подозрительного. Хотя… если придираться, вот в капилляре «монетный столбик» — слипшиеся друг с другом эритроциты. Но только один… Нет, есть второй — тоже по соседству с пятном. Тильк развернул на экране писанное две недели назад заключение — нет, тогда эти изменения не привлекли его внимания. А что там, интересно, было с кровью? Щёлкнул клавишами — раз, другой. Приподнял брови. Через два дня после биопсии пациент скончался. Острый инфаркт миокарда, синдром две.

Тильк качнулся в кресле. Диссеминированное внутрисосудистое свёртывание — явление сложное и грозное. Привести к нему могут десятки разных причин, от травмы или инфекции до токсикоза беременных. В крови появляются мельчайшие ниточки фибрина. Эритроциты, запутываясь в них, склеиваются мелкими глыбками. Те забивают капилляры, и ткани не получают достаточно кислорода. Процесс сам себя стимулирует, растрачивая попусту факторы свёртывания крови. Чтобы бороться с сотнями сгусточков, забившими сосуды, в крови запускается процесс растворения тромбов, но это не помогает — система уже пошла вразнос. Если упустить время, наступает момент, когда кровь перестаёт свёртываться и мельчайшие повреждения сосудов приводят к кровотечениям.

Врачи обычно указывают ДВС в диагнозе, как сопутствующее заболевание. Говорить, что больной умер от ДВС — всё равно, что говорить, будто он умер от шока. Однако понять, что было первопричиной — инфаркт привёл к ДВС или наоборот — бывает подчас практически невозможно.

Тильк вернул на экран капилляр с «монетным столбиком». На ранних стадиях ДВС такие скопления служат одним из вестников грядущей катастрофы. Конечно, к моменту, когда стёкла оказались на столе Тилька, пациентка уже несколько часов была как мертва, однако чувство допущенной ошибки не оставляло врача. Он открыл на экране историю болезни, медленно пролистывая записи приёмного покоя, лечащего врача, дежурного реаниматолога, посмертный эпикриз и, наконец, результаты аутопсии. Пожилая женщина легла в госпиталь в плановом порядке, чтобы обследоваться на предмет мышечных болей. Доктор назначил целый ряд исследований, однако на третий день госпитализации состояние внезапно ухудшилось: одышка, боли в груди, потеря сознания. Больную перевели в реанимацию, однако лечение оказалось неэффективным, и к утру четвёртого дня она скончалась. Вскрытие (его проводил Тиррит — заведующий отделением) подтвердило тромбоз правой коронарной артерии. Картина сложилась не особенно радостная, но вполне стройная и подозрений не вызывающая. Даже артефакт укладывался в неё без особого труда.

Смущал только эпизод с дерматомиозитом, над которым работала Итта. Тильк подошёл к её столу, склонился над стёклами, запоминая, как они лежат (если заметит, что кто-то трогал её препараты — припоминать будет до конца года, не меньше). Взял парочку, посмотрел на просвет — бронхи. Осторожно вернул на место. Следующие — слизистая желудка. Дальше — ага, мышцы.

Итта была права: дерматомиозит действительно не вызывал сомнений. Что же до пятна — оно мало чем отличалось от первого. Округлой, чуть вытянутой формы, оно занимало около двух третей поля зрения при увеличении в х400. Поискал сосуды — без изменений. Для очистки совести решил взглянуть на историю болезни. Мышечная слабость, гелиотропная сыпь — у докторов сразу возникло подозрение на системную патологию, в связи с чем и была выполнена биопсия. Однако на следующий же день у больной появилась резкая слабость, боли в животе, и вскоре после перевода в реанимацию она скончалась от профузного кишечного кровотечения. На вскрытии, также проведённом Тирритом, обнаружились признаки ДВС.

Тильк задумался. Истории умерших женщин объединяли скоропостижная смерть, сопровождавшаяся нарушением свёртывания, и дефект гистологического препарата. Могла ли тут быть какая-то связь? Маловероятно. Что-то, однако, не давало покоя, какая-то деталь, соединявшая два случая, не дающая им распасться, но сама невидимая. Он разложил на столе истории болезни, медленно перелистывая. Обе женщины жили в Такатте, на соседних улицах. Первая пожилая, вторая средних лет. Обе поступили планово, для обследования. Обеим стало хуже после биопсии. Случайность? Совпадение? Закон парных случаев? Смерть обеих наступила на фоне острой полиорганной недостаточности и ДВС. Тильк замер над бумагами, машинально всё ещё скользя взглядом по строчкам.

«Опись вещей. Пальто… Сапоги… Кольцо белого золота…»

Приподнял брови. Обратился ко второй истории.

«Опись… Бумажник… Проездной билет… Телефон… Кольцо. Белого металла».

С улицы доносился запах сирени. Процокала внизу каблуками ушедшая домой лаборантка. Тильк снова заглянул в один квиток, заботливо вклеенный в историю, в другой — всё верно.

Пожал плечами, ввёл в поле «причина смерти» ДВС-синдром и запустил поиск. На экране высветились семь строк — умершие за последний год. Истории двух последних лежали рядом на столе. Ещё раз пожав плечами, Тильк. послал заявку в архив.

Молоденький практикант принёс бумаги следующим утром, однако неотложные дела захватили Тилька, и изучение документов пришлось отложить до вечера.

— Материал для диссертации? — Итта, как обычно перед уходом, решила обменяться парой фраз.

— Что-то вроде, — неопределённо пошевелил пальцами Тильк.

— Ты не говорил, что планируешь, — в голосе Итты прозвучала укоризна.

— Ещё не определился. Присматриваюсь к разным темам.

— Ну, удачи, — Итта прохладно кивнула, прощаясь, и скрылась за дверью.

Тильк приподнял брови. Теперь, надо думать, она ударится в науку, начнёт посещать общество патологов в Karaрте, разыщет себе научного руководителя и, глядишь, лет через пять и впрямь получит заветную степень.

Придвинул стопку историй и застыл над ними. Он почувствовал себя мальчишкой, снарядившим ловушку на гоблина, а потом испугавшимся её проверить.

— Да что же это такое, — пробормотал раздосадовано. Помедлил ещё чуток и раскрыл верхнюю.

В двух случаях ДВС-синдром, похоже, развился на фоне сопутствующей патологии: один пациент страдал лейкозом, и нарушение свёртывания произошло на фоне химиотерапии, второй попал в тяжёлую аварию, и ДВС случился на фоне травматического шока. Оставшиеся больные поступили по скорой — с тромбозом лёгочной артерии, желудочным кровотечением, геморрагическим инсультом. У всех трёх в описи вещей фигурировало кольцо. Биопсий, понятно, им не выполняли, а на вскрытиях обошлись без забора препаратов.

Доморощенные детективы в фильмах часто утыкивали булавками план города, чтобы найти преступника. Тильк, относившийся к таким сценкам с иронией, понял, что и сам не отказался бы от карты и пригоршни булавок. Проверив по спутниковой карте места жительства — жертв? пациентов? — он убедился, что неподалёку друг от друга жили только первые две женщины. Ещё две и мужчина проживали в разных концах города. Разного возраста, профессий, достатка и образования, они не были схожи хоть чем-то, помимо кольца. Оно единственное объединяло их при жизни. После смерти общий диагноз собрал их на столе патолога.

Тильк полагал, что связь их гибели с кольцом неслучайна, и гадал, каким образом оно могло привести к такому результату (в том, что все жертвы носили одно и то же кольцо, он не сомневался). Радиация? Интоксикация? Врач терялся в догадках. Чтобы понять, что и как произошло с этими людьми, диагнозов было недостаточно. Живи Тильк век или полтора назад, он, должно быть, отправился бы по домам погибших — расспрашивать родных и близких. Сейчас оказалось достаточно выйти в сеть.

Без особого труда врач обнаружил всех пятерых — учётные записи социальных сетей, резюме, блог, персональная страничка, профиль на сайте знакомств. Порывшись в столе, вытащил неначатую тетрадь и начал делать заметки. Просматривал фотографии, читал записи умерших, их родственников, друзей, знакомых. Разыскивал не столько упоминания о кольце, сколько несообразности, странности, что-то выбивавшееся из общего ряда.

Вскоре выяснилось, что инсульт приходится бабушкой желудочному кровотечению, а оно, в свою очередь, сожительствовало с тромбозом. Здесь, вероятно, кольцо переходило от владельца к владельцу по наследству. Затем следовал трёхмесячный перерыв и — памятная Тильку несостоявшаяся миопатия. Она не состояла в родстве с первыми тремя жертвами, не была дружна с кем-то из них — как попало к ней кольцо? Покопавшись на досках объявлений, Тильк обнаружил, что не-миопатия, сидя на пенсии вот уже несколько лет, подрабатывала уборщицей в частных домах. Репутация её, довольно посредственная, оказалась испорчена отзывом, в котором, обойдясь без прямых обвинений, бывший наниматель сообщал о пропаже после уборки серебряной цепочки. Утверждать наверняка, конечно, было нельзя, но Тильк полагал, что кольцо не-миопатия могла банально стащить. У предыдущих трёх жертв симптомы ДВС развивались на следующий день после появления в их жизни кольца, у этой инфаркт случился лишь через неделю. Высокая сопротивляемость? Возможно. А может, просто не надевала кольца, пока не легла в больницу на обследование. Последняя жертва, дерматомиозит, жила неподалёку от предпоследней. После недолгих поисков Тильк обнаружил связующее их звено: им оказался алкоголический сын не-миопатии, сдавший кольцо в комиссионную лавку, где дерматомиозит его и приобрела. Запись об этом висела предпоследней на её странице в сопровождении плохонькой фотографии. На ней-то Тильк и увидел впервые само кольцо — узкую полоску, лучащуюся светом отраженной вспышки.

Гистологические изыскания продвигались хуже. Тильк занимался оставшимися двумя парафиновыми блоками, подготавливая новые срезы и окрашивая разными способами. Артефакт проявлялся снова и снова, не зависимо от способа окраски. Чуть бледнее, чуть яснее, он повисал на экране слепым пятном, чуть подёргиваясь, если долго смотреть без отрыва.

Скрупулёзность, кропотливость, педантичность — качества, без которых нет настоящего исследователя. Терпя неудачу за неудачей. Тильк хранил спокойствие — пикировался, как обычно, с Иттой, беседовал с любившим поговорить Тирритом, делал свою работу. Кольцу посвящал вечерние часы, предпочитая не делиться с коллегами деталями своего увлечения. По утрам однако взял за привычку мониторить истории поступивших на аутопсию пациентов, проверяя, не мелькнут ли среди соцветий диагнозов буковки ДВС. Под подозрением оказывались проявления геморрагического синдрома и тромбозы — то есть большинство погибших. Посмертный эпикриз появлялся в больничной сети, и лишь потом патологам приносили бумажную историю. Тильк спешно пролистывал её, пробегал глазами опись вещей и разочарованно откладывал в сторону.

Минул месяц, другой. Кольцо притаилось, залегло на дно. Тильк раздумывал временами, не покинуло ли оно город, однако по привычке продолжал отслеживать мало-мальски подозрительные смерти. В Такатту тем временем пришла осень. Дни, короче и короче, превращались в краткие промежутки между восходом и закатом. Небо над городом пламенело, раскалывалось птичьими криками, осыпалось с деревьев багряной чешуёй. Близился день осенней листвы. В самый его канун терпение Тилька было вознаграждено.

«Кольцо белого окраса», — прочёл он в уж и не сказать какой по счёту истории болезни.

— Возьму этого, — сообщил Тирриту, пытаясь скрыть запал.

Формально причиной смерти снова послужило кровоизлияние в мозг, но многочисленными кровоизлияниями пестрели и внутренние органы. Тильк взял образцы (куда больше положенного), размышляя, где кольцо пряталось всё это время. Дожидалось ли вступления наследства в силу? Лежало ли в лавке или ломбарде? Куда денется сейчас?

Личные вещи умершего полагалось выдать по описи родственникам, получавшим свидетельство о смерти. Если таковые не находились, вещи лежали в камере хранения до полугода, после чего подлежали утилизации.

Заполняя заключение о смерти, Тильк впервые задумался о том, чтобы завладеть кольцом. Конечно, он предпочёл бы остаться наблюдателем, нежели вступить в игру. Отслеживать перемещения кольца, изучать воздействие его на людей было куда безопасней, чем вступить с ним в поединок.

Много свободного времени и загадка, подкинутая мирозданием — сюжет с таким началом не может хорошо кончиться для героя. На ум Тильку пришёл виденный недавно ужастик, герои которого обратили внимание на пропадающую на одном и том же перекрёстке связь. Вместо того чтобы, как все, принять раздражающее явление за должное и забыть, они принялись наводить справки, жаловаться телефонной компании — всячески привлекать внимание. Ближе к концу выяснилось, что глубоко под асфальтом таки располагалась инопланетная база, обитателям которой излишний интерес пришёлся не по вкусу. Зато пришлись по вкусу любопытные персонажи (пришельцы, в соответствии с канонами жанра, оказались уродливы и плотоядны).

Где та грань, за которой охотник становится дичью? Тильк потёр лоб. Если ничего не делать, кольцо через месяц-другой снова всплывёт в городе, и коллекция препаратов пополнится ещё одним экземпляром. Или того хуже — уедет с каким-нибудь туристом в Гемирту, Кагарту, а то и вовсе в столицу. Там его не сыщешь. Но если делать — то что? Тильк не считал себя героем и не имел желания им становиться. Борьбой со злом должны заниматься специально обученные паладины, а не патоморфологи.

— Что делать? Что делать? — пропел грустно.

Итта выразительно скосилась, всем видом намекая, что лаборатория — не место для вокальных упражнений. Поднялся с кресла, одёрнул халат. Прошёлся по кабинету туда-сюда. Снова сел.

В истории болезни фигурировал телефон кого-то из родственников. Документы те получали в больничной канцелярии, и звонить им не полагалось, однако других вариантов Тильк не видел. Оставшись один, набрал номер.

— Алло.

— Здравствуйте. Из больницы беспокоят. Документы завтра будут готовы, можно будет забрать.

— Документы?.. А, да, спасибо.

— Вас не затруднит зайти после получения в гистологическую лабораторию? У наших патологов есть к вам несколько вопросов.

— Эмм… Хорошо. А что за вопросы?

— Ваша (Тильк сверился с историей) тётушка страдала дерматитом. Мы проводим исследование на эту тему и хотели бы уточнить некоторые детали.

— Дерматитом?

— Да. По данным анамнеза она носила кольцо белого металла. Мы полагаем, оно могло провоцировать контактный дерматит. Больница готова выкупить его у вас по договорной цене.

— Кольцо?

— Да. Вероятно, недавно приобретённое.

— А, точно. Знаете, я его уже сдал в магазин. Кольцо покойника — дурная примета.

«Ещё какая», — подумал Тильк.

— Не помните название? Или адрес?

— Э-э-э… Какие-то редкости. На улице Пропавших Без Вести.

— Спасибо большое. Вы нам очень помогли.

Тильк повесил трубку. Похоже, выбора не оставалось — пришло время встретиться с противником лицом к лицу. Из горки разнообразного хлама в столе вытащил присмотренный заранее контейнер толстого стекла с плотно закрывающейся крышкой. Повертел в руках, спрятал в карман. Сойдёт на первое время.

Предпраздничный вечер — работает ли ещё лавка? Набрал запрос в сети. Страница магазина. Ага, время есть. Раздел «украшения». Кольца. Новинки. Он — поступило два дня назад. Фотография (качество не ахти). Увеличил изображение — кольцо как кольцо. Волнистая линия посредине, кругом узор — гравировка, что ли? Не разобрать. Записал артикул, название. Натягивая плащ, торопливо сбежал вниз по лестнице, распахнул зонт и погрузился в сумерки.

«Редкие редкости» гласила вывеска. «Антиквариат» поясняла надпись пониже. «Раритеты, диковины, подержанные телефоны» значилось еще ниже. Тильк толкнул дверь. Сверху зазвенели колокольчики.

— Добрый вечер, — раздалось из глубины магазина.

— Добрый, — согласился Тильк, рассеянно озираясь.

С потолка, покачиваясь под струями вентилятора, свисали цепочки и ремешки. Навстречу им поднимались из полутьмы столики с кривыми ножками, вазы в человеческий рост, увитые фарфоровыми цветами, несколько тускло светивших торшеров. На толстом с проплешинами ковре громоздились в беспорядке пуфики, стульчики и скамеечки. Пахло душными благовониями.

— Чем могу помочь?

— Как насчёт немного прибраться? — кисло отозвался Тильк. Пробравшись между конторкой, заставленной мелкими фигурками чёрных птиц, и шкапом с изображением яблони на дверце, он отшатнулся от мелькнувшего в просвете меж складок пыльного тюля собственного отражения и выбрался к прилавку.

— Извините, только вчера товар привезли. Не успели разобрать.

Хозяйка необычно молодого вида, должно быть, студентка, невинно хлопнула ресницами и закрыла книжку с блюющим змеёй черепом на обложке.

Тильк пожал плечами.

— Ничего страшного. Я видел кольцо на вашем сайте. Артикул семнадцать четыреста сорок три, «Костянка». Можно посмотреть?

— Сейчас проверю.

Щёлкнула клавишами (узкое лицо обрело резкость в свете монитора), клацнула несколько раз.

— Извините, только вчера продали.

Тильк скрипнул зубами.

— Очень жаль.

— Если хотите, наш ювелир мог бы изготовить реплику.

— Нет, спасибо. Мне нужен оригинал. Информацию о покупателях вы, конечно, не разглашаете?

— Конечно.

— Могу я оставить номер на случай, если кольцо снова у вас появится?

— Оставьте, — девушка поправила на груди подвеску в виде растущей луны, — но вряд ли оно к нам вернётся.

— Всякое бывает, — Тильк положил на стол карточку со своим именем, — вам ли не знать.

«Что ж, — думал Тильк, направляясь к вокзалу, — придётся ждать». Ему вспомнилась подаренная племяннику книжка страшилок, где фигурировали, помимо прочего, хищные сапожки, обгладывавшие ноги до костей, и шапка-мозгоедка, высасывавшая содержимое черепа через крохотное отверстие. Происходи дело там, кольцо, должно быть, отгрызало бы пальцы весело и задорно, как это и бывает обычно в детских книжках. В жизни чудеса случаются незаметно, и требуется приложить массу усилий, чтобы обнаружить их слабый след. А потом он гаснет, тает — и поди разбери, было это чудо или манифестация шизофрении.

Праздник Тильк провёл в расстроенных чувствах. Пытался отвлечься: бродил по улицам среди ярмарочных лотков, пил горячее вино, съел яблоко в карамели. Танцевал пару раз с незнакомыми барышнями. Кольцо не шло из мыслей.

Спал плохо, то и дело просыпался. Наутро проспал, опоздал на обычный свой поезд, оказавшись в клинике на час позже, чем привык.

Итта была уже на месте.

— Доброе утро!

Не расположенный к разговорам Тильк кивнул приветственно в ответ, направляясь к столу, однако Итта встала на пути.

— Смотри!

Подняла растопыренную руку, покачала кистью перед его лицом.

— На что?

— Да кольцо же! — Итта сунула руку почти вплотную.

Узкая светлая полоска, тусклый блеск.

Тильк чуть было не приподнял брови, но сдержался, изобразив заинтересованную улыбку.

— О! Поздравляю.

Что ещё положено говорить в таких случаях?

— Кто этот счастливчик?

— Ты ее не знаешь.

В этот раз удержать брови от стремительного взлёта оказалось гораздо сложнее.

— О! — сказал Тильк снова. — О!

Итта прыснула.

— Смешные вы.

— Красивое кольцо, — Тилье склонил голову набок, чувствуя себя нахохлившейся птицей, — можно взглянуть?

Итта, улыбаясь, протянула руку ему под нос.

Тонкая волнистая линия, тёмные точки вокруг. Зрение расплылось на мгновение и сфокусировалось снова. Бугорки и выемки.

— Тонкая работа, — Тильк сглотнул. — Белое золото?

Итта довольно кивнула.

— Авторский дизайн? — Тильк заставил себя взглянуть ей в глаза. — Антиквариат?

Итта потянула руку на себя.

— Купили в «Редких редкостях», — пошевелила пальцами, любуясь кольцом, — там только одно такое, мы с Мирной заказали дубликат.

— Значит, её зовут Мирна, — прищурился Тильк. — А фамилия?

Итта фыркнула.

— Не скажу.

Тильк нарочито вздохнул: — Вы обменялись кольцами вечером? Утром? — Понизил голос до шёпота: — Ночью?

— Да ну тебя! — Итта расхохоталась.

— Нет, правда, когда? Коллеги, — Тильк оглядел пустой коридор, — в моём лице жаждут подробностей.

— Сегодня. Вот буквально перед выходом.

Значит, время ещё оставалось. Остановится ли процесс, если снять кольцо?

— О! Ты встала на колени перед… Мирной?.. И просила ее руки и сердца? Или она перед тобой?

— Всё бы тебе смеяться.

— Похоже, всё-таки ты перед ней.

Которое из двух — настоящее?

— Что ж, — Тильк покачал головой, — надеюсь, она того стоит.

Итта глянула на него.

— Она лучшее, что со мной случилось.

Сказать правду? Слишком долго. Соврать? Слишком умна. Попросить рассмотреть и сбежать? Но второе, второе…

— Привет! — Итта махнула кому-то рукой. Тильк обернулся: с лестницы выходил Тиррит.

— Поздравляю! Ты заслуживаешь лучшего, — он приобнял Итту, склонился к её уху. — Мирна умрёт сегодня.

— Что?

— Иди за мной. Очень мало времени.

Убрал руки с её плеч, отступил на шаг. Нельзя, чтобы угроза исходила от него. Кивнул в сторону кабинета, направился туда решительным шагом.

Позади послышались ее шаги.

— Ты что несёшь? — спросила Итта на пороге. — С ума сошёл?

Тильк молча открыл стол, сунул ей список жертв.

Итта сжала кулаки, скомкав лист. Лицо побледнело, губы сжаты.

— Ты всегда был странным, но сейчас перешёл все границы.

— Полгода назад, — начал Тильк бесцветным голосом, — на кардиологии умерла больная. ТЭЛА, ДВС…

— Всё расскажу Тирриту. Прямо сейчас.

Повернулась, взялась за ручку, повернула.

— …на руке у неё было это кольцо.

Остановилась.

— Через две недели умерла ещё одна. Геморрагический инсульт, ДВС. Кольцо на руке.

Медленно повернулась, склонив голову набок, словно прислушиваясь к звуку его голоса.

— Ещё через неделю желудочное кровотечение. ДВС. Кольцо.

— Что… — девушка сглотнула, — ты… — кашлянула, поперхнувшись, — …несёшь? — кашлянула снова, поднеся ладонь ко рту.

— Когда ты надела кольцо, Итта?

Пошатнулась, схватившись за дверной косяк, опустилась на колени, оставляя за рукой широкую розовую полосу.

Тильк схватил телефон. Двенадцать сорок четыре.

Гудок, ещё гудок.

— Реанимация! Сотруднице плохо. Кровохарканье, потеря сознания, бледность, цианоз. Вероятно, ТЭЛА. Носилки, реаниматолога в лабораторию гистологии, срочно.

Бросил трубку. Перчатка на руку. Итта распласталась на полу, дверь полуоткрыта. Тиррит уже прошёл в кабинет, в коридоре пусто. Опустился на колени. На сонных артериях пульс прощупывается, на запястье — уже нет. Голову набок, язык наружу. Под ноги — валик с дивана. В коридоре по-прежнему никого. Попытался стянуть кольцо, Итта застонала, сжала пальцы в кулак. Заглянул в сумочку. Кошелёк. Деньги, квитанции — ага, «Редкие редкости». По лестнице кто-то идёт. Торопливо стянул перчатку, подобрал с пола скомканный листок.

— Скорее, скорее, — замахал врачам.

Немногим позднее Итта лежала в палате. Уже сделан был снимок грудной клетки, отправились в лабораторию с пометкой «срочно» анализы крови, и была заказана свежезамороженная плазма.

У изголовья беседовал с реаниматологом Тильк.

— Пока без динамики. У вас нет предположений о том, что могло спровоцировать болезнь?

Тильк поморщился.

— Выглядела здоровой. Ни на что не жаловалась.

Больших усилий ему стоило не скосить взгляд на руку с кольцом.

— О прогнозе говорить пока рано?

Реаниматолог мрачно кивнул.

— Терапию начали, но причины пока неясны.

— Позволите взглянуть на историю?

— Пожалуйста, — протянул тонкую ещё тетрадь, — положите потом на пост.

На поясе у него загудел служебный телефон.

— Да? Сейчас буду.

Повернулся к Тильку.

— Извините, оставлю вас ненадолго.

— Конечно, конечно.

Открыл историю. Опись вещей уже составлена. Кольцо тут. Не могли подождать немного. Что ж, будет, видимо, служебное разбирательство. Тильк натянул перчатку. Взял Итту за руку. Негромко попискивал прикроватный монитор, шипел чуть слышно в носовой канюле кислород, капал торопливо желтоватый раствор.

Дверь распахнулась.

— Итта! — худенькая русая девушка бросилась к кровати.

Тильк мысленно выругался.

— Вы, должно быть, Мирна. Здравствуйте.

Та перевела на него испуганный взгляд.

— Доктор, что с ней?

— Тромб в лёгочной артерии, нарушена свёртываемость крови. Состояние тяжёлое.

— Она же поправится?

— Надеюсь, — вздохнул патолог.

— Меня зовут Тильк, Мы работаем вместе.

— Итта о вас рассказывала.

— Вы не заберете кольцо? — Тильк аккуратно стянул его с пальца, спрятал в изготовленный заранее контейнер. — Оно может давать помехи на кардиограмме.

Протянул контейнер девушке.

— И, может быть, оставите координаты, чтобы связаться с вами, если что?

Мирна кивнула, начала диктовать номер и вдруг смолкла, в ужасе уставившись на больную. На бледной коже проступали одна за другой мелкие красные точки. Больше, чаще, они сливались похожими на кляксы багровыми пятнами.

— Доктор! — крикнул Тильк. — Доктор!

Перегнувшись через кровать, ударил кулаком по кнопке. Далёкий звон, шаги по коридору.

— Пойдёмте, — приобняв за плечи, вывел девушку из палаты.

Тильк долго отпаивал Мирну спиртным в больничном кафетерии, затем отвёз домой, обещав держать в курсе и наказав звонить, если что. Вернувшись на работу, проведал Итту. Её перевели на искусственную вентиляцию лёгких, анализы выглядели скверно, однако она всё ещё была жива. Началась лихорадка, в крови появились признаки воспаления. Прочие жертвы кольца до этого момента не доживали. Сидя за монитором, Тильк гадал, иммунный ли это ответ на вторжение кольца, вторичная ли инфекция. Его слегка потрясывало. В голове вспыхивали и гасли, повторяясь по кругу, одни и те же мысли. Мог ли он снять кольцо раньше? Вряд ли. Можно ли чем-то ей помочь? Неизвестно. Как забрать кольцо у Мирны? Непонятно. Что делать с ним потом? Неясно.

«Любил я её? — думал Тильк. — Пожалуй, что нет. Отчего ж так хреново-то тогда?»

Вечерело. Молчаливый и мрачный Тиррит, не попрощавшись, ушёл домой. Тильк остался один. Что-то он ещё собирался сделать… Ах, да. Набрал номер антикварной лавки.

— «Редкие редкости». Здравствуйте.

— Добрый вечер. Моя подруга покупала у вас кольцо «Костянка» и заказывала дубликат. Я бы хотел заказать ещё один. Это возможно?

— Наш ювелир, к сожалению, в больнице. Если оставите номер, мы с вами свяжемся.

— Нет-нет, спасибо.

Нашёл на квитанции фамилию ювелира, вбил в больничной системе. Диссеминированный процесс обоих лёгких, острая дыхательная недостаточность, ДВС. Скончался два часа назад. Что ж, этого следовало ожидать. Что он делал с кольцом — грел? Надпиливал? Уже не выяснить. Возможно, поэтому процесс пошёл так быстро… Завтра надо будет взять фрагменты ткани на биопсию.

Звонок на мобильный.

— Да?

— Здравствуйте, доктор. Это Мирна. Как она?

— Без изменений.

«Как кольцо?», — хотелось спросить ему, но это испортило бы всё дело.

— Думаю, к утру ситуация прояснится, — Тильк откашлялся. — Постарайтесь выспаться, завтра вам понадобятся силы.

— Я не могу уснуть. Всё думаю и думаю.

— Я тоже.

— Мне страшно, — голос Мирны дрогнул. — Можно с вами встретиться?

«Самое время для тревожной музыки, — подумал Тильк, — будь это фильмом ужасов». Вздохнул:

— В восемь в «Лава-Кратере»?

— Хорошо. — Повесила трубку.

«Теперь ее не окажется на месте, — Тильк мрачно посмотрел на меркнущий экран телефона, — придётся выяснять, где живёт. Найдут мёртвой. И с двумя кольцами. И выясняй потом — какое настоящее».

Против ожиданий, Мирна дожидалась его в кафе. Она сидела, сцепив пальцы, и в красноватом свете лавовых ламп Тильк не сразу разглядел кольцо на руке.

— …понимаете? — Мирна заглянула ему в глаза.

Тильк понимающе кивнул, пытаясь вспомнить, о чём они говорили.

— Как вы познакомились? — спросил, так и не вспомнив.

— В сети, — Мирна поднесла стакан к губам, поставила, не отпив, обратно, — писали вместе фики на Криалора. Потом работали над книгой. А теперь…

— Всё будет хорошо, — возможно убедительней постарался сказать Тильк.

— Не будет, — Мирна всхлипнула. — Звонили из клиники. Итты больше нет.

Тильк глубоко вдохнул. «Кольцо! Кольцо!» — кричали вразнобой внутренние голоса.

— Чем я помогу помочь?

— В организации… ну…

— Похорон.

— Да.

— Помогу.

— Спасибо огромное.

Оба помолчали. Мирна поставила на стол контейнер с кольцом.

— Она бы хотела быть похороненной вместе с ним. Так мы останемся вместе.

«Вечными невестами», — мысленно прокомментировал Тильк. Вслух же благоразумно произнёс:

— Да, так будет правильно.

Он не знал, продолжит ли кольцо работу на руке мертвеца, однако был уверен, что долго с Иттой оно не пробудет. Слишком часто приходилось ему видеть, как служители морга красовались друг перед другом не принадлежавшими им украшениями. Удивительно, как много можно успеть в короткий промежуток между прощанием и погребением.

Близость госпиталя и кладбища, повод для неисчислимых шуток по всей округе, имела следствием двойное подчинение служителей морга: многие трудились санитарами в больнице, числясь одновременно могильщиками или разнорабочими на кладбище. С кем-то Тильк работал, других знал по имени, третьих — только в лицо. Сегодняшний могильщик был из последних.

Из-за близости выходных в похоронном бюро никого не осталось: двери заперты, коридор пуст, лишь из дальнего конца доносилась развесёлая музыка. Тильк стукнул костяшками по двери, заглянул внутрь. Санитар сидел за столом, подперев голову руками, и печально смотрел на полупустой стакан.

— Привет, — сказал Тильк.

— Чего хочешь?

— Кольцо.

— Какое кольцо?

— С похорон Итты Ирвик.

Санитар кивнул в одну сторону: — Лопата там, — кивнул в другую, — могила там. — Снова подпёр голову руками. — Развлекайся.

Тильк помахал в воздухе больничным пропуском.

— И чё?

Положил на стол купюру.

Санитар хмыкнул: — Взяток не берём.

— Хорошо, — пожал плечами Тильк, — Тогда бери лопату, пошли копать.

— Чё?

— Скоропостижная смерть, — мягко выговорил Тильк, изучая свои ногти, — вероятность особо опасной инфекции…

— Чё?

— …может потребовать эксгумации.

— Рабочий день полчаса как кончился. А на эксгумацию ордер нужен.

— «Особо опасная», — изобразил улыбку Тильк, — значит в любое время дня и ночи. Без всяких ордеров, по устному распоряжению медработника.

— Чё?

— Параграф семнадцать, — Тильк снял со стены пластифицированные листки министерского приказа, ткнул пальцем, — пункт три.

— Чё?

— И если в могиле не окажется кольца, — улыбка исчезла, — это может привести к большим неприятностям.

— Чё?

— Кольцо, говорю, давай.

— Ладно, ладно, — кольцо со звоном упало на стол.

— Сюда, пожалуйста, — Тильк открыл контейнер.

Санитар, тяжело дыша, пропихнул колечко внутрь.

— Благодарю за помощь, — Тильк кивнул, подобрал купюру со стола и стремительно вышел.

Закрывшись в кабинете, врач экипировался: халат, перчатки, защитные очки. Открыл крышку контейнера, тряхнул над стеклом. Кольцо весело зазвенело. Потянулся рукой, передумал, ухватил пинцетом.

Оно имело пепельный окрас. Волнистая бороздка делила его надвое, по обе стороны расходились сплетённые в хитрый узор нити. Испещрённое горбинками и впадинками, кольцо имело тот неотличимый от природного облик, которого тщетно добиваются иные мастера, пытаясь воспроизвести фактуру панциря моллюска или извив членистой многоножки.

«Что ж, понятно, что нашла в нём Итта. И все остальные».

Руки, конечно, чесались сделать рентгеновский снимок кольца или подложить его к инструментам в стерилизационную — под поток гамма-излучения, а то и вовсе распилить (расплавить в тигле, растворить царской водкой, расплющить под прессом), однако Тильк не спешил. От спешки удерживала злосчастная судьба ювелира наряду с неясным предчувствием того, что любая из попыток не принесёт удачи. Кроме того, не покидала с трудом оформившаяся в слова мысль: такая продуманная штука, как кольцо, не может не иметь защиты от чересчур пытливых умов, решивших проверить его на прочность.

Не раз думалось, что он переоценивает возможности кольца, наделяет чрезмерной силой, однако здравый смысл, возвращаясь (дом, милый дом) после приступов паники, вызванной самим существованием волшебного, чтоб его, кольца, требовал самых радикальных средств защиты. Удерживая паранойю в рамках, Тильк не мог не задумываться и о тех, кому по долгу службы положено заниматься такими вот штуками. Секретные ли службы, тайные ли ордена — факт наличия кольца делал их существование гораздо более вероятным. Та же паранойя, однако, нашептывала здравому смыслу с протяжным присвистом: «А с-с-снаеш-ш-шь, ш-ш-што они с-с-сделают с-с-со с-с-свидетелем?», отчего тот снова порывался уйти в загул.

После долгих томительных размышлений Тильк выработал линию поведения: никому ни о чём не рассказывать, не следить (в поисковиках, библиотеках, разговорах) и не бояться кольца. Последнее оказалось самым трудным. Слишком часто фантазия рисовала зловещие картины: вот кольцо с тихим шелестом разворачивается стальной сколопендрой и, мелко перебирая ножками, подбирается к нему, спящему, чтобы сомкнуться вокруг пальца. Вот нити, расходящиеся от центральной бороздки, приходят в движение, и облачко невесомой пыли тянется навстречу сквозняку, проникая в дыхательные пути, забираясь сквозь поры под кожу. Вот в просвете кольца загорается на мгновение трепещущий огонёк… М-да. Остановить разыгравшееся воображение не удавалось, и Тильк заказал маленькую плоскую коробочку особо прочного сплава с несколькими дублирующими друг друга запорами, поместив её в банковскую ячейку.

Основываясь на известных уже фактах, Тильк решил считать, что опасность кольцо несёт, будучи надетым или подвергнувшись угрозе уничтожения. Механизм его действия, хотя и занимал Тилька, оставался за гранью понимания. Являло оно собой хищное существо, оружие диверсанта из других измерений, было ли проклято или изготовлено без соблюдения норм магической безопасности — судить о свойствах кольца можно было лишь по косвенным признакам.

Неслучайная схожесть с обычным украшением предусматривала, очевидно, неосторожную жертву. Эпизод с ювелиром доказывал наличие механизмов самозащиты. Проведённое расследование показывало, что по нескольку месяцев кольцо могло валяться в лавке или ломбарде, не принося ущерба персоналу или несостоявшимся покупателям, примерявшим его, но так и не купившим. Теория Тилька состояла в том, что кольцу требовалось тело. В попытках взять его под контроль кольцо, намеренно ли, случайно ли, убивало владельца. Будучи надетым, оно переходило из спящего состояния в активное. Тонкие ниточки чего-то, представавшего на препаратах артефактом, прорастали кожу, клетчатку, мышечные ткани, концентрируясь возле сосудов и нервных стволов. Процесс, судя по всему, происходил безболезненно и неимоверно быстро, за считанные часы распространяясь на плечо, надплечье и грудную клетку. В какой-то момент — чуть раньше, чуть позже — в периферической крови начинал развиваться сладж-синдром: эритроциты, запутываясь в ниточках фибрина, слипались мелкими комочками, закупоривали капилляры. После этого времени почти не оставалось — внутрисосудистое свёртывание разворачивалось во всю мощь. Носитель кольца погибал, однако с его смертью процесс не останавливался, кольцо продолжало прорастать мёртвое тело, устремляясь невидимыми щупальцами к спинному и головному мозгу. Что произойдёт, когда оно достигнет цели, Тильк не знал, хотя по этому поводу у него имелось несколько интересных гипотез. В прежние времена, вероятно, кольцо достигло бы цели, не оставляя за собой длинной цепочки мертвецов. В нынешние — индустрия утилизации людей не оставляла ему шанса: кольцо снимали с непророщенной до конца жертвы, отдавали в наследство, продавали, покупали, похищали (тут могли быть вариации), и всё начиналось по новой.

Не раз Тилька посещала идея провести эксперимент с мертвецами в больничном морге или, допустим, безнадёжными коматозниками. Однако, помимо очевидной моральной неоднозначности такого поступка, беспокоила и вероятность того, что эксперимент получится слишком успешным. Не имея представления о том, насколько смертоносной окажется следующая фаза жизненного цикла кольца, сталкиваться с нею лицом к лицу Тильк у совсем не улыбалось.

Отказавшись, таким образом, от новых исследований, Тильк углубился в прошлое. Отыскивал след кольца в архивах Такатты и соседних городков, вычерчивая на карте извилистый путь от хозяина к хозяину. Спустя полтора десятилетия подобрал ключик к артефакту, с которого всё началось. Сложная методика, включавшая нитрат серебра, хлорид золота, хромовую кислоту, гексаметилентетрамин и несколько реактивов попроще, позволила, наконец, увидеть, как среди здоровых клеток цвета призрачной бирюзы отчётливым чёрным штрих-пунктиром пролегли чужеродные структуры.

Автор нескольких монографий, крупнейший специалист по системным микозам, профессор, главный труд своей жизни Тильк хранил в секрете. Многостраничный документ с сотнями фотографий, схемами и диаграммами, подробной хронологией, распространившийся на несколько десятилетий в прошлое, потянул бы на ещё одну диссертацию.

Первые несколько лет видел Мирну в годовщину смерти Итты. Потом та перестала появляться. Вроде, ещё кого-то завела. Сам Тильк пару лет встречался с хозяйкой «Редких редкостей», потом женился. На ней же. Увлёкся антиквариатом. Открыл с женой ещё один магазинчик в Кагарте — «Диковинные диковины». Тайком от супруги вёл статистику выживаемости покупателей.

Хорошо зная печальные последствия всякого рода излишеств, образ жизни вёл строгий. Питался часто и дробно, тренажёрный зал посещал, обследовался регулярно. Скопив под старость лет на небольшую квартирку, Тильк немало средств вложил в осуществление плана. Дожидаясь момента, жизнь вёл тихую и размеренную, выйдя в положенном возрасте на пенсию. Консультировал временами сложные случаи, читал порой лекции, бывал почётным гостем на конференциях и симпозиумах. Работал в соавторстве над тремя или четырьмя рукописями, публиковал статьи. На окошке кактус держал.

И, наконец, дождался. На очередном профилактическом осмотре рентгенолог, глядя на экран со снимком, чуть дрогнул лицом, и Тильк сразу всё понял. Просмотрев самостоятельно снимки, выполнив повторные, сдав положенные анализы и получив результаты, убедился в предположениях. Перед госпитализацией отправил жену в круиз, привёл в порядок дела, вручил соседке кактус, наказав поливать раз в неделю. И забрал из банка коробочку с кольцом, повесив на шею, словно медальон.

На отделении познакомился с сёстрами, переговорил с лечащим врачом, заведующим отделением, всем демонстрируя сдержанный оптимизм и планы на будущее. Под вечер перебрал ещё раз в памяти всё сделанное — ничего не забыл, можно приступать.

Открыл плоскую коробочку, взял кольцо, коснувшись впервые ничем не защищённой кожей. Натянул на палец. Ни покалывания, ни жжения — вообще ничего. Слабое, тут же пропавшее чувство холода.

«Ну, здравствуй, — подумалось. — Вот и встретились».

— Внесите в опись, — попросил сестру, — колечко белого золота.

Получив на ночь инъекцию обезболивающего, переоделся в чёрный костюм, улёгся, сложив руки на груди и, сосчитав до ста двадцати семи, заснул тем крепким покойным сном, который способны подарить только производные опиатов. И, разумеется, не проснулся.

Наутро вокруг тела развернулась суета, несвойственная обычно мирной клинике. Ещё затемно на отделение явились трое поверенных из разных адвокатских контор. Каждому полагалось удостовериться, что на пальце покойника присутствует кольцо, которое следовало сравнить с прилагавшимися к завещанию снимками. Само завещание оказалось составлено с параноидальной тщательностью, не оставлявшей сомнения в отсутствии у покойного — всякой веры в человечество, по мнению одних, и каких-либо остатков здравого смысла, по мнению других. Поверенным предписывалось не оставлять покойного ни на миг, следя за кольцом и друг за другом. Патолог отказался от аутопсии, равно как и от услуг городской погребальной службы. Из Кагарты доставлен был загодя заказанный гроб, оснащённый тремя видеокамерами и тремя же — да, да, — замками, которые поверенные и заперли по помещении тела в гроб, — каждый своим ключом.

После убытия гроба к кладбищу (завещание предусматривало похороны без задержек и проволочек) разговоры и пересуды чуть поутихли, но разразились с новой силой, когда с похорон возвратились коллеги покойного — смущённые и ошарашенные. Тот, оказывается, ещё живым выстроил целый склеп, также оснащённый камерами и сигнализацией, и заключил договор с охранным агентством о постоянном наблюдении за могилой. Гроб был заключён в колыбель стальной арматуры, опущен в узкую шахту и залит быстрозастывающим бетоном.

Принятые меры не защитили, однако, могилу почтенного патологоанатома: недели две спустя над Такаттой разразилась сильнейшая гроза, выведшая из строя электроснабжение, что на кладбище, что на близлежащих улицах. После восстановительных мероприятий камеры, расположенные в склепе, работы не возобновили. Техник, ответственный за обслуживание, обнаружил склеп вскрытым, могильную плиту разбитой, а систему наблюдения — безнадёжно испорченной.

Старшая сестра хирургического отделения, возвращавшаяся той ночью мимо кладбища, рассказывала после, что видела покойного патологоанатома. Тот шёл, якобы, меж могильных плит, погружённый в глубокую задумчивость и окружённый ореолом не то яростно бивших чёрных щупалец, проросших меж лопаток, не то обрывками похоронного костюма, трепетавшими на ветру. Впрочем, уставшей после суточного дежурства женщине простительно проявить невнимательность в подобном вопросе.

Данила Косенко

Малиновый берет

Сказка для детей изрядного возраста

астный детектив Джон Хантер сидел у себя в конторе и чистил револьвер. Он напряжённо думал. В частности, о том, где взять денег на продление аренды. В углу работал телевизор.

— Полиция Олдтауна продолжает разыскивать троих преступников, совершивших вчера дерзкое ограбление Городского банка. За какую-либо информацию об их местонахождении руководство банка назначило награду в десять тысяч долларов.

Хантер вздохнул. Ему бы эти десять тысяч!

Его размышления прервал стук женских каблучков в коридоре. Внезапно дверь распахнулась, и в кабинет вбежала молодая женщина в ярко-зелёной униформе:

— Сэр, умоляю вас, найдите Элен! Я чувствую, ей грозит опасность! Вчера она отправилась к бабушке и до сих пор не вернулась.

Джон усмехнулся. Старая, как мир история. Дочь заночевала «у подружки».

— Мэм, сколько лет вашей дочери?

— Восемнадцать.

— Успокойтесь, мэм. Уверен, через пару часов, в худшем случае, через пару дней девушка вернётся. Вспомните себя в её возрасте.

— Нет, сэр! Час назад звонил её парень, Томми. Не видел её со вчерашнего дня.

— Бабушке звонили?

— Там не берут трубку.

— Адрес бабушки! — Сыщик нащупал карандаш и блокнот.

— Улица Грей, 20.

— Как вы сказали? — Джон чуть не выронил карандаш, — Грей?!

Чем думала эта женщина? Послать девушку вечером в район Данжер! Туда, где уже год не останавливаются ночью даже полицейские машины!

— Могу я узнать причину спешки?

— Спешки? — Женщина, похоже, ещё не поняла.

— Зачем понадобилось посылать ребёнка вечером в опасный район? Почему не утром, в конце концов?

— Видите ли, сэр…

Джон видел. Ещё когда дамочка садилась в кресло, увидел. Надпись на униформе — «Служба ночной доставки». Что может понадобится ночью клиенту? Речь не про женщин — этим занимаются другие ребята, они никогда не обратятся в детективное агентства. А вот доставка алкоголя… Вернее, дорогих сувениров, к которым «подарком» идёт алкоголь. Старый, как мир, приём обхода ночного «сухого закона». Разумеется, этот рынок также плотно поделён. Но конкурентов здесь не убивают. Просто сдают прикормленной полиции. А уж они обрушивают всю мощь закона на головы новичков, решивших «срубить» лёгких алкогольных денег.

Значит, бабушка — только повод. Легенда доставщика для копов. Отмазка. Сыщик сунул в рот сигарету, перегнал в левый уголок. Задумался. В утренней полицейской сводке фамилия девчонки не мелькала. Значит, не арестована. Да и клиентка, похоже, не из новичков ночной доставки. Работает, скорее всего на…

— Фамилия вашего управляющего, мэм?

— Может быть, директора? Мистер Симпэл.

— Нет, управляющего! — Хантер знал, что в подобных конторах директор, как правило, подставное лицо.

— Мистер Далл. Но он пока не знает.

Разумеется. И в полицию дама не обращалась по той же причине. Другое дело Хантер. Контракт принуждает держать язык за зубами. Зато клиент становится разговорчивее.

— Не хотите ему говорить?

— Не хочу беспокоить. — Сыщик заметил испуг в глазах.

Джон понимающе вздохнул. Это же мистер Далл! Тупой и вспыльчивый. Наказание невиновных, награждение непричастных — это про него. Крайне неразборчив в методах.

— Думаю, вы правы, — широко улыбнулся сыщик. — Пока не стоит.

Женщина облегчённо вздохнула. Джон нахмурился: что-то тут не чисто!

— Рэдди — ваша родная дочь?

— Нет, сэр! Приёмная. Но она мне как родная.

— Удочерение официально?

— Мы готовим бумаги.

«За дочку, значит, беспокоишься? — подумал Хантер. — Или — за недоставленный груз?»

— Что заказали?

— Выпечку. И «подарок» — коньяк «Восьмая звёздочка».

— Доставка оплачена?

— Пока нет.

— Заказ сделали по телефону?

— Да, сэр.

— Номер?

Она продиктовала номер.

— Разговор записывался?

— Не… Да, сэр.

— Можно послушать?

— Все записи хранятся у мистера Далла. Но я могу сделать копию.

— Когда?

— Через час. Или два.

«Или три, — вздохнул Хантер. — Короче, когда мистер Далл покинет кабинет».

— Фото дочери?

С фотокарточки на Джона смотрела девочка-подросток.

Длинные светлые волосы под красным беретом. Мешковатая униформа скрадывала черты фигуры. В одной руке чёрная термосумка с надписью «Рэдди», в другой — мотивационный вымпел «Доставщик месяца».

— А почему «Рэдди», если Элен?

— Прозвище, — пояснила женщина. — Очень уж ей нравится этот берет.

— Берусь! — сказал наконец Хантер. — Такса — сто долларов в час. Деньги вперёд!

Клиентка выложила несколько купюр.

— Мэм, вот мой прямой телефон. Нет, записывать не стоит. Запомните. Номер достаточно простой. Как получите копию — звоните.

— А вы куда?!

— Проведать бабушку.

* * *

Когда четыре года назад Хантер окончил вуз, будущее рисовалось исключительно в радужном свете. Молодой, умный, амбициозный. Впереди блестящая карьера юриста. Красавица-невеста, к которой он сейчас и направлялся.

Подойдя к дому невесты, он увидел, как двое громил запихивают его девушку в машину с затемнёнными стёклами. Хантер кинулся на злодеев. Но не успел. Набирая скорость, автомобиль скрылся за поворотом. Джон запомнил номер и бросился в полицию. Хмурый сержант показал Хантеру фотографии. Вопреки общему ожиданию, Джон опознал боевиков местной банды. Как оказалось, девушка проходила свидетельницей по какому-то делу против их главаря. Приметы громил передали дорожным патрулям. По возможным адресам громил направились команды спецназа. Спустя час сожжённую машину нашли за городом. Три трупа в салоне. Девушка и громилы. Банда заметала следы.

— Убийца! — кричала Джону на похоронах обезумевшая мать девушки. Знакомые при встрече прятали лица и переходили на другую сторону дороги.

С горя Джон завербовался морпехом, чтобы покинуть родной город, в одночасье ставший ему чужим. Демобилизовавшись, Хантер осел в Олдтауне, за много миль от родного города. Но работать в полицию не пошёл. Частная детективная контора показалась лучшим решением.

* * *

Грэй, 20. Неприметный домишко, кои к в районе множество. Раньше был неприметный. Нынче слишком много народу крутится вокруг. Рабочий, якобы чинящий решётку. Благообразный пенсионер, усердно читающий утреннюю газету. Даже страницы перелистывает. Два часа назад он сменил старушку с дамским романом. Пара человек в уличном кафе напротив — один курит, попивая кофе, второй уминает завтрак. Дворник ходит туда-сюда.

Час назад сыщик пробил номер у знакомого на АТС: телефонная будка в сотне метров от дома, в самом доме телефона нет. Если верить скучной толстой даме из справочного бюро, там живёт отставной военный, некто Сэм Грандер.

Хантер медленно, насколько это возможно, шёл по улице с коробкой из-под цветов под мышкой. На лице — помесь скуки и усталости. Подходящую одежду доставщика подобрала клиентка. Они договорились, что заказчица будет наблюдать из окна небоскрёба за пару кварталов отсюда. Единственный шанс, если что-то пойдёт не так. Хоть полицию вызовет. Если успеет.

Джон зашёл за угол и направился к мусорке — надо избавится от коробки.

Не сразу увидел её. Чёрная термосумка в мусорном баке. На боку — логотип фирмы ночной доставки и надпись «Рэдди». Полностью изрезана. Сумка похищенной девушки! На мусорном баке — номер 20. В глазах сыщика потемнело: девушка там!

Сжимая в кармане револьвер, Джон бросился к дому. Прямо к крыльцу.

Двое в кафе вскочили. Пенсионер отбросил газету, схватился за трость.

«Плевать! Я успею! — твердил Хантер. — Я должен успеть! Я не допущу повторения старой ошибки!»

Ремонтник схватился за молоток, встал во весь немалый рост. С другой стороны появился дворник с метлой наперевес.

Дверь заперта. В отчаянии сыщик потянул за шнурок звонка. Вместо трели колокольчика за дверью послышался щелчок, и дверь неожиданно поддалась. Джон ввалился внутрь, захлопнул дверь буквально перед носом преследователей. Втянул шнурок «звонка» внутрь — хоть ненадолго задержит погоню.

Он не успел обернуться. Что-то тяжёлое упало на голову. Угасающим сознанием сыщик услышал полицейские сирены за дверью. «Что-то они рано!» — успел подумать Хантер, проваливаясь в темноту.

* * *

— Он приходит в себя.

Сознание понемногу возвращалось.

— Да, он приходит в себя.

Хантер услышал писк медицинской аппаратуры, шелест халатов и шарканье шлёпанцев по линолеуму. Почувствовал запах лекарств. Голова раскалывалась.

— Доктор, мы уже можем допросить его?

— Да! — еле слышно прошептал Джон, с трудом разлепляя глаза. — Вы нашли девушку? Элен Коптер.

— Вам сейчас нельзя много говорить! — вмешался доктор.

— Улица Грей, 20, — продолжал хрипеть Хантер. — Элен Коптер. Вы нашли её?

— Джон Хантер, я сержант Джексон Поллок, — вмешался высокий плотный мужчина в форме. — Вы помните, что произошло в том доме?

— Нет, — признался Джон.

— В том доме прятались грабители. Те самые, что вчера ограбили Городской банк. Там же прятали деньги. Мы успели как раз вовремя. Вы — герой, сэр!

Последнюю фразу полицейский произнёс немного торжественно.

* * *

Затрезвонил телефон:

— Джон, ты просил узнать. «Пальчики» на купюрах совпали. Некая Мэри Стар. Записывай адрес. И ещё раз — поздравляю с успехом!

— Спасибо! — Хантер положил трубку. Накинул плащ, вышел в тёмный город.

Не без труда нашел нужный адрес. Обыкновенная квартира на тридцатом этаже, банальная дверь-сейф. Но вместо кнопки звонка у двери висел шёлковый шнурок под цвет двери. Точно такой же, как в доме на улице Грэй, 20. Хантер дёрнул шнурок. Раздался знакомый щелчок, и дверь открылась. Сжав револьвер в кармане плаща, сыщик вошёл внутрь. Второй раз его врасплох не застанут!

— Проходите, мистер Хантер! — послышался голос из зала. Мужской голос. Мягкий, но властный. — Я вас давно жду.

Сыщик пошёл на голос. Комната с типичной обстановкой: диван, журнальный столик, пара кресел, бубнящий в углу телевизор. В одном из кресел — высокий мужчина в дорогом костюме. Прилизанные волосы. В правой руке — красивая резная трость с медным набалдашником.

— Садитесь, мистер Хантер. И оставьте в покое револьвер! Вам здесь ничто не угрожает.

Джон подвинул второе кресло в сторону от дверного проёма. Уселся, не спуская глаз с собеседника и не отпуская револьвера.

— Разумный ход, — усмехнулся мужчина, — но совершенно лишний.

— Это я сам решу! — огрызнулся Хантер. — Кто вы такой? И где Мэри Стар?

— Ах да, Мэри Стар! Женщина, потерявшая приёмную дочь и оставившая отпечатки на купюрах. Не правда ли, неплохо сыграно?

— Актриса?

— Ах, мистер Хантер! Любая женщина — немного актриса. Вам ли это объяснять?

— Кто вы такой? — повторил сыщик.

— Зовите меня Модератор.

— Кто?

— Я исследую людей и регулирую их взаимоотношения.

— Всё равно не понимаю.

— Мистер Хантер, что вы знаете о районе Данжер? В двух словах, пожалуйста.

— Опасное место, — пожал плечами сыщик.

— Именно! — Мужчина переложил трость в другую руку. — Представьте себе, целый криминогенный район! Даже полиция опасается туда заезжать. Скажите, какой честный бизнесмен и аккуратный налогоплательщик станет открывать там своё дело?

— Самоубийца!

— Из-за этого город несёт громадные убытки! В городе не хватает места, а целый район простаивает из-за преступников. В районе Данжер отличные условия для бизнеса, надо лишь снизить криминогенность.

— Вы считаете это возможным? — усмехнулся Хантер.

— Более того, это уже делается. Сегодняшний успех полиции развязал нам руки. Руководству города надоело, что в районе исчезают деньги и преступники, как в какой-то Мексике. Район чистят от банд. Полиции даны самые широкие полномочия. — Модератор хитро улыбнулся. — И вся эта заваруха — не без вашего участия. Заметьте, никто не в накладе.

— А я? — вскочил сыщик.

— Даже вы! Десять тысяч гонорара и репутация героя. Да клиенты к вам косяками пойдут!

— Как вы всё это устроили?

— Мистер Хантер, вы меня разочаровываете! — в голосе Модератора зазвучали шутливо-обиженные нотки. — Найти девицу, похожую на вашу покойную невесту, одеть в форму и сфотографировать. Найти женщину, отпечатки пальцев которой есть в базе данных полиции. Порезать термосумку и бросить в мусорный ящик дома, где прятались грабители, И позвонить в полицию, когда вы только пошли в этот район. По-моему, несложно.

— Отпечатки пальцев Мэри Стар привели меня сюда. Вы меня пригласили? Зачем?

— Чтобы вы не наделали глупостей. Начнёте расспрашивать о женском персонале мистера Далла, тот занервничает, кого-нибудь пошлёт разобраться с вами. Прольётся никому не нужная кровь.

— А если я кому-нибудь расскажу? Про вас, например.

— Вам всё равно никто не поверит! — улыбнулся Модератор.

Хантер замялся.

— У вас есть личный вопрос? — понял Модератор. — Излагайте, не стесняйтесь.

— Эта девушка с фотографии…

— Ингрид Смит, 22 года, не замужем, — отчеканил собеседник.

— Что она знает?

— Только то, что участвовала в фотопробах на рекламное лицо фирмы ночной доставки.

— Могу я?..

— Это уже вам решать. Адрес: Диккенса, четыре. Прощайте, мистер Хантер. Думаю, с вами мы больше никогда не встретимся.

Сыщик звонил в дверь дома на Диккенса, 4 снова и снова. Дом, похоже, был пуст. С тяжёлым сердцем Хантер вышел на ночную улицу. Очередной обман?

За углом раздался девичий крик: «Помогите!» Сыщик бросился туда. По улице бежала светловолосая девушка в малиновом берете. Та самая, с фотографии. Ингрид Смит. За девушкой гнались двое с ножами. Хантер выхватил пистолет и, пропустив девушку, выступил навстречу бандитам.

Он дарил радость людям

Сказка для детей изрядного возраста

н любил такие вечера. Когда здесь, на пляже, вечером — ни души. Можно спокойно любоваться огромным огненным шаром, садящимся прямо в океан. «Мой старший брат», — как любил он называть солнце. Назойливых насекомых он не привлекал. А лёгкий ветерок приятно обдувал тело.

В такие минут можно закрыть глаза и вспомнить что-то из прошлого. Что-нибудь приятное. Или помечтать о будущем. Оно виделось исключительно в радужном свете.

Шум сзади прервал его раздумья. Кто-то осторожно крался по песку.

— Я очень долго ждал этого момента! Наконец-то мы встретились.

В голосе говорившего — ни капли радости. Наоборот, что-то зловещее.

Он обернулся. И вскрикнул.

— Ты узнал меня?! Да, это я! Пришёл вернуть старый должок… Солнце окончательно скрылось в морской пучине, не в силах помочь своему «младшему брату».

* * *

— Алло, Темпи. Ты не поверишь, чьи останки мы нашли.

— Силли, это не может подождать до утра?

Из трубки доносился шум прибоя.

— Нет! Утром пляж заполнят зеваки и уничтожат все следы.

— Хорошо. Но в чём всё-таки дело?

— Это просто сказка!

* * *

Проход к свежевырытой яме перегораживала лента, закреплённая на палках, валявшихся на пляже, вероятно, со времен Колумба. Рядом боролись со сном двое патрульных.

— Когда нашли останки? — Темперанс Бренан шагнула к краю ямы. Силли Бут зевнул.

— В половине второго ночи. Морпех в отставке гулял с собакой. Сегодня он решил сменить маршрут и пошёл через пляж.

— Можешь не продолжать. Собака заскулила, учуяв останки. Кстати, почему их так мало?

— Это и есть все останки. Тебе мало для работы?

— Почему же? Жертве лет сорок, славянская внешность. Прибыл недавно, много путешествовал. Но… Мы что, откопали зелёного человечка?

— Темпи, я от тебя этого не ожидал! Неужели он тебе никого не напоминает?

— Кого именно?

— Не так давно твой ассистент защитил диссертацию по легендам древних славян. Сама хвалилась!

— Господи, неужели?!

— Да, Темпи, я же говорю — это просто сказка!

* * *

Ресторанчик на Брайтон-Бич никогда не доставлял хлопот местной полиции. Русская мафия сама поддерживала в нём порядок. Тем пристальнее за зданием наблюдало ФБР.

— Господин Зайцев? — Бут прекрасно знал, что перед ним не владелец заведения.

— Шеф у себя. Он не может вас принять.

— Почему? — Бренан была сама непосредственность.

— Он не любит незнакомцев.

Небритый громила всем видом выражал готовность хоть сейчас выставить непрошеных гостей. Завидев его ещё издали, Бут пошутил что-то насчёт гамадрилов. Бренан спокойно парировала, что этот вид обезьян держится большими стаями и сравнение некорректно.

Бут достал значок:

— Расслабься, ФБР.

Взгляд громилы потускнел.

— Вы пришли за боссом?

— Пока нет. Но будет нужно — приду. За тобой.

Издав какое-то древнеславянское ругательство, громила отступил в сторону и поспешил вслед за ними со словами: «Я провожу».

* * *

— Господин Зайцев, вы знакомы с этим существом?

Бут показал фотографию, над реконструкцией которой Энджела, штатный художник лаборатории, билась целые сутки. Владельца заведения мучило похмелье. Его мутный взгляд не без труда сфокусировался на фото. В растерянности Зайцев икнул:

— Да, я его знаю.

И махнул громиле рукой. Тот, пожав плечами, вышел. Следующий жест гостеприимно предназначался гостям:

— Садитесь, пожалуйста!

Напарники осторожно присели на огромные дубовые стулья, окружавшие массивный стол.

— Вы не против? — мягко ступая по роскошному ковру, Зайцев прошествовал к стоявшему в углу огромному чучелу медведя. Надавив косолапому на ухо, достал из открывшегося в туловище бара маленькую бутылочку. Тут же её опорожнил.

— Теперь я в полном порядке! — хозяин кабинета крякнул и, занюхав чучелом, плюхнулся на красный кожаный диван, чуть не задев ботинками собственный подбородок. — Да, я знаю его! Это был такой… — он поискал слово, потом махнул рукой, — …талант! Такие выступления забыть невозможно. Он был звездой моего ресторанчика. — Зайцев взмахнул руками, едва не смахнув со стены картину «Иван Грозный убивает своего сына».

«А не подлинник ли это?» — подумал Бут, а вслух сказал:

— Здесь?

— Нет, что вы. Конечно, в России.

— Значит, вы утверждаете, что были знакомы с убитым?

Зайцев вскочил с дивана. Половицы жалобно скрипнули.

— Убитым?! Кто?! Кто посмел поднять руку на моего лучшего друга?! — Он опёрся на стол, и, наклонившись вперёд, дыхнул на Бута: — Слушай, мужик! Ты мне только найди его! Я его голыми руками порву! — Зайцев рванул на груди рубаху.

— В вас недавно стреляли? — Темперанс заметила следы ранения на животе.

— Ерунда! Это я на ружьё на охоте наступил спьяну.

— А больше похоже на «ТТ», — блеснул познаниями Бут.

— Гражданин полицейский! Я вам как на духу клянусь. Невиновен я в смерти покойного!

Сил ли достал блокнот: — Как давно вы знакомы с убитым?

— Ещё с России. Я едва сводил концы с концами в моём балаганчике. Само небо послало его мне. Это был успех! — Он закатил глаза, что-то вспоминая. Потом оживился: — Вы знаете этот фокус с говорящей головой на столе?

«При чем тут это?» — поморщился Бут и кивнул: — Да, в детстве читал. Система зеркал и прочее.

— Так вот, представьте афишу: «В ресторанчике „У Бывалого“ — говорящая голова!» Естественно, туда ломанулись все скептики. Любому разрешалось пролезть под столом, на котором выступал Колобок.

— Он у вас выступал?

— Говорю же, у него был талант! Такой подвешенный язык я видел только в Одессе.

— У кого? — поинтересовалась Темпи.

— Неважно… В общем, это когда мне продали мою же машину со скидкой.

Зайцев заметался по кабинету. Казалось, он совсем забыл, кто перед ним и в каком положении он находится.

— Естественно, одной эстрадой дело не ограничивалось. Ему я поручал самые сложные переговоры.

— Вживую?!

— Конечно, нет, — ухмыльнулся Зайцев. — По телефону. В искусстве ведения переговоров ему не было равных. Он мог уболтать любого.

Бут поднялся со стула. На языке давно вертелся один вопрос:

— Господин Зайцев, вас что, совсем не смутило, что он…

— Что? То, что он — Колобок? Да я бы в таком положении был готов взять на работу хоть Кощея Бессмертного.

— Почему же эмигрировали? Что-то помешало вашему процветанию?

Лицо Зайцева помрачнело. Он замялся, потом махнул рукой.

— На меня наехали. Поставили условие: я должен был отдать Колобка столичному продюсеру. Иначе бы мне не поздоровилось.

— И вы не обратились в полицию?

Ничего не ответил Зайцев. Лишь бросил на Бута презрительный взгляд.

— Ведь вы же…

— Ну да, тут все думают, что я крутой. Но мне даже стрелку не забили. Просто как-то утром ресторан оказался не мой.

И всё! — он нервно опустился в кресло. — Я едва успел свалить сюда вместе с семьёй. А Колобок остался там, в России.

— Как звали продюсера? — агент занёс ручку над блокнотом.

— Этого гада звали Волков.

* * *

— Хм, а Волков-то, оказывается, в Америке.

— Он что, тоже эмигрировал?

— Нет. Привёз сюда новую поп-группу.

— Какую?

— Ты о ней вряд ли слышала. Называется «Застрелки», — Силли кинул на стол буклет, на котором демонстрировали свои мега-улыбки две наштукатуренные девицы в вечерних платьях. В руках они держали ППШ с дымящимися стволами. Бренан поморщилась.

— Он копирует гангстерскую культуру Америки тридцатых годов. Какая безвкусица!

— Да нет, ему просто лавры проекта «Туту» покоя не дают. Но интересен он не этим.

— У него есть мотив?

— Вряд ли. Кто режет курицу, на которой сидит.

— Неправильно. Русские говорят: «которая несёт золотые яйца».

— Или как-то так. Нет, я вовсе не исключаю месть за бегство Колобка из России.

— А когда Волков приехал в Америку?

— Это самое интересное. За день до смерти Колобка.

— А в буклете дата начала гастролей позже.

— Он приехал раньше, чтобы проверить, как выполнены условия райдера[8].

— Похоже, у нас есть подозреваемый.

* * *

— Волчок, ну я же не могу!..

— Кисонька! Ты даже не представляешь, на что способен человек после хорошего пинка.

— Ну, они же…

— Иди и не заставляй меня заносить ногу.

— Фи, какой ты грубый!

Виляя бёдрами, девица направилась к двери. Но выйти не успела. Её оттеснила растерянная секретарша:

— Иннокентий Михайлович, к вам…

— Силли Бут, ФБР.

— В чём дело?! Кто-то из моих артисток ограбил банк?

— Нет. Коза Ностра подала иск об авторских правах, — парировал шутку Бут.

— Что ж, я с удовольствием приглашу их на концерт.

Поняв, что обмен «любезностями» затянулся, Силли достал фотографию.

— Вам знаком этот… Колобок?

— Возможно… — продюсер поджал губы. — Он тоже подал иск?

— А должен? — в гримёрку вошла Темпи.

— Кто вы, мам? — Волков склонил голову в знак восхищения.

— Это мой напарник, Тэмперанс Бренан. Но я задал вопрос…

Продюсер приложил руку к сердцу:

— Официально заявляю: кто бы что ни сказал, знайте — я действовал в интересах Колобка!

— Правда? Даже, когда силой забрали его у Зайцева.

Волков поморщился:

— Даже тогда! Вы только подумайте! Такой талант — и на побегушках в дрянной забегаловке. Я вывел Колобка в свет! Стоило лишь огранить его талант, и он стал звездой. — Продюсер вздохнул. — Эх, что было! Турне по России и ближнему зарубежью.

Пожизненный контракт со всеми детскими телепередачами. В магазинах куклы Колобка потеснили даже «Смешариков».

Бут усмехнулся: — Вы хотите сказать, что вашей аудиторией были только дети? — и выложил на стол распечатку страниц одного из русских сайтов. Волков смутился.

— Ну, вы же понимаете, какой всплеск интереса это вызвало. Появился спрос на надувные куклы. Спрос породил предложение. Колобок был, конечно, недоволен. Но я же не мог запретить китайцам производить эти куклы. Знаете, был такой пикантный анекдот про…

— Избавьте нас от вашего юмора! — отмахнулась Бренан. — Лучше скажите, где вы были в ночь с 19 на 20 августа?

— Погодите, я посмотрю, — продюсер полистал ежедневник. — Ах, ну как же, я как раз только приехал. Весь день и всю ночь носился, проверяя сорт шампанского и свежесть роз. Звёзды — они такие…

— Значит, вы не могли убить Колобка.

— Как?! Он убит?! — Волков сжал кулаки. — Мерзавцы! Загубить такой талант! А я ведь предупреждал! Предупреждал, что он на госслужбе загнётся.

— Госслужбе? — удивился Бут.

* * *

— Господин Мишин примет вас с минуты на минуту, — лакей откланялся и скрылся в дверях.

Бут огляделся. Нарочито пышное убранство кричало о великолепии, призванном затмить дворцы султана. Бренан же была не слишком впечатлена жилищем беглого русского олигарха. Она ещё помнила вечеринку в доме доктора Ходжинса.

— Почему он уехал из России? — зачем-то шёпотом спросила Темперанс.

— А вот ты у него это и спроси, — посоветовал Бут.

В углу лязгнули челюсти. Зевнул крокодил в огромном аквариуме. Двери распахнулись, и в кабинет вплыл сам опальный олигарх в роскошном халате на голое тело.

— Рад приветствовать вас в моём скромном жилище.

— Весьма скромном! — парировала Темпи. — У доктора Ходжинса дом гораздо богаче.

— О, да, живя вдали от Родины, постоянно приходится себя в чём-то ограничивать, — не смутился хозяин. — Кстати, как он там поживает? Всё так же бегает по светским раутам?

— Доктор Ходжинс? — удивился Бут. — Да он их терпеть не может!

— Вы и сами должны знать, как он поживает, — добавила Бренан. — Ведь это он вас попросил принять нас.

Олигарх заметно расслабился.

— Что ж, вижу, вы — не самозванцы. О чём вы хотели поговорить? Или это допрос?

— Пока нет. Да и вряд ли вы мне расскажете что-то новое о русской мафии.

— О, о русской мафии у меня скоро выйдет книга-разоблачение. «Зёрна и плевелы русского отката». Зацените название.

— Так себе, — честно сказала Темпи. — У меня книги более интригующе называются.

— Ну, так я и не стремлюсь писать детектив. Очередная книга-разоблачение. Итак, если не русская мафия, то что же тогда привело вас ко мне? Кстати, я совсем забыл предложить вам присесть.

— Господин Мишин, вам знакомо это существо? — Бут достал уже потрёпанную фотографию Колобка. Потрёпанную, в частности, от того, что Паркер, сын Бута, накануне весь вечер носился с ней по комнате.

— Да, с ним у меня много связано. Ему я обязан и моим взлётом, и моим падением.

Олигарх сунул в рот мундштук кальяна. Насладившись пьянящим дымом, хитро поинтересовался:

— Обратиться ко мне, вероятно, подсказал Волков? Русский продюсер?

— Да, и он обвиняет вас во всех смертных грехах. В частности, что именно по вашему указанию у него отняли Колобка.

— Ну, это навет! — отмахнулся Мишин. — Идея принадлежала не мне.

— А кому?

— Неважно. Но задумка была грандиозной. Под Колобка создали новый национальный инновационный проект: «Колобок в каждый дом». Шубайс со своим «Роснано» себе все локти искусал от зависти. Столько денег из бюджета не получал тогда никто.

— Нам известно, что изъятие Колобка у Волкова было незаконно.

— Ну, тут он сам виноват. Пока он возил Колобка по России и бывшему Союзу, на это смотрели сквозь пальцы. Ну, подумаешь, нашёл человек какую-то китайскую игрушку и показывает за деньги. Но когда Волков захотел устроить заграничный тур…

— Да, это мы слышали, — Темпи кивнула. — Таможня вдруг решила проверить Колобка. Узнав, что он настоящий, живой, потребовала паспорт. Продюсер попытался сказать, что это животное такое. Но таких мозгов у животных не бывает.

— Верно, и Колобка конфисковали. И заперли в вашем… — Бут замялся. — Как его?..

— Наукограде, — подсказала Бренан.

— Да-да. А продюсера обвинили в попытке вывоза национального достояния. И попутно — в домогательствах к артисткам театра Куклачёва.

— Какие страсти вы рассказываете! — удивился олигарх. — Однако заметьте, ведь не отняли у него ни студию, ни гастрольную визу. Подумайте сами, в кого он превратил Колобка? В шута горохового! Поставить такой талант в один ряд со своими «Застрелками»! И правильно отняли! Нельзя микроскопом гвозди забивать, нельзя!

— А в кого превратили Колобка вы?

— Он же стал практически национальным символом! Весь Рунет отдал голоса за Колобка как талисман Олимпиады.

А такой подвешенный язык… Ему прочили должность спичрайтера президента.

— Зачем тогда был нужен наукоград?

— Ну, вы же понимаете, что Колобок не вечен. Да, он сказочен, но ничто не вечно в нашем бренном мире. Решено было поставить создание колобков на поток.

— Насколько я помню славянские мифы, рецепт создания Колобка помнят трое, — блеснула знаниями Темпи. — Двое, кто его создавал, и сам Колобок. Вы обратились к разработчикам?

— Ну, это же мифы! — снисходительно улыбнулся Мишин. — Из допроса Зайцева удалось выйти на частную клинику по трансплантологии. Самое смешное, что главврач носил фамилию Дедушкин, а завлаб — Бабкина. Но в неспокойные девяностые здание приглянулось кому-то из местной братвы. Архив исследований выбросили на свалку, где его тут же спалили бомжи. В общем, тупик.

— А Дедушкин? А Бабкина?

— Эмигрировали в Израиль. Сейчас держат клинику, делают операции по омоложению. Мы посылали к ним людей — отказались помогать наотрез.

— И вы, чтобы завладеть секретом, взялись за Колобка? — догадался Бут.

— Он, как вы понимаете, помнил только сам принцип. Ну, да, создать тесто может любой пекарь. Но вот совместить его с живым существом — тут нужен талант.

— И вы действительно решали эту задачу? — иронически поинтересовалась Бренан. — Такие деньги, практически без контроля… Сложно поверить, что поток финансирования обязательно попадал по назначению…

— Не сомневайтесь, контроль был! Просто комиссиям показывали самого Колобка, — разоткровенничался олигарх. — Кстати, лично Колобку ничего не требовалось. Свет, воздух и вода.

— Что же разрушило вашу идиллию?

— Бы помните, я упомянул Шубайса? Ему не понравилось, что деньги утекают мимо него. И подключил «четвёртую власть».

— Прессу, — пояснила Темпи Буту.

— Да! Он нанял самого грязного журналиста. Пресловутый Торенко по сравнению с ним — образец объективности. По телевидению прокатилась серия фильмов-разоблачений. Вчерашний кумир миллионов мгновенно превратился во врага нации номер один. Проект закрыли. Счётная палата провела расследование. По итогам, виновным в растратах и хищениях был признан сам Колобок.

Мишин прошёлся по кабинету нервной походкой. Было видно, что эта история близка ему больше, чем кому-то другому.

— Самые милосердные прокуроры требовали для Колобка высшей меры через духовку. Поднялся вой правозащитников. Наиболее либеральные объявили Колобка новой национальностью. Тут уже вмешался Евросоюз. Колобок эмигрировал в Штаты. Под шумок удалось ускользнуть и мне.

— А вы не боитесь нам всё это рассказывать? — поинтересовался Бут.

— И что вы сделаете? — улыбнулся олигарх.

— Я… — растерялся агент. — Да, собственно, ничего.

— Вот поэтому-то я и не боюсь вас, — пояснил Митин. — А также потому, что Ходжинс отзывался о вас как о порядочных людях.

— Хорошо, может быть, вы тогда скажете, где были в ночь с 19 на 20 августа? Есть ли у вас алиби?

— Надо вспомнить. Но, скорее всего, я просто спал у себя дома. А по поводу чего алиби? Кого-то убили?

— Вы что, не в курсе? Все местные газеты пишут об этом!

— Я ещё в России привык не доверять газетной шумихе. Надо сказать, эта привычка меня ещё ни разу не подводила. Так кого убили?

— Колобка убили. Зарезали. Множественные ножевые ранения.

— Да вы что?! — удивление олигарха не было притворным. — Колобок был очень милым существом. Никто бы и не посмел поднять руки на такого обаяшку. Вы уверены, что это именно он?

— Вне всяких сомнений!

— Вот оно как вышло-то… — пробормотал Мишин, — Останки уже похоронили?

— Нет. Да и кто позаботится о нём…

— Я! — заявил олигарх. — В конце концов, я многим обязан этому парню.

— Кстати, а вы не помните, как звали то исчадие ада, которое нанял Шубайс? Журналиста.

— Ту продажную тварь звали Лисин.

* * *

— Интересно, что Лисин приехал в Штаты вскоре после Колобка. Мотался по Америке, надеясь устроиться по специальности. Никто не захотел принять его на работу.

— Почему? Разве его плохая репутация в России имела здесь хоть какое-то значение?

— Сначала нет. Но когда он начал, выражаясь языком русских мафиози, словестно «мочить» заказанных персон, его самого занесли в «чёрный список» все крупнейшие студии страны. Так что остальное время Лисин жил на пособие по безработице. Частенько пьянствовал, правда, не дебоширил. Но самое интересное не это.

— Что же?

— Накануне смерти Колобка Лисин прибыл в Вашингтон. Его лицо попало в камеры наблюдения на автовокзале. Затем следы теряются.

— Уехал в Мексику?

— Вряд ли. Кому он там такой нужен. А вот убийцей он мог быть вполне. Совпадает время. К тому же, он левша, как и искомый преступник. И кроме всего прочего, у него есть мотив.

— Месть?

— В точку! Осталось только найти Лисина. Что не так-то просто.

— У тебя есть эта запись на автобусной станции?

— Да. Что ты хочешь там увидеть?

— Есть одно предположение.

Они медленно шли вдоль берега, изображая гуляющую парочку.

— Ты уверена в этом?

— Помнишь, ты говорил, что иногда преступник возвращается на место преступления?

— Темпи, ну это просто расхожая банальность!

— Я предположила, что раз мотивом нашего журналиста была месть, то совершив её, он потерял цель в жизни.

— Хочешь сказать, что он «потерялся», потому что не покидал округа?

— Более того, скажу, что он не покидал и побережья. Он крутится вокруг места преступления с вопросом, как дальше жить. Возможно, что Лисин даже пару раз попадался нам на глаза.

— Тогда почему мы не можем вызвать полицию и прочесать побережье?

— Они могут его не узнать. Могут перепутать. Я полагаюсь только на себя.

— Ты ведь его даже толком не видела!

— А запись?

— За это время он мог обрасти бородой, перекрасить волосы и прочее.

— Но он не мог подделать свой скелет. Я узнаю его по строению тела. Впрочем, кажется, я уже его вижу.

Она указала на одного из бомжей, гревшихся у бочки с мусором.

— Как его по имени звали?

— Фёдором.

— Фёдор! Фёдор!

Бомж обернулся. В левой руке он держал недопитую бутылку.

* * *

— И что с ним теперь будет? — поинтересовалась Бренан.

— Получит срок. Не пожизненное, конечно.

— А с Колобком?

— А что с ним еще может быть? Ты что, не в курсе?! Мишин всё-таки сдержал обещание.

— Неужели? Вот и говори теперь, что у этих миллионеров нет сердца!

— Ты что! Он такой памятник отгрохал! — Бут показал фото.

— Где?

— На эмигрантском кладбище, конечно. На завтра назначены похороны. Мишин приезжал сегодня забирать останки. Кстати, я надеялся, что ты хоть возьмёшь себе образец ДНК.

— Зачем? Неужели можно надеяться на клонирование Колобка?

— Ну, раз у русских не получилось, может быть, получится у нас. Слышал, у тебя новый ассистент?

— Да! К тому же, на этот раз он русский. Фамилия у него Дедов, кажется.

— А он часом не родственник создателю Колобка?

— Вот уж не знаю… Да и зачем мне это знать! Главное, чтобы человек был хороший!

Темпи ещё раз посмотрела на фотографию памятника. Гранитный шар, символизирующий собой Землю. На лицевой стороне открытая, улыбающаяся рожица. И эпитафия: «Он дарил радость людям».

Александр Кузнецов

Масайские сказки

Сказка для детей изрядного возраста

История первая. День Страуса

огда-то давным-давно Великий Нгурра создал всё. Он создал великую реку Конго, баобаб и леопарда, батат и финиковую пальму, тыкву и человека. Всю Африку, от кончика хвоста геккона до вершины Килиманджаро создал Великий Нгурра и сел отдыхать и пить пальмовое вино.

Но через неделю к нему пришли люди. Все-все — кафры и готтентоты, пигмеи и йоруба, тсвана и канури, банту и, конечно, масаи.

— Нгурра! — сказали они. — Жарко очень! И спать хочется!

А должен вам сказать, что раньше, давным-давно, ночи не было. Как приколотил Великий Нгурра солнце к небу, так оно и висело там. И никто не мог заснуть.

— А что же вы хотите? — спросил Великий Нгурра.

— Кто из нас Великий Нгурра, ты или мы? — сказали масаи как самые наглые. — Придумай что-нибудь!

И ушли.

Великий Нгурра попил ещё пальмового вина и позвал глупого страуса Умадду.

— Оказываю тебе великую честь, — сказал Нгурра. — Будешь солнце на голове носить!

И вот тут всё началось. Страус Умадда глупый. Он возгордился и сказал: «Давай!»

Страус Умадда ещё не понимает, что Великий Нгурра хочет запрячь его на всю оставшуюся вечность. Гордо берёт солнце и надевает его на голову.

— А теперь, Умадда, иди на запад, — говорит Великий Нгурра.

И глупый страус Умадда вытягивает шею и торжественно идёт по небу на запад, к устью великой реки Конго. Всё. Теперь он каждый день будет идти с этим солнцем по небу, подобно белому человеку, который каждый день идёт в какой-то офис, вместо того, чтобы пить пальмовое вино.

А Великий Нгурра зовёт хитрого каймана Чингу и о чём-то с ним шепчется…

Глупый страус Умадда целый день бредёт по небу на запад. Солнце, оказывается, тяжёлое, как слон. Небо — длинное, как анаконда, и пустое, как калебас пьяницы. Страус Умадда устал и спешит скорее достичь запада, где великая река Конго впадает в океан. Он хочет искупаться и отдохнуть. А на берегу лежит хитрый кайман Чингу — он лежит не просто так. Он прикинулся бревном и ждёт глупого небесного страуса Умадду, который несёт на голове солнце.

Глупый небесный страус Умадда наконец-то прибегает к океану. Он, конечно, видит хитрого каймана Чингу, но думает, что это бревно[9]. Страус Умадда упарился в пути. Сейчас он искупается. Вот сейчас, сейчас…

И тут-то хитрый кайман Чингу подкрадывается сзади и кусает его за что попадётся!

И глупый страус Умадда, икнув, с размаху прячет голову в песок. И в Африке наступает ночь.

Все-все — кафры и готтентоты, пигмеи и йоруба, тсвана и канури, банту и, конечно, масаи — все ложатся спать. И не мешают Великому Нгурре пить пальмовое вино.

А утром Великий Нгурра колдовством выдёргивает глупого страуса Умадду из песка, переносит к себе, снова надевает ему на голову солнце и говорит:

— Ну, иди.

История вторая. О том, как Великий Нгурра поздравлял жирафа

Жираф вообще-то поначалу длинношеестью не отличался. Ну, был себе зверёк как зверёк. Чем-то на антилопу похож. Или на оленя. Короче, ничего особенного. Но однажды утром он проснулся и почувствовал, что у него сегодня день рождения.

— А подарки где? — завопил он на всю саванну.

С ветки спрыгнул леопард и сказал:

— На, дарю тебе немножко пятен.

— А ещё? — спросил жираф.

Подошла маленькая антилопа импала и сказала:

— Держи мои маленькие рожки в подарок.

— А ещё? — спросил жираф.

— Ну, ты и наглец, — покачал головой бродивший неподалёку лев. — Ладно, так и быть, сегодня не буду тебя есть. Это мой подарок.

Жираф осмотрел свою новую пятнистую шкурку, почесал свои новые маленькие рожки и решил:

— Маловато будет! — И пошёл на восточное побережье, к истоку реки Конго. Искать Великого Нгурру, Создавшего-Африку. К вечеру добрался.

Великий Нгурра, как всегда, сидел на берегу полноводной реки Конго и пил пальмовое вино.

— А у меня сегодня день рождения! — бодро заявил жираф, неожиданно появившись из кустов акации.

Великий Нгурра чуть не поперхнулся. Откашлявшись, он вежливо сказал:

— Поздравляю.

Жираф принялся ходить кругами. Через полчаса Великому Нгурре надоело это мельтешение, и он нехотя спросил:

— Ну и чего тебе ещё?

— Подарок хочу! — радостно сказал жираф.

Великий Нгурра усмехнулся и сотворил огромный стог сахарного тростника. Жираф чуточку пожевал для приличия, а потом сказал:

— Не, я чего-нибудь такого хочу! Хвост, как у павлина, к примеру. Или львиную гриву! Или хобот, как у слона! Чтобы до верхних листьев дотягиваться было удобно!

Великому Нгурре это надоело.

— Ну, иди сюда, — сказал он.

И ухватил жирафа за уши и потянул, приговаривая: «Расти большой!!!»

А когда Великий Нгурра что-то говорит, это, знаете ли, не пустопорожний трёп.

— Ой, — испуганно сказал жираф с высоты, разглядывая свои копыта, оставшиеся где-то далеко возле самой земли.

— Ещё подрасти хочешь? — осведомился Великий Нгурра.

— Не надо, — тихонько сказал жираф, неустойчиво покачиваясь.

— Ну, тогда иди домой, — сказал Великий Нгурра и помахал жирафу на прощание.

Ну, мораль ясна, как свеженький пальмовый пенёк. Не выпрашивай подарки, а то и пожалеть потом можно!

История третья. О том, как масаи охотились на леопардов

Однажды приехали белые люди и сказали:

— Слышьте, масаи, дело есть.

Масаи охотно побросали свои дела и столпились кучей, чтобы послушать белых людей.

Белые люди сказали:

— Леопардовые шкуры нужны.

— И в чём проблема? — удивились масаи. — Вон, идите в джунгли. Там на каждом дереве по леопарду. На некоторых даже по два.

Белые люди поморщились:

— Во дикари непонятливые, — пробурчали они. — Вы нам приносите шкуры, а мы вам платим. За каждую. По десять баксов.

— Что такое «десять баксов»? — спросили масаи.

Белые люди со вздохом полезли в карман и показали какую-то зеленоватую бумажку.

Масаи из вежливости взяли эту бумажку, покрутили, понюхали, пожевали…

— Невкусно, — сказали они.

Белые люди с ещё более тяжким вздохом убрали общипанную и пожёванную бумажку обратно в карман и предложили:

— Тогда давайте меняться. Вы нам шкуры, а мы вам вкусную волшебную воду с пузырьками.

И дали ящик «Кока-колы». На пробу.

— Согласны! — сказали масаи.

— Мы через месяц приедем, — сказали белые люди, загружаясь в джип.

Разумеется, ни за какими леопардами масаи не пошли. Что они дураки, что ли? Вместо этого они пошли к Великому Нгурре.

Создавший-Африку, как всегда, сидел под пальмой и пил из большого бочонка пальмовое вино.

— Здравствуй, Великий Нгурра! — хором сказали масаи.

Великий Нгурра кивнул в ответ, тщательно закрыл бочонок и приготовился отвечать «Нет!» на очередную просьбу масаи о дармовщине. Но в этот раз масаи его удивили.

— Леопарды в опасности!!! — завопили они всем племенем.

— Что случилось? — удивился Великий Нгурра.

Перебивая друг друга, масаи изложили ему леденящую кровь историю о коварных белых людях, которые пытаются руками самих масаи нарушить хрупкое экологическое равновесие африканских джунглей. Насчёт торговой договорённости они тактично промолчали, делая основной упор на низких моральных качествах белых людей.

— Поубивать их, что ли? — предложил Великий Нгурра, доставая из воздуха здоровенный ассегай.

— Не, — сказали масаи. — Это грубо и неинтеллигентно. Надо как-нибудь покрасивей.

Великий Нгурра машинально открыл бочонок, отхлебнул пальмового вина и сел думать. Масаи тихонько толпились в сторонке и изо всех сил старались не мешать.

Когда небесный страус Умадду донёс солнце до самого запада, Великий Нгурра закончил думать, хитро усмехнулся и принялся колдовать. Сначала он наколдовал сотню леопардовых шкур. Они были очень похожи на настоящие, только очень лёгкие. А если по этим шкурам провести рукой, то раздавался треск и сыпались мелкие искорки. А потом Великий Нгурра наколдовал кучу каких-то бумажек и раздал всем, сказав:

— Если у пришельцев будут претензии — покажете им эти картинки.

Через месяц белые люди, как и обещали, снова появились в африканской деревне.

— Шкуры где? — деловито поинтересовались они.

— Волшебную воду вперёд! — заявили масаи.

Белые люди недовольно скривили физиономии, но послушно разгрузили джип. Составив ящики с «Кока-колой» штабелем, они сказали:

— Тащите шкуры.

— Пожалуйста, — сказали масаи и приволокли те самые шкуры, которые наколдовал Великий Нгурра.

— Масаи, вы что, обалдели? — удивлённо спросили белые люди. — Это же искусственный мех, ему грош цена. И где вы вообще тут его достали?

— Ничего не знаем, — ответили масаи. — Мех? Мех. Пятна есть? Есть. Значит, леопард. Забирайте.

— Та-а-а-ак, — с нехорошей интонацией сказали белые люди. — Жульничаем, значит? Может, с вами надо по-плохому побеседовать?

Тогда каждый масаи взял в одну руку копьё, а в другую — бумажку, которую наколдовал Великий Нгурра. Окружив белых людей, они сунули им в нос бумажки. Белые люди икнули, побледнели, спешно погрузились в джип и исчезли.

Вечером масаи сидели у костров, пили вкусную воду с пузырьками и обсуждали прошедший день.

— Интересно, почему они так испугались? — спрашивали масаи у вождя.

— Видели, какой зверь на бумажке нарисован? — отвечал вождь. — Я такого никогда не встречал. Очень страшный зверь, наверное…

Ну, а текст масаи, разумеется, не читали[10].

История четвёртая. О том, как масаи стащили у великого Нгурры бочонок пальмового вина и что из этого вышло

Масаи народ ушлый. В то время, когда йоруба сажают на делянках сладкий батат, а пигмеи забивают в джунглях слона, масаи не делают ничего. Точнее, они бегают. Они бегают то к пигмеям, то к йоруба и высматривают — не начался ли пир? Когда они видят, что пигмеи завялили слоновье мясо или йоруба пекут батат в золе огромных костров, масаи приходят в гости.

Всем племенем. С собой они приносят маленький-малепусенький калебас пальмового вина. Ну, и поэтому прогонять их вроде неудобно. Масаи ушлые, да.

Однако в конце концов пальмовое вино у них кончилось. И масаи стали думать: где бы добыть ещё? Ну, конечно! Вы же помните, что Великий Нгурра, сотворив всю Африку, сидит у истоков великой реки Конго и ничего не делает, только знай попивает себе пальмовое вино? К нему-то и отправились ушлые масаи.

— Нгурра! — сказали они. — А сотвори нам с десяток бочонков пальмового вина!

Великий Нгурра посмотрел на них неприязненно.

— Пожалуйста! — поспешно добавили масаи.

Великий Нгурра хмыкнул.

— О, Великий Нгурра! — сообразили наконец масаи.

— А зачем вам? — подозрительно поинтересовался Создавший-Африку.

— Мы выпьем его в твою честь! — заявили масаи, не моргнув глазом.

— У вас на плечах головы или сушёные тыквы? — спросил Великий Нгурра.

Масаи тщательно ощупали друг друга, некоторые даже постучали по головам.

— У нас головы, о Великий Нгурра, — сказали они.

— Будете пить в такую жару — заболят! — изрёк Создавший-Африку.

Масаи отошли в сторонку и посовещались.

— Мы выпьем вино в твою честь ночью, когда прохладно! — заявили они, сияя хитрыми улыбками.

— Вот ночью и приходите! — заключил Великий Нгурра.

А всем известно, что ночью Великий Нгурра спит. И очень не любит, когда его будят. Нет, рискнуть конечно можно. Но вот кем ты потом окажешься: койотом, пустынным ежом или червяком на подошве слона — это еще вопрос. Поэтому ночью масаи, разумеется, не стали беспокоить Великого Нгурру по такому незначительному поводу, как бочонок пальмового вина. Они просто втихаря позаимствовали его, шёпотом сказали «спасибо» и осторожно, на цыпочках, удалились.

Когда Великий Нгурра проснулся и увидел, что ушлые масаи стащили бочонок, он очень рассердился. Но торопиться не стал. Бочонок он себе сотворил новый (что ему, трудно, что ли?). Попил спокойно вина и призадумался — как ему проучить воришек? И придумал страшное.

Масаи стали опаздывать. Всюду.

Например. Вот сидят ушлые масаи, как всегда, в зарослях йохимбе и ждут, пока пигмеи пожарят вкусные слоновьи ноги. Ага, видят они, всё готово. Масаи вылезают из зарослей со своим дежурным маленьким-малепусеньким калебасом пальмового вина и, улыбаясь, идут к кострам, чтобы сказать: «А мы в гости!» Но происходит непонятное. Пока масаи идут к кострам, небо уже светлеет, а вкусные слоновьи ноги превращаются в кучу обглоданных предплюсен, фаланг, таранных, пяточных и малых берцовых костей. Сытые пигмеи с лоснящимися животами удивлённо смотрят на масаи и говорят: «А слон уже кончился!»

Масаи разворачиваются и в спешке, толкаясь, бегут к йоруба в надежде поесть печёный батат. Вот же, йоруба только-только закапывали его в горячую золу. Но пока масаи бегут, от батата остаются только разбросанные шкурки, а сытые йоруба сидят и недоумённо смотрят на странных гостей.

Масаи отощали. И им пришлось взяться за ум.

И научились они бегать.

Сейчас масаи — лучшие охотники на антилоп. Носятся за ними с утра до вечера и уматывают несчастных антилоп до такой степени, что те просто падают без сил. Тогда гордые собой масаи устраивают пир. Но в гости никого не зовут. Масаи ушлые.

А Великий Нгурра сидит у истоков реки Конго и спокойно пьёт своё пальмовое вино.

История пятая. О том, как масаи ходили к истокам Конго и как из этого ничего не вышло

У истоков великой реки Конго творилось страшное. Куда девались благодушие и умиротворение, всегда царившие в этом месте? Вода в реке кипела, пальмы вырваны с корнем, а трава выглядела так, словно по ней топталось стадо слонов, поголовно учившееся плясать лезгинку. Великий Нгурра, Создавший-Африку, раскачивался на верхушке единственной оставшейся пальмы и протяжно выл:

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!

И ведь могли бы масаи сообразить, что Великому Нгурре, мягко говоря, не до них! Так нет же! Припёрлись! Ах, ну да. Я же не сказал, что всю эту картину ужасающего погрома наблюдают масаи. Всем племенем. Они в очередной раз пришли о чём-то Великого Нгурру просить.

— Слышь, Нгурра, — сказали они. — Дело есть.

— Ы-ы-ы-ы-ы! — ответил в пространство Великий Нгурра, страдальчески раскачиваясь на пальме.

Кто-то шибко умный, пытаясь привлечь внимание, бросил в Великого Нгурру камнем. Привлёк. На свою голову.

Великий Нгурра от подобной наглости так растерялся, что съехал по пальме вниз. Здесь он опомнился и запустил в масаи камнем величиной со слона. К счастью, ни в кого не попал.

Масаи, закрыв руками головы, попадали на землю и живенько вспомнили, как следует обращаться к Создавшему-Африку.

— О, Великий Нгурра, — завопили они, — не гневайся! Мы с просьбой пришли!

— Чего надо? — гаркнул Великий Нгурра злобно.

— Антилоп надо, — сказали масаи. — Много. Чтоб по всей саванне, куда ни глянь, — антилопы, антилопы, антилопы…

— Зачем? — спросил Великий Нгурра, страдальчески скривившись.

Масаи переглянулись с видом: «Хоть ты и Великий Нгурра, но тупо-о-о-ой!»

— Мы их есть будем, — терпеливо разъяснили они.

— Мясо? — уточнил Великий Нгурра.

— Ага! — довольно закивали масаи.

— Пережёвывать? — еще более уточнил Великий Нгурра.

— А как же! — радостно сказали масаи.

И все, как один, дружно улыбнулись, продемонстрировав великолепные, ровные, белые, жемчужные, зубы.

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы! — взвыл в ответ Великий Нгурра.

И снова полез на пальму, и опять начал на ней раскачиваться, и больше от него ни слова добиться было нельзя. Так масаи и ушли ни с чем. А думать надо! Видно же, что у Великого Нгурры зубы болели.

История шестая. Поющий калабе

Масаи очень не любят рассказывать эту историю. Потому что для этого надо упомянуть того самого, без которого всё это вообще бы не началось. А началась эта история только потому, что один масаи оказался редкостным криворуким растяпой. А остальным масаи за него всё время стыдно…

Однажды людям масаи надоело бегать за антилопами. Они захотели поесть бататовых лепёшек. А поскольку у них нет ни полей, ни делянок, ни мотыг — вообще ничего нет, кроме наглости, — то они пошли к людям йоруба. Естественно, в долг им никто ничего не даст, прекрасно зная, что масаи не вернут. Поэтому масаи решили схитрить.

— Хорошего урожая, почтенные йоруба! — сказали масаи. — Нас послал Великий Нгурра, Создавший-Африку. У него день рождения, и он хочет испечь большую-большую праздничную лепёшку. Но у него кончилась мука, и он просит у вас два-три мешка в долг.

Простодушным йоруба даже в голову не пришло, что на самом-то деле Великому Нгурре сотворить себе хоть три, хоть сотню мешков муки — раз плюнуть. Да и большую-большую готовую праздничную лепёшку, если бы это было правдой, Великий Нгурра тоже сотворил бы одним мановением мизинца. И уж ни в каком случае не посылал бы масаи в качестве посыльных.

Так что наивные йоруба засияли улыбками, проворно принесли пять мешков бататовой муки и просили поздравить от себя Великого Нгурру с днём рождения[11].

Вернувшись к себе в селение, довольные масаи тут же начали печь лепёшки. Но поскольку пекари из них такие же, как земледельцы, а земледельцы, пожалуй, такие же, как физики-ядерщики (то есть никакие), то вместо поджаристых румяных лепёшек у них получились довольно-таки кривоватые и подгоревшие калабе. Каждому по штучке. Впрочем, вполне съедобные. Так что масаи веселились и пировали, сидя на пологом склоне горы Килиманджаро.

И вот тут один из них (да-да, тот самый, криворукий), за которого всем остальным масаи стыдно, ухитрился выронить свой калабе.

Масаи привыкли бегать за антилопами. Но этот калабе покатился так быстро, что самый быстроногий воин не смог бы его догнать. А ещё, стукнувшись о землю, он ожил и запел громкую песню:

— Э-э, йоу, нга, нга, майамбу энгы-ы,

Э-э, йоу, нга, нга, гамамбу энды-ы,

Э-э, у-у-у, нга, нга, ньяга маракохоуга…

Что в переводе означает:

«Я от старой женщины ушёл,

Я от дряхлого воина ушёл,

И вообще от всех вас уйду, злые вы…»

И вот катится калабе по саванне и вдруг встречает гиену.

— Ого! — говорит гиена, — Еда сама навстречу катится. Сейчас я тебя съем!

— Подожди, не спеши меня есть, гиена, — отвечает ей калабе. — Лучше послушай мою песню.

И запел:

— Э-э, йоу, нга, нга, майамбу энгы-ы,

Э-э, йоу, нга, нга, гамамбу энды-ы,

Э-э, у-у-у, нга, нга, ньяга маракохоуга…

А пока гиена думала, не заболит ли у неё живот от поющей еды, калабе укатился.

Катится он по саванне дальше и встречает гепарда.

— Вот это да! — говорит гепард. — Обычно за едой бегать надо, а тут еда сама прибежала. Я тебя сейчас съем!

— Да подожди ты, — отвечает калабе. — Лучше послушай, как я пою.

И запел:

— Э-э, йоу, нга, нга, майамбу энгы-ы,

Э-э, йоу, нга, нга, гамамбу энды-ы,

Э-э, у-у-у, нга, нга, ньяга маракохоуга…

А пока гепард думал, зачем он вообще разговаривает с едой, калабе укатился.

Катится калабе по саванне дальше и встречает опоссума.

— Не ешь меня, опоссум, — кричит калабе с ходу. — Лучше послушай мою замечательную песню!

И запел:

— Э-э, йоу, нга, нга, майамбу энгы-ы,

Э-э, йоу, нга, нга, гамамбу энды-ы,

Э-э, у-у-у, нга, нга, ньяга маракохоуга…

А опоссум был глухой, как тотемный столб. Поэтому ему было совершенно по тамтаму — поёт калабе или нет. Разинул опоссум пасть и зажевал калабе в один момент[12].

Душа есть у всех — у спящего льва, у подгнившего банана, у мшистого камня, лежащего возле водопада Виктория.

У съеденного опоссумом калабе тоже была душа. И конечно она направилась прямиком к Великому Нгурре.

Великий Нгурра, Создавший-Африку, как всем известно, днём сидит у истоков реки Конго и пьёт пальмовое вино. И очень не любит когда люди (будь то масаи, йоруба или банту) приходят к нему со своими мелочными просьбами. А ночью Великий Нгурра спит.

Так, стоп, это неправда. Ночью Великий Нгурра вовсе не спит, а разбирается с душами существ и явлений, которых угораздило погибнуть именно в этот день. Так что душа проглоченного опоссумом калабе вальяжной походкой припёрлась прямо пред очи Великого Нгурры.

— Это как называется? — возмущалась она. — Я единственный в мире калабе, умеющий петь, а тут меня съедает какой-то облезлый опоссум! Негодяй и бездарность, не способный оценить великого искусства! Я требую компенсации!

— Не шуми, — спокойно сказал Великий Нгурра.

— Что значит «не шуми»? — возмутилась душа калабе. — Бвана, ты неправ! Ты вообще хоть слышал, как я пою? Не слышал? Сейчас…

И душа калабе, съеденного глухим опоссумом, запела:

— Э-э, йоу, нга, нга, майамбу энгы-ы,

Э-э, йоу, нга, нга, гамамбу энды-ы,

Э-э, у-у-у, нга, нга, ньяга маракохоуга…

Великий Нгурра терпеливо выслушал и ничего не сказал.

Душа калабе спела ещё раз. И еще. И ещё…

Спустя трое суток Великий Нгурра вздохнул и сказал:

— Ради меня, заткнись. Что ты хочешь?

Душа калабе радостно заявила:

— Хочу на небо! Вместо солнца!

— Ну, уж нет, — сказал Великий Нгурра. — Солнцем я тебя не сделаю. Могу Луной. Только чур ты не будешь петь.

Душа съеденного калабе подумала-подумала и согласилась. Теперь каждый вечер в чёрном африканском небе каталась большая круглая Луна. Время от времени она всё-таки порывалась запеть:

— Э-э, йоу, нга, нга, майамбу энгы-ы,

Э-э, йоу, нга, нга…

— Замолчи!!! — орал взбешённый Великий Нгурра.

Но это ещё не всё. Спустя пару месяцев глухой опоссум, съевший поющий калабе, попался в силок одного охотника. Охотник был весьма ленив и не проверял силки целую неделю, поэтому опоссум на третий день сдох, и его душа, как положено в Африке, отправилась к Великому Нгурре. Великому Нгурре в ту ночь было скучно.

— Ну, расскажи, что у тебя в жизни было интересного? — поинтересовался он у души опоссума.

— Вот однажды я нашёл помойку… — начала рассказывать душа глухого опоссума.

— Не, не то, — сказал Великий Нгурра.

— Ладно, — согласилась душа опоссума. — Другое расскажу. Был я как-то в одной деревне. А там такая роскошная помойка…

— Оставь помойки в покое! — решительно сказал Великий Нгурра.

— А тогда мне не о чем рассказывать, — уныло проворчала душа опоссума.

И в этом момент с неба донеслось:

— Э-э, йоу, нга, нга, майамбу энгы-ы,

Э-э, йоу, нга, нга…

— Заткнись! — рявкнул Великий Нгурра на Луну, которая, как мы помним, была ничем иным, как душой калабе, съеденного когда-то глухим опоссумом.

— Чем-то мне этот кругляшок кажется знакомым… — пробормотала душа опоссума. — Кажется, я его когда-то ел…

— Это мысль! — сказал Великий Нгурра. И подбросил душу опоссума в небо.

Теперь небесный опоссум целый месяц бегает за круглым калабе по небу и откусывает от него по кусочку. А когда он съедает его целиком, калабе начинает петь у него в животе:

— Э-э, йоу, нга, нга, майамбу энгы-ы,

Э-э, йоу, нга, нга, гамамбу энды-ы,

Э-э, у-у-у, нга, нга, ньяга маракохоуга…

Опоссум не выдерживает и выплёвывает круглую Луну-калабе, и всё повторяется снова. И снова, и снова. А Великий Нгурра спокойно сидит у истоков реки Конго и пьёт пальмовое вино.

История седьмая. О том, как масаи чуть не остались без Солнца

Масаи ушлые. Это все знают: и банту, и пигмеи, и йоруба. И в долг им не дают, и в гости не приглашают, и вообще стараются с ними дела не иметь. Потому что масаи постоянно находят неприятностей на свои, как они сами думают, очень хитрые головы. И ещё ладно, когда речь идёт о десятке мешков бататовой муки или двух-трёх жареных бегемотовых окороках. Один раз масаи вляпались в такую историю, что вся Африка им это запомнила.

В один плохой день масаи хотели кушать.

Кушать, конечно, хотят все и всегда, но в Африке особенно. Даже друг друга. Впрочем, так установил Великий Нгурра, и не нам судить. Итак, масаи хотели кушать. И отправились гоняться за антилопами.

Но один из племени масаи был, во-первых, очень ленивый, а во-вторых, у него была припрятана половинка копчёного дикобраза. Он эту половинку накануне у реки нашёл. Тогда ещё не копчёную, понятно. И вот для того, чтобы не идти на охоту, этот лентяй залез на самую высокую пальму и спрятался там. А всё племя убежало искать еду.

Сидит, значит, этот масаи на верхушке пальмы, жуёт копчёного дикобраза, вообще радуется тому, как он ловко устроился, вдруг видит небесного страуса Умадду. Да-да, того самого, который носит на голове солнце.

А ещё только-только начиналось утро, поэтому страус Умадда шёл по небу совсем низко, так что до него можно было чем-нибудь достать. Вот этот масаи его и достал. Кокосовым орехом. Со всей дури.

Конечно, этот глупый масаи совсем не учёл, что перед ним великий небесный страус Умадда, который уже целую вечность носит на голове солнце. Глупый масаи его просто как покушать воспринял. Инстинкт взыграл.

В общем, небесный страус Умадда, получив кокосовым орехом в живот, рухнул на землю, заорал и сунул голову в песок. Страусы так устроены, что если что-то страшное — они голову в песок суют. И ничего тут не поделаешь. Их такими Великий Нгурра придумал. А солнце, само собой, в тот же миг погасло.

Таким образом, в Африке воцарилась нежданная ночь, и небесный страус Умадда в неё и умчался. Сидевший на верхушке пальмы масаи понял, что сотворил что-то плохое, но было поздно. Всё племя, которое как раз вот уже почти догнало парочку вкусных антилоп, тоже догадалось, что произошло что-то плохое. Они кое-как ощупью и на запах вернулись в стойбище и стали разбираться. Разобравшись, они очень сильно отругали того ленивого масаи. Так сильно, что тот через несколько часов отдал душу Нгурре. И честно сказать, так ему и надо.

А масаи зажгли много факелов и пошли просить Великого Нгурру вернуть солнце. Но немножко опоздали, потому что у истоков великой реки Конго толпились уже все-все-все: кафры и готтентоты, пигмеи и йоруба, тсвана и бушмены, банту и канури. И все хотели узнать: что же случилось и где солнце?

Масаи ушлые: они поняли, что их здесь никто не похвалит, и решили сделать вид, будто совершенно ни при чём. Зря. Они как-то не учли, что Великий Нгурра знает в своей Африке всё.

Нет, если бы они пришли я честно покаялись, никаких проблем бы не было. Великий Нгурра-Создавший-Африку — сам по себе хороший. Вспыльчивый, но отходчивый. Ну, поорал бы немного, обозвал бы их термитными выползками и вернул бы солнце. Но масаи решили прикинуться наивными карликовыми ёжиками.

— Слышь, Нгурра, — сказали они, — солнце где?

Великий Нгурра, хоть и знал их как облупленных, всё-таки не привык к подобной наглости. Так что он сперва поперхнулся, потом вытаращил глаза, а потом разом превратил всех хитрецов в опоссумов. Говорящих, правда.

Масаи поначалу даже обрадовались появившимся у них полезным хвостам. Минут пять радовались. Но потом, получив пару раз пинков от стоящих рядом банту, поняли, что опоссумами быть плохо.

— Прости нас, о Великий Нгурра! — заныли они.

— А за что? — приподняв бровь, поинтересовался Великий Нгурра.

— За всё! — решительно заявили масаи.

— Вы зачем птичку обидели? — сурово спросил Великий Нгурра, вытаскивая из подмышки небесного страуса Умадду и гладя его по голове. Страус Умадда довольно закурлыкал, а потом учуял масаи, запаниковал, затрепыхался и попытался убежать.

— Ну, так что? — грозно полюбопытствовал Великий Нгурра.

— Мы больше не будем! — тоненькими голосами запищали опоссумы-масаи.

— Не верю, — сказал Великий Нгурра. — Не вижу усердия в раскаянии.

Тогда превратившиеся в опоссумов масаи стали горестно причитать, мазать морды белой глиной и жевать горькие листья дерева бумбо. Наплакав целое озеро, они снова запищали:

— Прости нас, Великий Нгурра! Нам темно и страшно!

— Ну, хорошо, — сказал Великий Нгурра, превращая их обратно в людей. — Солнце я верну. А вот вас чуть-чуть накажу. Отныне ни один из вас не съест ни единого кокосового ореха. Даже близко к пальме не подойдёт. А если кто попробует — тут же станет опоссумом навсегда. Всё, приговор окончательный, обсуждению не подлежит!

С этими словами Великий Нгурра водрузил солнце на голову небесного страуса Умадды и отправил его в небо. Затем повернулся к собравшимся спиной, давая понять, что разговор закончен, и потянулся к хорошо всем знакомому бочонку с пальмовым вином.

Много веков минуло с той ночи. Специальные белые люди, которые приезжают к масаям посмотреть на их житьё-бытьё и послушать их легенды, часто спрашивают: «Почему у вас такое странное табу — не залезать на кокосовые пальмы?» Но тут словоохотливые масаи сразу хмуро отворачиваются и молчат. Дело в том, что масаи тогда не на шутку испугались. С тех пор они свято блюдут наказ Великого Нгурры.

И поэтому неслучайно, кстати, что там, где живут масаи, больше никогда-никогда не водятся опоссумы.

А Великий Нгурра до сих пор сидит у истоков реки Конго, пьёт пальмовое вино и знает всё-всё, что происходит в Африке. Но почти никогда ни во что не вмешивается.

Отражение отражения отражения

Сказка для детей изрядного возраста

антелеймонов шёл сегодня с работы окольным путём: позвонила жена и истеричным голосом велела купить папайю. Килограмма два. Это означало, что супруга прочитала очередную брошюрку из серии: «Как быть здоровым за смешные деньги» и на ближайшие две недели как минимум свято уверовала в целительные свойства этой самой пресловутой папайи. Теперь семейству предстояло две недели папайной диеты, зрелище папайных косметических масок, бесконечные разговоры о невероятной пользе данного продукта и тому подобное. До тех пор, пока мадам Пантелеймонова не прочтёт какую-нибудь другую брошюрку.

Знакомый ларёк «Овощи-фрукты» оказался закрыт.

— Вот ведь невезенье! — пожаловался Пантелеймонов запертой двери. — И куда теперь?

Отражение в закрашенном стекле послушно разводило руками вслед за Пантелеймоновым, но дать совет не спешило.

Возвращаться домой без папайи было чревато. Пантелеймонов подумал и просто пошёл дальше по улице. Через квартал, завернув за угол, он увидел огромный торговый центр.

— Это ж когда успели построить? — изумился Пантелеймонов, так как точно помнил, что ещё месяц назад здесь ничего не было.

Торговый центр посмотрел на Пантелеймонова сверху вниз и не снизошёл до ответа. Пантелеймонов не стал настаивать и просто взялся за дверную ручку. Отражение в стеклянной двери послушно протянуло руку навстречу. Пантелеймонов шагнул внутрь.

— Ого! — сказал он.

Вместо ожидаемых стеллажей до потолка и гудящих холодильников Пантелеймонов увидел огромное количество отдельных прилавков. Торговый центр внутри выглядел как цивилизованный деревенский рынок.

— Папайя есть? — спросил Пантелеймонов у первого же черноусого продавца.

— Ай, дорогой, всё есть! Виноград-миноград есть, апельсин-мапельсин, урюк есть, самый лучший, да? Слюшай, папайя-мамайя нету! Кишмиш бери, самый свежий, язык проглотишь!

— Нет, спасибо, — отказался Пантелеймонов. — А у кого здесь есть?

— Слюшай, сам ходи-смотри. Я тибе справочный ларёк, да?

Пантелеймонов послушно стал ходить и смотреть. И спрашивать. Папайи ни у кого не было. Дойдя до конца огромного павильона, Пантелеймонов загрустил.

— В соседнем павильоне посмотрите, — участливо заметил прогуливающийся охранник в чёрной форме, кивая на большие двери из затемнённого стекла.

— А там дальше тоже магазин? — удивился Пантелеймонов.

— А как же. У нас гипермаркет, — с гордостью сказал охранник.

Пантелеймонов подошёл к дверям и потянул ручку. Отражение повторило его движение, но как-то нехотя, с запаздыванием. Впрочем, Пантелеймонов не стал обращать на это внимание и перешёл в соседний павильон.

Прилавки стояли чёткими рядами, как школьные парты. Пахло хвоей и рыбой, как, собственно, и должно пахнуть в овощном павильоне. Пантелеймонов покрутил головой и отправился наугад в средоточие прилавков.

— Бабайя есть у вас? — заискивающе поинтересовался он у смуглого продавателя, чьи роскошные усы были заправлены в нагрудные карманы халата.

— Не сезон сейчас у бабайи, знаешь ведь, непочтенный. Или визор не смотришь?

Пантелеймонов прекрасно знал, что у бабайи не сезон, но спросить-то можно.

— Вы почему с покупцом так разговариваете? — сурово спросил Пантелеймонов.

— А все равно покуплять не будешь, — равнодушно ответил продаватель. — И ни у кого не будешь, потому что бабайи сейчас нет. Вызрявывает ещё.

Пантелеймонов раздражённо отошёл, понимая при этом, что продаватель совершенно прав. Но вернуться домой без хотя бы килограмма бабайи было нельзя. Жена не поймёт-с.

«Может, дальше ещё отдел есть?» — подумал Пантелеймонов и пошел к дальним стеклянным дверям.

— Не нашли, что искали? — участливо спросил охранник в полосатой форме. — У нас гипермаг очень большой. Там дальше ещё овощной ангар. Проходите, пожалуйста.

Пантелеймонов глянул на своё отражение в стеклянных дверях. Отражение поморщилось и отвернулось. Пантелеймонов в ответ показал ему язык и проследовал в соседнее помещение.

Яркий розовый свет резанул по глазам. Прилавки стояли чёткими треугольниками. Пантелеймонов уверенно пошёл направо, к самому низкому. Продавюк с дряблым зеленоватым лицом сидел в центре прилавка, обложенный всеми видами съедобных мхов и плодников.

— Туриянги нужны крайне, — кузяво сказал Пантелеймонов.

Продавюк сморщил кожу на лбу и уныло сказал:

— Не доставили. Через два солнца будет. А ныне — голюк полный.

— Обида, — заметил Пантелеймонов. — У других продавюков тоже голюк?

— А как же, — подтвердил зеленолицый. — С одного массива берём. Нету пока.

Пантелеймонов раздражённо выдернул из-под продавюка веточку съедобного мха и демонстративно зажевал, направляясь к дальним зеркальным дверям. Охранник в клетчатом плаще кивнул ему, как старому знакомому.

— Не нашли туриянги? — добрым тоном поинтересовался он. — Бывает. В соседнем отсеке вызнавайте, непременно найдёте. У нас гипромраг очень большой.

У зеркальных дверей Пантелеймонов специально остановился и показал своему отражению некрасивый жест.

— Ты застрял, недодурок? — грубо сказало отражение. — Прошляндывай давай.

Пантелеймонов не стал ругаться — он прекрасно знал, что отражения довольно часто бывают не в духе, особенно в полу-четверг. А сейчас ему нужны были туриянги. Желательно спелые. Пантелеймонов толкнул зеркальную дверь.

В отсеке замечательно пахло свежим аммиаком. Пантелеймонов с удовольствием несколько раз вдохнул и выдохнул.

— Хорошие кондицианы нам поставили, правда? — озвучила начало общения юная симпатичная продавакша. — Интерес какого товара имеете?

— Прулямкисов бы мне, — озвучил Пантелеймонов. — Хоть бы пару лилодраммов. Лучше побольше.

— Сейчас взвешу, — диалогнула юная симпатичная продавакша. — На поллило больше будет, нормально?

— Да-да, согласие, внесомненно, — задиалогил Пантелеймонов, доставая мешочек с платяжками.

Продавакша насыпала прулямкисы в новенький носимчик и протянула Пантелеймонову.

«В широчайшей степени вам благодарен!» — протелепатировал Пантелеймонов. Юная продавакша кокетливо зафиолетовилась.

Пантелеймонов сердечно помахал продавакше щупальцем и пополз в гнездовье. «Хорошо, что я всё-таки купил прулямкисы, — мыслил он. — Старшая самка будет довольна, тем более что нашим личинкам уже как раз пора окукливаться».

Обратный путь через гипермаркет Пантелеймонов проделал быстро, радостно пощёлкивая, жужжа и насвистывая. Войдя в квартиру, он прошёл на кухню и молча поставил пакет с папайей на стол.

— Мог бы и побольше купить, — ворчливо сказала жена. — Где брал-то?

Пантелеймонов задумался. Контуры торгового центра как-то расплывались в памяти. А где, в самом деле, он был? Так и не ответив, Пантелеймонов просто пожал плечами и пошёл мыть руки.

Среди ночи Пантелеймонов подскочил в кровати, тяжело дыша. Личинки начали окукливаться! Старшая самка хлопотала вокруг них, заботливо переворачивая. Щупальца её так и мелькали в полумраке гнездовья. Пантелеймонов ошарашено посмотрел на будильник. Зеленоватые цифры показывали третий час ночи. Супруга в бигудях уютно посапывала рядом.

«Вот ведь приснится же такое!» — успокаиваясь, подумал Пантелеймонов, ворочаясь и подтягивая на себя одеяло.

Он ещё не знал, что эти сны будут приходить снова и снова.

Сумка лепрекона

Сказка для детей изрядного возраста

ало кто знает, чему я посвящаю большую часть своего времени. Вернее, никто не знает, и это хорошо, потому что либо я прослыву чокнутым, либо у меня появятся конкуренты.

Я хочу денег. Да, чёрт побери! Почему кто-то имеет возможность жить в своё удовольствие и плевать на таких, как я, а я должен скромно утираться и пересчитывать несколько жалких медяков, завалявшихся в кошельке? Я тоже хочу быть наверху.

«Работай!» — скажете вы. Не смешите, господа. Большинство людей работает от зари до зари и живёт от зарплаты до зарплаты. «Усердно работай и обретёшь достаток!» Пф-ф-ф-ф! Эти сказки оставьте для бедных, пожалуйста.

Можно, конечно, заняться бизнесом. Но к этому надо иметь талант. У меня, к сожалению, нет ни малейших способностей к коммерции. Знаю, пробовал. Так что этот путь не для меня.

И криминал мне тоже не предлагайте. Себе дороже. И вообще это не моё.

Когда-то давно мне пришла в голову мысль: добыть денег у людей очень и очень трудно, а если не у людей? А?

Начинаете хихикать и крутить пальцем у виска? Вот и молодцы, вот и хорошо. Не верите в существование маленького народца? И не верьте. Не верьте, не надо. Дай вам бог здоровья, почтенные рассудительные реалисты, существуйте в известном вам мире, а я буду потихоньку разрабатывать другой пласт бытия. Я же говорю — зачем мне конкуренты?

Я хочу поймать лепрекона.

Именно поэтому всё своё свободное время я езжу по старинным церквям, монастырям, неделями и месяцами сижу в редких хранилищах библиотек. Мне нужна точная информация о маленьком народце, а не нагромождение перевранных до неузнаваемости легенд. Обрывки и крупицы сведений можно обобщить, и тогда я получу в своё распоряжение безотказный способ. И уж, конечно, когда я поймаю лепрекона, я не стану требовать у него ни эфемерного исполнения желаний, ни умения понимать птичий язык, ни других занятных, но глупых фантазий. Золото и всё тут.

* * *

Я прятался в копне сена. Несколько незаметных колышков образовывали полукруг перед моим убежищем. За колышками была протянута слегка присыпанная землёй верёвка, которая одним концом была привязана к стальной цепи. Да-да, именно хладное железо. Народец холмов не терпит его и боится. Цепь, в ожидании своего часа горкой лежала у меня под рукой.

С приманкой было гораздо проще и одновременно сложнее. Здоровенная кружка, наполненная до краёв хорошим виски, стояла в центре полукруга, распространяя спиртовой аромат на всё поле. Рядом с кружкой я положил пару старых туфель. Довольно сложно было найти именно туфли. Они должны были быть сшиты вручную, из натуральной кожи, без всяких синтетических клеев, без железных гвоздей и пряжек. Можно было, конечно, заказать у сапожника, но тут самое главное: туфли должны были быть ношеными. В общем, у одного фермера нашлись такие, оставшиеся чуть ли не от прадедушки. Чёрт меня дери, если они не обошлись мне дороже тех, в которых разгуливают лондонские денди!

В успехе я не сомневался. В конце концов, вдобавок ко всему у меня было в запасе настоящее заклинание, которое отдавало лепрекона в мою полную власть. Нашёл я его в одной малоизвестной монастырской хронике. Заклинание было на древневаллийском, и заучивал я его целый месяц.

А кроме того, я знал то, чего не знает ни один специалист по средневековому фольклору. Одну милую, но очень важную мелочь.

Лепрекон обязан был появиться. И он пришёл.

Именно такой, как про них рассказывают. Ростом мне по колено, коренастый, в зелёном камзоле. Тревожно огляделся по сторонам, схватил кружку с виски и припал к ней, счастливо булькая, не замечая больше ничего вокруг.

Пора! Я быстро потянул верёвку. Цепь зашуршала в траве, обводя лепрекона зачарованным кругом. Я перехватил приползший ко мне конец цепи. Всё. Мы с лепреконом находились в кольце холодного железа. Мне это безразлично, а он не сможет вырваться наружу ни под каким видом. Я вылез из стога.

— Ну, привет! — начал я.

Лепрекон судорожно допил остатки виски и метнулся бежать. Наткнувшись на цепь, он отпрыгнул и заметался по узкому пространству, то и дело отшатываясь от невидимой стены. Я не торопился. Наконец, лепрекон понял, что изловлен мастерски.

— Чего просить будешь? — хмуро сказал он. — Впрочем, можешь не говорить, сам знаю. Вам, людям, только золото и нужно.

— А как же, — довольно подтвердил я. — Именно оно, родимое. Жёлтенькое такое, звенящее. Давай.

Лепрекон сунул руку в карман и с грустью протянул мне горсть соверенов. Я только поморщился.

— Хочешь мелочью отделаться? — фыркнул я. — Всё давай, которое есть.

Лепрекон помрачнел ещё больше.

— Ну что ж с тобой делать… Пойдём, отведу тебя к своему горшку. Что ж мне так не везёт-то? Шестьсот лет копил, по монетке собирал, ночей не спал, голодал, работал, как проклятый… а тут какой-то шибко ушлый человечишка нашёлся. И ведь придётся всё отдать… Ни на старость не останется, ни на жизнь…

Я вежливо выслушал слёзные причитания и заметил:

— Актёрская игра у тебя, прямо скажем, не на высоте. Халтуришь, братец.

— Уж как могу, — огрызнулся лепрекон. — Вдруг разжалобишься?

— Не надейся.

— Вот уже и не надеюсь. Ладно, что говорить-то зазря. Пойдём, покажу, где мой горшок зарыт.

— Да-да-да, — охотно согласился я. — Конечно, пойдём. Давай расскажу, что будет дальше. Первым делом, как только мы выйдем из круга, ты ломанёшься бежать. Если не получится, то поведёшь меня какими-то буераками, по дороге отведёшь мне глаза и опять-таки смоешься. Если и так не получится, то приведёшь меня к горшку с золотом и, ломая комедию, со слезами на глазах отдашь мне его в обмен на свободу. И уйдёшь. А на следующее утро я с изумлением обнаружу в своих карманах вместо золота кучу прелых листьев. Я всё правильно излагаю?

Лепрекон посмотрел на меня со злобой, но даже и с некоторым уважением.

— Ишь ты, знающий какой попался, — пробурчал он. — Так чего ты хочешь-то? Давай объясню, где горшок закопан, сам сходишь, раз мне не доверяешь, а?

Настало время моего козыря.

— Да ты знаешь, не очень-то мне и нужен твой горшок, — зевнув, сказал я.

Лепрекон удивился.

— А что тогда?

— Сумку давай, — со знанием дела потребовал я.

Лепрекон вытаращил глаза и отпрыгнул от меня. Его затрясло.

— Откуда узнал??? — еле выговорил он.

Я только усмехнулся в ответ. Да, господа. Вот это знание было бесценно. Все эти легенды про закопанный горшок с золотом — чистой воды фикция. Не сомневаюсь, что сам маленький народец эти легенды и сочинил, и всячески поддерживал, чтобы в случае своей поимки откупиться дешёвыми трюками. А я знал, что настоящий клад у лепрекона в сумке. Именно её и следует требовать. Эта информация стоила бессонных ночей, проведённых над старинными манускриптами.

— Сумку! — повторил я.

Лепрекон зашипел от ярости.

— Не отдам! Не могу! Будь ты про…

Дожидаться проклятия я не стал и начал читать заклинание. С первым же звуком лепрекон застыл на месте, и только в глазах его кипело бешенство пополам с отчаянием.

Я закончил читать.

— Ты в моей полной власти.

— Да, — устало отозвался он.

— Отдавай сумку.

— Я умру.

— Ой, неужели, — фыркнул я. — Найдёшь себе новую, золото заново накопишь.

— Я умру.

— Хватит ломать комедию, надоело. Гони сумку, скупердяй несчастный.

В глазах лепрекона появился смертельный ужас, а пальцы, двигаясь сами по себе, начали расстёгивать камзол.

— Ты что её, за пазухой держишь?

— Нет.

Лепрекон расстегнул камзол, бросил его на траву и потянул через голову рубаху.

— Э-э-э… — только и смог сказать я.

На дряблом животе лепрекона виднелась приоткрытая складка.

— Это у тебя, как у кенгуру, что ли?

— Наши предки изначально появились в Австралии.

— Так, а эти сказки про золото лепреконов при чём здесь?

— Золото просто растёт в сумке. Само. В течение всей жизни.

— И много?

— За столетие с фунт наберётся. Мы живём очень долго.

— Стало быть, клад у тебя где-то есть?

— Меня ловили в прошлом веке. Монах. Он тоже знал заклятие подчинения. Я отдал ему всё.

Я не хотел верить. Крушение всех надежд… Может, он всё-таки, несмотря на заклинание, ухитряется лгать?

— Не верю. Отдавай волшебную сумку, мелочь зелёная!

В руке лепрекона появился маленький кинжальчик. В глазах горел страх.

— Не знаю, что ты будешь делать с куском моего тела, но я не могу ослушаться. Грамм триста золота ты там найдёшь, конечно. У жителей восточных островов это называется сеппуку, — тихо сказал он.

Рука лепрекона размахнулась для смертельного удара…

— Стой!!! — громко воскликнул я.

Рука человечка замерла в воздухе.

— Чёрт бы тебя побрал! — выругался я, заученными жестами снимая с лепрекона заклятие. — Чёрт бы меня тоже побрал! Сколько сил потрачено, и всё впустую! На кой ляд я с тобой связался, валлаби[13] ты недоделанный! И я тоже хорош, гуманист несчастный! Ведь читал же — ежели жалостливый, нечего с магией связываться! Тьфу!

Я смотал цепь, открывая лепрекону путь на волю.

— Иди отсюда, сейф ходячий! И не попадайся больше никому! Ведь и за триста граммов зарежут! Вот ведь по-дурацки всё вышло! Что стоишь? Проваливай!

Лепрекон, как ни странно, не спешил уходить. Он неторопливо оделся, не спуская с меня пристального взгляда.

— Сильно жалеешь, что у меня этого пресловутого горшка нет?

— Не то слово… — буркнул я.

— А что отпустил меня, тоже теперь жалеешь?

— Нет.

— Ладно, парень. Оставлю-ка я тебе кое-что на память. Если не дурак, оценишь.

Коротышка наклонился к земле и что-то прошептал. Потом зашагал прочь и через несколько мгновений исчез из виду, будто растворился в траве.

— Скатертью дорога, — проворчал я, отчётливо понимая, что моя затея потерпела полный крах. И вот что теперь? Заняться поиском цветущего папоротника? Так не факт, что и эта легенда тоже выдумка для простофиль…

Тут вдруг земля под моими ногами зазеленела. Я пригляделся.

— Ох, ничего себе! — вырвалось у меня.

Вся полянка, находившаяся раньше в кольце цепи, поросла четырёхлистным клевером[14].

Софья Кузнецова

Местами — осадки

Сказка для детей изрядного возраста

Пролог

ольное небо сопливило мелким дождём и хрипло покашливало громом.

— Учёт и контроль… — учётчик дворцового хозяйства, ведающий столовыми приборами, обмакнул остро оточенное гусиное перо в чернильницу и поставил напротив надписи «Сервиз фарфоровый китайский на 120 персон» птичку. — …крюшонницы хрустальные богемские 12 штук. Серебро столовое: ложечки, украшенные королевской монограммой — одна, две, три… сто восемнадцать, сто девятнадцать… Что такое? Как это? Что за шутки? Не может быть…

Сквозь дырку в облачном компрессе ухмылялась физиономия луны.

I

Тучи обложили небо, как ангина — горло. Третьи сутки сыпал мелкий надоедливый дождь, вязкая сырость проникала во все уголки королевского дворца. Придворные старались ходить на цыпочках, слуги старались не попадаться им на глаза, и даже огонь в камине старался гореть бесшумно. Тишина в покоях королевы звенела, как натянутая струна. Что может быть хуже плохой погоды? О, придворные прекрасно знали, что! Хуже плохой погоды — только Большая Королевская Мигрень. Королева не выходила из своих покоев. Придворный лекарь перепробовал все снадобья, но головная боль победила.

— Хватит! — королева сжала холодными пальцами пылающую от боли голову. — Пора применить старый верный способ.

Для лечения мигрени она использовала древний королевский рецепт: чтобы своя голова перестала болеть, надо отрубить чужую.

В покои неслышно вошёл мажордом, ещё утром испросивший срочной аудиенции.

— Ваше Величество, — дрожащим шёпотом произнёс он, — пропала серебряная ложка из набора, подаренного на свадьбу Вашими венценосными родителями. А так же вилка.

— И это всё? — страдальчески сморщилось Её Величество. — И из-за этого ты смел побеспокоить меня?

— Не всё. Не хватает ещё и столового ножа из того же набора. Я провёл расследование…

— С пристрастием? — королева перестала сжимать пальцами виски и с возрастающим интересом посмотрела на мажордома.

— С ним, Ваше Величество, — поклонился тот.

— И что же? — оживилась королева. — Ну-ну, не бойся, говори.

— Вместе с этим серебром пропала горничная. Слуги доложили, что не видели её уже три дня.

И тишина лопнула! На кухне с грохотом уронили серебряное блюдо с жареными фазанами, нафаршированными перепёлками, ворвавшийся невесть откуда сквозняк захлопал дверями, и расшалившийся огонь в камине весело заплясал, потрескивая и рассыпая искры.

— Поймать воровку и отрубить ей голову! — воскликнула королева.

И с наслаждением пнула подвернувшуюся под ноги левретку.

II

Женщина поднялась по ступенькам крыльца и остановилась возле умывающейся кошки. Солнце, нечастый гость в этих краях, золотило светлые волосы хозяйки и кошачью шёрстку.

— Гостей намываешь? — почесала она за ухом свою любимицу.

— Мррр, — ответила кошка и потёрлась о шершавую руку.

— Опоздала, дорогая, гость уже дома.

— Утро доброе, — из-за ограды выглянула соседка. — Я смотрю, твой старшенький вернулся. Погостить или насовсем?

— Погостить, — вздохнула хозяйка. — Погостить и попрощаться.

— Уезжает? — всплеснула руками соседка. — Куда это он?

— Хозяин его — большой учёный, древности изучает, вот и едет за ними куда-то в жаркие страны. И сына моего с собой увозит, — женщина нахмурилась и поспешила в дом.

— Сынок, — погладила она по светлым кудрям плечистого парня, который расправлялся с утренней овсянкой, — ты уезжаешь далеко и надолго. Не знаю, свидимся ли мы ещё, поэтому хочу отдать тебе это сейчас, — и протянула ему красивую коробку.

Он знал содержимое коробочки с самого детства: по праздникам мать, достав из неё ложечку, вилочку и ножик, давала их подержать своим детям.

— Матушка, оставьте лучше это моим сёстрам.

— Этот набор передаётся в нашей семье из поколения в поколение, и получает его первенец. Мне он достался от моего отца, а ему от его матери. Это семейная традиция, так было всегда. И так будет и дальше! — отрезала мать, очень гордившаяся своей родословной: её прапрабабка служила при королевском дворе.

III

Археологическая партия располагалась рядом с невысоким холмом, опоясанным растительностью и пластами камня самых разных цветов, отчего он выглядел огромным бутербродом, приготовленным богом себе на завтрак. Солнце ещё не дошло до зенита, но жара уже вынудила профессора, руководившего экспедицией, его помощников и слуг — словом, всех белых — убраться в спасительную тень. На раскопе работала партия местных жителей, сухих и жилистых, с тёмными от постоянного загара лицами. Держались они всегда особняком, питались отдельно, языка белых не знали, и всё общение с ними происходило через их вожака, который довольно сносно изъяснялся на европейских языках.

— Начальник, — вожак, как всегда, возник как бы из ниоткуда, — мне передали, что ты хотел меня видеть.

— Садись, — пригласил его профессор, — выпей с нами чаю.

— Нет, — мотнул головой вожак. — Говори, что хотел, и я пойду.

— Видишь ли… — профессор, не торопясь, сделал глоток чая, — видишь ли, мне кажется, что у нас пропадают вещи.

— Так кажется или пропадают? — невозмутимо переспросил вожак.

— Пропадают, — профессор стянул с головы пробковый шлем и вытер ладонью лысину.

— Какие именно вещи?

— Наши личные вещи, но чаще — находки из раскопа.

— Скажи мне, что у тебя пропало? — спокойно спросил вожак. Лицо его, заросшее буйной растительностью, оставалось невозмутимым, лишь подёргивался шрам на левой скуле.

— У меня — часы, У моего слуги — семейные реликвии из серебра. Но главное, что пропадают находки из раскопа. Как ты можешь это объяснить?

— Бог дал, бог взял, — пожал плечами вожак. — Судьба такая. Кисмет.

Солнце, доползя до зенита, стало немилосердным. Воздух был неподвижен, лишь дрожало марево над раскалённым песком.

IV

Все в городе знали владельца лавки в конце кривой улочки, ведущей на городскую площадь, но никто не помнил его настоящего имени. На памяти горожан он всегда был Кисмет. А со временем — старый Кисмет. С утра восседал он в своей лавке, потягивая по-восточному крепкий ароматный кофе и дожидаясь покупателей. Звякнул колокольчик над дверью.

— Мир тебе, — расплылся Кисмет в улыбке навстречу вошедшему. — Как дела? Как здоровье? Что слышно?

— Всё в порядке, — усмехнулся тот, поглаживая бороду. — Вот, товар тебе принёс, возьмёшь?

Старый Кисмет перебрал товар: статуэтка, битый кувшин, тарелка с орнаментом, женские украшения, россыпь мелких монет. Что-то прикинул в уме.

— Себе в убыток… — тяжело вздохнул он. — Себе в убыток и только из уважения к тебе.

Все знали, что Кисмет скупает краденое. А потом перепродаёт втридорога. Но официально старый пройдоха считался антикваром. Он отнёс товар в кладовку.

— Вот ещё возьми… — пришедший развязал другой тюк и высыпал содержимое. На прилавке зазвенели разнокалиберные ложки, вилки и прочая мелочёвка. — Я думаю, ты не будешь внакладе.

— Погубит меня моя доброта, — перекупщик выложил деньги на прилавок и швырнул вещицы в большой ящик к остальному серебру.

— Скуповато платишь, э?

— Я же не спрашиваю, уважаемый, где ты берёшь свой товар.

Белый шрам на левой скуле бородача недобро шевельнулся, и старый Кисмет, вздохнув, снова полез в свой кошелёк.

V

Алекс неспешно копался в груде металлического хлама на прилавке старьёвщика в поисках чего-нибудь для своей коллекции. Он много лет собирал ножи. Коллекция росла небыстро. Пополнять её из антикварного магазина Алекс считал неспортивным. Однако здесь, на восточном «блошином» рынке, иногда попадались весьма занятные вещицы. Он вытащил очередную безделку — изящной формы ложку. Как истинный коллекционер ножей, Алекс был равнодушен ко всем прочим предметам. «Жуткая безвкусица», — подумал он, бросив ложку обратно и продолжая перебирать металлические побрякушки. Наконец, ему попался вожделенный нож, столовый, серебряный, с массивной ручкой, украшенной узорной резьбой. На лезвии красовалось затейливое клеймо. «Стоп… — замер Алекс, — где я видел что-то подобное? Ну, конечно же, ложка!» Снова лихорадочно перебрав весь хлам, он был вознаграждён: отыскалась не только ложка, но и вилка из того же набора.

Дома, включив компьютер, Алекс полез в интернет. Google знает всё: клеймо оказалось монограммой королевского дома.

VI

Папка «Исходящие»:

Привет!

Пожалуйста, простите меня за беспокойство. В моей коллекции обнаружились вещи (серебряный комплект: ложка-вилка-нож), как мне кажется, принадлежавшие двору Её Величества. Будьте добры, напишите в ближайшее время, насколько вас заинтересовал сей факт. Фотографии прилагаются.

Всего наилучшего.

Папка «Входящие»:

Глубокоуважаемый сэр,

Мы были бы очень признательны, если бы Вы могли ознакомить нас с документами, подтверждающими подлинность предметов, фотографии которых Вы так любезно предоставили. В случае положительного заключения мы заинтересованы приобрести их у Вас. Будем благодарны за скорый ответ.

С искренним уважением.

Папка «Исходящие»:

Господа!

Заключение экспертов о подлинности набора прилагается. По их оценкам, его суммарная стоимость составляет $50000.

С уважением.

Папка «Входящие»:

Глубокоуважаемый сэр,

Благодарим Вас за Ваше письмо относительно комплекта столовых приборов. Видимо, этот набор — часть столового серебра, похищенного из дворца в восемнадцатом веке. Хотелось бы получить разъяснение, каким путём Вами были приобретены вещи, о которых идёт речь.

С заверениями в искреннем к Вам уважении.

Папка «Исходящие»:

Господа!

Набор будет выставлен на ближайших торгах аукционного дома «Сотбис», лот 47, стартовая цена S50000. Копия письма администрации «Сотбис» прилагается.

С наилучшими пожеланиями.

Папка «Входящие»:

Глубокоуважаемый сэр!

Мы готовы принять условия, на которых Вы согласились бы передать во владение королевского дома искомый набор. С нетерпением ждём Вашего решения по данному вопросу.

Примите уверения в нашем самом искреннем уважении.

«Конечно, можно было бы получить с них и больше. Намно-о-ого больше. Их Величество вряд ли разорилось бы. Но, стоп, — говорит самому себе Алекс, нажимая кнопку „Отправить“, — не следует гневить судьбу излишней удачливостью».

Эпилог

По крыше тяжело барабанил дождь, а утробные раскаты грома ясно свидетельствовали, что к замку приближается гроза.

— Учёт и контроль… — учётчик дворцового хозяйства, ведающий столовыми приборами, открыв на лэптопе нужную таблицу, поставил напротив надписи «Сервиз фарфоровый китайский на 120 персон» птичку. — Крюшонницы хрустальные богемские 12 штук. Серебро столовое… Ложечки с королевской монограммой — одна, две, три… сто восемнадцать, сто девятнадцать, сто двадцать. Канделябры серебряные в стиле ампир: один, два… восемнадцать, девятнадцать… Что такое? Как это? Боже, что за шутки?

Ослепительным зигзагом сверкнула молния, доказывая, что с юмором у бога всё в порядке.

Борис Куртуазий

Новый старый лад

Сказка для детей изрядного возраста

вук рога заставил дракона подскочить — этого сигнала ему не доводилось слышать уже эдак лет сто — сто пятьдесят.

— Вызов на поединок? Та-та-та! До смерти одного из… хм… осмелившихся, ха-ха, — за десятки лет практически полного одиночества дракон завёл себе манеру шутить и реагировать на собственные шутки. — Ну-ка, ну-ка, посмотрим на это диво.

Из темноты пещеры — логова дракона — донёсся слабый писк:

— Простите… ээ… чудовище? А что это… мнэээ… за звуки?

— Тихо мне! — не оборачиваясь, рявкнул дракон. — Сожру!

Писк сменился шорохом — в пещере прятались путём заползания в самый дальний угол. Дракон презрительно сплюнул и направился к дальнему краю площадки, метров пятидесяти в диаметре, вытоптанной около входа в пещеру. Остановившись там, он вытянул шею и стал пристально вглядываться туда, где между скал извивалась узкая тропа, ведущая к его логову.

— Мать честная! Так и есть — чудо! — сообщил себе дракон. — Рыцарь. На коне. В полном облачении. Что там у нас на щите? Хм… Буква. Буква «фэ». Хитрая такая, витиеватая. Так-так… Это кто у нас такой прыткий? Храбрый такой кто там у нас? Благородный весь из себя такой у нас там кто?! Едва неделя ведь прошла… «Фэ»… «фэ»…. Неужто фон Гробсы? Нет, слишком ленивые… Фойерайсы? Вряд ли. Чересчур богатые… Фишманы? Ни за что, только не эти — слишком умные! Проклятье, кто же это может быть? Пришлый, что ли, какой? Так зачем ему? Король, конечно, за сокровище своё всё на свете отдаст, ну так своему же — не чужому. Чтобы, значит, потом обратно получить… через подати.

Тем временем приближающийся рыцарь снова поднёс рог к губам, приподнялся в стременах и протрубил старинный боевой сигнал — вызов на смертельный поединок.

— Настырный, — заметил дракон, — упорный. Ладно, посмотрим, каков ты в деле, чудо моё.

И он тихо скользнул с площадки на потайную тропу, которая скрытно выводила к основной шагов за двести до входа в пещеру.

Двигаясь бесшумно, с подветренной стороны, дракон сумел подойти почти вплотную к рыцарю, когда тот неожиданно натянул поводья, спешился, потрепал коня по шее и двинулся дальше по тропе пешком, закинув на плечо устрашающего вида двуручный меч. Щит рыцарь держал перед собой, забрало глухого шлема было опущено.

«Ишь, какой! — подумал дракон. — Коня бережёт! Душевно, душевно. А вот я и пошучу, раз такое дело».

Как только рыцарь ступил на край площадки, дракон вытянул длинную шею, приблизив голову к коню на расстояние нескольких локтей, и заревел. Ошалев от ужаса, конь с места взял бешеный галоп и молнией помчался по единственному возможному пути — прямиком к логову и, следовательно, к рыцарю.

— Сшибёт или не сшибёт — вот в чём вопрос, — философски заметил дракон, с интересом наблюдая за развитием событий.

Рыцарь, однако, совершенно не потерял присутствия духа — обернулся, моментально оценил ситуацию, ловко отклонился в сторону, вытянул руку и ухватил несущегося коня за узду.

— Идиот какой! — успел заметить дракон, прежде чем клубы жёлто-коричневой скальной пыли полностью скрыли рыцаря и коня. А когда пыль осела, дракону не оставалось ничего иного, как удивлённо присвистнуть — рыцарь стоял всё на том же месте, крепко зажав узду в кулаке. Коня же силой инерции развернуло на сто восемьдесят градусов. А на камне, словно циркулем, был выцарапан идеальный полукруг — там, где проскользили задние подковы схваченного железной рыцарской рукой коня.

— Крепенький однако, — признал дракон. — Кобылка-то упитанная… Впрочем… тем веселее! Хлюпики скучны и прозаичны. Сейчас мы тебя на прочность-то и проверим. По-взрослому. Со вшивостью вашего брата, собственно, мне давно всё ясно.

Две с половиной тонны мышц, брони и огневых желёз вполне могли позволить себе снисходительное отношение даже к самым выдающимся силачам человечества. Однако рыцарь и тут не выказал даже намёка на смятение.

— Драться будем, презренный похититель младенцев, или лошадиным пугалом подрабатывать? — холодно осведомился он неожиданно звонким голосом.

— Тьфу ты! Юнец сопливый, а туда же! — возмутился дракон. — Ладно. Будет тебе драка, наглый, самоуверенный, консервированный «завтрак дракона»! Готов ли ты умереть? Давай, начинай размахивать своей железкой — человечинка вкусна, когда слегка упремши будет.

И дракон неспешно двинулся вперёд ленивым боевым перешагом, ворча себе под нос:

— «Младенцев», как же… Это грудное чадо коню фору даст по весу… А уж жрёт и подавно больше… Нашёл тоже за кого помирать… Рыцарство-шмыцарство… Кодекс-шмодекс… Дурень с принципами…

Рыцарь, между тем, отступил к центру площадки, скинул щит, уронил меч, сложил руки за спиной и замер.

— Не понял? — буркнул дракон. — Это ещё что за фокусы? Может, ты ещё в ритуальную пляску пустишься? Подними булавку, болван!

И дракон пустил в соперника длинную огненную струю. Рыцарь не шелохнулся. Дракон был уже в нескольких шагах от него, однако это, казалось, рыцаря нимало не заботило.

— В чём дело, забери тебя чума?! — рявкнул дракон, приблизившись настолько, что почти коснулся носом рыцарского забрала. — Ты что же думаешь, я тут буду в «крокодила» с тобой играть? Сейчас башку откушу, и вся недолга!

Потом дракон смотрел на звёзды. Они совсем не изменились с тех пор, как он, совсем маленький, взбирался на скалу и часами смотрел на небо, пересчитывая сверкающие точки. Звёзды были такими же яркими, холодными… Только в этот раз они кружились в сумасшедшем хороводе — и впервые дракон не сумел сосчитать их. Так же, как не сумел заметить могучий апперкот, которым рыцарь наградил его минутой свидания с детством.

Дракон медленно приходил в себя. Он ошалело потряс головой, повел по сторонам невидящим взглядом и сообщил миру:

— Тебе конец! Небо упало на землю и раздавило тебя в лепёшку. Ну, и мне досталось, между делом… Больно!

— Ошибаешься, — звонкий голос ворвался в диалог дракона с миром. — Подумаешь, разок в челюсть схлопотал. Больно ещё не было. Но будет. Избавь себя от страданий — отдай, что украл!

Дракон медленно сфокусировал взгляд на рыцаре и недоверчиво спросил:

— Это что же… Это ты, что ли, меня так приложил?!

— Сомневаешься? — возмутился рыцарь. — Так! Задета моя честь. Следовательно, я буду иметь честь снова задеть твою челюсть.

— Не надо! — быстро попятился дракон. — Я, видишь ли, мудрый. Очень! Почти как Фишманы. А то, что сидит у меня в пещере, не стоит сломанной челюсти, клянусь Интимным Таинством Диплодоков! Забирай скорее! Вот только… Будь так любезен, открой мне своё имя.

— Имя? Открою, не жалко, — рыцарь отстегнул ремешок, снял шлем, и золотые локоны сверкающим каскадом заструились по наплечникам и бригантине. — Антуанетта.

— Клянусь расстройством Великого Орлангура! — вскричал дракон. — Дева! Как же я, старая облезлая ящерица с манией левитации, сразу не догадался! Ведь видел же, видел! Коня на скаку… Огонь до одного места… Все же признаки на лицо! Ну, а роду ты какого, девица? «Фэ» — это кто ж такие?

— Я — магистр Ордена Санкта Фиминистика Апостолика. Вот мой род.

— Дожили… — вздохнул дракон и потёр ноющую челюсть. — Ладно… Забирай уж, раз победила. Я только рад буду. — Он, пошатываясь, добрёл до входа в пещеру и рявкнул:

— А ну-ка, прочь отсюда! Живо! К папеньке!

Послышались шаги и наружу, прикрывая рукой отвыкшие от яркого света глаза, выбрался толстый кучерявый юноша в грязном парчовом плаще с царским вензелем на правом плече. Бочком просеменив мимо дракона, он подобрался к воительнице, встал у неё за спиной и оттуда погрозил дракону пухлым кулаком:

— Ууу, гадина! Конец тебе! Сейчас мы тебя порвём! — юноша властно хлопнул магистра по плечу и сурово взвизгнул. — Повелеваю тебе зарубить наглую тварь! Выполняй!

Как удивительно похожи детские воспоминания человека и дракона! Свистом подозвав коня и легко закинув поперёк крупа увлечённого звёздным хороводом принца, воительница, не касаясь стремян, взлетела в седло следом и молча тронулась в обратный путь.

* * *

— Сволочь ты, хоть и старый друг! — дракон сделал короткую рокировку и перевернул клепсидру.

— Ну, прости ты меня, бога ради! — король «съел» слона и перевернул клепсидру. — Шах. Понимаешь, никто за него замуж не хочет! Даже под страхом смертной казни! А мне на пенсию скоро. Цейтнот, дружище!

— Мог бы и предупредить! А то «героя ищу, героя ищу, сыну наставника»! Подумать только — дева! — дракон потер всё еще саднящую челюсть. — Но уж невесту ты отхватил на славу, старый мошенник!

— Да какое там! Отказалась наотрез! Даже указ не дослушала! — король потёр ноющую челюсть.

— Ай-ай-ай! — мстительно засокрушался дракон. — Ну, надо же! И что же теперь?

Король задумчиво посмотрел на друга.

— Попробую последнее средство, — он достал из внутреннего кармана томик заклинаний. — Указ уже подписан. Вечером в лягушку превращать буду. Может, хоть так пристрою…

Валентин Лебедев

Приключения капитана Селёдкина

Детская сказка

Два капитана

ак и все люди на Земле, капитан Селёдкин в детстве был маленьким. У него имелись любимые мама и папа, которые были постоянно заняты своими важными делами. Лето он проводил на чистом воздухе в деревне у любимой бабушки, где обожал купаться в речке, валяться в стогу сена и, глядя в небо на белые облака, мечтать о том, как в одно прекрасное время он будет плавать по морям и океанам. Для этого надо было только стать большим.

Детство казалось капитану Селёдкину чересчур длинным, постоянно хотелось, чтобы оно уже кончилось и можно было приступить к капитанским обязанностям. Однако мечтай — не мечтай, а пришлось терпеть. В частности, пришлось провести уйму томительных лет в Академии мореплавания, которая всего-навсего подтвердила то, что было ясно с самого начала: Селёдкин — не кочегар и не плотник, Селёдкин — капитан!

В общем, как ни крути, времени на детство оказалось потрачено изрядно. Зато в итоге капитану Селёдкину досталось крепкое здоровье и мудрые бабушкины наставления, которые не раз выручали его в опасных путешествиях.

Главная обязанность и основной служебный долг капитана — каждый знает — открывать новые земли. Селёдкин это как никто понимал. Поэтому, получив свой первый корабль, фуражку, комплект карт, ром, табак и трубку — всё, что положено капитанам — он распорядился немедленно рубить концы и выходить в море. И команда зауважала Селёдкина, сразу почуяла, что не бездельник. Географические открытия пошли одно за другим. До того дошло, что команда уже не знала, какие имена новым архипелагам придумывать. Стали даже по радио конкурсы проводить на лучшее название для новых островов. Другие капитаны сильно завидовали Селёдкину. У многих мореходов и корабли получше были — да не было той удачи, которая с Селёдкиным дружила. И только одна корабельная команда знала, чего на самом деле их капитану вся эта удача стоила, и какой это титанический труд, новые земли открывать. Селёдкин не засиживался, как некоторые, месяцами в массажных кабинетах какого-нибудь Жюлькипура. Или на гольф-лужайках где-нибудь в Лодырбурге не слонялся с клюшкой от скуки. Зайдёт в порт, даст команде пару деньков, чтобы ноги на футбольном поле размяла да посылки с сувенирами домой отправила, заправится пресной водой и вкусной провизией — и снова в поход, в туманные океанские дали.

Целеустремлённый был человек капитан Селёдкин, каких мало. И команда крепко с ним сдружилась. Матросы ни за какие коврижки не расставались с ним. Надо ли говорить, что стал капитан Селёдкин кумиром всех мальчишек, которые, как и он когда-то, мечтали о морских приключениях. Уважали его мальчишки и сильно беспокоились: вдруг знаменитый капитан сам все новые земли откроет — тогда им ничего для подвига не останется!

И вот как-то однажды появилась у капитана Селёдкина мысль проверить, а не затерялась ли какая-нибудь неизвестная земля в одном весьма странноватом удалённом квадрате мирового океана. Давно он в ту сторону поглядывал. Долго ли, коротко ли плыл он на своём корабле сквозь штормы и ураганы с верной и отважной командой, однако не подвело Селёдкина его прирождённое капитанское чутьё: нашлась-таки на самом краю света, в том самом всеми забытом квадрате, неизвестная, ни на что не похожая земля. И что интересно: рыскали в здешних водах, рыскали, а лишь с седьмого захода на фантастические берега наткнулись! Мистика, да и только…

Бросили якорь в одной тихой бухте, вышли на берег и обомлели: до того прекрасна новая страна — никогда не встречали лучше. Пока команда щёлкала фотоаппаратами, решил капитан вглубь прогуляться. Идёт, невиданной доселе красотой любуется, вдруг глядь: странное что-то мелькнуло в небе и скрылось за холмом. «Какое любопытное атмосферное явление, однако!» — заинтересовался капитан и поспешил вслед за этим феноменом. Только на холм поднялся — мать честная! Это кто ещё тут с неба свалился? Обошёл вокруг громадного диска, восхищаясь ладным видом неведомой техники. То, что это — техника, бывалый капитан Селёдкин сразу догадался. Вроде и на земле стоит, а земли не касается! Вдруг — щёлк! — фигура из летательного аппарата показалась. Спрыгнул на землю человек в форме, подошёл смело и говорит: — Здравствуйте, уважаемый. Я — капитан Хэрринг.

Ну, капитан Селёдкин тоже не лыком шит; незнакомца смерил испытующим взглядом и отвечает:

— А я, веришь ли, тоже капитан — капитан Селёдкин.

И пошёл промеж них разговор капитанский. Селёдкин — про моря-океаны рассказал, а Хэрринг свою технику дал рассмотреть и про космос Селёдкину объяснил. У того глаза так и загорелись!

— Я, — говорит, — всю жизнь новые земли открываю, а тут такое дело — КОСМОС!

* * *

Как и все дети на центральной мегастанции Зэта-Ю-5-Эпсилон, капитан Хэрринг родился в пробирке. Когда чуть-чуть подрос, его высушили, одели, как положено, в униформу, присвоили регистрационный номер и отправили набираться ума в Департамент образования.

Знания юный Хэрринг усваивал легко. Однажды он случайно набрёл на раздел древностей и прочитал там один старинный документ о доктрине освоения дальнего космоса. Это сразу покорило его воображение. Идеи, почерпнутые из архива, впоследствии не раз помогали ему в опасных путешествиях.

Кадет Хэрринг проявил настолько незаурядные качества, что был немедленно переведён в спецгруппу секретного Департамента Сигма. Это и определило всю его дальнейшую судьбу в качестве капитана-разведчика на дальних межгалактических маршрутах. А работа эта, надо сказать, ой, какая непростая. Капитан Хэрринг много всяких новых космических миров посетил, везде успешно справлялся. С его приходом в Сигму темпы экспансии резко повысились. Это только кажется, что всё от технологии зависит, а человек лишь приложение к ней. Может быть, в каком другом деле оно и так, но только не в работе космического разведчика. Утвердится ли человечество на новых рубежах Вселенной, всегда от первого визита зависит. А первый рывок целиком определяется мастерством и самоотверженностью капитана.

Вдосталь помотался капитан Хэрринг по космическим окраинам. И вот однажды вызвало его высокое начальство и говорит:

— Давным-давно тому назад потерялась связь с одной далёкой-далекой колонией. Что случилось с переселенцами — так и осталось загадкой. Надо бы этот необъяснимый случай проверить как следует и заново установить связь с потерянной планетой, Лучшей кандидатуры, чем вы, капитан, для этого задания нет. Очень рассчитываем на ваш опыт и умение…

Прибыл капитан Хэрринг на самый край галактики с большими приключениями. Несколько раз на волоске от гибели был. Сложный выдался маршрут. А когда огляделся на месте — так и ахнул! В какие только уголки космоса не забрасывали его, но такой красоты он ещё никогда не видывал. И особенно прекрасна была третья планета — ни дать ни взять живая голубая жемчужина. Исследовал капитан Хэрринг все объекты, но нигде, кроме третьей планеты, людей не обнаружил. А на третьей планете города с орбиты разглядел и прочие приметы цивилизации — живут люди, не тужат. Стал тогда капитан Хэрринг искать: что же случилось, почему вдруг связь потеряна? Нашлись и силовые установки, и весь комплекс телепортации. Модели, конечно, до смешного устаревшие, но на сигнал сразу откликнулись. Стандартный вариант на подводной платформе. Оборудование — в порядке, словно только его и дожидалось. Умели люди в глубокую старину технику на совесть делать! Почему же связь потерялась? Однако не дело разведчика рассуждать. Всё, что от него требуется — активировать транспортные каналы. А тогда уж прибудут те, кому положено — сами разберутся, что за дела тут творятся. И капитан Хэрринг дал спрятанной технике команду на всплытие. И до того прекрасна была голубая планета-жемчужина, что не удержался капитан и решил побывать на её поверхности…

* * *

Присмотрелись капитаны друг к другу и прониклись взаимным уважением. Отвечает капитан Хэрринг капитану Селёдкину:

— Новые миры я вам, коллега, не обещаю, но предлагаю кое на что с ближней орбиты полюбоваться.

Капитан Селёдкин моргнуть не успел, как остров прямо у него на глазах стал стремительно удаляться и в тот же миг стал размером не больше пуговицы. А прямо перед глазами распахнулась во всю необъятную ширь родная планета. От такой грандиозной картины аж дух перехватило. В любой самый свирепый шторм капитан Селёдкин всегда твёрдо у штурвала стоял, а тут впервые за всю жизнь ноги ослабли. Плюхнулся он в чужое пилотское кресло, ворот кителя расстегнул и фуражку на затылок сдвинул в полнейшем восхищении. Стал во все глаза каждый уголок на планете разглядывать, знакомые острова и океаны узнавать. Планета медленно поворачивается, а капитан Селёдкин пальцем на материки и архипелаги показывает и приговаривает: «Вот здесь и здесь я бывал! А вот это и это я открыл…» А потом вдруг встрепенулся:

— А вот здесь, вот в этом самом месте живёт-поживает моя любимая бабушка Софья Антоновна.

Капитан Хэрринг включил электронный омнископ — на экране дом деревенский возник, огород, калитка бабушкина и сама старушка на лавке. Сидит себе, на солнышке греется, на коленях котёнка игривого ласкает. Защемило у капитана Селёдкина сердце:

— Любезный ты мой звёздный капитан, будь другом! У тебя такая расчудесная техника! Очень я хотел бы с бабушкой повидаться и тебя с ней познакомить.

— Нет проблем, — отвечает Хэрринг с улыбкой.

Через минуту-другую, чтобы не испугать старушку, приземлились они тихонько в сторонке и по тропинке от реки к дому вышли. Обрадовалась Софья Антоновна, обняла внука и говорит:

— А мне в аккурат вчера вещий сон снился! Вот я тебя с твоим товарищем и сижу-выглядаю. Не обманул сон-то! Я для вас и баньку истопила, и твоих любимых вареников с вишней состряпала. Ну, пойдёмте в дом, соколики. Пойдёмте! Небось, умаялись, новые земли открываючи…

После баньки капитаны сбегали на речку, поплавали наперегонки. Хэрринг Селёдкину ни в чём не уступил и за это получил от него в награду запасную капитанскую фуражку, что у бабушки с давних походов хранилась. Затем снова попарились в охотку.

— Всякие жюлькипурские массажи да лодырбургские гольфы супротив нашей баньки — всё равно, что креветка перед кашалотом. Ты уж мне поверь! — авторитетно заявил Селёдкин, нахлёстывая Хэрринга берёзовым веничком. — Для здорового духа первейшая вещь!

А Хэрринг и не спорил: такого беспредельного счастья он в своей жизни не знавал никогда! Ещё ему понравилось валяться на душистом стоге сена и смотреть, как проплывают в небе причудливые белые облака. Ну, а вареники с вишней и сметаной его просто покорили…

Команда же тем временем с ног сбилась: шутка ли, капитана потерять! Все, от боцмана до кока, переполошились, стали таинственный остров вдоль и поперёк прочёсывать. Весь день горевали. Наконец, на закате, увидели спускающуюся с неба подозрительную посудину. Понятное дело, сразу насторожились. Ан, видят — выходит из неё любимый капитан, цел и невредим, да ещё и со счастливой улыбкой до ушей. Говорит:

— Простите покорно, друзья мои, что заставил вас беспокоиться. Не было никакой возможности удержаться! Очень хотелось хоть раз в жизни в космос слетать. А вот, прошу любить и жаловать, это — капитан Хэрринг. Наш человек!

Тут рядом с ним вторая фигура объявилась. Команда давай глаза кулаками тереть — то ли мираж, то ли колдовство какое? Стоят в обнимку два коренастых крепыша, оба в капитанских фуражках, и оба как две капли воды на Селёдкина похожи! Боцман, стреляный воробей, один не растерялся. Подошёл бочком и вкрадчиво поинтересовался для проверки: а трубка ваша, мол, где? Расхохотался капитан Селёдкин, аж за живот схватился. Еле отдышался и говорит:

— Эх, Семёныч, старый ты лис! Тебе ли не знать, что я табака сроду не курил? Трубка моя давно во Всемирном музее капитанской славы хранится!

— Ура! — радостно закричал боцман, и все дружно подхватили. Признала команда своего капитана! А кок тут же помчался на камбуз макароны по-флотски разогревать…

Жюлькипурские зонтики

Как свидетельствует запись в корабельном журнале, сделанная твёрдой рукой самого капитана Селёдкина, история эта произошла посреди Моря Недоразумений, в той части света, где, как известно, в силу природных аномалий, зона таинственной непредсказуемости и запредельной нестабильности простирается на сотни миль в разные стороны. Образовалась она как своеобразный побочный эффект — что-то вроде стихийной резервации, где нашли себе приют всяческие несуразности, вытесненные отовсюду победами научного прогресса. На лоциях это всего лишь пустынная часть мирового океана с одним единственным крохотным островом. Скучились там несуразности в ожидании, когда для них придумают подходящую науку, которая укажет, наконец, каждому из них законное место. Здесь нельзя положиться ни на компас, ни на какие иные приборы. Да и здравый смысл, если честно, не всегда помогает. Потому плавать в этих местах может отважиться только чрезмерно любопытный новичок, либо уж совсем старый и опытный мореход. Обычные же судоводители обходят этот район стороной. Стоит лишь стрелке компаса нервно дрогнуть на незримой границе, как бдительные штурманы от греха подальше круто поворачивают в обход…

* * *

Ввиду временной бесполезности навигационного оборудования, бывалый капитан Селёдкин, который в последнее время один только и умудрялся плавать здесь прямым маршрутом, ориентировался не пойми каким способом. А на все дотошные вопросы, пряча в усы лукавую улыбку, всегда отвечал только одно: «Интуиция!»

В истории мореплавания было время, когда записи в корабельном журнале могли быть чем угодно: и философским трактатом, и хроникой лирических настроений. Снятые астролябией долготы и широты зачастую просто тонули меж густых строк в пучине мыслей и чувств. Но жанр этот из века в век иссыхал, мельчал и теперь уже редко когда служит хранилищем душевных эмоций. Запись капитана Селёдкина была лаконичной и бесстрастной, в стиле прагматичного нового времени: «14 сентября. Четверг. 14:12. При ясной погоде курсом зюйд-зюйд-ост в небе проследовала большая стая пёстрых зонтиков».

Корабельная команда, давно привыкшая ко всякого рода недоразумениям, больше посматривала в сторону камбуза, откуда мощными струями по палубе расползался умопомрачительный запах компота и жареных котлет, нежели на перелёт каких-то аномальных зонтиков. Лишь юнга Земляникин по молодости и неопытности стоял с вытянутой шеей и открытым ртом, судорожно вцепившись в шкоты и таращась в небо с изумлением.

Капитан Селёдкин посмотрел вслед удаляющейся стае, ещё раз перечитал свежую запись в журнале и нашёл её исчерпывающей. В этот самый миг перед наблюдательным мостиком что-то промелькнуло и с шумом плюхнулось на палубу. Это что-то оказалось большим видавшим виды зонтом, яркий узор которого говорил о его несомненном жюлькипурском происхождении. Сквозь прорехи было плохо видно, но под ним барахталось ещё кое-что, живое и мохнатое. Первым на месте происшествия оказался проворный юнга. Он ловко подхватил зонт и продемонстрировал капитану находку.

Вцепившись четырьмя лапами в рукоять, визжа и отбиваясь от юнги длинным толстым хвостом, на зонте висела мартышка. Судя по всему, яростная схватка зонта и мартышки продолжалась давно.

Если бы мартышка не освободила задние лапы, чтобы пнуть Земляникина, строптивому зонту вряд ли бы удалось вырваться и улететь. Но ему повезло. Рванувшись всеми своими струнами, он выскользнул сразу и из ослабевших лап обезьяны, и из загорелой руки оторопевшего юнги. Быстро взмыв в небо, зонт помчался вдогонку за стаей, победно трепеща на ветру лохмотьями прорех.

А мартышка осталась сидеть на палубе.

— Так-так! Это что ещё за заяц на борту? — гаркнул подоспевший боцман Дудкин.

— Это, Альберт Семёныч, не заяц — это обезьянка с зонтом приблудилась, плюхнулась с неба! — браво доложил юнга Земляникин, косясь на драчливую мохнатую гостью. Подбежал еще кое-кто из команды.

— Раз не числится в корабельном списке — значит заяц! — категорически пробасил боцман.

— Что-то я не вижу никакого зонта… — засуетился весёлый кок Цыбульченко, отряхивая с рук остатки муки.

— Зонт только что улетел, — пояснил юнга и показал рукой в направлении зюйд-зюйд-ост.

— Эх! Крепче надо было держать! — вздохнула мартышка и, надув щёки, с опаской отодвинулась на край палубы: — Что теперь заставите, в море топиться?

То, что мартышка оказалась говорящей, опять же не удивило никого, кроме юнги. В водах Моря Сплошных Недоразумений видели и не такое!

— Зачем сразу топиться? — напустил на брови строгость боцман. — Сейчас у капитана спросим.

Капитан ответил:

— Мы не пираты и не работорговцы. Мы — исследовательское судно. Принять мартышку по закону морского гостеприимства как потерпевшую кораблекрушение. Ответственным за её пребывание на судне назначаю юнгу.

Затем посмотрел из-под руки на горизонт и по-свойски поинтересовался:

— А чего это они вдруг у вас в Жюлькипуре разлетались?

— А что же им ещё остаётся, когда колдун Рагунатх на них летучее заклятие наложил! — откликнулась мартышка.

— Опять этот злыдень Рагунатх! — неодобрительно покачал головой боцман Дудкин.

Из камбуза потянуло подгорающими котлетами, и кок Цыбульченко помчался спасать сковородку, успев на ходу выкрикнуть: — «Ах, чтоб ему кайенского перцу в две ноздри!» У него на вредного жюлькипурского колдуна имелся свой большой зуб…

— Давно летят? — уточнил капитан.

— С рассвета.

— Думаю, в этом следует разобраться. Придётся тебе, мартышка, рассказать нам всю историю по порядку. Ты не против? — Капитан Селёдкин кивнул помощнику, чтобы тот перехватил штурвал, и широким жестом пригласил всех в кают-компанию.

Через пять минут в кают-компании было не протолкнуться. Послушать о новых кознях колдуна собралась вся свободная от вахты команда и единственный пассажир, которого капитан Селёдкин взялся доставить из Лодырбурга на остров Невезения. Профессор Королевского университета Зуд Настырлихсон, человек большой учёности, направлялся на затерянный в Море Сплошных Недоразумений единственный остров для того, чтобы скрупулёзно и самым решительным образом изучить затаившиеся там аномалии, объяснить необъяснённое и тем самым положить конец бессилию науки перед остатками суеверий. Узнав о происшествии с жюлькипурскими зонтиками, профессор тут же пренебрёг сиестой и примчался в кают-компанию с видеокамерой. При виде объектива мартышка в страхе забилась под стол и категорически отказалась от видеосъёмки. С трудом уговорили её не возражать хотя бы против миниатюрного диктофона. Пока профессор Настырлихсон бегал туда-сюда, с кухни принесли газировку и фрукты. Обстановка в кают-компании стала похожа на солидный научный симпозиум.

— Мы, мартышки, сразу почувствовали неладное. Нам с городских крыш всё видно! — быстро умяв пару бананов от кока Цыбульченко, жертва кораблекрушения начала свой драматический рассказ. — Четыре дня назад коварный колдун Рагунатх снова объявился в славном городе Жюлькипуре. У городских ворот он скрыл от властей своё истинное обличив и назвался почтенным купцом. Понятное дело, все окрестные мартышки сразу принялись за ним шпионить. А вскоре удалось подслушать тайный разговор двух городских негодяев — Гунды и Джаса…

— Эти прохиндеи вечно шляются на пристани и выпрашивают у матросов папироски, — громко проворчал боцман. — Уж я их сколько раз гнал в три шеи от нашего трапа!

— Угу, — мартышка запнулась и опасливо посмотрела на боцманский свисток. Все поняли, что ей он был тоже отлично знаком. Капитан Селёдкин многозначительно кашлянул и показал Семёнычу под столом кулак. Боцман смутился. Юнга Земляникин вспомнил, как боцман гонял шкодливых обезьян по палубе во время последней стоянки в Жюлькипуре, и прыснул от смеха. Тут и вся команда дружно загоготала.

— Джентльмены! Это есть грандиозный научный интерес! — укоризненно воскликнул, ломая язык и недоумённо озираясь, профессор Настырлихсон. Команда засмеялась ещё громче.

— Прошу всех соблюдать приличия, — остудил веселье капитан и, взяв у юнги мандарин, протянул его мартышке. Все тут же смолкли, а мартышка шустро ощипала фрукт, запихнула дольки за щёки и, успокоившись, неожиданно спросила:

— Известно ли достопочтенным господам, что означают лёгкие белые облачка, порхающие на краю неба?

Стоявшие рядом с иллюминаторами матросы тут же высунулись наружу. Остальные все, как один, посмотрели с немым вопросом на капитана.

— Эти невинные облачка означают, что вот-вот, со дня на день, начнётся сезон муссонов, — авторитетно сказал Селёдкин, и команда в очередной раз с гордостью убедилась, что их капитан не промах.

— А имеют ли господа мореплаватели представление, что такое дождь в разгар муссона? — вновь спросила мартышка и сама же ответила: — Нет-нет! Господа матросы совсем не представляют, что такое тропический ливень в разгар муссона! Это, чтоб вы знали, очень страшное бедствие, когда улицы Жюлькипура превращаются в бурные горные реки, и обильные дождевые потоки уносят в море тростниковые лачуги бедняков. А каждый, кто окажется столь неблагоразумен, что высунется из укрытия без зонта, обречён промокнуть до костей и, возможно, даже погибнуть от простудной лихорадки.

Моряки притихли, а мартышка продолжила свой прерванный рассказ:

— Как выяснилось, Рагунатх тайно дожидался большого каравана из страны Халяв-Чин. Есть такая далёкая страна за высокими горами. Чтобы раньше времени не привлекать к себе внимание, колдун поручил городским негодяям Гунде и Джасу купить втихаря просторную лавку на городском базаре, и сам в скором времени собирался там торговать. Ночью, когда уснули сторожа с колотушками, Рагунатх прокрался на базарную площадь и стал творить чёрное дело: закрутился волчком, выпустил из рукава летучих мышей и прошептал на луну своё заклятье. И на вторую ночь сделал то же самое. А на третью ночь мы, мартышки, его раскусили: всем зонтикам в Жюлькипуре он своими чарами внушил, будто они перелётные птицы и должны немедленно улететь в дальние края!

— Какая подлость! — не вынес возмущения юнга Земляникин, первым догадавшийся, в чём суть злодейства. — А торговать он собирался импортными зонтиками! Как пить дать!

— Точно! — поддакнул боцман Дудкин. — Причём втридорога!

— А импортные зонтики как же? — удивился кок Цыбульченко, метавшийся между камбузом и кают-компанией.

— Видимо, у них иммунитет, раз они импортные, — предположил судовой врач.

— Было только одно средство против этого колдовства: удержать от полёта главный балдахин из дворца махараджи. Поверьте, мы честно хотели спасти город. Мы очень старались! Но не удалось… — вздохнула печальная мартышка. — Зонт махараджи такой могучий! Меня унёс, как пушинку. Вот, он видел! — Мартышка ткнула в бок юнгу.

— Бох мой! Но куда? Куда же они мох улетайт? — всплеснул руками профессор, роняя под ноги свой диктофон.

— На свете есть только одно место для перелётных зонтиков. Думаю, господин профессор, вы с ними скоро встретитесь, — пророческим тоном сказал капитан Селёдкин и добавил: — А ты, мартышка, чертовски везучая. Не только в море не утонула, но и скоро будешь дома. Завтра мы швартуемся в Жюлькипуре.

Затем повернулся к доктору Грошикову:

— Кажется, горожанам понадобится наша помощь. Готовьте-ка, голубчик, семь бочек микстуры от простуды…

* * *

Вопреки ожиданиям, обстановка в городе выглядела не так уж и трагично. Скорее даже наоборот! По мокрым улицам Жюлькипура, невзирая на ливень, там и сям сновали неунывающие жители. А на их плечах, расправив крылья, чинно восседали сонные цапли. И, похоже, жителям Жюлькипура это нравилось. По крайней мере, очереди за халявчинскими зонтиками у лавки Рагунатха не наблюдалось, а сам он одиноко сидел под тростниковым навесом кислый и злой…

Глядя на городскую идиллию, капитан Селёдкин сакраментально изрёк:

— Если где-то зонтики возомнили себя цаплями, то непременно рядом найдутся цапли, которые считают себя зонтиками.

— Браво, мистер Сильоткин! Вас надо немедленно поздравляйт! Вы открыть новый натуральный закон! Брависсимо!

— Какой-какой закон? — переспросил вездесущий юнга, закрываясь от дождя бушлатом.

— Капитан только что открыл новый закон природы, — пояснил доктор Грошиков и тут же, ввиду явной ненадобности, велел матросам катить бочки с микстурой назад в трюм.

— Это мировой открытий! Я должен срочно телеграфирувайт Корольевский академий! — засуетился профессор Настырлихсон. Сдёрнув чехол со своего зонтика, он смело шагнул под струи безудержной тропической стихии. Прежде чем кто-либо смог что-то понять, профессорские штиблеты уже мелькали высоко в небе.

— Ещё один жюлькипурский зонтик! — ахнул юнга.

— Mamma mia! — донеслось из-за туч.

Капитан Селёдкин остался невозмутим:

— Ну что ж! Я вижу, профессор уже на пол пути к своему острову. Осталось доставить его багаж.

Глядя на мокнущий под дождём город, мартышка молчала. Вне аномальной зоны она уже ничего не могла сказать. Но ей явно хотелось поскорей найти какую-нибудь подходящую цаплю…

Великое географическое открытие, или суета вокруг фуражки

Как-то давно, ещё по молодости, окрылённый первыми географическими успехами, загорелся капитан Селёдкин отыскать на просторах далёких морей загадочную страну Тамтудандию. Про неё с древних времён много легенд ходило. Но в последние лет триста она, вообще-то, считалась просто сказкой. Поэтому мало кто верил, что Тамтудандия взаправду существует. Кабы не случай, она бы, скорей всего, до сих пор неоткрытая была. Случай же с капитаном произошёл вот какой…

Пока команда под руководством боцмана загружала в порту Жюлькипура трюм бригантины мешками с изюмом и кофе, закупленными запасливым коком Цыбульченко для дальнего плавания, Селёдкин, любопытства ради, отправился с двумя матросами побродить по городу. Это сейчас ему в Жюлькипуре каждая пальма знакома, а тогда всё внове было.

Шли моряки, во все стороны головами вертели. На узких улочках гремели бубны и барабаны, смуглолицый местный люд суетился, спешил во все стороны сразу. На берегу мутного ручья тонконогие юноши в ярких набедренных повязках стирали бельё, прилежно шлёпая мокрыми тряпками по каменным плитам. Работали весело, со сноровкой, то и дело перекрикиваясь на картавом жюлистанском наречии. В птичьих лавках за прутьями щебетали разноцветные попугаи. У стены древнего храма благоухал пряными ароматами небольшой рынок, шла бойкая торговля мандаринами, плодами манго и папайи. На повозках с огромными деревянными колёсами блестели под солнцем гирлянды цветов и горы фруктов, достойные кисти живописца. Белозубые мальчишки отмахивались павлиньими перьями от роящихся мух и дерзко торговались с дородными покупательницами в пёстрых сари. Напротив лачуги брадобрея сидел, закинув ноги за голову, темнокожий факир в ярко-оранжевом тюрбане. Пронзительно визжала бамбуковая флейта — из плетёной корзины, растопырив капюшон и беспрестанно ощупывая воздух тонким раздвоенным языком, выгибалась очковая змея.

Когда солнце выкатилось высоко к зениту, городской гомон стих, улицы опустели: жители поспешили укрыться от нестерпимого зноя под крышами своих жилищ. Вдруг неподалёку от храма моряки приметили странного человека с орлиным носом и безумным блеском в глазах. Воровато оглядевшись, он ловким движением расстелил перед собой какой-то коврик, торопливо уселся на него и, подмигнув морякам, взмыл в воздух. Вероятно, впоследствии это можно было бы списать на немилосердную полуденную жару и мираж, если бы незнакомец, промчавшись мимо, не сорвал с головы капитана фуражку. Таких вольностей ни один юнга не потерпит, а уж капитан тем более. Селёдкин, между прочим, не уступал в силе и ловкости даже знаменитым лодырбургским циркачам братьям Цугунфухманам. Метнул, не раздумывая, в летающего жулика только что купленный арбуз — и не промахнулся! Настигнутый увесистым полосатым арбузом, тот, конечно, не ожидал такого поворота событий, потерял от удара равновесие, выронил капитанскую фуражку и с отчаянным криком свалился куда-то по другую сторону каменной стены, отделявшей территорию священного храма от суеты города. Фуражка и коврик вместе с ошмётками арбуза упали в дорожную пыль. Отряхнув спасённый головной убор и проверив, на месте ли краб с золотыми якорями, капитан пригляделся к распластавшемуся рядом коврику: «Хм! Интересно, как эта штуковина летает? Должно быть, полезная вещь. А хорошая вещь в морском хозяйстве всегда пригодится…»

— Полагаю, братцы, трофей этот — наш по праву!

— Так точно, капитан! — Проворный матрос Гримулько тут же аккуратно скрутил коврик в рулон.

* * *

На другой день капитан снова отправился в город. Надо было пообщаться с одним местным знахарем, приобрести для незабвенной бабушки Софьи Антоновны полезных порошков от старческих недугов. Старушка те порошки сильно хвалила и талант жюлькипурского знахаря от всей души уважала — всякий раз посылала ему через внука приветы из своего далёкого хутора. Превзошёл жюлькипурский знахарь Антоновну по лечебной части, по всем статьям превзошёл — она-то всё больше по-простонародному обычными травами себя поддерживала, А как стала те порошки пить — сразу про все хвори забыла и годков двадцать с плеч сбросила.

Пока по крутым горным улочкам на другой конец города поднимались да пока назад топали, матросы, которые пошли вместе с капитаном, в пыльной городской толчее уморились чуток, поотстали. Решил Селёдкин сбавить ход и подождать своих спутников под тростниковым навесом маленькой придорожной харчевни. Заодно и жажду утолить. Заказал себе знаменитого жюлькипурского чаю. Чай тот местные слоноводы придумали. Кто его выпьет, сам, как слон, силой наполняется.

Сидит Селёдкин в шезлонге, товарищей дожидается, чай из большой глиняной кружки прихлёбывает — аж пот из-под фуражки в семь ручьёв. Сверху солнце припекает — изнутри горячий чай. Сущее пекло! А Селёдкин, знай себе, от удовольствия млеет. Осушил кружку, китель расстегнул и фуражку в сторону отложил. А того не видел, что горбоносый трактирщик с его фуражки хищных глаз не сводит. В общем, не заметил капитан, как. задремал в беспечности. А как проснулся — понять не может: где он, сколько времени прошло, и почему вокруг кромешная мгла?

* * *

Меж тем горбоносый злодей поспешил объявиться в порту. Поднялся по трапу на борт «Софьи» и потребовал, чтобы вахтенный матрос отвёл его в капитанскую каюту.

— Извините, но капитана сейчас нет. Если у вас к нему дело, придётся маленько на берегу обождать, — ответил матрос.

— Как разговариваешь с капитаном, болван! — заорал горбоносый и демонстративно напялил на себя капитанскую фуражку с золотыми якорями. — Да будет тебе известно: теперь я здесь капитан!

— На этом судне может быть только один капитан — капитан Селёдкин! — решительно ответил матрос и спустил наглеца с трапа.

Чинивший на корме снасти Гримулько крикнул вахтенному:

— Кажись, припоминаю этого типа. Не иначе, как он, змей, вчера у нашего капитана хотел фуражку украсть!

Стали подозревать, что с Селёдкиным приключилось неладное. Доложили о происшествии боцману.

Вслед за неприятным инцидентом события в порту стали развиваться с угрожающей быстротой. Не прошло и часа, как на причале собралась воинственная толпа слоноводов и городских попрошаек, подстрекаемая всё тем же горбоносым самозванцем. Незнакомец торжествующе восседал на слоне, рядом семенил небольшой отряд городской стражи. Команда «Софьи» не на шутку переполошилась и приготовилась к отражению штурма. Однако, заслышав пронзительный боцманский свисток, слоны в панике опустили уши, попятились и обратились в бегство. Следом припустились и трусливые оборванцы. Слоноводы растерялись, умерили воинственный пыл, притихли, но не расходились. Как ни осыпал их проклятиями горбоносый предводитель, идти на штурм они так и не осмелились. Щуплые стражники ограничились тем, что время от времени грозили команде бамбуковыми палками — в ответ кок Цыбульченко не менее убедительно размахивал на палубе увесистым оловянным черпаком. Наконец, на паланкине с балдахином прибыл какой-то толстый и важный сановник.

Назвавшись главным судьёй Жюлькипура и окрестных селений, надменный толстяк потребовал, чтобы команда прекратила бунт и немедленно покорилась законному капитану.

— Наш законный капитан — капитан Селёдкин! — сложив широкие мозолистые ладони рупором, гаркнул в ответ боцман.

— Капитан тот, у кого фуражка! — злорадно огрызнулся горбоносый.

— Таков закон Жюлькипура! — подтвердил судья. — И мы никому не позволим его нарушать!

— Ну, ничего себе! — хором возмутилась команда.

— Ваш бывший капитан сегодня проиграл свою фуражку господину Рагунатху. Теперь господин Рагунатх — владелец и капитан этого корабля!

— Как это проиграл? Не может такого быть!

— Сказано вам, проиграл! В скорлупки! Полагаю, нет нужды объяснять, что это за игра! Проигранный долг — долг чести! — затопал ногами судья.

— Бросьте свои намёки!

— Одно дело мы — другое дело капитан…

— Да он у нас — кремень!

— Бред!

— Клевета!

— Не верьте этому напёрсточнику! — загалдела вразнобой команда.

— Не мог Селёдкин совершить такую безответственную глупость, и всё тут! Вот ужо вернётся — разберётся, кто тут капитан, а кто дерьмо слонячье! — с негодованием рубанул рукой разгневанный Семёныч. Сказал, как отрезал.

Толстяк и горбоносый пошушукались на берегу, и судья раздражённо объявил:

— Даю три дня на разбирательство. Если в назначенный срок капитан Килькин не предъявит своих прав на корабль, бунтовщики будут подавлены силой и отправлены на каторгу.

«Сам ты Килькин!» — чуть было не гаркнул в ответ боцман, но сдержался. Не стал накалять и без того опасную атмосферу. В ответственные моменты прямодушный Семёныч умел-таки схитрить и промолчать, хоть и давалось ему дипломатия ой как непросто.

Вечерело, Из города вернулись сопровождавшие Селедкина матросы. На них лица не было. «Селёдкин как сквозь землю провалился! Полдня бегали, искали, с ног сбились…» — понуро сообщили они.

Над бригантиной и её дружной командой нависла беда. Специальный отряд во главе с доктором Грошиковым немедленно отправился по следам пропавшего капитана.

* * *

Оказавшись неизвестно где в темноте и без фуражки, Селёдкин ни на миг не потерял присутствия духа, не испугался и не запаниковал. Развязывать морские узлы капитан мог ничуть не хуже, чем завязывать, так что ему не составило большого труда освободиться от джутовых верёвок. «Наша-то пенька покрепче будет!» — мимоходом отметил капитан. Попробовав перемещаться в темноте, Селёдкин вдруг обнаружил, что он не один.

— Кто здесь? — спросил он, нащупав ещё чьи-то босые ноги.

— Это я, — прокряхтел неизвестный голос.

— Кто вы?

— Я — профессор Кислощеев из Санкт-Мотовилова… — представился невидимый человек и закашлял.

— Далековато вас, сударь, занесло! — присвистнул Селёдкин. — Как вы здесь очутились, позвольте вас спросить?

— Я — археолог. Направлялся в страну Халяв-Чин, — проговорил Кислощеев, с трудом преодолевая кашель. — Меня облапошил один негодяй… Втёрся в доверие… Я познакомился с ним, когда собирался пересечь Восточную пустыню… Страшный человек! Его зовут Рагунатх… — у профессора снова случился приступ кашля.

— Вы, я вижу, больны. У меня есть для вас лекарство, — сказал капитан. Развязав профессора, Селёдкин насыпал ему в руку чудесного целебного порошка.

— А вы и вправду можете видеть в темноте? — раздался вдруг рядом ещё один голос. — Тогда помогите и мне, пожалуйста.

— Кто здесь ещё? — насторожился капитан.

— Такой же несчастный узник, как и профессор Кислощеев. Мольберт Фарбициус, к вашим услугам. Я — художник. Путешествовал по миру в поисках вдохновения. Подлый проходимец Рагунатх заманил меня в эту ловушку и ограбил.

— Значит, вам известно, где мы находимся? — поинтересовался Селёдкин; распутать узлы на руках и ногах художника оказалось сущим пустяком.

— О, да! Но лучше бы этого не знать, потому что мы на крокодильей ферме.

— Далеко ли отсюда до Жюлькипура?

— Город — примерно, милях в тридцати к востоку.

— Не очень далеко — за день доберёмся. Ферма охраняется?

— Вокруг сонмища свирепых рептилий! Сарай, в котором нас бросили, стоит на островке среди болота. В болоте — аллигаторы всех мастей! Видели бы вы этих чудовищ! Ой-ла-ла! Слышите? Слышите плеск за стеной?

— Спасибо, что предупредили, Фарбициус. Я, признаться, поначалу думал, что мы в трюме какой-нибудь грязной пиратской посудины: плеск волн для меня привычен. Да вот запах здесь не тот. Больше тут никого нет?

— Был студент из Лодырбурга… — отозвался профессор. — Ещё до нас. Он тут надпись на стене оставил. Жаль парня. Видимо, попытался бежать, но разве отсюда выберешься…

— Ну, это мы ещё посмотрим… — сказал капитан.

* * *

С рассветом открылась безотрадная картина: вокруг всё кишело крокодилами. В некоторых местах были жуткие скопления: мерзкие твари укладывались штабелями и попросту ползали по спинам друг друга. Сидя на крыше, Селёдкин попытался было их сосчитать, но тут же бросил это бесполезное занятие. Понаблюдав какое-то время за матёрым шестиметровым аллигатором, от которого в страхе шарахались все остальные, Селёдкин, как ни в чём не бывало, принялся рассказывать товарищам по несчастью занятные морские истории.

Это придало обессиленному профессору и приунывшему художнику немного бодрости. А в полдень с океанской стороны прилетела чайка-разведчик. Кислощеев и Фарбициус, оставаясь в тени сарая, не заметили, как Селёдкин привязал к лапе умной птицы заранее приготовленную записку, поэтому прибытие в конце дня команды спасателей во главе с боцманом Дудкиным восприняли как настоящее чудо. Капитан не стал их в этом разубеждать.

Поскольку профессор Кислощеев впоследствии опубликовал свои захватывающие мемуары, в которых правдиво и тщательно изложены леденящие душу подробности той эпопеи, то нет нужды ничего пересказывать. Лучше сможет поведать разве что сам Селёдкин, хотя в своих записках он упоминает об этом случае достаточно скудно. Впрочем, доподлинно известно, что именно с этого момента на кокарде капитанской фуражки к золотым якорям добавилась золотая чайка.

К тому же, есть ещё одно яркое свидетельство тех героических событий. Через пару лет художник Фарбициус закончил своё знаменитое батальное полотно, изображающее несметное полчище крокодилов и счастливое спасение обречённых путешественников с гиблого острова при помощи циркового воздушного шара. И в этом нет ни грана вымысла, поскольку морякам, чтобы пробраться на остров, окружённый аллигаторами, и впрямь пришлось просить помощи у путешествующего цирка, прибывшего в Жюлькипур на гастроли. Команда «Софьи» специально ходила на экскурсию в королевский художественный музей Лодырбурга, чтобы оценить картину. Моряки рассматривали её долго и придирчиво, и нашли все абсолютно достоверным. Современный фотоаппарат вряд ли смог бы запечатлеть драматизм происшествия лучше. Особенно впечатляющими у Фарбициуса получились образы двух разъярённых персонажей — шестиметрового монстра с раскрытой пастью и неистового боцмана, вытряхивающего душу из горбоносого негодяя.

* * *

Казалось бы, какая тут связь? Причём здесь Тамтудандия? Однако в жизни случаются такие повороты, что даже проницательным звездочётам порой не всегда дано заранее видеть причины и следствия.

Главный гуру Жюлькипура Рам-Рам Гопирам, которому капитан в поисках разгадки показал таинственный коврик, суетливо ощупал тряпицу, придирчиво вгляделся в таинственные знаки и узоры, после чего пришёл в величайшее возбуждение и, выпучив глаза, зачмокал толстыми, как халявчинские сливы, губами. Разговор, который состоялся при этом, решительно изменил маршрут дальнейшего плавания бригантины «Софья», а вместе с тем и всю историю великих географических открытий.

— Ваше превосходительство господин Селёдкин! Тысяча учёных брахманов скажет, что этого не может быть! — благоговейно воскликнул гуру. — Однако у вас в руках несомненное доказательство!

— Не могли бы вы уточнить вашу мысль, дорогой Рам-Рам Гопирам?

— Вай-вах-вах! Разумеется, капитан! Простите, я сильно волнуюсь. Всё дело в этой волшебной штуковине.

— Она летала прямо у меня на глазах!

— Несомненно! Вы — великий человек, капитан! Вы раздвинули границы подлунного мира, открыли множество больших и малых новых земель. Я счастлив быть вашим другом. Теперь же вы нашли путь в Тамтудандию, и это превосходит все ваши прежние подвиги. Эта новость заставляет трепетать моё сердце!

— Тамтундандию? Значит, вы считаете, этот таинственный предмет оттуда?

— Капитан! Никто в мире не ценит ваше доверие, как Гопирам. Я вижу, вы хотите сохранить в секрете своё плавание в Тамтудандию — клянусь, ни одна душа не узнает об этом разговоре! Вы спрашиваете, убеждён ли я — и я вам отвечу! Не может быть никаких сомнений, когда имеешь перед глазами знамя повелителей Тамтудандии!

— Ну, было бы несколько преждевременным говорить об открытии Тамтудандии, дорогой Гопирам. Поймите, я не… — начал было оправдываться Селёдкин, но проницательный гуру энергично замахал руками:

— Я всё отлично понимаю, капитан! Вы поступаете очень мудро, сохраняя своё открытие в тайне, ибо к встрече с Тамтудандией этот суетный мир, конечно же, ещё не готов. Ах, как я вас понимаю…

* * *

Восток есть Восток. Утром все газеты суетного мира протрубили: «Сенсация! Сенсация!» По-другому и быть не могло.

Со ссылкой на источник, пожелавший, как водится, остаться неизвестным, солидная «Лодырбург Таймс» выпустила разоблачительную статью под скандальным заголовком: «Что скрывает капитан Селёдкин? Разгадка величайшей тайны планеты». «Подлунные новости» Страны Халяв-Чин написали более дружелюбно: «Селёдкин мужественно проложил путь в легенду!» А «Жюлькипурские хроники» отличились пуще всех — опубликовали шокирующий репортаж о секретном плавании бригантины «Софья» сквозь сумеречные зоны, жуткие шторма и ураганы к туманным берегам загадочной Тамтудандии. Целых десять полос с невероятными иллюстрациями и невесть откуда взятыми свидетельствами очевидцев. Читая в то утро прессу, Селёдкин то и дело хватался за голову и ошалело двигал свою фуражку со лба на затылок и с затылка на лоб. Занятное вышло собрание сказок.

Ввиду поднявшегося всемирного переполоха, прославленной бригантине пришлось срочно отчаливать. Удалось отплыть незаметно, до прибытия орд папарацци. Те, правда, попытались вскоре отправиться в погоню за капитаном Селёдкиным на зафрахтованной «Чёрной каракатице». Нуда где уж этому корыту было догнать стремительную «Софью»!

Долго скиталась «Софья» в пустынных морях, вдали от цивилизации. Однако через каких-нибудь восемь месяцев Тамтудандия была благополучно открыта, исследована и нанесена на карту. Ну а что ещё Селёдкину оставалось делать? В конце концов, после того как был найден выход с крокодильего острова, отыскать путь в Тамтудандию оказалось не такой уж и трудной задачей…

Разумеется, легендарная затерянная страна и близко не была похожа на досужие выдумки творцов газетных сенсаций, но это не помешало миллионам простых граждан планеты по-настоящему, без притворства, восхищаться подвигом отважного мореплавателя. А уж в хижинах жюлькипурских слоноводов портрет капитана Селёдкина вы теперь всегда найдёте в самом почётном углу. Виноваты они перед ним, и о вине своей до сих пор сожалеют.

Любимый слон капитана Селёдкина

(рассказ ученика 6-Б класса Юры Далькина)

Возьми, да возьми его с собой! Пусть и он знаменитого капитана послушает…

Ага, послушает! Если бы! Вот никуда от Кольки не денешься! Маленький, а настырный, как слон! Но с родителями не поспоришь — пришлось брать…

Это у нас в школе для шестых классов встречу организовали. У ребят к уважаемому капитану Селёдки ну куча вопросов накопилась. А всё капитанское внимание почему-то неожиданно выпало Кольке! Так нет, чтобы какой-нибудь нормальный геройский вопрос задать — мой братец и тут учудил:

— Капитан, — говорит, — а у вас есть знакомый слон?

Нашёл что сказануть! Разве такие вопросы надо отважным капитанам задавать? Мне даже перед ребятами стыдно стало. Думал, Селедкин Кольку на смех поднимет. Но капитан вдруг совершенно серьёзно к вопросу отнёсся.

— Да, Коля, есть у меня среди слонов один очень хороший, очень близкий и очень давний приятель…

И дальше вот, что рассказал. Мы все с удивлением рты раскрыли, Сначала оттого, что знаменитый капитан малого Кольку как равного воспринял. Ну, а уж после историей заслушались…

* * *

Значит, так. Случилось это, когда совсем ещё юный капитан Селёдкин впервые приплыл к берегам далёкого Жюлькипура. Или лучше вот как! Жил в одной слоновьей деревне непослушный слонёнок. Был он большой непоседа, и звали его Трям, что на языке слонов значит Сладкоежка. Мать-слониха ему строго-настрого наказывала: «Выбрось из головы! И даже не пытайся летать! Не для того слонам уши, чтобы порхать, как ночные мыши». Но какой же нормальный слонёнок хотя бы раз не попробовал! Вот и Трям тайком от матери, когда та за стеблями сахарного тростника отлучилась, расправил уши-крылья, зажмурился крепко… и полетел. Местные мартышки, которые сначала хихикать вздумали — смотрите, мол, ещё один глупенький! — изумлённые рты так и разинули! И языки свои поприкусили. Ну, Трям тут же от страха на землю шлёпнулся.

Совсем не больно. От матери за ослушание после куда больнее досталось. Зато ни одна из обезьян над ним больше не смеялась. Макаки сказали: «Молодец, Трям!» И попугаи тоже одобрили: «Уважаем!»

А жадные летучие лисы подумали: «Эге! Если этот толстячок доберётся до наших деревьев — в два счёта слопает весь урожай манго! У слонов-то аппетит — в тыщу раз больше нашего!» И замыслили хитрость недобрую, чтобы от глупого Тряма избавиться. Слетелись всей стаей, повисли на ветках вокруг и давай внушать:

— Вообще-то, не правильно ты, слонёнок, летаешь!

— Учись, как надо!

— Запоминай: чем крепче жмуришься — тем выше полёт…

— Точно! Мы, летучие лисы, всегда так делаем…

— Да-да! Только так и не иначе!

— Сейчас мы тебе ещё одну тайну расскажем…

— Если долго-долго ввысь лететь — попадёшь в небесный сад…

— Ага! Там, над облаками, есть волшебные деревья…

— А на них — волшебные плоды…

— Видимо-невидимо!

— Ой, сладкие! Ой, сочные!

— Намного слаще тростника! Жуть, какие вкусные!

Тряму, понятное дело, сразу же захотелось похвастаться, какой он смелый да ловкий. Решил наивный слонёнок достать для матушки-слонихи больших сочных плодов из небесного сада. Растопырил уши, зажмурился старательно и полетел, как мог. Лисы ему вдогонку хором:

— Ты только не вздумай глаза открывать!

— Не подсматривай, а то упадёшь с высоты — разобьёшься в лепёшку!

— Как почуешь волшебный аромат — лишь тогда можно смотреть…

А ветер как на беду со стороны Великих Холмов дул. Мартышки и попугаи попытались предупредить об опасности, да только Трям их не услышал — уши-то совсем другим делом заняты! Да к тому же воздушный трепет заглушил отчаянные крики друзей. И понесло доверчивого слонёнка прямо в океан…

* * *

Меж тем, бригантина «Софья», выйдя после короткой стоянки из порта Жюлькипура, на всех парусах резала волны, устремляясь навстречу славным географическим открытиям. Гам и суета большого восточного города остались далеко за кормой. Молодой капитан Селёдкин стоял у штурвала, зорко всматриваясь в океанский простор. В душе у него поднималось предчувствие чего-то невероятного. И приключение не заставило себя ждать.

Шёл четвёртый час плавания. На палубе кипела обычная работа. Взбодрённая с утра крепким жюлькипурским кофе команда лихо отплясывала на реях, ловя в паруса ровный попутный ветер. Боцман Дудкин укладывал в рундуки новые джутовые канаты, купленные в лавке жуликоватого торговца. Близился час обеда. Из камбуза клубами выкатывались аппетитные запахи. Селёдкин взглянул на часы и удовлетворённо замурлыкал под нос легкомысленную песенку про макароны, подслушанную в одном из кабаре Лодырбурга.

Минут через пять к густой мелодии флотских щей добавился мощный аккорд кондитерского шедевра — фруктового пудинга. Селёдки ну тут же вспомнился бабушкин хутор и румяные пирожки с малиной и вишней. «Как там моя незабвенная Софья Антоновна?» — с лёгкой грустью подумал он. Чтобы капитан не отвлекался, морской бриз, добросовестно трепавший нижние брамсели, смахнул с палубы всю симфонию соблазнительных ароматов и резким порывом унёс в океанскую даль.

Ещё через минуту раздался тревожный бас штурмана Крабова.

— Прямо по курсу — неопознанный летательный объект! — штурман ткнул мозолистым пальцем в зелёный экран радара.

Вскинув к глазам бинокль, капитан успел заметить, как в полумиле от судна с неба в море неуклюже плюхнулся не то метеозонд, похожий на слонёнка, не то слонёнок, похожий на метеозонд.

— Вот оно, приключение! — радостно догадался капитан и приказал: — Убрать паруса! Шлюпки на воду!

Бригантина легла в дрейф. Две шлюпочные команды наперегонки ринулись к месту происшествия.

* * *

Долго, бесконечно долго поднимался слонёнок в небеса. Но как ни втягивал хоботом воздух, признаков волшебного сада всё не было и не было. С непривычки шею стали сводить судороги.

В глазах, словно камышовый пожар, пульсировали оранжевые пятна. Хвост давно потерял свою неугомонность и безвольно болтался в воздухе. Трям с раскаянием убедился: мать-слониха вовсе не ошибалась. Полёт на растопыренных ушах — занятие и впрямь не для слонов. Смелый поступок уже отнюдь не казался ему забавным. Лишь страх падения заставлял старательно жмуриться и оттопыривать уши из последних сил. В мыслях роились тяжёлые сомнения: «Да хороши ли, в самом деле, эти плоды из небесного сада? А вдруг они кислые? А что, если горькие?» Как вдруг по всей длине хобота защекотал и ударил в голову восхитительнейший аромат! «Наконец-то!» — возликовал Трям и со счастливым восторгом открыл глаза — вокруг, насколько мог дотянуться взгляд, плескался бескрайний океан. «Вот тебе, мама, и подарочек!» — уши в ужасе прижались к спине, и слонёнок, даже не успев как следует огорчиться, камнем рухнул в морскую пучину.

* * *

К своему стыду, Селёдкин в то время диалект жюлькипурских слонов знал плоховато. А бедняга Трям, спасённый матросами и поднятый на борт бригантины, русской речи и вовсе не понимал. К тому же, он изрядно нахлебался солёной воды, дрожал от всего пережитого и едва держался на ногах. Как ни старался капитан разобраться в странном происшествии — ничего не вышло. Это уже значительно позже в долгих беседах без словаря за самоваром с халвой да баранками стала известна вся эта печальная история.

Впрочем, отменный аппетит обнаружился у необычайного летуна буквально сразу: слонёнок в один присест умял весь лоток фруктового пудинга, чем доставил умилённой команде несказанное удовольствие. Ласково поглаживая шершавый хобот, бойко подбирающий остатки пудинга, штурман Крабов добродушно сказал:

— Нашему радисту бы такую антенну! У него бы радиограммы в два раза быстрее летали!

Под общий хохот с лёгкой руки штурмана малыша так и прозвали Метеозондом. Тут же насыпали целую гору всевозможных лакомств — мармелад, ириски, фрукты, рафинад. Полюбился морякам найдёныш, баловали кто чем мог. Дошло до того, что коку Цыбульченко, которого капитан назначил ответственным, желающих покормить слонёнка приходилось отгонять тяжёлым оловянным черпаком. Кстати, один из таких моментов как раз запечатлён на знаменитой картине кисти доктора Грошикова. Той самой, что вошли в учебник по географии для шестого класса и уже много лет хранится в зале курьёзов Всемирного музея капитанской славы.

Как и всякий потомственный моряк, доктор Грошиков оказался человеком разносторонних талантов. Чего только стоит одна его коллекция пёстрых бабочек, предмет зависти энтомологов всех стран!

Как говорится, нет худа без добра: лопоухий Трям быстро прижился на корабле. Понял, что люди в полосатых тельняшках, самоотверженно выудившие его из океанских волн, на самом деле существа душевные, весёлые. К новому имени привык без обид. Разгуливал вразвалочку по палубе вместе с дежурными матросами, как заправский морской волк. Через пару месяцев, когда Селёдкин пристроил слонёнка в Лодырбургский королевский цирк, Метеозонд уже вовсю помогал команде управляться с парусами и даже прилично вязал морские узлы. Прощаясь, кое-кто из добряков с «Софии» даже смахнул слезу.

Но и после этого команда бригантины не забывала своего любимца. Всякий раз, швартуясь в Лодырбурге, непременно в полном составе приходила посмотреть на его грандиозные выступления под разноцветным цирковым куполом, И хотя Метеозонд к тому времени вырос в солидного слона, моряки по старой привычке приносили с собой и угощали маститого артиста фирменным фруктовым пудингом от кока Цыбульченко.

А на каникулы в свою слоновью деревню Трям между прочим плавал только с капитаном Селёдкиным. Оно, конечно, можно было и самому по воздуху слетать. Но чемоданы, коробки, тюки с подарками… Да и честно сказать, лень на каникулах. Надо же когда-то и ушам отдохнуть. Опять же — чудесные морские истории послушать! Истории капитана Селедкина — это ж для ушей и бальзам, и услада, и героическая симфония. У него их столько, что на семь кругосветных плаваний хватит, не то, что от Лодырбурга до Жюлькипура. А пройтись, как в первый раз, по палубе! Постоять на капитанском мостике! Посмотреть, как ныряют на рассвете альбатросы, как скачут на закате в багряных волнах дельфины! А покрутить хоботом штурвал! Что вы! Разве можно от такого сказочного удовольствия отказаться! Это же такая страсть — на всю жизнь!

Буджумская быль

«Утереть нос и при этом не остаться с носом — большое искусство!» — капитан Селёдкин зорким взглядом распознал причудливую надпись на жёлто-зелёном полотнище в руках туземцев с такой лёгкостью, словно буджумский был для него родным, хотя эту самую Буджум-Буджумию вместе с её языком они открыли практически только что. Юнга Земляникин в очередной раз с восхищением отметил, что капитану подвластны все языки мира.

Потрёпанная штормами бригантина «Софья» покачивалась на якорной стоянке в сказочно-лазоревой буджумской бухте. Капитанская шлюпка направлялась к берегу. На вёслах сидели юнга и боцман.

— В каком смысле «не остаться с носом»? — боцман Дудкин перестал грести. Ему по должности было положено владеть хозяйственной смекалкой, а фантазия, наоборот, была противопоказана. Поэтому он откровенно недолюбливал всякие хитрые смыслы и предпочитал держаться от них подальше. — А то ведь могут и пороху в ноздри — да фитилёк поднести…

— Вряд ли, — беспечно возразил капитан. — По-видимому, это у них приветствие такое.

Аборигены Буджумии приплясывали на песчаном берегу и призывно махали.

— Уверены, кэп? — насторожился боцман, неохотно налегая на весло.

Над шлюпкой кружили любопытные буджумские чайки и резали острыми крыльями занесённые с побережья экзотические пряные запахи.

— До берега осталось полмили, — спокойно сказал капитан. — Сейчас узнаем.

— Земля новая, неизведанная… — неодобрительно пробурчал боцман, — как бы чего не вышло.

— Э, батенька, да вы пессимист! С таким настроением надо дома грядки окучивать, а не новые земли открывать! — пряча в усы лукавую улыбку, нарочито сурово ответил Селёдкин. — Если бы мы с вами не плавали вместе столько лет, дорогой Альберт Семёнович, я, чего доброго, мог бы заподозрить, что открытие новых земель вам не по душе.

Знал Селёдкин, как урезонить боцмана, знал! За живое взял. Ну, так на то он и капитан.

На берег, как и положено по уставу, первым ступил Селёдкин. Китель одёрнуть не успел, как следом выпрыгнул юнга Земляникин и воткнул в песок знаменитый вымпел бригантины «Софья».

Из пёстрой толпы навстречу шагнул дородный туземец. Не иначе, как местный вождь. Вскинув упитанный подбородок и гордо растопырив ноздри, абориген ударил себя в грудь, проклекотал: «Буджумдырхыр!» и торжественно разжал кулак: на ладони закопошились бурые муравьи. Дружной вереницей они пробежали по смуглой руке вождя до плеча, переползли на лицо и юркнули в широкие буджумские ноздри. Туземец смачно зажмурился и радушно, от всей души по-буджумски чихнул — толпа одобрительно загалдела, чумазая детвора радостно запрыгала.

Изрядно повеселившись, поднесли порцию ритуальных муравьёв гостям. Юнга Земляникин в растерянности густо покраснел лицом и замер. Боцман Дудкин на всякий случай покрепче перехватил весло. Однако Селёдкин, ничуть не смутившись, изучил на своей ладони полученных муравьёв, нашёл их числом двенадцать и удовлетворённо кивнул.

«Здравствуйте, дорогие буджумцы!» — сказал капитан и учтиво положил руку на плечо главному аборигену. Муравьи озадаченно завертелись: никогда ранее не приходилось им слышать такие речи, да более того, ползать по рукаву капитанского кителя. Страшны! Зато дорогу к ноздрям хозяина они знали прекрасно. «Эх, пропадай мои антенны!» — подумал главный муравей и отважно повёл свою команду к хорошо знакомому буджумскому носу. «Карамба!» — возмутился дородный вождь, но было уже поздно.

В ответ на новый громогласный буджумский чих с кормы бригантины «Софья» дали приветственный залп из пушки.

Заслышав, как чихают на корабле, вождь от зависти порвал на себе бусы. Аборигены, глядя на восторг вождя, пришли в радостное неистовство! Что тут началось! Как позже писал в своём дневнике юнга Земляникин, туземцы долго упрашивали капитана Селёдкина показать им тех муравьёв, от которых так мощно чихается морякам. Торговались, предлагали взамен три огромных термитника, большое стадо откормленных буджумских буйволов и даже камышовую чучу. Капитан дипломатически отказывался, ссылаясь на то, что дорога им предстоит дальняя, а без хорошего чиха в море, сами понимаете, совсем никак. И менять своих муравьёв на бурых никакого резону нет, ибо что такое бурые? Смех один, а не муравьи. Морякам они — как слону дробина…

Буджумцы понимающе кивали и ещё пуще проникались завистью и уважением к гостям.

Когда знойное буджумское солнце плюхнулось в океан, а измождённые ритуалом бурые муравьи под стрекот вечерних цикад поплелись на ночёвку в свои термитные норы, к большому праздничному костру, звеня браслетами, приковылял шаман, увешанный цветочными гирляндами. Присел на циновку, поджал под себя ноги — и давай до самого утра рассказывать заморским гостям вековые предания буджумской земли. С приходом шамана костёр прекратил трещать и разъедать глаза, присмирел и стал пускать дым ровной дугой в сторону окрестной горной гряды, очертаниями своими напоминавшей спящих вповалку сказочных великанов.

Эх, хороша страна Буджумия! Команда «Софьи» слушала шамана в полудрёме, словно зачарованная. И буджумское наречие звучало, будто родное.

Спасти лунатика!

Кого только не встретишь в портовых тавернах Лодырбурга, каких только разговоров не наслушаешься!

Серо-зелёный вид и антенны на макушке сразу выдавали в одиноком незнакомце лунатика. Антенны так обвисли, а выражение лица было такое кислое, что доктор Грошиков из сострадания подсел к нему поближе и по-приятельски завёл ненавязчивый разговор.

— Какими судьбами в наших краях?

— Вам интересно, как получилось, что я здесь? — переспросил лунатик. — Всё началось с того, что я получил мыслеграмму…

— Мыслеграмму?

— Да! Мыслеграмма — это такая кляуза, которая внедряется прямо в голову и зудит так, что приходится немедленно что-то делать. Поэтому я немедленно прыгнул.

— Куда?

— Вниз! Куда же ещё?

— Зачем?

— Потому что прыгать в воду не больно.

— Ах, вон оно что! Значит там, внизу, была вода?

— Да, в этом всё и дело. В мыслеграмме говорилось, что Земля наполовину покрыта водой.

— Так и говорилось? Наполовину?

— Нет, ну, не совсем, конечно. Говорилось-то совсем несуразное — будто земля покрыта водой на две трети, но ведь всякому хвастовству есть предел.

— Всё равно вы очень рисковали.

— Я сделал поправку на коэффициент хвастовства Зюкузяна, и вышло, что воды должно быть не меньше половины. Когда имеешь такой высокий показатель, не нужно быть отчаянным храбрецом, можно прыгать.

— Простите, но кое-что мне всё равно непонятно…

— Почему нужно прыгать? Но это же очевидно! А как же ещё убедиться, врёт или не врёт Зюкузян. Знали бы вы! Чего только о нём не говорилось в мыслеграмме…

— А вот коэффициент хвастовства — это что такое?

— Вы и этого не знаете?

— Вообще-то догадываюсь. Но хотелось бы знать точнее.

— Ну, как же? Живя в обществе, нельзя не знать коэффициент хвастовства тех, с кем имеешь дело. Это же важно! Понимаете?

— Вы хотите сказать, он есть у каждого?

— Несомненно! Странно, доктор, что вы об этом спрашиваете. Вы ведь доктор? Я правильно расшифровал ваши мысли?

— Да, верно, — не стал отпираться доктор Грошиков.

— Коэффициент хвастовства — это такая же уникальная штука, как и отпечатки пальцев или форма ушей, — продолжил лунатик. — Тем более, уж что-что, а коэффициент хвастовства Зюкузяна у нас каждому без калькулятора известен. Знали бы вы, сколько мыслеграмм приходится получать про этого хвастуна.

— Теперь, видимо, придётся внести некоторые корректировки? — ненавязчиво поинтересовался доктор Грошиков. — Ведь насчёт воды и всего остального он оказался прав?

— В том-то все и дело, — кивнул антеннами лунатик. — Воды у вас тут и впрямь оказалось будь здоров — целый океан!

— Четыре океана, — уточнил доктор Грошиков.

— Ох, даже так! Нужно срочно возвращаться, чтобы предотвратить трагедию, а я застрял тут, как не знаю кто…

— Трагедию?

— Да! Боюсь, что всё может закончиться трагически. Ах, если бы только я мог отправить мыслеграмму домой, на Луну! Это предотвратило бы наказание.

— Это и впрямь серьёзно! — забеспокоился доктор Грошиков. — Под угрозой находится судьба Зюкузяна? Я правильно понимаю?

— Да, правильно. Его накажут в соответствии с директивой о поддержании чистоты мысли.

— Похоже, у вас там суровые законы?

— Вообще-то нет. Но к хвастунам принимаются весьма серьёзные меры. Надо же как-то искоренять эту проблему. Особенно, когда имеешь дело с такими неисправимыми хвастунами, как Зюкузян. Уж сколько раз его предупреждали и вразумляли, а он всё равно за своё.

— Знаете что? — доктор Грошиков торопливо поднялся, расплатился с барменом за орешки кешью с майским медом и похлопал по плечу лунатика. — Пойдёмте-ка, приятель, я познакомлю вас с нашим капитаном. Он — человек бывалый, наверняка что-нибудь придумает.

* * *

Луна неспешно спускалась на горизонт. Океан благодушно затих, изредка покачивая бригантину «Софья» на волнах. За бортом в направлении горизонта мерцала мистическими огнями серебристая дорожка. Капитан Селёдкин и доктор Грошиков провожали лунного гостя на палубе. Рядом солидно переминался с ноги на ногу юнга Земляникин с пакетом от кока Цыбульченко в руках.

— Ну вот, милейший, каких-нибудь полчаса — и вы дома. Если быть точным, — капитан прослушал свой репетир[15], сверился с корабельным хронометром, — через тридцать три минуты и двадцать секунд. Сейчас спустим шлюпку, и вот по этой лунной дорожке…

Юнга Земляникин счёл момент подходящим, чтобы вручить гостю пакет. В присутствии капитана юнга был немногословен:

— Вот, это вам в дорогу. Пирожки с капустой…

— Ой, что вы! Да зачем же? — смутился лунатик. — Не стоило так беспокоиться!

— Закон морского гостеприимства, — бесстрастно пояснил капитан.

— Спасибо, дорогой капитан! Не знаю, что бы я без вас делал, — волнуясь, сказал лунатик, эмоционально раскачивая антеннами на макушке.

— Не волнуйтесь, дорогой мой, — улыбнулся капитан Селёдкин, — нам не впервой. Это дело нам уже знакомо. Передавайте там, у себя, привет Зюкузяну.

— Капитан! Выходит, вы знакомы с Зюкузяном?

— Встречались, приходилось, да. Уж мы с ним славно походили по морям-океанам. Хороший, знаете ли, парень, любознательный. И провожали его вот так же, как вас сейчас.

— Надо же, как тесен мир!

— Только должен вас предупредить, друг мой, — вполголоса сказал капитан, — остерегайтесь Главного Лунного Инспектора! Зюкузян говорил, он у вас там бывает излишне строг…

Лунатик как-то странно вздрогнул антеннами и густо позеленел: было видно, что слова капитана ввели его в ещё большее смущение.

— Вообще-то, это я Главный Инспектор. Но обещаю вам, теперь многое изменится. Я многое понял.

Дневники капитана Селёдкина, или семь невероятных пятниц

Морской музей никогда не бывает безлюдным. Там даже выходные дни отменили. А всё из-за всемирной славы капитана Селёдкина. На экскурсию приезжают, почитай, со всех концов света. Селёдкин в морской истории столько сделал, что учёные до сих пор не поспевают изучать и каталогизировать его открытия. Ну а простой народ уважает любимого капитана чисто по-человечески. Да и просто пройтись лишний раз по скрипучему музейному паркету, подышать атмосферой морской славы, понятное дело, всякому приятно в любое время года.

Особенное внимание, конечно, капитанским судовым журналам. А отчёты Селёдкина о пребывании на острове Невезения — это, разумеется, самый известный экспонат. После капитанской трубки, конечно. У стенда с чёрной курительной трубкой, рядом с малым швартовочным якорем бригантины «Софья», первого Селёдкинского корабля, сфотографировался хотя бы раз в жизни каждый человек. Об этом даже в книге всемирных рекордов Жигулёвского на самой первой странице крупным шрифтом пропечатано. Это такой научный факт, который каждой домохозяйке известен, как рецепт субботнего яблочного пирога. Да что там говорить! С капитанской трубкой Селёдкина никакие хвалёные жюлькипурские чудеса не сравнятся!

Да, пожелтевшие журналы с записками о путешествиях — главное сокровище Морского музея. В интеллигентных домах на книжной полке на самом видном месте многотомное издание капитанских записок — обязательный атрибут и предмет гордости. И вот, поди ж ты, народ всё равно в музей тянется. На оригиналы лишний раз хоть издали, да поглядеть. Необъяснимый феномен: сколько лет прошло, а приключенческий дух от корабельных журналов до сих пор мощной струёй исходит. Тоже общепризнанный факт. Там ещё уникальный такой хитрый прибор поставлен, который днём и ночью по-тихому жужжит, особенный дух непрестанно регистрирует. Музейные работники за этим очень строго следят. В газетах ежедневные сводки печатают на самых серьёзных страницах. Рядом с курсами акций и мировых валют. Когда в прошлом году прибор случайную ошибку выдал — страсть, что было! На Лодырбургской фондовой бирже жуткая паника случилась.

И вот совсем недавно выяснилось, что помимо официальных документов существуют ещё личные дневники капитана. Слух этот распространился со скоростью таёжного пожара. Тут-то и началась охота! Селёдкин поначалу на все журналистские расспросы с хитрым прищуром всячески отшучивался: «О чём вы?

Какие такие дневники, знать не знаю!» Но однажды всё-таки проговорился…

В преддверии скорого издания полного текста сенсационных дневников прославленного капитана, хочется чуть-чуть опередить события и привести несколько коротких отрывков, проливающих свет на некоторые ранее неизвестные обстоятельства знаменитых путешествий.

ИЗБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ДНЕВНИКОВ КАПИТАНА СЕЛЁДКИНА

Пятница. Стоим в гавани Жюлькипура. Что характерно, на рейде город кажется феерической сказкой в абрикосовой дымке, однако всякий раз, подходя к. причалу, приходится разочаровываться. На грязных городских кривоулках вечная суета. От бродячих коров, жующих газеты и афиши прямо посреди улицы, нет прохода. Шум, гам и эпический хаос. Впрочем, после многих месяцев океанских скитаний приятно подышать денёк-другой чудным жюлькипурским воздухом. Воздух здесь необычайно густой и вкусный, хоть ломтиками нарезай. Наполнен уникальным лаврово-цитрусовым духом. А вот у боцмана от вездесущих сандалово-ванильно-имбирных запахов снова началась мигрень. Умоляет поскорей уходить в море. Свежей провизией загрузились, За пресной водой, как обычно, зайдём в Черритаун. Там она чище. При всём сочувствии к Альберту Семёновичу, дипломатические дела, тем не менее, вынуждают здесь еще задержаться. Утром прибегал босоногий посыльный с запиской из канцелярии губернатора, спрятанной в замусоленном тюрбане. Его превосходительство по старинной дружбе приглашает на обед. Хитрый лис! Опять у них некому вычесать загривки андабарским тиграм в губернаторском парке. Небось, завшивели бедные звери, меня дожидаясь. Как-никак, почти год прошёл. И опять придётся церемонно хлебать пареные крокодильи мозги с кайенским перцем! Да ещё веселить тучный жюлькипурский истеблишмент морскими байками. Эх, на какие только жертвы и ухищрения не приходится идти, чтобы повидать андабарских красавцев. Последних на планете. Между прочим, у меня для них кое-что припасено. Везу каждому ласковый привет от моей незабвенной Софьи Антоновны и противоблошиные ошейники — презент из лучшего лодырбургского зоомагазина. Из вычесанной тигриной шерсти бабушка мне такой шикарный свитер связала, что в антарктических льдах никакие простуды не страшны! Кстати, может быть, заодно удастся разузнать кое-что новенькое о тайнах острова Невезения…

Пятница. До чего всё-таки живописна Бухта Барахта! Красота, не передаваемая ни словом, ни кистью. К тому же это единственное глубоководное место вблизи острова Невезения, пригодное для безопасной якорной стоянки. Вчера неожиданно прошёл редкий для сезона тростниковых симфоний дождик. А сегодня на рассвете боцман устроил панику. Вот и не верь после этого в бабушкины приметы! Вахтенные доложили ему, будто крысы организованно покидают корабль. От такой новости у любого моряка ёкнет сердце. Правда, потом он вспомнил, что сегодня у наших крысюков товарищеский матч с аборигенными свингвинами. Соревнование по синхронному перегрызанию кокосов — преазартнейшее зрелище. Состязаться на острове принято спозаранку, до наступления палящего зноя. В прошлый раз шустрая команда грокингов в упорной борьбе смогла выиграть у нас серию игр по ананасовому регби. Крысы обиделись и обещали отыграться на свинг-винах. Свободный от вахты экипаж отпросился на берег поддержать крысиную команду. Подозреваю, что всю последнюю неделю кок подкармливал крыс допингом: резко сократились запасы лодырбургского сыра. Это неспортивно.

Пятница. Сколько раз здесь бываем, а у Альберта Семёновича всё какие-то фобии. Никак он не может привыкнуть к. паранормальной экзотике острова, что ты будешь делать! Положим, юнге Земляникину, который здесь впервые, простительно не знать местной специфики. Но юнга-то как раз адаптировался: уже не слышно испуганных воплей во время его ночной вахты. А Семёныч, старый морской волк, мог бы уже не паниковать при виде заурядных фиолетовых зянобибов. Ей-ей, визжит, как истеричная лодырбургская балерина в портовом кабаке! Даже неловко за боцмана. Ну косматые, ну призраки, ну шляются по палубе. Любопытствуют. Конечно, остров, в целом, недостаточно изучен, и терять бдительность нельзя. Однако готов спорить, что островные шаманы в камлании знают своё дело лучше, чем жюлькипурский губернатор устройство апельсина. Ужу них-то никакие духи не забалуют, ни зелёные, ни фиолетовые! Тут не только всякие безобидные джирамы, кондзяку и нафомоты к порядку приучены, но и куда более серьёзные магические персонажи находятся под строгим тантрическим надзором. Полагаю, это в тысячу раз надёжнее пудовых решёток жюлькипурской тюрьмы и в миллион раз надёжнее галантных полицейских роботов Лодырбурга. Да что там! Даже злобные горбоносые ифриты не осмелятся нарушить вековые табу на этом благословенном острове. Вообще, на острове Невезения в фауне и флоре сложилось исключительно устойчивое равновесие. Нравится мне здесь. Душевное место. И Софье Антоновне, бабушке моей, непременно понравилось бы.

Пятница. Нам повезло. Сегодня наблюдали явление, чрезвычайно редкое даже для здешних изобилующих паранормальностью мест. У левого борта с четверть часа парила стая бодливых океанских дятлов! Их ярко-синие хохолки до сих пор прыгают у меня перед глазами. Если бы не Альберт Семёнович, отдыхавший после тревожной ночной вахты в боцманской каюте и распугавший птиц могучим приступом своего хронического храпа, весь левый борт у нас был бы теперь до самой ватерлинии украшен тончайшей резьбой.

Согласно поверью, бодливые океанские дятлы приносят удачу. И уж если облюбуют судно, то непременно выдолбят на нём свои причудливейшие арабески. Есть в них какой-то сказочный инстинкт красоты! С приходом эпохи стальных кораблей этот вид оказался практически вымершим. И с вольных океанских просторов они угодили в Красную книгу. Запечатлеть восхитительное кружение удивительных птиц средствами видеозаписи мы не успели: всё произошло неожиданно и стремительно. Институт паранормального естествознания имени Барабашки мне этого не простит! Хорошо хоть у юнги Земляникина получились два фотоснимка. Шаманы говорят, что в здешнем краю этих птиц видели только их прадеды. Изобильный урожай кокосов и морских трюфелей в Жемчужной лагуне (Бухта Барахта по-нашему) теперь гарантирован лет на сто вперёд. В этой связи на острове великий праздник. Тростниковый эликсир льётся рекой. Кажется, сошли с ума все дудки и тамтамы.

Пятница. Два предыдущих дня ушли на подготовку к спуску нашего исследовательского батискафа «Мо-Мо». Стараниями водолазной команды сегодня наконец-то смогли нанести ответный визит обитателям подводной деревни Бууль-буль на дне Жемчужной лагуны и ещё раз извиниться за давний инцидент, когда своими якорями мы нечаянно потревожили их безмятежную глубинную жизнь. Прекраснодушные ихтиандры нас тогда сразу простили. Но осадок в душе всё же остался. Встретили нас, как родных. Сам деревенский староста верхом на большой черепахе опекал нас всё дорогу в путешествии по удивительным подводным окрестностям. Интересно у них там налажено житьё-бытьё. Посетили ферму с морскими коровами, плантации придонных моллюсков.

Сказать, что коралловые аллеи и огромный парк подводных чудес восхитительно прекрасны — не передать и сотой доли их великолепия! Попутно стали случайными свидетелями сеанса медитаций молодых ихтиандров, которых опытные наставники обучают телепатии и всяческим прочим полезным навыкам. Да, жить в гармонии с морской стихией — это бесценно. Не мудрено, что громадные океанские монстры там у них безобидны и ласковы, как телята. Впечатлений столько, что на осмысление увиденного понадобится уйма времени. Главный вывод — учиться, учиться и ещё раз учиться у ихтиандров!

Пятница. Маленькое ЧП[16]. На носу отплытие, а корабельные крысы, похоже, побратались со свингвинами и отказываются возвращаться на борт. Боцман снова в панике. Раньше Семёныч мечтал избавиться от грызунов и регулярно скармливал им в трюме лодырбургскую химию. Теперь же — наотрез отказывается выходить в море, подозревая, что крысы чего-то недоговаривают. Бегство крыс с корабля, безусловно, факт неприятный. Проявил находчивость юнга Земляникин. Смышлёный парень! Как оказалось, в последние дни малолетняя дочь шамана Сундарита училась играть на тростниковой дудочке, чем ввела в лунатическое заблуждение нашу крысиную команду. Теперь по распоряжению боцмана юнга освоил музыкальный инструмент и для профилактики трижды в день спускается с тростниковой дудочкой в трюм, чтобы давать крысам поощрительный концерт. Кроме того, Альберт Семёнович лично проверяет наличие крыс в трюме при смене вахт. Кстати, там чуть ли не весь кормовой отсек завален призовыми кокосами, доблестно завоёванными у свингвинов. Всё-так и боевая у нас крысиная команда! Знай наших!

Пятница. Опять ЧП, на этот раз серьёзное. С рассветом вышли в плавание и на исходе дня обнаружили в такелажном рундуке младшую дочь шамана. Ту самую. От океанских брызг ребёнок весь промок и продрог. Кок отогрел девочку имбирным чаем с мёдом. Альберт Семёнович проявил заботу, принёс из своих запасов толстое верблюжье одеяло. Пригодилось и бабушкино малиновое варенье. Страшно представить, что малышку могло просто смыть за борт! Из сумбурного детского лепета удалось выяснить, что накануне отплытия нашего корабля ей приснилось, будто она скачет верхом на тигре. Какая тут связь? Впрочем, в семье шамана каждый сон — вещий. Отправил на остров почтовую чайку, чтобы успокоить родителей и заверить, что вернём найдёныша на родной остров в следующую навигацию. Идём курсом норд. До начала сезона штормов необходимо доставить маленькую Сундариту в Лодырбург. Оттуда думаю отправить зайчонка с острова Невезения к бабушке Софье Антоновне. Но прежде обязательно зайдём в Жюлькипур. Навестим андабарских тигров, разомнём им детскими пятками застарелый радикулит, раз такое дело…

Ульянино зеркало

Детская сказка

у, бабушка! Ну, можно я схожу на профессорскую дачу?

— Ещё чего!

— Ну, бабушка! Ну, можно?

— Да что ты там забыла-то?

— Я чуть-чуть только погуляю и вернусь.

— Нет, нельзя. И перед людьми неудобно: вдруг нагрянут? Ещё подумают про нас чего недоброго…

— Ты всегда говоришь «Неудобно! Вдруг хозяева нагрянут?» — а уже и лето прошло. Они, между прочим, и в прошлом году не появлялись, и в позапрошлом. Ну, бабушка! Можно?

— Заладила: на профессорскую дачу да на профессорскую дачу… Мёдом что ли там намазано? Ну чего ты туда всё время рвёшься?

— Так ведь интересно же!

— Нельзя!

— Да что тут такого?

— Дед, вон, сердиться будет!

— Бабушка! Дед сердиться не будет! — Ульяна, наконец, почувствовала слабину: когда такое было, чтобы дед на любимую внучку сердился?!

— Да ты глянь, глянь, какая там крапива! Весь двор зарос — охота тебе по такому бурьяну гулять? Где там гулять-то?

Но Ульяна уже не слушала. Про крапиву бабушка верно сказала: крапива там за лето вымахала высоченная. Просто так не подступишься. Жгучая! Побежала в дом, надела куртку.

На профессорском чердаке было тихо и сумрачно. На каждый робкий шаг настил отзывался скрипом: «Крри! Крра! Кри! Кра!» От страха защекотало в животе. От пыли щекотало ноздри.

Бабушка, разумеется, такое самовольство не одобрила бы. Но разве можно было пройти мимо чердачной лестницы и не заглянуть сюда хотя бы на минутку! Ульяна обожала приключения — а здесь как раз всё такое таинственное! Коробки какие-то, какая-то старинная рухлядь. Всё такое манящее! Жуть! А это что тут занавешенное? Ох, ты! Какое шикарное зеркало! Только чего-то оно какое-то тусклое… и… какое-то странное?

Глядя в зеркало, Ульяна себя узнавала и не узнавала…

— Привет, Ульянка! — явственно произнесло зеркало. — Чего так чудно вырядилась? Не пойму: ты это или не ты? Обасурманилась вся — и не признать…

— Ой, мамочки! — отпрянула Ульяна.

— Фу, ты! Чумовая! Чего кричишь-то? Прям чуть не треснуло со страху от твоего крика…

— Погоди-ка! Это кто со мной разговаривает?

— Гляди-ка! Не признаёт! Эвон, как насупилась. Не в духе, что ли? Не выспалась? Аль обновками загордилась? A-а! Понятно: никак мамка опять наругала, так ты ко мне снова жалиться пришла?

— Нет, не наругала. Я просто так пришла…

— Ну, коли так, давай, подступись-ка поближе — дай разглядеть, чего на тебя нянька напялила…

— Какая нянька?

— Фёкла Поликарповна, знамо дело. Какая же ещё?

— Нет у меня никакой няньки. Я сама одеваюсь…

— А Фёкла чего же? Захворала, сердечная?

— Не знаю… Вы, наверное, меня с кем-то спутали?

— Шалишь! Хоть и подслеповато я, да по голосу тебя завсегда признаю. Такого голоса ни у кого звончее нету. Разве что у бабки твоей, Анастасии Никитичны, когда та в твоих годах была. Чистый у вас с нею голосок — что тебе наш венецианский хрусталь…

— Мою бабушку не так зовут!

— Иди ты! Шуткуй-шуткуй, да не заговаривайся. Мне ль да не знать! Я всю твою родню, считай, до осьмого колена помню. Я вообще всё помню! Даже мастера Доминико, который меня своим волшебным умением на этот свет произвёл. Чего удивляешься, будто первый раз слышишь? Удивляется ещё! Сколь раз уж ей сказано-пересказано, а она всё удивляется! Вот ведь память девичья… Ну, так слушай, коль пришла: всё, как было, заново расскажу…

Семья Доминико в Венецианской стране мастерством своим иных стекольщиков премного таровитей была. Какие зеркальщики секретом владели — клан Доминико их всех превзошёл. Чтобы сподручнее было искусство своё в тайне сохранять, они на остров жить перебрались, на который никаким завистникам дороги не было. Остров тот, запоминай, Мурано прозывался. Оттуда самые драгоценные зеркала по всему свету по королевским да царским замкам тайно со стражей рассылались.

Иные богатые графы да герцоги земель своих не жалели, пашни и леса продавали, лишь бы себе в залы венецианские зеркала поставить. Ну, а мне путь лежал на восточную сторону. На меня из Персии от одного армянского купца заказ был. Звали его Левон-шах.

Говорили, будто он в дочери своей красавице Лейле души не чаял, любой каприз исполнял. Самый сладкий изюм — ей, самые душистые масла — ей, тончайшие шелка — тоже ей. Для неё и зеркало в полный рост у венецианцев купил.

Деньгу большущую наперёд заплатил, да только не вышла мне судьба Лейлиной красотой блестеть. Надлежало мне с острова Мурано по морю плыть. Долгий предстоял путь.

Ой, долгий! Сначала военным кораблём на Кипр, после в Ливан, а оттуда верблюжьим караваном через сирийскую пустыню в сказочный город Багдад.

Однако ж напали около острова Родос на каравеллу отчаянные разбойники. Стража то ли куплена была, то ли труслива — сразу без боя сдалась, на милость пиратам. Покривлялись душегубы передо мной, погоготали, да и отдали за бесценок еврею Сулейману, который торговал коврами в Фамагусте. Дошёл до Сулеймана слух, чьё зеркало к нему попало — испужался Сулейман! Сильно испужался: Левон-шах с османским султаном и персидскими шахами дружбу водил, по всей Передней Азии своим влиянием знаменит был. Да что там в Передней Азии! Сказывали, будто корабли Левон-шаха с богатым товаром через Арабское море до самой Индии ходили…

Отправил Сулейман весточку брату своему Исмаилу, что в Дамаске лавку держал. Исмаил по просьбе Сулеймана ту весточку с верным человеком Левон-шаху из Дамаска далее в Багдад переправил: так мол и так, имущество твоё, пиратами пограбленное, хранится на острове Кипр у честного Сулеймана, который готов тебе всё вернуть за скромное вознаграждение. Однако ж в Багдаде пришлось Левон-шаха два года дожидаться: тот по важному делу на другом краю страны, в Исфахане, задержался. Наконец, прибыл к Исмаилу слуга от Левон-шаха и записку ту забрал. Отправилась она в перемётной сумке в Исфахан, Только сгинул тот караванщик, который Сулейманову грамоту через пустыню вёз.

То ли скорпион его в пути ужалил, то ли зарезали его в диком кишлаке подлые заговорщики…

За десять лет так и не дождался честный Сулейман ответа от Левон-шаха, пока не стало известно в торговом кругу, что оный армянский купец с братьями, с дочкой Лейлой и со всем своим несчастным семейством в один год скончался от страшной чёрной болезни и никого из наследников не оставил. Сулейман тогда три месяца не ел, не спал: всё горевал про то, какое большое торговое дело ушло в османскую казну. А после прочитал по умершим молитву в своём храме и за хороший куш тайно перепродал остаток пиратского груза удалому греческому контрабандисту Панайотису. На том сердце и успокоил…

Панайотис же сгрёб тюки да кованые сундуки да свёз до поры до времени в укромную пещеру в одной из тысячи бухт выжженного солнцем Халкидиса. Да вот только вернуться туда к задуманному сроку уже не успел. Подстерегли его тихой ночью давние дружки-соперники с османского берега и всё, что с собой было, отобрали. Хорошо, сам жив остался: в пыли катался, вымолил себе жизнь и попал в рабство к османам. Однако же про пещеру на пустынном острове никому не сказал. Видать, до последних дней своих надеялся, что вернётся.

И пришлось мне там лежать вместе с дамасскими мечами да персидскими коврами, может, пятьдесят лет, а, может, и все сто, пока однажды в грозу шайка каких-то голодранцев не укрылась в бухте да случайно не наткнулась на полуистлевшие сокровища. Обрадовались разбойники подарку судьбы, стали спорить: куда им теперь с найденным кладом? В кровь передрались и решили плыть в богатый Константинополь. Долго добирались. Был ужасный момент — едва не поглотила утлую фелюгу пучина во время свирепой бури в Мраморном море.

На Босфоре дозорные приметили потрёпанную штормами подозрительную лодку с воровским грузом и схватили всех без долгого разбору. Оборванцев без долгих церемоний отправили на галеры, а скарб поделили меж собой алчные султановы чиновники.

Абдул-паша важный вельможа при султане был, держал семь жён, и лет двадцать моих прошло в его гареме. Передо мной плясали, горевали и постепенно увядали семь пышных восточных красавиц.

Когда же Абдул-паше за безоглядное казнокрадство янычары отрубили кисти рук, а самого бросили в темницу, младшие жёны его разбрелись по городу Константинополю в поисках приюта и пропитания, а старшая, Фатима, через посредников продала меня заезжему маркитанту румынского князя Влада. Конным обозом по первому снегу привезли меня в замок Валахии, поставили перед князем — глядь, снятый боже: а в золочёной раме ничегошеньки нету! Знамо дело, вампиры в зеркалах не отражаются…

Мерную себе тогда: «Ну, раз князю зеркало без надобности, жди нового хозяина». И точно: ждать пришлось недолго. Время тяжёлое тогда было, неспокойно людям жилось, война шла за войной, преумножая скорби, горести и невежество. На один мирный год приходилось два военных. Предали князя друзья и братья, закончил Влад молодую жизнь в темнице, а меня снова — в ящик да в путь-дорогу дальнюю. Дело было зимой. Везли в Чернигов в подарок литовскому князю Пильскому — а вытащили на белый свет во дворцовом саду крымского хана Селям-Герея: гуляли сорок тысяч крымчаков на Муравском шляху, проскакали набегом до Конотопа, заприметили молдавских послов, налетели, пограбили. А к весне лучшие подарки прибыли в Бахчисарай.

Беззаботно и неспешно текла жизнь под благодатным солнцем Тавриды. Много кос передо мной сплеталось и расплеталось. Много песен пелось. Изо дня в день, из года в год. И чёрных, и русых. Много очей помню: добродушных и лукавых, васильковых, чёрных и серых, задумчивых и искристых. Шутка ли, почти сто пятьдесят лет прошло в тени кипарисов. Сто пятьдесят лет…

Ну а потом пришли русские войска покарать постылого хана за неразумную спесь и грабительские набеги. И сад, и дворец — всё разом превратилось в прах и тлен. Чудом уцелев в этой бойне, покидало я Крым в обозе фельдмаршала Миниха. В терзаемых чумой и холерой руинах уж было не узнать вчерашнего земного рая…

Жара была нестерпимая. Солдаты пропадали от жажды и зноя. Страшная эпидемия шла за русской армией неотступно. Возниц одного за другим сносили в ямы. Поступил приказ сжечь обоз вместе со всем захваченным в Бахчисарае скарбом. Свалили казаки всё в кучу посреди голой степи, облили со всех сторон смолой. Вдруг скачет адъютант князя Трубецкого: «Стойте, бесовы дети! Зеркало оставьте…»

— Вот так судьба меня от огненной погибили уберегла. И с твоей пра-пра-прабабкой свела…

— С Анастасией Никитичной?

— Скажешь тоже! Говорю же тебе — с Прасковьей Юрьевной! Она, если посчитать, тебе в восьмом колене прабабка. А Анастасия — которая тебе свой хрустальный голос передала — та много позднее, только спустя сто шестьдесят четыре года, родилась. Что головой вертишь? Время, оно, милая, эвон как быстро летит! Будто вчера всё было, а нынче, глядишь, уже новые люди и новые моды. Вот это, я не вижу, по какой моде твоя диковинная одёжка: по французской или по немецкой? Где сделана?

— Эта курточка? Да она в Китае сделана. Сейчас всё в Китае делается…

— В Китае? Оспади, спаси и сохрани! До китайской моды дожили…

— А Анастасия Никитична какая была?

— Анастасия Никитична? По части шпилек и булавок, да насчёт спеть да поплясать — большая любительница была. Первая красавица на всю Тульскую губернию! Не зря за ней из самого императорского дома сватов присылали. А она: нет, говорит, выйду замуж только за Тихона Николаевича, если они меня позовут; а не позовут, смеётся — в монастырь пойду, потому как более мне никто не люб. Ну, Тихон Николаевич ее и позвал. Без малого семьдесят годочков душа в душу прожили. Пятерых детишек родили — все как один приличными людьми выросли: Георгий Тихонович — морской офицер, в Цусимском бою пал смертью храбрых; Ванечка, Иван Тихонович, в путейные инженеры пошёл, туркестанскую железную дорогу строил; Фёдор Тихонович на хирурга выучился, в земской больнице крестьян лечил, в профессоры выбился… Да я ж тебе сколь раз уже рассказывала! Аль и впрямь запамятовала?

— А можно я ещё приду послушать?

— Отчего ж нельзя? И бабки твои, и мамка с сёстрами своими меня завсегда уважали. И ты приходи, коль охота истории мои послушать…

— Я обязательно приду!

— Приходи, милая, приходи. А сейчас не забудь покрывало накинуть — больно в этой зале свет яркий…

Арина Машкина

Игра для начинающих

Сказка для детей изрядного возраста

орогой друг!

Поздравляем с приобретением твоего первого набора для создания мира!

Наша игра сделана из экологически чистых материалов с использованием классических технологий и рекомендована Ассоциацией профессиональных демиургов.

В коробке ты найдёшь:

10 планет и орбиты для них;

1 мощную звезду, которая станет источником тепла и света для твоего мира (установочный патрон с гравитационным генератором прилагается);

666 ± 6 небесных тел декоративного предназначения (звёздная мелочь, метеориты, астероиды и др.);

1 чёрную дыру;

1 баллон с атмосферной жидкостью (осторожно: баллон под давлением!);

1 бутылку с растительным концентратом;

10 пробирок с живыми культурами;

1 справочник по техническим основам мироздания;

1 пульт дистанционного управления.

Порядок сборки.

Положи патрон для звезды в центре мироздания.

Расположи орбиты по стандартной схеме и укрепи на них планеты.

Включи гравитационное поле с помощью синей кнопки на пульте управления.

Сними защитную плёнку и прикрепи чёрную дыру в любом свободном участке пространства. Помни, это самый важный элемент: именно установка чёрной дыры запускает жизненный цикл собранного тобой мира!

Убедись, что красный тумблер на пульте находится в положении «Выкл.», и вкрути звезду в патрон.

Активируй звезду, переведя красный тумблер на пульте в положение «Вкл.».

Возьми баллон, с помощью распылителя нанеси атмосферу толстым слоем на каждую планету и сделай перерыв на несколько часов.

Нанеси на все планеты растительный концентрат и снова сделай перерыв.

Аккуратно вылей пробирки, по одной на каждую из планет.

Равномерно распредели по миру декоративные элементы для украшения.

Мы надеемся, что наша игра доставит тебе удовольствие! Обрати внимание и на другие наборы по созданию миров: для демиургов продвинутого уровня и демиургов-профи.

Приобретай игры только у официальных дилеров — это гарантирует качество и безопасность игры. При покупке обязательно проверь наличие лицензионной голограммы в виде бозона Хиггса!

Генеральный директор фабрики по производству развивающих игр и наборов для творчества дочитал жизнерадостную инструкцию, взглянул на свою подпись под текстом, смял листик и отбросил его. Хмуро проследил, как мятый комок упал и покатился в сторону мусорной корзины, а когда тот остановился, снова перевёл взгляд на коробку, лежащую на столе. На крышке сверкала надпись «НОВИНКА! Стань демиургом — создай свой мир», под ней поблёскивали набранные мелким шрифтом слова «Игра для начинающих». На боковых сторонах коробки красовался рекламный слоган всей демиурговой серии «Мироздание своими руками!».

Директору никак не удавалось сосредоточиться — перед глазами снова и снова вставала неприятная сцена, случившаяся в его кабинете несколько минут назад.

Он рассматривал оптимистичные графики роста продаж, когда дверь без стука открылась. Незнакомая женщина с объёмной коробкой в руках решительно направилась к нему.

— Здрасьте, — начала она с порога, — я на минуточку! Начальник маркетинга от меня прячется, ну так я вам говорю: я ухожу!

— Прячется… — повторил директор, пытаясь вспомнить, где он мог видеть её лицо, и немного завидуя способности начальника отдела маркетинга вовремя исчезать.

— Говорит, нечего преувеличивать. А я говорю, добром эти ваши новомодные штучки не кончатся! Делали бы, как раньше, наборы для опытов — никто ведь не жаловался! А теперь что? Покупатели каждый день скандалят!

— Ах, покупатели… — директор наконец узнал продавщицу, работающую в магазине при фабрике.

— А это вам, — она грохнула коробку на стол, — сувенир, так сказать. Чтоб не думали, что я наговариваю!

Продавщица бросила рядом с коробкой связку ключей и так же решительно вышла.

Директор потряс головой, отгоняя неприятное видение, и снова попытался сконцентрировать своё внимание на коробке.

— Ну, чего я теряю, собственно говоря, — пробормотал он. — Мне, конечно, совершенно неинтересно, отчего она решила уйти. Но почему бы не испытать свой товар? Назовём это проверкой качества… Набор для начинающих — трудно не будет… Вдруг мне даже понравится? А если при сборке обнаружатся недочёты — тем лучше: будет повод принять меры по повышению качества продукции. Мы назовём это «Улучшенной версией»!

Директор снял крышку и вытряхнул содержимое коробки на стол. Поморщился при виде внушительного вороха разнокалиберных упаковок и принялся их открывать.

— Надо делать прозрачные пакеты, чтобы начинку видно было… Планеты… раз… два… десять штук… Проволока?.. Нет, это орбиты… Вот, скрутили в моток, они теперь кривые будут… Звезда… одна штука… Вот звезда… Бутылка… Ещё бутылка… Или нет, не бутылка, кажется, это баллон… Зачем упаковывать, он небьющийся… Пульт…

Пакет, в котором прощупывалась звёздная мелочь, директор отложил в сторону.

— Это потом. Пробирки… куда делись пробирки? И еще справочник…

Пробирки не вывалились, потому что были прикреплены клейкой лентой. Справочник тоже прилип к ленте и оторвался, оставив на ней часть обложки.

— Должно быть что-то ещё, — директор подобрал инструкцию, расправил и снова начал изучать состав набора.

— Вот, я же говорю. Ещё ведь должна быть чёрная дыра.

Он откатил планеты в сторону, потряс перевёрнутую коробку, приподнял крышку, заглянул под стол — дыры не было.

— Придётся проверять качество некомплектного набора… Вот что бывает, когда покупаешь игрушки, где попало! — иронично пробормотал он себе под нос и перелистал справочник. — Так… планеты… гравитация… звезда… чёрная дыра… и — включаю!

Решив не заморачиваться неведомой ему стандартной схемой, директор разложил орбиту самого большого диаметра вокруг патрона и нацепил на неё все десять планет. Отступил назад, оценивающим взглядом посмотрел со стороны — картина уютного компактного мира ему очень понравилась.

— Ну что же, смотрится хорошо. Только что ж всё лежит? Ах, да, синяя кнопка!

Он нажал кнопку на пульте, и с лёгким гудением свежесобранное мироздание воспарило над столом. Не выдержавшая нагрузки орбита лопнула, и планеты, весело простучав по столу, покатились на пол.

Директор торопливо выключил гравитацию и опустился на четвереньки.

— …Семь, восемь, девять… — Десятый шарик разбился вдребезги.

Директор снова взял в руки справочник: «В наборе для начинающих демиургов реализуется исключительно стандартная схема, при которой планеты обращаются вокруг звезды по концентрическим орбитам».

Директор глубоко вдохнул, выдохнул и сказал сам себе:

— Спокойно. Это просто. Есть порядок, и нужно его соблюдать.

Он разложил девять орбит, начиная с самой маленькой, раскидал по ним планеты и вспомнил про чёрную дыру — вернее, про её отсутствие: «…именно установка чёрной дыры запускает жизненный цикл собранного мира…»

Директор нахмурился. Он-то отлично знал, что наборы для начинающих и продвинутых демиургов комплектовались чёрными дырами по другим причинам: чёрные дыры служили автоматическими ликвидаторами миров. Профи недоделками не грешили — они создавали совершенный мир или же сами уничтожали дело рук своих в приступе перфекционизма. Но аннигиляция поделок, созданных дилетантами и любителями, была совершенно необходима. С одной стороны, дело было в деньгах: фабрике грозили крупные штрафы, если её продукция будет загрязнять окружающую среду потенциальными загрязнителями окружающей среды. С другой стороны, дело снова было в деньгах: оплакав стартовое мироздание, начинающие демиурги покупали себе новую игрушку — уже гораздо дороже. В общем, не физические законы, а финансовые соображения делали установку чёрной дыры обязательным условием при создании нового мира. Проблема состояла в том, что директор понятия не имел о механизме, обеспечивающем эту функциональность.

— Надо поговорить с проектировщиками — пусть расскажут, как обойти защиту. Впрочем… я ведь не начинающий демиург, я их начальник. Чего доброго, засмеют… — директор поморщился.

Он обошёл стол, размышляя вслух.

— Вот если бы я проектировал эту игрушку, какой механизм защиты от неполной сборки я бы установил? Измеритель гравитационных полей? Это дорого. Счетчик количества элементов? Дешевле, но его здесь нет… Должно быть что-то максимально простое… Вот если бы я был проектировщиком…

Директор застыл на месте — жизненный опыт и знание бюджета подсказали ему ответ:

— Здесь. Нет. Никакой. Защиты… — Он прислушался к звучанию этих слов и кивнул.

Сомнений не было — единственной гарантией установки чёрной дыры была фраза в инструкции, которая авторитетно заявляла о такой необходимости.

— Во всём есть свои плюсы, — пожал плечами директор. — Это не самый эффективный способ, зато самый дешёвый. Значит, можно продолжать.

Он ткнул синюю кнопку и с некоторым нетерпением вкрутил звезду на законное место в центре мироздания — она сразу же ослепительно вспыхнула, заставив директора шарахнуться в сторону.

— Выкл!.. выкл!.. Выключить сначала надо было, а потом в коробку класть! — досада на себя и злость на нерадивых упаковщиков вырвались наружу.

Перед глазами плыли яркие пятна. На всякий случай он зажмурился и стоял так, пока не услышал знакомый перестук. Директор с возмущением широко открыл глаза и, ойкнув, снова зажмурился, нашаривая пульт вслепую.

— Это какая-то нерегламентированная звезда!

Звезда не просто сияла — она извергала такие мощные протуберанцы, что изрядно подпалила две ближайшие к ней планеты. Окольные участники мироздания почему-то опять разбежались по полу.

— Возможно, при установленной чёрной дыре этого безобразия не случается, — директор никак не мог сообразить, может ли дыра поглощать излишки звёздной активности.

— Всё-таки нужно поговорить с проектировщиками. Нужна дополнительная защита! То есть не дополнительная, конечно, а вообще защита, — поправил он себя, вздохнул и снова опустился на пол.

В этот момент кто-то пару раз стукнул в дверь и, не дожидаясь ответа, открыл её. На директора с порога уставился старый уборщик.

— В чём дело? — холодно осведомился директор. — Я занят, разве не видно?

— Я… это… я за мусором… убрать, стал-быть, надо… — уборщик с трудом подбирал слова, разглядывая стоявшего на четвереньках директора.

— Значит, так, — директор поднялся на ноги. — Я провожу проверку качества продукции. Идёт эксперимент, понятно? Ничего тут не трогать и вообще — входить запрещается!

Старик молча кивнул и, не отрывая глаз от директора, немного отступил назад в коридор.

— Свободен, — с нажимом сказал директор и смотрел в упор на уборщика, пока тот не закрыл дверь.

Наклоняясь и возмущённо поглядывая на дверь, директор собрал с пола планеты. Покосившись в справочник на стандартную схему, поднял порванную орбиту и связал её узлом. Подобрал осколки, распределил их вдоль орбиты и слегка потряс — они держались крепко и не осыпались. Но когда директор попытался пристроить это вторсырьё вокруг звезды, орбиты дальних планет угрожающе завибрировали, и два самых больших шарика, не удержавшись, снова обвалились.

Постепенно выяснилось, что созданный им мир сохранял устойчивость, только если кольцо осколков находилось на пятой, считая от звезды, орбите. Выяснять этот необъяснимый каприз системы пришлось примитивным перебором. За время поисков равновесия планеты замусорились, и теперь вокруг них крутились песчинки и пыль, собиравшаяся в причудливые кольца.

Посмотрел в инструкцию: «Взять баллон, напылить атмосферу по планетам».

— По всем целым планетам! — директор сурово посмотрел на осколки, раздражающие своей неуместностью в мире, который хотелось сделать идеальным. — Всё, — с облегчением выдохнул он, — технологический перерыв!

И направился было к выходу, но не смог уйти дальше дивана, стоявшего у двери. Присел буквально на минутку, чтобы обдумать предстоящий разговор с проектировщиками и комплектовщиками, да так там и уснул.

Утром, едва открыв глаза, он бросился к столу. Звезда работала на удивление стабильно, планеты уверенно держались на орбитах, большинство окутывала лёгкая дымка.

— Самые крайние атмосферу не удержали!.. — разочарованно вздохнул директор.

Схватил инструкцию. Следующий этап был необременительным: аккуратно распределить содержимое бутылки с растительным концентратом по планетам.

— По всем целым планетам, — мстительно повторил он, пропуская осколки. — И — перерыв!

Выбросив бутылку в мусорную корзину, директор усилием воли выгнал себя из кабинета. Он сходил в маркетинговый отдел, где объявил, что магазин при фабрике закрыт и не откроется, пока не найдут нового продавца. Оставил ключи и быстро ушёл, не слушая возражений.

Зашёл в цех комплектации и произнёс гневную речь о том, что жизнь и здоровье начинающих демиургов находятся в их руках, и эти руки растут из… Тут он оборвал себя и вышел, не слушая вопросов, потому что об эксперименте с некомплектным набором решил пока не распространяться.

Поиск проектировщиков затянулся до тех пор, пока он не догадался заглянуть в курилку. Застигнутые врасплох жертвы не рискнули отказаться от категоричного требования до конца недели придумать несколько вариантов неизвестно чего, гарантирующего установку чёрных дыр.

Решив, что времени для развития растительности прошло достаточно, директор вернулся к себе и тщательно осмотрел планеты. Увиденное его огорчило: только на третьей планете что-то слабо колосилось, всем прочим растительный концентрат впрок не пошел.

— Может, потом и на остальных что-то взойдёт, — обнадёживал себя директор. — Всё равно нельзя лишать их шанса на развитие жизни, — сказал он, отдирая пробирки с биокультурами от коробки.

Опять пришлось вспомнить недобрым словом упаковщиков: пробирок оказалось девять вместо десяти, причём две из них — просроченные, с помутневшим содержимым.

— Первую планету и последнюю сразу вычёркиваем. Осколки вообще не считаются. Остаётся семь планет и семь годных пробирок.

Аккуратно встряхивая пробирки, директор окультурил семь планет и задумался, с искушением поглядывая на просроченные флакончики. Признавая в душе, что всё идёт не по инструкции, вылил подозрительные пробирки на третью планету.

— Хуже не будет, — сказал он и ушёл, опасаясь, что если останется дожидаться результатов, то опять, чего доброго, будет ночевать на диване, не раздеваясь.

Директор никогда ещё так не спешил на работу, как на следующее утро, в глубине души ожидая увидеть в созданном им мире цветущие сады, заполненные восхитительными существами. Неблагодарные планеты встретили его всё теми же безжизненными пространствами, хотя… на третьей, если внимательно присмотреться, кое-что можно было с трудом разглядеть…

— Чего они такие мелкие? — директор покачал головой. Тут взгляд его впервые упал на развесистый фикус, засыхающий на подоконнике.

— Как он вообще тут вырос? И кто его поливает?

Он отправился по коридору на поиски подсобного помещения, где уборщики должны держать всякую хозяйственную дребедень. Каморка с ведрами, швабрами и прочим барахлом нашлась под лестницей. Под раковиной стояли лейка и бутылка с распылителем. На размытой этикетке угадывалось изображение куста в горшке. Директор обнюхан носик распылителя и сморщился: запах был отвратительный.

— Удобрение… наверное, эффективное… или давно испортилось… — на всякий случай, он прихватил и лейку. — Тоже пригодится… может, фикус полью.

Вернувшись в кабинет, директор со всех сторон обрызгал третью планету и признался себе, что ждёт немедленных изменений.

В дверь постучали.

— Нельзя!

На пороге тут же возник старый уборщик: — Никак чой-то искали в подсобке?

— А? Нет, ничего… Вот, забери, — директор сунул уборщику бутылку с удобрением, одновременно вытесняя его из кабинета.

В коридоре послышались голоса.

— Вас тама ищут — сказал старик, пытаясь заглянуть внутрь. — Делегация какая-то. Или а-со-ция-ция.

Директор раздражённо фыркнул и, уходя, демонстративно запер кабинет на ключ.

Представители Ассоциации профессиональных демиургов скандалили и угрожали отзывом своих рекомендаций, ссылаясь на жалобы потребителей. Директор неохотно соглашался, что отдельные недостатки имеют место, но он в курсе и уже занимается этим вопросом. Стараясь не вдаваться в подробности, пообещал в ближайшее время реализовать план улучшения качества продукции и, в нарушение этикета, первым сбежал из переговорной.

Вернувшись к себе, директор с замиранием сердца открыл дверь. Уже с порога было видно, как в зарослях, щедро покрывавших сушу третьей планеты, неторопливо бродили монстроподобные ящеры, щипая листья с верхушек здоровенных хвощей-переростков. Другие монстры, пошустрее, бодро наскакивали на травоядных. Глубины вод тоже кишели гигантскими существами.

— Хм… перестарался я с удобрением, — констатировал директор. — Зато всех видно] Видно…

Нахмурившись, он вспомнил любопытного старого уборщика и его попытки проникнуть в кабинет под предлогом уборки. Взглянул на кучу рваных пакетиков, валяющихся на столе и под столом, собрал их и выбросил в мусорную корзину. Под обрывками обнаружилась забытая упаковка со звёздной мелочью.

— Да, кстати — последний штрих!

Он обошёл вокруг стола, небрежно взмахивая пакетом: небесные тела вываливались неравномерно, обильно посыпанные участки чередовались с пустырями. Когда пакетик почти опустел, директор перехватил его за угол и встряхнул, чтобы высыпать остатки. Вместе со звёздной пылью из пакетика вылетел крупный астероид и с треском врезался в одну из планет, подняв клубы пыли.

Когда директор осознал, что от удара содрогнулся не какой-то там безжизненный шарик, а третья — живая! — планета, тут же заметался в панике. Непроницаемая пелена, окутавшая единственную отраду глаз, не давала возможности оценить масштаб бедствия.

— Надо немного подождать, — успокаивал он себя, — пусть пыль осядет.

Чтобы отвлечься, он сел сочинять обещанный Ассоциации демиургов план повышения качества — однако никак не мог сосредоточиться, постоянно бросая тоскливые взгляды на несчастный мир.

Через несколько часов уже можно было констатировать, что ящеры не пережили внезапного удара. Растительность тоже погибла почти вся.

— Технологический перерыв, — убитым голосом произнёс директор и вышел на дрожащих ногах.

Весь следующий день он, сказавшись больным, провёл дома, но под вечер, не выдержав, приехал и замер на пороге. В кабинете было пугающе темно. Вспомнил, что после создания мира он ни разу не включал верхний свет — мощности звезды с избытком хватало на всю комнату.

— Чой-то тямно у вас, — раздался за плечом хриплый голос.

Подскочив от неожиданности, директор пришёл в ярость.

Хватая ртом воздух, он уже приготовился было сорвать скопившуюся злость на пронырливом старикане, который так кстати подвернулся под руку. Не чувствуя назревающего урагана, уборщик обогнул директора и пошёл к столу.

— Перегорела — стал-быть, заманить надо, — пояснил он из темноты, позвякивая и шурша, — щас, стал-быть, будет свет!

Новая звезда была слабой мощности, зато не слепила при включении. Забыв обругать самодеятельность обслуживающего персонала, директор огорчённо рассматривал третью планету: оставшись без тепла и света, она почти вся покрылась льдами.

— Хто ж нядоделанное без присмотру бросает, — уборщик укоризненно поковырял ледяную корочку.

— Ты иди, иди, — спохватился директор, — дальше я сам…

Выпроводив старикана, он повздыхал и вскоре тоже ушёл, бросив с порога несколько печальных взглядов на замороженное безжизненное мироздание.

Утром, наблюдая за результатами потепления, он увидел, что льды растаяли, но видимых признаков жизни так и не появилось.

Наполненная тяжёлыми мыслями ночь не прошла даром. Ворвавшись на склад готовой продукции, директор напугал кладовщиков внезапной проверкой противопожарной безопасности. Отправив их проверять сроки годности огнетушителей, он воровато покрутил головой, нашёл нужный стеллаж и проворно вытащил пробирку из коробки для демиургов-профи. Равнодушно кивнул кладовщикам, притащившим огнетушители, и заторопился к себе.

В кармане краденое протекло, остатков жидкости хватило только на небольшой участок суши.

Директор бросил пустую пробирку мимо корзины.

— Надо было две штуки брать или даже три!

Уезжая в Ассоциацию демиургов, покидал кабинет с сожалением. Вечером вернулся посмотреть на результат.

Биокультура, определённо, предназначалась для демиургов высшего уровня: появившиеся существа заметно уступали в размерах монструозным ящерам, зато строили дома из кубиков и рыли канавки.

— Хорошо! Очень хорошо! Но как-то мало… — в начинающем демиурге зашевелился профессионал. — Может, ещё пробирку с ящерами стащить?

Он взволнованно заходил вокруг стола:

— Зелени маловато… Если монстры оголодают, они тогда и разумных сожрут… Как бы им травки добавить?.. Эх… нельзя было удобрение отдавать: вонючее, но такое результативное!.. Ну, да ладно…

Директор повернулся к окну: заимствованная из подсобки лейка по-прежнему стояла на подоконнике рядом с засохшим фикусом. Погибшее растение будто намекало: пора действовать!

Директор заторопился. Покопавшись в мусорной корзине, вытащил бутылку из-под растительного концентрата. Щедро плеснул туда из лейки, два раза встряхнул бутылку и быстро вылил получившийся раствор на планету.

— Забурлило-то как… Это уже не полив получился, а всемирный потоп какой-то…

Остолбенев от растерянности, директор стоял и смотрел на исчезающую сушу. Когда последние признаки жизни скрылись под водой, он дёрнулся к дверям — позвать уборщика… принести тряпку… всё вытереть… — и снова застыл, сознавая бесполезность этой суеты.

Не в силах смотреть, как. жизнь в очередной раз покидает его несчастный мир, он стиснул кулаки, в нескольких энергичных выражениях признал своё творение ошибкой и вышел, хлопнув дверью.

Проходя мимо лестницы, директор заглянул в подсобку:

— Слушай, я там закончил… проверку качества… Демонтируй всё и выноси на свалку!

Старый уборщик с горечью осмотрел списанное в утиль мироздание.

— Наигрался, стал-быть, дямиург наш… Тута сжёг, тама заморозил… стал-быть, ничаго не поделаешь. А с этой… мож, слить как-нить? Иль вот так…

Он заскорузлыми пальцами разрыхлил землю в горшке с фикусом и подсыпал несколько пригоршней на залитую водой планету. Под ногой что-то хрустнуло. Старикан наклонился и подобрал осколок пробирки.

— О как! Ящерки подохли, так он ОТЛАНТИДУ каку-то разводить начал…

Усмехнувшись в бороду, уборщик наскрёб из горшка ещё чуток почвы, поплевал на неё, помял в ладони и слепил смешную неуклюжую зверюшку. Покачав головой, аккуратно поделил на две части и, заботливо подправив сперва одно существо, затем другое, опустил на землю. Поскрёб в затылке и долго стоял, о чём-то раздумывая, а потом осторожно подхватил многострадальный мир и потащил в свою каморку под лестницей:

— На свалку… ишь, чо захотел! Ну, да старый Яхве в обиду не даст. Стал-быть, сам играть будет!

Меньшее зло

Детская сказка

изнь вокруг неумолимо менялась, Охотник за сокровищами, пытавшийся ограбить дракона на прошлой неделе, въехал в пещеру на какой-то двухколёсной повозке, которая изрыгала дым и огонь не хуже самого дракона. Проглотив неудачника, дракон подивился сладковатому запаху, и всю ночь ему снились смешные красочные сны. Вспоминая этот случай, дракон задумался о важности здорового питания.

«Надо себя ограничивать. Но как? Я — консерватор, чтящий традиции предков: я всех обязан съедать — и охотников за сокровищами, и рыцарей, вызывающих меня на смертный бой. Впрочем, я же не ем принцесс! А это уже считается диетой».

Хотя принцесс полагалось похищать и возвращать в обмен на сундук с золотом, традиции предков одобряли их поедание. Для пущего коварства рекомендовалось делать это после получения выкупа. Но мама-дракониха считала такие похищения грязной работой и частенько повторяла сыну, что хорошие драконы не связываются с принцессами и вообще с девочками.

А ведь мама знала, что говорила. Умирая, она винила в своей смерти именно неосторожно съеденную девочку. Всю жизнь она свято верила, что, попадая на зубы, этот незрелый продукт навечно сводит челюсти, и порядочный дракон никогда уж не сможет разинуть пасть на что-либо подобающее его статусу и размерам. Если же девочку проглотить, не разжёвывая, то начнётся заворот кишок, и от ужасных колик не будет спасения. Поэтому на смертном одре она взяла с сына клятву: никогда не есть девочек. Никогда! Даже случайно. Дракон клятву дал — он был любящим сыном.

«Что же это получается? Я так. мало ем, соблюдаю диету, а летать становится всё тяжелее и тяжелее…» — дракон покосился на брюхо — всего двести лет назад оно было намного меньше! — и краем глаза уловил какое-то движение.

Стоявшая неподалёку девочка рассматривала его, одобрительно кивая.

— Очень хорошо! Именно так я тебя и представляла!

Пока дракон пытался сообразить, откуда здесь появился запрещённый продукт, девочка подошла ближе.

— У тебя найдётся большой бриллиант? Я имею в виду — по-настоящему большой?

— Ты?.. Ты хочешь бриллиант?.. Ты пришла за моими сокровищами?.. — дракон пытался рассвирепеть, но изумление мешало ему впасть в неистовую ярость.

«Как изменился мир! Хорошо, что бедная мамочка не дожила до того дня, когда ей пришлось бы выбирать между традиций и личными принципами. Девочка — охотник за сокровищами! О времена! О нравы!»

— Очень нужны мне твои сокровища, — фыркнула девочка. — Я просто хочу, чтобы ты взял в пасть огромный бриллиант.

Дракон вырвался из плена рефлексии.

— Зачем?!!

— Без бриллианта ничего не получается.

— ? — изумление дракона достигло крайней степени.

— Неужели не понятно?!! — девочка нетерпеливо подпрыгнула на месте. — В школе задали нарисовать животное в естественных условиях! Естественные условия для дракона — это пещера с сокровищами, Я могу нарисовать пещеру, я могу нарисовать сокровища, но дракон с большим бриллиантом в зубах у меня не получается!

— Тьфу!!! Во времена моего детства школяры не беспокоили драконов по пустякам, а срисовывали картинки из книжек!

— Я хочу изобразить настоящего дракона, а не перерисовывать крылатых коров!

— Обойдёшься, — польщённо улыбнулся дракон, демонстративно зевнул и улёгся, повернувшись к ней хвостом.

Девочка ничего не ответила. Но чуткий слух подсказывал дракону, что она никуда не ушла. Через четверть часа, не выдержав, обернулся. Усевшись на большой плоский камень, девочка прилежно водила карандашом по листу бумаги.

— Я не позволил тебе!.. — взревел оскорблённый дракон.

— А я вовсе не тебя рисую. Видишь на скале ящерку? Очень на тебя похожа. А вместо бриллианта я засуну ей в пасть гальку!

Девочка оторвалась от рисунка и, прищурившись, посмотрела на дракона.

— Я отправлю этот рисунок на пасхальную выставку в ратуше. Когда горожане увидят маленькую жалкую ящерицу, они скажут: «Вот так дракон… Мы его боялись, а он совсем не страшный!» А потом… потом… потом каждый трусливый стражник захочет вызвать тебя на бой! А каждый мелкий воришка — забрать твои сокровища! Знаешь, в нашем городе полным-полно трусливых стражников и мелких воришек!

Потрясённый дракон впервые пожалел о клятве, данной много лет назад.

«Как же мало мы, драконы, знаем об истинной сущности девочек!» — он тяжело вздохнул и поплёлся в пещеру. Не дожидаясь приглашения, девочка поспешила за ним. Она придирчиво осмотрела россыпи сокровищ и быстро нашла бриллиант размером с кулак.

— Побольше не найдётся?

— Бери, что дают, — дракон подтолкнул её крылом к выходу, — за такой камень я мог бы купить весь ваш город.

— Тоже мне — город, — пробормотала девочка, — мама говорит: паршивый провинциальный городишко.

Потом девочка долго мучила его, заставляя то встать, то лечь, взмахивать хвостом и распускать крылья. При малейшей попытке поспорить с ней об анатомии и физиологии она угрожала, что нарисует своей ящерице крылья пингвина.

Когда, наконец, нашлась поза, которую девочка сочла достаточно эффектной, она достала припрятанные в кустах рисовальные принадлежности. Дальше было только хуже. Дракон стоял, сжимая в зубах бриллиант, горделиво выгнув спину, развернув крылья и картинно приподняв кончик хвоста. Челюсти сводило, спина болела, крылья от напряжения подрагивали, хвоста он уже вовсе не чувствовал, а девочка выглядела всё более и более недовольной.

— Ты шкоро? — пробурчал он сквозь стиснутый зубами бриллиант.

— Не мешай! Ещё немного… вот так… или вот так?..

Вдруг она схватила кисти и палитру, швырнула ими в дракона и, зарыдав, бросилась на землю.

— Не так!.. Всё не так!.. Ничего не получается!..

Дракон едва не подавился бриллиантом. Выплюнув драгоценность, он откашлялся:

— А… э… что, собственно говоря, не так?

— Вообще всё не так! У меня паршивые кисточки — потому, что они самые дешёвые… Родители не могут купить мне приличные краски — это дорого… Они вообще не хотят тратить на это деньги. «Барышня должна уметь вести хозяйство, а не тратить время бéстолку», — прогундосила она противным голосом и села, размазывая по лицу краски и слёзы.

— Твоя чешуя… и крылья… и зубы… они так прекрасны!.. Но я не могуууу… — снова заревела она в голос.

Дракон малодушно подумал о побеге, но внезапно всё горе в девочке иссякло, она высморкалась и спокойно объяснила:

— Не получается изобразить прозрачность крыльев на солнце. Передать яркость чешуи умения не хватает. В столице, — заговорила она восторженно, — в столице живёт знаменитый художник! Он рисует так, что блеск рыцарских лат на его картинах освещает замковые залы, кавалеры влюбляются в портреты красавиц, а бабочки садятся на рисованные цветы. Правда, обучение у него стоит очень дорого. Жалко, что у меня совсем нет денег. Имей в виду, завтра продолжим прямо с утра!

— Девочки, они ведь каждый день ходят в школу?.. — неуверенно возразил дракон.

— Наш класс уезжает на экскурсию. В зоопарк. Сам понимаешь, зоопарк — в столице, путь неблизкий, так что у меня несколько дней свободно.

— Что такое зоопарк?

— Место, где за диких животных держат за решёткой. Белые медведи, тигры, страусы и всё такое… — сказала она пренебрежительно.

— Какая досада, что ты не поедешь…

— «Барышне надо учиться стряпать на кухне, а не тратить своё приданое на экскурсии», — прогундосила девочка противным голосом.

Дракон задумался: столица, зоопарк, художник…

— Я всё равно не собирался тратить этот бриллиант. Зачем мне ваш город… — вкрадчиво начал он, — …можешь отдать его столичному художнику в уплату за обучение…

Девочка тут же схватила сверкающий камень.

— Сам предложил! Я тебя ни о чём не просила!

Она деловито спрятала бриллиант за пазуху и потребовала:

— А теперь что-нибудь на карманные расходы!

Дракон торопливо скрылся в пещере.

— Кто тебе сказал, что цель оправдывает средства? — поинтересовался он, появляясь обратно.

— Первый раз слышу, — девочка оттопырила карман, принимая разноцветную драгоценную мелочь. — Ну, всё… Мне пора!

— Можешь не благодарить, — хмыкнул дракон и пафосно продекламировал вдогонку: — И не вздумай возвращаться, пока не научишься рисовать так, чтоб при виде изображённых тобой драконов принцессы падали в обморок, рыцари трусливо отступали, а охотники за сокровищами уходили просить подаяние у церковной ограды!!! — и добавил он вполголоса: — Да и вообще никогда не возвращайся…

Дракон ещё долго лежал у входа в пещеру, вычисляя стоимость свободы в бриллиантовом эквиваленте, счастливо жмурясь на заходящее солнце и облегчённо вздыхая.

Проснулся он довольно рано с незнакомым прежде ощущением — казалось, будто кто-то дёргает его за хвост.

— Самое время позавтракать, — громогласно рыкнул дракон и медленно повернул голову, показывая зубы — так, чтобы жертва успела оцепенеть от страха. Увидев свой застывший на месте завтрак, он быстро захлопнул пасть.

— Что ты здесь опять делаешь? — в панике вскричал он, но быстро понял, что обознался: у хвоста с орудиями пыток в руках стояла совершенно другая девочка.

«Докатился! Уже в лицо различаю, скоро по именам начну звать…»

Девочка очнулась, спрятала за спину железные инструменты, напоминавшие зубило и щипцы, и только тогда деловито и громко заплакала:

— Пожалуйста, не ешь меня!

Вчерашний день научил дракона с недоверием относиться к плачущим девочкам и с уважением к шантажу.

— Что тебе надо?! Говори, не то съем.

— Чешуйку вырвать, — носком туфельки девочка смущённо поковыряла перед собой землю. — Я приворотное зелье делаю… Понимаешь, есть один мальчик…

Дракон нахмурился.

— Нечестно это — чуть что, сразу приворотное зелье. Попробуй сначала по-хорошему!

— Леденец на палочке не помог, — пожаловалась девочка, — теперь вся надежда на… — она сверилась с замызганным листком пергамента, — …на верёвку с шеи повешенного, кровь летучей мыши, палец самоубийцы, заячью лапку и твою чешую.

Дракон выслушал состав зелья, удивляясь извращённости девичьей фантазии. В надежде, что прелестное юное создание не осилит столь отвратительный перечень, он заявил:

— Давай так — ты сначала собери всё, что нужно, а потом приходи за чешуёй. Кстати, а ты была в зоопарке?

— Была, — кивнула девочка, — родители в прошлом году возили. Только там драконов нет, там вообще к животным не подобраться. А для зелья я уже всё собрала, — похвасталась она, — так что давай чешую.

— Значит, зря старалась, — разозлился дракон и на неё и на себя за неудачную попытку. — Я не готов выдирать у себя чешую из-за какого-то паршивого мальчика.

— Не смей так говорить! Он самый лучший мальчик на свете! А тебе жалко одну чешуйку!

Она восхищённо облизнулась на сияющее в ярком солнечном свете великолепие драконьей чешуи и снова взмолилась:

— Всего одну! Можно самую-самую ненужную! Ты же всё равно её сбрасываешь!

— Я не сбрасываю чешую по требованию! — отбивался дракон. — Я линяю, когда время приходит. А если согласна на ненужную — иди, вон, поройся в пещере: у меня почесуха от благородных рыцарей, и шкура из-за них шелушится.

Обрадованная девочка надолго скрылась в пещере.

«Не надо было её впускать без присмотра! Сокровища, всё-таки, личные вещи…» — начал нервничать дракон.

Наконец, из пещеры, чихая, вышло грязное существо, всё в саже и паутине.

— Почему ты не женат? — девочка зажмурилась от света. — Тогда у тебя было бы чище, и мотоцикл тут не валялся бы…

— Я не готов к серьёзным отношениям! И вообще — не твоё дело! Нашла, что хотела?

— Нашла, — закивала девочка, — но боюсь, что не подойдёт. В рецепте не написано, что в приворотное зелье можно добавлять мусорную чешую. Я решила: если у меня ничего не выйдет с самым лучшим на свете мальчиком, тогда выйду замуж за тебя. Наведу порядок в пещере, и будет она очень миленькая, а драгоценностей у тебя — полно! Когда я стану твоей женой, ты мне кое-что подаришь! Я видела диадему — отлично подойдёт к свадебному платью!

Дракон закрыл глаза, в ужасе представляя, во что превращается его пещера.

— Я был неправ! Ты так старалась, надо тебя поддержать!

Он дотянулся до хвоста, оттопырил клыком несколько чешуек и, закусив их передними зубами, резко мотнул головой.

— Желаю удачи, — выплюнул он чешуйки к ногам девочки, — и взаимности в любви. Только не надо меня обнимать, целовать и выходить за меня замуж. Просто уходи и больше не возвращайся, — он скрылся в пещере, волоча за собой травмированный хвост.

Следующее утро снова не задалось, а причиной тому стали громкие неразборчивые вопли. Высунув голову наружу, дракон вздохнул:

— Я даже не сомневался…

Обрадовавшись его появлению, очередная несъедобная гостья завопила:

— Я пришла, чтобы ты, тварь поганая, меня проглотил!!!

— По утрам совершенно нет аппетита, А с какой стати ты обзываешься?

— В книжках про рыцарей написано, что с драконами разговаривают именно так. А ещё там написано, что они всегда голодные и проглатывают людей и коней целиком, не разжёвывая.

— Врут! Всё врут, честное слово! Во-первых, мы всегда тщательно пережевываем пищу. Во-вторых, лично я практикую умеренность и вообще давно на диете.

— Это плохо… Может, сделаешь исключение? Мне очень нужно, чтобы ты меня съел.

— Никто не хочет, чтобы его съели, это противоречит инстинкту самосохранения, — назидательно произнёс дракон.

— А я хочу! — девочка топнула ногой. — Ты меня съешь, а потом я буду лежать в гробу юная и прекрасная, и они все обо мне пожалеют!..

— Знаешь, выбирай что-то одно: или я тебя съел, или ты лежишь в гробу юная и прекрасная.

— Ну, придумай тогда что-нибудь ещё!!! Тварь поганая, бесполезная! Расселся тут бревно бревном, никакой помощи от тебя!

Посмотрев на него исподлобья, девочка угрожающе добавила:

— Не то я останусь здесь, пока не замёрзну насмерть! А потом буду лежать в гробу юная и прекрасная.

Дракон перевёл взгляд на цветущие деревья.

— Сейчас-сейчас… Всё! Уже придумал! Значит так, слушай: сейчас ты идёшь домой, уроки больше не делаешь, учителей не слушаешь, в школу можешь не ходить. Главное — запоминай все ругательства, которые услышишь, это важно. Утром завтракаешь, днём обедаешь, вечером ужинаешь и ложишься спать.

Продолжай до тех пор, пока в тебя — юную и прекрасную — не влюбится принц. Не отказывайся, смело выходи за него замуж, свадьба будет пышной и красивой, все тебе позавидуют. На следующее утро начинай разговаривать во дворце всеми ругательствами, которые знаешь. Если сможешь продержаться до вечера, не повторяясь, — он тебя обязательно отравит. Не стесняйся, проси хороший яд, чтобы не испортить цвет лица. В гробу ты будешь лежать юная, ещё более прекрасная, чем сейчас, и все они о тебе точно пожалеют! Уффф…

— Вот ведь, тварь богопротивная, а как здорово всё придумал! И это поможет?

— Честное драконье слово! Клянусь. Ты в зоопарке была?

— Ну, была, а что?

— И чего там?

— Звери всякие в вольерах сидят. Когда люди приходят — звери прячутся. Детей к ним близко не подпускают. Скукота…

— Угу. Ну, ты иди, иди, а то вдруг чего не успеешь…

Задумчиво глядя ей вслед, дракон обратил внимание, что заросшая тропинка, которая вела к его пещере, начала превращаться в широкую утоптанную дорожку.

«А ведь не исключено, что где-то там, на обочине тракта, где малозаметная тропка ныряет в бурелом и чащу терновника, куда прежде отваживались шагнуть только безрассудные рыцари и обуянные жаждой наживы охотники за сокровищами, уже вкопан столб с надписью: „К дракону“. И сидящая у столба бойкая девочка зазывает подружек и берет с них за вход пять монет…»

В картинах грядущих дней он видел экскурсии по пещере и рекламные плакаты: «Впервые в мире! Полёты девочек на драконе!».

Что делать? Куда бежать? Похоже, что в мире, наполненном девочками, путь к спасению только один. И этот путь ведёт в зоопарк. Сокровищ, накопленных предками, хватит на самый просторный вольер — со скалой и пещерой, где он сможет прятаться, когда придут девочки. Конечно, с одной стороны, он обрекает себя на жизнь за решёткой. Но с другой, с его стороны, будет казаться, что за решёткой находятся все остальные. С одной стороны, больше не будет ни коней, ни рыцарей, ни охотников за сокровищами. А с другой стороны, там позаботятся о его регулярном и здоровом питании. Ибо лошади кончаются, девочки вездесущи, а драконы долговечны…

Мама похвалила бы его выбор.

Екатерина Медведева

Что слышно о П.?

Детская сказка

аоблачная-Башня была чудо как высока. Её верхушка протыкала небо и исчезала где-то за ним. Мокрой тряпкой висело на флагштоке знамя, а кусок особо огромного облака напрочь закрывал окошко, из которого по сюжету сказки приходилось ежедневно выглядывать Принцессе.

Всякий день начинался здесь совершенно одинаково. Из спального мешка вылезал Злодей. Потягивался, зевал и запрокидывал голову, чтобы прокричать:

— Эй, там наверху! Доброе утро!

Где-то в облаках, за пределами видимости, отворялось со скрипом отсыревшее окошко, и появлялась Принцесса. Глаза Принцессы были голубые, как небо. Соответственно, небо было голубое, как глаза Принцессы. Это было единственное, с чем автор точно определился.

Принцесса кричала в ответ:

— Доброе утро!

— Принцесса! Эй! Ты сегодня выйдешь? — орал Злодей, сложив ладони рупором.

Она высовывалась подальше из окна и уточняла:

— Замуж за тебя или просто погулять?

— Ну, допустим, замуж? — Злодей ухмылялся, как и было ему положено по роли.

— Ни за что, изверг проклятый, ты и так мне всю молодость загубил! — так же добросовестно отвечала Принцесса заученный текст.

— Ну а погулять?

— А погулять — отчего бы и не выйти? — тут же соглашалась она. — Как там внизу погода?

— Шляпку надень, а то солнце печёт!

И Злодей ожидал, пока Принцесса наденет шляпку на бретельках и спустится вниз. Ждать приходилось долго, не зря же башня называлась Заоблачной. Когда часа через полтора запыхавшаяся красавица всё-таки появлялась в дверях, Злодей приветствовал её вычурным поклоном, путаясь в зловещей чёрной мантии. Принцесса делала реверанс, придерживая подол неизменно изысканного и уж как минимум роскошного платья. На этом утренние церемонии заканчивались. Злодей брал Принцессу под ручку, и они отправлялись гулять. Иногда за ними увязывался Ужасный-Огнедышащий-Дракон, домашняя зверюшка принцессы. Обычно шли к реке. Там Принцесса с привычной тоской смотрела на противоположный берег и испускала парочку традиционных вздохов вроде: «Ах, ну когда же приедет мой Принц-в-Сверкающих-Доспехах и спасёт меня от этого ужасного Злодея?» Или: «Сколько же ещё мне томиться здесь, под стражей неусыпного Огнедышащего-Дракона?»

При этом она делала скорбное лицо и роняла слезу. Дракон, который носился кругами по прибрежной травке, в такие моменты проникался трагизмом ситуации и издавал устрашающий рык. Все окрестные кузнечики просто трепетали, не говоря уж о божьих коровках.

Злодей тоже не оставался в стороне и произносил две-три сакраментальные фразы — так, для порядка, чтоб поддерживать себя в хорошей злодейской форме.

— Принц?! Пусть только посмеет сунуться сюда, щенок! Да я ему нос отрежу и уши оборву! — мерзко ухмылялся он.

Когда формальности были выполнены, Злодей и Принцесса усаживались рядышком на травку и сочиняли записку заречной Ведьме, к Избушке которой должен был однажды подъехать Принц-в-Сверкающих-Доспехах. Именно с этого эпизода начиналась их сказка — вернее, должна была начаться одним прекрасным солнечным утром, да всё что-то медлила.

«Доброе утро! — говорилось обычно в записке. — Ну как там, П., не появлялся?» Или: «Прекрасная погода, не правда ли? Что слышно о П.?» А иногда вот так: «Как поживаете, сударыня? Долго ли ещё нам ждать П.?»

Записочку совали Дракону под ошейник. Получив поощрительный сухарик, зверюшка летела через реку. Возвращалась она обычно с обрывком бумаги, на котором было накарябано:

«Нет!» или: «Ничего!», а иногда: «Не дождётесь!». Ведьма не любила долгих предисловий.

Получив утешительный ответ, Злодей и Принцесса расслаблялись и начинали разговаривать обычным человеческим языком. Злодей жаловался, что ночью его кусали комары. Принцесса в свою очередь сокрушалась, что из окна башни совершенно невозможный вид. Дракон, которого автор сказки речью не наделил, просто лежал где-нибудь неподалёку и грыз косточку. Иногда он принимался бегать за собственным хвостом или ловить бабочек, которые, правда, совсем его не боялись.

* * *

Ведьма жила за рекой (хотя с точки зрения самой Ведьмы, за рекой жили Принцесса и Злодей). Каждое утро она начинала с того, что выглядывала из окна Избушки и смотрела на дорогу. Никто не стоял там, бряцая оружием, ничей боевой конь не стучал копытом. Ведьма успокаивалась и шла заниматься привычными делами. Она побаивалась приезда Принца и очень надеялась, что он никогда не приедет. Ведь по сюжету сказки она должна была помочь ему в борьбе со Злодеем и Огнедышащим-Драконом, снабдив различными хитродействующими бальзамами и снадобьями. В этом и была загвоздка: у Ведьмы напрочь отсутствовали способности к колдовству. Она ещё могла создать средство для чистки унитаза и более-менее клейкий клей, но вот с магией получались сплошные недоразумения. Умопомрачительное-Зелье разражалось зловещим смехом и не давалось в руки, Вопиющая-Настойка вопила дурным голосом, а Заунывный-Эликсир так вдруг захандрил, что прокис…

Ведьма просто не представляла, что она скажет Принцу, как посмотрит в его честные и мужественные глаза. Она надеялась, что этот момент никогда не наступит. Но однажды он всё-таки наступил.

Одним прекрасным и, как это принято у многих авторов, солнечным утром на дороге появился всадник. Принц, верхом на Верной-Боевой-Лошадке, мужественным взором окинул окрестности. Он знал, что где-то здесь течёт Запретная-река, через которую ему нужно перебраться с помощью Ужасной-Ведьмы. На Том-Берегу следовало победить Коварного-Злодея и одолеть Огнедышащего-Дракона, после чего Принца ждала волнующая встреча с Прекрасной-Принцессой. Никаких неожиданностей, всё по плану.

Сурово сдвинув брови и придав лицу выражение мудрой печали, Принц достал манускрипт «Как совершить подвиг.

Самоучитель». Он всё же был начинающий герой и не мог обходиться без подсказок.

— «Запретная река бурлила, натыкаясь струями на подводные камни», — торжественно прочитал он и огляделся. — Ага, вижу. — Полистал страницы. — «В Избушке жуткая страшная Ведьма варила свои отвратительные зелья. Бряцая оружием, Принц остановился перед Избушкой и грозно позвал Ведьму».

Верная-Боевая-Лошадка скептически ухмыльнулась, но промолчала.

Они подъехали к избушке. И тут Принц слегка растерялся: он совершенно не представлял себе, что значит «бряцать». Тем более, и оружия было всего ничего. Могучий-Несгораемый-Щит потерялся по дороге. Метким-Всепоражающим-Копьём Принц вчера зацепился за дерево, под которым проезжал, и теперь обломки копья были пригодны разве что к торжественному выбросу на помойку. Остались только перочинный нож и топорик, взятый в дорогу для рубки дров и шалашей. Почесав затылок, Принц достал нож и топорик и стал неуверенно ими бряцать.

Верная-Боевая-Лошадка не выдержала и хихикнула. Избушка стояла, не шелохнувшись.

Принц забряцал сильнее.

— А может, её нет дома? — прошептал он.

— Сказано ведь: «грозно позвал». Вот и зови! — велела Лошадка.

— Ведьма! — шепотом позвал Принц. — Ведьма! Ты дома?

Избушка вздрогнула и испуганно покосилась.

— Ведьма, выходи на честный бой! — ляпнул Принц, не подумав.

Избушка снова покосилась на него и вдруг бросилась прочь, загремев брёвнами.

— Куда это она? — огорчился Принц. — Какая невоспитанная! Разве так себя ведут при встрече с героем?

Избушка мчалась к реке. Скоро Принцу и Лошадке стало её уже не видно — она скрылась в прибрежных ивах. Зато со стороны реки им отчётливо послышались крики.

— Ах ты, окаянная, куда ж тебя несёт? А ну стой! Всё равно догоню! — вопил кто-то. Принц побледнел от праведного гнева: наверняка это коварная Ведьма ловит свою очередную жертву!

— Что же, вот и первый враг, — хладнокровно проговорил Принц и красиво встряхнул волосами. — Мне неведом страх! Вперёд!

И они поскакали.

У реки мужественному взору Принца и, естественно, скептическому взгляду Боевой Лошадки предстала удивительная картина: Избушка, нетерпеливо подпрыгивая на коротких птичьих ножках, упрямо лезла в воду. А страшная зловещая Ведьма из последних сил тянула за верёвку, пытаясь остановить непослушное строение. Ведьма при этом ужасно ругалась, а Избушка сосредоточенно пыхтела и сопела, стараясь хоть бочком, хоть крылечком плюхнуться в реку. Запретная река старательно бурлила, изо всех сил показывая, какая она опасная для жизни.

— Ну что, так и будем стоять? — с плохо скрываемым раздражением спросила Лошадка. — Ты вроде на помощь рвался.

— Но кому я должен содействовать в данной ситуации? — растерянно спросил Принц. — В манускрипте подобный прецедент не описан…

— Помоги же, что стоишь! — отчаянно крикнула Ведьма, заметив Принца. Он мучительно покраснел: больше всего Принц боялся, что его сочтут трусом или слабаком. Решительно спрыгнув с Лошадки, он помчался к реке. Мужественно схватился за верёвку, и они с Ведьмой потянули уже вместе.

— Так нечестно! — завопила Избушка. — Двое на одного!

— Поговори мне ещё! — цыкнула на неё Ведьма. Принц печально вздохнул, но верёвку не отпустил. Оставляя на прибрежной траве две глубокие борозды, упираясь и ворча, Избушка вскоре сдалась, была оттащена на безопасное расстояние и накрепко привязана к Вековому-Дубу.

— Неужели к вековому? — почтительно спросил Принц.

— Других не держим, — сказала Ведьма. — У нас тут сказка все-таки.

— А если дуб не вековой? — поинтересовалась дотошная Боевая Лошадка.

— А на дрова, — ответила Ведьма ласково.

Затянулась пауза. Принц стеснялся (он не привык общаться с коварными ведьмами), а Ведьма в упор его разглядывала.

— Явился, значит, — наконец, сказала она. — Ну и что делать думаешь?

— Всё, как написано, — сказал Принц, — Одолею врагов и спасу Прекрасную-Принцессу.

— Желаю успехов, — язвительно сказала Ведьма, потом спохватилась и заговорила нараспев. — А не поведать ли тебе, Принц, какие опасности подстерегают путников на каждом шагу в этой зловещей, коварной местности?

Принц ошарашено кивнул: мол, поведай.

— Река, что несёт пред тобой свои тёмные воды, зовётся Запретной, — пробубнила Ведьма заученный текст. — В реку сию не должна ступить нога человека, иначе она сразу умрёт.

— Кто умрёт, река или нога? — переспросил Принц.

Ведьма смутилась.

— С этим автор как-то не определился, — призналась она. — Но я бы на твоём месте не стала рисковать. Я вон даже Избушку к воде не подпускаю. Мало ли что.

— А как насчёт ноги верного боевого коня? — спросил Принц задумчиво.

— Я тебе… вот еще… придумали тоже… — забормотала Лошадка, медленно пятясь. — Не смейте делать на мне свои дурацкие опыты!

— Как не стыдно! Ведёшь себя, как последняя сельская кляча! — усовестил её Принц.

— А в твоём самоучителе не сказано, что я должна лезть в Запретную реку! А вне сценария я действовать не собираюсь, мне жить хочется!

— Ну, в общем, ты разбирайся со своим домашним любимцем, — сказала Ведьма. — А я пока… ммм… эээ… носик попудрю.

Она скрылась в Избушке. Принц и Лошадка остались на берегу. Принц опасливо подошёл к воде. Река как. река, ничего особенного. Правда, течёт почему-то в гору. А так — кажется, вполне нормальная. На Том-Берегу виднелся лес. Как Принц не вглядывался, не мог определить, какие именно деревья там растут. Над лесом поблёскивал шпиль Заоблачной-Башни.

— Да разве это шпиль? Так, шпилька, — пренебрежительно сказала Лошадка.

Принц не ответил. Всеми мыслями сейчас он был там, ведь именно там томилась в неволе Прекрасная-Принцесса, охраняемая лютым Драконом. А вот недобрый чёрный дым поднимается из трубы — это Кромешная-Лаборатория, в которой зловещий Злодей творит свои жуткие дела.

Принц поёжился. Потом вспомнил, что нужно всегда держать себя в руках, расправил плечи и сделал мужественное лицо.

— Для кого позируем? — поинтересовалась Верная-Боевая-Лошадка.

— Гм… хм… что ты имеешь в виду? — смутился Принц, делая лицо попроще.

— Принцесса вряд ли разглядит тебя с того берега. Так что можешь не напрягаться напрасно. Кстати, что там за лес?

— «На том берегу возвышался чередой унылых чёрных стволов Кошмарный лес», — прочитал Принц и содрогнулся. Лошадка подумала — и тоже содрогнулась.

— А кошмарные зловещие волки в том лесу не водятся случайно? — спросила она.

— Про волков не написано, — Принц пролистал манускрипт, — только огнедышащий Дракон и коварный Злодей.

— Ну, это уже не по моей части, — облегчённо вздохнула Лошадка и постучала задним копытом по стене Избушки. — Эй, Ведьма, ты скоро?

Ведьма лихорадочно примеряла одёжку. Как же, Принц, наконец, появился, и она должна встретить его в лучшем виде! В старом сундуке были аккуратно свалены наряды, и Ведьма придирчиво осматривала каждый. Что надеть? Что же надеть? Спадающую изящными складками убогую дерюжку? Стильные лохмотья, сшитые из рогожи? Асимметрично обтрёпанные дырявые обноски? Отрепье из тончайшей мешковины модного замызганного оттенка? Строгое классическое рваньё?

После долгих размышлений она выбрала облегающее, с глубоким декольте, рубище. Оно подчеркивало фигуру и придавало облику загадочность и утончённость. Ведьма приосанилась и отворила дверь.

— Ну, заходи, раз уж пришёл, — буркнула она, стараясь ногой незаметно запихнуть что-то под кровать. — Я, правда, уборку не успела сделать… Осторожно, не упади: тут у меня прошлогодние зелья сложены.

Принц стал в дверях, не зная, с чего начать разговор. Ведьма рукавом смахнула пыль со стола. Рукав окрасился насыщенным серым цветом. Щёки Ведьмы окрасились в нежно-розовый.

— Что там, в книжке твоей, написано? — спросила она, наконец. Принц обрадовался, вытащил манускрипт.

— «Коварная Ведьма затащила Принца в свою избушку и обманом усадила на лопату, чтобы запечь в печке и съесть», — растерянно прочитал он. И огляделся в поисках лопаты. Лопаты не наблюдалось, только мусорный совок.

— Что ты на меня так смотришь? — возмутилась Ведьма. Взяла совок, повертела в руках и неуверенно предложила: — Садись, что ли?

Принц попробовал пристроиться, но, как ни старался, не смог уместиться на скромном маленьком совочке. А Ведьма вдруг возмутилась:

— И как это я тебя на лопату посажу и подниму? Огромного такого! Ты, небось, ужасно тяжёлый? Ну-ка, прочитай, что там дальше сказано?

— «Принц перехитрил Ведьму и сам посадил её на лопату и засунул в печь. Умоляя о пощаде. Ведьма поклялась не творить ему зла и помочь в борьбе со Злодеем».

— Так-то лучше, — проговорил Принц и перехватил совок из ведьминых рук. — Теперь твоя очередь. Милости просим.

— Ни за что я сюда не сяду, — возмутилась Ведьма. — Вот ещё!

— Ну, тогда обойдёмся без лопаты! — сказал Принц и решительно подхватил Ведьму на руки. Она оказалась очень лёгкой, держать такую ношу было даже приятно. Принц повертелся, определяя, где тут печь и где в печи отверстие. Ведьма особенно не вырывалась: видимо, процесс захватил и её.

— А печки, гм, нету… — призналась она минут через десять.

— Да? — Принц с сожалением поставил её на пол. — Так что же делать будем?

— Давай я просто пообещаю не вредить тебе и даже помогать? — предложила она.

Принц кивнул. Они стояли и смотрели друг на друга, довольные, что всё так хорошо закончилось. Так прошло ещё несколько минут…

— Слушай, а чем ты можешь вообще мне помочь? — спохватился Принц.

— Ну как же! — воодушевилась Ведьма. — Я ведь мастер по изготовлению волшебных снадобий! Снаряжу тебя в дорогу так, что никакие беды не будут страшны!

Они прошли в пыльные недра Избушки. Там на криво-косо приколоченных полочках теснились пузырьки и склянки. Ведьма схватила толстый тряпичный тюбик с отвратительным запахом.

— Что это? — прогундосил Принц, зажав нос.

— Приворотная-Мазь! Очень пригодится при встрече с Принцессой! — Ведьма выдавила немного мази на ладонь. Мерзкий запах усилился. — Всего-то и надо, что обмазать девушку с ног до головы этой мазью — и она сразу в тебя влюбится по уши!

— А Принцесса не будет сопротивляться? — усомнился Принц.

— Хм, я чувствовала, что что-то упустила… я так и знала… — пробормотала Ведьма, вытирая мазь о без того грязную одежду. — Ладно. Зато у меня есть Оживляющее-Варево. Пригодится тебе в драке со Злодеем.

— Оживляющее? — оживился Принц. — Ну-ка поподробнее!

— Проще пареной репы! — радостно заявила Ведьма, потрясая бутылочкой. — Убитый, убедившись в том, что он точно умер, должен принять три капли и полежать спокойно.

Принц хмыкнул. Ведьма посмотрела на него, потом на варево. Снова покраснела.

— Ничего, ничего, — проговорила она, понемногу теряя оптимизм. — Вот тут у меня Истошный-Эликсир. На случай, если Коварный-Злодей тебя отравит и потребуется срочно промыть желудок.

Она сунула под нос Принцу пузырёк, из которого рвались наружу явно ядовитые пары. Принц закашлялся, зажимая теперь уже не только нос, но и рот: эликсир, и правда, действовал.

— А вот Промозглый-Порошок, — похвасталась Ведьма, болтая пыльным мешочком. — Чтобы вызвать непогоду, надо рассыпать щепотку на ближайшие тучи.

— А микстурки, растящей крылья, к этому порошку не прилагается? — не удержался Принц.

Ведьма грустно взглянула на него, покачала головой, плечи её уныло поникли. Она кинула мешочек на пол и быстрым шагом ушла из Избушки.

— Постой, ну куда ты? Я не хотел тебя обидеть… — бросился вдогонку Принц. Но Ведьма куда-то подевалась. Может, спряталась в камыши Запретной речки, а может, затаилась в дупле Векового дуба.

— Эх ты, а ещё Принц, — упрекнула его Верная-Боевая-Лошадка. — Если даже Ведьмы на тебя обижаются, что же будет с Принцессой? Принцессы — они, знаешь, какие нежные, им слова поперёк не скажи!

Принц почесал затылок и так глубоко задумался, что за весь вечер ни разу не сделал мужественное лицо…

Уже в сумерках, когда Принц и Лошадка совсем потеряли терпение, Ведьма наконец вернулась.

— Ты больше не сердишься? — виновато спросил Принц.

— Да ладно, — махнула рукой Ведьма. — Чего там. Пойдём лучше в Избушку чай пить.

— Нам некогда, — ещё более виновато сказал Принц. — Нас подвиг ждёт. Ты бы нам мост показала. Дорогу на Тот-Берег.

— Мост? А у нас тут никогда и не было моста…

— А как же вы на Тот-Берег перебирались?

— Да никак… а зачем?

Принц и Лошадка в ужасе переглянулись и издали горестное ржание. Отсутствие моста означало только одно: их сказка была не дописана! Недотёпа-автор не удосужился довести сюжетную линию до конца. Воображения не хватило, или нашлись дела более интересные. А ведь нет ничего хуже, чем быть персонажем незавершённой истории! Никогда не знаешь, как себя вести, куда поехать и с кем подраться. Всё приходится решать самому, на свой страх и риск. Или тупо ходить по кругу, снова и снова утыкаясь в обрубок одного и того же эпизода…

Они сидели на берегу Запретной реки, хлебали чай и хлопали себя по шее, по щекам, по рукам. Лошадка за компанию дёргала шкурой, хотя ей лично комариные укусы хлопот не доставляли.

— Прекрасно выглядишь! — сказал Принц, чтобы не молчать.

— У тебя тоже кофточка красивая, — нашлась с ответом Ведьма.

— Сам шил, — признался Принц. — Только вот под Сверкающими-Доспехами её не видно.

— Так ты сними их! Вон какая жара! Сними, я постираю. Чай, запылились в дороге…

Принц смущённо ушёл в кустики, где долго гремел и бряцал, после чего вернулся налегке, в модной сетчатой кофточке-безрукавке.

— Сюрприз для Прекрасной-Принцессы, — пояснил он, обтягивая кофточку.

— Стильно, — признала Ведьма, с трудом отводя взгляд. — Принцесса будет в восторге.

— Но как же без моста? — уныло спросил Принц.

Ведьма пожала плечами.

— А может, лодку выдолбить? — придумал Принц, оглядываясь на вековые дубы.

— А ты умеешь?

— Конечно нет, я же Принц!

— Вот то-то и оно, — вздохнула Ведьма. — Ладно, не грусти. Совсем забыла, я же сегодня изобрела потрясающее средство от комаров!

Она сбегала куда-то и вернулась с большим куском брезента.

— Давай, я обверну тебя! Через эту ткань ни один комариный нос не пролезет!

— Эй, но в нём будет ужасно жарко!!!

Ведьма призадумалась.

— О, значит, я изобрела зимнее средство от комаров. Двойной эффект: и защищает, и греет!

— Зимой нет комаров, — резонно заметил Принц.

Ведьма смутилась и ушла спать, не пожелав никому спокойной ночи.

Наутро к Избушке прилетел Дракон с обычной запиской. Ведьма, не читая, написала жирное размашистое «ДА» и поставила для убедительности четыре восклицательных знака. Дракон прочувствовал серьёзность момента и что было духу помчался назад, забыв выклянчить положенный сухарик.

* * *

На Том-Берегу началась паника.

Злодей бегал вокруг Кромешной-Лаборатории и горестно вопил:

— Как? Ну как я одолею Принца без моей волшебной палочки?!

— Хитростью и коварством! — хладнокровно отвечала Принцесса. — Сам же говорил, ты не Колдун, а Злодей!

— Потому и говорил, что у меня палочки нету!

— Так достань!

— Ага, умная, сама достань! — он опасливо покосился на Лабораторию. Та фыркнула и, словно бы в устрашение, извергла из трубы столб ядовитых зелёных испарений. Звякнула задвижка на дверях, и всё стихло.

— Я боюсь, — обречённо признался он.

— Ты ничего не перепутал? — изумилась Принцесса. — Ты же Злодей! Это тебя должны бояться!

— Злодей! А меня кто-нибудь спрашивал, хочу ли я быть злодеем? А может, я ранимый и чувствительный и природу люблю… — и он вытер скупую мужскую слезу концом суровой злодейской мантии.

— Что ж, тем лучше, — сказала Принцесса холодно. — Ранимого легче ранить, а чувствительного проще сделать бесчувственным. Так или иначе, в конце сказки ты погибнешь в ужасных мучениях. Иди, готовься.

Так прошёл день. Принцесса неотлучно сидела в башне, изредка меняя выражение лица со скорбного на мечтательное. Дракон патрулировал берег Запретной реки. Злодей же скрылся в Кошмарном-Лесу, где наверняка придумывал свои злокозненные планы. А может, сидел в засаде. Вернулся он после заката, зверски искусанный комарами. Ведь в Кошмарном-Лесу и комары были кошмарные.

На следующее утро они послали Ведьме записку: «Как поживаете, сударыня? Почему П. не едет?»

Через полчаса усыпанный сухарными крошками Дракон принёс лаконичный ответ: «Нет моста!»

— Ура! — закричал Злодей. — Нет моста, нет моста! Это просто красота! Это явно неспроста! Хорошо, что нет моста! — зловеще запел он, подпрыгивая на одной ноге.

Дракон заткнул уши лапами. Принцесса трагически разрыдалась.

* * *

Злодей, путаясь в длинной чёрной мантии, бегал по берегу и выкрикивал страшные угрозы:

— Да никогда! Да ни за что! Ноги моей там больше не будет! Пишут они, сочиняют, а нам потом живи и расхлёбывай!

Принцесса сидела неподалёку на травке и меланхолично глядела по сторонам. Природа вокруг не блистала разнообразием. Всюду, по воле автора, возвышались величественные деревья, а на лужайке, согласно традиции, благоухали прекрасные цветы. Она сорвала один. Увы, это был просто Цветок. Сорвала второй — и это был тоже Цветок. Сплошные Цветы, ни тебе клевера, ни ромашки. Собирать букет из таких вот обобщений не представлялось возможным: было неимоверно скучно.

— Ну чего ты разорался? — сказала она Злодею. — Уже голова от твоих воплей болит.

Злодей тут же замолк. А потом ни с того, ни с сего разразился зловещим хохотом. Так, что принцесса вздрогнула.

— Ты что, идиот? — недовольно спросила она.

Злодей обиделся. Достал из-под мантии пергамент, исчерченный зловещими рунами, и прочитал:

— «Злодей разразился зловещим хохотом, так что бедная Принцесса вздрогнула от сковавшего её страха». Видишь? Я делаю всё, как положено. В отличие от некоторых.

— На кого ты намекаешь?

— «Принцесса смиренно сидела в заоблачной башне и лила слёзы, поджидая спасителя. Когда Злодей приходил к ней, она молила о пощаде и заламывала руки», — смакуя детали, прочитал он.

Принцесса надулась.

— Мне надоело сидеть в этой дурацкой Заоблачной-Башне! Там сыро и темно, а из окон видны только облака! Я что, погулять не могу выйти?

— И когда ты вышла последний раз? Может, пора уже вернуться?

— А ты знаешь, сколько в моей башне ступеней? — Принцесса красиво встряхнула волосами. — Сто тысяч! И пусть на деле их оказалось меньше, но мне полтора часа пришлось идти вниз! Я натёрла ногу! Я сломала каблук! И я больше не собираюсь туда подниматься. Уж не знаю, что имел в виду автор, когда создавал такое неудобное жильё, но он своими гиперболами мне всю личную жизнь поломал!

— Тебе личную жизнь, а мне ещё и карьеру! — сказал Злодей, и голос его предательски задрожал. Они оба посмотрели в сторонку, где, насупившись, стояла Кромешная-Лаборатория. Из её трубы вился зловещий чёрный дымок, а окошки запотели.

— Уже который день дымит, — опасливо сказал Злодей. — Что там творится? Страшно подумать…

— А может быть, сходишь да посмотришь? — попросила Принцесса. — Принёс бы заодно мне аспирину. У меня дико голова разболелась.

— Ну, кого ты просишь? — взвился Злодей. — Я что тебе, аптекарь? Добрый доктор? Я — Злодей! И все снадобья у меня — злодейские!

— Ну ладно, ладно, не кипятись, — миролюбиво сказала Принцесса. — И сними, наконец, мантию! Нельзя сидеть на солнцепёке в чёрной шерстяной одежде. Ты можешь получить солнечный удар и умереть! От кого тогда меня будет Принц спасать?

Злодей смущённо заглянул под мантию и покраснел.

— Видимо, раздеваться мне по сюжету не положено, — развёл руками он.

* * *

Громыхало. Это покачивались на ветру Сверкающие-Доспехи. Заботливо постиранные Ведьмой, они величаво сохли на верёвке позади Избушки.

Принц стоял у реки и вглядывался в Тот-Берег. Сердце его сжималось от нехороших предчувствий. Сказка не дописана, поэтому может произойти всё, что угодно. В Кошмарном-Лесу заведутся комары-людоеды, у Злодея окажется смертельное оружие, разящее наповал, а Принцесса — Принц даже вздрогнул от этой мысли — может оказаться не такой уж и Прекрасной!

Нет, хорошо, очень хорошо, что через реку нет моста. Нет моста — нет проблем. На Этом Берегу тоже не сахар, конечно. Не с кем поговорить по душам. Лошадка совсем от рук отбилась, одно слово — животное.

Избушка, хотя и умеет разговаривать, но делает это редко, только в минуты крайнего возмущения. Всё остальное время помалкивает и что-то замышляет. А Ведьма — барышня грубая и прямолинейная: что думает, то и говорит. А то стесняться начинает, обижаться — тогда её не сыскать полдня. А ведь кому-то надо готовить обед и кормить Героя. Подвиги натощак не совершаются! Правда, о ПОДВИГАХ Принц думал всё реже, и не о ПОДВИГАХ даже, а так, о Подвигах, или уж совсем о подвигах. Да и какие там подвиги. Так, подвижки.

Принц поднапрягся, и первые морщины пролегли на его челе, и мудрость засветилась в его прекрасных больших и задумчивых глазах. Это должно понравиться Ведьме, подумал он и, выбросив Принцессу из головы, зашагал к Избушке.

Гораздо чаще о подвигах думала Ведьма. Каждый день она изобретала новые хитроумные зелья и снадобья. Когда бы ни пришёл Принц — возилась со своими склянками. Вот и сейчас, он спросил, скоро ли обед, а она отмахнулась:

— Да погоди ты! — и сунула ему под нос очередной шедевр. — Вот! Феноменальное, сильнодействующее Неусыпное-Зелье! Чтоб не заснуть, когда в засаде поджидаешь страшного кровожадного Дракона. — Она открутила крышку у пузатой баночки, и в воздухе растёкся сладковатый цветочный аромат.

— А какую дозу надо принять? — зевая, спросил Принц.

— Э… в общем… — Ведьма потянулась, — кажется, достаточно запаха…

Очнулся Принц, когда на небе уже мерцали звёзды. Ведьма тихонько посапывала на его широкой мужественной груди, и повсюду пахло чем-то сладковатым, цветочным… «А может, ну их совсем, подвиги эти…» — лениво подумал Принц и снова погрузился в здоровый геройский сон.

* * *

Принцесса и Злодей вяло препирались: Злодей, задрав голову, звал Принцессу на пикник, Принцесса же, свесившись из окна, предлагала Злодею подняться в Башню и вместе разглядывать облака. На самом деле им обоим было всё равно, чем заняться, — просто никто не хотел полтора часа плестись по лестнице, что вверх, что вниз — лифта в Заоблачной-Башне не было…

— И вообще, мне нельзя уходить из Башни! — развела руками Принцесса. — Вдруг Принц придёт, а меня нет в заточении! Что он обо мне подумает?!

— Знаю только, что Принц подумает, если ты будешь день и ночь в Башне сидеть, — съехидничал Злодей. — Он подумает: «Боже мой, какой прелестный серый цвет лица, какие чудесные круги под глазами, она так напоминает мне мою любимую покойную прабабушку!»

— Дурак ты, — сказала Принцесса ласково.

— Это ты дура! — возразил Злодей нежно. — В такую погоду разве дома сидят? Ты посмотри, какое чудное лето! Как славно пахнет прогретая солнцем трава! Какое глубокое синее небо, утонуть в нём можно!

— Что за сентиментальную чушь ты городишь? — удивилась Принцесса. — Я начинаю забывать, что ты Злодей!

— Спасибо, что напомнила, — вздохнул Злодей. Скривил злобное лицо и принялся брюзжать. — Повырастало тут травы, шагу ступить негде. И небо это — надоело до смерти, день и ночь, день и ночь одно и то же! Ууу… у… мерзость!

— Вот, уже лучше, — милостиво кивнула Принцесса. — Ты из роли не выходи. Что по сюжету Злодей говорить должен?

— То и дело изрыгать чудовищные проклятья, — припомнил Злодей неохотно.

— Ну и где?

— Ты знаешь, я совсем не умею… вот это… изрыгать…

— Так тренируйся! А то Принц приедет, а ты ему что, песенку споёшь? «Нет моста — красота»?

— Ладно, — Злодей настроился, сделал серьёзное лицо. Принцесса с интересом смотрела на него.

— Нет, я так не могу. Отвернись, ты меня смущаешь.

— Ладно, ладно, — она села подальше от окна и закрыла глаза. Вскоре до неё донеслись довольно неприятные звуки.

— Ну как? — крикнула она.

— Да пока не очень, — сдавленным голосом ответил Злодей. — Как-то эти проклятья… не изрыгаются.

* * *

Принц и Ведьма играли в карты — на поцелуи. Именно поэтому Верную-Боевую-Лошадку в игру не приняли, и она ехидно комментировала процесс. А комментировать было что: каждый старался проиграть, чтобы быть поцелованным. Лошадка смотрела на них, смотрела — и не выдержала:

— Да какая разница, кто проиграет? Всё равно вы играете вдвоём, и целоваться вам в любом случае друг с другом?

Они переглянулись.

— И правда ведь! — смущённо сказала Ведьма.

— В самом деле, — покраснел Принц. — Ах, если бы вы знали, как я рад, что нет моста! И что я задержался тут у вас, в такой приятной компании! Ах, как вам к лицу эти восхитительные отрепья!

— Тьфу, — в сердцах фыркнула Лошадка.

В тот день игра в карты приобрела стремительный характер. Не успевала она начаться, как тут же заканчивалась, потому что сразу кто-то проигрывал. К вечеру карты были отброшены в сторону, как ненужная формальность. А потом и вовсе Принц был официально приглашён в Избушку на ночлег. Потому что шалаш и свежий воздух — это, конечно же, хорошо, но комары, знаете ли, сырость, и вообще, спать на земле вредно для нежных мужских организмов…

Лошадка от комментариев воздерживалась, но подслушивала в сенях. Впрочем, много ей услышать не удалось. Только поднадоевшие звуки поцелуев да тихий скрежет — это Избушка перегрызала верёвку. Чем именно она это делала, коварный автор решил не уточнять.

Утром Принц проснулся первым, потому что его мутило. Он встал проверить, не разбился ли поблизости пузырёк с Истошным-эликсиром, и еле удержался на ногах. Избушку плавно покачивало из стороны в сторону, слышался какой-то подозрительный плеск. Принц растолкал сладко спящую Ведьму.

— Послушай, твоя Избушка — на птичьих ножках, да? На курьих?

— Нет, на утиных… — зевнула Ведьма. — Ну, знаешь, красные такие, с перепонками…

Принц зажал рот руками.

— О боже, кажется, у меня морская болезнь, — промычал он.

— Но здесь нет моря, — сонно пробормотала Ведьма.

— Ну, значит, речная, — простонал Принц и свесился из окна.

А под окном зловеще плескались опасные воды Запретной реки…

* * *

Принцесса и Злодей степенно гуляли в непроходимой чаще Кошмарного леса.

— Принц всё не едет, застрял на том берегу, — сказал Злодей. Это была его любимая тема для разговора.

— Если он думает, что я буду ждать его вечно, то он сильно ошибается, — сердито ответила Принцесса. — Мне уже и замуж за него перехотелось. А что? Я не обязана следовать старинным сказочным традициям. Вот возьму и за тебя замуж выйду!

— Польщён, польщён… — пробормотал Злодей, краснея.

Принцесса тоже засмущалась и обратила свой взор к Кошмарному лесу. Лес представлял собой то ли сосновую рощу, то ли дубовый бор, то ли осиновый ельник. Что за деревья в нём росли, автор сказки так и не разобрался, поэтому персонажам это было тоже неизвестно.

— Хочу яблочко! — капризно протянула Принцесса.

— Ничем не могу помочь, — сказал Злодей огорчённо. — Сама видишь, этот лес весьма неконкретный.

— А я хочу! — закапризничала Принцесса. — Ты же колдун! Так наколдуй что-нибудь!

— Интересно, чем? Пальцем?

Принцесса надулась, и по её лицу побежала щедрая девичья слеза. Злодей вздохнул.

— Ну… может быть… — неуверенно начал он, — если потрясти какое-нибудь дерево, то вдруг оно окажется яблоней, и нам упадёт яблочко?

— Ура! — закричала Принцесса и на радостях поцеловала Злодея в щёчку. Оба они страшно смутились и стали оглядываться по сторонам. Вроде бы никто не хихикал и не показывал на них пальцем. Тогда Принцесса скромно опустила глаза и старательно зарделась, а Злодей поплевал на руки и стал трясти Лес.

С первого дерева посыпались шишки. Со второго — вороньи гнёзда. С третьего упала взъерошенная и заспанная Руконожка. Принцесса взвизгнула от восторга.

— Ух ты! Неужели наш автор знает таких редких животных? — поразился Злодей.

— Я таилась в глубинах его подсознания, — сказала загадочная Руконожка и полезла назад на дерево.

— Ну что, потрясем ещё чего-нибудь? — спросил Злодей.

— Пожалуй, хватит потрясений, — сказала Принцесса. — А то мало ли что там ещё таится в подсознании автора. Я что-то опасаюсь.

Лес облегчённо вздохнул — он хоть и был Кошмарным, но потрясения не любил.

* * *

Умиротворённо поскрипывая, Избушка причалила к Тому Берегу.

— Хорошо ещё, ей не пришло в голову понырять, — сказала Ведьма сердито.

— Откуда у неё голова, — пожал плечами Принц. Он взял за уздцы Лошадку и печально взглянул на Ведьму. — Ну, мне пора совершать подвиг и покорять сердце Прекрасной-Принцессы.

— Угу, — убитым голосом отозвалась Ведьма.

Не подозревая о том, что конец сказки уже близок, Злодей и Принцесса пили чай в Заоблачной-Башне, на первом этаже. Там было не очень уютно, всего-то из мебели — обувная тумбочка и перевёрнутые напольные вазы вместо стульев. Зато не надо полтора часа взбираться вверх по лестнице. Именно так подумала Принцесса три дня назад, собрала в мешок все необходимые вещи и навсегда спустилась из Башни вниз. Теперь Злодей мог приходить к ней на утреннее чаепитие, а также на дневное и вечернее.

Принцесса разливала чай, а Злодей репетировал перед зеркалом злобные гримасы и коварные усмешечки.

— Как тебе это? — спросил он, повернувшись.

— Устрашающий оскал? — догадалась Принцесса.

— Нет.

— Убийственный взгляд презрения?

— Да нет же! — рассердился Злодей и затопал ногами. — Это же типичная саркастическая ухмылка! Неужели не видно?

Принцесса пожала плечами и картинно тряхнула волосами. Потом Злодей успокоился, и они взяли чашки, оттопырив мизинчики.

— Ты почему не разулся? — вознегодовала Принцесса. — Наследил мне тут! Разве не понимаешь, тут полы мыть некому, я Принцесса как-никак! Ну-ка, скидывай башмаки!

— Ага, — проворчал Злодей, — я в прошлый раз разулся, так твой Дракон мне все туфли обглодал!

Дракон лежал у камина, обвернув хвост вокруг головы, и грыз косточку.

— Ну а что ты хотел? Это же Дракон! — заступилась Принцесса. — У него зубы растут всё время, их точить надо! Ещё скажи спасибо, что он изгрыз тебе туфли, а не ноги!

— Ну, знаешь ли! — возмутился Злодей и, не допив чай, демонстративно вышел. Но тут же вернулся, и на побледневшем лице его не было ни улыбочки, ни усмешечки, — одна сплошная растерянность.

— Ты только не волнуйся! — сказал он, и Принцесса схватилась за сердце.

— Ты, пожалуй, сядь! — посоветовал он, и Принцесса рухнула на пол.

— Мне придётся сообщить тебе неожиданную новость! — сказал он, щупая у бесчувственной Принцессы пульс. — Принц уже здесь! На Этом-Берегу!

— С ума сойти! — проговорила Принцесса, тут же очнувшись. — С ума сойти!

Но с ума сходить было некогда, И они спешно начали прятать чашки с недопитым чаем в тумбочку и расставлять по местам напольные вазы. Злодей нервничал, а Принцесса каждую секунду гляделась в зеркало, проверяя, всё так же она прекрасна или нет.

— Хочешь или не хочешь, а Принц придёт тебя спасать в Заоблачную-Башню, — сказал Злодей. — Так что вперёд, за облака.

— Да туда добираться не меньше часа! — трагически воскликнула Принцесса, поглядев на лестницу.

— Иди. Я задержу его! — великодушно сказал Злодей, и губы его задрожали, — Эх, а у меня даже волшебной палочки нет. Губы Принцессы тоже задрожали. — Он меня убьёт. Таких, как я, в сказках всегда убивают, — понуро подытожил Злодей и вышел. Принцесса всхлипнула и помчалась вверх по лестнице. Еще некоторое время сверху доносились её рыдания…

* * *

Принц отважно стоял на тропинке, и Верная-Боевая-Лошадка робко выглядывала из-за его мужественного плеча. Заоблачная-Башня была совсем близко.

— А какие они, злодеи? — шёпотом спросила она. — А зубы у них острые? А что им стоит сожрать на обед маленькую красивую лошадку?

— Послушай! — возмутился Принц. — Ну чего ты паникуешь раньше времени? Мне тоже страшно, но я же не паникую! Вот встретим Злодея — тогда и начнём от страха корчиться!

— Можешь начинать, — проговорила Лошадка нервно.

Принц повернулся — и вздрогнул: на тропинке перед ним стоял Злодей. Несмотря на безветренную погоду, его чёрная мантия зловеще развевалась.

— Так-так-так, — сквозь зубы процедил он. — Кого я вижу! Принц-Без-Сверкающих-Доспехов!

Принц стыдливо одёрнул кофточку.

— Жарко, — пояснил он.

— Кому ты это говоришь, — фыркнул Злодей, закатывая рукава своей плотной чёрной мантии.

— Ой-ой, посмотри, он закатывает рукава! — завопила Лошадка отчаянно. — Сейчас он изрубит нас на кусочки!

— Умри, мерзкий Злодей! — завопил и Принц, судорожно нашаривая на поясе ножик или топорик.

— Ещё пять минут на солнце — и умру, — пообещал Злодей, с интересом наблюдая за действиями противника. Ножик или топорик, естественно, не находились, поскольку валялись забытые на ведьмином берегу. Принц смутился и снова одёрнул кофточку.

— Пойдём в тенёк, посудачим о том, о сем, — предложил Злодей мирно.

— Не соглашайся! Это ловушка! — посоветовала Лошадка. Но Принцу было так жарко, что он махнул рукой и последовал за Злодеем в спасительную сень дерев…

* * *

Они прятались в кустах и смотрели в бинокль.

— Видишь тот уютный домик? — спросил Злодей.

— Ну, вижу, — хмуро ответил Принц, хотя назвать Кромешную-Лабораторию уютной у него бы язык не повернулся.

— Войдёшь внутрь и отыщешь мою волшебную палочку, — вкрадчива разъяснял Злодей. — Она такая, средних размеров, среднего диаметра, цвета такого… неопределённого…

— Такая? — Принц развел руки. — Или такая?

— Да не знаю я, — вздохнул Злодей. — Я её ни разу не видел… Так вот. Принесёшь мне волшебную палочку — и я, так уж и быть, отдам тебе Прекрасную Принцессу.

— А как же честный бой? — изумился Принц.

— Оно тебе надо? — поразился Злодей.

— Не соглашайся! Это ловушка! — донеслось издалека ржание Верной-Боевой-Лошадки.

Принц медлил. Совсем не так он представлял себе встречу с Коварным-Злодеем. В его воображении звенели мечи, лилась кровь, и отсечённые головы летели направо и налево. Но, с другой стороны, жара, доспехов нет, Злодей агрессии не проявляет, и быть убитым или даже поколоченным Принцу совсем не хотелось. Впереди ещё встреча с Принцессой — зачем ему синяки? Да и кофточку порвать можно, а она модная…

* * *

Принц сидел на ступеньках Лаборатории и чесал за ушком Дракона. Как человек бесстрашный он, конечно же, не испытывал страха и ужаса. Но как человек предусмотрительный и осторожный, он совсем не хотел соваться в этот пропахший серой и беспрестанно грохочущий домик. А вдруг там что-нибудь взорвётся, брызнет, стукнет? Ведь нужно беречь себя для грядущих славных деяний! Принц хотел было встать и тихонько, задворками, кустиками пробраться назад, к ведьминой Избушке…

— Вот ты где! — воскликнула Ведьма.

— Что ты тут делаешь? — изумился Принц.

— Ты забыл волшебные эликсиры, — она похлопала по своей большой сумке, висевшей через плечо. — Вдруг пригодятся в битве со Злодеем! А я на всякий случай буду рядом. А чего ты здесь сидишь?

Принц вкратце изложил суть договора со Злодеем. Ведьма помрачнела.

— Значит, палочку в обмен на Принцессу, — проговорила она. — Хитро…

— Только вот, — признался Принц, — внутренний голос подсказывает мне, что в этой Кромешной-Лаборатории может быть опасно. А нам, героям, опасности противопоказаны, они могут существенно повлиять на продолжительность нашей героической жизни.

— Идём, герой, — хмыкнула Ведьма и скрылась внутри Лаборатории. Дракон прошмыгнул следом. Принц растерянно оглянулся и последовал за ними.

В Лаборатории всё булькало, пузырилось, кипело и расплёскивалось. Ведьма гремела крышками котлов и восхищённо качала головой.

— Ты только посмотри, сколько тут всего! — воскликнула она. — И всё работает!

— Откуда ты знаешь, что работает? — спросил Принц, с опаской разглядывая нарисованные череп и кости на одной из склянок.

— А вот, попробуй! — Ведьма протянула ему бутылёк. Внутри плескалась розоватая жидкость. — Кровь с молоком! Деликатес!

Принца передёрнуло. Ведьма пожала плечами и отвернулась к полочкам. На них в изобилии стояли гремучие зелья и смертельные снадобья, едкие настойки и умерщвляющие пилюли.

— Эти зелья такие страшные, что сами боятся друг друга, — прошептала Ведьма уважительно. — Эх, мне ни разу не удавалось создать что-то подобное!

— Умервщ… умещрвл… умеврщля… — Принц от возмущения сплюнул. — Неужели нельзя было написать просто: «ЯД»?

— «Просто яд» вон, в бутылочке, — ткнула пальцем Ведьма на череп и кости, — Тут совершенно разная рецептура. Одно дело — отравить кого-то, и совсем другое дело — умертвить!

— А по-моему, эти два понятия абсолютно тождественны, — упрямо пробубнил Принц.

Ведьма не ответила, и они принялись молча перерывать Кромешную-Лабораторию в поисках волшебной палочки. Дракон не отставал, совал нос во все котлы, чихал от пыли и, прижав ушки, шипел на скелет мамонта, скромно стоявший в углу. Скелет вяло гремел костями, но в пререкания не вступал.

— Темно тут, — проговорил Принц, — В таких потёмках мы эту палочку никогда не отыщем…

— Растопи печку, посветлеет, — пожала плечами Ведьма, имевшая навык ночного зрения.

— А чем? — Принц пошарил около печки. — Старая газета-так… спички… ага, дрова…

Раздался треск ломаемой о колено деревяшки — и затем оглушительный звон, сопровождаемый радужной вспышкой…

— Кажется, я нашел волшебную палочку, — сообщил Принц, но в голосе его не слышалось радости.

* * *

Запыхавшись и раскрасневшись, Принцесса наконец поднялась в Заоблачную-Башню и бросилась к шифоньеру.

В шифоньере хранились Платья-для-Встречи-Принца-в-Сверкающих-Доспехах: Роскошное платье, Великолепное платье, Шикарное платье. Прекрасное платье, Превосходное платье, Неповторимое платье… Платье, платье, платье…

В общем, платьев было много, а Принцесса была одна.

У Шикарного платья были потрясающе изящные рукава, зато у Роскошного платья отделка была превосходнее. Платье Цвета Топлёного Кефира так гармонировало с голубыми глазами принцессы, а Белоснежное-Платье-с-Кринолином, сидело как влитое! Вожделенное платье, не имея которого, многие принцессы просто выбросились из своих башен, требовало, чтобы надели именно его. И Великолепное платье тоже было ни разу не надёванное — и ничуть не хуже!

Прошёл час.

Принцесса стояла перед зеркалом, держа в каждой руке по три платья. А на лестнице уже раздавалось топотанье и пыхтенье. Это Принц преодолевал последние тысячи ступеней. Принцесса вздохнула, побросала наряды назад в шифоньер и решила остаться во вчерашнем. Она поспешно поправила локоны и грациозно плюхнулась на диван в позиции не очень удобной, но чрезвычайно эффектной.

И вот настал волнующий миг, дверь отворилась, и перед принцессой предстал Принц. Он дышал, как загнанный вепрь, блестел вспотевшим лбом, и Сверкающих-Доспехов что-то совсем не было видно. Принцесса небрежно встряхнула волосами. Встряхивать волосами считалось верхом изящества. Не отставая от моды, встряхнул волосами и Принц. Но его волосы были мокрые и совсем не встряхивались.

— Да он ли это? — усомнилась Принцесса.

Принц почувствовал, что его рассматривают, и стал поворачиваться то в профиль, то в анфас, чтобы были лучше видны его отважные щёки и мужественная переносица.

— ОН! — поняла принцесса и снова взволнованно встряхнула волосами. Они старательно заструились по плечам пышным водопадом.

— Неужели она? — занервничал Принц и пригляделся. У неё была тонкая талия, тонкие запястья, тонкие черты лица, в общем, она была ужасно утончённая. Вот только «тонкие тени от её длинных ресниц» совсем не падали на щёки, как то было описано в манускрипте. Принц нахмурился. Почувствовав, что что-то не так, принцесса торопливо переставила лампу, и тени от её длинных ресниц тут же упали до самого подбородка.

— ОНА! — вздохнул с облегчением Принц.

— Я прибыл, чтобы вызволить вас из лап страшного Злодея и коварных рук Дракона! — безбожно путая текст, возвестил он, для пущего эффекта шевеля ноздрями.

— Ах, наконец-то я дождалась вас, мой избавитель! — пафосно продекламировала Принцесса и заломила руки.

Они смотрели друг на друга и не двигались. Возникла неловкая пауза.

«Жив ли ещё Злодей? — мрачно размышляла Принцесса, — этот Принц такой здоровяк, хоть бы там все обошлось без увечий!»

«Как там Ведьма? — хмурился Принц. — Вдруг Избушка уже отчалила от этого берега, и мы больше никогда не увидимся?»

Оба шумно вздохнули и вспомнили о существовании друг друга, а также элементарные правила политеса.

— Прекрасная погода, вы не находите? — процедила Принцесса. От неудобной позы у неё ужасно болела спина, но переменить положение было никак невозможно.

— Несомненно, такой прекрасной погоды давно уже не было, — кивнул Принц.

Помолчали ещё.

— Комар нынче жирный пошел, — хлопнув себя по щеке, заметил Принц.

— Да, и не говорите. Окно раскрыть страшно, — поспешно ответила Принцесса.

Снова помолчали.

Принц думал, что если бы не служебные обязанности, они бы сейчас с Ведьмой играли в карты на поцелуй или жарили рыбу. А Принцессе хотелось чаю, но все чашки и чайник были внизу, в обувной тумбочке…

— И что теперь? — спросила она.

— Сейчас, — Принц порылся в карманах и вытащил манускрипт. — Вот! «Они бросились друг другу в объятья и слились в долгом поцелуе!»

Они испуганно посмотрели друг на друга.

* * *

На первом этаже башни Злодей и Ведьма мрачно ожидали хэппи-энда.

— Понимаешь, я всегда был противником насилия, — говорил Злодей, подбрасывая полешко в затухающий огонь камина. — Я романтик. А все эти вопли и беготня друг за другом с целью смертоубийства… это не моё… настолько не моё… — его голос задрожал, и Ведьма участливо протянула платочек.

— А у меня никогда не получалось сварить действенное зелье, — призналась Ведьма. — Руки-крюки…

— Впрочем, ей это было неважно, — трагически улыбнулся Злодей. — Она принимала меня таким, какой я есть. В лучшие минуты моей жизни я даже осмеливался мечтать, что женюсь на ней…

— А он ни разу не упрекнул меня, ни разу! — всхлипнула Ведьма и отобрала свой платочек обратно. — Он такой чуткий, такой понимающий… я и не знала, что среди Принцев такие бывают…

— …таких, как она, больше нет, — продолжал Злодей. — Я никогда не прощу себе, что не вмешался… но её счастье для меня важнее… если она Принцесса, а он Принц, то значит, им суждено быть вместе… — он замолчал, и скупые злодейские слёзы полились из его мрачных глаз.

— Я всю жизнь буду жалеть, что отпустила его. Но это цель всей его жизни: каждому Принцу нужна Принцесса, так уж заведено… — Ведьма зарыдала, и от её слёз огонь в камине погас окончательно.

Раздался топот. На лестнице появились запыхавшиеся Принц и Принцесса. Их лица были торжественны и серьёзны.

— Мы должны сообщить вам важную новость, — сказала Принцесса со счастливой улыбкой.

— Мы приняли историческое решение, — кивнул Принц.

Ведьма и Злодей переглянулись и дружно зарыдали.

— Пообщавшись достаточно долго, мы узнали друг друга, — Принцесса смущённо покраснела…

— …и мы пришли к выводу… — продолжил Принц таинственно.

— Нет, я не могу это слушать, — прорыдала Ведьма и упала в обморок.

— Я тоже! — и Злодей, зажав уши, выбежал прочь из Башни.

— Я так и знала, — пробормотала Принцесса. — Говорила тебе, надо сразу объявить, что мы решили не жениться. А ты — «красиво, торжественно»… Иди вот теперь, приводи её в чувство, а я попробую догнать его!

* * *

Костерок весело потрескивал.

— Хорошо горит волшебная палочка, — заметил Принц.

— Жаль, она не годна ни на что другое, — вздохнула Принцесса, — а то бы я наколдовала себе в Башню лифт.

— Ну, зачем ты расстраиваешься, мы ведь можем жить у меня! — Злодей махнул рукой в сторону Кромешной-Лаборатории. Оттуда тут же донеслось возмущённое громыхание ставен, а из трубы взметнулся столб кислотно-синего дыма.

— С другой стороны, ходить по лестнице так полезно для здоровья, — проговорила Принцесса.

— Твой дом хотя бы стоит на месте и не пытается сбежать, — сказала Ведьма. — Кстати, кто-нибудь видел мою Избушку?

— Она вверх по течению ушла, — махнул рукой Злодей, — купаются с Драконом на пару.

— Главное, чтоб она с Драконом на пару летать не начала, — покачала головой Ведьма. — Я ужасно боюсь высоты.

— Клюёт! — закричал Злодей, и все бросились к реке тянуть невод.

— Это точно рыба? — засомневалась Принцесса.

— Вроде бы да, — неуверенно сказала Ведьма.

Автор был не силён в ихтиологии, поэтому рыба была не лещом или окунем, а просто рыбой, во всей своей абстрактности. Но зато рыбы было много.

— Будем надеяться, съедобная, — сказал Злодей. Рыба молчала, смотрела хитрыми круглыми глазами и не признавалась, съедобная она или нет.

— На ком бы проверить? — спросил Принц задумчиво и посмотрел почему-то на Лошадку.

— Кони рыбу не едят! — злорадно сказала та, но на всякий случай отошла подальше.

А Кота в этой сказке не было ни одного.

— Придётся рисковать, — пожал плечами Принц.

— Ну, ничего, на крайний случай есть же Истошный-эликсир, — утешила его Ведьма.

У Злодея при Кромешной-лаборатории имелся Огород-с-Ядовитыми-Травами. Автор, к счастью, огород представлял вполне традиционно, поэтому вместо убийственных трав там росла картошка. А соль нашлась у Принцессы — «нюхательная», правда, но совсем как обычная, в походной солонке с дырочками. Даже Лошадка признала, что уха удалась.

Стоял поздний вечер, они сидели все вместе на берегу реки и смотрели на звёзды. На фоне луны изредка мелькали силуэты летучих мышей, Дракона и Избушки.

Злодей и Принцесса ни о чём не думали. Они целовались.

Принц и Ведьма тоже ни о чём не думали. Они тоже целовались.

И только Верная-Боевая-Лошадка нервно думала о том, как бы автор не решил написать продолжение…

Виктория Орлова

Книжная фея из Рыбалова

Сказка для детей изрядного возраста

Рыбалово я приехал, как можно догадаться, рыбачить. В лес ещё сходить, по грибы-по ягоды, в речке искупаться, ну и так, по мелочи. Снял комнатку у бабы Мани — у неё домик в Рыбалове и сын у меня в соседях в Москве.

Приехал, в общем, удочки расставил, червей накопал. Мало совсем червей чего-то, но это не страшно — я малинки купил в городе, меня сосед научил, сын бабы Манин. Так-то я не рыбак. Я программист вообще-то. Но он так соблазнительно рассказывал! Вот я и решил: хоть раз правильный отпуск себе устрою. Тем более, в Рыбалове еда недорогая, и комнату мне баба Маня за копейки сдала.

Ну и, значит, разложил всё, приготовился к утренней рыбалке — будильник на пять утра поставил. А в пять утра — дождина! Ну, вообще! То есть носа не высунь, какая там рыбалка! А баба Маня смеётся: так в дождь самый и клёв! Ей хорошо говорить, а у меня хронический тонзиллит, мне эти подвиги не по здоровью. Это с одной стороны. А с другой — она смотрит и усмехается. Снисходительно так: издевается, значит, надо мной, городским хлюпиком. Ну, я встал и пошёл! С удочками. В дождь.

До обеда продержался. Никакого клёва, конечно, не было. Ну, или ловить я не умею. А ангину-таки я словил. Вернулся, лёг. Захрипел и затемпературил. Баба Маня суетилась по избе с виноватым лицом и поила меня какими-то травками.

На следующий день полегче стало. Мне. А погода как была паршивая, так и осталась. Ещё раз экспериментировать с рыбной ловлей уже не хотелось, лес тоже как-то не манил, и я полдня проскучал, пялясь в окошко. Попросил было у бабы Мани книжку, но она сказала, что отродясь их в доме не держала, и принесла мне какую-то газету с разгаданным кроссвордом. Я пробежался глазами по странице объявлений и тяжело вздохнул. Так тяжело, что дождь за окном прекратился.

— А так ты, милок, может, в библиотеку? У нас ведь библиотека имеется, — робко похвасталась баба Маня.

Не сказать, чтоб я сильно обрадовался: ну что у них там, в деревенской библиотеке, может быть? Ну, Толстой. Ну, Достоевский. С другой стороны, даже это лучше, чем газетка с разгаданным кроссвордом. Пошёл.

Библиотека оказалась симпатичным домиком. Даже с колоннами. Барская усадьба бывшая, что ли… Вошёл. Тёмный зальчик, учительский стол в углу, стеллаж с журналами-газетами вдоль стены, два ряда столов со стульчиками, вешалка в углу — и никого. Подошёл к столу, постучал — тишина. Заходите, люди добрые, берите, кому чего надо. И не надо никому ничего. Вот жизнь! Хотя мало ли. Может, у них тут так принято.

На полках — журналы какие-то… столетней давности. Давно, видать, сюда ничего не завозили. Выбрал один, уселся за стол, листаю. Интересный такой журнальчик попался. Жалко, домой не унесёшь. А сидеть мне тяжело — я б лёг уже. Но взять и уйти просто так, никому не сказавшись — неудобно как-то…

Попался рассказ какой-то, интересный! Про моряка. Втянулся, читаю. Вроде как мне уже и полегче. И вдруг как-то неспокойно стало: нет, не плохо, а… как будто в душной комнате вдруг ветер с океана задул. Принюхался. Пахнет не сказать, чтобы божественно — обычный библиотечный запах, книжная пыль и старая бумага, но… что-то ещё, какая-то нотка… не угадать. И тут дверь скрипнула. Поднимаю голову — на пороге девушка стоит. Не красавица, нет. Коса до пояса тоже не прослеживается. Обычная такая девушка. В очках. Тоненькая и ростком небольшая. Юбка длинная. В шаль кутается. Библиотекарша, догадался я. Поднялся, поздоровался. Она в ответ голову наклонила, «Здравствуйте», — шепнула и улыбается смущённо. Так, будто это не я, а она ко мне без стука заявилась и без спросу уселась чужие журналы читать.

— А я вот, — говорю, — книжечку какую-нибудь взять зашёл. Или у вас только в читальном зале можно?

— Нет, конечно, — отвечает, — можно и домой. Пойдёмте, я вас в хранилище провожу, сможете выбрать себе что-нибудь по душе.

Повернулась и пошла. Так повернулась, что у меня сердце зашлось. Всё-таки рано я с постели поднялся. Мне б лежать, а я попёрся на бедную библиотекаршу микробами дышать. А она вон какая: на неё дунь — переломится. Тем более микробами. Ну, деваться некуда, всё равно уже я ей тут надышал — не хватало ещё обидеть девушку резким уходом. Вон как она мне обрадовалась — как родному. Похоже, не каждый день её читатели визитами балуют.

В хранилище тесно, и витает тот самый невероятный запах — книжная пыль и океанская свежесть. Библиотекарша ведёт меня вдоль стеллажей, проводя тонкими пальцами по корешкам. И я… слышу музыку! Будто кто-то тихо играет на арфе. Наконец, она останавливается и поворачивается ко мне. Снова улыбается застенчиво. И я вдруг чувствую, что сейчас в обморок рухну. Прямо при ней. Задохлик городской. И чего я в таком состоянии в библиотеку потащился!

— Выбрали? — спрашивает она почти шёпотом. И я киваю и хватаю с полки случайный томик. Она берёт его у меня из рук и, погладив обложку, радостно улыбается книжке — так улыбаются старым друзьям:

— Очень хорошая! Я в детстве её сто пятнадцать раз читала. Пойдёмте, я запишу.

Выходим из хранилища, она заполняет формуляр, я ставлю подпись. Пора уходить.

— До свидания, — говорю.

— До свидания, — грустно улыбается она. Хочется чем-то её подбодрить, но я не знаю, чем.

— Я завтра ещё приду, можно? — и поясняю поспешно, чтобы она не подумала невесть чего. — Я очень быстро читаю.

— Конечно, приходите! — лицо её озаряется радостью. — Рада была познакомиться, Андрей Александрович!

И тут я понимаю, что сплоховал: она-то теперь знает, как меня зовут. А я-то?

— А вас как зовут? — спрашиваю и чувствую, от бестолковости ситуации температура поднимается.

— Ариадна, — говорит она. Температура тут же резко падает, и я переспрашиваю: как?

— Ариадна, — отвечает она всё так же, почти шёпотом, снимает очки и заливается румянцем цвета утренней зари.

— Ариадна, — повторяю я. И хочу спросить про отчество — но какое отчество тут может быть, если Ариадна…

Прощаюсь, выхожу. Смотрю на обложку: «Дети капитана Гранта» — самая морская книжка на свете. Перелистываю её и снова отчётливо чувствую запах книжного бриза.

* * *

Читал всю ночь, как в детстве, с фонариком — баба Маня электричество экономила.

Закрыв последнюю страницу, вырубился и проспал целый день. Подскочил вечером и ужаснулся: я же обещал ей прийти сегодня, а сам!.. Но вдруг она еще на работе? Оделся быстренько, капитанских детей в охапку — и рванул. Пока ботинки надевал, баба Маня из кухни выглянула.

— Ты куда это? А поесть?

— В библиотеку я, книжку сдать!

— Да подождёт твоя библиотека до завтра!

— Да обещал ведь!

— Ну, пирожков хоть на дорожку возьми, — сдалась моя хозяйка. Я спорить не стал, тем более, дух от этих пирожков шёл — фантастический! Спрятал пакет с пирожками и книгу под плащ и поскакал под моросящим дождиком.

Библиотека, несмотря на поздний час, была открыта. Ариадна сидела за своим столом и пила чай из чашки тончайшего фарфора. На чашке — рыцарь и дама. Я поздоровался — она, зардевшись, встала мне навстречу.

— Вот, — остроумно сказал я и положил книжку на стол.

— Спасибо, — сказала она, поставила чашку на блюдце и протянула пальцы к стопке читательских карточек. Я готов был поклясться, что мой формуляр сам прыгнул ей в ладонь, и она быстро-быстро вычеркнула оттуда книжку.

— Пирожков хотите? — сказал я и протянул ей пакет.

— Пахнут как! — она прикрыла глаза. — Хочу. Тем более что рабочий день у меня уже кончился.

— А почему же вы здесь? — я нескромно рассчитывал, что она сейчас снимет очки, посмотрит на меня серьёзно и скажет: «Вас ждала!» Но она только пожала плечами:

— А я тут и живу. Двери только на ночь закрываю.

Потом мы долго пили чай, беседовали о книгах, бродили по книгохранилищу. Пахло летним садом, травами, цветами. И я ещё подумал, что, наверное, она сменила духи. Но и книжным ветром пахло тоже.

Когда я вышел из библиотеки, книга, снова выбранная мной наугад, всё ещё хранила тот аромат. На яркой обложке красовалась надпись: «Ганс Христиан Андерсен. Цветы маленькой Иды». Никогда бы я такое в городе читать не стал. А тут — стыдно сказать, ночь над сказками просидел.

Неделю лил дождь, и всю неделю ночи напролёт я читал знакомые и незнакомые книжки, а вечером мчался в библиотеку, прихватив с собой пирожков.

Отпуск заканчивался. Я с тоской представлял себе, как буду жить дальше в городе — без пирожков и без Ариадны. И эта тоска была сильнее извечного моего кошмара — женщины в моей холостяцкой берлоге. И я решился.

Весь день накануне отъезда сияло солнце. А я шатался по хозяйской избушке и никак не мог дождаться вечера — рыбалка меня уже категорически не интересовала. Как и грибы с ягодами. Не до грибов, когда сегодня должна решиться моя судьба!

Едва только солнце поползло к закату, я выскочил из дома и понёсся к домику с колоннами. Ариадна ждала меня и, увидев, просияла, поставила на стол вторую чашку и стала наливать чай. И тут я вспомнил, что забыл пирожки! Впрочем, не до пирожков…

Я положил на стол книгу — «Кентервильское привидение» Оскара Уайльда. Ариадна привычным движением вычеркнула её из карточки и вопросительно на меня посмотрела.

— Я… последний раз сегодня… — выдавил я из себя. — Карточку, наверное, можно выбросить.

Её глаза блеснули за стёклами очков, она быстро отвела взгляд.

— Ну что вы. Ни в коем случае её выбрасывать нельзя. Я её сохраню…

Мне сделалось неловко.

— Ну… я пойду?

— А чай? — в голосе её сквозило разочарование, и в воздухе повеяло опавшими листьями.

— А я пирожки забыл…

— Это не страшно, я сегодня шарлотку испекла! — и она извлекла из тумбочки роскошный яблочный пирог. Шарлотка — это отличный повод никуда не уходить. Я облегчённо вздохнул, подсел к столу, и чашка, за неделю ко мне привыкшая, уютно устроилась у меня в руке. Так бы и не отпускал её… И тогда я снова встал и сказал:

— Ариадна. Я без вас жить не могу. Выходи за меня замуж, поехали со мной в город. У меня там, конечно, квартира маленькая… зато вместе. Да и… всё лучше, чем в библиотеке жить.

— Ох, — она поставила чашку и сложила руки на коленях. Потом беспомощно поглядела на меня из-под очков и сказала: — Я бы очень хотела… вместе… Но я не могу без библиотеки. Понимаете… понимаешь, Андрей?

— Очень понимаю, — горячо заверил её я. — Но в городе в библиотеку устроиться никаких проблем, было бы желание идти на копеечную зарплату. А я неплохо зарабатываю, проживём вдвоём, не сомневайся!

— Да нет, дело не в этом. Дело в том, что я без этой библиотеки не могу. Мы с ней… как бы это сказать… одно целое. Единое и неделимое. — И она снова посмотрела на меня, и я почувствовал, что горы сверну — только бы она никогда больше так печально не смотрела.

— Почему? Что надо сделать, чтобы…

— Ничего нельзя сделать, как ни печально, — вздохнула Ариадна. — А почему… я расскажу. Только… пусть эта история останется тайной. А впрочем, не так уж это важно — в случае чего, всё равно никто не поверит.

И она рассказала.

Много лет назад она родилась в этом доме, получила огромную библиотеку в наследство от бабушки. Ничего она не любила сильнее книг. И книги любили её, разговаривали с ней. Но однажды — ей тогда было восемнадцать — она проснулась от жуткого гула и поняла: горит библиотека! Люди носились по комнатам, вытаскивая все, что можно — но никто не спасал от огня её книги!

— Я в библиотеку — а там так полыхает — попробуй войди. Всё горело. Все мои самые любимые сказки, и романы, и атласы с картами. Я… как будто это я сама горела в огне… — Она подняла глаза, на ресницах дрожали слёзы. — И тогда я закричала: «Господи! Меня возьми, а их оставь!» Дальше ничего не помню. Очнулась, когда всё стихло. Подошла к двери — дверь обгорелая, страшная. Дымится. Толкнула, вошла — а там все мои книжечки, как новенькие! Ничего, ничего с ними не случилось! Я так обрадовалась! Потом уж поняла, что теперь я и они — никуда друг без друга. Что я теперь при них вечный страж. В смысле, вечный библиотекарь, — она смущённо улыбнулась. — Я даже за порог выйти не могу.

— То есть хочешь сказать, ты — привидение?

— Что-то в этом роде, — вздохнула Ариадна.

— Не может быть. А как же пирожки, чай… шарлотка, в конце концов?

— Такая специфика, — вздохнула она. — Не призрак же. Скорее, книжная фея. Но существование моё возможно только здесь, только с ними. И нигде больше.

Сказать, что я был потрясен, — не сказать ничего. Вот тут, в глухом селе, посреди двадцать первого века — привидение. Живое, невозможно прекрасное. Ладно, фея. С феей смириться даже как-то проще. Но делать-то в этой ситуации что?

Первая мысль была — повернуться и уйти. Это она мне голову морочит, чтобы отказом не обижать. И я уже почти собрался, но тут она сказала:

— А хочешь, я свои книжки покажу?

— Да я ведь вроде как уже их видел.

— Да, но далеко не все. Я покажу любимые. Пойдём.

Она легко вскочила со стула и устремилась к двери хранилища. И я, вместо того чтобы повернуться и уйти, встал и зачем-то последовал за ней.

В этот раз пахло сдобой и глинтвейном. Ариадна открыла книгу — старинную, в потрёпанной обложке. И со страниц вспорхнули бабочки — закружились вокруг, заметались по залу, расселись на стенах и потолке. Я завертел головой, а она открыла еще один фолиант — и на стеллажах распустились невиданные цветы, а пол укрыл мягкий травяной ковёр. Третья книга — и где-то вдалеке заплескалась вода. «Наверняка она подсыпала что-то в чай!» — мелькнуло в голове. А моя фея уже тянула меня за руку туда, к реке, где нас ждала венецианская гондола, и гондольер в маске и плаще оттолкнулся от берега, как только мы прыгнули и уселись в его лодке.

— А знаешь, — сказал я ей, — даже если ты фея, тебе никто не запрещает выйти за меня замуж. Я, между прочим, могу и сам сюда переехать.

— Можешь, — улыбнулась она и положила голову мне на плечо. — Но я в такие чудеса давно не верю.

Это была волшебная ночь. И я не буду вам о ней рассказывать. Шехерезада говорила о таких: «И это была ночь из тех, что не идут в счёт ночей жизни». Где мы только не побывали, чего только не повидали! Глинтвейн тоже пили — в малюсеньком баре где-то, кажется, в Голландии. Но главное — она всё время была рядом. И я держал её за руку. И рука была человеческая…

Утром баба Маня трясла меня за плечо, водила перед носом тарелкой с пирожками и уверяла, будто с вечера я умолял её разбудить меня к утренней электричке. И как я попал домой — совершенно непонятно. Оделся, собрался.

— А вещи? — удивилась хозяйка.

— Я в библиотеку зайду, потом на станцию.

— Так а чего тебе там делать? У библиотекарши выходной сегодня, закрыто там!

Я не поверил: никогда там закрыто не было, это я точно знал.

Но библиотека, натурально, была закрыта — на амбарный замок. Снаружи. Я постучался, но никто не открыл. Ага, думаю, выходить, значит, она не может. И замки, стало быть, снаружи тоже вешать не может. Разозлился я: ну, зачем она так? Ох, непростой это был чай! И шарлотка… Но, даже если так, пусть — оно того стоило. Даже если это была просто иллюзия.

Электричка, разумеется, уже ушла, и я вызвал из города такси — по-любому, надо было возвращаться. Еле дождался. Снова полил дождь. Проезжая мимо библиотеки, убедился: висит замок, никуда не делся. И вдруг в окне сверкнули стёклышки очков.

— Тормози! — заорал я, как ненормальный, выскочил из машины и кинулся к тому самому окошку. Под дождём минут пятнадцать во все окна библиотеки колотил, но добился только одного — таксист вышел из машины и поинтересовался: может, мне другую машину вызвать, с красным крестом и синей мигалкой?

С тех пор не прошло и месяца. Я вернулся в город, уволился, нашёл себе удалённую работу и сегодня переезжаю в Рыбалово. Пока поживу у бабы Мани, а там, глядишь, моя Ариадна снимет, наконец, амбарный замок с двери и тоже поверит в чудеса.

Евгения Панкратова

Хомкины сказки

Детская сказка

де-то далеко на севере… или на юге… хотя, возможно, что и на западе… или на востоке… в общем, где-то далеко-далеко растёт непроходимый Заповедный Лес. Водятся в нём всякие диковинные звери и невиданные птицы, хотя и обычного зверья тоже хватает. Присматривает за Лесом, смотритель, зовут его Старый Петри. Говорят, старым он был уже на заре этого мира, а что было до того, и вовсе никому не ведомо… Впрочем, речь не о нём… Старый Петри живёт на опушке леса, подле старого мшистого болота, в доме, который так и называется — Дом-на-Болоте. Дом этот маленький, но очень уютный. Чуть кривенький, с башенкой и круглым окошком, в торцевой стене. Каменный, стены кое-где покрыты мхом, под кухонными окнами растёт диковатый куст штапельной розы, чуть подальше. — огромный дуб, по которому снуют любопытные белки, заглядывая прямо в витражные мансардные окна. Массивная деревянная дверь, ведущая на кухню — скрипучая, со старинными коваными петлями, красивой витой ручкой и сварливым характером. Крыша черепичная, труба кривоватая, за трубой — воронье гнездо. В слуховом окошке часто ночует хитрый голубь, в стрельчатых окнах второго этажа отражается по вечерам рыжее закатное солнце… Хороший такой дом.

Кроме Старого Петри, в Доме-на-Болоте живёт ещё Лада со своей дочкой, уже который год не желающий взрослеть рыжий Котёнок с кисточкой на хвосте, странствующая между звёзд Большая Одинокая Кошка и… Хомяк — маленький, рыжий, толстый, любознательный зверёк, любитель плюшек, мотыльков, ромашек, воздушных змеев и волшебных историй. Вот про них-то — про Хомку и его друзей — эти сказки…

«А вот интересно, откуда же всё-таки они берутся — сказки?» — бормотал Хомяк себе под нос, топая по тропинке к дому. Он слегка косолапил, загребая лапами пыль, но не замечал этого, погружённый в свои мысли. В лапах он бережно нёс большую пузатую банку одуванчикового варенья, выпрошенную по случаю у одной знакомой ведьмы.

«Нет, ну всё-таки… Это же очень интересно! Может быть, где-то есть большой старый сундук — и сказки сложены в нём аккуратной стопочкой? Хотя нет, им было бы очень скучно в сундуке… А может, дупло? Как в большом старом дубе возле нашего дома. И сказки живут там. На зиму они уютно закапываются в прошлогоднюю труху и листья на дне дупла — и сладко спят. А весной просыпаются и начинают танцевать на ветках вместе с последними зимними светлячками. А потом зимние светлячки уходят — а сказки остаются… Но почему же я никогда не видел танцующих сказок? А, знаю! Сказки — это маленькие белоснежные тучки. Они летают себе по небу, играются с ветром и нежно ластятся к старому мудрому солнцу. А иногда они спускаются пониже, заглядывают в наше распахнутое окно — и Старый Петри ловит их за маленькие пушистые хвостики и рассказывает нам — а потом отпускает… Интересно, а у меня получится? Надо попробовать!»

Эта идея так увлекла хомячка, что он решил немедленно проверить, получится ли у него поймать за пушистый хвостик какую-нибудь, хоть самую маленькую, сказочку. Он свернул с тропинки, прошелестел лапами в густой траве, пыхтя, вскарабкался на холм и остановился в растерянности. Небо у него над головой было абсолютно, совершенно безоблачным. Красивого, глубокого василькового цвета, бескрайнее, свободное… Но — безоблачное.

«Вот так всегда, — сердито пробубнил Хомяк. — Только придёт в голову какая-нибудь ценная мысль — и вот, на тебе…»

Сердито сопя, пыхтя и горестно вздыхая, он осторожно спустился с холма, бережно прижимая к пузику банку с вареньем, и поспешно засеменил к дому. Там его уже ждал рыжий Котёнок с кисточкой на хвосте, весело посвистывал закипающий чайник, Лада расставляла на столе любимые чайные чашки — ярко-жёлтые, с большими ромашками. Старый Петри, задумчиво причмокивая губами, доставал с полок пахучие травки — мяту, полынь и сладко пахнущий мёдом липовый цвет. Большая Одинокая Кошка, распушив хвост, сидела на подоконнике широко распахнутого кухонного окна и смотрела на первые торопливые звёздочки, которые смущённо кивали друг другу на ещё не успевшем потемнеть небе. Близился вечер. Еще один тёплый вечер, который был бы совсем другим без Хомяка и пузатой банки с одуванчиковым вареньем…

Про Хомяка и Бормоглота

«Вот так всегда! — бормотал себе под нос Хомяк, заматывая на шее длинный рыжий шарф и сердито сопя. — Как безобразить, так он уже большой! А как к пани Вербене за зельями идти, так он, видите ли, маленький ещё… Хмпф!» — Хомяк возмущённо фыркнул на Котёнка и вышел, громко хлопнув дверью. Котёнок, прятавшийся за книжным шкафом, виновато шмыгнул носом. Ему было стыдно, что Хомке придётся проделать весь путь одному, но страха было все-таки больше — ведь, чтобы попасть к дому пани Вербены, нужно пойти мимо той самой норы! А уже вечереет… Котёнок удручённо вздохнул и вскарабкался на подоконник — ждать возвращения Хомяка.

А Хомка тем временем шустро семенил по тропинке. Он уже перестал дуться на Котёнка и насвистывал под нос свой любимый весёлый мотивчик, попутно здороваясь с каждой встреченной в пути белкой и знакомыми сойками. Вечерело. Над лесом в холодном осеннем воздухе разливалось розовато-рыжее марево заката. Тропинка привычно свернула влево, и Хомка невольно замедлил шаг, пристально вглядываясь в густые заросли орешника. Там была нора. Точнее, Нора! А в Норе жил он — БОРМОГЛОТ!!! Хомяк поморщился и затопал пошустрее. Встречаться с Бормоглотом ему совсем не хотелось.

Вообще-то, Бормоглот был не страшный. Он был вредный, и все его за это не любили и избегали. И, хотя Бормоглот редко отходил от своей норы далеко, избегать его было сложно — нора его была устроена вблизи одной из самых нахоженных тропинок через Заповедный Лес. Завидев кого-нибудь на этой тропинке, Бормоглот загораживал своей тушкой дорогу и начинал нудно и монотонно читать нотации по всем, какие только ни на есть, известным поводам. Как правило, выдержав пару минут, все, за исключением Старого Петри, спасались позорным бегством — а Бормоглот, довольно распушив хвост, гордо и победительно оглядывал окрестности и, удовлетворённый, уползал в свою нору. До следующего раза.

Вот почему, заслышав где-то впереди на тропинке треск сучьев и сосредоточенное сопенье, Хомка поджал уши и затравленно оглянулся. Обходного пути не было — вдоль тропинки с обеих сторон росли густые, непроходимые кусты орешника. И зелья от пани Вербены нужны были именно сегодня. Да и потом, отступать — это как-то не по-хомячески… «Может, это и не он вовсе…», — подбодрил себя хомячок без всякой, впрочем, надежды и обречённо продолжил путь.

Но это был-таки он, Бормоглот. Вредный зверь сосредоточенно и загадочно шуршал чем-то в ореховых кустах, и его пухлая тушка загораживала путь. Стараясь ступать как можно тише, Хомяк на цыпочках обогнул Бормоглотову тушку по самому краешку тропинки и, не веря своему счастью, за-шустрил дальше. Он уже отошёл было на целых двадцать хомячьих шагов, потом не выдержал и оглянулся — Бормоглот сидел на тропинке и тоскливо смотрел Хомке вслед. Хомка от неожиданности споткнулся и на всём ходу плюхнулся на тропинку.

— Б-бор… м-мо… глот, ты чего? — пробормотал он, запинаясь.

Бормоглот тяжело поднялся и прошлёпал большими косолапыми лапами разделявшие их двадцать шагов. Присел рядом, заглянул просительно в Хомкины глаза и вдруг тихо, словно стесняясь, проговорил:

— А у тебя… плюшки… нету?

Хомка оторопело кивнул. У него действительно была с собой сладкая плюшка с малиновым вареньем — он по хомячьей привычке взял её на дорожку, подкрепить силы. Хомка протянул плюшку Бормоглоту, Бормоглот осторожно, как будто с благоговением, взял плюшку обеими лапами, поднёс к носу, потянул ноздрями сдобный плюшковый аромат и вдруг… улыбнулся. Потом осторожно надкусил бесценное лакомство и принялся медленно жевать, полузакрыв от блаженства глаза. Хомяк с удивлением и интересом наблюдал за ним, наклонив вбок мохнатую голову. Бормоглот жевал сосредоточенно, время от времени шмыгая носом.

— Ты думаешь, я отчего вредный? — неожиданно прогундосил он, не открывая глаз. — Это всё от того, что у меня в норе плюшки не водятся. А вообще-то я добрый. Только — ну, ты же знаешь — добреют от сдобы. А у меня в норе одни корешки да орехи — откуда ж там доброте взяться? Как думаешь, одной плюшки теперь на сколько дней доброты хватит?

Тут Хомяка не удержался и заливисто расхохотался, весело толкнув Бормоглота в мохнатый бок. Бормоглот застенчиво улыбнулся.

С тех пор никто не боялся Бормоглота. Всякий путник запасался сладкими сдобными плюшками и с удовольствием останавливался на тропинке поболтать минуту-другую с радушным и улыбчивым Бормоглотом. А Хомка и вовсе стал частым гостем в его Норе. Нет — в опрятной, тёплой и сухой норке. Только вот до сих пор никто так и не знает, куда иногда деваются некоторые плюшки, которые Лада ставит остывать у широко распахнутого окна в Доме-на-Болоте.

Про Хомяка и шахматы

В Доме-на-Болоте уютно шуршал по углам ноябрьский вечер. Пахло свежими плюшками с апельсиновыми корочками, которые только что испекла Лада. В окна, любопытствуя, заглядывали яснолицые осенние звёздочки. Неслышно мурлыкала о чём-то Большая Одинокая Кошка. Хомка с рыжим Котёнком играли в шахматы на пёстром коврике у камина.

— А сейчас моя лошадь делает ход конём! — объявил Котёнок, дёрнув хвостом с кисточкой на конце, и довольно хихикнул. Чёрная резная фигурка всадника на коне совершила невероятный прыжок через всю доску и остановилась прямо под носом белого короля, азартно постукивая копытом.

— Эй, так не честно! — недовольно заворчал Хомяк. — Ты снова жульничаешь!!! Лошади так не ходят!

— Лошади не ходят! Они скачут! — радостно завопил Котёнок, и чёрная резная фигурка совершила замысловатый пируэт. Белый король, позеленев от злости, стукнул чёрного всадника скипетром по голове. Чёрные пешки зароптали, угрожающе потрясая копьями. Белое войско ощетинилось в ответ, а отливающий перламутром белый ферзь с жезлом мага забормотал под нос страшное заклинание. Хомяк грустно поглядел на доску.

— Эх ты, рыжий, опять всё испортил. В шахматы надо играть по правилам, а ты всё перепутал! Как тут теперь разобраться?

Котёнок обиженно насупился.

— А кто это сказал, что именно твои правила правильные? Может, играть нужно по моим правилам?! И в моих правилах кони скачут!!! — рыжий пушистик лапой смахнул с носа сердитую слезу и от злости запустил в Хомку маленькой резной фигуркой. Хомяк ошарашено посмотрел на Котёнка и потёр лапой ушибленное место. Такая мысль не приходила ему в голову. Действительно, почему это в шахматы нужно играть именно по таким правилам?

В шахматы Хомяку научил играть Старый Петри. Когда-то очень давно, когда Хомка ещё только обживался в Доме-на-Болоте, Старый Петри частенько доставал с каминной полки старую, поцарапанную и во многих местах потёртую коробку, аккуратно расставлял фигурки, а потом долго рассказывал Хомяку о дебютах и эндшпилях, о премудростях передвижения фигур, принципах стратегии и тактики. Хомяк мало что уразумел, ещё меньше запомнил, но основные правила уловил. Пешки ходят только вперёд, башни — только по прямой, офицеры — только по диагонали, кони прыгают буквой «Г», а ферзи — или, как их называл Старый Петри, королевы — ходят как угодно. «Кому угодно?» — спросил как-то Хомяка и получил добродушный щелчок по носу. — «Тому, кто играет, разумеется. А король — это самая слабая фигура и нуждается в постоянной защите…»

Хомка так и не понял, как это может быть: чтобы король — и вдруг самый слабый? Он же король! Но предпочёл не спорить. Со временем они стали играть в шахматы всё реже. В Доме появился Рыжий Котёнок, и Хомяку было гораздо интереснее носится с ним по лесам и лугам, чем чопорно переставлять деревянные фигурки. Да и у Старого Петри прибавилось забот-хлопот. Так что коробка с шахматами подолгу пылилась на полке над камином…

Котёнок наткнулся на неё пару дней назад, причём, совершенно случайно. На улице зарядили нудные осенние дожди, сильно похолодало, и Лада не выпускала их бегать по лужам и собирать осенние листья после темноты. Котёнок откровенно заскучал и слонялся по Дому-на-Болоте, приставая ко всем подряд, заглядывая во все углы и закоулки в поисках развлечений. Тогда-то и обнаружилась на полке над камином старая, потрёпанная коробка с шахматами. Котёнок, никогда раньше не знавший этой игры, пришёл в восторг, и хомяк, добродушно посмеиваясь, принялся обучать его шахматным премудростям. Но, как оказалось, играть по правилам Котёнка совершенно не устраивало. То есть играть по старым правилам. Он постоянно придумывал свои. «По понедельникам на клетке F4 королева пьёт чай и потому пропускает ход». «Башни ходят только прямо, но иногда они сворачивают за угол, когда им любопытно». Или вот, сегодня — «кони скачут»…

Хомяку, в общем-то, новые правила нравились. Так было интереснее — да и шахматные фигурки радостно галдели, выписывая по доске непривычные и замысловатые пируэты. Вот только если бы эти правила не менялись каждые полчаса… Хомяк вздохнул.

— Послушай, рыжий…

Котёнок, повернувшийся спиной и сердито сопевший, обиженно дёрнул кисточкой на кончике рыжего хвоста.

— Да послушай же ты! — хомяк добродушно улыбнулся и легонько потянул Котёнка за хвост. — Может ты и прав.

Котёнок заинтересованно шевельнул ухом.

— Может, именно твои правила и есть самые правильные шахматные правила. Но чтобы играть по твоим правилам, нам нужно сначала договориться, понимаешь?

Котёнок, уже повернувшись, сидел в пятне тёплого красноватого света, исходившего от камина, и внимательно смотрел на хомяка.

— А то, видишь, какая штука получается… Ты играешь по своим правилам, а я по своим. И так нам с тобой никогда не встретиться. А вот если сначала договориться, то у нас с тобой такая игра может получиться!

Котёнок ласково потёрся головой о мягкий хомячий бок. и, придвинув одной лапой доску с валяющимися фигурками, согласно закивал. А потом, расставляя заново пешки, башни и ферзей, принялся объяснять.

— Вот, смотри! Если вот эти смогут ходить сюда, а этот — делать так и так… И, как ты думаешь, может стоить покрасить некоторые клеточки в зелёный цвет?..

Хомяк обречённо закатил глаза к потолку и, плюхнувшись на пузо и придвинувшись поближе к Котёнку, принялся расставлять свою половину фигурок, отчаянно споря и размахивая лапами. Большая Одинокая Кошка довольно улыбалась, глядя на хомяка и Котёнка, галдящих у камина. За окном неслышно падал первый в этом году снег.

Как Хомка день рождения праздновал

Как-то солнечным летним полднем хомяк валялся пузом кверху на травке в саду. Он подсчитывал облачка, проплывающие в голубой вышине неба, а заодно придумывал им имена и истории — откуда они плывут, куда направляются, есть ли у них мама и папа, любят ли они фисташковое мороженное и нравится ли им купаться в море. Почему-то Хомке казалось, что облачка очень любят на закате бродить по зеленоватой морской воде и тихими голосами рассказывать о том, что видели за день…

Море в последнее время часто занимало Хомку — впрочем, это случалось каждое лето, когда над Домом-на-Болоте начинала кружить с пронзительными криками чайка. Она прилетала из гавани — каждое лето, перед тем, как начинали цвести липы. И каждое лето, заслышав тревожные чаячьи крики, хомяк принимался тосковать и грустить о море, которого никогда не видел. Он понимал, что вряд ли ему когда-то доведётся побывать в гостях у полынно-зелёных, ласково шелестящих волн — и от этой безысходности тоска его становилась ещё горше…

Впрочем, сегодня Хомка не грустил. Он считал облачка в небе и гадал, скоро ли поспеют плюшки. Всё дело в том, что рыжий хитрец предусмотрительно устроился валяться на травке под кухонным окном, И из этого самого окна, распахнутого настежь, уже полчаса доносились вкуснющие плюшечные ароматы — такие дразнительные, что хомяк периодически сглатывал слюнки и уже пару раз ошибся в подсчётах, так что теперь было непонятно: тридцать четыре облачка проплыло над крышей Дома-на-Болоте, или тридцать семь? По Хомкиным догадкам, ждать уже оставалось недолго — ну не могут же плюшки печься вечность!

Внезапно в кухне раздались голоса — хомячок узнал звонкий голосок Лады и низкий, спокойный голос Старого Петри. Хомка насторожился — уж, не говорят ли они о плюшках?

— Ну как, получилось? — голос Лады дрожал от нетерпения.

— Ага, — ответил ей Старый Петри, и по голосу чувствовалось, что он улыбается. — Мастер — мой старый друг, так что мы быстро договорились. Держи! Филамена сказала, что можно добавить в чай или намазать на булочки. Говорит — раньше им не доводилось творить свой товар в съедобной форме, — Старый Петри расхохотался.

— Ура-ура-ура! — Лада захлопала в ладоши.

Потом послышался какой-то шум, стук, перезвон посуды — и из окна сильнее запахло плюшками. Хомка поводил носом в воздухе — кажется, плюшки были его любимые, с яблочно-коричной начинкой. С другой стороны Дома, от двери, послышался стук и голоса.

Хомяк удивился — у них гости? Внезапно из окна высунулась забавная мордаха Котёнка. Он с самого утра крутился на кухне, и теперь весь был покрыт слоем сахарной пудры и корицы.

— Хомка, иди быстрее!!! Плюшки уже поспели, и гости уже собрались. Будем твой день денья праздновать!

Хомка, вскочивший было при слове «плюшки», снова плюхнулся на траву от удивления.

— Какой-какой день?

— Ну, Лада утром сказала, что сегодня твой день какого-то там денья и нужно приготовить угощение и позвать всех в гости… Ну, иди же, Хомка, плюшки стынут! — и Котёнкина мордаха пропала из окна.

Хомка посидел ещё какое-то время под окном, пытаясь отогнать подозрения, зародившиеся в его голове, и сообразить, о чём это там бормотал Котёнок, а потом, сопя и кряхтя, поднялся и потопал вокруг Дома к дверям. Денье там или не денье, а негоже заставлять плюшки ждать!

Стоило хомяку зайти в Дом, как тут же его обступили гости — тут были и скроллы, и Бормоглот, и Дракон, и пани Вербена с Булем и Берендеем, и Старый Мастер с Филаменой на плече, и Лада с дочуркой, и Старый Петри, и, конечно же, верный друг Котёнок — и все они дружно пели:

С Днём Рожденья тебя!

С Днём Рожденья тебя!

С Днём Рожденья, милый Хома!

С Днём Рожденья тебя!

Хомка стоял, растроганный, моргая от изумления, и ковырял лапой пол. А потом, когда они допели, принялся обнимать всех друзей своими маленькими лапками, шмыгать носом и приговаривать: «Ну откуда вы знаете? Как же вы догадались? Я же никому не говорил…»

Хомка был растроган. Он не очень любил всякие праздники (и особенно не любил их организовывать), а потому никогда никому не говорил, когда у него день рожденья. Но разве от друзей такую тайну скроешь?!

Потом они все сидели вокруг большого стола, лакомились плюшками и пели песни, дарили хомяку подарки, играли в разные игры, шутили и смеялись. Котёнок, всё ещё немножко белый от сахарной пудры, вызвался прочитать поздравительный стих, но грохнулся с табуретки прямо в корзину с шоколадными конфетами, которую принесли Клар и Карла, и стал совсем уж не рыжим, а белым в сладких разводах и шоколадных точечках.

А вечером, когда на небо, потягиваясь и весело перемигиваясь, принялись вылезать звёздочки, гости стали потихоньку расходиться. Лада оправилась укладывать дочку спать, и скоро на кухне остались только Хомка, Старый Петри и Котёнок. Котёнок, устроившись на пёстром коврике у камина, принялся вылизывать свою рыжую шёрстку. Старый Петри раскурил трубку, и сквозь распахнутое окно к быстро темнеющему небу потянулась вереница дымчатых колечек.

Хомка сидел за столом и задумчиво перебирал подарки. Казалось, он не очень знает, что делать с этим неожиданно свалившимся на него счастьем. Старый Петри, посмотрев на него с улыбкой, сказал:

— Мне кажется, Хома, тебе нужно скушать ещё одну плюшку. Намажь её вот этим, — и он протянул хомяку маленькую пузатую баночку тёмного стекла. Хомка озадаченно повертел баночку в лапах, а потом сунул в неё свой любопытный нос.

— Ой! Там варенье! Кумкаватовое, такое, как нам Юля присылала!! — Хомка облизнулся, вспоминая, как быстро закончилось зимой варенье из солнечных кумкаватов.

— Это не простое варенье! Над ним поколдовал немножко Старый Мастер, так. что как только ты съешь ложечку этого варенья, тебе приснится сон. Особенный сон.

— Какой?

Старый Петри хитро улыбнулся в бороду.

— Ну, вот съешь ложечку — и узнаешь.

Хомка тут же принялся намазывать плюшку тягучим, солнечно-рыжим вареньем. Потом стал сосредоточенно жевать. Потом озадаченно посмотрел на Старого Петри.

— Ну я ничего не чувствую такого особенного, Пе… — тут Хомка пару раз сладко зевнул, положил голову на лапки и сонно засопел. Старый Петри с доброй улыбкой поднял хомяка на руки и отнёс наверх, в хомячью каморку. Уложил в постель, подоткнул одеяло и постоял немножко, глядя, как он уютно сопит во сне.

А Хомке снилось, что он идёт куда-то по золотистому песку. За спиной у него неяркое предзакатное солнце, над головой — тёмной синевы небо, по левую руку шумят о чём-то высокие сосны, а по правую… а по правую руку шелестит море! И они идут куда-то вместе, рука об руку — маленький любопытный хомячок и большое молчаливое море.

Как Хомка дракона лечил

Если вы помните, в некоем Доме-на-Болоте жил себе поживал некий хомяк. Хомяк был вполне себе симпатичный, у него было много друзей, и ещё он всегда попадал во всякие истории. Впрочем, вы, должно быть, знакомы с ним, не правда ли? И даже знаете о том, что у Хомки в комнате есть волшебный шкаф, через который можно попасть к некоему дракону, большому другу хомяка.

На самом деле, дракон этот никакой не некий — это очень даже определённый, вполне себе осязаемый Дракон с обаятельной улыбкой и длинным чешуйчатым хвостом. Дракон этот любит пить мятный чай из большой пёстрой кружки, читать умные книжки, в которых живёт много непонятных слов, лопать мороженое большой столовой ложкой и ловить зелёным сачком пёстрых бабочек. За бабочек вы не беспокойтесь, он их потом обратно выпускает — в самом деле, ну зачем дракону бабочки? Так вот, именно из-за драконьего пристрастия к большим количествам мороженого и произошла эта история…

Как-то раз тёплым апрельским вечером Хомка собрался навестить своего чешуйчатого друга. Привычно набив полные карманы печенюшками, засахарёнными апельсиновыми корочками и имбирными коржиками (всего лишь немножко покусанными), Хомка полез в свой волшебный шкаф. Чуть поплутав там, чтобы чудо в очередной раз успело произойти, он высунул любопытный нос из такого же шкафа в драконьей комнате и тихонько позвал:

— Эй, кто-нибудь дома?

С дивана в дальнем углу донеслось какое-то кряхтение и сопение, и Хомка логично решил, что Дракон дома. Ну не может же диван кряхтеть и сопеть сам по себе, в самом деле! Кое-как выкарабкавшись из шкафа, хомяк деловито потопал в ту сторону, откуда раздавались сопящие и хлюпающие звуки. И вскоре притопал к дивану, на котором, как и ожидалось, восседал Дракон. Но — боже мой! — в каком он был виде!!! Весь Дракон с ног до головы был закутан в полосатый плед. Нос его был красным и распухшим, и Дракон периодически сморкался в огромный клетчатый носовой платок из огнеупорной ткани. Глаза были опухшими и слезились, как у голодного вампирчика, и Дракону приходилось прятать их от неяркого света рыжей лампы под огромными солнечными очками. И даже чешуйчатый хвост — предмет особой драконьей гордости — был каким-то бледным и вялым. Хомяк не на шутку всполошился.

— Дракончик, дорогой, что с тобой случилось?

— Ааааапчхииии! — ответил Дракон. А потом добавил: — Чхуа-чха! Пчи!

Хомка озадачился.

— Ты наконец-то выучил китайский язык, о, мой драгоценно-рождённый чешуйчатый друг? Я безмерно рад за тебя!

Вы только не подумайте, что Хомка издевался. Ну… разве что подтрунивал самую чуточку.

— Но я-то китайского не знаю, — продолжил он, — так что говори толком, что с тобой стряслось!

Дракон с самым несчастным видом указал кончиком хвоста в угол комнаты. Там небольшой пластиковой горкой были сложены литровые контейнеры из-под мороженого — фисташкового, кофейного и крем-брюле. Целых 18 (прописью — восемнадцать!) штук!

— Всё ясно! — провозглосил хомяк, уперев лапы в бока. — Ты облопался мороженого и заболел! У тебя этот… как его… хрипит и соплит в острой форме! И ещё, должно быть, воспаление обаятельной железы — поэтому ты так плохо выглядишь!

— Чха! — согласно чихнул Дракон, восхищённый диагностическим талантом Хомки.

— Ну что же… будем лечить. Я сейчас вернусь, никуда не уходи! — погрозил дракону пальцем хомяк и поспешил к шкафу.

Дракон очень не любил лечиться. Он боязливо нахохлился и постарался сделаться совсем маленьким и незаметным, чтобы Хомка, вернувшись, не нашёл его… Ага! Полуторатонная нахохлившаяся тушка ярко-зелёного цвета на малиновом диване — это очень незаметно!

А Хомка уже деловито шуршал, раскладывая на столе принесённые лекарства: полбанки лучшего малинового варенья Старого Петри, горсть овсяных печенек, маковый бублик, сушёные ромашки, бутылочку бальзамического уксуса и немного ванильной эссенции.

— Сейчас замесю… замешу… в общем, намешаю — и будем лечиться… — бормотал Хомка, тщательно измельчая ингредиенты в маленькой каменной ступке.

Дракон, увидев, чем его собирается лечить хомяк, воспрянул духом и раскрыл пасть пошире.

— Хвост давай! — категорично потребовал хомяк, неодобрительно покосившись на огромные драконьи зубы.

— Ка-пчхи-кой-пчхи пчхвост?

— Твой пчхвост! Зелёный и чешуйчатый! А у тебя что, есть еще и другие хвосты? — Хомка заинтересованно прищурился.

— Нету у меня никаких других хво-пчхи-стов, — обиженно пробормотал Дракон, опасливо поджимая хвост. — И этот не дам. Он мне самому пчхи-нужен!

— Вот же глупый какой, — ворчливо пробормотал Хомка, вытаскивая драконий хвост из-под полосатого пледа, — Да не брыкайся ты! Ну как ты не понимаешь… Раз у тебя самая главная часть тела хвост — лекарство оттуда лучше впитается!

И Хомка принялся деловито мазать хвост малиновым вареньем, Дракон захихикал — ему было щекотно. Хомка, неодобрительно покосившись на непоседливого пациента, стал посыпать хвост крошками от печенюшек и макового бублика в какой-то строгой, одному ему понятной последовательности. Потом спрыснул хвост бальзамическим уксусом и накапал ровно восемь капель ванильной эссенции.

— Ну вот, всё! — важно заявил он, отряхнув с лапок последние крошки. — Теперь будем ждать!

Дракон опасливо покосился на свой хвост.

— Чего ждать-то?

— Ну как чего?! Будем ждать, пока ты поправишься! Потому что острый соплит — это тебе не шутки, его лечить надо сразу!

Дракон согласно кивнул — острый соплит ему совсем не понравился.

Они посидели какое-то время в тишине, глядя на просвечивающую сквозь занавеску луну — ну, если считать тишиной хруст и чавканье, с которыми Хомка догрызал остатки овсяных печенек, макая их в малиновое варенье.

— Мммм… послушай, Хомка… а как мы узнаем, что я поправился? — спросил вдруг задумчиво Дракон.

— Не знаю! — легкомысленно отозвался Хомка. И тут же добавил: — Но мы обязательно поймём, вот увидишь.

Они посидели в тишине ещё какое-то время, потом сыграли пару партий в морской бой и крестики-ромбики. Потом немножко покидались подушками и повисели на люстре — совсем чуть-чуть, потому что с острым сопли том, наверное, вредно висеть на люстре. А потом Дракон вдруг задумчиво облизнулся и пробормотал:

— А у нас случайно не осталось фисташкового мороженого? Что-то я какой-то голодный…

— Ну вот, я же говорил, что мы сразу поймём. Поздравляю, ты совсем здоров! Ну, всё, я пошёл…

И Хомка деловито потопал к шкафу.

— Эй, ты куда? Бросаешь больного друга?.. — начал было Дракон, но тут же осёкся. Он действительно давно уже перестал чихать и кашлять. И чувствовал себя просто отлично. И даже хвост снова сиял яркой зеленью и был бодр и прекрасен — от первой чешуйки до последней.

— Никого я не бросаю… — проворчал Хомка. — Просто я устал. Знаешь, как это тяжело, лечить больных драконов?!

А потом добавил утешительно:

— Не переживай. Я ещё завтра зайду. Надо же закрепить результаты лечения! Главное, чтобы нашлась горчица…

И, захихикав, глядя на выражение драконьей морды, Хомка поспешно юркнул в шкаф.

Надо ли говорить, что Дракон с тех пор больше никогда не болел острым соплитом и воспалением обаятельной железы? Хотя по-прежнему очень любит фисташковое мороженое.

Как Хомка варил гороховый суп

Однажды Хомка решил стать полезным. В Доме-на-Болоте, где Хомка жил уже несколько лет в компании Старого Петри, Лады, её подросшей дочурки и никак не желающего взрослеть Котёнка, особых обязанностей у него не было. Он, разумеется, наводил иногда порядок, в своей комнате и своём драгоценном сундучке, выметал из шкафа огрызки плюшек, шуршащие фантики от конфет и апельсиновые корочки, порою помогал Ладе нарезать аккуратными дольками яблоки для шарлотки. Но всё это была скорее его собственная инициатива. И откуда в Доме-на-Болоте берётся, словно сама собой, вкусная еда, свежие простыни и восхитительный запах свежего морского ветра и глаженого белья, Хомка не знал.

Как-то ранним утром хомяк сидел в проёме открытого окна и болтал задними лапами. В одной руке у него была чашка свеже-заваренного бормоглотового чая, в другой — свежайшая, с пылу с жару, яблочная плюшка с коричной корочкой. Старательно жуя плюшку и добродушно следя за облаками, проплывающими неторопливо над Заповедным Лесом, Хомка подумал, что неплохо было бы на обед отведать горохового супа. (Ну не спрашивайте у меня, почему этим утром ему пришла в голову такая странная идея — я не знаю.) И тут же, вдогонку, засомневался — вряд ли гороховый суп способен самозародиться в кастрюле. Насколько Хомка успел заметить, в шкафах и на полках большой и светлой кухни появлялись только простые продукты — мука и сахар, соль, чай в большой банке, всякие травки и корешки, картошка в подполе, масло, сметана и молоко в холодном шкафу. А вот всякие вкусности вроде яблочной шарлотки, пряников, плюшек, варенья, хрустких салатов и печёной в золе картошки всегда кто-то готовил или приносил с собой.

И вот Хомка решил, что сегодня, на радость всем обитателям Дома-на-Болоте и случайным гостям (а гости забредали часто), он сварит вкуснющий гороховый суп. Приняв такое архиправильное решение, хомяк спрыгнул с подоконника в сад и деловито зашагал по тропинке вокруг дома — такое предприятие следовало начинать, входя в кухню с парадного входа.

На кухне Хомка первым делом решил определиться с набором ингредиентов — это умное слово он слышал от Старого Петри и знал, что все по-настоящему прекрасные вкусности обязательно состоят их этих самых «гридентов». Взяв с полочки маленький обгрызенный карандашик, он накарябал в волшебной тетрадке Старого Петри: «ГАрАХавый сЮп» и принялся терпеливо ждать. Постепенно в тетрадке стали проступать слова, фразы и даже картинки, и Хомка, сосредоточенно сопя, принялся переписывать всё это на огрызок промокашки. Даже кончик языка от усердия высунул. Потом захлопнул тетрадку и торжественно протопал в тот угол кухни, где возвышалась красавица-печка, а по стенам были навешаны полочки и шкафчики. Хомка был полон решимости творить гороховый суп!

Он достал самую большую кастрюлю, налил в неё воды, поставил на огонь, а потом, периодически сверяясь с исписанной промокашкой, принялся кидать в кастрюли «гриденты», бормотать заговоры и вытаптывать лапками заклинания на плиточном полу. Не прошло и часа, как по Дому-на-Болоте поплыл вкусный, пусть и несколько странный, запах.

Первым на кухню заявился, разумеется, рыжий Котёнок. Просунув голову в дверной проём, он принялся топорщить усы и старательно нюхать воздух. Потом прошмыгнул внутрь и вспрыгнул на кухонный стол неподалёку от плиты, у которой священнодействовал хомяк.

— А чего это ты тут делаешь, Хом? — спросил он у друга.

— Готовлю — точнее, уже сготовил — гороховый суп! — торжественно произнёс Хомка, размахивая половником. — Хочешь попробовать?

Котёнок ещё раз принюхался, а потом кивнул.

— Хочу! Только, — осторожно добавил он, — маленькую ложечку…

Хомка, покопавшись в ящике стола, протянул ему небольшую десертную ложку — и Котёнок, чуть поколебавшись, зачерпнул из большой кастрюли ложечку горохового супа.

— Ну как? Вкусно, правда? Я старался… — Хомка аж подпрыгивал от нетерпения, напоминая рыжий мячик с лапками. — Здоровский суп получился, правда? Гороооховый…

Котёнок, облизав ложку, зачерпнул ещё, а потом, обернувшись к Хомке, сказал:

— Очень вкусно, Хом. Только это… видишь ли, это явно не гороховый суп.

Хомяк так и замер на месте, а потом взвился, словно разъярённая фурия.

— Это почему это не суп? Я же воду кипятил? Кипятил! Гриденты туда кидал? Кидал! Даже рецепт правильный узнал! — и он сунул Котёнку под нос изрядно помятую и заляпанную чем-то липким и сладким промокашку. — И даже улучшил его — все самое вкусное, самое полезное в суп положил… А ты говоришь — не суп!

Котёнок скептически хмыкнул в сторону промокашки и ещё раз зачерпнул из кастрюли.

— Не знаю, где ты взял свой рецепт, Хом, и в какую сторону ты его улучшал, но главным в гороховом супе является, несомненно, горох. Ну там ещё картошка всякая, морковка, лук… А у тебя тут что? Яблоки, брусника, апельсиновые корочки… Ваниль тоже… — Котёнок с удовольствием потянул носом. — Так что гороховый суп у тебя не вышел, Хом. А вот варенье… отличное варенье получилось, дружище. Даже лучше, чем у Лады… — и Котёнок, сочувствующе похлопав расстроенного Хомку по плечу, снова зачерпнул полную ложку.

Как Хомка решение принимал

Как-то раз Хомке было нужно принять важное решение. Нет, вы только не подумайте, что он не мог выбрать, какую плюшку слопать на завтрак — с абрикосами или с крыжовенным вареньем. Такие решения Хомка принимал быстро и не особенно страдал, если решение было неверным — всегда же можно слопать ещё и другую плюшку!

Но то решение, которое должен был принять Хомка в этот раз, было действительно важным, и хомяк уже несколько дней ходил хмурый и даже плюшки жевал неохотно. Он думал.

Вообще-то, думал Хомка редко — обычно он занимался куда более важными делами: наблюдал за облаками, играл с рыжим Котёнком, запускал змеев, собирал землянику, болтал с белками или лазил в шкаф к своему другу Дракону. Так что когда Хомка принялся морщить лоб и тяжело вздыхать, все в Доме-на-Болоте переполошились. А выяснив, в чём дело, принялись давать Хомке советы.

Старый Петри, водрузив на нос очки, долго разглядывал озабоченную Хомкину мордашку, а потом предложил выписать на листок все преимущества и недостатки каждого из возможных вариантов. Хомка только поморщился. Он не любил писать и считал, что листочкам бумаги можно найти куда более полезное применение — например, складывать из них самолётики. Лада предложила погадать на кофейной гуще — нужно только выпить чашечку бразильского кофе, а потом перевернуть чашку над блюдцем.

— И что, на блюдце будет написано решение? — заинтересовался Хомка.

Но Лада сказала, что на блюдце появятся образы и символы, а Хомка должен будет понять, что они означают. Хомка безнадёжно махнул лапкой. Он кофе не любил, но готов был выпить эту горькую гадость ради важного решения. А раз там ещё придётся в гуще символы разбирать… тогда уж лучше на облака посмотреть, они, по крайней мере, живые.

Рыжий Котёнок предложил сразу два варианта — спросить у Большой Одинокой Кошки или погадать на ромашке. Ромашку Хомка отмёл сразу — откуда же узнать, какая ромашка гадательная? Их на поляне вон сколько! А выберешь не ту ромашку — и всё, важное решение коту под хвост! (Правда, последнее Хомка только подумал, а не сказал, чтобы не огорчать Котёнка). А вот спросить у Большой Одинокой Кошки — это была замечательная идея! Она такая мудрая и всё знает… Да вот только неизвестно, где её искать — она же гуляет в звёздных сферах сама по себе. Кто знает, когда заглянет снова на огонёк?

Самый странный совет дал Хомке его друг Дракон. Сидя на шкафу и догрызая принесённые Хомкой плюшки, он вдруг выпустил из ноздрей большое облако зеленоватого, пахнущего мокрой травой дыма, и глубокомысленно изрёк:

— Ты, главное, не переживай так, а то похудеешь. А тебе худеть вредно! И шёрстка, того и гляди, потускнеет… Просто живи, как будто решение уже принято.

— Какое решение-то?

— Да неважно, какое. Просто живи, как будто оно уже принято — а там уж оно само как-нибудь утрясётся…

Хомка покачал головой, удивлённый странным советом. А потом подумал — а может, и правда, попробовать? А оно уж как-нибудь само…

Следующим утром обитатели Дома-на-Болоте застали Хомку на кухне. Хома весело насвистывал и доедал девятую плюшку — с малиной и шоколадной крошкой.

— Оно что, нашлось? Решение? — рыжий Котёнок радостной молнией заметался по кухне. Хомка важно кивнул, потом помотал лохматой головой, потом проглотил последний кусочек плюшки и сказал:

— Не знаю… Может, уже нашлось, а может, и нет. Это, кажется, на самом деле, не важно. Вот плюшки, ромашки, облака, варенье и воздушные змеи — это важно. Сказки у камина, молоко в блюдце, солнечные блики на траве и ветер с моря — это важно. Твой рыжий хвост, улыбка Старого Петри, одуванчиковые пухи, драконьи чешуйки и песни Лады — это важно. А всё остальное… наверное, оно как-нибудь само… решится.

И кивнув самому себе, Хомка с энтузиазмом куснул десятую плюшку. Потому что все знают — хомякам худеть вредно!

Как Хомка в космос летал

Как-то раз дождливым июньским днём Хома разгребал свой шкаф. Ну, а что ещё можно, по-вашему, делать, если на календаре 23 июня, а на улице температура +12, и льёт, как из ведра?! Так вот, Хома, забравшись в свой шкаф, деловито раскладывал по кучкам всякие восхитительные ненужности, шуршащие бестолковости и пёстрые нелепости, что скопились там со времён прошлой инспекции. При этом Хомка успевал отгрызать кусочки от большой, но уже слегка подсохшей марципановой плюшки, ворчать и возмущаться по поводу так некстати случившегося дождя и деловито бормотать себе под нос:

— Та-ак… вот эту штуку, кажется, мне Старый Петри принёс прошлой весной… совершенно не помню, зачем она нужна… но у неё такие здоровские прозрачные блестючки по бокам, совсем как стрекозиные крылья! А вот эта гремячая финтифлюшина точно от сэра Макса осталась! Он, когда у нас гостил, столько восхитительных гадостей и странностей повсюду разбрасывал, что прямо ух! А вот эта пухлявая шерстенючка… чегой-то я не помню, откуда она взялась. И почему, интересно, от неё сушёной ромашкой пахнет?!

— Может, потому, что ты её в феврале в мешок с ромашкой запихал? Ещё рассказывал, какая это замечательная идея — там-то, мол, ты свою любимую бархотку для натирания до блеска праздничных башмаков точно не потеряешь!

Из глубины шкафа проступила ехидно улыбающаяся драконья морда.

— О, привет, Драконище! Как хорошо, что ты зашёл. У меня как раз спички закончились, никак камин не растопить… Поможешь?

— Пффф… — возмущённо фыркнул Дракон, и сосновые полешки в Хомкином камине весело затрещали. Среди них деловито зашуршали две крохотные саламандры — камин у Хомы был небольшой. В комнате стало ощутимо теплее.

— Чем ты тут занимаешься, Хомячище? — Дракон плюхнулся на пол возле шкафа и одним махом заглотил остатки Хомкиной плюшки.

— Да вот, шкаф разгребаю. Сам не понимаю, откуда в нём все эти странные штуковины берутся. Как будто у меня в шкафу вселенское бюро находок! Вот, например, смотри. Ну, вот что это за железяка? Корявка какая-то непонятная…

— Чего ж тут непонятного?! Это ракета!

— Это?! Ракета?! Хм… Ну, допустим. А откуда она в моём шкафу взялась?

— Нууу… это я её там забыл.

— Ты? Забыл ракету в моём шкафу?!

— Ну… не то, чтобы забыл… Я её там спрятал. За ней охотились космические пираты, а у меня в комнате прятать ракету совершенно некуда… ну и вот…

Хома подозрительно прищурился на Дракона — опять, небось, издевается. Дракон сидел, потупившись и скромно обернув лапы хвостом — ну точно домашняя кошка. Хомка вздохнул.

— Ну допустим… И что мне теперь с этой твоей ракетой делать?

— Как «что»?! Ну как это «что делать»??!! Летать, разумеется.

— Ага. Летать. На этой вот железяке. Ну-ну…

— Да никакое не «ну-ну»! Вот, смотри — сюда ставишь правую лапу, сюда упираешься левой, вот сюда аккуратно укладываешь хвост…

— У меня не хвост, а фост. К тому же, он вот до той финтифлюшины не дотянется.

— Ну, неважно, можешь туда пузо своё шерстяное впихнуть, как раз влезет. Ой! — Дракон пригнулся, увернувшись от метко запущенного в его голову боевого хомяческого тапочка. — Ну вот, а дальше дёргаешь на себя вот эту загогулину…

Вввввзззззззшшшшшшффффффф!!!

— АаааааааааааааааааааааАААААААААААаааааааааааааа!!!

— Ух ты!!!

Дракон высунул голову в окно, наблюдая за стремительным полётом хомяка в самую середину огромной дождевой тучи.

— Вот вечно он так! Как мусор всякий в шкафу ковырять и камин разжигать, так «Дракон, помоги!» А как на ракете кататься, так всегда в одиночку… ОЙ!

В этот раз полёт боевого хомякского тапка был прерван попаданием в шипастую драконью голову. Над левой бровью дракона тут же вспухла огромная багровая шишка.

— Эй, ну ты чего кидаешься?! Больно же! — Дракон обиженно засопел.

— Ты, дубина стоеросовая! Пращур всех ящеров! Ящерица шерстяная! Крокодил чешуйчатый! Ты думай в следующий раз, прежде чем загогулины дёргать!

Вокруг Дракона толстым шерстяным мячиком задиристо прыгал Хомка, готовясь запустить в полёт следующий тапочек. Но вид его за время совсем непродолжительного отсутствия разительно изменился. На голове у него теперь красовалась пёстрая тюбетейка, расшитая золотыми нитками и шёлковыми ленточками, на нижних лапах — туфли без задников с причудливо загнутыми кверху носами, а на пузике едва сходилась нарядная жилетка бардового бархата, тоже вся расшитая золотыми нитками и ленточками.

— Ну, Хом, ну, перестань, больно же… Вон, смотри, какие у тебя нарядные обновки. Будешь драться — жилетку порвёшь, тапочки испортишь… Кстати, а откуда у тебя обновки? В ракете нашёл?

— В твоей глупой ракете даже тормозов не найти!

Хомка, всё ещё возмущённо сопя, плюхнулся в любимое кресло и пошарил за спинкой. Там обнаружился огрызок имбирной печенюшки — Хома всегда очень предусмотрительно делал запасы на чёрный день в самых неожиданных местах. Надо же, в коем-то веке пригодилось.

Сжевав печенюшку и поостыв, Хома глянул на Дракона. Тот, изнывая от любопытства, но не решаясь тревожить явно сердитого дружка, перебирал пуговицы в большом холщёвом мешке и покаянно вздыхал. Хомка фыркнул от смеха и легонько толкнул Дракона лапой в бок.

— Ладно, Драконище, не страдай… На тебя обновок тоже хватит!

— Где?

— Где-где… в магазине. «Космическая лавка Гаруна Рашидовича»… ну или что-то в этом роде. Там недалеко, от перекрёстка налево.

— Чего? — Дракон помотал головой и в недоумении уставился на Хомку. — Слушай, ты… ммм… ты пока летал, головой нигде не стукался?

— Сам ты стукнутый! — обиделся Хомка. — Сам ракету подсунул, а теперь обзываешься…

— Ну, Хом, ну прости. Я ж на ракете не летал — откуда я знаю, куда на ней попасть можно. Не успел я её попробовать до того, как потерял… то есть, спрятал её в твоём шкафу от пиратов.

— Ага, ну-ну… Ракета твоя прилетела на космический перекрёсток номер 13 и сдохла. Зачем, интересно, космическим пиратам такая дурацкая ракета?

— Ну, почём я знаю?! А что за перекрёсток? Это там тюбетейки дают?

— Вот далась тебе эта тюбетейка… Перекрёсток космический — это место… ну такое волшебное, в общем, место. Я сам не знаю, это мне Гарун Рашидович рассказал, пока машину времени настраивал.

— Какую машину?

— Ну, такую штуку… я на ней домой попал. Ракета-то твоя одноразовая, ящерица ты несуразная…

— А тюбетейку тебе в этой машине дали?

— Ну что ты пристал ко мне с этой тюбетейкой?!

— На ней кисточки красивые. Разноцветные!

— Ну да, Гарун Рашидович сказал, что кисточки на ней соответствуют спектру обитаемых миров непознанной Вселенной… или что-то в этом роде, я точно не помню. Я его невнимательно слушал, я арахисовую халву ел.

— Чего?

— Халву. Арахисовую. Ел. Я.

— На космическом перекрёстке? В космической лавке? Ты ел глупую арахисовую халву, когда в твоём распоряжении были все тайны вселенной? Ну, ты даёшь, Хомячнще…

— Знаешь чего, Драконище?! Я этих тайн не просил. И на ракете кататься тоже не собирался. И вообще, космос, тайны — какой от них толк? А? А от арахисовой халвы всегда есть толк! И от тюбетейки с кисточками тоже!! И вообще, уже давно обедать пора.

И гордо распушив фост и кисточки на тюбетейке, Хомка отправился на кухню. Обедать. А Дракон, тяжело вздохнув, поплёлся следом. Потому что тайны и космос — это, конечно, хорошо, но не отказываться же из-за них от сытного обеда.

Про Хомяка и Мироздание

Как-то солнечным апрельским полднем хомяк сидел на пороге Дома-на-Болоте и гадал.

«Любит — не любит — плюнет — поцелует — к сердцу прижмёт — к чёрту пошлёт… Любит — не любит…?» — бормотал Хомка себе под нос, обрывая лепестки на огромной, махровой ромашке.

Рыжый Котёнок, ловивший тут же, на крыльце, солнечных зайцев — лениво, одной лапой — на минутку оторвался от своего интересного занятия и спросил, хитро прищурив глаз:

— Хомка, ты на кого гадаешь? На дракона? А то его давненько не было видно…

Хомка, бросив бормотать, только махнул на Котёнка лапой.

— Зачем мне на него гадать?! Подумаешь, давно в шкафу не появлялся… Это не важно. Я и так знаю, что мой дракон меня любит. Так что на него и гадать не нужно. А вот насчёт Него я не так уверен…

— Насчёт кого?

— Насчёт Мироздания, разумеется. Не мешай, Рыжий!

И он принялся отрывать лепестки дальше, деловито бубня:

— Любит… не любит… плюнет… поцелует… к сердцу прижмёт… к чёрту пошлёт… любит… Ой!

— Что случилось, Хомка?! — потревоженный Хомкиным вскриком, Котёнок на всякий случай вздыбил шерсть и воинственно распушил хвост.

— Смотри! — хомяк сунул Котёнку под нос мясистый стебель бывшей ромашки. К ярко-жёлтой, махровой серединке цветка остался прикреплён всего один лепесток. И на нём сидела красивая, блестящая на солнце божья коровка. Рыжая, с четырьмя чёрными точками на спинке.

— Как думаешь, Котёнок, лепесток с божьей коровкой считается? — шёпотом спросил Хомка.

— Не знаю… — так же, шёпотом, ответил Котёнок.

Хомка вздохнул.

— Понимаешь, если с коровкой не считается, то получилось, что Мироздание меня любит, А если считается — то выходит, что не любит… А мне что-то не хочется жить там, где меня не любят — как-то это страшновато…

Котёнок озадаченно почесал в затылке.

— Ну, Хомка, я, правда, не знаю. А можно это как-то ещё проверить? Давай, например, подождём до вечера и посмотрим, что за сегодняшний день с нами произойдёт. Если случиться что-нибудь хорошее или радостное, значит, Мироздание тебя точно. любит. А если случиться что-то плохое, то…

— То значит, оно меня не любит! — мрачно буркнул Хомка и ещё раз вздохнул. — Мдааа…

— Котёнок! Хомка! Вы идёте?! — у дальнего края тропинки, ведущей от опушки к Дому-на-Болоте, вдруг обнаружился прыгающий и размахивающий лапами Барсук. — Быстрее, там уже все начинается!!!

— Хомка!!! Гонки на воздушных змеях!!! Как же мы забыли?! — и Хомяк с Котёнком во всю прыть понеслись по тропинке за Барсуком. На большой лесной поляне начинались весёлые игры Весеннего Равноденствия.

А уже поздно вечером, нагулявшийся и приятно тяжёлый от любимых плюшек Хомка, угнездившись среди одеял и подушек, вдруг вспомнил о своём гадании. И задумался — так каким же был сегодняшний день? Их любимая команда проиграла гонки на воздушных змеях. Белки раздобыли мешочек любимых Хомкой орехов пекан и щедро отсыпали ему полную пригоршню. Барсук курил трубку, и Хома всё время чихал. У Котёнка обгорел на ярком весеннем солнце нос — но зато он выиграл целую банку брусничного джема в состязании на самые невероятные зимние завирушки. Потом вдруг, откуда ни возьмись, объявился давно запропавший Дракон — и Хомка с радостными воплями висел у него на шее. Зато потом Дракон сожрал всё мороженое и леденцы с коноплёй. А потом были посиделки у большого весеннего костра, и Старый Петри рассказывал новые сказки.

Потом пошёл дождь. Еще холодный, но уже по-настоящему весенний. А больше ничего плохого не случилось.

«Наверное, всё-таки любит…» — тихонько пробормотал себе под нос засыпающий Хомка. И успокоено засопел, спеша навстречу своим весенним снам.

О Хомяке и Галантной Эпохе

— Котенок, а у тебя есть галстук? — спросил как-то за завтраком Хомка, доедая пятую булочку с изюмом и заварным кремом.

— Кккк… какой ещё галстук? — то ли возмутился, то ли удивился Котёнок.

— Ну, не знаю, какой-нибудь… Модный! Красный, например, в бирюзовую клеточку. Или жёлтый в малиновый горошек. Или серый в фиолетовую полосочку… Вариантов бесконечное множество, как ты понимаешь…

Котёнок с беспокойством глянул на своего пушистого друга, деловито макающего седьмую по счёту плюшку в кружку с какао.

— С тобой всё в порядке, Хом? — обеспокоенно спросил он.

— А?… Мне нужен галстук! — громко объявил Хомка, поднимаясь со стула и стряхивая с пузика крошки. — И я собираюсь его добыть!!

— Хом… Хома, зачем тебе галстук? Что с тобой? — Котёнок обеспокоенно покрутился вокруг Хомки и даже пощупал лапкой его нос — нет ли жара? Хомяк только отмахнулся и решительно распахнул дверь.

— Мне было видение! — торжественно провозгласил он, пушистым рыжим колобком скатился со ступенек и был таков.

На шум из своего кабинета выглянул Старый Петри. Котёнок, весь встревоженный, пересказал ему несуразный разговор и тревожно уставился на наставника — что делать-то?

— Пусть его! — лукаво усмехнулся в пышные усы Старый Петри. — Посмотрим, что из этого получится…

Котёнок только головой покачал в недоумении.

А Хомка тем временем несся по лесу, напевая что-то невменяемое себе под нос, хаотично размахивая лапками и периодически совершая почти акробатические прыжки. Сойки, наблюдавшие за ним с верхних веток, только диву давались. Обычно такой солидный, приличный хомяк — и надо же, прыгает, что твой кузнечик…

Хомка, разумеется, метался по лесу не просто так. У него был план! Он знал, что у лесного зверья галстуком он вряд ли разживётся. Но он также помнил, что у Мыша, поселившегося недавно в старой норе под берёзой, полно в закромах древних сундуков — и кто знает, что в них можно отыскать!

— Mouse! Oh, Mouse, my friend, are you there?![17] — громко закричал чуть запыхавшийся Хомка у входа в Мышиную нору и, не дожидаясь ответа, решительно полез внутрь.

Мыш, выглянувший на шум из дальней комнаты, приветливо улыбнулся.

— Hi, Hamster, what are you up to?

— I need a tie! Have you got one?

— A tie? I don’t think I have one… What do you need a tie for? Anyway, you can have a look in the chests if you want…[18] — пробормотал Мыш Хомке в спину. Тот, не дожидаясь ответа, уже шустро топал в сторону кладовой с сундуками. Мыш, недоумённо пожав плечами, вернулся к себе, тихонько прикрыв дверь.

Самый большой сундук был полон всяких сокровищ — у Хомки аж глаза загорелись. Старинные манускрипты, мелкие серебряные монетки, кожаные кошельки, камзолы, сабли, тяжёлые золотые перстни, сушёные апельсиновые корочки, яркие фантики из фольги, палочки корицы, свечные огарки, волшебные лампы, тонкие кружевные перчатки, пачка пожелтевших писем, перетянутых шёлковой лентой, плюшевый тигрёнок в клетчатом жилете, волан и две ракетки, скакалка, стеклянный подсвечник, разноцветные бусины… Галстука в сундуке не было. Не нашлось его и во втором, и в третьем сундуке… Хомка почти совсем уж было отчаялся, но вдруг в самом маленьком и пыльном сундуке на глаза ему попался… не совсем галстук, конечно, но всё же… «Сойдёт!», — критически осмотрев находку, подумал Хомка и, довольно насвистывая под нос, направился домой.

Вечером он хвастался свой находкой перед домашними.

— Я хорош?! — горделиво вопрошал он, разгуливая по кухне руки-в-боки. Старый Петри с Ладой хохотали от души, а Рыжий Котёнок смотрел на своего дружка почти со страхом.

— Хома… Ну скажи мне — зачем тебе ЭТО?! — дрожащей от волнения лапкой он указал на пышное жабо, кружевными волнами окружающее рыжую Хомкину мордаху.

— Зачем, зачем… — пробормотал тот, снимая находку и бережно разглаживая кружева. — Я мисс Сну ми на свидание пригласил. Хочу быть элегантным, понятно тебе?!

И не обращая внимания на хохот Котёнка, гордый рыжий хомяк с достоинством удалился в свою опочивальню. Ведь именно так поступали джентльмены Галантной Эпохи. И никаких гвоздей!

Старый, из тёмной древесины, окованный потемневшими от времени полосками меди сундучок с вычурными коваными замочками и петельками стоит на полу в пятне яркого полуденного света. Рядом сидит Хомяк и, тихонько улыбаясь самому себе, смотрит на сундучок, поочередно щуря то правый, то левый глаз. Это целый ритуал — открывание сундука. На окне подрагивают головками и застенчиво улыбаются столь любимые Хомяком ромашки, шевелит несмело занавеску лёгкий ветерок, любопытная белка заглядывает в распахнутое окно с ветки раскидистого дуба, замирают на миг в небе облака — и с тихим мелодичным скрипом откидывается крышка старого сундучка… Хомка заглядывает внутрь, всё ещё жмуря один глаз, сдувает пыль, чихая и смешно морща нос, а потом начинает перебирать свои сокровища. Вот стопочка когда-то белоснежных, теперь пожелтевших от времени и хрупких кружевных перевязанная нежно-розовой шёлковой ленточкой. Вот разноцветные камушки надежд — какие-то просто рассыпаны по дну сундучка, а какие-то сложены горкой в пластиковую бутылку со срезанным верхом. Вот серпантинные ленточки образов и идей — свитые аккуратными или кучерявой воздушной кучей шуршащие в самом углу. Вот сухие кленовые листья ожиданий, источающие тонкий и чуть грустный аромат осени. Некоторые из них рассыпались в прах, оставив после себя лишь пятипалые скелеты и кучки трухи — а некоторые как будто собраны только вчера. Хомка отпускает их в небо — и они медленно кружатся, задумчиво танцуя свои вечный осенний танец. Вот коробка старых детских страхов. Хомячок потряхивает её и, слыша грохоток изнутри, довольно улыбается. Потом ставит её на место, не открывая. А вот фигурки страхов нынешних — злобно щурятся с самого дна. Хомяк бережно берёт каждую фигурку, согревает в своих лапах и подолгу смотрит ей в глаза, продолжая молчаливый, спор. Потом ставит фигурку на место, и она ласково кивает ему на прощанье. Там и сям разбросаны по сундучку розовые лепестки настроений, грецкие скорлупки непрошеных слёз и старые фантики фантазий. Под крышкой свил свою паутину паук тревоги — но Хомка не прогоняет его. Лишь трогает лапой серебряные нити и, наклонив голову набок, слушает их мелодичный перезвон. Потом лезет в карман, достаёт оттуда маленькое, сшитое из плюша и набитое ватой хомячье сердечко и бережно прячет его на дно сундучка. Рядом складывает кучкой кубики сказок. Закрывает крышку — она мягко, почти без стука, опускается, щёлкают кованые замочки, скрывая от глаз Хомкины сокровища. Сверху мягким покровом ложится тишина.

А Хомка ещё долго сидит на полу в сгущающихся сумерках летней ночи, слушая, как почти беззвучно стучит в сундучке плюшевое сердце…

Михаил Поторак

И лучше выдумать не мог

Сказка для детей изрядного возраста

первые запись о моей смерти появилась в церковной книге Эккернфёрде, в Шлезвиге, 27 февраля 1784 года. Помню, я тогда как-то особенно устал. Тамошний герцог, покровитель алхимиков, оказался удивительным кретином, и сперва это забавляло, а потом стало утомлять. Я толковал о преобразовании веществ, о ядерной реакции, о синтезе транквилизаторов, но их высочество Карл Гессенский интересовалось исключительно этиловыми дистиллятами да окраской сукон.

Всё же я прожил там лет пять. Но однажды не выдержал и умер. И впервые сделал это официально. Вообще, и время уже подошло. Век Просвещения подходил к концу, и жизнь графа Сен-Жермена исчерпала себя. Имя стало уж чересчур известным в Европе, это могло помешать. Нужно было потихоньку, не привлекая лишнего внимания, довести до конца берлинский генетический эксперимент и, вооружившись его результатами, приступать к русскому проекту.

Ну и, правду сказать, мне хотелось хоть ненадолго вернуться в природный облик — полетать ночами, поохотиться на тёплых, писклявых мышей…

Да… Это было восхитительно! Неловко признаваться, но даже во время берлинской миссии, уже будучи часовщиком Дроссельмейером, я несколько раз не мог сдержаться и оборачивался совой. Впрочем, я мог это себе позволить… Потому что в Берлине меня ждал сюрприз. Мари Штальбаум, носительница уникального генома, выводимого мною в течение двух тысяч лет, оказалась больна. Тяжёлая форма ригидности, деменция, депрессивные состояния, фобии. Семнадцать лет, а уровень развития — как у семилетней. На её репродуктивной функции это не должно было сказаться, но мне ведь нужно было как-то мотивировать бедняжку, чтоб она пошла замуж!

Жених был уже доставлен из России и поселился у меня под видом нюрнбергского племянника, Дроссельмейера-младшего. Весьма странный юноша, надо сказать… Внешне — вполне милый, только разве нижняя челюсть чересчур массивная. Но вот поведение… М-да… Пьяница, транжира и распутник!

Для устройства этого брака мне пришлось пичкать девушку сильными галлюциногенами и рассказывать ей совершенно безумную историю о принце-орехоколе и многоголовых мышах… Увы… Не мог же я не попробовать препараты, прежде, чем давать их Мари.

Несколько раз я позволял себе являться к ней в своём натуральном виде — всё равно никто не поверил бы рассказам бедной дурочки.

В конце концов дело сладилось, и молодая чета убыла якобы в Нюрнберг, а на самом деле — в Санкт-Петербург.

Я тоже улетел в Россию, в своё имение Салтыковку, купленное ещё в начале царствования умницы Софи, лучшего из творений моих в том столетии.

А сегодня, в первый год столетия нынешнего, Мари Штальбаум умерла родами. Ребёнок, к счастью, остался жив. К великому счастью, ибо это дитя — последняя надежда человечества. Его нарекли Евгением, и да хранит его судьба. Я позабочусь об образовании мальчика. Никаких стихов, никаких греческих сказок. Латынь — в минимальных пределах. С детства его настольной книгой станет «Исследование о природе и причинах богатства народов» Смита. Нам в этой стране нужен экономист, а не мечтатель.

Джузеппе в Париже уже подготовил военачальника, Франц в Гёттингене ждёт рождения поэта и философа. Французский социализм, немецкая философия, английская политическая экономия — вот что нам нужно!

В середине двадцатых я умру и отпишу Салтыковку Евгению. Папаша его к тому времени окончательно прощёлкает состояние, оставит сына без средств, и Евгений переедет сюда, в деревню, где подружится с гёттингенским проектом Франца. Они вдвоём поедут в Монсегюр, а там Джузеппе устроит им встречу со своим маленьким корсиканцем, и тот примет их на службу, а они подговорят его начать войну против англичан, а потом и против всех. Мировую, можно сказать, войну. Ибо во имя мира!

После молниеносной и победоносной войны корсиканец останется на французском престоле, финансист займёт российский, а философ станет повелителем Священной Римской Империи.

Вот этой троице и суждено будет спасти наш мир от гибели и объединить народы в новую империю, величайшую из всех.

А править империей, в итоге, будем мы, Великие Совы народа майя, посланцы страны мёртвых: я, Чаби-Тукур, Сова-Стрела, носивший имена Каспар и Сен-Жермен; одноногая Сова Хуракан-Тукур, носивший имена Валтасар и Калиостро; краснопёрый Какиш-Тукур, известный в этой части света как Мельхиор и Франц Мессмер, и Крылатая Голова Ходом-Тукур, не имеющий человеческих имён. В нашей державе навеки воцарятся свобода, равенство, братство и благоденствие, человек станет человеку другом, товарищем и братом, бедных и больных не будет, а все будут богаты и здоровы. Мы назовём нашу державу Союзом Сов. Или Совским… нет… Совейским… Ну, как-то так назовём, потом придумаем.

Цапля чахла

Сказка для детей изрядного возраста

меня тоже был здесь дом когда-то. Эти кусты самшита очень старые. Им, наверное, по сто лет. Снаружи такой куст выглядит совершенно неприступным, но если исхитриться и снизу пролезть внутрь куста, то там довольно большое пустое пространство. Залез — и сидишь, как в домике. Очень уютно. И запах у самшита особенный: горький, густой. Запах твоего личного дома, где живёшь только ты, и больше никто. Потому что, если ещё кто-то залезет, то это будет уже не дом, а штаб или танк, или дзот. Девчонки, правда, играли в домик компанией, но это совсем другое. Разве девчачья компания будет тихонько сидеть и слушать, как молча шуршат в стенах и крыше дома маленькие глянцевые листочки? Как там, далеко снаружи, долгий, шумный день вдруг потерял тебя и замер, испуганно оглядываясь? Куда там! Они будут болтать и пищать, и хихикать, и петь, и ссориться, и снова болтать и хихикать. Любой нормальный человек просто обязан им туда закинуть жабу или мышь. А можно просто еловую шишку закинуть и крикнуть: «Мышь!»

Помню, у меня в домике шишек был целый склад. И ещё деревяшка была, чтоб на ней сидеть, и бутылка для воды. Странно, но я уже не помню сейчас, какой именно куст был моим домом. Забыл. Ну да, сорок лет почти прошло…

Конечно, Жэкин дом с моим тогдашним не сравнить. У Жэки стены внутри из фанерок и картонок. И потолок из куска кровельного железа. В левом дальнем от входа углу лежит охапка сена, там иногда спит коричневая собака. А белая собака в дом заходить не любит — всегда ложится у входа на улице.

Над собачьей подстилкой на картоне — трафаретный портрет Чарли Чаплина. Голова в котелке, почти в натуральную величину. Это не Жэка рисовал, это такая картонка интересная нашлась. Чарли внимательно и грустно вглядывается в стенку напротив — там нарисован мелом ангел без лица. Вот это уже Жэкино художество. А лица нету, потому что он не умеет лица рисовать.

Стена с ангелом — это церковь. Там стоят две свечки, а над ними висят на проволочках смерть-куклы. Когда Жэка узнаёт, что кто-нибудь умер, он скручивает из тряпок или старых пластиковых пакетов смерть-куклу и вешает её в церкви.

Чарли глядит на куклу, и сердце его разрывается, но он ничего, ничего не может сделать. Когда кто-то умер — уже почти ничего сделать нельзя.

Но Жэка всё-таки пытается. Зажигает обе свечки и разговаривает с ангелом. Он просит ангела не забирать насовсем человека, который умер. А сделать так, чтобы человек мог возвращаться сюда хоть ненадолго.

Иногда, очень редко, ангел слушается… Больше всего Жэка просил за бабушку, за Гавроша из книжки ы за Петьку Зайца, который утонул в прошлом году. За всех остальных тоже просил, даже за незнакомых. Они же не виноваты, что не успели познакомиться с Жэкой и умерли. И некоторых ангел отпускал. А бабушку, Гавроша и Зайца — нет. Хотя Жэка очень его просил. Но нет, не отпускал почему-то ни разу.

Зато меня вот отпускает. Ну да… А как бы я ещё сюда попал и всё увидел? Я крупный был при жизни, никак бы в куст не пролез. А теперь я не крупный и не мелкий, теперь у меня никакого размера нет. Везде прекрасно помешаюсь.

Отпускают меня довольно часто. Судя по всему, я умер около года назад, и за это время был здесь много раз. Правда, отпускают только сюда в парк, к Жэке. Я бы, наверное, ещё кое-где побывал, но это чувствуется как-то смутно. Тоскую по кому-то, но не помню по кому, не помню…

А так помню многие вещи. И Жэке рассказываю. Мы с ним стали приятелями, насколько это вообще возможно. К нему другие тоже иногда приходят, но больше молчат. А мы разговариваем. Жэка мне рассказывает про себя, про Настю из параллельного класса и про Ваньку. С Ванькой и Настей он дружит, но не так, как с Зайцем. Заяц был самый лучший друг, еще с детского сада.

Несколько раз Жэка просил меня поискать Зайца там, откуда я прихожу. Я каждый раз обещаю, но это я вру. Как там поищешь кого-то?

Чтоб не расстраивать Жэку, я сочиняю целые истории про Зайца. Он даже стал их записывать. Получается такая сказка с продолжением. Начинается она так: «Жил-был мальчик Петька по прозвищу Заяц. Однажды он улетел из этого мира в другой и там превратился в зайца по имени Петька».

И в каждый мой приход Жэка теперь записывает новую историю про зайца Петьку и его друзей: кота Трифона, поросёнка Люсю и лошадь тётю Симу. Ну и, когда не лень, ещё кое-что записывает из моих рассказов. А я, в основном, рассказываю про себя. Про то, как был маленький, как мы играли. Ещё книжки некоторые пересказываю, которые Жэка не читал.

Почему-то я очень подробно помню книги. Стихи особенно. А людей, которых любил, не могу вспомнить. Только начинаю вспоминать, и сразу тоска подкатывает, и Чарли смотрит тревожно, и коричневая собака вздрагивает во сне, а белая собака у входа встаёт и говорит: «У-у!» Воет на меня, как на луну, зараза. И тогда я снова быстренько возвращаюсь к тому, как я был маленький — такой, как Жэка. И потом постепенно становился старше. Подрастал, взрослел и в конце концов вырос.

Вот что интересно: я ведь ещё тогда задумывался, как оно всё будет, когда я умру. Представлял себе всякое. Но вышло всё абсолютно не похоже, на то, как я тогда представлял. Лучше вышло, намного лучше! Не знаю, как мне там. Пожалуй, просто никак, словами не объяснишь, А тут с Жэкой мне хорошо. На улице пасмурно, зябкая морось шуршит по кустам, а в домике уютно: фонарик горит, и собаки как раз пришли. Жэка записывает очередную историю про Петьку и смешно пыхтит. А я вспоминаю.

Очень хорошо помню день, когда кончилось моё детство. Тридцать первого августа. В то лето я закончил школу, поступил в университет, и вот, тридцать первого августа я переезжал в город, чтобы там жить и учиться. Уезжать было очень интересно и радостно, и я совершенно не понимал, отчего плачет… Нет, не надо, не могу…

Коричневая снова вздрагивает, у Чаплина темнеют зрачки, лёгкий ледяной ветер свистит в лохмотьях смерть-кукол и меловом оперении ангела. Жэка перестаёт записывать, откладывает тетрадку и хмурится, глядя на меня. Ну, то есть, в мою сторону. Как-то он меня видит, но как — представления не имею. Потому что я себя не вижу вообще. Чарли, кстати, тоже меня видит. И смотрит теперь с комической укоризной. Ну, чего уставился?

Эх ты, «две гляделки, полные чернил…» Чарличаплин, несчастный. Цапличахлин… О! Имеем мысль!

— А скажи-ка мне, Евгений, друх ты мой, когда ты перестанешь шепелявить? Тебе, скоро девять лет, и в твоём возрасте полагается разговаривать чисто и красиво!

— Бе!

— О-о, какой язык! С таким длинным, красным и мокрым языком просто неприлично шепелявить! Давай-ка я научу тебя специальной скороговорке. Будешь её повторять и заговоришь у меня правильно. Сколько можно собак шябаками обзывать? Повторяй за мной: «Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла».

— Фэ…

— Что «фэ»???

— Дохлая цапля… Фэ-э!

— Ну, ничего себе! Бестактная вы личность, Евгений! Лично мне довольно обидно слышать от вас такие заявления… Я, между прочим, тоже… того… Повторяй давай! Цапля чахла…

— Чапля цахля… Ой! — Жэка закрывает ладошками лицо и смеётся. И я, кажется, тоже.

Да, и я тоже, как ни странно.

Юлия Рабинович

Алисы не стареют

Сказка для детей изрядного возраста

у, здравствуй! А ты ничуть не изменился, Додо. Только цветы новые у тебя. Это Белый Кролик заходил? Помнишь, как мы бегали с ним когда-то? Ну, конечно, ты помнишь! А теперь? Я и хожу-то еле-еле. Каждый месяц покупаю себе новые брюки. У последних — размер уже больше, чем номер телефона. Моё тело занимает весь предоставленный ему объём. Может я газ? Но ведь тогда бы я улетела? Додо, ты ушёл и оставил мне вопросы без ответов. А в умных книжках есть только ответы без вопросов. Может, я тяжёлый газ, Додо? Углерод, например? Вот одна моя знакомая, очень глупая бабушка Мери Энн, сгорела на работе… А домашние говорят, что это от того, что я всё время сижу в кресле и решаю твои задачки, и что надо больше ходить. Но ходить — это совершенно невозможно! Если ходить по кругу, то кружится голова. А если идти по прямой, то можно уйти и неизвестно куда прийти. Вот одна моя знакомая бабушка Мери Энн однажды пошла по прямой, а потом её неделю искали. Местная полиция, пожарная команда и карета скорой помощи. А что это за доски у тебя тут на дорожке? И табличка рядом: «Осторожно, ремонт!» Если на досках написано: «Осторожно, ремонт!», значит надо ходить осторожно, особенно если ты о-о-о-очень тяжёлый газ. И медленно. Потому что ты о-о-очень медленный газ. Ну, я пошла. Ой! Я провалилась! Я падаю!! Я лечу!!! Жалко, что я зажмурилась, а там, небось, по сторонам полки с банками, книжками и тетрадками. «Рукописи не горят»… Ой! Это из другой сказки! «Банки из-под варенья никогда не бывают пустыми!» Аксиома — это то, что не требует доказательств, потому что верно. Или это опять другая сказка? А вдруг я буду лететь-лететь и упаду в чужую сказку? И мне там скажут: «Мери Энн, что ты тут делаешь, бездельница! Ну-ка быстро улетай обратно!» А я скажу: «Я никак не могу, потому что я очень тяжёлый газ, я сгорела на работе!» И они сразу предоставят мне самый почётный объем. Бум! Приземлилась! И, между прочим, совсем не больно. А вот была бы я худая, как Мери Энн, пришлось бы искать кучу сухих листьев. А как вы можете искать кучу сухих листьев, когда вы летите с зажмуренными глазами? Ну, всё: теперь уже можно их разожмурить. Или отожмурить? Ну, в общем, больше не зажмуривать. Ну, что ж, очень миленькая комнатка. Но где же дверь? Как же я буду входить в сказку, у которой нет двери? Вот был бы Додо, он бы всё правильно устроил. И лифт, кстати. Если вы приглашаете уже немолодую леди, должны были бы позаботиться о лифте.

— А мы и не приглашали!

— А кто написал «Осторожно, ремонт»?

— Так мы и написали, чтоб никто не ходил.

— Как же можно осторожно «неходить»? Осторожно можно только ходить, а иначе как узнать, осторожно это было или нет? И вообще, вы кто?

— А я Никто. Меня видно, только если внимательно несмотретъ.

— Внимательно несмотретъ, осторожно неходить… Ещё скажите: диетически непитатъся! Вас просто не существует!

— Да? А ну-ка, несмотри направо! Теперь видишь?

— Вижу: в шляпе с перчатками, но почему-то с человечьими ушами — это очень смешно! Послушайте, Никто, а почему я вас вижу справа, когда смотрю налево?

— Потому что я действительно справа, а ты туда внимательно несмотришь. Значит, для тебя я существую.

— А для других? Например, для Мери Энн?

— Ну, это от многого зависит. Вот ты для неё существуешь?

— Я? Конечно! Она же каждый вечер заходит ко мне в гости неесть мой йоркширский пудинг.

— Значит, ты существуешь для неё, а я существую для тебя. Ты знаешь, что такое «транзитивность»?

— Транзи… знаю! Это когда летишь из Лондона в Нью-Йорк через Лос-Анжелес, а твой самолёт опаздывает на два часа.

— Вот! Правильно! Ну, и для тебя ведь существует рейс Лос-Анжелес — Нью-Йорк?

— Нет! Я им так и сказала: компания, которая не дожидается своих пассажиров, для меня больше не существует! Значит, и вы не существуете для Мери Энн. Вот и шоколадный торт — для неё он тоже не существует. А он есть.

— Это опять другая сказка.

— А вы откуда знаете?

— А я её внимательно несмотрел.

— Ой! Лестница! И надпись: «Не влезай — убьёт!» А я знаю! Из не-В следует не-А, а значит там написано: «Не убьёт — влезай!»

— Ну, может быть и так…

— Ну, я полезла? Главное: внимательно несмотреть вниз, а то закружится голова. Эй, Никто! Вы ещё там?

— Там-там… лезь, Алиса, лезь… Встретимся наверху…

Лестница закончилась круглым окошком, и Алиса вылезла на залитую солнцем лужайку.

— Всё-таки, Додо, тебя очень не хватает: приходится самой говорить твои слова. А вдруг я лезла-лезла и вылезла из сказки? И ещё хорошо, если я вылезла у себя в Англии… Впрочем, ничего хорошего. Англия — не лучшее место вылезать из сказок, тем более в пыльных брюках.

Алиса отряхнула брюки и огляделась.

— Кто-то идёт! Добрый день! Вы не скажете?.. Убежал. Наверное, я его напугала. Ещё бы! Когда из-под земли выскакивают пыльные бабушки… Ой! Вон еще кто-то! И несёт огромный транспарант. А на транспаранте написано: «Все на мыборы!»

— Здравствуйте, извините, пожалуйста, но у вас здесь ошибка: должно быть «Все на выборы!»

— Это у вас в Англии выборы, а у нас тут мыборы!

— Ура! Значит я всё-таки не в Англии! А чем ваши мыборы отличаются от наших ны… ой, выборов?

— А тем, что мы сами решаем, кому отдавать свой голос, а вы выбираете из тех, кого вам выдают.

— А тот, в клетчатых брюках, он тоже на мыборы?

— Разумеется! Здесь же ясно написано: «Все»!

— А кто это, и почему он со мной даже не поздоровался?

— Это Сэр Электор. Он молчит, потому что уже отдал свой голос.

— Кому?

— Своей жене.

— И что жена?

— Она теперь поёт на два голоса в хоре хордовых.

— А как же Сэр Электор читает элекции без голоса?

— Он читает их про себя. И ты, кстати, могла бы тоже про него прочитать, а не отвлекать серьёзных людей глупыми вопросами.

— А где прочитать? Эй! Куда же вы?! Ну вот. И этот тоже убежал. Какая-то невежливая сказка получается: все убегают. Ладно, посмотрим, что будет дальше. Вот. Все ушли. Значит, самое время заняться любимым делом. А какое, Алиса, у тебя любимое дело? Разумеется, сидеть и расстраиваться: как же ты располнела. Очень подходящая лужайка для такого важного дела! Садись, Аписа, не стесняйся. Располагайся поудобнее и начинай расстраиваться. А вот и пакетик с миндальным печеньем: он всегда сам появляется, стоит только начать расстраиваться. И кстати, раньше я всегда раздваивалась: одна моя половина говорила: «Какое вкусное печенье, скорее съешь его!», а другая кричала: «Не ешь печенье, Алиса, в каждом печенье по 742 калории!» С тех пор как я начала растраиваться, жить стало вкуснее: первая половина меня говорит «ешь», вторая — «не ешь», а третья — «ешь, конечно!» И не надо мне рассказывать, что не бывает трёх половин! Всё зависит от того, чьими половинами мерять. Вот если, например, Мери Зиниными, то получится… дайте посчитать…

— Прекрати немедленно есть печенье, а то ты скоро заполнишь всю поляну!

— Ой! Я всё раздвигаюсь и раздвигаюсь! Я уже не успеваю считать половинки! Что же делать?!

— Скорей выбрось пакет!

— Ох, спасибо. Говорящий цветок! А то я чуть со счёта не сбилась.

— Сама ты цветок — божий одуванчик!

— Это же Кузнечик! Добрый день, уважаемый, простите, пожалуйста, я вас не сразу заметила!

— Да, я — кузнечик! И тебе того же советую. Каждый, между прочим, сам кузнечик своего счастьица. Недаром говорят: куй счастье, да несчастье помогло.

— Нет-нет, постойте! Говорят совсем не так! Куй железо — вылетит, не поймаешь! Ой. Что-то не то… Вспомнила! Рано вставать, рано ковать… Опять не так?

— Гляди-ка, до седых волос дожила, а всё та же путаная девчонка!

— Нет уж! Вот на этот раз вы меня не запутаете! Я глаз не смыкала, учила стихи, на случай если опять попаду в какую-нибудь сказку. Чтоб не вышло, как прошлый раз с крокодильчиками речными.

— Так-таки не смыкала?

— Ну-у-у… немного присмыкала…

— Тогда давай что-нибудь коротенькое, а то я спешу.

— Я вот из Гоголя помню: «Я тебя крокодил, я тебя и убью!» Ой, нет, лучше из Маяковского:

В какие бы дебри я не забродил,

Со мною не выйдет конфуза!

Читайте!

Завидуйте!

Я крокодил!.. Ой…

— Ну да, если всё читать присмыкаглазами…

— Нет, постойте! Я еще знаю:

Я помню чудное мгновенье

Передо мною проходил,

Как мимолетное виденье.

Зелёный, чистый… Ой…

— Я, пожалуй, пойду. А то так с тобой ещё разучишься кроковать!

— Ушел. Знаешь что, Алиса? Хватит растраиваться! А то потом разбредёшься на все четыре стороны, то есть на все три — собирай тебя потом! Так что вставай и — вперёд!.. Легко сказать вперёд, а дорога-то в обе стороны! И в какую идти? Значит, надо найти цель! Потому что если идти без цели, то может оказаться, что всё это время ты шла назад. Что-то нигде вокруг не видно никакой цели… А если без цели идти назад? Тогда ведь может оказаться, что я всё это время шла вперёд? Тогда в путь!! Хорошо, что никто не видит, как я пячусь.

— И очень даже прекрасно вижу!

— Ой, привет, Никто! Как хорошо, что вы снова появились! Но если вы появились, почему я вас не вижу?

— А я как раз там, куда ты смотришь — сзади.

— Ура! Если вы сзади, значит спереди у меня зад, а сзади у меня перед! Теперь я точно знаю, куда надо идти! Разворачиваемся и шагом марш назад, то есть вперёд! И вас теперь вижу, особенно, если внимательно неприсмотрюсь. Даже песня такая есть:

Не гляди назад, не гляди,

Просто в переди нет Никта…

— Странная какая-то песня…

— Да, наверное, её какие-нибудь странники писали. Есть такие поэты-странники: пишут очень странные песни. Вот послушай:

Люди идут без цели,

Им, вроде, туда не надо,

И цели не надо тоже,

Лишь был бы длиннее путь…

— Посмотри, Никто: какой странный дом! На нем вывеска: «Работа». И люди! Много людей! Целая толпа! Одни входят, а другие выходят! Пойду спрошу, что там. Извините, пожа… Пронёсся мимо, как будто меня тут и нет вовсе. Простите, любезнейший, вы не ска… И этот убежал. Что это, они не хотят со мной разговаривать?

— Ты разве не видишь, они же спешат на работу! Ты бы лучше разговаривала с теми, у кого выходной.

— А где найти тех, у кого выходной?

— Это же очень просто: те, кто входят — у тех входной, а те, кто выходит — выходной.

— Интересно, что же там внутри? Я одним глазком загляну и… Нет, пожалуй, лучше двумя, а то куда же я дену второй? Ой, смотри-ка, на дверях стоит какая-то коза с тремя рогами!

— Не коза, а служащий проходной! Вам надо на работу?

— Мне? Зачем? Я на пенсии давно!

— Ну, тогда отойдите, не мешайте людям входить! Проходите, граждане, проходите.

— Уффф. Не пустили. Вот бы узнать, что они там делают!

— Ну, а ты, Алиса, когда ходила на работу, что ты там делала?

— Я? Ничего интересного. Самое скучное, что только можно придумать.

— Ну, вот и они тоже делают самое скучное, что только можно придумать. Каждый старается найти себе дело поскучнее. А тем, кто не нашёл, помогает Министерство скучных дел.

— Какая скука!

— Зато потом есть выходной.

— Да, я помню… А кто это кружится там, за домом?

— Это наши круженики! Они круглый день за Работой.

— Без выходных? Бедняжки! Послушайте, Никто, у меня ещё один вопрос.

— Задавай скорей, пока не появился другой, иначе как ты будешь знать, на какой из них я тебе ответил?

— Вот скажи, зачем этой козе третий рог?

— Так это же у неё такая трироготива — впускать и выпускать. Послушай, Алиса, ты не забыла ещё, что шла к цели?

— Да-да! Конечно, к цели! Я, правда, не поняла, к какой, но зато точно знаю, что она там! Скорее к цели!

Вдруг кто-то железной хваткой схватил Алису за руку.

— И кстати, Никто, вы могли бы и сами произносить текст автора.

— Как же я узнаю, что говорить, если сказку сочиняешь ты?

— И этого, огромного, тоже я сочинила? Отпустите меня немедленно! И вообще, кто вы?

— Я гирижор хора хордовых! А отпустить даже не подумаю! Признавайся, Алиса, ты взяла «до» второй октавы?!

— Я ничего не брала! Меня вообще тут не было! Может это они? Ой, какие смешные! Они хордовые, да?

— Бесхребетные! Если не услышат «до», совершенно не могут петь «после». Бестолковые! Беспаспоррртные! Безррработные!

— А это уже из другой сказки!

— Да? И её тоже ты написала?

— Нет. Её списал Алексей Толстой у какого-то Карло!

— Всё ясно: Карл у Клары украл кораллы, Толстой у Карла украл сюжет, а Алиса у хора взяла «до» второй октавы!

— Какие глупости!

— И нечего дуться! А уж если дуешься — дуйся в дудку!

— Какая смешная дудка! И ни одной дырочки сверху. Она же совсем не дудит!

— Не дудит, потому что в ней была нота «до» второй октавы, которую ты взяла.

— Как? Всего одна?

— Наши селекционеры разводят в каждой дудке по ноте, в крайнем случае, по две. Вот в этой — «фа-соль», а в этой «ля-ля» разводили. А в твоей — «до». Дуй, не отвлекайся.

— Ушёл. Странный какой-то гирижор… Интересно, он действительно гирями питается? Что-то я дую-дую, а звука всё нет. Никто, как вы думаете, долго мне ещё дуться?

— Главное, ты вся в эту дудку не выдуйся.

— И тогда будут объявлять: «Выступает выдующийся музыкант Алиса!»

— Посмотри на себя!

— Ой! Я совсем худая! И всё худею и худею! Я уже хуже Мери Энн! Мамочка! Я вдуваюсь в дудку! У-у-у-у… Никогда раньше не бывала внутри дудок! Какая я теперь стала тонкая — как иголка! Зря они ещё дырочек не провернули: такая темнота в этой дудке, хоть глаз выколи! Интересно, чем иголке можно выколоть глаз? О! Вот она — «до» второй октавы! Лежит себе, спит!

— Уважаемая, проснитесь, вас ищут.

— До?

— Весь хор с ног сбился, а вы тут просто спите!

— До-о-о.

— Ну, так я могу сообщить снаружи, что вы нашлись?

— До!

— Тогда я пошла. Счастливо оставаться. Ой, и упала в стог сена. Никто, вы здесь? Лучше б вы его мне подстелили, когда я падала из Англии. Надо мне скорее потолстеть, а то я тут совсем растерялась.

Недаром говорят: легче иголке пройти сквозь верблюжье ушко, чем найтись в стоге сена. Никто, как вы думаете, что нужно сделать, чтобы потолстеть?

— Думаю, что поесть сладкого.

— Что, и в сказке тоже?

— Думаю, везде.

— Скукотища! У вас осталось ещё то миндальное печенье?

— На. И кстати, можешь поесть немного и остановиться, а не толстеть до прежних размеров.

— Ага, а что же я буду делать со всем своим гардеробом? Звать соседей и носить втроём? Соседа слева вдевать в левый рукав, а соседа справа — в правый? К тому же — о! — вот оно и кончилось всё, это печенье. А что это там за круглое полосатое?

— Ну, как же? Это же и есть твоя цель! Так, за едой и разговорами, незаметно до неё и дошли.

— Мне надо непременно попасть в цель!

— Ты уверена? А вдруг там конец?

— Конец чего?

— Сказки, дитя моё, сказки…

— Ой, Никто, вы становитесь похожим на Додо. И не надо меня пугать! Конец так конец! Должна же я, наконец, узнать, что за сказка у меня получилась? Ой! Что они делают! Эй, уважаемые! Зачем вы засовываете мою цель в мельницу?

— Перемелется, мука будет!

— Какая-такая мука?

— Цельная!

— Зачем же мне цельная мука? Я ведь пока ещё не Мери Энн? Или уже да? Никто, как вы думаете?

— Алиса! Хватит болтать! Мы тут все ждём только тебя!

— Ура! Значит не Мери Энн! А куда это мы попали, и кто все эти люди?

— Мы? На мыборы. А эти люди — счётная комиссия.

— А зачем на них цифры?

— Комиссия называется счётной, если каждому её члену можно поставить в соответствие натуральное число.

— Да-да, я что-то об этом слышала… А этот, который то встает, то садится — это, наверное…

— Слово предоставляется преседателю счётной комиссии.

— О! Я так и подумала.

— Меньшинством голосов президентом избирается Алиса Плезенс Лидделл! Ей не был отдан ни один голос.

— Какие глупости! Избирают большинством голосов!

— А нам не нужен президент, который будет петь с чужого голоса. Тем более хором!

— Но я даже не знаю, президент чего?!

— А этого не знает ни один президент. И кстати, Алиса, а кому ты сама отдала свой голос?

— Я? Никому! Зачем же вам президент без голоса?

— О! Это как раз самый удобный вид президентов! Право голоса у президента — это рудимент устаревшей системы! Впрочем, как и лево голоса президента.

— Послушайте, Никто, ну скажите вы им, что мне без голоса никак нельзя! Меня без голоса переспорит даже Мери Энн!

— Нет уж! Сама их придумала, сама и выкручивайся! Тем более, я здесь Никто, меня всё равно не станут слушать.

— Сейчас я их убеждю! Убежу? Убегу! Послушайте! Человек без голоса — что крыша без крыл, что степень без корней, что коза без баяна.

Человек и голос — сплелись, как колос!

Кто матери и патерю ценен навек?

Говорит человек, а слышится — голос.

Говорит голос, а слышится — человек!

— Ой, а что это они? Заснули?

— Это ты их заворожила своей пылкой речью.

— И как же их теперь оттвораживать?

— Думаю, никак. Только переждать это творожное время.

— Что ж, придётся теперь сидеть и ждать без цели и без миндального печенья… У-у-у-у… Я, пожалуй, вздремну пока, а вы меня разбу-у…

* * *

— Уважаемая леди, просыпайтесь, пожалуйста!

— Ой, кто это? Никто?

— Почти. Кладбищенский сторож. Пойдёмте, мне закрывать пора.

— Как же я уйду? Я же президент не знаю чего, а они там недооттвороженные…

— Я о них позабочусь, леди, не волнуйтесь.

— Спасибо вам. Это так мило с вашей стороны! До свидания!

— До свидания двадцать седьмого января[19] следующего года, мэм.

Патрик Рейнеке

Киршберг, или Легенда о чёрной верёвке и левой ступне повешенного

Сказка для детей изрядного возраста

учше страны не найдёшь. Эта мысль непременно приходит в голову всякому, кому довелось хоть раз побывать в Киршберге. Не верите? Тогда порасспросите своих знакомых. Наверняка, кто-то из них бывал здесь проездом, а может статься, даже провёл несколько счастливых недель, месяцев или даже лет своей жизни: всё-таки здесь расположен не последний в Германии университет. В сущности, это небольшой городок, здесь почти нет промышленных предприятий, а население на две трети состоит из студентов и заезжих туристов, среди которых преобладают молодожёны и разного рода творческая публика.

«Город поэтов и влюблённых» — так называют Киршберг практически во всех путеводителях. И это неслучайно. Сколь бы скептически ни был настроен недоверчивый путешественник, впервые ступающий на красноватые плиты Вокзальной площади, стоит ему сделать по ним всего несколько шагов, как со всех сторон к нему начинает подкрадываться очарование этого места. Уже сам ландшафт — поросшие лесом холмы и петляющая вокруг кварталов, ловко выныривающая из-под каждого моста река — убеждает вас в том, что вы попали в самую настоящую сказку. А если вы пройдёте вглубь Старого города по его извилистым улочкам и уютным площадям, тут и там уставленным столиками кафе, или же решитесь воспользоваться трамваем, то, считай, дело сделано! Ещё даже не встретив поблизости от себя достойный внимания объект, вы неожиданно откроете, что влюбились.

Помимо сказочного ландшафта, знаменитого университета и славных поэтических традиций, город обладает не менее увлекательной и трагической историей. И десяти метров нельзя пройти спокойно, чтобы не наткнуться на какой-нибудь осколок прошлого, удачно вписанный в современность. Тут и развалины бывшей княжеской резиденции, взрастившие своей живописностью не одно поколение немецких художников. Тут и таинственная Белая гора, где останки кельтского поселения соседствуют с руинами монастыря Св. Георга и фундаментом античного храма Геркулесу-змееборцу. Тут и возведённая в честь местного святого знаменитая Хубертскирхе — церковь Св. Хуберта с ее высоким шпилем и барочными росписями. Тут и дыбящиеся каменными арками мосты через Вурм. Тут и старый дребезжащий фуникулёр, поднимающий вас над замком к другой вершине, увенчанной университетской обсерваторией. Да мало ли чего ещё!

Наряду с этими и другими, не менее достойными внимания, достопримечательностями вы наверняка найдёте в путеводителе упоминание о Киршгассе, по праву считающейся одной из самых живописных улочек города. Примечателен этот переулок тем, что с любой точки, где бы ни находились, вы всегда будете видеть только три дома: тот, что слева, тот, что справа, и тот, у которого вы стоите — настолько круто сворачивает эта улица к реке от Марктплац. Выйдя с площади и оставив за спиной Хубертскирхе, вы будете всё время поворачивать вправо. И когда вам уже будет казаться, что вы сделали полный круг и ещё немного, и вы снова выйдете к старому зданию городского рынка, как перед вами неожиданно откроется вид на Белую гору. И буквально через несколько шагов вы увидите Вурмштрассе с её трамваями и автомобилями, а за ними — набережную.

Посередине Киршгассе друг напротив друга расположены два заведения: кофейня Киршбаума и букинистическая лавка Айхенхольца. В кофейне вам в любой час предложат кусок свежайшего киршбергского штруделя — гордость этих мест. Да и кофе, надо сказать, тут вполне приличный. Перед магазинчиком Айхенхольца всегда, исключая разве что самую дождливую погоду, выставлены раскладные столы с книгами на любой вкус. Их можно взять почитать на те полтора-два часа, что вы будете сидеть у Киршбаума. На меньший срок можете даже и не рассчитывать. Потому что вы обязательно зачитаетесь. Выпьете гораздо больше чашек кофе и съедите больше кусков штруделя, чем собирались. Наконец, не выдержите, закажете что-нибудь более основательное. И всё равно всё кончится тем, что вы купите начатую книгу. Эти уже порядком выцветшие экземпляры стоят совсем недорого, но Айхенхольц знает свою выгоду: через каких-нибудь две-три недели, после того как книга обойдёт всех ваших знакомых, она снова окажется в его магазинчике, причём совершенно бесплатно. Ну, не будете же вы перевозить с собой библиотеку малоосмысленной лёгкой литературы, скажем, меняя комнату или переезжая в другой город? О том, чтобы продать Айхенхольцу потрёпанную книгу, купленную в его же лавке, не стоит, право, и думать. Пойти же к какому-то другому букинисту вам просто не придёт в голову. Ну, и потом, бывают просто благодарные читатели…

Главной достопримечательностью Киршгассе, по общему мнению, является Юбер — бессменный продавец Айхенхольца. У него белая молочного цвета кожа, сапфировые глаза и белые, в лёгкую желтизну, длинные волосы. Он одинаково приветлив со всеми, никого особо не выделяя, благодаря чему одной своей внешностью обеспечивает стабильный приток покупателей. И особенно — покупательниц. Киршбаум с завидной регулярностью выражает желание видеть его за стойкой своего кафе, но, несмотря на всё возрастающую привлекательность этих предложений, Юбер с той же регулярностью от них отказывается.

Хорош собой и сам Айхенхольц: тёмные волосы, незабудкового цвета глаза, аристократическая манера в одежде. Красивые белые зубы, которыми он так элегантно закусывает длинные тонкие усы, вошли в поговорку у его конкурентов: выражение «оскал Айхенхольца» означает, что торговаться уже бессмысленно. Оба статные, высокие, всё ещё довольно молодые и неженатые. Но если ангельская красота Юбера притягивает к себе все женское население города, то его патрон, заслуживший благодаря ворчливости и упрямству репутацию чуть ли не демона книготорговли, хоть и пользуется определённым успехом у дам, только самые независимые из них решаются открыто выражать свои симпатии. Понятно, что такое колоритное соседство на руку Киршбауму: не случайно столики снаружи и у окна почти всегда оказываются заняты.

Это мирное и обоюдовыгодное сосуществование двух заведений было нарушено, когда папаша Киршбаум вдруг ни с того, ни с сего решил сменить вывеску на «Кофе и книги», тем самым объявив монополию на сочетание этих двух, мало с чем сравнимых по своей привлекательности удовольствий. Он выкупил у одного из айхенхольцевых конкурентов целый стеллаж литературных новинок и расставил их внутри кофейни, чтобы посетители проводили за распитием кофе не обычные полтора-два часа, а приходили бы снова и снова, пока не дочитают начатое произведение. И хотя книги, отобранные Киршбаумом, были не хуже тех, что выставлялись перед заведением Айхенхольца, ничего из этой затеи не вышло. Ведь одно дело — самому снимать со стеллажа книгу на собственный страх и риск, а совсем другое — получать её из рук солнцеподобного Юбера, который всегда может что-нибудь посоветовать и непременно выберет то, что будет интересно лично вам.

Тем не менее, учинённый демарш требовал ответных решительных действий, и Айхенхольц сменил название на «Книги и кофе». Ничего не перекрашивая, просто прибив к вывеске дополнительную фанерку с двумя новыми словами. Юбер попробовал было вяло протестовать, но патрон решительно заявил, что большего унижения, чем смена французского названия во время последней войны ему всё равно уже не представить. Действительно, слыханное ли дело: старинная фирма «W. Eichenholz: Librairie ancienne et modene», основанная ещё в 1856 году, вдруг превратилась в банальное «Eichenholz: Bucher». «Это моя тяжелейшая детская травма!» — любил приговаривать в этом месте патрон. И вот по причине этой самой травмы, а главное, несгибаемого упрямства хозяина, ради соответствия новой вывеске пришлось расстаться с одним стеллажом (который тут же был любезно предложен Киршбауму), расчистить угол и установить вдоль всего окна длинную полку-столик, оснастив её двумя высокими стульями.

Кофе, который можно было попробовать у Айхенхольца, был хуже и вдвое дороже того, что варили напротив. Деньги за него предлагалось опускать в специальный деревянный ящик, который в подобных заведениях обычно служит для сбора пожертвований, и, разумеется, без сдачи. Когда кто-либо из посетителей, опустив в прорезь требуемую сумму, высказывал пожелание выпить чашку-другую, Юбер нарочито медленно откладывал книгу, не спеша шёл мыть руки и с еще большей неторопливостью отправлялся на кухню подогревать остывший кофейник, всем своим видом выражая свой скептицизм по отношению к этому нововведению. Наблюдавшему за ним клиенту становилось неловко, он опускал в прорезь чаевые, потом кормовые, и больше уже кофе никогда не заказывал. В результате практически единственным человеком, который регулярно пил кофе у Айхенхольца, был сам Айхенхольц. Денег он в ящик, правда, не бросал, кофейник ходил подогревать себе сам (поскольку этот предмет как был, так и остался в доме единственным), зато посетители обоих заведений получили новое развлечение: наблюдать по утрам небритого, заспанного, в одном халате, но от этого не менее элегантного букиниста, сопровождаемого ироничными взглядами Юбера.

* * *

Фундаменты домов, церкви и общественные здания сложены в Киршберге из красноватого песчаника, им же вымощено и большинство улиц. Обработанная морилкой тёмная древесина фахверков соседствует с глиняного цвета штукатуркой, которую богатые горожане покрывают тонкими черно-коричневатыми узорами. Знойным июньским полднем город представал перед взглядом только что сошедшего с поезда путника разными оттенками сепии, как на старой выцветшей фотографии. И если в этот безлюдный час человек оказывался на Киршгассе, то, скорее всего, это был именно что заезжий путешественник, свернувший сюда с Марктплац в поисках тени.

Ах, нет, простите, на этот раз не путешественник, а путешественница… Невысокого роста, в брюках и огромных ботинках, с короткой мальчишеской стрижкой, холщовым рюкзачком за спиной и небольшим чемоданчиком в руке. Щурясь на солнце и вертя головой в разные стороны, она остановилась между кофейней и книжной лавкой, внимательно прочитала обе надписи и толкнула дверь в заведение Айхенхольца.

Юбер поднял голову на звук брякнувшего колокольчика, сказал своё обычное «Guten Tag»[20], но его как будто бы не расслышали. Замерев посредине торгового зальчика, девушка принялась разглядывать стеллажи, шевеля губами и поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, как будто проговаривая про себя названия. Большеротая, с разной формы оттопыренными ушами и огромными широко расставленными глазами, один из которых явно смотрел чуть в сторону. Юбер не стал ей мешать и, вернувшись к чтению, перелистнул страницу. От этого шороха посетительница вздрогнула, на какое-то время замерла, потом решительно развернулась и, опустив голову, подошла к кассе.

— Здравствуйте. Мне нужны блокнот, карандаш, точилка и ластик, — сообщила она сосредоточенным тоном.

Юбер уточнил цену. Она назвала самую низкую из предложенных. Он выложил на прилавок всё, что она просила. И тут в поле её зрения попала прядь его волос, лежавшая на сгибе локтя. Она часто заморгала, и он увидел, как открылся её рот и широко распахнулись глаза. На какое-то мгновение они застыли друг перед другом: она — с зажатыми в кулаке деньгами, он — так и не выпустив из пальцев точилку с карандашом. Внимательно следя за её взглядом, он увидел, как тот медленно двинулся вверх от конца пряди к его плечу, дальше — выше, и наконец их глаза встретились. Ночью он скажет патрону, что сегодня видел, как возникает любовь с первого взгляда. Патрон в ответ проворчит, что если с первого взгляда, то за любовь не считается. Но то будет ночью. А тогда он просто не выдержал напора этих расширяющихся зрачков, смутился и отвёл глаза. Потом снова посмотрел на неё, увидел, что она тоже смутилась, очевидно, тоже, в свою очередь, осознав, что он всё понял.

— Я ещё хотела спросить, — произнесла она, глядя в сторону. — Как пройти к Святому Хуберту?

— Смотря к какому, — улыбнулся Юбер. — Если к Хубертскирхе, то вверх по Киршгассе на Марктплац. Если до Хубертстор, то вниз до Вурмштрассе и дальше направо, двадцать минут до Старого моста.

— Нет, мне нужен тот, который с драконом… который фонтан, — потупившись, уточнила она. — Его мой отец проектировал.

— Кофе хотите? — рассмеявшись, предложил Юбер.

— У меня не так много денег, — снова опустив голову, пробормотала она.

— Первый день в Киршберге — кофе бесплатно.

— Ой, правда? Это для всех так?

Он кивнул, заговорщицки подмигнув ей.

— Только смотрите, никому не проговоритесь. Кроме вас, этого никто не знает.

Она заулыбалась, выглянула в окно.

— Даже Киршбауму нельзя говорить?

— Особенно Киршбауму!

Поставив на кухне подогреваться остывший кофейник, Юбер, не глядя, закинул в кассу мелочь и принялся расспрашивать гостью о том, где она остановилась и с какой целью приехала в город. Выяснив, что она собирается поступать на художественный факультет и что в городе у неё нет никаких знакомых, он особенно оживился. Наскоро напоив девушку кофе, он запер кассовый аппарат, крикнул хозяину, что ему нужно ненадолго отлучиться, и повёл гостью к фонтану на Бисмаркплац.

«Святой Хуберт, убивающий линдвурма»[21] был такой же визитной карточкой Киршберга, как развалины замка, Хубертскирхе и мосты через Вурм.

Сооружённый на средства, собранные киршбергскими буржуа и членами студенческих корпораций, он в одночасье прославил автора проекта — дотоле безвестного студента Университета. Облачённый в римскую тунику воин с гордым профилем и длинными развевающимися волосами готовился нанести смертельный удар бескрылому четырёхлапому дракону. Сила и несгибаемость человека — против коварства и изворотливости змеи. Из разинутой пасти линдвурма на три с половиной метра вверх била струя воды. У змея было длинное покрытое чешуёй тело, причудливыми петлями обвивавшее ноги святого. Когтистые лапы в бессильной хватке цеплялись за землю, передняя упиралась в грудь человека, разрывая тунику в клочья, но не запуская когтей в его плоть. Горло змея, повёрнутое в вертикальное положение и служившее трубой для фонтана, обращало на себя внимание отчётливым, вполне себе человеческим кадыком. Но оскал физиономии был узнаваемо звериным, как и безумная жажда жизни: выпятив глазные яблоки, сопротивлявшееся животное косилось на схватившую его руку и всеми силами пыталось вывернуться из-под занесённого на него меча.

Скульптуру было плохо видно из-за водяных брызг, но её изображение и так было известно каждому. Юбер предложил немного посидеть у фонтана: в жаркий день у воды было легче дышать. Потом они прошли вдоль набережной Вурма, прогулялись по узким и уже тронутым тенью улочкам до подножия замка, зашли к трем почтенным старушкам, сдающим в наём комнаты, и, в конце концов, нашли крохотную клетушку в мансарде на середине Замковой горы, куда вместо улицы вела каменная лестница, а последний этаж, словно в поросшую мхом стену, упирался окнами в кустистую зелень холма. И только после того, как вещи были распакованы, начерчена карта маршрутов с полезными адресами и достопримечательностями и выяснен ассортимент ближайших магазинов — только после этого Юбер вернулся обратно в лавку.

* * *

Весь оставшийся день Айхенхольц беспрерывно ворчал, то так, то этак преподнося идею о том, что между тремя с половиной часами и «ненадолго» есть некоторая разница. Видя, что на Юбера его рассуждения, как всегда, не производят должного впечатления, он, наконец, высказался напрямую: мол, если уж собрался куда-то в самое пекло, то мог бы хотя бы надеть шляпу. И вообще, почему о том, что чувствительную кожу необходимо беречь от ожогов, должен помнить он, Айхенхольц, тогда как самому обладателю этой чувствительной кожи, его собственное здоровье глубоко безразлично?

Но Юбер и это замечание пропустил мимо ушей. И лишь ночью патрон поинтересовался причиной столь неожиданного ухода.

— У неё тёмно-серые глаза, короткие тёмные волосы, зовут её Линде Шверт, и она дочь Дитриха Шверта, автора «Жертвоприношения». Ещё она никогда не бывала в Киршберге, но с детства слышала о том, какое это сказочно прекрасное место, и кажется, знает наизусть все городские достопримечательности, по крайней мере, те, о которых можно прочесть в книгах.

— Полагаешь, настало время завести девушку? Ты же вроде никогда ими не интересовался.

Юбер пожал плечами. Понимай, как хочешь: то ли на самом деле интересовался, то ли в данном контексте это не имело значения.

— Ну, кому-то из нас всё равно придётся это сделать, — философски произнёс он. — Будет война. В тёмные времена лучше иметь семью. Так проще выжить.

— Война… Мы уже одну пережили.

— Это будет другая война.

— Мы опять проиграем?

— Похоже на то.

— А если ничего не делать, то что?

— Ну, тебя в любом случае пошлют на фронт. Должен же тут со мной кто-то остаться.

— Да? Пошлют на фронт? — вспылил патрон. — А ты разве не представляешь у нас интереса для поборников расовой гигиены?

Юбер повернул к нему голову, окинув его снисходительной улыбкой.

— Ты всерьёз полагаешь, что меня можно напугать принудительной стерилизацией?

— Ах, да… Прости, забыл, с кем разговариваю, — раздражённо проворчал Айхенхольц, протянул руку к тумбочке, достал из портсигара папиросу и закурил. — Но ты полагаешь, решение нужно принимать уже сейчас? — поинтересовался он совсем другим голосом.

— Город, похоже, будут бомбить с воздуха, — продолжил Юбер бесстрастным тоном. — Я видел во сне руины на месте Хубертскирхе и взорванный Старый мост.

— О, нет… Только не Хубертскирхе, — простонал патрон. — Значит, говоришь, на этот раз всё будет серьёзно?

— Похоже, что да… — вздохнул Юбер. — Но ты смотри, нас теперь трое. Так что есть некоторый выбор.

Айхенхольц ничего не ответил, только крепко сжал челюсти.

— Для этого достаточно, чтобы она всего лишь полюбила город, как мы, и влюбилась. Скажем, в тебя, — нарочито небрежно продолжил Юбер. — Ну, или чтобы ты сам в неё крепко влюбился. Настолько, чтоб было больно расстаться.

— Так, а вот об этом я тебе даже думать запрещаю! — перебил его Айхенхольд.

Юбер покорно умолк. Но через некоторое время всё же продолжил:

— Имей в виду, первый вариант даже ты исключить не можешь. Если она сама этого захочет. Ибо никто не может отнять у человека его волю.

* * *

На следующее утро, не успел Юбер расставить на улице книги, как вчерашняя путешественница была уже тут как тут. В руках — купленный накануне блокнот, точилка и карандаш. Несмотря на проведённое вместе время, она нерешительно замялась на пороге.

— Скажите, а можно я немного тут посижу? Мне нужно делать зарисовки людей, а у вас удобно наблюдать за посетителями кафе.

Юберу, привыкшему, что с той стороны улицы обычно наблюдали за ним, даже не приходило в голову, что окно книжного магазинчика тоже можно использовать как наблюдательный пост.

— Если нужно, я могу заказать кофе.

— Ни в коем случае!

Девушка села к окну и, действительно, принялась рисовать, совершенно забыв о существовании Юбера. Через какое-то время он встал, подогрел оставшийся после патрона кофе, разлил по чашкам и, вернувшись, поставил одну из них перед девушкой.

— Но ведь мой первый день уже кончился, — робко напомнила она.

— В Киршберге время течёт иначе.

— Это тоже секрет?

— Ещё какой!

Стали появляться первые покупатели, любопытные читатели и почитательницы Юбера. Пока он в своей неспешной манере раздавал советы по части чтения, она всё так же незаметно выполняла свои этюды. К обеду блокнот был изрисован почти полностью, и когда спустившийся в лавку хозяин сообщил, что настало время обедать, она испарилась вместе с остальными посетителями.

По причине жары, после обеда они снова остались наедине. Рисовала она куда как менее сосредоточенно, постоянно прерываясь на разговор с Юбером. А он так и вовсе не взялся за книгу.

— «Загадка смотрителя маяка», — неожиданно прервал их беседу патрон, возникнув в дверном проёме с какой-то книжицей в мягком переплёте. — О чём может быть эта вещь, если она написана в Киршберге, издана в Киршберге, и дело, судя по частоте упоминания, происходит опять-таки в Киршберге? — лишь закончив фразу, он оторвался от книжки, взглянул на внимательно наблюдающего за ним Юбера, потом перевёл взгляд на притихшую у окна девушку.

— Какие варианты? — строго спросил он.

— Сборник любовной поэзии? — осторожно предположил Юбер, патрон выжидающе молчал.

— А что, если это история о человеке, который умеет предвидеть грядущие катастрофы? Он использует свой дар предвидения и, словно лучом прожектора, освещает им путь. Чтобы отвести от города опасность, дать ей пройти мимо, — покуда она говорила, глядя в пол и тщательно подбирая слова, лицо патрона становилось всё суровее.

— Это она? — бросил он Юберу, когда девушка закончила.

Юбер промолчал, глядя ему прямо в глаза. Патрон швырнул на прилавок книжку и, так и не дождавшись ответа, вышел.

— Не обращайте внимания, — прошептал Юбер втянувшей голову в плечи Линде, протянул руку за книжкой, заглянул в неё и с улыбкой сообщил:

— А я угадал! Это, действительно, поэтический сборник, состоящий из объяснений в любви разным городским достопримечательностям. Автор, кстати, женщина, и назван сборник по стихотворению, посвящённому не кому-нибудь, а Киршбауму.

— Киршбауму?!

— Да. Его тут именуют сухопутным морским волком. Сейчас у него стеклянный глаз, а раньше он ходил с чёрной повязкой, и вид у него, и вправду, был довольно пиратский. Ну и потом, когда-то он вёл дела комитета по возведению Башни Бисмарка, хотя я и не помню, чтобы там зажигали огонь.

Через некоторое время из рабочей комнаты послышался голос патрона:

— Юбер!

Двое в лавке прислушались.

— Юбер! Иди сюда! Ты мне нужен!

Юбер медленно встал и с ангельской улыбкой прошёл за занавеску. Через несколько минут вернулся, прошептав испуганной Линде: «Всё в порядке». Линде как раз рассказывала о своём отце, и ему хотелось дослушать. Оценка палеотипов для продажи по каталогу, на его взгляд, вполне могла подождать. Через какое-то время последовал ещё один крик. Юбер встал и снова направился к патрону.

— Юбер, ну что ты мотаешься туда-сюда. Словно не можешь выбрать, с кем остаться.

— Я уже объяснял: я никого и ничего не выбираю.

В конце дня, когда Юбер с помощью Линде убрал с улицы книги, занёс внутрь столы, и они опять пили кофе, патрон снова спустился в лавку. И снова с книгой в руке.

— «Похищение Эго». Что это может быть?

— Опять любовная поэзия? — спросил Юбер без улыбки.

— Совсем не поэзия, — мрачно сказал Айхенхольц, глядя ему в глаза.

— Но любовная? — опять же без улыбки уточнил Юбер.

— Очевидно, да.

Какое-то время они молча сверлили друг друга взглядом. Затем Айхенхольц продолжил:

— Это роман о городе. О городе и человеке, который настолько влюблён в город, что не может уже располагать собой, не может принимать никаких решений, не может сделать никакого выбора.

— Кто автор?

— Не знаю, — Айхенхольц открыл книгу и продемонстрировал Юберу титульную страницу. — Некое загадочное «Q». Издано небольшим тиражом всего пару лет назад.

— И, разумеется, про Киршберг?

— Про Киршберг. Я думал, ты знаешь.

Юбер, как бы извиняясь, пожал плечами.

— Простите, а вы уже дочитали до конца? — избегая встречаться взглядом с книготорговцем, поинтересовалась Линде.

— А что, есть предположения по развитию сюжета?

— Да. Я подумала, а что если это детектив? Ну, то есть выяснится, что изначально похитителем был совсем не тот, кого автор заставил подозревать читателя.

— И кто же может быть этим похитителем?

— Ну, например, какой-нибудь человек, в которого влюблён главный герой. И который полностью подчинил его себе. Да ещё и заставил думать, что дело не в нём, а всего лишь в окружающем их пространстве.

Айхенхольц снова внимательно оглядел девушку с ног до головы.

— Ну, что ж… Мои поздравления легиону киршбергских романтиков. В их стройные ряды прибыло достойное пополнение, — сунув книгу подмышку, он развернулся и направился во внутренние покои. — Юбер, мы закрыты. Проводи гостью.

Юбер ничего не ответил. Девушка быстро попрощалась и выскользнула за дверь.

Ночью Юбер задал давно жёгший ему губы вопрос:

— Ну, правда же, она славная?

— Правда, — грубо отрезал патрон, не отрываясь от книги. Потом молча встал, выключил свет и ушёл дочитывать в кабинет.

* * *

На следующий день патрон спустился в лавку поздно утром, когда первая волна посетителей уже схлынула. Всю ночь он читал «Похищение Эго» и теперь предстал в наиболее интригующем, с точки зрения его почитательниц, виде: щетина, тёмные круги под глазами, небрежно подпоясанный вишнёвый халат с фигурными кожаными вставками на локтях, на лице — выражение решительного несогласия со всеми элементами сущего. Едва возникнув в дверном проёме, он уставился на сидевшую у окна девушку. Наконец, он разглядел прятавшийся за её плечом кофейник и, словно почуявший добычу хищник, двинулся к её сосредоточенной фигурке. Линде обратила на него внимание, только когда он вытащил у неё из-под локтя листки обёрточной бумаги, которые Юбер предоставил ей для набросков. Она ахнула, но было уже поздно.

— Ну-ка, что тут у нас? Посмотрим… Черновик, — Айхенхольц помахал тёмным листком бумаги, пуще других исчирканным штриховкой, — …серовик… — он повернул к сидящему за кассой Юберу серую обёрточную бумагу, — …и желтовик… — добавил он, взмахнув в воздухе обрывком кукурузного цвета картона.

— На всех трёх, — он ещё раз продемонстрировал Юберу веер из картинок, — вне зависимости от стадии их завершения мы имеем ярко выраженное портретное сходство. Лично мне больше всего нравятся усы. И единственный вопрос., который бы мне хотелось задать присутствующим — это с каких это пор в Киршберге открыта торговля волшебными очками?

— Мне ничего об этом неизвестно, — пожал плечами Юбер; девушка напряжённо молчала, глядя в сторону.

— Угу… — опёршись о приоконный столик, патрон принялся разглядывать отобранные рисунки. Все они представляли собой варианты иллюстраций к старой городской легенде о Святом Хуберте, прекрасном солнцеликом юноше, предназначенном в жертву ужасному чудовищу, которое обитало на Белой горе и питалось человечиной. Согласно самой распространённой версии этой истории, дракон был настолько поражён красотой Хуберта, что оставил его жить у себя в плену, потребовав развлекать себя рассказами. Тринадцать дней и ночей святой заступник Киршберга рассказывал линдвурму сказки о своём городе, всячески расписывая его красоты, благородный нрав и достоинства его жителей. За это время киршбергцы, набравшись смелости, сумели передать пленнику меч, спрятав его в цветущих ветвях дикой вишни, которые по обычаю приносили дракону для украшения его жилища.

Дальнейшие события вдохновили Дитриха Шверта на создание его знаменитого фонтана, меж, тем как его дочь сосредоточилась на взаимоотношениях пленника и хозяина. Свернув в кольца своё длинное тело и свесив до полу хвост, дракон возлежал на диване, заложив когтистые лапы за голову, с папиросой в зубах. В одном варианте он был заботливо укрыт пледом, в двух других — валялся в тёмном халате с фигурными заплатами на локтях. Облачённый в римскую тунику Святой Хуберт сидел на полу, прикованный цепью к ножке дивана. В одном варианте он читал книжку, в другом — наливал из айхенхольцева кофейника кофе, в третьем — играл с хозяином в шахматы, при этом явно выигрывая.

Несмотря на общую проработанность деталей, лучше всего получился сам Айхенхольц. Юбера тоже можно было узнать с первого взгляда. Но если Юбер был узнаваем, в основном, за счёт характерной позы и внешних атрибутов, то физиономия букиниста настолько явно проступала в драконьей морде с фонтана на Бисмаркплац, что в какой-то момент Айхенхольцу даже стало неловко от столь пристального внимания к своей персоне. Патрон отложил в сторону рисунки и протянул руку к кофейнику.

— Ну что ж… Забирай, если он настолько тебе нравится, — проговорил он серьёзным тоном, наливая себе кофе.

От удивления девушка приоткрыла рот. Айхенхольц коснулся указательным пальцем краешка её подбородка. Рот она тут же закрыла, но пальца патрон так и не убрал.

— Тринадцать ночей, — прошептал он, наклонившись к её лицу.

— Что? — шёпотом переспросила она.

— Тринадцать ночей, говорю. Выкуп. Заплатишь — и он твой.

Патрон убрал, наконец, руку и принялся пить остывший кофе.

— Должен же я проявить себя как сказочное чудовище, — заметил он внимательно наблюдавшему за ними Юберу. — Как это принято у змей…

* * *

Несмотря на утренний эксцесс, Линде никуда не ушла, просидев в магазинчике, как и накануне, до обеда, а потом — и весь остаток дня. Айхенхольц никак больше не проявлял себя, но где-то за час до закрытия из-за занавески раздался его требовательный голос:

— Юбер! Мне надоело работать.

Юбер тихо вздохнул, глядя на занавеску, и опять погрузился в чтение.

— Юбер! Иди сюда, сыграй со мной в шахматы.

— А кто останется в магазине? — не вставая с места, громко поинтересовался Юбер.

— Оставь караулить фройляйн Шверт! В качестве платы за бесплатный кофе.

Линде, прислушивавшаяся к их перебранке, подняла на Юбера вопросительный взгляд. Тот пожал плечами.

— Хорошо, что в шахматы могут играть только двое, — иронически заметила она.

— Патрон! А если она придумает шахматы для игры втроём?

— Втроём?.. Белые, чёрные и..?

Юбер вопросительно посмотрел на девушку.

— Может быть, красные? — спросила она.

— Красные!

— Геральдические цвета Киршберга? Пускай придумывает! Если придумает, возьмём к нам в компанию!

Юбер задумчиво постучал пальцем по закрытой книге, отложил её, запер кассу и, бросив на ходу «Bon courage!»[22], направился к патрону. Немного погодя Линде потребовалось вызвать Юбера к покупателю, и он, перед тем как снова исчезнуть во внутренней комнате, заглянул через плечо, оценил её наброски и шепнул на ухо: «Доска должна быть круглой!» После этого Линде сумела основательно продвинуться, и когда из-за занавески появился Айхенхольц, у неё уже было и поле, и правила расстановки фигур, и даже несколько идей, связанных с особенностями их передвижения по доске.

— Что ж, — с удовлетворением заметил патрон. — Можно сказать, традиционные византийские шахматы. Ладно, пойдёт. Правила потом додумаем. Ну? Берём?

— Берём, — одобрительно кивнул Юбер.

— Будешь подменять Юбера. Так итак тут сидишь. Ну, и по вечерам помогать разбирать книга, если будет необходимость. К самому открытию приходить необязательно. Об оплате поговорим завтра.

Линде кивнула.

* * *

— Ну, и как же это понимать, патрон?

Они сидели за стаканчиком рома в кофейне Киршбаума, которая в конце рабочего дня превращалась в место встречи холостяков примыкающего к Марктплац квартала.

— Готов поспорить, что кое-кто уже влюбился, — с ангельской улыбкой продолжал допытываться Юбер.

— Влюбился? Я?

— Тогда зачем?

— Затем, что она будет сидеть в лавке, а ты будешь занят более интеллектуальными делами. И вы станете меньше общаться.

— Тогда самым разумным было бы на ней жениться, — резонно заметил Юбер.

Айхенхольц выразительно посмотрел на непрошенного советчика.

— А что?.. Бедная дочь известного скульптора облагодетельствована благородным книготорговцем. Сюжет вполне в духе киршбергской романтики.

— Пострашнее никого не мог найти? — резко прервал его Айхенхольц.

Юбер непонимающе захлопал своими белёсыми ресницами.

— Девицы толпами вокруг тебя вьются. Почему не самоуверенную дуру, не стерву, не какую-нибудь femme fatale[23]? Кого-нибудь не такого умильно-трогательного? Без вот этой вот покорности перед жёсткостью мира?

— Так она тебе всё-таки понравилась, — осторожно предположил Юбер.

— Какое «понравилась»?! Да на неё смотреть страшно! Как на котёнка, которого только что кипятком ошпарили! Или на воробья с переломанной лапой!

— Патрон… — с улыбкой обратился к нему Юбер. — Ну, признайся же, что влюбился!

Айхенхольц хлопнул по столу ладонью, и, склонившись над столешницей, тихо, но внятно произнёс: — Нет, Юбер.

* * *

И вот на четвёртый день пребывания в городе Линде начала работать в лавке Айхенхольца на Киршгассе. Сначала в её обязанности входило дежурить в зале, пока Юбер с патроном работали во внутренней комнате. Потом ей доверили работать на кассе и общаться с забредшими без особой цели случайными покупателями. Она довольно быстро изучила букинистический ассортимент и вскоре могла уже основательно проконсультировать какого-нибудь влюблённого в старинные книги студента. Для серьёзных ценителей ей приходилось вызывать Юбера. Подлинных же знатоков и коллекционеров хозяин принимал лично — в кабинете на втором этаже, куда приносились для показа автографы и раритеты.

Раз в три месяца Айхенхольц издавал собственный каталог рукописей и редких изданий — примерно на сотню номеров с фиксированными ценами. На дешёвой бумаге, но всегда с точными датировками и подробными описаниями. И всегда с одной и той же орнаментальной рамкой в стиле art nouveau на обложке: четырёхлапые драконы, переплетённые с ветвями цветущей вишни. Собственно, над составлением каталога Айхенхольц, в основном, и трудился, ещё с юности сумев заслужить репутацию серьёзного эксперта.

Поражённая этим открытием, Линде, однако, вскоре выяснила, что для распознавания владельческих надписей патрон нередко привлекал Юбера. Тот мог не только прочесть практически любой сложный почерк, но и назвать других членов того же семейства и даже сказать, где они жили и чем занимались. Но если сообщённые помощником сведения патрон тут же вносил в рукописный справочник, проясняя на их основе другие обстоятельства, могущие повысить цену того или иного лота, то сам Юбер к собственным знаниям оставался равнодушен и не видел в своих способностях ничего заслуживающего восхищения.

Посетители обоих заведений на Киршгассе поначалу были разочарованы тем, что вместо прекрасного Юбера в лавке теперь можно было застать вечно смущённую и не сказать, чтобы особо привлекательную девчонку. Однако она быстро освоилась не только с книгами, но и с посетителями, научившись распознавать потенциальных читателей, даже если они всего лишь зашли на чашечку кофе к Киршбауму. Детектив, предложенный скучавшему в окружении подружек невесты молодому клерку, и приключенческий роман, усмиривший к радости родителей двух неугомонных подростков, сделали своё дело. И вскоре утренний и дневной Киршгассе смирился появлением в его антураже нового лица.

Этому немало способствовало и то, что Линде продолжала упражняться в моментальных зарисовках, которые она вскоре начала раздаривать своим случайным моделям. Её рисунки, которые никому не льстили, но неожиданно обозначали скрытые черты характера, больше всего пользовались успехом у тех, кто, поддавшись очарованию Киршберга, собирался немедленно обвенчаться. Скромные невесты и робкие юноши приводили в кафе Киршбаума своих избранников и избранниц, заранее договариваясь с художницей. Линде никогда не отказывала, в результате чего одни, внимательно изучив ее портреты, переменили своё решение, а другие — наоборот, упрочились в своём намерении.

Другое обстоятельство, примерившее посетителей и обитателей Киршгассе с новой работницей, заключалось в том, что Айхенхольц ревновал: яро, открыто, никого не стесняясь, и очень красиво. Стоило только Юберу случайно опустить девушке на плечо руку, как патрон тут же одёргивал его резким окриком, требуя от него присутствия в другом месте. Тут, впрочем, надо заметить, что и Юбер позволял себе такие вольности, как правило, только в присутствии Айхенхольца.

Обедать они ходили теперь втроём, и одним из новых развлечений киршбергцев стало следить за тем, как букинист и его работник, обмениваясь лишь им одним понятными репликами, сверлили друг друга взглядами. На всех концертах и театральных представлениях трудовой коллектив Айхенхольца появлялся теперь в полном составе. Девушку всегда усаживали посередине, патрон строго следил за Юбером. Юбер, по своему обыкновению, делал вид, что его вся эта ситуация никоим образом не касается. Неблагонамеренные киршбергцы предавались различным фантазиям. Благонамеренное же общество гадало, каким образом разрешится этот треугольник, тем более интригующий, что речь шла о довольно неброской девчушке, неожиданно для всех ставшей предметом соперничества двух видных городских красавцев.

* * *

Времена были неспокойные: шла ожесточённая партийная борьба, политические и общественные кружки возникали то тут, то там, формировались военизированные отряды. Многие горожане, привычные к более размеренному темпу жизни, стали задумываться о переезде. Кто-то уезжал в Америку, кто — во Францию, Англию или Швейцарию. Среди уезжающих было немало коллег Айхенхольца, его клиентов и конкурентов. Пользуясь ситуацией, он порой скупал целые библиотеки. Товар по его доставке на Киршгассе предстояло разбирать, и Юбер засиживался с патроном до позднего вечера.

Закрыв лавку, Линде присоединялась к ним, иногда оставаясь наедине с хозяином, когда Юбер отправлялся на кухню готовить ужин. В отсутствие Юбера патрон становился задумчиво-молчаливым, и Линде каждый раз поражалась тому, насколько он был не похож в такие минуты на склочного и непоследовательного человека, в которого неизменно обращался, когда они были втроём. Когда Линде засиживалась допоздна и Юбер шёл её провожать, патрон приходил в особое бешенство.

— А что? Мой рабочий день давно кончился, — на всё отвечал ему Юбер.

— Твой рабочий день определяю я!

— И в каком же договоре это прописано?

Патрон зеленел от злости, из чего Линде делала вывод, что никакого юридического договора между ними не существовало.

Каждый вечер Юбер провожал её новой дорогой, пересказывая ей сюжеты из многовековой городской истории. Казалось, он знал и помнил в Киршберге каждый камень и каждое дерево. Вдохновившись его рассказами, Линде вставала рано утром и прежде чем появиться у Айхенхолъца шла рисовать город. Когда этих зарисовок накопилась целая пачка, она принесла их с собой показать Юберу. Случившийся рядом с кофейной чашкой патрон, отобрал рисунки, долго и задумчиво их рассматривал, потом выбрал несколько штук и сказал, что закажет с них открытки, чтобы продавать в лавке туристам.

Вечером он суровым взглядом пригвоздил Юбера к дивану и сказал, что сегодня сам пойдёт провожать фройляйн Шверт. Юбер меланхолично пожал плечами. Мнением самой Линде никто не поинтересовался.

— Пройдёмся по нашим набережным Тибра, — бросил патрон, едва они вышли в ночную августовскую темноту.

Свернув вниз к Вурмштрассе, они перебежали, пропустив последний трамвай, через дорогу и спустились к самой воде. В эти жаркие дни река совсем обмелела, обнажив вдоль набережных полоску чёрного с красноватыми вкраплениями песка.

— Тиберминимум[24], — задумчиво произнёс букинист.

— Тибер что?

— Наименьший уровень воды в реке. На набережной у географического факультета установлен в 1864 году ординар на основе среднегодовых замеров. Сейчас где-то на полтора метра ниже этого уровня.

— А бывает Тибермаксимум?

— Бывает. Обильные осадки, таянье снегов… Это может случиться и в марте, и в июне, и в январе, но в основном — поздней осенью. У Хубертстор на Старом мосту есть каменный столб с отметками. Они есть на углах всех общественных зданий на Вурмштрассе. И почти на всех дверных проёмах на ближайших улицах. От четырёх до шести метров выше ординара.

— Вот это да!

— Самое страшное наводнение произошло в феврале 1784-го. Тогда ледяные глыбы разрушили Старый мост: он был ещё деревянный на каменных опорах. В реку смыло пристань и мельницу в Торговой части, а Старый город затопило до самой Хауптштрассе.

— До Хауптштрассе! Это же почти весь Киршгассе оказался под водой!

— Ну, не весь… Где-то до середины, примерно до кофейни Киршбаума. Марктплац всё-таки находится на возвышении.

— А когда был последний Тибермаксимум?

— Последний… — Айхенхольц остановился, достал портсигар, вынул из него папиросу. — Последний случился, когда нам с Юбером было по четырнадцать. На нашем берегу вода затопила подвалы, на том — нанесла большой убыток в Торговой части.

— И были жертвы? — поинтересовалась Линде.

— Конечно, были, — мрачно произнёс патрон. — Куда ж без жертв…

В его глазах как будто блеснули слёзы, и Линде уже приготовилась услышать страшную историю о личной трагедии, но вместо этого он рассказал следующее:

— У нас с Юбером было два годовалых щенка. Мы их подобрали на Марктплац. Какая-то приблудная собачонка ощенилась прямо у стен Хубертскирхе. Жалостливые старушки её подкармливали, и какое-то время её никто не трогал. А потом её сбила машина. Два кутёнка остались сиротами, как мы с Юбером. Мы притащили их домой, долго уламывали мою тётку. В конце концов, их оставили с условием, что мы сами их выкормим. Я их кормил из соски, какую дают младенцам, а когда они подросли, то спали с нами в одной кровати. Оба были такие ласковые! Как только обнаруживали у кого-то из нас ссадину или царапину, тут же принимались её зализывать. И мы назвали их в честь святых братьев-лекарей Козьмой и Дамианом. Козьма был чёрненький с белым пятном на лапе, а Дамиан — почти белый в мелких серых пятнышках. Юбера они страшно любили, но его вообще все любят, а слушались, в основном, меня. Мне всегда в детстве хотелось иметь собаку, а тут их оказалось сразу двое. Нас двое, их двое…

Айхенхольц осёкся и замолчал. Глубоко вздохнул, достал коробок, чиркнул спичкой и закурил. Выдул ноздрями дым.

— В общем, неудачные оказались у них имена.

— Так это они тогда погибли?

Айхенхольц кивнул:

— Разделили участь своих небесных патронов.

— А я уж думала, кто-то из людей…

— Нет, в тот раз обошлось.

Патрон докурил, бросил окурок в реку.

— Ладно, пойдём домой.

Проводив девушку до Замковой горы, он поднялся в её квартиру. Обвёл задумчивым взглядом скудную обстановку и поинтересовался, какова плата за наём.

— Думаю, мы могли бы освободить для тебя нашу бывшую детскую. Там сейчас папки с автографами, но для них можно освободить шкафы в кабинете. В крайнем случае, поставим там для них сейф.

Не вполне понимая, Линде всмотрелась в его печальное лицо.

— Вы предлагаете мне… переехать? Жить в вашей лавке?

— Да. Так будет лучше всем. И мне спокойнее.

Линде задумалась. Конечно, это был бы отличный вариант, вот только…

— Денег с тебя не возьму, и на зарплату это никак не повлияет. Но будет одно условие… Обещай не ходить с Юбером на Белую гору.

«И это всё?..» — мысленно удивилась Линде.

— Ничего не спрашивай, просто пообещай. Это не только ради тебя. Это и ради него тоже. Согласна? А ему, если что, можешь так и сказать: патрон запретил. Он поймёт. Лучше как-нибудь втроём сходим.

— Хорошо, — Линде кивнула. — Обещаю.

— Вот и славно. Завтра разберём комнату, раздобудем кровать, шкаф, и можешь сразу перебираться. Вещи Юбер поможет перенести.

Так не прошло и трёх месяцев, как Линде Шверт стала жительницей Киршгассе. Благонамеренные жители Киршберга не знали, что и думать. Неблагонамеренные торжествовали.

* * *

В конце августа в Киршберге отмечают праздник сбора вишен. Вообще-то вишню и черешню в Киршберге собирают с конца мая по первую неделю октября: с самого раннего сорта «шпайерской майки» — до завезённого из Канады «позднего красного». Но так сложилось исторически, что ещё до выведения особых сортов в XVIII и XIX веках, именно на конец августа выпадал сбор основного урожая — основы будущего варенья, желе, компотов, штруделей и киршвассера. В этот день члены студенческих братств и городских объединений устраивают праздничное шествие с оркестрами, флагами и цветами по улицам города. В голове процессии несут на высоких шестах сделанную из чёрной ткани фигуру Червя[25], в которого стреляют из хлопушек и швыряют конфетти. Позади шествия на коне, а с недавних пор — стоя в открытом автомобиле, едет человек в сверкающих доспехах, изображающий небесного заступника Киршберга, Святого Хуберта. Финальным действием праздника, является театрализованное представление, разыгрываемое на Марктплац, в котором городской ангел-хранитель непременно побеждает чудовище.

— Плебс гуляет, — высказался патрон, стоя у окна с утренней чашкой кофе, когда до них донёсся гром барабанов движущегося по Вурмштрассе шествия. Обитатели букинистической лавки на Киршгассе в городском празднике принципиально не участвовали.

— Может, отпустим Линде посмотреть? — предложил Юбер. — Она же никогда этого не видела.

— Пускай сходит, посмотрит на эту профанацию. А мы вечером пройдёмся. Хочу фейерверк посмотреть, детство вспомнить.

Линде схватила блокнот, засунула в нагрудный карман рубашки пачку карандашей и чуть ли не бегом бросилась вниз по Киршгассе прочь от этих зануд, ничего не смыслящих в городских праздниках. Кроме самого шествия в городе в разных местах устраивались концерты, танцы и благотворительные ярмарки. И Линде обошла пешком почти весь Старый город, задерживаясь то тут, то там в гуще разноцветной жизнерадостной суматохи. За день она изрисовала и раздала в подарок своим случайным моделям не одну пачку бумаги. А потом её охватило трамвайное настроение — она купила билет и проехалась через весь город на другой берег реки до самого конца Торговой части, потом — в обратную сторону мимо Белой горы и вновь через мост, в Старый город по Вурмштрассе. Вернулась она в лавку уставшая, довольная и преисполненная ещё большего восхищения Киршбергом, чем она до сих пор могла себе представить.

Юбер с патроном, весь день проведшие за разбором новодоставленных книг, на изливаемые ею восторги никак не отреагировали, лишь Юбер в своей меланхоличной манере сделал несколько уточнений касательно описанного ею маршрута и увиденных достопримечательностей. После ужина они, как и обещал патрон, вышли на вечернюю прогулку. Празднующие киршбергцы сосредоточились на Замковой горе и в верхней части Старого города, где цветными огнями сияли ресторанчики и варьете и откуда открывался наилучший вид на фейерверк. Наши герои отправились строго в противоположную сторону.

Спустившись по переулку к реке, они прошли вдоль набережной до моста и вышли на Бисмаркплац. Фонтан был выключен, освещённую прожекторами скульптуру было хорошо видно.

— Вот, пожалуйста, наши местные Зигфрид и Фафнир[26], — проходя мимо фонтана, Айхенхольц каждый раз ворчал, что герои городской легенды больше похожи на любовников, чем на героя и жертву. Видимо, подразумевалась теснота драконьих объятий и тот почти человеческий жест, которым когтистая лапа упиралась в грудь святого воителя. Однако Юбер знал, что патрону фонтан нравился: особенно его трогали длинные развевающиеся усы линдвурма и ровный ряд обнажившихся в оскале зубов.

— На самом деле, ворчание патрона, — прокомментировал он, — это своего рода проявление патриотизма. Он искренне полагает, что возмущаться местными красотами и порядками — это его святое право как местного уроженца. Но попробовал бы кто-нибудь из приезжих высказаться в его присутствии в том же духе! Не хотел бы я оказаться на его месте: патрон моментально превращается в атакующего дракона, а далеко не у каждого есть наготове меч.

Айхенхольц одарил Юбера выразительным взглядом, сполна подтверждающим сказанное, но ничего не сказал.

Они уже перешли мост, когда услышали позади крик. На другой стороне трое молодчиков в тропической форме с повязками на рукавах прижали к каменным перилам какого-то человека. Линде оглянулась на своих спутников: почему они не вмешаются? Патрон сжал челюсти и весь напрягся, словно только ждал момента, чтобы бросится обратно на мост, но тут ему на плечо легла бледная рука Юбера:

— У нас есть другие задачи.

— Какого чёрта! — возмутился Айхенхольц, смахивая его руку.

Двое в повязках обернулись. Прижатый к перилам воспользовался моментом и громко свистнул. С улочек, выходящих на Бисмаркплац, ему ответили, и вот уже застучали по плитам мостовой каблуки: несколько молодых людей бросилось на подмогу своему товарищу.

— Пойдём, без нас разберутся. Может быть поножовщина, — Юбер снова положил руку на плечо патрона, и на этот раз тот его послушался.

— И вправду, где ещё проливать кровь во имя светлого будущего? — пробормотал Айхенхольц, когда они отошли на некоторое расстояние, и сам же себе и ответил: — Именно здесь и надо.

— Почему? — не поняла Линде.

— Потому что здесь — место человеческих жертвоприношений, — раздражённо пояснил патрон.

Юбер ничего не ответил. Линде ещё раз посмотрела на нервно кусающего усы хозяина, потом — на мирно идущего рядом и, как всегда, нарочито спокойного Юбера, и всё-таки спросила:

— Но ведь это же было давно, ещё до принятия христианства?

— Да? До принятия христианства? — взвился патрон. — А ты что же это, думаешь, в Дыру с тех пор больше никто не падает? Нет больше поводов? Юбер, напомни, пожалуйста, сколько аббатов и монахов за всю историю монастыря туда скинули?

Юбер как будто задумался.

— Нет, так сразу я не скажу. Это надо считать. Но немало…

— Даже если говорить только об аббатах, — не унимался патрон, — то первым, кого туда сбросили, был сам основатель обители — Святой Хуберт. Исторический Святой Хуберт. Почему и всех реликвий от него — один только посох.

— А за что?

— Юбер, поведай-ка нам, пожалуйста! Будь так добр, просвети девушку, раз уж у нас именно ты олицетворяешь собой светлое начало.

Юбер, обычно с готовностью сообщавший мельчайшие детали из городской истории, на этот раз явно не горел желанием вдаваться в подробности:

— Считается, что то была месть родни за пропавшего без вести послушника. Подозревали, что у них с аббатом были особые отношения, и думали, что парень покончил с собой.

— А где об этом сказано? — изумилась Линде.

— В одной хронике XII века.

— Спустя три столетия! Так это могут быть просто домыслы.

— Могут, — согласился Юбер. — В монастырских анналах написано только, что в таком-то году первый аббат воссоединился с Богом.

— Но в любом случае, какие же это жертвоприношения?

Патрон, не произнося ни слова, сверлил взглядом Юбера.

— Видишь, — неторопливо продолжил тот. — Дело в том, что Дыра была создана именно для жертвоприношений. Это рукотворная шахта. Когда-то поселившиеся на берегах реки люди выбирали из своей среды человека… или он вызывался сам. Он принимал на себя будущие несчастья, и его бросали в Дыру, погребая злую судьбу вместе с ним в глубине горы. Собственно, от этого обычая и пошла легенда о драконе, якобы живущем в пещере на Белой горе.

— А я думала, что легенда о линдвурме родилась из созвучия с рекой. Из экспликации в городском музее я поняла, что жертвы приносили с целью предупредить наводнения, вроде как умилостивить реку. Она такая чёрная, что, и в правду, выглядит, как гигантский Змеечервь.

Айхенхольц усмехнулся:

— Из-за созвучия, из-за созвучия… Только к червю это, как ни смешно, никакого отношения не имеет. Рассказывай, Юбер, рассказывай!

— Ну, считается, что название реки происходит от имени кельтского божества, — нехотя продолжил Юбер. — Того самого, в честь которого названы Вормс[27] и родовое гнездо Бурбонов[28]. Есть какое-то родственное ему праиндоевропейское слово, обозначающее бурление, кипение, горячий источник и просто бурливую реку. Ближе к истоку Вурм — довольно неспокойная река, и в горах есть термальные воды.

— А знаешь, что самое смешное? — оживился патрон. — Что в галло-римский период этого бога ассоциировали с Аполлоном. Златокудрым богом-драконоборцем, предсказателем будущего, защитником от зла и болезней, богом улиц и берегов, охоты и леса, собак и дубов[29]. С богом, который дарует очищение совершившим убийство, а иных склоняет к тому, чтобы сброситься со скалы. А с учётом того, что древнегерманское имя нашего местночтимого святого состоит из двух слов «свет» и «разум», являющихся квинтэссенцией аполлонического начала, то становится и вовсе весело…

Отчаявшись отыскать в этом нагромождении слов и символов хоть какой-нибудь смысл, Линде повернулась к Юберу. Но тот шёл молча, опустив голову.

— Так что, как видишь, червь и червеубийца — это две стороны одной медали, — триумфально закончил свою мысль Айхенхольц.

«Ну, это-то и так было понятно», — с досадой подумала про себя дочь Дитриха Шверта.

* * *

Спешащие на работу клерки уже выпили свой утренний кофе, обсудили биржевые новости и даже успели позавтракать. Девушки и замужние дамы уже встали, но ещё не привели себя в порядок, чтобы идти по магазинам, в гости или засесть в кафе для обсуждения событий вчерашнего вечера и планы сегодняшнего. На какие-то полчаса в заведении Киршбаума воцарилась тишина, лишь несколько случайных посетителей допивали свой кофе, листая книги. Из-за полупрозрачных занавесок со столика у окна можно было видеть, как Юбер в своей неторопливой манере расставляет книги на только что вынесенных наружу столах.

— Ненавижу, — еле слышно пробормотала Линде, склонившись над чашкой кофе.

— И кого же это вы ненавидите, фройляйн Линде? — с отеческой улыбкой поинтересовался случившийся подле Киршбаум. — Неужто Юбер успел настолько разбить вам сердце?

— Ненавижу всю эту ситуацию. Юбер там, как канарейка в клетке. Как может взрослый человек настолько зависеть от своего патрона?

— А-а-а… Так это вас молодой Айхенхольц так раздражает? — рассмеялся Киршбаум, присаживаясь к ней за столик.

— Да он какое-то чудовище! Относится к Юберу, как к своей собственности. Всё время к нему придирается, всё время чем-то недоволен.

— Да-а-а… — всё так же посмеиваясь, протянул Киршбаум. — По мне, так на птичку в клетке больше похож сам хозяин: все время щебечет, скачет туда-сюда, всегда такой энергичный, беззаботный, хоть и ворчит всё время.

— Ой, вы тоже это заметили? Меня это просто из себя выводит! Я едва сдерживаюсь, чтобы ему что-нибудь не сказать. По-моему, это недостойно мужчины. Настоящий мужчина должен быть умным, рассудительным, а патрон только и делает, что ворчит, капризничает да несёт всякую чушь.

— Ах, фройляйн Линде… Вы несправедливы к мужчинам. Признайтесь, вам самой отвратительна даже мысль о том, что женщина непременно должна быть привлекательной.

Нахмурившись, Линде склонилась над чашкой.

— Зачем же требовать от других соответствия собственным стереотипам? А что до Айхенхольца, то я вас уверяю: нелепо куражится он только в вашем присутствии. И всё оттого, что вы ему нравитесь.

— Я?! Нравлюсь патрону?! Да он меня терпеть не может! И всё время ревнует ко мне Юбера!

— А вы на него так раздражаетесь, потому что он тоже вам, на самом деле, очень нравится. И гораздо больше, чем Юбер.

Тут Линде, окончательно насупившись, уткнулась в свою кофейную чашку, всем своим видом показывая, что отныне и по любому вопросу мнение господина Киршбаума для неё ровно ничего не значит.

— Но вы в чём-то правы, — уже без улыбки продолжил Киршбаум. — У них не простые отношения. Начать хотя бы с того, что когда-то ради Юбера, Айхенхольц, похоже, убил человека.

Линде вздрогнула и зябко поёжилась.

Дело в том, что он из приюта. Вы знаете про этот ужасный оползень, когда обрушилась часть Замковой горы вместе с одной из каменных башен. Прямо на Марктштрассе. Наверняка, видели фотографии в городском музее. Обвал произошёл ночью, и тогда погибло много народу. И ещё сильно пострадало здание исторического факультета вместе с библиотекой… Вот в тот памятный год и нашли на ступенях Хубертскирхе полуторамесячного Юбера. В корзине с приколотой к одеялу запиской на французском. Лицо, пожелавшее остаться неизвестным, просило покрестить мальчика под именем Hubert в честь покровителя охоты, епископа Люттихского, чей праздник во Франции отмечают 30 мая. Эта просьба была исполнена, а тот, кто отвечал в приюте Святой Маргариты за раздачу фамилий, очевидно, обладал чувством юмора, вот и придумал ребёнку такую «говорящую» фамилию.

— Так он не француз?

— Как знать? Высказывались некоторые предположения по поводу того, кем могли быть его родители. Но предполагаемый отец исчез чуть ли не за год до того, как нашли младенца. А мать либо умерла (если это была та, о ком всё судачили), либо обстоятельства не позволили ей оставить у себя ребёнка… Ему было лет пять, когда его взял на воспитание доктор Вильгельм Драхе, историк и краевед, бывший директор городского музея. После смерти жены он жил уединённо в своём загородном доме, и до десяти лет Юбер нечасто бывал в Киршберге. Во время своих редких визитов в город доктор Драхе непременно посещал книжную лавку, которой тогда владел дядя Айхенхольца — тот, что потом погиб на Западном фронте. Юбер в те времена был еще белее, чем теперь, ещё спокойнее и был похож на какую-то бледную личинку. Трудно поверить, но в детстве он своей внешностью вызывал отнюдь не любовь, а скорее лёгкое отвращение. В книжной лавке он забивался в угол с какой-нибудь книжкой и, сидя на полу, рассматривал картинки. Тогда-то они и познакомились с Вурмом. Он был, пожалуй, единственным из детей, кто проникся к Юберу симпатией. Да-да, у вашего патрона, кроме фамилии, есть ещё и имя…

— Вурм? Как река?

— Именно.

— Так вот, почему он всё время называет себя книжным червём!

— Да, а ещё нервно реагирует на шутки по поводу линдвурмов, святых и человеческих жертвоприношений. Но не только поэтому. Дело в том, что он сам стал свидетелем некоего страшного ритуала. Ему тогда было десять лет, как и Юберу. Совершенно непонятно, как и почему он оказался в тот день на Белой горе. Может, что-то почувствовал, может кто-то дал ему знать. Как они потом сами рассказали в полиции, Вурм Айхенхольц за какой-то своей мальчишеской надобностью поздно вечером прятался в кустах рядом с местом, которое называется Хайденлох. И в темноте он увидел, как Вильгельм Драхе верёвкой душил связанного по рукам и ногам Юбера. По собственному признанию мальчика, он не думал, что делает, схватил первый попавшийся под руку камень и бросил его в насильника. Попал ему прямо в голову, и тот, падая, стукнулся виском о скалу и тотчас умер. Вместо того, чтобы сразу пойти к старшим, дети, испугавшись, не нашли ничего лучше, как бросить тело в провал. Как они сумели это сделать, было абсолютно непонятно. По признанию родных Айхенхольца, дети явились глубокой ночью, когда они уже извелись в поисках племянника. Оба были грязные, исцарапанные, Юбер был в слезах, Вурма трясло. Но мальчик решительно заявил, что отныне Юбер будет жить с ними. Тётка Грета решила не задавать лишних вопросов, но когда она повела детей мыться, то обнаружила у Юбера на горле след от верёвки и такую же содранную кожу на запястьях. Утром её муж сходил за полицмейстером, и дети всё рассказали. Тело Драхе так и не нашли, но — и это на мой взгляд самое загадочное в этой истории — объявился его адвокат. Оказывается, за полгода до этих событий Драхе составил завещание, в котором в случае своей кончины или внезапного исчезновения объявлял своим наследником маленького Вурма. При условии, что его дядя с тёткой примут Юбера в свой дом на воспитание. Поскольку «малолетние преступники» скорее были похожи на пострадавших, никаких доказательств совершённого преступления, кроме их собственных слов, не было, да и дети явно были чем-то сильно напуганы, а значит, могли ошибаться, дело за отсутствием улик закрыли. Да и чета Айхенхольцев, как вы понимаете, не особенно была заинтересована в дальнейшем расследовании. Что именно произошло в ту ночь на Белой горе, до сих пор остаётся одной из загадок Киршгассе. Мне известно больше, потому что я был другом семьи, и после смерти мужа Грета часто обращалась ко мне за помощью. Но и остальные соседи, не знающие всех обстоятельств, чувствуют, что этих двоих связывает какая-то страшная тайна…

Линде, напряжённо слушавшая рассказ Киршбаума, опустила голову и обречённо произнесла:

— Они спят в одной комнате. И там всего одна кровать.

— Да, мне это известно. С той самой ночи, как Юбер поселился в доме на Киршгассе, они всегда спали в одной кровати, держась за руки. Грета мне рассказывала.

— Да, но…

— Фройляйн Линде, я никогда не интересовался тем, что происходит в чужих спальнях, но одно могу вам сказать точно: Юбер не похож на человека, которого можно к чему-то принудить. Скорее уж это справедливо по отношению к мягкосердечному Айхенхольцу. Но если вы любите кого-то из них, то вам придётся полюбить и второго. Тут ничего не попишешь. Они как Святой Хуберт с драконом в интерпретации вашего отца: непредставимы один без другого.

* * *

Адвокату Рубинштейну вот уже в который раз разбили стекло. Юбер, подметавший осколки, рассказал об этом за завтраком. Айхенхольц навестил соседа, потом вернулся, и они с Юбером нашли какую-то фанеру, чтобы было чем забить оконный проём. Через некоторое время лавка Айхенхольца пополнилась богатой подборкой юридической литературы.

Они сидели с Юбером в рабочей комнате и беседовали за разбором только что доставленных книг, не обращая внимания на приютившуюся у подоконника Линде, которая рассматривала художественный альбом.

— Ты знаешь, я иногда думаю, хорошо было бы, чтобы они все отсюда уехали, — задумчиво произнёс патрон, разглядывая книгу без обложки, неожиданно оказавшуюся введением в кельтскую мифологию.

Юбер пожал плечами:

— Они такие же горожане, как все остальные. И в той же мере находятся под покровительством святого градозащитника.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что городу, из которого уезжают его жители, угрожает опасность. Кем бы эти горожане ни были.

— Вот я как раз и хочу сказать, что меня беспокоят участившиеся погромы. И меня беспокоят не столько те, против кого они направлены, сколько те, кто их совершает. Если киршбергцы привыкнут бить стёкла и начнут получать от этого удовольствие, что станет с ними самими?

— Да, всё верно. Но я хочу напомнить, что каждый делает свой выбор самостоятельно. За спасение своей души каждый отвечает сам. Святой защитник бережёт только город, ему важно сократить количество возможных разрушений, снизить число будущих смертей. С этой точки зрения совершенно неважно, где найдут свою смерть его жители, в самом Киршберге или за его пределами. Это к вопросу об отъезде…

— Найдут свою смерть? Что ты хочешь этим сказать?

Юбер, до этого мирно листавший книгу, закрыл её и отложил в сторону:

— Помнишь Иду Майер, которую мы с тобой дёргали за косы и, кажется, оба хотели на ней жениться? Ты ещё страшно расстроился, когда узнал, что даже когда мы вырастем, ни одному из нас этого будет сделать нельзя.

— Да, помню. Она вышла замуж за какого-то банкира и уехала с ним жить в Берлин.

— Помнишь её прекрасные волосы?

— Конечно, помню.

— Так вот я видел сон, где люди в военной форме — чужой, не нашей военной форме, вспарывали мешки, набитые такими волосами. В каждом мешке — двадцать килограммов срезанных женских волос. Всего — где-то три с половиной тысячи таких мешков. Семьдесят тонн. Это примерно сто сорок тысяч женщин, подобных Иде Майер. Всего лишь в одном из лагерей смерти.

Линде притихла на полу у подоконника, боясь шелохнуться. Когда мерный голос Юбера затих, в комнате воцарилась такая тишина, что стало слышно, как на Киршгассе стучат по мостовой каблуки случайных прохожих.

— Лагеря смерти?

— Видимо, это такие места, сооружённые для уничтожения негодного человеческого материала. Людей отравляют газами, сжигают в специально построенных печах, потом из костей делают удобрение. Пред смертью на них ставят опыты, снимают волосы для мебельных фабрик, выдирают золотые зубы, иногда — сдирают кожу, её дубят и потом из неё шьют сумки, абажуры и портмоне.

— Этого не может быть!

— Почему? — спокойно спросил Юбер.

— Нет, этого просто не может быть! — отказывался верить Айхенхольц.

— Что тебя удивляет? Массовость или сам способ?

Тот не нашёлся, что ответить.

— Последний раз на Марктплац сожгли женщину в середине XVIII века, — продолжил Юбер. — По меркам человеческой истории, это совсем недавно. А что до размеров явления, то это следствие общего индустриального развития. Если теперь с помощью прессы стало возможным внушить одновременно большому числу людей такие личные чувства, как страх и ненависть, если даже такое индивидуальное переживание, как любовь, стало, благодаря кинематографу, массовым и управляемым явлением, то логично ожидать, что и такое личное событие, как смерть, тоже должно стать массовым и организованным. Особенно, если речь идёт о жертвоприношении. Не я создавал этот мир. Это — человеческая природа.

Айхенхольц едва заметно кивнул, глядя куда-то в сторону.

— Но… скажи мне, — наконец, собрался он с мыслями. — Можно ли с этим что-то сделать? Как-то помешать этому безумию?

Юбер пожал плечами:

— Я же уже сказал, что нельзя за человека спасти его душу. По крайней мере, мы с тобой этого сделать не можем. Каждый сам выбирает, становиться ему убийцей или нет. Мы можем спасти только город…

* * *

В один из будней перед днём Святой Барбары патрон объявил выходной и предложил прогуляться на Белую гору для того, чтобы набрать к празднику веток вишни. Юбер встретил это предложение долгим внимательным взглядом, который не остался незамеченным.

— Скажи ещё, что мы никогда этого не делали! — вспылил патрон. — Так вот, делали! Когда была жива тётя Гретхен, она каждый год посылала нас за ветками. И непременно на Белую гору. Заодно Линде туда сводим. Надо же её ввести в курс дела. — Юбер на это только пожал плечами.

На Белую гору они поднялись по петляющей гравиевой дорожке, изначально предназначенной для колясок и экипажей, а теперь в выходные служившей бегунам и велосипедистам. Следуя туристическим указателям, они прошли вдоль стен древнего кельтского поселения, обследовали руины монастыря Святого Георга, заглянули в открытый для обозрения раскоп с фундаментом античного храма, обнаруженным в трансепте монастырской церкви. Прирождённый экскурсовод, Юбер без остановки рассказывал, каким образом выглядели древние постройки до разрушения: вот тут был колодец, но его в XIV веке засыпали… вот эта каменюга служила основанием алтаря, но археологи поставили её не в том месте, потому что нашли вон в том углу… вот тут находилась первая келья и огород Святого Хуберта, потом на их месте в XI веке был свинарник, а спустя столетие построили каменный странноприимный дом…

Где, в каких источниках, черпал он свое вдохновение, неизвестно, но пред глазами Линде сами собой вставали из небытия деревянные укрепления кельтов над земляными валами, крашенные деревянные балки и мраморные колонны античного портика, могучие стены с романскими арками, изрезанные суровыми лицами капители и исписанный вдоль нервюр тонкими черно-коричневыми узорами готический свод. Оказалось, что мотивы этой средневековой росписи до сих пор вдохновляют киршбергцев, а тончайшие листики и стебельки, которыми горожане украшают фахверковые дома, в народе называют «червячками».

Преодолев остатки каменной доисторической насыпи, вышли к обзорной площадке, на которой из камней разрушенного аббатства была в начале XIX века возведена башенка-бельведер, как водится, гораздо более отвечавшая современным представлениям об эпохе рыцарства, чем подлинные средневековые бурги. Под скрип ржавого флюгера, поднялись на её вершину, и Айхенхольц тут же воспользовался паузой, чтобы раскритиковать выложенный на полу осколками средневековой черепицы городской герб. Послушать его, так и крылья у чёрного в белом поле линдвурма были лишними, и аббатский посох Святого Хуберта, белый в червлёном поле — главная католическая святыня Киршберга — был изображён неправильно. Линде надоело слушать это ворчание, и она отошла к парапету, откуда отрывался вид на город, надеясь, что Юбер продолжит свою экскурсию. Но не тут-то было.

— Что ты видишь? — услышала она прямо над ухом не терпящий возражения голос.

— Киршберг.

— Киршберг?

— Ну, да… город.

— Надо же, как странно. Ты видишь Киршберг, и я вижу Киршберг. Но ты видишь город, а я вижу повешенного. Мерзкого карлика с большим брюхом, гигантской башкой и крошечными раскинутыми в разные стороны ножками. А вокруг шеи у него обернулась чёрной змеёй верёвка.

Линде присмотрелась к пятну городской застройки, зажатому между холмами и берегами реки. Выпавший за ночь снег ещё не успел растаять, и поля и сады выделялись белёсыми полосами на фоне красноватого камня и черепицы городских кварталов. Река, казавшаяся в этом время года особенно чёрной, петлёй отсекала район с торговым речным портом от Замковой горы и кварталов Старого города.

— Видишь, он танцует, — патрон взял её за плечи и наклонился к самому её уху, как бы желая удостовериться, что с высоты её роста ей видно то же самое, что и ему. — У него две ноги, одна белая, другая чёрная.

И в правду, вытянувшуюся вдоль реки белёсую полосу городского парка можно было принять за ногу, оканчивавшуюся и вовсе белой «ступнёй» городского стадиона. А протянувшийся между холмов в сторону от воды городской квартал — вторая нога — завершался чёрным пятном железнодорожных путей городского вокзала.

— Петля надета на шею, но верёвка ещё не затянулась. Одной ногой этот карлик уже в могиле, вторая застряла в небесах. Если как следует дёрнуть за правую белую ногу, то ему наступит конец. А если немного поддержать его за чёрную левую ступню, то глядишь, какое-то время он ещё провисит, болтаясь между землёй и небом.

Линде оглянулась на Юбера за помощью и возможным смыслом. Но тот, внимательно выслушав бессвязную речь патрона, кивнул и задумчиво произнёс:

— Хорошая метафора. Единственно, непонятно, как. можно одновременно быть и верёвкой, и левой ступнёй повешенного. Но оставим это на совести патрона.

— Да, оставим на совести патрона. Ибо червь он, а не человек, поношение у людей и презрение в народе[30], — с усмешкой добавил Айхенхольц, наконец выпустив Линде.

— Да уж, агнец… — вздохнул Юбер. Линде вспомнила цитату и заулыбалась, тут же удостоившись мрачного взгляда патрона.

Они спустились с башенки и направились через вишнёвую рощицу вдоль седловины горы к её второй вершине. Когда они вышли к Башне Бисмарка[31], небо стало совсем серым и внезапно разродилось дождём. Схватив Линде с двух сторон за руки, они бросились в укрытие. Снаружи башня выглядела как массивное соединение четырёх колонн с гигантской каменной чашей факела наверху, который, как уже знала Линде, ни разу с момента постройки не зажигался. Внутри обнаружилась чугунная лестница с перилами, шедшая вдоль стен, как в обычном многоквартирном доме. По сути, это была ещё одна смотровая вышка.

Айхенхольц за руку притянул к себе девушку.

— Будем учиться целоваться. Времени у нас — целый дождь.

Линде растерянно оглянулась на Юбера. Тот стоял к ним спиной, слегка покачивая чугунную кованую решётку, служившую дверью в башню. И если его что-то и волновало в этот момент, так это то, с какой скоростью срываются с чёрных перекладин водяные капли. Ну, может быть, ещё скрип дверных петель.

— Давай, — букинист прижал её к себе. — Видишь, он не против. Надо же тебе его будет чем-то впечатлить, когда вы наконец останетесь вдвоём.

Юбер медленно обернулся. С такой ангельски-блаженной улыбкой, что Линде захотелось его ударить. Они встретились глазами, и он вдруг рассмеялся.

— Всё правильно, патрон, — одобрительно молвил он, проходя мимо и поднимаясь по лестнице. — Физический контакт, как известно, укрепляет привязанность. А чем крепче привязанность, тем вернее жертва.

Айхенхольц проводил Юбера мрачным взглядом, покуда тот не скрылся на верхней площадке, потом оттолкнул от себя Линде и кинулся наверх следом. Юбера он нашёл сидящим на корточках у основания каменной чаши с подветренной стороны.

— Ты что же это, собака такая, решил наконец, с кем хочешь остаться?

— Я ничего не решаю, — ответил Юбер, глядя вниз на чёрные стволы вишен.

— Тогда что это за выходки? Мне казалось, мы с тобой обо всём договорились.

— Ну, считай, что это обычная ревность. Если тебе так легче.

— Нет, мне не легче! Так что изволь объясниться!

Юбер поднял на него глаза.

— Не забывай, что нас теперь трое, а не двое.

— Так! Вот об этом даже думать не смей! — вскипел Айхенхольц. — Даже разговаривать с ней не вздумай! Это только твоё и моё дело! Вообще не впутывай её! Ни в каком виде! Ты слышишь, что я говорю?

— Слышу, — со вздохом ответил Юбер. — Но я не об этом. Я хотел напомнить, что она теперь тоже принимает решение. Не ты один.

— Ах, вот оно что… — патрон опустился рядом с ним на корточки, достал из внутреннего кармана спички и портсигар, закурил. Потом передал папиросу Юберу, тот морщась от табачного дыма, затянулся и тут же протянул её обратно.

— В самый непредсказуемый момент она может вмешаться. А ты сам знаешь, каково это жить, когда на руках чья-то кровь. Неважно, чья. Я уж не говорю о том, что ни ты, ни я не знаем, что ей может прийти в голову. Так что не играй, пожалуйста, с её чувствами, пока всё не кончится. И потом видишь же, что ей это неприятно.

— Думаешь, может вмешаться? — вздохнул Айхенхольц. — Тогда хорошо бы, чтоб на стороне города. Иначе вообще непонятно, для чего это…

— А точно «хорошо бы»? — равнодушно спросил Юбер.

— Неужели жить не хочется? — с сарказмом поинтересовался патрон.

— Мне? Нет.

— А мне хочется! — Айхенхольц глубоко затянулся и выпустил из ноздрей прямо в дождь облако дыма, тут же растворившееся в окружающей мороси. — Мне тебе даже не передать, как хочется, И чем дальше, тем сильнее… — докурив, он хлопнул Юбера по коленке. — Ладно, пойдём вниз. Хватит ребёнка изводить. Вот уже и дождь кончается.

Когда они спустились, девушка стояла в дверном проёме у чугунной решётки и так же, как до того Юбер, внимательно смотрела на срывающиеся с неё дождевые капли.

Пройдя по широкой прогулочной тропе, которая обходила гору по кругу и носила название «Путь философов», они неожиданно свернули в сторону на едва заметную узкую тропку. Двигаясь друг за другом, они поднялись чуть выше и продвинулись вглубь обозначившейся расселины. Заваленная опавшей листвой и присыпанная снегом тропинка, петляя между разбросанных тут и там осколков скалистой породы и пробивающихся между ними деревьев, привела их к полупрозрачной рощице диких вишен. Мокрые стволы чернели на фоне красноватой стены голого скального выступа.

Небольшое пространство перед уступчатой пологой скалой было расчищено от камней, и лишь один гигантский валун с человеческий рост остался лежать у самой стенки. Слева от валуна, подобно пустой глазнице, зиял провал — загадочный Хайденлох, или «Дыра язычников», куда, если верить экспликации из городского музея, в незапамятные времена сбрасывались останки принесённых в жертву людей. Юбер ещё раз напомнил, что шахта рукотворная. Но кем и для чего она была вырыта, доподлинно неизвестно: когда на рубеже VI века до нашей эры сюда пришли кельты, она уже тут была.

Часть склона с валуном и провалом была перегорожена чугунными столбиками. Навершия их были выполнены в виде драконьих голов, сквозь зубы которых была протянута чёрная корабельная цепь. Тринадцать чёрных линдвурмов должны были служить напоминанием, что приближаться к провалу опасно для жизни. Тем не менее, Айхенхольц и Юбер привычно перешагнули через ограду и направились к валуну. Линде последовала за ними. У валуна оказалось своё романтическое название — «Каменное Око». А само место именовалось Край Света: малозаметная тропка, служившая ответвлением Пути философов, здесь заканчивалась, и дальше дороги не было.

Айхенхольц, выругавшись, плюнул в сторону камня.

— У меня такое чувство, что я здесь каждый выступ на ощупь помню, — пробормотал он. — Тебе не кажется, что камень сдвинулся? Или у меня паранойя?

— Сдвинулся, — задумчиво подтвердил Юбер. — Они всё время движутся. Вода, скапливаясь в скальных трещинах, зимой замерзает и, увеличиваясь в объёме, расширяет трещины и немного приподнимает камни. Потом, когда лёд тает, камни опускаются под своим весом, занимая немного другое положение. Глазу почти не заметно. По крайней мере, за человеческую жизнь движения не увидеть… Так что, да, патрон, — Юбер улыбнулся, — у вас именно что паранойя.

И он принялся рассказывать, как в первой половине XIX века на вершине камня была установлена статуя Святого Хуберта, но лет через тридцать она упала, и её не стали восстанавливать. А до разграбления города в XVII веке французами, тут была смешная позднеготическая беседка, опять же со Святым Хубертом…

Слушая его, Линде вскарабкалась вверх по склону, чтобы посмотреть, не осталось ли на вершине валуна чего-то, что могло бы напоминать о том времени, когда он служил постаментом.

— Осторожнее, — встревожился Айхенхольц.

— Не-не, всё в порядке, — Линде выпрямилась во весь рост, задрала голову, но ей всё равно было не видно. Едва взглянув под ноги, она шагнула вверх по склону и встала на цыпочки. Но тут камень под её левой ступнёй пошатнулся, она не удержала равновесия и, ахнув от удивления, полетела в провал.

— Линде!!!

Айхенхольц бросился к ней и успел схватить за руку. Она карабкалась, пытаясь зацепиться ногами за скалу, но стенки каменной воронки были покрыты слоем полусгнившей листвы, и нога всё время соскальзывала. Хуже того, рука начала вдруг выскальзывать из пальцев патрона, который не успел как следует захватить её кисть. До второй руки ему было никак не дотянуться, этому мешала неровность скалы.

— Юбер! Да что ж ты стоишь! Помоги!

Юбер, часто заморгав, вышел из оцепенения и кинулся на помощь. Промедление его длилось всего пару секунд, но бессильно цеплявшейся за скалу Линде и покрасневшему от напряжения патрону это мгновение показалось вечностью.

— Бледная немочь! Как можно было столько медлить?!

Вдвоём они успели вытащить девушку из провала и помогли ей встать на ноги.

— Не надо… — попыталась было возражать Линде, но патрон оттолкнул Юбера и, крепко обняв, прижал её к себе, так что она едва не задохнулась.

— Ну, какая же ты всё-таки сволочь, святой защитник! Ещё бы секунда…

— Не надо нападать на Юбера! — Линде попыталась выбраться из объятий патрона, но тот только крепче обнял её и вдруг засмеялся. Линде испуганно замерла.

— Кажется, у кого-то истерика, — с улыбкой произнёс Юбер, снова подходя к ним и обнимая их обоих.

— Это не истерика, — решительно возразил Айхенхольц, вытерев кулаком глаза и моментально взяв себя в руки. — Ох, Юбер… Какую мы глупую девку себе нашли, — зарывшись лицом в волосы Линде, прошептал он. — Это ж надо, самой броситься в Хайденлох, когда тебя об этом даже не просят!

Юбер потрепал её по волосам:

— Пойдёмте домой.

— А как же ветки? — напомнила Линда.

— Ничего, переживёт старушка Барбара. Она и не такое переживала.

И обняв девушку с двух сторон за плечи, они не спеша отправились в обратный путь.

* * *

Юбер дочитал главу, отложил книгу и ждал, когда можно будет выключить свет. Айхенхольц только что побрился, почистил щёткой пиджак и, стоя перед раскрытой дверцей платяного шкафа, мучительно выбирал галстук.

— Вурм, ну сколько можно?

— Молчи, ты в этом ничего не понимаешь.

Раздался стук в дверь.

— Кто там? — поинтересовался Айхенхольц.

Дверь открылась, и в свете прикроватной лампы они увидели Линде Шверт, с головы до ног завёрнутую в одеяло. Оба с изумлением уставились на неё. Она же уставилась на благоухающего одеколоном Айхенхольца.

— Это ещё что за явление? — спросил патрон.

— Выкуп, — глядя в пол, пробормотала она. — Тринадцать ночей…

— Что?!

Линде, потупившись, молчала. В поисках разъяснений Айхенхольц обернулся к Юберу и увидел, что тот, прикрыв лицо ладонью, трясётся от смеха. Переведя взгляд на стоящую, словно мышь в капустном листе, девушку, патрон и сам расхохотался.

— Юбер! За кого она нас держит?

— Ну, ты ж сам сказал, что ты чудовище…

Смеясь, патрон не глядя вытянул из шкафа галстук, быстрыми и точными движениями повязал его, подхватил со спинки стула пиджак и поспешил к двери. Проходя мимо Линде, он обнял её за плечи и подтолкнул в комнату, шепнув:

— Что ж ты раньше-то не сказала? А я тут, видишь, уже на свидание собрался, — и выскользнул из комнаты, закрыв за собой дверь.

Оставшись наедине с Юбером, Линде оглянулась на дверь, но с места не двинулась.

— У него что, правда, свидание?

— Ну, да. Кто-то у него там есть, о ком нам знать не положено. Но не думаю, чтобы что-то серьёзное. Так что можешь особо не переживать.

— А разве вы не…

Юбер с грустной улыбкой помотал головой:

— Это бы ничего не изменило, — он хлопнул ладонью по кровати. — Ложись. Поболтаем.

Путаясь в тяжёлых складках, Линде обошла кровать и, не отпуская одеяла из рук, как гусеница, проползла на середину постели. Юбер повернулся на бок лицом к ней.

— Когда ты понял, что ты его любишь? — спросила она его.

— В последнее наводнение. Нам тогда было четырнадцать.

— В последний Тибермаксимум?

— Да.

— Это когда погибли ваши собаки?

— Они не погибли. Он их своими руками бросил в Хайденлох. В ту самую Дыру, в которую ты чуть не свалилась.

— Своими руками?! Подожди, как такое может быть? Он же рассказывал, что они погибли из-за наводнения. У него тогда чуть ли не слёзы в глазах стояли.

— Вот-вот… Столько лет прошло, а он до сих пор не может успокоиться.

— Ничего не понимаю.

— Чтобы замирить реку, под вишнями на Белой горе нужно принести жертву. В жертву приносят дракона. Либо того, кого дракон выберет вместо себя. Кого-нибудь, кто ему очень дорог.

— Дракона?

— Угу. Понимаешь теперь, насколько неверно трактуется подвиг Святого Хуберта? — и, видя, что Линде смотрит на него с ужасом, Юбер улыбнулся своей ангельской улыбкой, — Но в этот раз так не будет, — без улыбки продолжил он. — Я дал себе тогда зарок, что в следующее наводнение дракон одолеет. Я возненавидел этот город, когда увидел, как он рыдает… из-за каких-то щенков! У доктора Драхе, с которым я жил до десяти лет, были собаки, и суки довольно часто щенились. Топить кутят для меня было обычным делом. Мне в голову не могло прийти, что можно так убиваться. Я знал, что он к ним сильно привязан, поэтому и предложил ему пожертвовать ими. Но мне в голову не могло прийти, что это будет так страшно. Там больше ста метров, и когда они туда упали, наверняка, сразу погибли. Но он чуть сам не бросился вслед за ними. Всё уверял меня, что слышит, как они воют, а значит, живы, и ещё можно что-то сделать… Ему несколько дней после этого слышалось, как они воют… А когда он сказал мне, прямо там, на горе, как он меня ненавидит и что никогда мне этого не простит… я понял, что пойду на всё что угодно, лишь бы в следующий раз он остался жить, а я бы ушёл вместо него под гору… Так что можешь за него не бояться.

— Но для этого ему придётся бросить туда тебя?

— Не велика потеря. Город, правда, лишится части своих построек. Но они уже столько столетий всем мозолят глаза, что можно и не расстраиваться.

— Будет такое сильное наводнение?

— Нет, бомбёжка.

— Ещё одна война?!

— Ну, все её так хотят…

— Какой ужас.

— Ужас не ужас, а война — такое же обычное дело, как и наводнения. Люди к ней, в принципе, привычны.

— Но он никогда не пойдёт на это! Не знаю, может, я опять чего-то не понимаю, но мне кажется, что он тебя очень любит. Он даже поединка с тобой не будет устраивать.

— Ничего, разлюбит, — и Юбер, снова улыбнувшись, тронул её правую бровь и ласковым жестом провёл по ней пальцем.

«Обещай не ходить с Юбером на Белую гору», — вспомнились ей слова патрона.

— Я буду приманкой?

— Например… Обещаю тебе, что с тобой ничего не случится, если ты пообещаешь мне, что останешься с ним и будешь о нём заботиться.

— Мне надо подумать, — прошептала она.

— Подумай. Если не хочешь сделать это ради него, сделай это, пожалуйста, для меня. И ему — ни слова. Договорились?

Превозмогая страх, Линде кивнула.

— Ну, вот и хорошо. А теперь давай спать.

Он обнял её, и она, действительно, вскоре уснула. Очевидно, Юбер, как и всякое волшебное существо, обладал своим даром убеждения.

* * *

Через несколько дней Айхенхольц читал, лёжа в постели, когда дверь приоткрылась, и на пороге возникла Линде, закутанная в одеяло. Вошла и уставилась на пустую половину кровати.

— А где Юбер?

Патрон пожал плечами.

— Откуда я знаю. Меня его личная жизнь не интересует.

— У Юбера есть личная жизнь?

— А почему нет?

— Мне казалось, что это только вы по ночам гуляете.

Патрон усмехнулся:

— Уже не гуляю. В отставку выгнали.

Линде шмыгнула носом, решительно влезла на кровать, подползла вплотную к нему, уткнулась носом в плечо и заплакала. Ему ничего не осталось, как повернуться к ней и обнять.

— Поцелуй меня, пожалуйста.

— Что? — не поверил услышанному Айхенхольц.

— Меня никто никогда не целовал, — расслышал он сквозь судорожные всхлипы. — Ни разу в жизни… А я так и не узнаю… Не узнаю, что это такое.

— Линда, да что с тобой?

— Он… он… он не хочет… не хочет, чтобы ты умер…

— Ах, вот оно что…

И вдруг внезапная догадка обожгла его:

— Эй, ты чего удумала?! Ты что, помирать из-за нас собралась? Линде, глупая! Не смей даже думать об этом! Ты что? Я тебе запрещаю, слышишь! Юбер — вообще не человек, чтобы за него помирать! А уж тем более из-за каких-то там его чувств…

Рыдания стихли, а через некоторое время Линде подняла голову:

— Не человек?

— Конечно не человек! Какой человек способен в деталях помнить всю городскую историю Киршберга? Да еще видеть во снах будущее?

— А ты? — шмыгнув носом, спросила она.

— Я — вообще чудовище! Меня тем более жалеть не стоит…

— А я?

— Ох… А ты, Линде, извини — глупое чучело, которое лезет, куда не просят.

— А зачем же вы тогда меня к себе взяли?

— Зачем-зачем… Затем, чтобы с Юбером кто-то остался. На вот, платок возьми.

Она громко высморкалась.

— А зачем я Юберу? Чтобы стать следующим чудовищем?

— Да… Но это, надеюсь, будет ещё нескоро.

— А если я откажусь?

— Попробуй, — со вздохом ответил патрон, потом прижал ее к себе. — Помнишь, я тебе говорил, чтобы ты уезжала из города? Надо было уехать тогда… Если у тебя есть силы всё бросить, собирайся и уезжай. И никогда больше не появляйся в Киршберге. Здешняя сказка замешана на крови. Я понятия не имею, почему Юбер тебя выбрал, как когда-то выбрал меня. Но я знаю одно: если его полюбишь, разлюбить уже невозможно, что бы эта светлая сволочь ни сделала.

— Так и есть, — тихо вздохнула она.

— Ну, видишь, значит, мы с тобой в одной лодке. Не надо спешить вперёд меня. Ещё успеешь, — он погладил её по голове, уткнулся лицом в её волосы и поцеловал в макушку. — Давай спать, малыш. — Линде ничего не сказала, лишь размазала рукой по лицу слёзы, прижалась к нему и вроде бы через какое-то время заснула.

Посреди ночи явился Юбер. Не зажигая света, разделся и ничком упал на кровать.

— Осторожно, — шёпотом предупредил Айхенхольц. — Тут у нас гусеничка в липовом листочке.

— О, фройляйн Линде у нас сегодня не просто Шверт, а Меч Тристана[32]!

— Ты что, пьян?

— А то! Трезвым бы я никуда не пошёл. Зато мне сегодня сказали, что я земное воплощение Бальдера[33].

Патрон усмехнулся.

— Ну, что-то, безусловно, есть. Но я-то уж точно не Локи[34].

— Да, не стоит продолжать ассоциации, а то, глядишь, папаша Киршбаум окажется слишком важной персоной[35]. Но ты знаешь, я вдруг понял, что ни разу в жизни не умирал от старости, — зевнув, добавил Юбер.

Айхенхольц тихо рассмеялся.

— Можно подумать, кто-то из живущих может сказать о себе иное.

— Да, но мало кто может похвастаться такой привычкой к умиранию.

— Что, не так часто везёт, как хотелось бы?

— Ну, знаешь, страх смерти — дело такое… в самый последний момент далеко не все выбирают город.

— А если кто-то не захочет умирать, но при этом и не захочет становиться убийцей?

— О, ты думаешь, я знаю, что такое милосердие, — усмехнулся Юбер. — Нет, если кто-то не захочет умирать, ему придётся убить меня.

Через какое-то время, видя, что Айхенхольц молчит, он перевернулся на спину и продолжил уже серьёзным тоном:

— Так что подумай, Вурм. Подумай ещё раз. От твоего выбора зависит, окажется ли в будущем на твоём месте Линде Шверт. Гора, как и я, всеядна, ей всё равно, какого пола дракон.

— У тебя раньше были девушки?

— Конечно, были. Женщин проще соблазнить чувством долга. Но, знаешь, с ними морока. Иногда нежданно-негаданно у них обнаруживается спаситель.

— Как в последний раз?

Юбер замолчал. Айхенхольц видел, как в полоске лунного света из-за неплотно закрытых штор поблёскивают его глаза, обращённые к потолку.

— Что-нибудь помнишь с того раза?

Юбер кивнул.

— Ты ведь неслучайно попал к Драхе?

Он помотал головой.

— Расскажи.

Юбер молчал, но Айхенхольц терпеливо ждал и наконец дождался:

— У него была жена. Лет на тридцать моложе его. Мы с ней любили друг друга. И когда я понял, что будет оползень, я предложил ей вместе покончить с жизнью — вдвоём спрыгнуть в Дыру. Она согласилась, мы назначили день и час. Я ждал её, но она не пришла, вместо неё явился сам Драхе. Мы сцепились, но ему под руку попался камень, и он размозжил мне голову. Труп, естественно, сбросил в Дыру, чтобы скрыть следы преступления.

— Ну, прям, как мы…

— Да, это древний языческий способ. Чтобы мозги и кровь попали на вишнёвые побеги. Меч — это уже средневековое изобретение.

— Но что стало с ней? Я правильно понимаю, что после твоей смерти она оказалась беременной?

Юбер кивнул.

— И что с ней стало потом?

— Не знаю, — выдохнул Юбер. — Драхе никогда о ней не упоминал. Хотя на кладбище прибирать могилу мы с ним, я помню, ходили. Наверное, умерла при родах.

— А кто подкинул младенца?

— Да он же, скорее всего, и подкинул. Или кто-то, кому он поручил — повитуха там или кормилица. Потому что записка была точно его. Его стиль — не мог не обыграть свою фамилию: Дракон, побеждённый Святым.

— «Побеждённый», потому что не смог убить тебя сразу?

— Нет, не думаю, чтобы он собирался убивать младенца. Он же даже из приюта меня потом забрал. Растил, заботился. Хотя взрослые, я сейчас думаю, прекрасно понимали, чей я ребёнок. Поэтому мы почти и не бывали с ним в городе.

— А потом внезапно «сошёл с ума»?

— Нет… Просто в десять лет у меня пробудились воспоминания. Как раз перед очередным подъёмом воды. Он сначала подумал, что меня специально подговорили, чтобы отравить ему жизнь. Но когда я, десятилетний ребёнок, принялся рассказывать ему о его жене, причём такие вещи, которых, кроме него, не мог знать никто, он понял, что всё серьёзно. Ну, и в очередной раз решил избавить от меня город.

— Скажи, а если бы она пришла… Ты бы прыгнул с ней вместе?

— Только, если бы она меня столкнула. Я не могу убить себя сам.

— Но ты пытался её на это подговорить. А потом зачем-то, не имея возможности самому разобраться с Драхе, открылся ему, дал связать себя и, как пасхального агнца, привести на гору. Ведь я мог тогда не успеть… Почему?

— Нет, они оба знали, что городу угрожает опасность и что для того, чтобы его спасти, надо убить дракона. Так что это был их собственный выбор. Ведь когда Драхе убил меня, я ему перед этим тоже всё рассказал. Он на меня потому и набросился, что я наврал ему, будто собирался принести в жертву его жену.

— Юбер… Почему?

Юбер повернул к нему полные слёз глаза:

— Вурм, я уже говорил тебе, что не хочу жить… И очень давно.

Патрон протянул руку через голову девушки, погладил его по волосам, а потом вдруг крепко схватил за загривок.

— Ага, — сказал он, — только я помню, как ты рыдал тогда на груди этого мёртвого мерзавца. Так что не надо мне врать, что тебе жить не хочется. Дело в другом. Но на этот раз у тебя ничего не выйдет: я уже всё решил. И не смей впутывать в это дело Линде! По крайней мере, на этот раз…

* * *

Наступила весна, пора поэтов и влюблённых. В Киршберге это означает, что даже те немногие, кто весь остальной год относились к любви и поэзии со скептицизмом, не выдерживают и проникаются общим настроением. Любопытные киршбергцы, которые всё лето, осень и зиму гадали, чем же разрешится любовный треугольник в букинистической лавке на Киршгассе, получили новый повод для пересудов. В последний день апреля, когда в окружающих город садах и рощах расцвели деревья, а Белая гора действительно стала белой, в один из будних дней, утром, в Хубертскирхе состоялось венчание, на котором не было ни родственников, ни специально приглашённых гостей. Свидетелями были Юбер и Киршбаум. По завершении обряда, Киршбаум надолго задержал в своих крупных ладонях руку невесты и сказал ей с ласковой улыбкой:

— Фрау Айхенхольц, я верю, что вы станете настоящей хозяйкой и не позволите мальчикам больше ссориться.

Юбер расцеловал её в обе щеки с самой хулиганской улыбкой, на какую только был способен, прибавив при этом:

— Мадам патронесса…

Молодая супружеская пара тут же обменялась мрачными взглядами, но с их стороны так и не было произнесено ни слова. Прямо из церкви букинист отправил жену и Юбера домой, а сам навестил адвоката. Ночью, ложась в постель, тот не утерпел и проговорился жене:

— Вот что любовь-то с деловым человеком делает…

Ей этого намёка оказалось вполне достаточно, чтобы понять: в день своей свадьбы книготорговец озаботился составлением завещания, по которому, в случае своей кончины или внезапного исчезновения, передавал всё свое имущество молодой супруге.

Нанеся ещё несколько деловых визитов, Айхенхольц купил билет на фуникулёр и остаток дня провёл, гуляя среди цветущих вишен и черешен, то и дело выходя на обзорные площадки, чтобы окинуть взором город, замок, мосты и возвышающуюся на другом берегу реки Белую гору. Когда он вернулся домой, то застал своего работника и молодую жену, увлечённо играющими в карты на щелбаны. Линде очень смешно жмурилась и морщила нос, подставляясь под длинные белые пальцы Юбера. Она так и не сняла с себя белое подвенечное платье и в этом наряде с торчащей во все стороны фатой выглядела за этим занятием особенно забавно. Юбер смеялся, щёлкал её по носу почти что ласково, но каждый раз она очень сосредоточенно готовилась к наказанию. На кухне всех ожидал большой вишнёвый пирог, присланный Киршбаумом, а в лавке — несколько букетов цветов и куча поздравительных открыток, которые нанесли за день постоянные покупатели, не дожидаясь, пока они дойдут по почте. На столе во внутренней комнате, где Линде с Юбером соорудили праздничный ужин, стояла, посреди всего прочего, коробка с надписью «Для фрау Айхенхольц» — свадебный подарок всё того же Киршбаума.

— Ну, вскрывайте, — прервав их веселье, проворчал новоиспечённый муж.

Там оказались три чашки без ручек, выточенные из яшмы и напоминавшие формой те, в которых у Айхенхольца подавали кофе.

— Н-да… — задумчиво изрёк патрон. — Любопытное представление у нашего соседа о нашей будущей семейной жизни. А это что?

В коробке, кроме каменных чашек, завёрнутых в бумагу, оказалась ещё одна вещь — глиняная свистулька в виде пузатого дракончика-линдвурма с нарисованными по бокам лапками и крохотными крылышками — вроде тех безделушек, что охотно раскупались туристами. Айхенхольц повертел вещицу в руках, сунул в рот и, разумеется, тут же свистнул. Юбер с опозданием заткнул уши:

— Патрон! Вы зачем женились?! Чтобы в детство впадать? Думайте, что творите!

— У меня теперь жена, вот пускай за меня и думает.

— Сейчас же отдайте сюда! Это мне подарили! — Линде забрала свистульку.

— Вот, пожалуйста, уже думает! Просто рай на земле. Так что, Юбер, женись скорее, человеком себя почувствуешь.

— Не ссорьтесь, — строго сказала Линде, вытирая отобранную свистульку салфеткой.

— Как видишь, я в том же раю, — резонно заметил Юбер. — Можно и не жениться.

Потом они долго ужинали, пили из подаренных чашек вино, ели киршбаумский штрудель и играли в тройные шахматы, одновременно придумывая книжные названия, а к ним — сюжеты. В какой-то момент Линде прямо на диване заснула. Айхенхольц накрыл её пледом, и они с Юбером ещё какое-то время разговаривали вполголоса, вспоминая забавные случаи из истории книготорговли.

Внезапно на чём-то запнувшись, Айхенхольц попросил взглядом прощения, сел к столу и принялся писать письмо. Юбер переставил свой стул поближе к дивану и, опершись подбородком о спинку, долго глядел на юную фрау Айхенхольц.

— У неё такое ангельское лицо, когда она спит, — не отрывая взгляда, тихо сказал он. — Кажется, вот так бы вечно сидел и смотрел.

— Ещё насмотришься, — вздохнул патрон.

— Ты так уверен в этом…

— Уверен, — ответил тот и продолжил писать.

Писал он Линде. Писал про то, как ему жаль, что он не встретился с ней в другом месте и в другое время. Про то, какая она славная и замечательная, и что другой такой в этом старом дряхлом городе нет и, пожалуй, за всю его долгую историю не было. Всячески желал ей быть счастливой, несмотря ни на что. В очередной раз безо всякой надежды уговаривал её всё бросить, забыть и уехать из Киршберга. И тут же принимался подробно расписывать, что и как ей следует предпринять для сохранения книготорговли на Киршгассе, какие у Юбера могут быть проблемы с его беспигментной кожей, как важно следить за тем, чтобы он не выходил подолгу на открытое солнце без шляпы, и что делать, если всё-таки будут ожоги, как при этом важно следить за тем, чтобы он правильно питался, и что, самое главное, ей не стоит обращать внимания на его показное равнодушие и мнимую самостоятельность, потому что на самом деле Юбер — совершенное дитя и не может жить один.

Закончив, он свернул исписанные листы в несколько раз и сунул вместе с авторучкой в карман пиджака. Потом взял на руки крепко спящую Линде. Вместе с Юбером они поднялись в её комнату, где и уложили её в постель прямо в подвенечном платье и фате, накрыв одеялом. Потом они сварили и выпили кофе, доели остывший ужин, повспоминали истории из детства и их совместной жизни на Киршгассе. В какой-то момент Айхенхольц посмотрел на часы и сказал:

— Пора.

Юбер согласно кивнул. Они поднялись к Линде в комнату и по очереди поцеловали её. Потом Айхенхольц сходил за будильником и завёл его на пять утра, примерное время рассвета. Под будильник он положил сложенное письмо, поверх которого написал: «Линде, беги к Хайденлох, нужно спасти Юбера. Ключ в почтовом ящике». После этого он зашёл в кабинет, отпёр небольшим ключиком ящик в столе и достал револьвер с патронами. Из другого ящика достал заранее приготовленные верёвки. Подумав, взял охотничий нож. Револьвер положил в карман пиджака, остальное завернул в бумагу и уже внизу сунул в карман плаща. Юбер ничего не сказал. Только когда они вышли в переулок и Айхенхольц запер дверь, опустив ключ в прорезь для почты, отстранён но спросил:

— Не боишься?

— Боюсь, — честно признался тот. — Потому и иду.

Больше до самой Дыры они не разговаривали.

* * *

Когда подошли к каменному лику с пустым провалом вместо правого глаза, Айхенхольц достал из кармана плаща свёрток, вынул из него нож и принялся распутывать вывалившиеся оттуда верёвки. Юбер протянул ему руки.

— Нет, не так, — Айхенхольц отвёл его к последнему чугунному столбику заграждения за Каменным Оком и поставил на колени лицом к Дыре.

Юбер послушно повиновался, заложив руки за спину. Айхенхольц крепко, но стараясь не пережимать сосуды, связал ему запястья и прикрутил к дереву вишни, так что Юбер не мог ни встать, ни повернуться — только стоять или сидеть на коленях.

— Да, под вишней — самое то, — одобрил Юбер. — Ну, что? Рассказать тебе, чем мы занимались в твоё отсутствие? Со всеми интимными подробностями?

— Не надо, — тем не менее, Айхенхольд затянул узел покрепче, так что Юбер даже охнул, так ему пришлось выгнуться.

— Отчего же «не надо»? — не унимался он. — Неужели не хочется узнать напоследок горькую правду о том, с кем прожил столько лет вместе?

— Не надо, потому что ты не умеешь врать. А без толку наговаривать на себя и на Линде незачем. Всё равно своего не добьёшься.

— Не добьюсь? — азартно поинтересовался Юбер.

— Нет, — по-прежнему стоя на коленях рядом с Юбером, Айхенхольд достал из кармана револьвер и принялся его заряжать. — Говоришь, мозги должны на стволы вишни брызнуть?

— Ага, — с тем же азартом в глазах подтвердил тот.

— Очень хорошо…

Протянув руку назад, Айхенхольд положил на землю охотничий нож, но так, чтобы пленник не мог до него дотянуться. Потом всё так же с револьвером в правой руке, левой обнял Юбера за шею и прижался лбом к его голове.

— Никогда никого у меня не было дороже и ближе, чем ты. И нет. Поэтому слушай меня внимательно. Небо уже светлеет, значит, где-то примерно через час сюда придёт Линде. Я ей оставил записку и завёл будильник. Она тебя освободит.

— Нет… — в ужасе прошептал Юбер, до которого только сейчас дошло, как его обманули.

— Я сказал, она тебя освободит. Нож лежит перед тобой. Пожалуйста, береги её.

Айхенхольд встал и направился к Хайденлох.

— Вурм… Нет… Не делай этого!..

Но тот шёл, не оборачиваясь.

— Вурм! Ну, правда же! — Юбер залился слезами. — Она на самом деле тебя любит! Ты слышишь, что я говорю? Ты должен вернуться к ней! Вурм, ты обязан! Ты ведь даже уже женился… Она ждёт тебя! Тебя, а не меня!

Айхенхольд взобрался на скалистый склон, повернулся и встал спиной к провалу. Со слезами в глазах, он поднял револьвер и приставил его к виску.

— Вурм, не делай этого! Пожалуйста! — обливаясь слезами, завопил Юбер.

Тот вытер левой рукой глаза, глубоко вздохнул.

— Прощай, Юбер. Не поминай лихом.

Юбер рванулся, но верёвки не дали ему даже подняться на ноги, и он разразился рыданиями. И тут сквозь предутреннюю возню и заливистое стрекотание птиц раздался знакомый свист. Пронзительный свист глиняной свистульки. Юбер прекратил рыдать и поднял голову. Айхенхольц обернулся.

— Сейчас же остановись и опусти руку! Иначе я буду стрелять в Юбера!

Айхенхольц опустил револьвер.

— Линде, какого чёрта!

— А теперь медленно… слышишь!.. медленно отойди от Хайденлох.

Он отступил на шаг от Дыры, развернулся и в изумлении уставился на вышедшую из кустов Линде в испачканном подвенечном наряде с дамским револьвером в руке. И она действительно целилась в Юбера. И с каждым шагом подходила к нему всё ближе, уверенно ступая по камням в своих мальчишеских ботинках.

— А теперь вытряхни из барабана патроны. Причём так, чтобы я видела, — она скользнула взглядом в его сторону. — Предупреждаю, я умею стрелять. Мой отец был лучшим стрелком Киршберга. Он меня научил.

— Вурм, делай, что она говорит! — крикнул Юбер. — Отойди от Дыры!

— Я сказала «патроны»! И ещё шаг вниз от провала.

— Что, и рука не дрогнет? — рискнул спросить Айхенхольц, но вдруг увидел, как сжались её челюсти и расширились ноздри.

— Священная вишнёвая роща, говорите… — раздался выстрел. Пуля чиркнула по древесному стволу в трёх дюймах от головы Юбера. Айхенхольц вздрогнул, побледнел. Отступил на шаг вниз по склону и высыпал под ноги из барабана патроны.

— А теперь брось револьвер в Хайденлох!

— Вообще-то это подарок дяди…

— Ладно, кидай в сторону, потом подберём.

Линде подошла к Юберу уже совсем близко. Но тот не обращал на неё внимания, по-прежнему не сводя глаз с Айхенхольца.

— Мне выстрелить ещё раз? — щёлкнул взводимый курок. Айхенхольц отбросил револьвер. Линде подскочила к Юберу и приставила дуло к его макушке.

— Ещё три шага вниз от Дыры.

— Линде, я тебя умоляю. Слышишь! Не смей трогать Юбера! — Айхенхольц ступил на площадку и сделал несколько шагов в их сторону вдоль чёрной цепи заграждения.

— Линде, стреляй! — прошептал Юбер. — Стреляй же! Если я буду мёртв, ему не будет смысла убивать себя. Очень прошу тебя, сделай это!

Линде отступила на шаг назад.

— Ну, же! Стреляй! — Юбер зажмурился.

Раздался выстрел. Айхенхольц охнул от удивления и упал. Юбер открыл глаза.

— Вурм!!! — завопил он.

Рванулся вперёд, но верёвки опять его удержали, и он беспомощно повис на них, содрогаясь в громких рыданиях.

— Чёрт! — неожиданно послышался возмущённый голос. — Юбер, она меня подстрелила!

Юбер ахнул и снова дёрнулся, чтобы встать — снова ничего не вышло.

— Линде, развяжи меня! Ты слышала, он жив!

— Ну, еще бы…

Щёлкнул взводимый курок, и дуло револьвера упёрлось в голову Юбера.

— А теперь ты слушай меня, святой защитник. Отныне твоё время кончилось.

— Линде, остановись! — завопил Айхенхольц. — Этим ты ничего не изменишь! Только сделаешь хуже городу!

— Плевать на город. Он заслужил это.

— Линде!!!

— Ты хочешь, чтобы он умер? — спросила она Юбера.

Тот, с ужасом глядя ей в глаза, замотал головой: «Нет!» Сейчас, весь в слезах, с распухшими красными носом, глазами и ртом, со вздувшимися на лбу и на шее венами, со спутанными волосами, он, и вправду, стал похож на какую-то бледную личинку.

— Тогда делай, что я говорю. Я развяжу тебя, ты его перевяжешь и отнесёшь домой. И мы вызовем врача.

Юбер энергично закивал.

— И ты никогда… слышишь!., никогда больше не будешь никого призывать к убийству или к смерти ради спасения отечества. Слышишь? Никогда!

Юбер оторопело уставился на неё, словно не понимая.

— Линде, он спасает город уже две с половиной тысячи лет! — крикнул Айхенхольц.

— И что? Давность традиции служит ей оправданием? Ты что, тоже не понимаешь, насколько порочен этот ваш ритуал? — она оглянулась на притихшего под дулом пистолета Юбера. — Бы что, оба не понимаете? Если всё время отводить наводнения, киршбергцы так никогда ничему не научатся. Они должны строить защитные сооружения и прогнозировать паводки. Они должны договариваться с соседями, живущими вверх по реке. Должны организовать общую систему предупреждения катастроф. Они никогда этому не научатся, пока вы решаете за них: жить Киршбергу или погибнуть. Пусть самостоятельно решают свою судьбу! Сами же говорите, что вы не спасаете души и каждый должен сам отвечать за себя! Вот пусть и учатся отвечать! И пусть бомбят этот город, если его жители не способны понять, кто их настоящий враг! Если сегодня киршбергцы готовы бить витрины другим киршбергцам и никак этому не противодействуют, то пусть будут готовы, что завтра придёт кто-то другой и разрушит их собственный дом.

Дракон и драконоборец молчали.

— Всё, хватит! Жертвоприношений больше не будет. И без того уже это безумие длилось слишком долго. Вы оба сейчас поклянётесь мне самым дорогим, что у вас есть, что отныне с этим покончено! Иначе… — тут Линде не выдержала и разразилась слезами. — Иначе я застрелю сначала тебя, а потом тебя! А после пойду и сдамся в полицию! И вы оба будете гнить на городском кладбище, и ни один из вас не попадёт внутрь Горы. Попробуй тогда возродиться, ты, галльский аполлонишка! — она разрыдалась и принялась размазывать по лицу слёзы той самой рукой, в которой был револьвер.

— Линде! — умоляюще простонал Айхенхольц, пытаясь подняться хотя бы на руку. — Линде, ну что ты делаешь!

— Вурм! Ну, сделай хоть что-нибудь! Я не могу видеть, как она рыдает!

— Линде, я всё ещё истекаю кровью, и у меня, кажется, сломана рука! — напомнил о себе Айхенхольц.

— А ты… — вскинулась она, обернувшись к мужу. — А ты только попробуй ещё когда-нибудь меня бросить. После того, как женился… после того, как написал всё вот это! — и она рывком вытащила из-за выреза платья его прощальное письмо.

— У неё заряженный револьвер, с ней нельзя спорить, — напомнил Юбер.

— Да, это аргумент, — согласился Айхенхольц.

— Знаете, вы кто? — гневно воскликнула Линде. — Вы два придурка!

Юбер с готовностью закивал.

— Что ты решил? — спросила она упавшим голосом.

— Линдочка, я всё понял, — тихо ответил он. — Ты абсолютно права. Стоило дожить до двадцатого века, чтобы это услышать.

— Юбер, если ты способен полюбить кого-то из людей, научись и к другим относиться с доверием. Понимаешь?

— Ты права, — ещё раз кивнул он. — А теперь развяжи меня, пожалуйста, а то он, и в правду, истечёт кровью. Если боишься, можешь держать меня на мушке, пока мы не покинем Белую гору, — и Юбер устало улыбнулся. Она кивнула, подобрала лежавший в траве охотничий нож и перерезала верёвки.

* * *

Как оказалось, Юбер умел, если нужно, двигаться быстро. Не обращая ни малейшего внимания на нацеленное на него оружие, он перепрыгнул через цепь и кинулся к Айхенхольцу, Оглядел его, бросился обратно к Линде, схватил охотничий нож, метнувшись обратно, надрезал штанину и осмотрел рану. Скинул с себя куртку со свитером, стянул через голову рубашку.

— Ох, Юбер, на ком мы женились… — простонал Айхенхольц.

— Это ты женился, а не я, — сияя от счастья, Юбер в одной манке быстрыми и точными движениями рвал рубашку на длинные полосы.

— И всё-таки, несмотря на всё приведённые нам резоны… А-ай! Юбер, у меня, кажется, ещё и ребро сломано… Так вот, невзирая на восхищение красотой и скоростью проведённой операции, я бы не хотел дожить до того времени, когда нами будут командовать женщины…

— Не доживём, не доживём, — подмигнул ему Юбер, наклоняясь над ним, чтобы перевязать рану.

— Даже если умрём от старости?

— Да! Это я тебе гарантирую!

Юбер перевязал рану на ноге, потом соорудил для повреждённой руки шину из срезанных вишнёвых веток. Айхенхольц стонал и жаловался на жизнь, пока его высвобождали из плаща.

— Ох, Линде, Меч Карающий…

— Линде, снимай юбку, — прервал его причитания Юбер.

Она отложила револьвер и сняла из-под шёлкового платья пару нижних юбок. Юбер и их порвал на бинты. После этого он присел перед Линдой на колени и умоляюще посмотрел ей в глаза.

— Я не смогу его донести.

— А как же быть?

— Ну… придётся сделать носилки и нести его вдвоём.

Линде нахмурилась.

— Это значит, что тебе придётся убрать револьвер, — пояснил Юбер.

— Вы мне, между прочим, так и не поклялись, — с обидой в голосе напомнила она.

— Патрон, мы клянёмся?

— Клянёмся-клянёмся… Убери револьвер, Линде.

— И чем же вы клянётесь?

Они переглянулись.

— Так мы тебе и сказали!

— Ну и не надо… — обидевшись, пробурчала Линде. — Всё равно вы оба противные дураки. — Шмыгнув носом, она вынула из револьвера патроны. Потом встала, подобрала второй револьвер и заткнула их оба за пояс своего подвенечного платья.

Юбер нарезал жердей и, натянув на них плащ патрона и нижнюю юбку Линды, соорудил носилки. Начался длинный путь вниз. Юбер шёл впереди, Линде, облачённая поверх платья и торчавшей во все стороны разорванной фаты в куртку Юбера, из-за разницы в росте тащила носилки сзади.

— «Философский путь», — мрачно комментировал их дорогу патрон. — Тридцать три поворота до города!

Обзорная тропа, носившая это название, по счастью, отличалась не только извилистостью. Расставленные вдоль неё деревянные скамейки, на которые можно было возлагать носилки с раненым, оказались весьма кстати. Так, с остановками и передышками, они добрались до начала Пути философов, где уже начиналась, вернее, заканчивалась Бергштрассе. Здесь Юбер заявил, что оставит их, чтобы найти автомобиль.

— Вот-вот, — проворчал патрон, — А уже к вечеру все в Киршберге будут обсуждать, как на следующее утро после свадьбы Айхенхольц стрелялся с Лесеном из-за своей молодой жены.

— Пусть попробуют. А я расскажу, что на самом деле это мы с тобой стрелялись из-за Юбера.

Тот удивлённо оглянулся на них:

— Из-за Юбера? Вообще-то, по-хорошему, стрелялись из-за патрона.

— И единственный выстрел был почему-то произведён в меня, — с усмешкой прокомментировал тот.

Как только они остались одни, от его балагурства не осталось и следа. С мрачным и задумчивым выражением, он лежал на садовой скамейке, голова его покоилась на коленях Линде, прямо под «дуэльными» пистолетами, торчащими из-под её белого шёлкового пояса.

— Как ты там оказалась так вовремя?

— Ну, ты же оставил мне записку и завёл будильник.

— Будильник? Линде, я завёл его на пять часов!

— А-а… — рассмеялась она. — Всё понятно, это будильник, по которому встаёт Юбер. Эти часы минут на сорок спешат.

— Почему? — изумился патрон.

— Ну, он не любит вставать слишком рано. Поэтому ставит время так, как будто у него короткие волосы, и потом целый час моется и расчёсывается.

— Откуда ты знаешь? — ревниво спросил патрон.

— Ну, я же в лавке работаю. И не дрыхну до десяти.

— Понятно… Значит, этот чёртов будильник я заводил, уже совсем ничего не соображая… А ты, получается, примчалась спасать Юбера.

— Ну, ведь спасли же!

— Спасли… — вздохнул Айхенхольц.

Юбер вернулся на автомобиле и с врачом. Раненого осмотрели, перевезли на Киршгассе и там же, в спальне, быстро прооперировали, чтобы не сообщать в полицию. Когда хирург, настоятельно потребовав не тревожить больного, ушёл, все трое снова собрались в одной комнате. Внезапно раздался звонок в дверь.

— Никого сегодня не принимаем. Лавка древностей закрыта на переучёт, — раздражённо сказал Айхенхольц. Юбер вышел, и он снова погрустнел. Линде сидела рядом, всё в том же изодранном и измазанном зеленью подвенечном платье, хотя уже без фаты, пистолетов и башмаков. Из-за неглубокого выреза она выудила скомканные листки.

— Скажи, а ты это всё всерьёз написал? Не про Юбера, а… про меня.

— Всерьёз… — со вздохом ответил он, глядя в сторону.

— Ну, да, ты же ведь думал, что мы больше не увидимся и надо что-то сказать хорошее на прощанье. Сейчас, наверное, это всё не имеет значения…

— Линдe!.. — перебил он её. — Ну, почему ты такая глупая?!

— Я?

— Да, ты! Ты рисуешь портреты совершенно незнакомых тебе людей — и всем сразу ясно, кто к кому как относится. Почему же ты про меня до сих пор ничего не можешь понять?

— Ну… — она отвернулась, и патрон увидел, как на одеяло упали одна за другой две капли. — Я же ведь, правда, некрасивая…

— А ну, иди сюда!.. Ох, что же мне за дурёха-то досталась…

Линде подползла к нему, и он прижал её к себе здоровой рукой.

— Чтоб я вообще ни разу… слышишь!.. Ни разу от тебя этой глупости больше не слышал. Поняла?

Она, всхлипнув, кивнула. Не успели они поцеловаться, как в комнату вошёл сияющий Юбер. В руке у него было письмо, которое он тут же, не смущаясь прерванной сценой, продемонстрировал.

— Что это? — не понял Айхенхольц. — Письмо без обратного адреса?

— Ага. От Киршбаума!

— И что же он пишет?

— Он пишет: «Мальчики, рад за вас, что вы, наконец-то, пришли к правильному решению. Всячески поддерживая его, я, со своей стороны, чувствую излишним оставаться на своём посту. Пора бы киршбергцам, и в правду, научиться делать какие-то выводы самостоятельно. Сколько мы их оберегали! Линде, девочка, береги их обоих! Вам ещё многому предстоит научиться у людей. Не думайте, что вы чем-то их лучше или хуже. Просто у вас всё ещё впереди. Навсегда с вами прощаюсь. Кофейню в случае своего безвременного исчезновения я завещал Юберу. Мой поверенный найдёт его сам».

— Ого! И как это понимать?

— Тут ещё есть подпись: «Искренне ваш Q.»

— То самое загадочное Q.? Автор «Похищения Эго»! — воскликнула Линде.

— А это точно Киршбаум? — засомневался Айхенхольц.

— На, смотри, эксперт! Это его почерк, — Юбер протянул листок с конвертом. Айхенхольц деланно вздохнул, но ничего не ответил. Вместо этого поинтересовался:

— А кто-нибудь помнит, как зовут Киршбаума?

Юбер от изумления раскрыл рот.

— Я не помню…

— И ты не помнишь?

— Этого не может быть! Но я, действительно, не помню… А самое главное, что он всегда жил тут на Киршгассе… Всё время, с самого начала городской застройки! До меня это только сейчас дошло.

— «Всегда» — это века с тринадцатого? — уточнил Айхенхольц.

— С одиннадцатого! Причём именно на этом месте, на границе максимального подъёма воды в реке! В 1784 вода остановилась у дверей старой таверны Киршбаума и не пошла дальше. Там в прошлом веке даже стоял памятный камень для привлечения посетителей… Вот это да! Я никогда не думал об этом, а он всё время был тут, рядом. Тот, для кого древние вырыли Хайденлох.

— Ай да Киршбаум! — воскликнул патрон. — Третья сторона медали! Ну, кто бы мог подумать! Это ж я в его правую пустую глазницу сегодня чуть не отправился. Соседушка, нечего сказать… «Кофе и книги»!

— Ха! — Юбер радостно хлопнул в ладоши. — Я же теперь стану владельцем второго заведения на Киршгассе!

— Ну-ну… — окинул его скептическим взглядом Айхенхольц.

Но Юбера было уже не остановить.

— Хе-хе… Буду сам себе патроном! Отныне ни одна черноусая драконья морда не посмеет на меня орать. А если тебе понадобится что-то у меня спросить про всякие там загадочные письмена, будешь ходить ко мне с книжками через улицу.

— Чего это я буду ходить? У меня жена есть. Она пускай и ходит.

— Угу, — хмыкнула Линды. — Три «К»[36] обитательницы Киршберга: кофе, книги и кафе Киршбаума.

— Линдочка! Я так счастлив! — воскликнул Юбер. — И всё благодаря тебе!

И только из вечерних газет им, как и остальным жителям Киршберга, стало известно об утрате одной местной достопримечательности: на Белой горе случился обвал, и под грудой камней оказалась погребена замечательная туристическая площадка — место уединения одиноких поэтов и влюблённых парочек, известное как Край Света. Погребена целиком — вместе с Каменным Оком и таинственной каменной шахтой, прозванной средневековыми монахами «Дырой язычников», или Хайденлох.

Но даже это досадное обстоятельство никак не умалило общего очарования Киршберга.

Говорят, это один из немногих немецких городов, которому повезло избегнуть бомбёжки во время последней войны. Говорят, тот американский полковник, от которого зависело это решение, в молодости провёл здесь медовый месяц и из сентиментальных соображений не отдал приказа. Поэтому и сегодня вы можете пройтись по кривым улочкам этого старинного города, погрузиться в красно-чёрно-коричневую гамму его каменных и фахверковых строений, насладиться весенней белизной окружающих город холмов и воскликнуть, как и подобает всякому заезжему путешественнику: «Лучше страны не найдёшь!»

Валерий Рогожников

Сказка о нечисти

Сказка для детей изрядного возраста

о горной щебнистой тропе к пяти утра на пределе сил я вытаскиваю себя и свой рюкзак к озеру Эгиз Тинах. Вздыбленная грядами застывших в вечном шторме известняковых волн, Караби Яйла многолика и однообразна, жестока и нежна, притягательна и опасна.

Сегодня я здесь, чтобы «покувыркаться» в пещерах. Пещеры Караби в Крыму самые глубокие, и королева всей этой роскоши — система Солдатская. Мой приятель Юра Касьян затеял большую чистку пещеры, а это значит вынести весь мусор, который десятилетиями скапливался на уступах и в гротах. Идея мне показалась привлекательной, и я «подписался» вытащить пару мешков с пустыми консервными банками, тем более что сроки экспедиции совпадали со сроками моей командировки на крымское побережье. Вчера я отпустил своих буровиков на выходные дни «халтурить», а сам подался в горы. А вот и вход в пещеру. На поляне перед входом с десяток палаток и тент над импровизированным столом.

К моему появлению навеска верёвок в колодцах уже была проведена, и из пещеры выползали очень мокрые и грязные орлы Зубкова. А вот и сам Костик. Увидев меня, он страшно обрадовался и потряс горы воплем, что никто и никогда не заманит его в эту дыру еще раз, а моя очередь купаться в грязи только подошла, чему он сказочно рад.

На этот выход я иду в двойке с Князевым, парень он молодой, но ранний. Думаю, что мы с ним пройдем Солдатскую до дна без приключений. Одеваемся, отмечаемся в журнале выходов и заползаем в пещеру. Она начинается четырехсотметровым наклонным ходом с пережимами на сто тридцатом и сто восьмидесятом метрах. По дну течет ручей, и в некоторых местах приходится погружаться в воду. Но это только начало наших странных для обычного человека удовольствий.

А вот и оно. То, что мне не нравится. Здесь низкий ход затоплен до половины жидкой, зловонной грязью, и отдушина под потолком сантиметров пятнадцать. К двадцатиметровому колодцу мы с Князем выползаем глиняными чудовищами, подобными легендарному Голему, и торопимся вниз, поскольку на дне этого колодца есть небольшая лужа, в которой можно отмыться, если не очень брезглив. Спускаемся в еще один десятиметровый отвес и попадаем в грот Столовый. Дно грота шириной метра три и длиной метров десять завалено полиэтиленовыми мешками с нечистотами. Запах в зале тошнотворный, вода в ванночках черная, мерзкая.

— Господи! И всё это свершили любители природы!

В описываемых обстоятельствах есть весьма пикантная изюминка. Когда очередная группа мужественных спелеологов, «покувыркавшись» в пещере спускается на Южный берег Крыма, то обычно ночует около источника Суук Су. Спелеологи долго и с наслаждением плещутся в водах источника, не зная, что именно здесь вытекает ручей Солдатской, вынося их же экскременты.

А ведь есть ещё брошенные батарейки, «обогащающие» воду цинком и прочей химией. Кроме всего прочего редкий букет бактерий может возникнуть и на остатках недоеденной пищи, орошаемых водами радиоактивных и кислотных дождей. Когда-нибудь эти подземные свалки подарят нам такое микробиологическое чудо, какое никаким умникам и присниться не могло.

Я убеждён, что для большинства вертикальных пропастей подземные лагеря рентабельны только с глубины 500–600 метров. До этих глубин пещеры следует проходить мобильными двойками хорошо подготовленных спелеологов и максимально быстро, без длительных остановок, в один выход. А иначе пещера гибнет, особенно такая уязвимая и часто посещаемая, как Солдатская.

Через шесть часов ползанья по щелям и спусков в колодцы огромной пещерной системы мы на дне. Здесь на глубине 500 метров в небольшом зале озерцо с мутной водой. Над озером мемориальная табличка, установленная москвичами в честь погибшего друга. Москвичи относятся к гибели своих товарищей довольно спокойно, и таких табличек в пещерах хватает.

В консервной банке на спиртовке варим крепкий кофе, выпиваем его, закусывая курагой, и поворачиваем на выход. Уходим вверх по пещере, собирая и пакуя в мешки пустые банки, куски полиэтилена, использованные батарейки, обрывки телефонного провода, какие-то тряпки. За сто метров подъёма набрали по два полных мешка. Ну и ладушки! Цепляем мешки на себя и жмем экспрессом к солнцу.

Выходим на поверхность рано утром и встречаем очередную двойку, которая спешит за своей порцией мусора. Таких двоек в этой экспедиции будет работать десять, а то и больше. Прослышав о мероприятии, подходят всё новые группы спелеологов.

Настроение хорошее. Пещера отличная и, если привести её в порядок, не стыдно будет людям показать. Кроме того, мы ещё раз доказали, что в нашем варианте спелеологической техники мы можем ходить быстро, аккуратно, делать серьёзную работу малыми группами и не оставлять за собой кучи нечистот. Только надо стать немного другими.

В лагере шумно. Хрипит примус, суетятся дежурные. Наше появление вызывает восторженный писк женщин. Оказывается, что нас ждали только часа через четыре. Дежурные вручают нам вместо цветов букет колючек, по сто грамм разведённого спирта и бутерброды с салом. Заботливые барышни снимают с нас пещерные доспехи, умывают подогретой водой и ведут к импровизированному столу, где уже дымится крутая гречневая каша с тушёнкой и крепкий чай. Хорошо!

Доедаю кашу и вдруг замечаю, что вокруг собралось слишком много народа. Неспроста это.

— Иваныч, — начинает Паша, — мы тут поспорили, что порадовать нас своими байками ты никак не сможешь, поскольку в Линзе[37] тебе язык камнем придавило, а в Надежде[38] остатки фантазии потом смыло.

— Есть у меня мысль, ребята, послать вас всех вместе, сами знаете куда, и пойти спать. Кто загадывал этот ход событий — выиграл.

— Валерочка, я ставила на тебя, — мурлычет симпатичная Ирочка, — неужели ты меня подведёшь? Тем более что у меня найдётся, чем поддержать твои угасающие силы. И на столе появилась алюминиевая фляга.

Отказать в чем-либо ласковой Ирочке я не мог, и содержимое фляги не вызывало сомнения. Кроме того я чувствовал, что пришло время сдаться, и я сдался. Всё равно в покое не оставят.

Слегка затягиваю время, чтобы вспомнить какую-либо заготовку, огромную кружку чая, подкрепляю Ирочкиным бальзамом из ста трав и начинаю на старый испытанный сюжет накручивать виток за витком досужие размышления стареющего ветерана:

Когда-то вся наша планета (да не дадут мне соврать корифеи от геологии) была покрыта одним огромным океаном, в котором на базальтовом основании плавал праматерик Пандея. Старые, внушающие доверие аксакалы вроде меня, свидетельствуют, что и в эти далекие времена жили люди.

Жизнь в том геологическом периоде была экологически чистой, но нелегкой.

Конечно, и климат был тогда получше, и с харчами было значительно легче, и СПИД ещё не обнаружили. Зато Вурдалаки, Ведьмы, Змеи Горынычи и прочие уроды так донимали своими дурацкими шутками, что если бы не одно чудесное обстоятельство, то жизнь людей напоминала бы нашу.

Очень облегчала бытие людей прекрасная Фея, которая на своих радужных крыльях без устали летала, по белу свету и творила добрые чудеса, правдивые легенды о которых доходят к нам из глубины веков. По её приказу появлялись на земле самые первые цветы, загорались чудесные рассветы, давали гастроли талантливые соловьи. И получалось так, что как ни тужилась нечисть, все ее с лихвой компенсировались благостной деятельностью Феи.

Так бы оно и вершилось многие тысячелетия до наших времен, если бы нечисть, поднатужившись, не родила такую Пакость, что ни в сказке сказать, ни на заборе написать. И вот эта Пакость, не успев толком обсохнуть после родов, влезла на трибуну, оглядела мутным взглядом, притихшую от этакой наглости нечисть и ударила кулаком по фанере с такой силой, что графин подпрыгнул и опрокинулся.

— Плохо работаете, мерзавцы! Без плана! Без системы! Без перспективы! Надо смотреть в корень! Бить в лоб! Применять научные методы организации труда! Кроме того нужна свежая талантливая идея, и она у меня есть! Будем красть фею!

Нечисть вначале ничего не поняла, но приняв по стакану «Нефтяной», дошла до консенсуса, взревела от восторга и принялась за дело.

Около стола появился начальник экспедиции Юра Касьян, осмотрел собравшуюся компанию орлиным взглядом и заявил:

— Воды на кухне всего два ведра. Снега в снеготопке с гулькин нос. Желающие пройтись на снежник за снегом есть? Нет? Будем назначать добровольцев.

Народ недовольно зашевелился, но спорить с Юрой не имело смысла, и добровольцы были определены из тех, кому в пещеру еще не скоро. Парни, прихватив мешки и лопату, направились на снежник, а я продолжил свой сказ:

Действуя организованно, с применением самых современных и рентабельных методов шантажа, угроз, обмана и предательства, нечисть загнала Фею в тёмный уголок между Индией и Австралией, связала по рукам и ногам смоляными веревками и доложила Пакости, что дело в шляпе.

Пакость, ошалев от радости, объявила всех участвовавших в операции генералами, себя возвеличила до короля гранитных пещер и, возглавив ликующую процессию, поволокла драгоценную добычу в центр Земли.

Там, на чудовищной глубине, в огромном зале Фею заперли в железоникелевой клетке и устроили такой праздник с плясками, что праматерик не выдержал. Потрясся, болезный, потрясся и лопнул по швам глубинных разломов. И поплыли обломки в разные стороны, оправдывая таким образом очень правдоподобную гипотезу образования материков.

Сидят люди на своих обломках суши и очень им нехорошо. Тусклым и страшным стал мир без добрых чудес. Нет больше редкой, но большой удачи. Нет счастливого доброго смеха. И любви тоже нет. Ведь настоящая любовь — это тоже очень большое чудо. И даже надежда, совсем уж маленькое чудо, пропала в этом грустном мире.

В общей тоске и печали не участвовала только одна компания. Не было у них этого в обычае. Мужики в команде подобрались, что надо: ростом велики, здоровьем удались, подраться не дураки. И хоть старшему стукнуло за пятьдесят, а младшему не больше шестнадцати, были они не просто друзьями. Объединяло их великое братство искателей приключении и дальних странствий.

Числом их было десять, собрались они по серьёзному поводу, поэтому жаренный телёнок и два бочонка доброго вина кончились быстро. Старший из братьев допил вино, перевернул корчагу, тяжело вздохнул и поторопил:

— Кончай закусывать, мужики. Пора выходить. Сегодня у нас трудный день, — одел шлем и опустил забрало.

Собирались как будто не торопясь, а получилось, что, не мешкая. И ушли в скалу. Огромными мечами из стали дедовской закалки врубались братья в камень, прикрываясь от осколков круглыми красными щитами. Могучими булавами разбивали богатыри гранитные глыбы и вминали их в стены. Пламя жадно рвалось к телу сквозь сказочные доспехи, чудовищное давление пыталось раздавить сердца в своих могучих объятиях, но отряд шёл упорно, круто, без остановок на перекуры.

Очень быстро шли богатыри, но путь центру Земли далёк и труден. Поэтому только глубокой ночью добрались братья в огромную гранитную пещеру в центре планеты, где после победных торжеств вповалку отдыхал нечисть. Очень уморилась. Даже самая главная Пакость не выдержала и уснула тяжёлым нечистым сном, уткнувшись небритой физиономией в блюдо с салатом.

Осторожно переступая через рыбьи хвосты русалок, щупальца гарпий, длинные ноги Кощеев Бессмертных, братья добрались к клетке, взломали ее и, передавая из рук в руки сомлевшую от жары и нечистых запахов Фею, двинулись вверх по прорубленному тоннелю…

От входа в Солдатскую раздался торжествующий свист, на поверхность выползли Петька и Толик Коврижные — братья из Полтавы. Им было поручено проверить телефонную связь от входа до трёхсотого метра. Место, где кабель коротил на землю, они нашли, изолировали и, прихватив на обратной дороге по мешку пустых консервных банок, явились миру довольные собой, как… Ну, в общем, довольные. Девицы тут же бросились к ним, обеспечили заботой и закуской, потом вернулись к столу и принялись тормошить меня опять. Продолжай, мол.

Как ни торопились мужики, но дорога и усталость берут своё.

Где-то между верхней и нижней мантией присели мужики передохнуть. Выпили крепко заваренного чая, закусили вяленой дыней и салом, перемотали портянки. В этих местах уже было немного прохладней — до поверхности рукой подать. Можно было слегка расслабиться, но вдруг из глубины планеты донёсся нарастающий грохот. Это самая главная Пакость, проснувшись из-за изжоги, обнаружила пропажу Феи. Рассвирепев, Пакость разжаловала всех своих генералов в рядовые и послала в погоню за богатырями.

Прислушался к шуму старший брат и сплюнул от огорчения под ноги:

— Не успеваем на поверхность, мужики. Устраивайтесь поудобней. Похоже, что мы здесь надолго.

Парни переглянулись, подтянули ремни на доспехах, поправили каски и вытащили мечи из ножен.

— Фею наверх понесёшь ты, — обратился старший брат к младшему, — ей наши приключения будут утомительны. И не очень торопись, я думаю, что мы сможем продержаться достаточно долго.

Когда младший из братьев вынес Фею из-под земли, ранняя заря только окрасила вершины гор в нежный розовый свет. По колено в утреннем тумане прошёл юноша шелковистой травой к лесному источнику, опустил свою драгоценную ношу на плащ и плеснул в лицо Феи холодной ключевой водой. Фея очнулась, привстала, оглянулась вокруг и спросила:

— А где остальные братья?

— Отдыхают, скоро догонят, — так убедительно соврал парень, что Фея поверила ему и улетела по своим волшебным делам, которых много накопилось за время её отсутствия.

А юноша набрал во флягу ключевой воды, последний раз взглянул на небо и ушёл в скалу. К братьям.

С тех пор прошло много времени. Очень много. То там, то здесь страшно гудит земля, рушатся горы и сотрясаются континенты. Это в глубине планеты бьются насмерть братья. Они устали. Очень устали. Но они знают, что растёт смена, которая готовится к штурму глубин земли, и уже пройдены первых два километра. Парни уверены, что настанет время, когда на секретном полигоне команды богатырей займут свои места в титановых подземоходах, старший из братьев, проверив системы безопасности, поправит ларингофоны, даст отсчёт времени, нажмёт кнопку «Старт» и шепнёт в микрофон:

— Сегодня у нас трудный день, мужики.

Оваций не было. Обошлись коротким «Спасибо, Иваныч», и устроили разбор по поводу того, чем и как расплачиваться проигравшим спор. Я чувствовал себя опустошённым и прикидывал, где бы залечь в спячку минут на триста, но тут меня задержал одессит Витя Мацевич. Вид у него был слегка смущённым:

— Если я вас правильно понял, то вы, Иваныч, всерьёз полагаете, что спелеология — путь к центру Земли.

— Я этого не говорил, но почему бы и нет? Прикинь, сколько из наших пришли в геологию? И не потому, что конкурсы на геологические факультеты меньше, а зарплата больше, чем у продавца мороженого. В наши времена конкурса в геологических вузах нет вообще, и безработных среди геологов хватает. Я полагаю, что парень, покувыркавшись лет пять в спелеологических путешествиях, твердо знает, что он хочет от геологии. Он уже прошёл первые километры вглубь Земли, и остались сущие пустяки.

— А стоит ли так калечиться? Что там, на огромной глубине, может пригодиться человеку?

— Не знаю. Может много всякого. А может и ничего. Но пока мы будем уходить за грань известного и доступного, не задавая себе вопрос «зачем», у нас есть шанс оставаться людьми.

Ольга Рэйн

Айя шамана Арбузова

Сказка для детей изрядного возраста

шибка президента, — сказал Як, закуривая и на пару секунд снимая с руля обе руки. Машину как раз тряхнуло на выбоине, и Лёхино сердце пропустило удар — гнал Як быстро, а деревья были совсем рядом.

— Не президента, а резидента, — поправил Лёха. — Президент наш не ошибается.

— Так не наш, — хохотнул Як. — Наш-то конечно нет. Ихний. Буш.

— Это да, — протянул Лёха, чтобы что-то сказать, потому что, по правде, не знал о президенте Буше абсолютно ничего, равно как и о любом ином президенте. Дел у него и своих хватало, вот ещё политиками себе голову забивать.

— Вон поворот, — напомнил он. Як притормозил, они съехали с дороги на узкую разбитую грунтовку, запетляли по лесу, поднимая тучи пыли — мимо малинника, мимо горы мусора под знаком «Мусор не бросать» (какая-то зараза даже ржавую кровать умудрилась притащить), мимо луга, где паслась соседская племенная корова.

— Этот что ли поворот? — сощурился Як. Последний раз он был на Лёхиной даче года два назад, когда встречали Пашку из армии. Три дня гуляли! Лёха чуть из своего железнодорожного техникума не вылетел.

— За домом ставь, — сказал Лёха. — И топчи аккуратнее, мать луку насадила, все выходные тут с Басей проторчала.

Тяжёлый глухой лай напомнил ему про пакет в багажнике — мамка Басе наготовила костей, жил, ещё каких-то разносолов собачьих.

— Погоди, — сказал Яку. — Первым не заходи. Я вас познакомлю.

— Да мы ж знакомы.

— Ага, он тебя год не видел. Что, хочешь рискнуть, ему память проверить?

Як не хотел, и вполне резонно — Бася был суровым метисом московской сторожевой и сенбернара и весил, наверное, больше, чем сам Лёха.

Бася вспомнил Яка нормально, замотал тяжёлым хвостом, по-свойски прислонился к бедру, подставил голову почесать. Як засмеялся, присел бесстрашно перед полураскрытой огромной пастью, запустил пальцы в густую шерсть за ушами. Бася поднял лапу, положил ему на колено, язык вывалил, довольный.

Яка вообще сильно любили и животные, и женщины. Животные всегда, с детства, а женщины начали класса с седьмого. Была в нем такая азиатская мордастая загадочность, как у Цоя. «Як» — потому что «якут», а вообще-то он был Паша Павлов. Но факт фактом — как бы он ни представлялся, девчонки всегда за ним табунами ходили.

— Ты бы, наверное, тоже бы Якута предпочла? — строго спрашивал Леха, поднимаясь на локте и глядя в тёмные глаза.

— Я тебя люблю, Леша, — говорила Леночка, не моргая. — Никого нет лучше тебя.

Лёха верил. Потом они одевались и шли в школу, садились за разные парты и весь день переглядывались.

Но сомнение его никогда до конца не отпускало. Вот и Бася сейчас всем телом демонстрировал большую любовь к Яку, а настоящий хозяин стоял позабытый. Но Лёха разорвал пакет, запах пошёл, и Бася тут же вспомнил, помчался к нему, гремя цепью, выражая большую радость от встречи.

— Пакет с едой — залог любовного постоянства, — пробормотал Лёха.

Якут рассмеялся, достал из пачки сигарету.

— Ничего, будет тебе постоянство. Ну а любовь не купишь, а у тебя есть. А вы не боитесь Басю тут оставлять? В Разгуляеве в прошлом году овчарку волки сожрали. На цепи-то даже с одним волком особо не побьёшься.

— Не, нормально, — отмахнулся Лёха. — То зимой было, оголодали. Сейчас им в лесу раздолье, вот попрутся они сюда, с Басей воевать.

Бася с громким хрустом и без видимого усилия раскусил коровью голяшку, подтверждая, что со стороны волков это было бы очень опрометчиво.

— Иди в хату, — сказал Лёха. — Мать не запирает, когда тут Бася остаётся. Я сейчас.

Як кивнул, затянулся сигаретой, направился в дом. Ну как. дом — сарай с сортиром. Лёхин Производитель, пока в завязке был, собирался ставить хоромы, но успел только стены поднять, крышу мамка уже сама рубероидом крыла, Лёха с пацанами помогали, как могли.

Лёха открыл заслонку подвала, поднял мешок, стоявший прямо у входа. Мешок был совсем лёгкий, легче пакета с Басиной едой, а ведь вмещал двух человек. Кости, конечно, только кости. Одежды не было — вся истлела, но когда их Лёха нашёл, у немца был шлем танковый, вполне ничего. Васёк в Питере его подреставрировал и сейчас продавал. Если получится, Лёхиных там баксов триста. Капля в море тех денег, которые ему были нужны, и копейки по сравнению с тем, что будет, если они найдут танк.

Лёха зашел в дом, закашлялся — Як уже сильно накурил. Лёха не курил, ему почему-то не нравилось. И хорошо, потому что теперь Леночку нельзя было обкуривать, а ему и не надо. И при ребёнке нельзя курить, а он и не будет. Лёха собирался быть отличным отцом, надо было просто делать все наоборот, чем делал его Производитель: не орать, не блудить, не пропивать все мозги и не быть безденежным лохом и неудачником. Лёха положил мешок на пол, присел, снял пластик, развернул рогожу. Як смотрел с тяжёлым грустным интересом, он с поисковиками никогда не ходил, а Лёха-то привычный, с восьмого класса.

— Сильны любовь и слава смертных дней, и красота сильна. Но смерть сильней, — сказал Як тихо, и Лёху аж мороз пробрал от неожиданности, как будто распахнулось окошко в древнюю тьму, где клубились образы и тени, а Як стоял, строгий, весь в чёрном, и смотрел в бездну с обрыва. Но иллюзия тут же исчезла.

— Шекспир и племянники, — сказал Як. — Китс. Который из них танкист?

Лёха показал на коричневый череп с остатками рыжеватых волос над проломленным затылком. Второй был совсем голый, почти белый, пары передних зубов не хватало. Может тоже танкист, а может и вообще из другого времени — тут по лесам костей много, а ни жетона, ни одежды не было.

— Я заявку отправил на обоих, — сказал он хрипловато, — немцы обычно в июне забирают своих и деньги переводят. Написал, что без жетона, но, похоже, они вместе были. Посмотрим. Если не возьмут, похороню в лесу.

Як кивнул, провёл рукой над костями. Лёха опять поёжился.

— Тебе что-нибудь нужно? Ну, для… камлания? — Лёха запнулся на мистическом слове, как будто сказал неловкую непристойность. — Я слышал, бубен нужен, у тебя есть, Як? А то у меня нет.

— Бубен у тебя есть, — спокойно сказал Як, расстёгивая куртку и доставая блокнот. — И если будешь мельтешить и суетиться, то ты в него получишь. Вот, тут я всё записал, две недели деда расспрашивал. Хотя я, конечно, не уверен, он заговаривается, всё время переходит на якутский. Саха тыыла, всё такое. Я его и не знаю почти. Говорил матери — не надо было его забирать в город, в квартиру. Как жил на природе, так бы и умер нормальным, но она упёртая, вся в него. Короче вот…

Як разложил блокнот на столе, развернул пакет.

— Сперва надо кости этим порошком обсыпать. Потом ты вот это сожрёшь, а я читать буду из блокнота. С выражением. Ты прушки как, нормально переносишь? Или сильно колбасит?

— Нормально, — пробурчал Лёха.

Прушки он не любил, подолгу от них отходил, и не физически, как некоторых полоскало, а на каком-то ином, глубинном уровне, которого у него обычно и не было вовсе. А от грибов он появлялся, выпячивался линзой увеличительного стекла, и под этой линзой он видел нелепого человека — Лёшу Арбузова со всей его жизнью, детством, школой, мамой, техникумом, работой, длинными волосатыми ногами, рыбалками, встречами и звонками Леночке, лесными вылазками с «Поиском», разговорами за жизнь под водку, вечными попытками заработать денег побольше… Человек, которого он видел, был не работящим муравьем под стеклом, а какой-то противной мелкой вошью на теле мироздания, и обычно Лёхе требовалось несколько недель, чтобы отойти от мысли, что это — он, забыть, какое отвращение к этому человеку приходило после поедания прушек. Но сейчас всё было иначе, не для куража, а потому что Лёхе срочно нужно было купить квартиру и жениться на Леночке.

— Ну а если всё правильно случится, то что тогда будет?

— В этом вопросе ясности у меня не возникло, — ответил Як безмятежно. — Либо этот, танкист, сюда войдёт из Нижнего Мира, либо ты туда прогуляешься. Спросишь его, в каком болоте он тут танк свой утопил. Понравишься — покажет. Дальше сам знаешь.

— Тимоха может у брата взять погранцовское подводное снаряжение, — вслух подумал Лёха. Як кивнул.

— И тогда Васёк выйдет по своим питерским каналам на покупателя. А дальше — смотря какой танк. Если «Тигр», да ещё и более-менее сохранный, то вам с Ленкой хватит на элитку в Питере, на хороший джип и на медовый месяц на Гавайях.

Лёха кивал, зачарованный перспективой.

— А если не получится? — спросил он. Як пожал плечами.

— Тогда после свадьбы поедете на три дня в профилакторий «Железнодорожник» в Гаврилове. Жить будете у её родителей, не тащить же её с младенцем к твоей матери в финский дом без воды и туалета.

— Хватит, — сказал Лёха тихо.

— Ну, хватит так хватит, — согласился Як, высыпая порошок в стакан и подавая его Лёхе. Лёха налил воды, помешал, выпил в три глотка.

Як ходил вокруг мешка с костями, глазами уткнувшись в блокнот, а правой рукой посыпая серый порошок из какой-то расписной солонки. В той же руке он держал сигарету, периодически затягиваясь. Порошок из солонки мешался с пеплом сигареты, падал вниз медленными хлопьями. Мистики и запредельности в происходящем было не больше, чем в тусовках ролевиков в Выборгском замке и их обсуждениях, как ковать мечи из железнодорожных рельс.

— Ыраах мастар костоллор. Ол кун кыра тыаллаах эта, — Як читал из блокнота монотонно. Лёхе хотелось спросить, что это значит, но он боялся прервать ритуал. Да Як, скорее всего, и сам не знал. Як дочитал и докурил — не происходило абсолютно ничего. Лёха пожал плечами.

— Ни мертвяки не встают, ни прушки не вставляют, — прокомментировал он.

— Может, это и не прушки, — отмахнулся Як. — Может, батя нашёл мой тайник и на лисички поменял. Ты просто так просил, не смог тебе отказать. Надо ж. было хоть попытаться…

— Ага, и десять процентов в случае успеха ты тоже от большой дружбы выторговал.

— Любовь любовью, война войной, — усмехнулся Як.

— Блин, а я, как дебил, фразы немецкие учил вею неделю. Цайген зи мир битте… ихь танк. Вот ты бы мне показал, Як?

— Ага, — рассеянно сказал Як, глядя в окно. Нашла туча, воздух потемнел. Бася заворчал во дворе. — Зря напрягался, кстати, в Нижнем Мире языков нет. Можно считать, что все по-русски чешут. И люди, и звери.

— Может, если бы ты у деда поучился, получилось бы? — затосковал Лёха. Очень хотелось найти клад. Расставание с мечтой было болезненным, как и взгляд в вероятное будущее.

— Шаманство не в учении, — сказал Як, поглядывая за окно и выбивая из пачки очередную сигарету. — Оно в крови.

— Чего ты всё в окно смотришь? — забеспокоился Лёха.

Як нахмурился, открыл рот ответить, но тут Бася зашёлся громким неистовым лаем. Лёха дёрнулся к двери, но встать не смог, ноги не слушались.

— Грибы всё-таки не подменили, — сказал он.

— И хорошо, — хохотнул Як. — У меня там, в тайнике, ещё кое-что спрятано, не хотелось бы батю развращать. Сиди, я пойду разберусь.

Лёха слышал его шаги по крыльцу, рокот голоса, лязг цепи. Бася гавкнул ещё пару раз, потом заворчал, замолк. Стало тихо. И тишина продолжалась, продолжалась, продолжалась.

Лёха опять дёрнулся встать — тело слушалось, как ни в чём не бывало. «Наверное ногу отсидел раньше», — подумал он. Толкнул дверь, сощурился. Туча ушла, солнце опять светило вовсю. Ни Яка, ни Басика во дворе не было. Цепь с порванным ошейником лежала в пыли у грядки с луком.

В недоумении Лёха прошёл по участку, заглянул к соседям. Пчелы тяжело жужжали у белого улья, на крыше сидела большая ворона и расклёвывала стык, зараза. Лёха повернулся к лесу и замер — на опушке стояла Леночка, смотрела на него, щурясь от солнца. На ней были джинсы и розовая футболка в чёрных цветах. Лёха бросился к ней.

— Привет, киса, — сказал он торопливо. — Ты как сюда добралась? Мы тут с Яком зависаем, он, по ходу, за Басей побежал, опять этот дурень с ошейника сорвался.

Леночка смотрела на него своими тёмными глазами внимательно, не моргая.

— Лёша, — сказала она, — я знаю, что ты должен сделать. Тебе нужно найти дом, накормить птицу и наступить на тигра. Тогда всё будет хорошо. И ты станешь, кем родился.

Она повернулась, не дожидаясь ответа, и пошла в лес. Лёха стоял огорошенный. Потом бросился догонять, перепрыгнул через упавший ствол, отыскал глазами розовое пятно. Догнал, зашагал рядом. Опустив глаза, увидел, что на Леночке розовые резиновые «лягушки», самая дурацкая обувь для леса — хуже, чем босиком. Он собирался было сказать ей об этом, но она остановилась, села на валун, подняла на него глаза. Лёхе не хотелось над ней возвышаться каланчой, он тоже присел.

— Я очень тебя люблю, Лёша, — сказала она медленно. — И всегда буду. Ты мне как брат.

У Лёхи засосало под ложечкой.

— Я выхожу замуж за Джари Хайкиннена, — сказала она. — Мы познакомились год назад, когда мы с мамой ездили в Финку на клубнику. Он внук хозяйки. Он ко мне приезжает раз в месяц, иногда два. Я с ним живу в гостинице. Тебе говорю, что езжу ухаживать за бабой Таней. А она умерла в прошлом году.

Лёха сглотнул, голову сжимало плотным обручем, реальность рушилась.

— А ребёнок? — спросил он наконец.

— Я не знаю, — Леночка качнула головой. — Но скорее всего, не твой. Джари.

— А если я тест потребую на отцовство?

Леночка завела глаза.

— Вот оно тебе надо, Лёша? Ну, даже если вдруг твой, какой ты отец, сам подумай. А нам с Джари судьбу поломаешь. Он меня так любит.

— И я люблю, — выдохнул Лёха, закрыв лицо руками. Жесты, которые в кино и в книжках всегда казались ему преувеличенными, надуманными — да кто ж так делает! — оказались естественными реакциями тела, пытавшегося совладать с внезапной душевной болью.

— Любишь, так отпусти, — сказала Лена. — Не хочу быть бухгалтером ОАО «Делянка» Леной Арбузовой, а хочу быть домохозяйкой Хелен Хайкиннен. Растить детей и клубнику, путешествовать.

— Так это про деньги? — догадался Лёха. — Так у меня скоро… Я поэтому…

Леночка помотала головой, грустно и окончательно.

— Не про деньги. Не только. Про то, какую я жизнь хочу, какую семью, кем хочу быть. Я из тебя выросла, Лёша. Думаю, и ты из меня вырос, только не признаёшься себе. Тебе просто так удобно, по накатанной.

Лёха кусал губы, сердце рвалось, ошмётки падали в ледяную пустоту внутри. Леночка смотрела на него серьёзно и честно. Он вспомнил, как впервые поцеловал её, давно, в детстве, как укачивал её, рыдающую, когда умер её отец, как они гуляли и целовались ночи напролёт в Питере. Он поднял руку и погладил её по щеке. Кивнул. Не удержал всхлипа, пошёл от неё дальше в лес.

— Лёша, — позвала она ему вслед. Он обернулся.

— Беги! — закричала она, и тут рядом с Лёхой земля разорвалась, от сосны полетели щепки, а на поляну перед ним выехал танк. Танк был большой, зелёно-чёрный и пах смертью и болотом. Башня повернулась, дуло уставилось на Лёху круглой леденящей чернотой. Он инстинктивно нырнул с валуна, съехал по склону, помчался по дну оврага. Невозможность происходящего делала всё еще страшнее. Крапива, разросшаяся на склоне, тут же исхлестала его лицо, шею, руки. Всем телом он чувствовал дрожь земли — тонны тяжёлого злого металла мчались за ним по лесу, круша кусты, треща молодыми деревьями. Танк на ходу выстрелил в склон перед Лёхой, воздух сжался и разжался, земля вздыбилась. Лёха полез из оврага, рассекая руки ежевикой, хватаясь за ветки, не чувствуя шипов. Впереди была Рыжая Горка, сюда они с мамкой осенью ходили за черникой. Тяжело дыша, Лёха полез по мшистым валунам. Он был уже почти на самом верху, когда снаряд разнёс в щепки большую сосну рядом с ним. Тяжёлая ветка стукнула его по затылку, острый сук вонзился над глазом, мир залило кровью. Застонав, Лёха упал на колени, почувствовал внутри дурную лёгкость, ткнулся мордой в лесной настил — рыжие сосновые иголки, щепки, молодые кустики черники. Напоследок почувствовал, как тело — тяжёлое, не его — покатилось куда-то вниз.

— Шшш, лежи спокойно, дядя Лёша, — послышался над ним детский голос. На лицо полилась холодная вода. Лёха приоткрыл глаза, удостоверился: она.

— Тебя же нет, ты утонула, — простонал он.

— Ну, утонула, — не стала спорить Наташка. — Это ещё не значит, что меня нет.

Лёха с усилием подтянулся, сел.

— Я умер? — спросил он неуверенно. — Это Нижний Мир? Это меня Як сюда зафигачил?

— Нет. Да. Да, — закивала девочка. Лёха помнил её хорошо — дочка бабкиной соседки по даче, Леха там все лето после родительского развода проторчал. В лес ходили с пацанами, на озеро каждый день. Наташке было двенадцать, дитё дитём. Всё сидела с книжкой на скрипучих качелях в своём дворе. Когда Лёха выходил из дома с утра или окно открывал, начинала качаться и демонстративно читать. Тургеневская барышня, как же.

Как Лёха метался в тот день, когда она не выплыла из озера! Нырял весь день, до посинения, всё казалось, что вот-вот найдёт, что она ему в руки дастся, не зря же столько недель по утрам на качелях его ждала. Не нашёл, на второй день слёг с температурой. Леночка приезжала с ним сидеть, мамка отгулы брала. Лёха лежал в горячке и плакал, как маленький.

Сел, покачиваясь, потрогал лицо — кожа везде была целая, глаз на месте. Боль ушла. Наташка смотрела на него внимательно, без улыбки. Хорошенькая, светловолосая, очень маленькая.

— Почему ты утонула? — задал он вопрос, который терзал его семь лет. Она пожала плечами.

— Ногу свело. Я коленку за день до этого о забор звезданула, аж в ушах зазвенело, но потом прошло. А в холодной воде там что-то щёлкнуло, и нога стала тяжёлая, мёртвая. Я запаниковала сразу, позвать не успела, воды наглоталась. А у дна там течение, родник ледяной. Бывает.

Она огляделась, поёжилась.

— Давай, вставай, дядя Лёша, дальше тебя поведу. Пока нас Адольф на танке не догнал.

— Какой Адольф? — Лёха аж заикаться начал. — Ги-Гитлер что ли?

— Ну, конечно! — Наташка посмотрела с сарказмом. — Во всей Германии Гитлер единственный Адольф, как ты на всю Россию один Алексей.

Они шагали вдоль озера, стараясь держаться за деревьями. Лёха отводил тяжёлые еловые лапы, придерживал их, чтобы девочку не хлестнуло.

— Куда идём-то? — спросил он. Наташа встретила его взгляд спокойно, не моргая, как до этого Леночка, только глаза были голубые, светлые. Тут же у Лёхи опять стиснуло сердце, и вдруг подумалось: «Если это всё не настоящее, то есть ли хоть слово правды в их разговоре? Есть ли на свете разлучник Джари? Или сидит сейчас Леночка на работе, думает о нём, Лёхе, об их ребёнке, выбирает свадебное платье из журнала?»

— Всё правда, — сказала Наташа. — Мы не настоящие, мы из твоей головы, но мы — правда. А идём мы, чтобы ты шаманом стал.

Лёха остановился, как вкопанный.

— Чего? — сказал он.

— Айы Тойон, Творец Света, увидел с вершины Дерева Мира, что твоя душа находится между ветвей Древа, как и души всех будущих шаманов. Ну и плюс Як, когда читал, ошибок наделал. В общем, ты, дядя Лёша, в Нижнем Мире. И иначе как шаманом тебе отсюда не выйти.

— Но я же это… не якут, я русский, — запротестовал Лёха. — Як сказал, это всё только в крови. А я русский.

— Русский — в плечах широк, умом узкий, — пробормотала Наташа, потом кивнула. — Что ж, давай посмотрим в крови. Взяла его руку, поднесла к своему лицу и вдруг укусила за запястье белыми зубами, острыми, как ножи. Лёха заорал — боль пронзила такая, как будто вся кровь в каждом капилляре была под током.

— Не якут, русский, — сказала она, облизываясь. — А ещё — белорус, грузин, еврей, англичанин, чеченец, финн, узбек, украинец и — опа! — индиец! Его-то чего бедного сюда занесло? Дай-ка ещё! — Лёха не успел отдёрнуть, она снова схватила его руку, звенящая боль опять прошла по костям, в глазах потемнело, он застонал.

— А нет, не бедный, хороший, весёлый, счастливый индиец, — отрапортовала Наташка, вытирая окровавленные губы. — Вот тебе и раскладка по геному, дядя Лёша. Кровь мешается. Народы и их названия исчезают. Кровь остаётся. Айы Тойон, Повелитель Птиц, уже послал за тобой своего орла…

Она посмотрела куда-то вбок и вдруг сильно толкнула Лёху. Он упал, свёз плечо о сосну, ощутил горячую волну воздуха, камень под Наташкой взорвался гранитно-кровавыми брызгами. Полоса ее крови расцвела на Лёхиной футболке, когда-то белой, а теперь серо-зелёно-красной.

Наташки больше не было, только отголосок в воздухе: «Беги!»

Леха побежал. Он падал, поднимался, перекатывался, перелезал через гранитные глыбы, поросшие мхом. Грудь горела огнём, ноги соскальзывали, в глазах плавали тёмные круги. Танк не отставал, перемалывал лес, мчался за Лёхой. Упав спиной к валуну, пытаясь перевести болезненное рваное дыхание, Лёха вдруг понял, что поскуливает от страха. Это было так унизительно и противно, что страх внезапно исчез. Появилось желание лучше умереть стоя, чем сидеть и дрожать, подвывая, как крыса за камнем. Он задышал ровнее, потом собрался внутри, поднялся и вышел из-за валуна прямо на танк. Тот остановился метрах в двадцати. Чернота дула смотрела ему прямо в глаза.

— Ну что, Адольф, — сказал Лёха тихо. — Стреляй. Цайген зи мир ихь танк, сволочь фашистская.

— Не выстрелит, — послышался глубокий голос. Лёха вздрогнул, повернулся. Из-за дерева показалась девушка, красивая, незнакомая, со строгим лицом. — Я не позволю. Давайте мы его обратно в болото затолкаем. Помогайте.

Она медленно пошла на танк. Танк начал пятиться. Гусеницы не двигались — огромная машина просто отодвигалась, с каждой секундой была всё меньше здесь, всё больше где-то ещё. Лёха вдруг понял, как именно надо надавить на восприятие в голове, чтобы столкнуть танк в болото. Он подошёл к девушке, встал с ней рядом. Она повернула голову, улыбнулась ему, как старому другу.

Лёха надавил на танк, и тот, обрызгав камни ряской, исчез. Остался лишь тяжёлый запах мертвечины и затхлой воды. Лёха перевёл дух. Девушка отряхнула юбку, поправила короткие тёмные волосы и повернулась к нему.

— Анастасия Свиридова, — сказала она, протягивая ему открытую ладонь. Лёха в растерянности потряс её руку и тоже представился. Девушка почувствовала его удивление, смутилась.

— Я обычно сильно робею при первой встрече, — сказала она. — Поэтому держусь строго. Но вообще я весёлая, со мной хорошо, вот увидите, Алексей. Зовите меня Настей, ладно? И, может быть, перейдём сразу на «ты»? Учитывая, что мы, ну… будем близки.

Лёха выглядел настолько ошеломлённым, что Настя рассмеялась.

— Посмотри в небо, Алексей.

Лёха послушно задрал голову. Небо наливалось вечерним светом, облаков почти не было, а далеко над лесом кружила большая птица.

— Это орёл, — сказала Настя. — Великий орёл Айы Тойона. Он прилетел за тобой, чтобы отнести к Центру Мира, к вершине Берёзы, — она плавно повела рукой, лицо её мечтательно светилось. — Когда Айы Тойон сотворил шамана, он посадил в своей небесной усадьбе берёзу с восемью ветвями, на которых вили гнёзда дети Творца…

Лёха закашлялся, Настя отвела глаза от неба, взяла его за руку.

— Я — твоя айя, — сказала она нежно. — Твоя жена в нижнем мире. Пойдём ужинать. Нужно, чтобы ты здесь поел. — Она снова взглянула на птицу в небе, вздохнула. — Затем, что ветру и орлу и сердцу девы нет закона… — усмехаясь, она потёрла виски. — Угадай, что я в школе преподавала?

— Эээ… — Лёха мучительно пытался вспомнить, откуда строчки и почему они кажутся такими знакомыми. — Историю?

— Неуч! — Настя рассмеялась, потянула его за собой. — Пойдём, пойдём, мой муж, в наш дом-на-холме. Там горит огонь в очаге, накрыт стол, и расстелено ложе. Ну, давай же, Алексей, перестань упираться. А то я Адольфа опять из болота выпущу, будешь по лесу от него бегать, А он своё дело знает, это он просто пристреливался. Он наводчик знатный, у него даже медаль была.

Лёха шёл за ней, как во сне. Обогнули холм, пошли вверх. Лес и выглядел и ощущался вполне себе обычно, как сотни раз в Лёхиной жизни, отчего дикость происходящего усугублялась многократно. Муж? Орёл? Адольф? Сердце девы?

— Комаров нет, — сказал он зачем-то вслух. — Тут обычно от них аж воздух звенит, болото близко.

— Здесь нет, — кивнула Настя. — А были, да, помню. Мы сюда с отцом за черникой ходили. На болоте клюква по осени хорошая.

— Так ты… здешняя?

— Отсюда, — рассмеялась девушка. — Отучилась в Ленинграде, преподавала в Рощине, Русский, литература. Комсомолка. Всё тогда таким важным казалось… А вот и пришли.

Дом был деревянный, старый, пах мхом и вкусным дымом. Всё в нём было очень просто, и еда на столе простая — сыр, яблоки, печёная рыба, хлеб. Лёха сидел на лавке за столом, Настя — напротив. Оторвал горбушку, откусил. Было вкусно, хотя голода он и не чувствовал.

— Ты ешь не от голода, — сказала Настя. — Ты здесь закрепляешься, связываешь себя с этим миром.

— Зачем? — спросил Лёха. Зачем он миру, этому или какому-либо ещё? Он — ничто, никто, оставили бы уж лучше в покое.

— Чтобы исцелять мир, как положено шаману, — сказала Настя. — И начать с себя. Тут я могла бы удариться в цитаты, но что же я тебя буду ими бомбардировать, если ты их совсем не знаешь?

Она поднялась убрать со стола, Лёха смотрел на Настю, отмечая, какая она красивая, и старался не думать о том, что поднималось в душе, и о том, что предполагалось под словом «жена».

— Ты давно здесь? — спросил он, наконец. — И вообще… как?

— Давно, — улыбнулась Настя, будто бы и не ему, а так, своим мыслям. — Наши наступали. Адольф и Франц зашли в школу с оружием, меня с собой забрали дорогу показывать. Надеялись вырваться из окружения. Я все с духом собиралась, хотела их в болото завести, в голове Глинка играл.

На Лёхин недоумевающий взгляд закатила глаза:

— «Иван Сусанин», балда. Но Адольф меня так глазами ел, что я никак не могла момент выбрать. А тут уже и стемнело, они решили заночевать в лесу. Я ночью из верёвок выбралась, стала решать — убежать самой, или попытаться их убить. Потом как подумала обо всём, что за последние годы пережить довелось, и сомнений не осталось — сразу потянулась за булыжником. И который ко мне ближе спал, тому и приложила что было сил в затылок, кость треснула, как глиняный горшок…

Настя закусила губы, замолчала. Лёха пересел к ней, обнял дрожащие плечи, ему мучительно захотелось защитить её, убрать боль, изменить прошлое. Она погладила его по коленке и глухо продолжила.

— Он долго умирал, мучился. Мутер свою звал, метался. Я сначала радовалась, думала — вот тебе за СССР и за меня лично, тварь фашистская. Сидела злая, а страдание его всё не кончалось, а радость мести во мне дошла до какой-то высшей точки и вдруг исчезла, как и не было. Каждый стон его стал как ушат кипятка на голову, уже что угодно бы сделала, чтобы это кончилось. А Адольф метался по поляне, как зверь по клетке. Меня избил сильно, пару зубов вышиб, глаз рассёк. Если честно, то я даже и обрадовалась боли, вроде как кровью она с меня часть вины смыла. А потом он закричал в небо, как безумный, пистолет выхватил и нас обоих застрелил. Сначала Франца двумя патронами, я только успела дух перевести, что утихли стоны, а тут он и меня.

Лёхе стало так пронзительно, мучительно жалко эту хорошую, добрую девчонку, что он, казалось, всего себя отдал бы, чтобы ей перестало быть больно и чтобы больше так не было никогда.

— Люблю тебя, — сказала она горячо. — Ты будешь моим мужем, а я буду твоей женой. Я дам тебе духов, которые будут помогать тебе в искусстве исцеления, я научу тебя и буду с тобой. Иди ко мне.

И он пришёл к ней, и она была жаркой темнотой и любила его так, как он и представить себе не мог. Позже он гладил её волосы и смотрел на деревянный потолок, освещённый пламенем очага.

— Так эти… кости, которые я нарыл… Это Франц с Адольфом? — спросил он, и следом вырвался вопрос, терзавший его столько недель: — А где же танк?

— В болоте, — сказала Настя вполголоса. — Вместе с Адольфом. Адольф нас тогда ветками закидал там, на поляне, да сам далеко не уехал. Я его стерегу, из болота не пускаю, иногда только вырывается ненадолго. А Франца давно отпустила. Он, знаешь, вообще не хотел на войну идти. Был очень сильно влюблён в девочку-еврейку с соседней улицы.

Лёха приподнялся, сел, всмотрелся в неё — гладкая кожа, ласковые руки, живое лицо.

— Так это ты там, у меня в мешке? — сипло спросил он.

— Нет, — она прижалась горячим шёлковым телом, — я здесь, вот она я. Там только кости, Лёшенька. Только кости.

Он коснулся её тонкого плеча, и нежность, какой он никогда не знал до этого, поднялась из глубины души, глаза обожгло слезами, дышать стало трудно. Он потянул Настю к себе, потянулся к ней сам — всем собой, всем, что он был. Она засмеялась, коснулась его лица, и нежность была как волна, несущая его сквозь раскалённый воздух, потом она накрыла его с головой, стала невыносимой, как боль. И вдруг, открыв глаза, он понял, что летит.

Огромная птица, Орёл Айы Тойона, нёс его над холодной чернотой небытия, вверх, вверх, туда, где тепло, где жизнь и любовь имеют смысл. Но вдруг огромные крылья пропустили удар. Через секунду падения птица выправилась, изогнув голову, посмотрела на него, и Лёха понял, что летит она из последних сил, что ей не справиться с подъёмом. Он вспомнил, как замирало в восторженном ужасе его маленькое сердце, когда мама читала сказку про то, как Иван-Царевич, летя на птице Рок, отрезал куски мяса от бедра и кидал их в голодный клюв — лишь бы долететь. Когда летишь на птице, а внизу ледяная смерть, то кормить её приходится собой. Потому что больше нечем.

И Леха отсекал куски себя — что легко отходило, а что приходилось и отрывать с хрустом, с хрипом, с муками, с кровью. Бросал куски птице и нёсся, нёсся вверх. Он скормил птице всего себя, казалось, его совсем не осталось. Но нет, осталось! На самом дне были любовь и жалость, желание помочь, вернуть, вымыть страдание из палитры мира. Маленький сероглазый мальчик рыдал на остановке над сбитой автобусом блохастой собакой, которая билась, билась в агонии и никак не затихала. И этого чувства было так много, что оно разлилось по Вселенной мощным потоком, осветило каждый уголок, и стало тепло, и Космическая Берёза закачала восемью ветвями и зацвела по-весеннему, и в гнёздах своих смеялись и щебетали Дети Творца.

И Лёха понял, что не птица Рух несёт его вверх, а он сам летит на мощных крыльях, летит сам к себе, потому что Айы Тойон — часть его, Лёхи Арбузова, а вместе они — часть Творца.

— Я — есть, — прошептал Лёха, и Вселенная остановилась и замерла, прекратила пульсировать и расширяться. Он стоял в лесу, у сосны, на тёмной подушке мха.

— Ещё три шага, и станешь шаманом, — сказала Настя, его возлюбленная айя. Белое лицо, синие глаза, а губы — распухшие от поцелуев. Она стояла рядом и улыбалась. — Через пять шагов выйдешь в Средний Мир. А ещё через два сильно об этом пожалеешь.

— А ты? — спросил он. Она пожала плечами.

— А я от тебя уже никуда не денусь. Иди.

Лёха пошёл по мягкому, пружинящему мху. Один, два, три… — голова очистилась, сердце забилось ровнее. Четыре, пять… — воздух вокруг зазвенел комарами, в лицо подул ветер. Шесть, семь… — кочка под ногой предательски провалилась, и Лёха всем своим весом ухнул в болото, погрузился в вонючую густую жижу с головой, вынырнул, отчаянно забился. Ухватиться было не за что, кочки не держали, разваливались под руками, комары взмывали с них, яростно звеня.

Лёха наглотался грязи, почувствовал верную близость смерти, подумал о Наташке, о том, как она тонула в озере. Мысль о ней внезапно принесла все воспоминания целиком. Лёха перестал барахтаться, как щенок, а вместо этого, когда голова оказалась над поверхностью, глубоко вдохнул, закрыл глаза и стал, как тогда, у болота, раскручивать реальность в голове. Надавил, перетянул, отодвинул смерть, поставил точку с запятой. И его нога нашла опору под водой — широкую, надёжную, крепкую. Он поднялся, тяжело дыша и отплевываясь.

С громким лаем из-за деревьев выскочил Бася. Следом, задыхаясь, то и дело хватаясь за бок, бежал Як.

— Лёха! Лёха, ты как? — повторял он снова и снова, сгибаясь пополам и пытаясь поймать дыхание. Лёха видел, что он весь дрожит, и слёзы блестят на глазах. — Лёха, ты там нормально стоишь? Вглубь не затягивает? Господи, мы ж тебя третий день ищем… щас отдышусь, наберу — тут и погранцы, и наши все… мать твоя уже… сам понимаешь. Лёха, ну скажи хоть что-нибудь… Ты чего?

По шею в болоте, на башне утонувшего танка, стоял шаман Алексей Витальевич Арбузов и смеялся.

Путь Деркето

Сказка для детей изрядного возраста

И старалась она доплеснуть до луны серебристую пену волны.

арица покидала мир. Её огромное тело уже не двигалось, взор остановившихся синих глаз был устремлён далеко вверх, туда, где поверхность Океана пронзали солнечные лучи. Подданные Царицы подплывали, прижимались трепещущими губами к перепонкам её рук, к обмякшим плечам, к бессильно повисшим плавникам. Разбирали на пряди её длинные зелёные волосы, нежно прикасались к едва подвижным жабрам. Прощались. Глаза многих были красны от горя.

Царицу любили, она была очень сильной, гораздо сильнее тех, что были до неё. Она укрепила Скалу, возвела загоны для рыбы, помогла поднять из бездны множество вещей из канувшего в пучину города Ремисэ — артефакты, оружие и машины. Сейчас всем этим занимались учёные: одни пытались разобраться, другие — вспомнить. А главное, она оставляла после себя двенадцать Детей — столько не удавалось ни одной Царице уже много-много десятков лет.

В старых легендах Детей всегда было много: каждый год сотни и тысячи юных голосов звенели среди белых мраморных стен, молодые плавники рассекали воду просторных аллей, всюду звучал смех. Да, раньше было много смеха. Юные смеются легко, радуются себе, миру, друг другу. Смех, радость и жажда жизни закручиваются солнечными водоворотами и тёплыми течениями несут народ Миима в будущее, туда, где все будут лучше, свободнее, сильнее…

Легенды канули в бездну вместе с молодым смехом, величественными городами, могучей силой и блестящим будущим. Миима, Плывущие, были древним народом. Царицы их стали слабы и уже не могли поправить изменившуюся планету, перестали оставлять достаточно Детей. Род Плывущих ещё длился, но из года в год выцветали краски, истончалась раса, усиливалось уныние от обрушившей их жизнь беды. Всего несколько тысяч их осталось теперь на осколках цивилизации, некогда построенной миллионами.

Каждые три года одна из девочек, как и прежде, становилась Царицей, обменивая собственное бессмертие на силу, а силу — на благополучие для своего народа. И всегда находился муж, готовый стрелой из гарпуна выстрелить собою в будущее, слиться с нею, породить Детей и умереть ради продления рода Миима. Пока были эти самоотверженные, были и Плывущие. И была надежда.

* * *

Дерке сидела на слишком большой для неё стулке, выточенной из коралла. Синего, как глаза её умирающей матери.

— Ей еще больно? — спросил Оанес, Великий Везир, Первый из Семи.

— Нет, — сказала Дерке. — Ей уже хорошо. Спокойно. Она нами довольна. Особенно мной.

Оанес кивнул, погладил девочку по длинным, редкого багрового оттенка волосам, задержал в пальцах шёлковые пряди.

— Конечно, тобой, Дерке. Таких, как ты, я много лет не видел. Такие, как ты, были давно, до Сдвига. Удивительно, что в наши угасающие времена ей и твоему отцу удалось создать такую, как ты.

Оанес держал в руках один из предметов, поднятых из бездны. Со знанием дела нажал на едва приметную круглую выпуклость — внутри что-то щёлкнуло, засветилось зелёным, и предмет начал раскладываться в трубку, состоящую из нескольких частей разной толщины.

— Это древний прибор для чтения небосвода, — объяснил он. — Поднимемся на поверхность и простимся с Царицей. Будет ночь, и будут звёзды.

— Что такое звёзды? — спросила Дерке.

Оанес сложил трубу.

— Солнца других миров, — сказал он. — Если ты закроешь глаза и о них подумаешь, то вспомнишь и поймёшь.

Дерке послушно закрыла глаза — ничего не вспоминалось. Разве что темнота и покой. До того, как толчок изнутри «Пора!» заставил её тело выгнуться, забиться, разорвать тесную оболочку икринки, было ровно так же.

— Не помню звезд, — сказала она, открывая глаза. — Помню темноту, тепло, любовь мамы, голос отца. И ещё — нам пели. И ты пел!

Оанес усмехнулся.

— Да, у меня очень запоминающийся голос. Каждый раз, когда я пою, в меня бросают различные предметы. Иногда попадают. По своей воле я бы не стал вас так терзать, но это обязанность Везиров — петь нерождённым Детям. А они туго спелёнаты в икринках и ничем в меня бросить не могут.

Дерке рассмеялась.

— Я помню, мне нравились твои песни. Спой мне! Я не буду в тебя ничем бросать… даже этими непонятными предметами…

Она подняла прозрачный диск размером с её руку. И ей вдруг показалось, что она вот-вот поймёт, что он такое и что с ним можно делать.

— Темны воды будущего,

А в небе звёзды

Сияют глазами Парящих,

Мой плавник разрезает воду,

Я не знаю, куда я плыву,

Но я верю, что свет впереди…

— Свет! — внезапно сказала Дерке, дважды сжимая диск. Диск засветился мягким белым сиянием: сначала слабым, потом всё ярче, и вот уже вся пещера заполнилась светом. Юная Дерке видела каждую деталь цветных мозаик на потолке, связки книг на стенах, радостное удивление на прекрасном лице Оанеса. Дерке знала — он сам сочинил эту песню. Только что, для неё.

— Сколько тебе лет? — спросила она тихо.

— Сто семьдесят девять, — ответил он.

— А сколько живут Царицы?

— Три года, Дерке. Всего три года.

— А если я не стану Царицей? И никто не станет?

Оанес вздохнул и отвернулся к окну.

— Тогда никто не умрёт. Но никто и не родится. Никогда. Все мы будем жить долго-предолго. Но без будущего. Рано или поздно нас не станет. Мы будем погребены в обвалах наших руин, побеждены в схватках с животными, раздавлены бесцельностью жизни, которая может только длиться, но никогда не сможет продолжиться.

Он повернулся к девочке. Глаза его были печально-красными.

— Необязательно ты, — сказал он. — У тебя семеро сестёр…

Дерке смотрела ему в лицо, но слушала не его.

— Мама… — сказала она. — Нам пора к ней.

Сквозь толщу тёмной воды процессия медленно двигалась вверх. Тело Царицы было огромным и тяжёлым, у неё уже не было силы двигаться самой. Сотни Плывущих тянули её к поверхности в ритуальной сети, сплетённой из мягких водорослей. Ещё несколько сотен, вооруженные, охраняли процессию — сверху, снизу и кольцом. На этот раз, прежде чем отправиться в путь, Оанес приказал пересмотреть тюки с новообретёнными артефактами, выбрал все световые диски, научил всех ими пользоваться и раздал воинам. То здесь, то там из рук воина бил луч белого света, выхватывая из глубинного мрака то гигантскую оскаленную морду олфина, то щупальца скуда, то пасть óкулы в кольце невероятно мерзких чёрных глаз. Воины пару раз применяли гарпуны, но в целом яркого света было достаточно, чтобы отпугнуть кровожадных хищников.

Дерке плыла вместе с остальными Детьми. Между собой они не разговаривали — каждый из них был занят разговором с Мамой — последние слова, любовь, напутствие.

Царицы не уходят насовсем. Тело, истраченное на Детей, опустошённое буйством Силы, будет колыхаться на поверхности Океана, ожидая восхода. Когда же взойдёт солнце, оно превратится в багровую пену, растворится в мире, вольётся в Океан, останется его частью. Но Океан огромен, он куда больше Мамы, её станет не слышно.

— Любимая моя, — сознание Дерке ловило слова Мамы. — Ты — самое лучшее, самое важное, что мне удалось сделать за всю жизнь. Ты — наше последнее творение, младшая дочь, морская Царевна. Ты — наш последний, отчаянный рывок в будущее, мой и твоего отца. Я не могу объяснить тебе, как туда попасть, не могу показать дорогу. Могу лишь сказать, что у тебя хватит силы пройти любой путь. Если станешь Царицей — ты будешь великой царицей. Если станешь везирой, охотницей, охранительницей, ткачихой — кем угодно, во всяком деле ты будешь несравненна и прекрасна. Проживешь ли ты сто тысяч лет или умрёшь завтра от укуса мероны — ты уже была, уже осветила собою наш народ, уже оставила след. Следуй своему сердцу. Я ухожу, вот уже совсем ухожу, я растворяюсь в Мире, а вместе со мной — моя любовь. Мир огромен, и моя любовь к тебе станет его частью. Мир любит тебя, Дерке. Помни об этом. Помни…

* * *

— Дай мне посмотреть, — попросила Дерке. Оанес неохотно оторвался от прибора и протянул ей древний телескоп. Девочка припала к окуляру, обвела трубой небо. Звёзды поразили воображение Дерке. Вселенная была бескрайней и прекрасной превыше любых слов. Дерке вспомнила, что такое звёзды, вспомнила, как вращается её планета — вторая от Солнца, белого карлика спиральной галактики. Она вспомнила, что случилось с её зелёной планетой двести лет назад, когда гигантский астероид ударил в Океан, и вода вскипела и встала до неба, и твердь погрузилась в бездну, и мир охватила тьма, и была долгая-предолгая ночь, и было утро, наставшее уже в новом мире. Течения в океане неслись в бездну реками крови Плывущих, а с неба дождём лилась кровь Парящих…

— Ты ли это? — раздался рядом щёлкающий голос. Дерке повернула голову. Парящий был совсем небольшой, чуть крупнее её плавника.

Когда Суша ушла под воду, над поверхностью Океана остались Столпы — вершины самых высоких гор. Теперь Парящие гнездились там, в немыслимой тесноте, в чудовищных лишениях. Но они выживали. Они соединялись в семьи, любили друг друга и обменивались клетками своих тел, и каждый год новые птенцы взмывали в небо.

— Я ли? — спросила Дерке. Парящий подлетел ближе. У него были большие глаза и острый клюв. В темноте было не различить цвета его перьев.

— Ты — она? — спросил Парящий. Его голос отражался от воды металлическим звоном. Дерке протянула ему руку. Парящий сел на запястье, тут же клюнул, пробивая крепкую кожу, пронзая Дерке острой болью. Защёлкал клювом, сглатывая каплю крови, орошая ею нёбо.

— Да, я узнал тебя, — защебетал он. — Мы предвидели тебя, мы ждали. Мы смотрели в будущее. Взгляни в небо, Великая Царица. Посмотри на огни в чёрной пустоте. Их свет летит к нам много лет. Некоторых из них уже нет, они вспыхнули, перегорели и вывернулись наизнанку, но мы ещё долго будем видеть их свет. Потому что свет — часть оболочки мира, у него есть скорость, свой закон pi свой предел. У тебя, у твоей страсти, у твоего сознания предела нет. Мысль мгновенна. Посмотри на звёзды. Отыщи среди них жизнь, пойми её, впусти в себя.

Дерке подняла к глазам прибор Оанеса. Парящий раздражённо зашипел, вспрыгнул ей на плечо, опять больно клюнул.

— Не так! Смотри не глазами. Смотри сердцем.

— Смотри сердцем, — откликнулась в голове Мама, и Океан вздохнул набежавшей шальной волной.

Дерке заметалась глазами по небосводу, уже слегка бледнеющему: над горизонтом востока зарождалось предчувствие скорого света. Взгляд вдруг сам собой остановился на неприметной жёлтой звёздочке в созвездии Óкулы, у самого хвоста. Она смотрела в её дрожащий ореол и понимала, что прямо сейчас…

Дерке была потрясена. Она видела их, видела и чувствовала то же, что они — похожие на народ Миима, но сухопутные, вдыхающие воздух. Мужчины сидели у бивачных костров, женщины склонялись над колыбелями, дети смеялись, бегали, играли, умирали от лихорадки, пели, рисовали на песке. Сонм жизней промелькнул перед ней стремительными образами, яркими воспоминаниями о том, что было не здесь и не с нею.

— Древние Миима умели читать звёзды, — грустно сказал Парящий, всё ещё сидевший на её плече. — Они видели жизнь в бесконечности, они вбирали её в себя, любили её — непохожую, разную, любую. Понимая иные миры, они умножали свою силу. Мы, Раави, смотрели для них в прошлое и будущее. Дыхание их Цариц живительным ветром проходило по планете, и стаи Парящих взмывали над своими городами, радуясь и кувыркаясь в тёплых потоках, и деревья качали ветками, роняя в воду сладкие плоды. Дети Миима ловили их и смеялись… — он волнения он заливисто пощёлкал клювом.

— Это было давно, Царевна, — сказал он, вдруг загрустив. — Теперь это не имеет значения.

— Кто ты? — спросила Дерке. Парящий перелетел с плеча на запястье и посмотрел на неё, склонив голову.

— Меня зовут Риик-Ра. Мы больше не увидимся. С тех пор, как мир изменился, Раави не переживают зиму. Мы вьем гнёзда из тугих морских трав. В немыслимой тесноте наших скал мы укутываем в них яйца. С первыми холодами мы запечатываем гнёзда своими телами и умираем. Весной новое поколение разбивает скорлупу и вылезает в мир, раздвигая наши обветренные кости и растрёпанные перья. С ними великий дар нашей расы — они смотрят в прошлое и видят, как мы их любили и тосковали по ним. Мы перед смертью — смотрим и видим, как они любят нас и тоскуют по нам в будущем. Так мы выживаем, из года в год, пролетая по тонкой струне любви над морем скорби и смерти.

— Прощай, Риик-Ра, — сказала Дерке, поднимая руку. Лёгкое тело Парящего взмыло с её ладони в небо, наполняющееся пурпурным рассветом.

— Прощай, Дерке, — сказала Мама, и в её голосе девочке послышался также ещё один отзвук — её отца. Эхо умолкшего эха, отражение отражения.

Солнце взошло. Миима запели в воде, Раави вторили им в небесах. Тело Царицы вскипело на свету, стало пеной, разошлось по поверхности океана.

— Так проходит Атарге, Царица Морская, а с нею Даарис, — провозгласил Оанес. — Пусть души их всегда слышатся в течениях Океана.

* * *

В году было шесть сезонов, они считались от зимы, когда поверхность Океана застывала коркой льда, а обитатели солнечного слоя воды уходили в глубину или умирали. Дерке ёжилась, представляя себе застывшую ледяную пустыню размером с планету, с заметёнными снегом Столпами, покрытыми замёрзшими телами Парящих. Вода становилась холоднее с каждым днём, и Миима торопились убрать урожай тугих маслянистых ругцов и круглых бырлок до того, как холод придаст им ядовитую горечь.

Дети играли в высоких залах Скалы. Снаружи, за пределами обжитой воды, было опасно: подстерегали хищники. Охранителей не хватало, а окулы и олфины, чувствуя приближение холодных сезонов, торопились нагулять жир, нападали агрессивно и нагло. Были раненые, их лечили в пещере лазарета. Дерке, её сестры и братья помогали, учились работать с ранами, меняли повязки.

Дети помнили многое, что было до них, но не всё. К воспоминаниям матери и отца они могли обратиться легко, но чем дальше в память предков они пытались заглянуть, тем путанее были картинки, образы и слова. Однако однажды, держа сосуд с бинтами для лекаря, который обрабатывал раны от окульих зубов охранительнице с волосами, багровыми, как у неё самой, Дерке вспомнила совершенно отчётливо, что когда-то всё было не так. Огромные генераторы вырабатывали энергию, свет заливал улицы городов, в красивых зданиях было тепло, фильтры очищали воду, а та, чью память уловила Дерке, смотрела в гладкую светящуюся панель, улыбалась и разговаривала с кем-то, кто был далеко, на другой стороне планеты.

Это было давно. Теперь, как сказал тот обречённый Парящий, это не имело никакого значения. Раненная окулой воительница тряслась от озноба, согреть её было невозможно, и через три дня она умерла. Зубы окулы выделяют парализующий яд, справиться с которым могут не все.

Дерке и её братья и сестры спали вместе, в одной пещере. Дети согревались, прильнув друг к дружке, их длинные волосы переплетались в слабом течении пещеры. Засыпая, они пели. Иногда взрослые приплывали послушать, и глаза их краснели от сильных чувств. Когда среди них был Оанес, сонной Дерке казалось, что он смотрел только на неё.

— Звезда, про которую ты спрашивала, это жёлтое солнце, свет от которого летит к нам чуть больше нашего года, — сказал Оанес, выныривая из лабиринта огромных книг. — На третьем из его миров есть жизнь. Была ещё на четвёртом, но больше нет.

— Почему? — спросила Дерке.

— Потому что миры меняются, — Оанес повёл рукой, очевидно, имея в виду планету вокруг. — Иногда необратимо. И несовместимо с продолжением жизни.

— Расскажи мне, — попросила Дерке, устраиваясь более удобно. Она росла быстро, стулка была ей уже почти по размеру.

— О том мире?

— О том. И об этом. Раньше. Ты помнишь?

Оанес кивнул.

— Тот мир очень быстрый. Планета кружит вокруг своей звезды в сотни раз быстрее нашей. Многие её обитатели устроены почти как мы, но с одним странным отличием — их клетки стареют, тела дряхлеют и скоро, совсем скоро, все они умирают. Смерть для всего живого в том мире — не случайность, а необходимость, встроенная в их тела, в саму структуру их плоти.

— Как у меня, — сказала Дерке. Оанес всплеснул руками, ударил хвостом, книги разлетелись по всей пещере. Дерке знала, что сейчас он будет горячо спорить, поэтому бросилась к нему и приложила руку к его губам.

— Не надо, — сказала она. — Ты же понимаешь, что это буду я. — Оанес смотрел на неё в упор. Его глаза быстро краснели. Дерке пожалела о своём порыве. — Теперь расскажи мне о нашем мире, — попросила она, убирая руку. — Каким он был.

— У нас был свет, — медленно сказал Оанес. — Мы управляли стихиями. У нас были машины, знания, энергия. Города были по всей планете — как правило, неглубоко и близко к суше. Сейчас мы живём на окраинных руинах одного из некогда самых величественных, Ремисэ. Раньше это было дно тёплого голубого моря, лежавшего в полукольце самого большого из островов, принадлежавших Парящим. Воздух и вода были сладкими, потому что остров был покрыт деревьями, и их листья струились кислородом, насыщали им планету. Сейчас цикл, конечно, нарушен, кислорода едва достаточно для дыхания, мы выживаем, но…

Оанес говорил, и перед глазами Дерке вставали стройные башни, верхушки которых поднимались над искрящейся поверхностью, счастливые Миима с лентами в волосах, живущие в тепле и безопасности, занятые искусством, изобретениями, обустройством мира, в котором будущее их народа было светлым и прекрасным.

Оанес отнес её, уснувшую, в детскую пещеру, где уже спали остальные, тихо напевая во сне, и долго смотрел на прижавшихся друг к другу Детей. Повернувшись, заметил ещё двоих Везиров, тоже наблюдавших за ними от стены.

— Они так прекрасны, — сказала беловолосая Атарге. — Жаль, что они растут так быстро.

— Я думаю, следующей Царицей станет Дерке, — заметил Рамес. — Такая красивая девочка, давно такие не рождались. Жаль… Оанес, нас ждёт важное обсуждение — как мы будем распределять урожай бырлок, если хранилища полупусты и до весны их явно не хватит…

* * *

Прошёл год. Повзрослевшая Дерке подплыла к Вратам Бездны. Трое из её сестёр и братьев были рядом, смотрели вниз, в темноту. Чуть позади держались опытные ныряльщики, вполголоса переговариваясь и посмеиваясь над новичками.

— Держаться всем вместе, — наставляла Атарге, Третья из Семи. До того, как стать Везирой, она много лет водила в Бездну отряды ныряльщиков — их трудами в Скалу было доставлено множество книг, оружия и артефактов. Сегодня она снова вела группу — новички, едва перешагнувшие порог взросления, хотели попробовать свои силы.

— Ты уверена? — опять спросил Немис, любимый брат Дерке. — Зачем тебе? У тебя же в лазарете всё так хорошо получается.

Дерке упрямо передёрнула плечами. Как она могла объяснить ему, что времени было так мало — до церемонии Воцарения оставалось всего полгода — а попробовать себя хотелось во всём, ухватить как можно больше жизни, разной, разной…

Они спускались вниз очень долго. Давление нарастало, дышать становилось тяжело. Даже опытные ныряльщики перестали переговариваться — берегли силы. Провалившийся в Бездну Ремисэ предстал перед ними мутной громадой в кромешной тьме. Лучи света, который они принесли с собой, скользили по тёмным поверхностям, как крохотный люминесцентный планктон по шкуре крита — морского гиганта. Ныряльщики разделились на команды и с разных сторон заплыли в большое здание, отмеченное на карте Атарге. Разведка полагала, что здание было библиотекой или лазаретом.

— Свет, — сказала Дерке, быстро сжимая диск. Немис и Атарге плыли впереди неё, ещё двое — позади. В белом облаке света Дерке видела прекрасные мозаики потолка. На них счастливые люди танцевали, читали, управляли машинами, стремительно мчались на запряжённых олфинах, лекари склонялись над больными, дети кружились в лучах солнца.

У стены она увидела чьи-то останки — это был один из счастливых персонажей мозаик: зеленоватый узкий череп, кости, сосуд для бинтов, полоски из неизвестного материала, изогнутый трубчатый предмет из него же. Дерке подняла предмет, долго вертела его в руках, пытаясь вспомнить, что это и как им пользоваться. Трубка с выпуклостями по бокам заканчивалась острым лезвием… Дерке вдруг осознала, что другие члены экспедиции уже заканчивают загружать книги и предметы в большие кожаные мешки. Она встрепенулась и начала наполнять свой.

Путь наверх оказался быстрее, и, несмотря на давление, все переговаривались возбуждённо и облегчённо — опасное приключение заканчивалось благополучно.

Кровавые олфины атаковали их стаей, когда экспедиция была уже почти у края Бездны — ещё бы чуть-чуть, и выплыли бы к Скале. Крупный самец схватил Немиса мощными челюстями за плечо, потащил за собой. Немис успел выхватить копьё свободной рукой, вонзил в бок хищнику.

Олфин бешено завизжал, яростно мотнул головой, вырвал рук у Немиса из сустава. И тут же проглотил. Всё происходило, как во сне. Дерке увидела, ударившую в воду струю бурой крови. Оседающего без памяти Немиса тут же окутало мутное облако. Вода пульсировала вокруг — те, у кого было оружие, стреляли. Закричала Атарге, вскрикнул один из воинов. Дерке бросилась к Немису, подхватила поперёк туловища, потянула его к Скале, понимая, что уже не успеет — кровь хлестала из разорванного плеча слишком сильно. Олфин-убийца развернулся, понёсся прямо на них. Дерке плечом ощутила обжигающие волны — Атарге трижды выстрелила прямо в раскрытую пасть. Голова олфина взорвалась кровавой кашей. Крови вокруг было много, слишком много. Наверняка на эту кровь уже спешили окулы — они её чуяли издалека.

Немис застонал, и Дерке, пребывая в отчаянии, внезапно вспомнила назначение гнутой трубки из своего мешка. Миг — и она уже орудовала ею, прижигая и заваривая обрывки сосудов на теле Немиса. Один из ныряльщиков потерял большой кусок мышцы из хвоста — Дерке остановила кровь и ему. Едва успели уплыть из кровавого облака, как появились первые окулы.

Все добрались до Скалы живыми. Дерке вся дрожала от пережитого. В лазарете им сразу дали успокаивающей травы. Дерке послушно жевала, обнимая Грие, свою сестру. Но по-настоящему она успокоилась только, когда увидела Оанеса. Он на миг сжал ее плечо, проплывая вглубь лазарета. Дерке закрыла глаза и погладила сестру по мягким синим волосам.

Дерке и Атарге сидели на стулках в лазарете, ожидая, когда Немис очнётся.

— Он хотел быть воином, — мрачно сказала Дерке. — И он им стал. Что с ним теперь будет?

Атарге пожала плечами.

— Есть много других занятий. И потом… — она помедлила. — Найдутся такие, кто скажет, что теперь он, как никто другой, должен предложить себя Царице в качестве Отца Детей на предстоящей церемонии. Жить так сильно искалеченным ему будет трудно и неприятно, а всё, что требуется от Отца — это его часть клеточной информации. Чистая биология. Необязательно тратить на ритуал… полноценного воина или урожайника.

— И ты тоже так скажешь? — прищурилась Дерке. Атарге с тоской посмотрела на Немиса.

— Очень трудно править умирающим народом в обречённом мире при нехватке ресурсов, — сказала она. — Если станешь Везирой, то поймёшь.

— Почему ты не стала Царицей? — спросила Дерке. Глаза Атарге стали серебряными от гнева. Но это не смутило Дерке, она ждала ответа.

— Наша биология своеобразна… — наконец, ответила Атарге. — Девочка может стать Царицей лишь однажды в жизни — во время самой первой Церемонии, когда она только-только достигает порога зрелости. Тогда же она выбирает отца своим детям и впитывает его информацию, поглощая его тело. Её клетки меняются. Она рождает Детей. Укрытые в икринках, они созревают и оформляются. Эти два процесса — слияние и нерест — меняют саму природу её плоти. Она получает Силу — и может возводить стены, двигать воду, управлять огромными косяками рыбы — пределов возможного никто не знает. Царица растёт, её тело становится огромным. Её клетки меняются и под воздействием Силы скоро начинают разрушаться. Перед смертью она поднимается на поверхность, где солнечный свет реагирует с… Впрочем, ты спросила не об этом, правда? Ты спросила обо мне…

Атарге оттолкнулась от стулки и поплыла к выходу. От двери она обернулась, вся в облаке белых волос:

— Я бы стала Царицей… — сказала она. — В любой год из последних ста… если бы могла… Мужчины живут с этим выбором всю жизнь — они могут стать Отцами в любом возрасте. Но женская природа Миима требует, чтобы эту жертву принёс, по сути, ещё ребёнок, девочка. Я оказалась не готова. Если подумать, то это чудо, что каждый раз находится одна, которая идёт на это. Хотя в старых книгах есть намёки, что иногда Воцарение бывало… не совсем добровольным. Но на моей памяти такого не было.

Атарге исчезла за дверью, а Дерке долго сидела в тишине, погрузившись в раздумья, безотчётно вцепившись в края стулки. А когда подняла глаза, увидела перед собой Немиса. Взгляд его был обжигающим.

— Я всё слышал, — сказал он. Они оба помолчали.

Дерке прильнула к его забинтованной груди. Он гладил ее по волосам, а она смотрела в стену неподвижными красными от печали и тревоги глазами.

* * *

Дерке снова выплыла к поверхности Океана. Искала в небе свою любимую звёздочку. Два светящихся пятнышка отвлекли её — к ней спускался Парящий, совершенно такой же, как прежний.

— Риик-Ра? — удивлённо спросила она, протягивая руку.

Парящий ответил, пронзительно щёлкая клювом:

— Саат-Ра. Я вышел из костей того, кто вышел из его костей. Я знаю о вашей встрече. — Он опустился на её запястье. — Знаешь ли ты о том, какой была наша планета, царевна? Знаешь ли ты о цикле, дающем жизнь и в воде, и в небе?

— Я знаю о Сдвиге, — сказала Дерке. — Я знаю, как погрузилась в Океан суша, и провалилось океанское дно…

— Планета умирает, — перебил её Парящий. — Мы все поглощаем кислород: вы — из воды, мы — из воздуха. Водоросли выдыхают его, но этого нам недостаточно. Цикл не воспроизводится. Ещё девяносто-сто лет, и мы станем задыхаться, и однажды весной птенцы не разобьют свою скорлупу. У вас в море всё будет дольше, но придёт и ваш последний день, и ваши Дети не выйдут из икринок…

Парящий умолк. Его молчание было долгим. Вокруг начали поговаривать о возвращении. Воины всматривались в волны с нарастающим беспокойством.

— Мы живём лишь год, Дерке, — наконец, сказал Саат-Ра. — Мы умираем каждую зиму, потому что море замерзает, мы не можем охотиться, нам нечего есть. Но в сердце каждой из наших Скал мы храним самое дорогое сокровище нашей планеты. Это капсулы с семенами и спорами всех деревьев и трав, которые росли на суше. И яйца насекомых, опылявших их. Их хватило бы на зиму любому из наших поколений. Им было бы необязательно умирать в морозных муках. Но поколение за поколением умирает, не прикасаясь к семенам. Знаешь, их достаточно, чтобы возродить круговорот жизни. Чтобы спасти планету. Для ваших и наших детей. Но им нужно где-то расти.

— Что ты хочешь этим сказать, Саат-Ра? — взволнованно спросила Дерке.

Парящий не ответил, снялся с её руки и исчез в тёмном небе.

Жёлтая звёздочка подмигнула, притянула её взгляд. Там сухопутные народы строили города, убивали друг друга сверкающим железом, молились друг за друга богам — единому и множественным, добрым, строгим, равнодушным, прижимали к груди одних младенцев, поднимали на копья других, плавали по своим океанам на деревянных кораблях, мучили и сжигали тех, кто не угодил их добрым богам, и любили, так любили друг друга…

* * *

Дерке стояла в центре огромной мраморной чаши — Царской Площади. Она уже сказала ритуальные слова, и голос её при этом не дрожал. Теперь она была Царицей Морскою. Трое Везиров увенчали её древней короной. Среди них не было Оанеса — почему-то её это удивило и огорчило. Дерке знала, что если особым образом нажать на верхушку короны, артефакт оденет свою носительницу в радужный свет. Но Дерке не хотелось радуги. Ей отчаянно хотелось, чтобы всё неизбежное уже состоялось.

Все Миима ждали у краёв чаши — тысячи глаз смотрели на Дерке. Многие глаза были красными от печали — её любили, её жалели. Дерке ждала Немиса — всё было уже решено. Он заучил свои ритуальные слова. Ему помогут выплыть в центр площади…

Ряды у края чаши дрогнули — Дерке узнала синие волосы Немиса. Она с болью смотрела, как он, прежде такой ловкий, боком выдвигается из толпы, пытается поймать равновесие, беспомощно кружится на месте, Сестра Грие ловит его за здоровое плечо, выправляет, пытается подтолкнуть. Наблюдая за ними, Дерке не заметила, как случилось что-то ещё. Кто-то другой появился на площади. Она почувствовала это по реакции всех собравшихся у чаши — вокруг вдруг воцарилось тяжёлое, абсолютное молчание.

На мраморе её ждал Оанес. Невозможно прекрасный, с чёрными волосами, собранными в тяжёлые косы, с загадочной улыбкой на гордых губах.

— Ты? — воскликнула Дерке, ошеломлённая.

— Перед Царицей простираюсь я… — начал Оанес ритуальную речь, но смотрел на Дерке так, как будто говорил что-то совсем иное, только для неё одной. — Возьми мою плоть и умножь её, возьми моё будущее и сделай его будущим моего народа…

Все Миима замерли от потрясения: никогда ещё на народной памяти Великий Везир не отрекался от правления, не оставлял руководство, не отказывался от бессмертия ради продления рода, функции почётной, но чисто биологической. Миима не верили своим ушам и глазам.

Оанес поднялся и поплыл к Дерке.

— Возьми меня, — сказал он.

— Почему? — спросила она. — Почему ты? Почему сейчас?

— Потому что это ты, — сказал он без ритуального пафоса и взял её руку. — Ты — великая Царица, которая изменит мир. И ты — та, которой нравится, как я пою. Знаешь, я живу уже целую вечность, и ещё никому никогда не нравилось, как я пою.

Дерке задрожала, чувствуя, как краснеют от наплыва чувств её глаза. Оанес смотрел на неё, не отрывая взгляда.

— Возьми меня, Царица, — повторил он настойчиво. — Возьми меня с моими знаниями и силой, заложенной в моих клетках, с моей любовью к тебе. Никого и никогда я так не любил, как тебя. Возьми меня — для будущего нашего народа. И для меня. И… — это он прошептал ей в самое ухо, — …для себя.

Дерке охватила дрожь, она боялась, что это было уже заметно всем. Она помнила слова ритуала: «Я беру… я принимаю… я сливаюсь… да будет…». Но произнесла ли она их наяву? Или молча положила руки на плечи Оанеса? Он махнул собравшимся рукой и крикнул:

— Всем спасибо за прекрасные годы. Служить вам и править вами мне было весело и почётно!

И они с Дерке поплыли к Скале.

В ритуальной капсуле время и пространство смешались в первобытный хаос — не было ничего, кроме них двоих. Энергия обволакивала их тела. Древние потаённые силы в их крови запустили механизм, изменяющий клетки, создающий из двух одно, перемещающий информацию, переписывающий структуру и код материи. В недрах Скалы, в древней каменной сфере рождалось новое существо — недолговечное, но чрезвычайно могущественное.

Перед их глазами мелькали миллионы жизней изо всех уголков Вселенной — проходили в борьбе, в наслаждении, в страсти познания, в восторге открытий, в любви и страдании. Носители жизненных начал сливались в бесконечных огненных поцелуях, сплетали щупальца, перья, прорастали друг в друга, погибали, дав жизнь, жили вечно, жили стремительно, мимолётно, в муках передавали эстафету жизни, нерестились в бурных потоках и тихих заводях, кормили крохотных малюток своими телами, плотью своих жертв, молоком, кровью, плодами своих миров. Солнца всходили и заходили над мирами — красноватые, жёлтые, пурпурные и ослепительно-белые двойные. Дерке и Оанес сгорели вспышкой восторга и были везде, и всем, и всегда. Были началом Вселенной, той самой точкой безумной плотности и температуры, в которой нет времени. И её же концом.

— Деркето, — сказала та, что была Дерке, приходя в себя. — Мы — Деркето.

Оанес, физическая оболочка которого уже растворилась в ней, перестала существовать, счастливо отозвался в её сознании: «Давай изменять мир, — сказал он. — Начнём с Детей».

Они думали Детей. Они представляли себе образ, качество, взаимоотношение с миром, мелодию, оттенок любви — и всё это облекалось в плоть, закручивалось спиралью генетического кода, прорастало в Деркето. Она нежно отделяла каждый образ, окутывала оболочками икринки — вот желток, чтобы питать и строить растущее тело, вот пласт воспоминаний, который прорастёт синапсами в мозгу, вот кожистая оболочка, которую дочь или сын разорвут, когда будут готовы. Всё, что Дерке видела и чувствовала, помнила об этом мире и о том, лежащем за ледяной пустотой космоса, всё, что Оанес знал и любил за свою долгую и разную жизнь — всё это нашло своё место в Детях, всё стало ими. Семьдесят пять лиц, голосов, душ, песен, судеб. Дети ждали своего часа, безопасно укрытые в икринках в Детской пещере Скалы.

— У нас ещё целый год жизни, — снова отозвался в сознании Оанес. — Она была бы приятной. Мы можем сделать много хороших дел для нашего народа. Мы дождёмся Детей, увидим каждого из них и расскажем им о своей любви…

— Или мы не станем тратить Силу на мелочи и умрём сегодня же, — эхом ответила ему Дерке. — И пусть о нашей любви им расскажут другие. И мир, в который они родятся.

Деркето зависла над бездной. В бездне лежал величественный город Ремисэ, тёмный и мёртвый, разрушенный, покрытый донными отложениями. Плоские чудовища гнездились там, где должны были играть её дети. Рыбы с челюстями, способными распахнуться всемеро, рыскали за добычей среди книг, собранных её предками. Деркето раскинула руки и сосредоточилась.

— Мы сможем, — сказал в ней голос мудрости Оанеса. — Почувствуй структуру донной коры. Под нею бушуют колоссальные силы — используй их. Начинай, нам нужно успеть до рассвета, а он всегда ближе, чем кажется.

Деркето замерла в обманчивой неподвижности. Но её волею и данной ей новой, абсолютной силой далеко внизу с подводных гор покатились камни, трещины разрезали океанское дно, потоки магмы начали поворачивать вспять. Она толкнула, потянула на себя — и мир задрожал и подчинился.

Ремисэ вставал из бездны в чёрном облаке донной мути. Деркето остановилась, когда напряжение сил стало невыносимым. Но теперь Город лежал у её ног.

Миима проплывут по его улицам, отмоют и восстановят здания, найдут и прочитают книги, вспомнят, как повелевать машинами. Чтобы восстановить их, нужна энергия. Деркето отыскала огромные генераторы. Один был разрушен полностью. Второй требовал сложного ремонта — этим предстоит заняться позже. А в третьем можно было запустить реакцию. По сравнению с усилием по подъёму города это было мелочью. Реакция пошла, генератор ожил, тут и там сквозь слои ила в Городе засветились огни. Безопасность — Деркето нашла и активировала силовой щит. Его отрегулируют, и он укроет город от хищников.

Миима, собравшиеся вокруг, смотрели на великий город, возвращённый к жизни. Её братья и сестры, её друзья, друзья и братья её предков — те, кто встретят её Детей, позаботятся о них, научат. Деркето улыбнулась.

— Немис, — позвала она.

Немис выплыл из толпы, маленький, неловкий, покалеченный. Деркето протянула руку. Он с трудом поднялся на её огромную ладонь. Она крепко сомкнула пальцы. Он кричал и бился, а когда раскрылась сияющая ладонь, у Немиса снова было две руки. Грудь его трепетала часто-часто.

— Благодарю, Царица, — простонал он и добавил чуть слышно. — Спасибо, Дерке…

— Тебе нужен отдых в лазарете, — с нежностью сказала она и обратилась к остальным. — Кто ещё?

Жизнь текла из её пальцев, исцеляя: возвращала руки, хвосты, плавники, искалеченные годы тому назад, восстанавливала нарушенный кровоток, заставляла расти потерянные в схватках зубы и вытекшие глаза. Ушло много сил, чтобы удержать оказавшийся на грани гибели мир Миима. Но теперь дверь в будущее распахнулась широко.

— Прощайте, — сказала Деркето и устремилась к поверхности Океана, взбивая воду мощным хвостом, разрезая её огромным гибким телом.

Немис был первым, кто запел ей вслед. Тысячи подхватили песню. Мелодия неслась, как ласковый тёплый поток. Деркето улыбнулась, узнав одну из колыбельных Оанеса.

* * *

Деркето распласталась между Океаном и звёздным небом. Где-то в созвездии Окулы мерцало жёлтым светом её любимое дальнее солнце. Деркето закрыла глаза. Она была Силой. Она чувствовала в Океане всех, кто был до неё. И казалось, она слышит Маму.

Вобрав в себя всю Вселенную, Деркето своей волею крепко сжала планету. Из Океана наверх двинулась суша, забирая в огромное полукольцо Город на дне. Сила, которая понадобилась, чтобы вытянуть дно наверх, была несопоставима с телом Деркето — каким бы гигантским оно ни было. Кровь хлынула изо рта и глаз. Суша была всё выше, всё ближе к поверхности. На кровь тут же примчались окулы, закружили вокруг в смертельном танце, сжимая круги. Но Деркето была для них слишком огромной, внешние опасности были ей нестрашны. Единственным существом, способным навредить ей, была она сама.

Она остановилась, вся в невероятном напряжении: ей нужно было подняться выше, над поверхностью. Она не могла сделать ничего больше, оставаясь в воде. Деркето посмотрела вверх. Звёзды едва были видны: то появлялись, то исчезали — в небе скользили мириады тёмных теней. Отовсюду летели Парящие — все Раави этого мира.

Они летели парами, и каждая пара держала в клювах концы лент. Каждый год, оплакав родителей, птенцы вплетали их перья в семейную ленту — чтобы почти год спустя, в преддверии собственной смерти, узлами записать на ней несколько слов, обращённых к будущим детям. Парящие продевали свои ленты под её руками, плавниками, шеей, отрывая Деркето от воды, всё новые и новые сотни Раави прибывали и подхватывали усилие. Они ныряли в воду, окулы хватали и рвали их тщедушные тела. Воздух наполнился скорбными криками, но Раави не останавливались. И они подняли Деркето в воздух!

Её кровь лилась дождём, сначала в Океан, а потом, когда над поверхностью показались первые уступы, — в тину и ил, на бьющихся, погибающих рыб и червей, на водоросли, на акул, не успевших уплыть от стремительно поднимающейся тверди. Все это станет богатой почвой, в которой начнётся новая жизнь. Её дочери, внучки и правнучки, будущие Царицы, поднимут новые острова, Парящие посадят там новые семена — планета станет дышать, как раньше.

Деркето кричала в невыносимом усилии, она рождала новый мир, исторгая из себя чудовищную боль.

И мир родился.

Над её миром взошло солнце. Деркето едва успела улыбнуться его лучам, как плоть её разлетелась по воздуху облаками багровой пены. Хлопья падали в океан, на новую землю, неслись по воздуху с ветром, соединялись с облаками, несущими дождь. Раави кружили стаями и пели о ней.

Так ушла Деркето, Царица Морская, а с нею Оанес. Пусть всегда их души звучат в струнах Мира.

Ирина Станковская

Механик Гаси

Детская сказка

едушка рассказывал о сельском хозяйстве. Сури слушал его вполуха; от волнения он плохо спал ночью. В комнате стоял полумрак. Дедушка призывал экономить энергию и трясся над солнечными батареями, хотя солнца на планете было в избытке. Батареи Сури нравились, он часто подклеивал отваливающиеся от времени стержни соком псевдогевеи — так дедушка называл деревья, из стволов которых при надрезании медленно стекал густой, клейкий сок.

— Осенью собрали первый урожай, — бормотал дедушка, — мы начали подготовку к зиме, которая настала слишком рано, сгубив многие сельскохозяйственные культуры.

Сури помнил в этом рассказе каждое слово, но на всякий случай переспросил:

— Это из хроники за 2315 год? — знал, что дедушка любит, когда он проявляет интерес.

— Точно, память у тебя хорошая! — похвалил тот внука.

— Завтрак готов! — в комнату вплыла бабушка, держа в руках поднос с горячими лепёшками.

Сури любил бабушку и не любил лепёшки. Вернее, любил их только, когда чувствовал голод. Лепёшки были в доме основным блюдом. Мальчик съел три штуки, полив их для разнообразия сиропом из псевдолимона, в изобилии растущего вокруг их хижины. Получилось чересчур кисло, но Сури сделал вид, что ему нравится. Не стоит капризничать: бабушка и дедушка сегодня были с ним последний день — мальчик стал достаточно взрослым, чтобы жить самостоятельно.

— А это тебе на день рождения! — дедушка привстал, покопался под табуретом и вынул маленькую красивую коробочку из древесины псевдоклёна.

Сури с благодарностью взял подарок и щёлкнул крышкой: внутри обнаружилась горсть маленьких шурупов.

— Ух, ты! — восторг Сури не знал границ. Подарок, как считалось, должен скрасить расставание с роднёй.

Бабушка в который раз проверила, как Сури усвоил уроки по ведению хозяйства. Дедушка крепко-крепко обнял внука.

А вот и Гаси на пороге. Молчаливый механик Гаси с шикарной чёрной бородой. Сури мечтал когда-нибудь отрастить себе такую. Бабушка и дедушка хором сказали: «Не надо провожать», но Сури всё-таки вышел с ними на улицу и смотрел вслед, пока троица не скрылась за поворотом. Вторая луна ещё не ушла со светло-фиолетового с просинью утреннего неба, и видимость, несмотря на туман, была хорошая. Дедушка не забыл прихватить с собой коробочки с обучающими пластинами. Бабушка шла с пустыми руками.

Феса, соседка Сури, помахала ему рукой. Девочка почти полгода жила в хижине через дорогу одна-одинёшенька. Сури воспрянул духом: он уже раньше подумывал, не сговориться ли вести домашнее хозяйство вместе. Но Феса была старше на год, ей недавно исполнилось четырнадцать, и поэтому сам ждал приглашения.

— Пойдём, порыбачим? — предложил он ей. В протекающей неподалёку капризной речке среди придонных камней водилась псевдофорель. Если повезёт, можно было поймать пару-тройку рыбёшек на наживку из ягод псевдорябины. Но и такой улов считался удачей. Пока других съедобных видов рыб обнаружено не было.

Феса с радостью согласилась, и Сури отправился за рыболовной снастью. Удочку сделал дедушка, и Сури с трудом удержался от слёз. Он уже большой, не стоит думать о разлуке с любимыми. Иного пути нет.

Через несколько дней, увидев на окраине посёлка знакомые фигуры, он всё же не смог совладать с чувствами и кинулся к ним. Феса пыталась остановить его, но Сури огрызнулся: «Подумаешь, только поздороваюсь!»

Дедушка с бабушкой прогуливались, держа за руки девочку лет трёх. Наверное, механик Гаси только-только вынул её из инкубатора, чудом сохранившегося среди мрачных и таинственных обломков Корабля. Девчушка хорошо переставляла ножки, и личико уже начало приобретать осмысленное выражение.

— Бабушка, дедушка! — Сури издалека окликнул их. Они остановились, переглянулись.

— Здравствуй, мальчик, — чуть запинающимся хрипловатым голосом ответил дедушка.

— Приветствую тебя, молодой человек, — мягким приятным голосом бабушка.

Они одновременно улыбнулись ему и пошли дальше, медленно, осторожно, приноравливаясь к шажкам маленькой спутницы.

Сури остался стоять. Он видел знакомую царапину на металлическом дедушкином боку, родные ржавые пятнышки на бабушкиной спине. Они забыли его, ушли заботиться о другом человеческом ребёнке. Эта девочка стала новым центром их Вселенной, и теперь всё остальное будет мало их интересовать. И нет пока другой программы…

Чья-то рука легла на плечо. Механик Гаси стоял и молчал вместе с ним, пока Сури не совладал с собой.

— Слышал, ты интересуешься техникой? — спросил механик вдруг. — Хочешь со мной в лабораторию? Мне не помешает пара лишних рук.

— Да, дедушка говорил… — начал Сури и осёкся.

Механик Гаси, сделав вид, что не заметил дрожи в голосе мальчика, взял его за руку и повёл к развалинам Корабля.

К. А. Терина

Тот, кто делает луну

Сказка для детей изрядного возраста

тто Францевич притворил за собой дверь подъезда. Гошенька тем временем уже облаивал голубей и Паю, черепахового окраса кошку Антонины Никитишны. Соседка сидела здесь же, на лавочке, и по обыкновению дремала, кротко улыбаясь своим снам. Отто Францевич с минуту любовался старушкой, вспоминая волнующие эпизоды полувековой давности. Потом гаркнул что было сил:

— Не спать!

От звука его на удивление мощного голоса задрожали стёкла в окнах первого этажа, и разлетелись в стороны голуби, прежде ловко игравшие с Паей в салочки. Антонина Никитишна продолжала невозмутимо посапывать. Она была глуха как пень.

— Гошенька! — позвал пса довольный своей выходкой Отто Францевич. — Пойдём.

И, задорно размахивая старомодным портфелем, направился в сторону городского сквера.

Гошенька послушно затрусил следом.

Отто Францевич был из тех стариков, которые проводят в сквере столько времени, что становятся неотъемлемой частью пейзажа. Отто Францевич приходил сюда каждый день. Устраивался на скамейке под ветвистым клёном, разворачивал пожелтевшие листки «Вестника Н.» за семнадцатое октября 19.. года, надевал очки (которые тотчас сползали на самый кончик носа) и начинал вдумчиво читать. Примечательно, что всякий раз Отто Францевич читал эту истрёпанную газету как будто впервые. Очень искренне смеялся над разделами экономики и спорта, делался мрачным, пролистывая некрологи.

Мягкое осеннее солнце просвечивало насквозь разноцветные листья и точными мазками настоящего художника вносило в картину дня ту прелесть, без которой не бывает шедевров. Эти мелкие детали — отсвет здесь, отражение там — казалось бы, что они могут изменить? Но стоит убрать их — и краски поблёкнут, а то и вовсе исчезнут. Время от времени Отто Францевич отвлекался от чтения и с некоторой гордостью, словно творец, разглядывал окружающий мир.

Дочитав газету, он аккуратно свернул её особым способом и убрал в портфель.

Вновь огляделся, теперь уже внимательно, словно выискивая что-то или кого-то. Сквер сегодня был почти пуст — молодая мамаша со смешным мальчуганом да парочка самозабвенно целующихся влюблённых. Без малейших сомнений Отто Францевич направился к женщине с ребёнком.

— Славный денёк, — сказал он, приподнимая шляпу в приветствии. Мать кивнула с улыбкой, а мальчик посмотрел на Отто Францевича чрезвычайно серьёзно, затем выгреб из кармана целую жменю мелочей, какие можно найти только у мальчишек. После короткого раздумья он выбрал маленький зелёный ящерицы н хвост. Отто Францевич ухватил этот хвост двумя пальцами, внимательно осмотрел.

— Это именно то, чего мне не хватало, — сказал он, хитро подмигнув, и добавил: — Твоё желание непременно сбудется.

Вернувшись на скамейку, Отто Францевич достал из портфеля круглую стеклянную баночку, полную всякой всячины — там было несколько камешков, пара жухлых кленовых листков, бусина, половина большого чёрного жука, потемневшая монета и другие безделицы. Отто Францевич положил хвост ящерицы рядом с маленьким чёрным камешком и крепко закрутил крышку.

— Домой! — сказал он Гошеньке.

Отто Францевич с необычайной нежностью относился и к этому скверу, и к соседним улочкам, кривым и узким. Низкие горбатые дома, крашенные в последний раз не менее двадцати лет тому, жались друг к дружке, стеснительно пряча в зелени клёнов свои теперь уже неприглядные, в разводах и трещинах, стены. Окна этих домов улыбались всякому прохожему занавесками разнообразнейших цветов и оттенков, многочисленными растениями в горшках, а также полосатыми и рыжими кошками.

На скамейках возле подъездов восседали стайки старушек. Отто Францевич непременно здоровался со всеми, но к разговору присоединяться не спешил — старушки существа с другой планеты, он едва научился понимать только некоторых из них.

* * *

Лавочка у подъезда Отто Францевича пустовала, что было странно. Никитишна обыкновенно дремала тут до позднего вечера, на радость своей черепаховой Пае. Теперь же только голуби воркованием нарушали тишину. Сопровождаемый их строгими взглядами Отто Францевич вошёл в подъезд и сразу почуял неладное. Всё было неправильно, даже ступеньки скрипели иначе, с каким-то истерическим надрывом. В воздухе пахло бедой и супом.

Гошенька притих и держался рядом, вместо того, чтобы вмиг преодолеть пять лестничных пролётов. Дверь квартиры номер девять на третьем этаже была приоткрыта. Именно оттуда происходил тревожный запах, который — Отто Францевич теперь это явственно видел — прозрачными кольцами выползал из квартиры и стелился по полу. Ах, как прекрасно, как замечательно было бы пройти сейчас мимо этой страшной девятой квартиры, не видеть её, не помнить о ней. Но коварство и несправедливость ситуации были непреодолимы: именно в квартире номер девять, что на третьем этаже, жил Отто Францевич вот уже несколько десятков лет.

Горестно вздохнув, покорный судьбе, он шагнул внутрь, прямо в тревожное облако супного запаха. Гошенька негромко заскулил.

Кухня Отто Францевича, место обычно тихое и уютное, была наполнена теперь грохотом посуды и деловитой вознёй. Осторожно заглянув туда, он увидел девицу лет двадцати, которая, чихая от пыли, разбирала тарелки и кружки на полках.

— Кхе-кхе, — сказал Отто Францевич.

Девица замерла, спина её напряглась.

— Здравствуй, дедушка, — торопливо обернулась она и улыбнулась лучшей из своих улыбок. Эта улыбка и этот голос, и весь этот образ давно уже не могли обмануть Отто Францевича. Существо, которое стояло сейчас перед ним, смущённо теребя край фартука, вовсе не было его внучкой. Как жаль, что именно такой облик избрало Абстрактное Зло для выполнения своего Плана.

Отто Францевич привычно притворился, что видит девицу впервые в жизни, надеясь таким образом вывести Абстрактное Зло из равновесия. К сожалению, сделать это было не так уж просто.

— Я твоя внучка, — напомнило Зло.

Отто Францевич надел очки. Поскольку они тут же сползли на самый кончик носа, ему пришлось сильно запрокинуть голову назад, чтобы рассмотреть пришелицу. Абстрактное Зло вздохнуло и привычно достало паспорт из заднего кармана вельветовых штанов.

— Ну что ты, что ты, внученька, раз ты так говоришь, так оно и есть, — пробормотал Отто Францевич, придирчиво изучая паспорт и сверяя фото с оригиналом. Он никак не мог признаться Злу, что давно раскрыл его коварные замыслы: боялся, что без необходимости притворяться оно явит свой истинный облик. Нет уж, пусть лучше так.

— Как живёшь, дедушка? — осторожно спросило Абстрактное Зло, возвращаясь к прерванной уборке. Отто Францевич не спешил отвечать, а вместо того с неприкрытым ужасом осматривал вымытую посуду, начищенный до блеска чайник и кипящий на плите суп. Пересилив себя, сказал:

— Славно, девочка, славно. Гошенька вот мне во всём помогает…

Отто Францевич указал на пса, свернувшегося калачиком у его ног.

— Гошенька? — Зло снова напряглось, что было совершенно неудивительно — они с Гошенькой не любили друг друга, в то время как настоящая внучка Отто Францевича когда-то давно души не чаяла в этом псе.

— С Никитишной по грибы собрались, — продолжил тем временем Отто Францевич. Слова эти определённо не понравились Абстрактному Злу, оно медленно обернулось. Отто Францевич увидел, как девичье лицо исказила непонятная гримаса, и с удовольствием продолжил:

— Она целыми днями дремлет на лавочке, как и прежде, и кошка… Ты ведь помнишь её кошку, Паю?

— А бабушка? — с угрозой в голосе спросило Абстрактное Зло. — С бабушкой ты тоже общаешься?

Отто Францевич понял, что пора бы притормозить. Ему нравилось дразнить Зло, но важно было вовремя остановиться.

— Что ты такое говоришь, девочка, — притворно удивился Отто Францевич и печально добавил: — Нет уже нашей бабушки. Три года как. Э-эх.

Зло, тем временем, разобравшись с посудой, приступило к шкафчику с лекарствами.

— В кладовку к тебе заглядывала, — сказало оно. — Всё собираешь свои гербарии!

— Не гербарии! Не гербарии! — взволнованно воскликнул Отто Францевич и тотчас поправился: — То есть, конечно, ты права, милая. Гербарии. Как есть гербарии.

Жаль, что нельзя дать самому себе затрещину. Стоило Абстрактному Злу добраться до главной темы, как нервы сдали. Отто Францевич крепко зажмурился, в надежде успокоиться и спрятать мысли. Открыв глаза, он едва удержался от вскрика: Абстрактное Зло стояло рядом и внимательно всматривалось в его лицо.

— Так-так, — сказало оно. — Таблетки-то пьёшь?

Отто Францевич торопливо кивнул и хитро улыбнулся уголком рта, вспоминая, как ловко он придумал: каждое утро две таблетки отправлялись в удивительное путешествие прямо в мусорное ведро.

— Пью, милая, — сказал он и на всякий случай продемонстрировал полупустую упаковку.

— Пьешь, значит… — Зло недоверчиво покачало головой. — Сегодня две пил?

Отто Францевич неуверенно кивнул.

— Ну, ничего, Вера Михайловна сказала, что можно и три за день, если улучшение не наступит. Держи.

Абстрактное Зло решительно выдавило таблетку Отто Францевичу на ладонь и подало стакан воды.

— Пей. — Оно явно не собиралось ни отворачиваться, ни уходить, коварное.

Отто Францевич не был готов к такому повороту событий, от растерянности он бросил таблетку в рот и проглотил её.

Гошенька снова заскулил, теперь уже куда громче и, слегка прихрамывая, вышел из комнаты. Таким нехитрым способом пёс выражал своё неодобрение. Вслед за ним из угла над комодом исчез приветливый паучок, с которым Отто Францевич любил беседовать по вечерам. Пропала и его паутина, растворилась в воздухе почти мгновенно. И хотя до заката было ещё далеко, в углах кухни сгустилась тьма, краски дня поблёкли. Воздух сделался холодным, почти ледяным, комнату заполнила тишина — мёртвая и слегка колючая. Какая-то тяжесть и серость глыбой навалилась на плечи Отто Францевича. Тоска сковала сердце, заныли суставы, онемели кончики пальцев — как будто он только теперь почувствовал, что такое старость.

Это происходило всякий раз, когда Злу удавалось силой или хитростью заставить его принять гадкие таблетки. Не только мир вокруг становился серым, но и сам Отто Францевич словно бы терял цвет, превращался в унылую мрачную тень.

— Я пойду, прилягу, пожалуй, что-то мне нехорошо, — с трудом подбирая слова, сказал он. — Но на закате ты непременно разбуди меня, обещай!

Зло неопределённо кивнуло.

* * *

Сон, такой же серый и мутный, как реальность, искажённая таблетками Зла, не принёс облегчения. Был он болезненным, с привкусом горечи и сожалений. Нелепые, странные события, которым не нашлось места в настоящем мире, в мире Отто Францевича, водили в этом сне хороводы вокруг пустоты. Там была могила жены и Гошенька, не успевающий выпрыгнуть из-под колёс машины, и черепаховая Пая, одичавшая без хозяйки, рвущая на части голубя, и Антонина Никитишна, которая умерла, так и не проснувшись…

Отто Францевич открыл глаза и принялся по кусочкам собирать своё сознание. Мысли не хотели шагать стройными рядами, а вместо этого разбегались тараканами по закоулкам головы, и вслед за ними носилось неприятное эхо.

Отто Францевич несколько минут лежал без движения, напряжённо вглядываясь в темноту. Он не видел, а скорее чувствовал, как краски постепенно возвращаются в мир, а сны, эти жуткие кошмары, отступают.

В комнате потеплело, и тишина была уже не та — добрее и с лимонным запахом. Её нарушал только непривычный, чужой шум с улицы. Такого Отто Францевич не слышал уж очень давно. Он подошёл к окну и осторожно отодвинул занавеску. Над городом свирепствовала буря, неба не было видно совсем, только сплошная стена дождя. Несколько веток клёна, остервенело бились о стекло. Внезапно Отто Францевич понял, что произошло страшное: Абстрактное Зло, конечно же, не разбудило его на закате. Луна!

Луны не было.

Откуда ей взяться, если Отто Францевич безрассудно проспал полночи и не выпустил бедную из заточения?!

Спешно одеваясь, Отто Францевич грубо, хоть и очень тихо, ругался и даже пробовал дать самому себе затрещину. Вещи он натягивал в произвольной последовательности: аккуратность в одежде никогда особо его не волновала, а теперь и подавно. Кое-как застегнув рубашку поверх пиджака, огляделся. Где портфель? Вот он, миленький. Отто Францевич торопливо заглянул внутрь. Там было пусто. Маленькая круглая баночка, наполненная желаниями, мечтами и просьбами, — пропала!

На цыпочках, стараясь не шуметь, Отто Францевич вышел из своей комнаты. Первым делом направился в кладовку, где сотни, а может быть и тысячи таких же баночек стояли ровными рядами на полках, словно маринады у хорошей хозяйки. Каждая из них когда-то уже дала жизнь луне, но теперь они были бесполезны. Красивые безделушки, память о прошлом.

В кухне пропавшей баночки тоже не оказалось, только паучок приветливо кивнул из угла над комодом. На всякий случай Отто Францевич заглянул в гостиную. Там на маленькой кушетке, тихонько посапывая, как когда-то давно его внучка, спало Абстрактное Зло. Рядом, на журнальном столике, стояла баночка и светилась тёплым лунным светом, в котором всё окружающее преображалось — даже Зло казалось сейчас милым и безобидным.

Отто Францевич крадучись подошёл к столику, старательно обходя самые скрипучие половицы, спрятал баночку в карман и покинул комнату. Только в прихожей он позволил себе немного расслабиться и вздохнул с облегчением. Гошенька, проникшийся серьёзностью момента и оттого непривычно тихий, уже ждал у двери.

* * *

Это была настоящая буря, прекрасная в своём справедливом гневе, направленном, конечно же, только на Отто Францевича и ни на кого больше. Мир, его мир мог быть разрушен! Отто Францевич шел сквозь дождь, не чувствуя ни холода, ни влаги. Только луна занимала сейчас его мысли. Отто Францевич слышал, как бьётся она в тесной банке, желая выйти наружу, и бормотал тихонько всякую ерунду, какой обычно успокаивают маленьких детишек:

— Не бойся, милая, не бойся, скоро старый Отто тебя выпустит, и всё будет хорошо.

До озера оставалось каких-то двадцать метров, когда Отто Францевича догнала маленькая запыхавшаяся старушка.

— Опять пугал Никитишну! — возмущённо крикнула она. — И зачем про меня небылицы рассказываешь? Ишь! Нет уже нашей бабушки! Где ж это такое видано!

— После, поговорим об этом после! — Отто Францевич ускорил шаг.

— И Гошеньку надо бы к ветеринару… — невпопад ответила жена, но уже тише.

Озеро казалось совершенно чёрным, дождевые капли покрывали его обыкновенно гладкую поверхность мутной рябью. Старушка и Гошенька остались чуть в стороне, а Отто Францевич, приблизившись к самой кромке воды, достал баночку с луной. Прежде чем открутить крышку, он несколько секунд полюбовался её причудливым содержимым.

Чёрный камушек с дырочкой посредине отдала ему девочка, которая гуляла в парке с няней. Желание у неё было такое же маленькое и милое, как она сама — девочка хотела, чтобы родители подарили ей рыжего котёнка. Потемневшую монету вручил Отто Францевичу молчун лет семи, мечтавший стать космонавтом. Половинкой жука поделился кудрявый малыш в синем комбинезоне, который убежал от своего старшего брата и бродил по парку, наслаждаясь свободой.

У всех ингредиентов были когда-то маленькие хозяева.

Сейчас эти крошечные кусочки луны мерцали своим особенным светом, каждый был по-своему хорош, как и те дни, жизнь которым они дали. Но особенно ярко светился хвост ящерицы — его день ещё не наступил, а оттого был бесконечно прекрасным.

Буря внезапно утихла, уступив место оглушительной ночной тишине. Отто Францевич открутил крышку, и луна, теперь уже полная, выплыла из банки прямо в воду. Оставляя за собой серебристую дорожку, она направилась к горизонту.

Денис Тихий

Как поймать эльфа

Сказка для детей изрядного возраста

прилавком, между длинным парнем с морскими рыбками и приземистой бабусей со столь же морскими свинками, расположился мужчина, замотанный по брови шарфом. Он открыл клетчатую сумку и вынул оттуда трех литровую банку. На её дне, среди кусочков цветной бумаги, сидели эльфы.

Парень с морскими рыбками согнулся во втором своём метре и заглянул в банку.

— Это что? — спросил он с тоном превосходства хордовых над жесткокрылыми.

— Эльфы.

— Почём?

— Пятьсот рублей.

Парень уважительно протянул мужчине руку:

— Борис.

— Семён, — буркнул мужчина, снимая рукавицу.

Тут из-под локтя заглянула приземистая бабуся.

— И зачем они?

— Ну а хомяки твои зачем?

— Это морские свинки, — обиделась бабуся, — детям развлечение.

Морские свинки нахохлились, всем своим видом выражая нежелание кого-то развлекать.

— Эльф. Волшебное существо.

— И чего они умеют? Желания исполняют?

Лицо, замотанное шарфом, изобразило сарказм.

— Ага. Стоял бы я тут тогда.

— Может удачу приносят?

— Мне не носили.

Бабуся замолчала. Эльфы лениво ходили по банке, зевали, взмахивали крылышками. Ярко-оранжевая парочка прижалась личиками к стеклу.

Между рядов с клетками и аквариумами неспешно проходили разнообразные люди в пальто и пуховиках, с сумками и просто, взрослые и дети. Всё это разнообразие бубнило, перемешивалось и выдыхало пар из ртов. К Борису подошёл большой, ватой набитый дед. В ногах у него мыкался мелкий ребятёнок непонятного пола с варежками на резинках.

— Черви есть?

— Трубочник есть, мотыль.

— Деда, смотри!

— Мотыля покажи.

— Деда-а-а!

— Вам два коробочка? Три?

— Чего он дохлый такой?

— Деда, это чего в банке, а?

— Где дохлый, мужчина? Путёвый мотыль.

— С какого он бока путёвый?

— Деда, смотри — девочки с крылышками!

— Розовый. Вкусный. Берите!

— Сколько просишь?

— Двадцать пять.

— Де-е-е-е-е-д-а-а-а!

— Уступи десятку за два коробка.

— Не могу, мужчина. Себе в убыток торгую.

— Дед!

— Три шкуры дерёте! Торгаши!

— Вы сколько брать будете?

— Да уж не ведро!

— Берите три коробка, десятку уступлю.

— Де-душ-ка!

— Ладно, давай два коробка, коль уступаешь.

Ватный дед отслюнявил червонцы и спрятал пакет во внутренний карман. Поближе к сердцу. Ребятёнок похлопал деда по колену.

— Деда! Ну смотри — фея!

Дед приблизил левый глаз к трехлитровой банке, поморгал и отодвинулся.

— Чего за звери?

— Эльфы.

— Деда, давай купим!

— Сколько просишь?

— Пятьсот.

Дед отодвинулся и загнал взглядом Семёна, банку и прилавок во внутреннюю прицельную рамку.

— Иди ты. На птичьем по двести никто не берёт.

Семён подтянул шарф и пробубнил:

— А я и не навязываюсь.

— Самцы?

— Поди разбери.

— Мотыля едят?

— Не. Они как бы любовью питаются.

— Ась?

— Любить их надо. Тогда живут. Без любви дохнут.

— Деда, бери! Я их уже люблю.

— Молчи, Валька! — ответил дед, оставив половую принадлежность ребёнка под вопросом.

— Мужчина, возьмите лучше морскую свинку! Пол кило восторга!

— Нет, свиней вокруг и так полно. Свинья на свинье.

— Деда!

— Мелкие они у тебя. Морёные. Давай, за триста возьму.

— Четыреста.

— Совесть есть? Есть совесть у тебя, я спрашиваю?

— Ладно. Чтоб почин не спугнуть.

Семён подвинул банку к краю прилавка и кивнул Вальке.

— Протяни руку.

— Выбирать, да?

— Не. Они сами выбирают.

Крошечный эльф морозно-синего цвета вспорхнул Вальке на палец, ухватился ручонками и забрался в ладошку.

— Ну вот. Кормить его не надо, поить тоже. Люби только, одного не оставляй, а то заболеет.

Ватный дед ухватил ребятёнка за капюшон и потащил дальше. У прилавка остановилась немолодая пара. Жизнь их склеивала, отрывала и опять сминала вместе. И вот уже они друг без друга не полны. Выпуклость к впадинке.

— Что это? Здрасти! — сказала женщина удивлённо.

— Эльфы.

— Посмотри, Серёженька, чудо какое!

Мужчина что-то буркнул и остался на месте.

— Они продаются? — женщина приблизила глаза к стеклу, осторожно постучала ногтем.

— Пятьсот рублей.

Женщина заворожено извлекла из кармана кошелёк. Семён пододвинул банку, но ни один эльф к ней в руки не пошёл.

— Дайте вот этого — зелёненького.

— Видите — не идёт он к вам.

— А вы достаньте.

— Не могу. Сам должен прийти.

— Так он не идёт.

— Вижу. Значит, не продам. Извиняйте.

— Как? Почему же?

— Им, эльфам, любовь нужна, иначе помрут.

— Ну вот и хорошо! Я его буду любить, ухаживать буду за ним.

— Ухаживать… Не продам, коли сам не идёт.

К прилавку пододвинулся муж.

— Я что-то не понял, тут рынок?

— Рынок-то он рынок, но… не продам. Ну сдохнет он у вас.

— Идём, Лен, — сердито дёрнул жену за рукав Серёженька.

— Но…

— Пошли. С психами я ещё не связывался.

— Хотите — тысячу заплачу? — сказала Лена.

Семён всплеснул руками.

— Барышня, да это тут при чём? Вот я его вам продам, а он любовь к себе притягивает, требует. А ежели пересилит супруга вашего?

— Как это?

— Да просто. Магическое существо. Без пропитания ему нельзя, материального-то оно и в рот не возьмёт! Или супруга разлюбите, или эльф помрёт. Хорошенькая покупка.

— Вы… шутите, да?

— А вот, дамочка, возьми лучше свинью морскую! Или двух!

— Свинью? — испуганно спросила Лена.

— Ага! — радостно сказала бабуся и соломинкой простимулировала свинку показать свои стати.

Рыжий, косматый, угрюмый жирдяй забрался в колесо и сделал несколько шагов вперевалку.

— А? Глянь, какие кунштюки ушкваривает!

Зелёного эльфа, получил пятиклассник без шапки и двух зубов. Лимонно-желтый выбрал себе в хозяйки смешливую девушку с пирсингом. Вид железных шариков в носу, в губе и даже на языке потряс Семёна, но эльф не задумываясь вспорхнул ей на воротник. Бирюзовый эльф устроился в варежке сухонькой старушки с сияющими глазами. Она дала за него Семёну сто рублей мелочью и веснушчатое зимнее яблоко.

За три часа он распродал всех эльфов, кроме одного. Оранжево-красный, как язычок пламени, ни к кому не хотел идти.

— И часто они так… кочевряжатся? — спросил Борис.

— Да бывает.

— И чего тогда?

— Ну чего. Обратно отпускаю.

Борис достал термос кофе и развернул из фольги два бутерброда с копчёным салом. Приземистая бабуся скребла ложкой в кастрюле с картошкой и варёной рыбой. Семён перекусом не озаботился.

— Ты их где ловишь-то? Или секрет? — спросил Борис, активно жуя.

— Внучка ловит.

— А где?

— Да не скажет он, — сердито постучала ложкой о край кастрюли бабуся, — жмот.

— А чего не сказать-то? Я секретов не делаю. Берёт внучка моя, Милка, коробку акварельной краски. Только медовая нужна, и вообще лучше мёда добавить для густоты. Липового. Дальше — надо в ванной всё зеркало разукрасить акварелью, погуще так. И разрисовывать надо в темноте. И чтобы девочка разрисовывала. Как высохнет — вносим свечку, только зайти надо спиной вперёд. Самое оно, если на стекле останется одно окошко, или два, тогда может и приманишь. Потом просто — банку трёхлитровую приготовь. Перед зеркалом бумаги цветной настриги. У них же там всё серое, у эльфов, вот они на цвет-то и клюют. Ну а как они, стало быть, из зеркала полезут, ты их банкой и накрывай. Да! Забыл совсем! Одежду надо надеть шиворот-навыворот, эльфы тогда не увидят. И булавку медную прицепи на ворот. Чтобы того… глаза не отвели.

— Чего?

— Ну мне раз глаза отвели, так я целый час в ванной стоял и в зеркало пялился.

— Зачем?

— Выход искал.

— Из ванной?

— Тьфу, пропасть. Из зеркала.

Слушатели расхохотались. Бабуся прохрюкалась и вытерла рот платком. Борис, опершись о прилавок, некоторое время ещё побулькивал, но вдруг поднял глаза и осёкся. Семён махнул рукой и выпустил сквозь шарф кубометр ротового пара:

— Да чего вам объяснять — всё равно не поверите!

Перед прилавком невесть откуда оказался неприятный, известный всему рынку детина. Звали детину Соплёй. Но звали его так за глаза и в верной компании.

Был он высок ростом и лицом широк — по блину на каждой щеке поместится. Волосы, брови и даже реснички — бесцветные, как подвальная плесень. Глаза васильковые и пустые, по меткому слову поэта: как два пупка. Сын директора рынка, и сволочь крайнего разбора. Сейчас он был слегка поддавши. В такие минуты его настроение колебалось на кромке. С одной стороны — буйное веселье, когда он бегал по рынку, натянув на голову отобранный у вьетнамцев малиновый бюстгальтер арбузного размера. С другой стороны — гадючья злоба, плевки в суп обедающим торговцам, затоптанная корзинка с котятами. А переход осуществляется лёгким толчком с любой стороны.

Сопля привалился к прилавку спиной, иронически глянул на толкущихся покупателей. Ухватил лапой плюгавого паренька с косенькими глазами.

— Эй, китайса, курить дай!

Китайса вынул пачку, Сопля поплевал на пальцы, вытащил две сигареты, одну сунул в рот, вторую уронил. Китайса дал прикурить. Сопля почавкал, окутался дымом, забрал пачку и зажигалку, отвесил добродушного пинка. Покурил, осовело, наблюдая за дерущимися воробьями. Развернулся к Борису.

— О! Здорово, барбус!

— Здрасти, Эдуард Иваныч. — Улыбнулся барбус Борис, приветливо прогнувшись.

— Ну, чё тут? Как торговля?

Барбус неопределённо скособочился, всем видом показывая, что хотя он и тронут заботой Эдуарда Ивановича, но мотыль квёлый, рыбок не берут, и свободных денег совершенно нет.

— Ладно, брось шлангом прикидываться. Курить будешь?

— Я, Эдуард Иваныч, завязал. Здоровья-то нет, как у Вас!

— Потому что здорово… это… здоровый образ жизни веду!

Сопля придвинулся к Борису. Свёрнутая бумажка перекочевала из руки одного в обширный карман другого.

— Ладно, торгуй, мотылёк. Ах-ха-ха! Ловко подколол? Мотыля продаёшь — значит мотылёк!

— Хрю-хрю-хрю! Здравия желаю, Эдуард Иванович! — улыбнулась пластмассовыми челюстями бабуся.

— Здорово живёшь, Микитична!

— Вы вроде как с лица схуднули, Эдуард Иванович?

— На фитнес хожу. Знаешь что такое? Это когда спорт.

— Ну, дай-то Бог! — истово перекрестилась Микитична. — Нам и без надобности уж.

— Ладно. Хватит мне зубы это самое. Чего там у тебя?

— Как перед иконой, чтоб у меня руки отсохли, если вру!

— Так.

— Нету! Ни одной не продала! А всё конкуренты!

— Какие конкуренты?

— Да вот, — сказала подлая бабка и указала на Семёна, — пять клиентов отбил!

Семен и, отчасти, Борис опешили. Сопля вдруг увидел Семёна с его банкой, как будто они только что вывалились из Зазеркалья.

— Оппа! Ты кто такой? Ты чего тут стоишь, а?

— И чего? Купил, вон, место и стою. А что?

— Чего ты тут толкаешь?

— Эльфа вот.

— Дрянь какая-то летучая, — вклинилась Микитична, — больная наверное, не ест ничего! Сам говорил!

— Нуксь!

Сопля залапил банку. Она почти целиком поместилась в его ладони.

— Оппа! Зашибись! Засушу и на зеркало в тачилу повешу!

— Ты давай не борзей! Поставь банку!

— Пасть закрой, дедушка! — элегантно парировал Сопля, для верности положив вторую ладонь Семёну на лицо. Лицо тоже поместилось в ладони целиком.

— Эт! Ты руки-то убери!

Сопля потряс банкой, отчего крохотный эльф свалился и стукнулся головёнкой о стенку. Потом он сунул банку под полу и пошёл в сторону дирекции, задевая шапкой жестяные козырьки навесов.

Семен перелез через прилавок и крикнул:

— Да что же?! Воруют же! Эй!

Соседи по прилавку превратились в болванчиков с отпущенными нитками — стояли, глазами хлопали, внутренне радовались чужому унижению. Сопля невозмутимо удалялся.

— Эй! Харя!

Сопля продолжал уходить. Эльф в банке попробовал вылететь, но опять стукнулся об стекло.

— Тьфу! Да и пошёл ты! Щенок! Трус! Сопляк!

Такого оскорбления Эдуард Иванович не вынес. Он повернулся, сделал четыре шага, подкинул банку с эльфом и запустил в голову обидчику.

Машина «скорой помощи» долго пыталась протиснуться к рыночным воротам. Наконец встали как-то между бородатым дедом с гусями и бабой с крупами. Румяные, вонючие от табака санитары резво помчались в толчею. Принесли Семёна с бурым от крови лицом. Он лежал такой маленький, жалкий, вцепившийся в ниточку жизни. Шептал: «Убил… убил… убил». Хлопнули двери, распугала жирных воробьёв сирена. Баба с крупой охнула и уселась на мешки.

Трупик эльфа, раскатанный кованными ботинками в лоскуты, пролежал в грязном снегу недолго — зашипел и превратился в ничто.

Сопля сидел в рюмочной. Перед ним стояла тарелка пельменей со сметаной, стопка, графинчик. Он налил стопку, выпил, с хрустом откусил пол-луковицы, пожевал, закинул в рот пельмень. Самое оно, после физических упражнений да на морозце выпить ледяной водки под пельмешки. Настроение у Сопли вновь было превосходное. Солнце проплавило в ледяной корке на окне полынью. Раскалённые добела пылинки плавали в косом луче. Сопля налил ещё стопку, закусил, запил стаканом горького шипучего пива. Разжевал ещё один пельмень и пошёл отлить. Потом в туалетном предбаннике долго мыл руки, поскольку был он великий аккуратист.

Перед самым выходом Сопля заглянул в мутноватое зеркало. Вскочивший утром над губой прыщик почти уже созрел. А сразу под третьим писсуаром лежала толстая золотая цепь. Сопля резво обернулся и подошёл к писсуару: на метлахской плитке распластана обёртка от конфеты.

Он вернулся к зеркалу и опять всмотрелся в ненаглядный прыщик. Но глаза уже сами скосились на писсуар. Цепь! Цепяра толстенная! Лежит в пятне солнечного света — даже звенья можно разглядеть. Что за чертовня? Сопля опять подбежал к. писсуару. И даже заглянул в него. Ничего нет. Солнечный зайчик вдруг появился на ботинке. Сполз по замше на пол, скользнул к выходу из туалета, замер на месте. Вот она! Широкая цепь, нездешняя, как из гробницы фараона. Лежит на полу. Сопля наклонился над ней — цепь рассыпалась на солнечные пятна! Голова закружилась. Зайчики глумливо запрыгали по полу, вскочили на стену, подползли к зеркалу. С той стороны тупо смотрел мордастый юноша. Сопля подбежал к зеркалу, зацепившись ногой и вывернув плитку с куском бетона. Стекло обернулось прямоугольным окошком, и стремительно зарастало какой-то серой изморозью. В окошко смотрел он сам, длинная нить слюны свисала на воротник. За спиной стоял бледный юнец и вытаскивал из его кармана кошелёк. Второй юнец притоптывал в нетерпении у двери.

— Эй! — крикнул Сопля, ударив в окошко кулаком. — Эй там! Пацаны!

Увы, и его двойник, и тощие наркоманы совершенно ничего не видели сквозь зеркало. Сопля обернулся. Мир выцвел. Вокруг волнами разрасталась чёрно-серая плесень. С шипеньем истаивали и блёкли краски. Он всплеснул руками — спортивный костюм мазнул в воздухе алым. Цвет сползал и с него, стремительными акварельными дымными струями. С визгом Сопля рванул на тусклый свет в проём двери. Снёс плечом часть крошащейся стены, выбежал в огромную залу с мутным, взболтанным воздухом, стал посреди неё и взвыл совсем уж по-волчьи:

— Отче мой! Еже веси на небеси! Ну чего?! Пусть светится имя! Я больше не буду! Выпустите меня отсюда! Во имя Отца и Сына, аминь!

И дикая молитва помогла — в сажевой тьме Сопля увидел маленький квадратик живого цвета! Он пошёл к нему, расталкивая какие-то осыпающиеся шершавые столбы. А тьма наливалась силой, высасывала реальность, уже и руки стали как стеклянные — кости видно. Того и гляди — растворится. Но — нет. Успел. Успел, чтоб ему сдохнуть! Протиснулся сквозь радужное окошко! А тьма шипнула бессильно да и сгинула. И он смеялся, смеялся до икоты, и катался по холодному фаянсовому полу. А потом кто-то невидимый опустил на него сверху большую стеклянную банку.

Огородник с острова Басаноту

Сказка для детей изрядного возраста

И тогда поссорилось Море с Яквой Поедателем Ветра. Яква разгневался и плюнул в Море. И тогда Море закипело. Рыбы и придонные твари сварились и возопили от боли. Небо наполнилось огнём от их криков. Заплакал Яква сделанному и вырвал себе глаза и бросил в Море. И сделались они Островами. Всех людей, уцелевших от гнева, посадил он на них. И содрал с Неба ночь, и соткал из неё Тьму. И окружил Тьмой острова.

Так наш Мир лежит внутри круга Тьмы. А снаружи круга лежит Аверс. Там нет солнца и вида и жизни. Только духи умерших.

«Хроники Яквы Поедателя Ветра». Шестая нить, девятый узел.

еня зовут Слай. Я жил на острове Басаноту. Если сесть в лодку и грести на север, то скоро можно доплыть до острова Басанофри. Там живут Краснобородые. От нас они отличаются мало. Разве что, срамники, едят живородящую рыбу.

У меня на лбу синяя полоса. Хелфер нарисовал за то, что я в пять лет загарпунил ската. Сейчас мне десять. Среди одногодков я был самый лучший Ловец, и меня даже стали пускать к Костру Шуфу. Пока не свалял дурака.

Началось всё со старого Огородника Хро. Он помер в полдень, после дождя. Я конопатил лодку на берегу и краем глаза видел его потешную шляпу. Она плавала между кустами смородины, как черепаха. Потом Хро кинул мотыгу, уселся на лавку, потянулся к деревяшке, которая у него взамен правой ноги, култыхнулся вперёд да и помер.

Вечером его положили в лодку. В правую руку дали горсть земли, в левую — флягу воды. Потом Шуфу и Хелфер сели в свои лодки, взяли Хро на буксир и погребли в сторону Тьмы. Все мы стояли и смотрели. Хоть Огородники в любой деревне завсегда первые дурачки, Хро было жаль. Он ведь Огородником стал уже в старости — в тридцать пять шипохвост оттяпал ему ногу, а до того, говорят, всем Ловцам Ловец был.

Перед отплытием Шуфу позвал помощника Хро, напялил ему на голову шляпу и сказал:

— Перед лицом ветра Олэ и Яквы-Поедателя: теперь ты, Пат, наш Огородник.

И Пат поклонился, взял мотыгу и пошёл на огород. Пат — самый настоящий Огородник. Лишился правой руки в шесть лет, да и ума ему Яква в голову немного вдунул.

Следующим утром нас собрал Кан. Мы расселись по лодкам и вышли на Ловлю. Утро выдалось облачное. Распустили паруса и пошли спокойно по ветру. Кан сунул в воду слухарь из рыбьего пузыря, прижался к нему ухом и знай показывает куда править. Не прошло и часа, как услышал он косяк краснух. Не ахти, конечно, да уже неделю животы подвело. Похватали мы остроги, смотрим в воду. И надо же было Кану слухарь уронить! Пузырь засвистал, зашипел, по волнам запрыгал. Краснухи — твари битые, сразу на глубину ушли. Стали все рядиться — что дальше делать? Умом — надо домой идти, потому Ловли не будет. А животом — всем кушать охота. Долго спорили, потом Кан руку поднял.

— Ловля.

Ну и ладно. К часу Медузы — ничего. К часу Ската — пусто. К часу Акулы я подхватил рукой осьминожку и прилепил Орлю на плешь. Вот и вся добыча. На Кане лица нет, ловцы скоро ныть начнут. И тут я увидел слюга!

Понятно, что не самого слюга — он глубоко шёл. Пузырьки такие мелкие. Ложатся себе на воду ровной стёжкой. Я Орля в печёнку ткнул:

— Гля!

— Чего те надо?

— Тихо ты. Слюг.

Кан как увидел — сразу ожил. Достал самый тяжёлый гарпун, выбрал трос, изготовился. Ловцы надели камышовые хваталки, трос взяли эдак нежно. Я тоже потянулся, но Кан мне кивнул головой на второй гарпун. Схватил я его, сердце колотится — сейчас слюга возьмём! Это ж месяц в Море можно не ходить. Во-первых — мяса целая гора. Потом — из костей самые лучшие гарпуны получаются. И ещё жир у него целебный. И шкура очень подходящая. На лодках никто не дышал. Кан ноги расставил пошире, гарпун над головой занёс, прогнулся, замер, хекнул и бросил его прямо на локоть впереди дорожки. Минуту ничего не было, а потом стали всплывать на воду чёрные, масляные пузыри.

Есть! Ловцы трос ухватили. Под лодками прошла тень, слюг выпрыгнул. Ну и здоровый, я вам скажу! И давай он нас мотать! То нырнёт на глубину, то выскочит и зубами клацнет. Одурел от боли и пошёл к берегу, только брови держи, чтоб не сдуло! Все мы голосили, кто во что горазд. Громче всех орал плешивый Орль, аж сопля из носа вылезла от усердия. Только вижу я — ловцы трос удержать не могут. У иных руки в крови, а кто уж выпустил.

— Кан! — Кричу. — Надо второй гарпун!

— Нет! — Орёт. — Рано! Всем держать!

Чуть зубами не вцепились.

— Кан!

— Рано!

— Уйдёт!

— Заткнись!

Тут я вспомнил, как от нас из-за Кана краснуха ушла. Ещё не хватало, чтобы мой слюг ушёл. Вскочил я, занёс гарпун и бросил по курсу. Попал, между прочим. Только метил в голову, а попал, кажись, в хвост. Потому что слюг, скотина, развернул от берега и дал ходу к Тьме. Как мы его осаживали! Я чуть мизинца не лишился, да все зря. За тысячу локтей от Тьмы пришлось его отпустить. Слюг только хвостом стукнул да во Тьму и уплыл. Духам предков на обед. Или Якве, коль он кроме ветра чего-нибудь ест. А мы остались без обеда. Так я свалял дурака.

* * *

Из лодки выбрался последним. Всё племя собралось, Шуфу пришёл и Хелфер. Кан на меня рукой махнул и крикнул:

— Из-за него, такого-сякого, слюга упустили!

Женщины, понятно, в рёв ударились.

— Стереть у него полоску со лба! Сосунок ещё на Ловлю ходить!

— Прогнать, сына крабьего! Пусть его краснобородые кормят!

— Кто ему гарпун доверил, а?

Срамно сказать — чуть меня до слёз не довели. Но тут Хелфер вперёд вышел. Положил мне руку на голову и говорит:

— Гарпун ему дал я. А ты, Орль, учился сети вязать, когда он первого ската убил.

— Верно!

— Нос-то! Нос вытри!

— А кто слюга выследил? Кто, я спрашиваю?

— Знамо дело — Слай!

Хелфер велел рассказать, как всё было. Кан рассказал.

— Слай, ты зачем второй гарпун кинул?

— Боялся, что уйдёт.

— Не поверил, выходит, Кану?

— Выходит.

— Не так страшна ошибка, как непослушание.

Хелфер растёр в ладони золу от костра и пальцем нарисовал мне на лбу полосу. Все примолкли.

— Всем слушать. Именем ветра Олэ, при свидетельстве Моря и Тьмы. За непослушание наказывается Слай. На десять дней синяя полоска закрыта чёрной.

— Да.

— На десять дней ты лишён Моря.

— Да.

— На десять дней ты отдан в послушание Огороднику.

Тут я на задницу и сел. А Пат подошёл, похлопал меня по плечу и говорит:

— Завтра к рассвету приходи. Репу пропалывать будем.

И во весь рот осклабился. Я сразу понял — никогда мы с Патом не подружимся. И, конечно, ошибся.

* * *

Мама говорила: «Олэ дует во все стороны. Жди ветра в лицо — подует в спину».

Через восемь дней прополки репы и обирания жучков Пат стал моим приятелем. Что он умел, так это говорить. Как можно такую прорву знать, на огороде сидючи, не понимаю.

Как-то раз наелись топинамбуров, попили воды и легли под дерево — отдохнуть.

— Малой!

— А?

— Ты хотел бы отсюда уплыть?

— Куда? До Краснобородых?

— Не. Дальше.

— Дальше — Тьма.

— А за ней?

— Знамо дело — Аверс.

— Откуда знаешь?

— Все знают. Хелфер говорит.

— Ну а что это — Аверс?

— А то не знаешь?

— Ну, скажи.

— Не хочу я об этом разговаривать. Беду кликать.

— Хочешь узнать?

У меня мурашки по спине пробежали. Аверс. Ночью иногда с мальчишками шептались. И страшно и интересно. К югу от острова, недалеко от Тьмы, есть мелководье. Мы там за мидиями как-то раз ныряли. Все ловцы ныряли к Тьме спиной. А я ухватился за камень и повернулся в её сторону. Тьма клубилась под водой. Снаружи она чёрная, как сажа, а под Морем — тёмно-фиолетовая, Краснуха влетела в стаю макрели. Стая рассыпалась и начала уплывать во Тьму. Краснуха сунулась было за ними, но потом шарахнулась, покрутила башкой и поплыла себе дальше.

— Не хочу, — прошептал я и облизнул губы, — рассказывай.

— Там живут люди.

— Мертвецы.

— Нет. Люди. Как мы.

— С чего ты взял?

— Я точно знаю.

— Ты там был?

— Не. Просто у меня есть кое-что оттуда.

— Из Аверса?

— Да.

— Врёшь.

— Показать?

Пока мы болтали, сверху сгустилась туча, и начал накрапывать дождь.

— Репа теперь хорошо уроди…

— Малой!

— Ну, покажи! Покажи!

Пат улыбнулся и похлопал меня по плечу своей култышкой.

— Ты храбрый, Слай. Ты прям Яква, знаешь это?

— Ничего не знаю. Давай показывай, пока я не передумал.

— Ну, идём. Ты обалдеешь.

И точно. Я обалдел.

* * *

У нас ведь как — если человек Ловец и с лодкой, его после смерти отправляют в Аверс. А ежели у кого лодки нет, то женщины таких в Лесу Мёртвых хоронят. С детства это место стороной обходил. Но оказалось — ничего страшного. Обычный лес.

Обогнули заросли ежевики, нырнули под корни вывороченного дерева и по тоненькой стёжке подошли к небольшой мелководной бухте. Там, недалеко от берега, Пат и спрятал свое сокровище под грудой пальмовых листьев. Когда мы эти листья раскидали, я глазам своим не поверил.

— Ну, что скажешь? — Рассмеялся Пат.

Лодка. Большущая, у нас таких нет. Не из дерева и даже не из коры.

— Пат. Из чего она?

— Не знаю.

Я постучал по гулкому борту. Лодка была сделана одним куском, как пирога. Только очень тонкая. Снаружи — оранжевая, внутри — жёлтая. Три лавочки деревянных. Чудные весла, тоже непонятно из чего. Я достал одно — длиннее меня, но лёгкое!

— А ещё мачта с парусом есть. Только я их снял.

— Где ты её взял?

— Море подарило.

— Как это?

— Гулял я тут с год назад. Смотрю — на берег лодку выкинуло. Откуда она, Слай?

— Не знаю.

— А я знаю. Таких лодок никто не делает и делать не умеет. Она из Аверса. Теперь веришь?

Я уселся на берегу и схватился за голову. В Аверсе живут духи умерших и Яква Поедатель Ветра. Наш Мир — два острова, ограниченные кругом Тьмы. Из Аверса не возвращается никто.

— Надо рассказать Хелферу.

— Не вздумай.

— Почему?

Пат уселся в лодку. Взъерошил свою бороду и посмотрел на меня исподлобья.

— Знаешь, как я руки лишился?

— Акула откусила.

— Акула, это уж точно, — горько сказал он, — а зовут её — Хелфер.

— Чего?

— Любопытный я был не по годам. Вечно Хелфера вопросами донимал. Почему рыба через Тьму плавает, а люди нет? Почему раньше у сети в пять пальцев ячея была, а теперь в три? Почему Тьма чёрная, а тень на берег не отбрасывает? А что будет, если живой человек через Тьму поплывёт? Устал он отмахиваться.

— А потом?

— Зовёт меня как-то раз. Прихожу. Сидит он, костёр развёл, траву в него кидает. Кивнул — садись, мол. Сел. Ничего не говорит, знай траву подкидывает. Я кашлять начал, голова закружилась. Звуки все в неё попадают, а наружу не выходят. Носятся в голове, накапливаются. Того и гляди, лопнет голова. «Ты любопытен», — говорит вдруг. — «Да», — отвечаю. — «Ты умеешь думать. Может, хочешь стать Хелфером?» — спрашивает. — «Нет, — говорю, — я хочу проплыть на лодке через Тьму». Он задумался. А в доме жарко, с меня пот льёт градом. «Понимаю, — говорит. — Придётся тебя от Моря отлучить». Я совсем дураком стал. От дыма наверное. «Отлучи, — говорю. — Я сам лодку сделаю да уплыву».

— Самому Хелферу перечил?

— Говорю же: совсем голову потерял.

— И чем всё кончилось?

— А тем. «Есть способ повернее», — говорит. Достал нож, обсидиановый, которым краснух потрошат. «Вытяни руку», — говорит. Я вытянул. А он… Замахнулся ножом и руку мне отсёк.

— Ах ты…

— Я долго в горячке валялся. Когда очухался — стал помощником Хро. И больше Хелферу не перечил. И вопросов ему больше не задавал.

Помолчали. Что тут скажешь? Я встал, отряхнулся, сел рядом с Патом.

— Ты прости, что я тебя дураком считал.

— Простил уж.

— Я же не знал, что это не акула…

— Знаешь, Слай, давно бы в Аверс поплыл. Только куда мне с одной рукой? Плывём вместе?

— Спятил?

— Почему?

— К духам? Ну, не-е-т!

— Дурак ты, Слай! Какие духи? Люди там! Море! Острова!

— Откуда…

— Да оттуда! Вот же лодка! Вот она! Кто её сделал?

— Не знаю! Чего ты разорался!

— Ты смотришь и не видишь! Ты ничего не знаешь!

— Чего я не знаю?

— Ты — следующий! Хелфер со мной о тебе говорил! Огородников должно быть двое.

— Вот уж… Огородниками только инвалидов делают.

— Вот именно!

— Так а я…

— Какой же ты дурак! Придём в деревню, Хелфер тебе велит явиться завтра к утру.

— Зачем?

— Я же тебе всё рассказал. Думаешь, он тебя пожалеет? Меня-то он не пожалел!

— А чего ему тебя жалеть?!

Пат перестал орать, вылез из лодки, вытянул из лодки меня. Закидал её листьями.

— Я его сын, Слай.

В тот вечер Ловцы собрались на берегу. Я подсел к ним.

— Привет, Слай!

— Как твоя репа поживает?

— Слай, давай меняться — ты мне гарпун, а я тебе мотыгу?

— Репа-то не разбегается от тебя?

Я встал и пошёл домой. Откинул полог, лёг на циновку и уткнулся носом в подушку. Сон не шёл. Ужасы какие-то мерещились. Кто-то остановился возле дома.

— Слай.

— Да, Хелфер.

— Зайди ко мне завтра утром. Надо очень серьёзно поговорить.

* * *

Тьма была совсем рядом. Она проглотила звёзды и проглотила море. Мы шли прямо на неё.

— Не передумал, Слай?

Я стиснул зубы и мотнул головой. Всё равно. Пусть даже Аверс. Пусть даже Яква, ростом до звёзд. Никогда не стану огородником. А если потеряю руку — то уж не от ножа Хелфера.

Вот и Тьма. Нос лодки вошёл в неё, я зажмурил глаза. Потом собрал всю волю и храбрость, как давно, когда убил на мелководье ската. И открыл глаза. Тьмы не было. Перед нами было огромное Море. Солнце опускалось за его край. Море было розовым и сияющим. И огромное Небо! Бескрайнее, облачное. И остров вдали! И ещё один! И ещё! Я повернул голову — Тьма осталась за спиной.

— Прошли! Прошли Слай!

Мы обнялись. Я даже заплакал.

— Плачь, не стыдно.

— Сколько неба, Пат! Смотри!

— Вижу!

— Как много Моря!

Мы положили вёсла, сидели и смотрели во все глаза. Будто вода в жару — пьёшь, пьёшь и не можешь наглотаться. Взгляд мой упал на его обрубок.

— Слушай, Пат. Можно тебя спросить?

— Валяй.

— Если Хелфер тебе отрубил руку ножом, почему так неровно? Я же знаю, как акула кусает.

— И как?

— В точности так, как у тебя.

Пат почесал бороду, улыбнулся и сказал:

— Ничего он мне не рубил. Это я тебе соврал.

До острова мы догребли уже ночью. Еле лодку на берег втащили и свалились без задних ног. У меня в голове было пусто-пусто. Хорошо-хорошо. Я смотрел в огромное небо, даже не думал ни о чём. Пат посапывал рядом. Я подумал, что спит, но он сказал мне кое-что и только потом заснул.

Утром нас нашли островитяне и отвели в город. У них всё было по-другому. Каменные дома, собаки, лодки с моторами. Это я потом узнал, что как. называется, тогда ходил дурень-дурнем. Ещё у них была Библиотека с узелковыми книгами. И с библиотекарем мы проговорили несколько ночей. Островов в Архипелаге больше сотни. И наш — один из последних, что ещё накрыты Тьмой. В давние времена был Век Кипящего Моря. Когда он настал, острова вдруг очутились под колпаками, которые не пускали кипяток и горящий ветер. А потом, когда начался Век Большой Рыбы, с острова Тихуа выплыла через Тьму первая лодка. Смельчаки доплыли до соседнего острова, а потом вернулись обратно. Так вот, когда они проплыли через Тьму вокруг своего острова, она исчезла! И так постепенно Архипелаг объединился. Я его спросил, почему они не приплыли к нам. Оказалось, что Тьма пускает назад только своих.

Потом много чего было. Я не стал огородником, но и Ловцом не стал. Я теперь — Капитан. Пат подался на Тихуа — учиться. Потом собрал экспедицию к Большой Земле, которую выдумал в спорах. Уж год, как его не видно.

Вечером я люблю лежать на спине и смотреть в небо. И всегда вспоминаю слова, которые прошептал мне Пат: «Слай, смотри какая на небе Тьма. Как думаешь, что за ней?»

Сергей Тихомиров

Колупанда

Сказка для детей изрядного возраста

ето выдалось совершенно замечательное. Обильные снега, растаяв по весне, щедро напоили землю, и в рост пошли, кажется, даже плетёные изгороди.

Дороги тем не менее высохли быстро, и ходить по ним босиком было чрезвычайно приятно. Многочисленные шмели и пчёлы деловито сновали от цветка к цветку, и казалось, что гудел сам воздух, густой от пряных запахов.

Изредка ветерок, дующий со стороны Тошнилино, приносил неповторимый аромат свинокуренной фермы, но, правду сказать, настолько слабый, что трудно было определить, разводят там действительно свинокур или, скажем, козогусей, а потому не сильно отвлекающий от блаженного ничегонеделания.

Однако сегодня это приятное занятие должно было закончиться с заходом солнца. Дело в том, что в здешнем лесу раз в год в ночь на Ивана Копалу цветёт папоротник.

Я сидел на крылечке, глядя на догорающий закат, и мысли мои текли легко и плавно где-то далеко от моей головы. Предстоящее дело здесь, вдали от города, выглядело хоть и непростым, но вполне естественным и даже почти обыденным.

Вдруг морковная грядка словно пошевелилась. Я уставился на неё, благо для этого не пришлось даже поворачиваться. Грядка явно двигалась в мою сторону.

Из-за горизонта отсвечивали последние лучи солнца, мне пора было отправляться, но я продолжал сидеть, пытаясь рассмотреть причину этого шевеления.

Причиной оказался бурый хомяк, только ростом с кролика и с когтями, словно отнятыми у медведя. Зверёк шустро дополз до начала грядки и сел столбиком в сажени от меня, сложив передние лапы на упитанном пушистом животе. Какое-то время мы с любопытством разглядывали друг друга, а потом, не придумав ничего лучше, я задал глупейший вопрос:

— Ты кто?

— Колупанда, — ответил зверь.

— А что ты тут делаешь?

— Моркву колупаю.

— Ты говоришь? — я не верил своим глазам и ушам.

— Ну да. Мы вообще-то разумные.

— А почему вы нам этого до сих пор не сказали?

— А вы разве с нами разговаривали? Что бы ты ответил кому-то большому и страшному, если бы он крикнул тебе «кыш»?

— А что, я такой страшный?

Колупанда задумался.

— Ты — нет. Но ты и не погнал меня с огорода.

— Да колупай на здоровье, мне всё равно столько не съесть.

Зверь аж раздулся от важности, став похожим на откормленного кота с короткими мощными лапами.

— Ну, спасибо тебе, добрый человек! А что это ты на крыльце сидишь, в дом не идёшь? — степенно спросил он.

— Да дело у меня есть, — в тон вопросу ответил я.

— Никак хочешь папоротник цветущий добыть?

Я чуть челюсть не уронил от удивления:

— А ты откуда знаешь?

— Так ведь день-то какой! А заради какой надобности он тебе потребовался? Если зуб болит, то лучше цветы рюмашки заваривать, а на свежую рану — лепить лист подлорожника.

— Мечта у меня есть.

— Ну раз так… А делать-то с папоротником что будешь?

Поверье, гласившее о чудесных свойствах этого растения, упорно не желало вспоминаться:

— Вроде же как сорвать надо, но перед этим желание своё сказать…

— Сказааать, — передразнил Колупанда. — А что, у цветка уши есть?

Я растерялся.

— А что же тогда надо делать?

— У него вся сила — в корне. Вот его-то и надо извлечь. Он же квадратный! — сказал Колупанда таким тоном, будто это всё объясняло. — Ладно, ты мне помог, и я тебе помогу. Солнце зашло, пора двигаться. У тебя руткит есть?

— Чего? — обалдел я.

— Инструмент для добычи корня, — терпеливо пояснил собеседник, огляделся, — о, вот это подойдёт!

Он метнулся к стене и сцапал небольшую сапёрную лопату. Оттопырил козой два крайних когтя, полоснул ими вдоль штыка лопаты, прочертив на стали глубокие царапины. Потом легко, как лист бумаги, согнул железяку по линиям. Получился совок-переросток странной формы.

— А теперь — пошли!

Я безропотно встал, взял совок и двинулся следом. Успел еще подумать, что придётся по дороге останавливаться, чтобы подождать, а то и вовсе взять проводника на руки, благо он некрупный, но зверь быстро перебирал мохнатыми лапами. Ещё и подгонял, иногда оборачиваясь:

— Шибче беги, нам надо до обнуления успеть.

— До чего?

— Слушай, ты как вообще собирался папоротник искать?

Я пожал плечами:

— На авось надеялся.

Колупанда аж споткнулся и застыл как вкопанный. Секунду напряжённо размышлял, а потом махнул лапой:

— А, ладно, позже разберёмся, бежать пора, а то уедет, ищи его потом.

— Что… уедет?.. — я окончательно запутался, да еще и проводник после передышки словно пытался наверстать опоздание. Мне даже показалось, что лапы у него стали длиннее, да и сам он несколько подрос.

— Скользящее окно. Это место такое в двоичном лесу, там и растёт твой наноротник. Окно сдвигается при обнулении счётчика.

— При… чем?.. — слова мои словно выплёвывались на бегу поодиночке.

— В полночь, балда. Побереги дыхание.

Сам Колупанда от несоблюдения своего совета явно не страдал, продолжая на бегу излагать в том же отрывочном духе интереснейшие сведения:

— Не трогай эти деревья — они несбалансированные.

— Это как?

— Нууу… Тронешь, а с него листья осыпятся. Или само тебе на голову рухнет.

После этого обнадёживающего объяснения я стал шарахаться от любых деревьев.

— Вон видишь кустик? Это закрепень-трава. Очень помогает от медвежьей болезни.

И не успевал я уточнить, какой из всех этих кустиков столь полезен, как он вдруг переключался на историю с географией:

— Это не наша тропа, это ренессансная. Она здесь была задолго до нас.

Потом мы огибали по кустам совершенно ровную полянку, и на мой невысказанный вопрос Колупанда отвечал:

— Нелинейная топь. Там водятся энтропийные комары. Ну их, застрянем ещё здесь на пару лет.

Минут десять ударного бега от топи, и проводник замедлился, чутко поводя носом.

Сумерки сгущались, но он сказал, что теперь уже недалеко, надо только незаметно пройти мимо толстых троллей.

Я подумал, что ослышался. С другой стороны, скажем, вчера я и про колупанду не знал — Бьёрн его знает, что у них в этом лесу ещё водится.

Попросил его рассказать поподробнее, но тут из-за деревьев донеслись дикие вопли и ололоканье.

— Что это?

— Битарды.

— Что?!

— Двоичные ублюдки. Виртуальная форма нежити. Водятся в лесах доменов. Могут только жмакать пимпы, ффтыкать в контент и троллить нубов для лулзов.

Потрясённый новизной и объёмом информации, я уцепился за последнее слово:

— Для чего?

— Ну, как тебе объяснить… Лулзы у них — мера всего.

— Это как?

— Они бы за лулзы и себя по частям продали, если б купцы нашлись.

— Да что это вообще такое?

Со стороны полянки раздались басовитый гогот и вопли:

— Ололо, риальни!

— Жжош!

— Плюс стопицот!

Колупанда безнадёжно махнул в ту сторону:

— Вот это оно и есть.

Обойдя шумных битардов, буквально через пол версты мы вышли к поляне. На ней, словно под легчайшим ветерком, даже не шевелились — упорядоченно подрагивали резными листочками кустики папоротника. Они росли ровными рядами, от нечего делать я их даже сосчитал — там было 32 ряда по 32 кустика.

— Выбери тот, что на тебя глядит, а как зацветёт — сей же миг хватай его за стебель у земли и начинай обкапывать, только смотри, корень не повреди! Что дальше делать, позже объясню.

Вдруг по полянке словно вздох прошёл, и сразу что-то изменилось. Я в первую секунду не понял, а потом просто остолбенел от увиденного. Наноротник цвёл, казалось, разноцветными огоньками, которые зажигались, гасли, меняли цвет, и был в их поведении какой-то глубокий смысл, непостижимая, но отточенная логика. Я не мог заставить себя вторгнуться в эту гармонию с лопатой. Огоньки очаровывали, и изъять из общей картины хоть один казалось жутким варварством.

А потом полянка вдруг исчезла. Бурый комок, сидящий слева на тропинке, недовольно сверкнул на меня жёлтыми глазищами:

— Что ж ты корень не добыл? Проморгал своё желание-то!

Я вздохнул:

— Да шут с ним, с желанием. Не мог я такую красоту нарушить.

Колупанда вкрадчиво промурлыкал:

— Зря ты так. Полянка один-то цветочек вмиг бы восстановила. К ней для этого приставлен специальный кот. коррекции. Зануда жуткий, хотя дело своё знает туго.

Я посмотрел на искусителя с досадой на его непонятливость:

— Но на этот миг картинка стала бы другой, понимаешь?

Жёлтые глаза сверкнули на уровне моего пояса:

— Ай, молодца! Я в тебе не ошибся!

— То есть? — удивился я.

— Отныне эта поляна всегда будет с тобой, — загадочно ответил компаньон, — а у меня теперь достаточно сил, чтобы перенести тебя к дому.

— Как перенести?

— Обыкновенно — вот ты тут, а вот ты уже там.

— Не-е, что ж я, увечный — сюда дошёл, а обратно не дойду?

Проводник, как мне показалось, одобрительно хмыкнул, подошёл к пеньку и увесисто хлопнул по нему когтистой лапой.

— Что ты делаешь?

— Лешего зову, чтоб короткую дорогу обеспечил. Должок за ним.

Откуда-то из-за пня раздался гневный скрипучий голос:

— А фонарей вам по всей крыше не понаставить с мигалками?

Колупанда коротко рыкнул в ответ.

Голос резко сменил интонацию:

— Ох, Авосенька, извини, тебя и не признать, ты так вырос, вот уж повезло тебе с благодетелем-то! А дорожку вам я сей же секунд обеспечу в лучшем виде! Сюда пожалте, вот по этой тропиночке, за клубочком идите, через час дома будете. Клубочку только скажите спасибо, не побрезгуйте. И вам приятно, и ему польза.

Через час мы сидели на моём крыльце, пили чай с ароматным чудничным вареньем и смотрели на восток в ожидании рассвета. Колупанда держал двумя лапами суповую чашку, которая казалась уже маловатой для него, и блаженно жмурился на розовеющее небо.

Меня распирало любопытство, и я наконец решился спросить:

— А почему леший сказал, что тебе повезло с благодетелем?

Колупанда повернул голову и весьма иронично посмотрел на меня сверху вниз:

— А ты во мне никаких перемен не заметил?

— Нууу… Подрос ты чуток, — осторожно ответил я.

— А как ты думаешь, почему?

— Вы, наверное, очень быстро взрослеете? — предположил я.

Собеседник поскрёб затылок когтистой лапой:

— Да не очень. Я нарочно не считал, но лет триста мне уже точно есть.

— А в чём тогда дело?

— Да мы ж волшебные существа. Как джинны или золотые рыбки. Почему рыбка предлагает только три желания?

— Не знаю.

— Да потому что… — он шумно отхлебнул чаю, задумчиво поглядел в опустевшую чашку и продолжил: — Просто при исполнении желаний мы силу отдаём, из которой сотканы. Взять, скажем, волшебную палочку. Ты думаешь, махнул, и желание исполнено? Не, ну для простых желаний этого хватит — если хочешь, например, синяков ближнему наставить да палочку берёшь потяжелее. Но она же дуб дубом, попробуй объясни ей, если чего посложнее нужно. Тут уже от нас соображалка требуется, а это очень накладно. Выполнишь иных три желания — и уже сам с таракана, только ноги уноси. После такого силу вернуть — это годами за спасибо у лешего батрачить. Клубочек видел? Во-о-от. А ты из меня силу не тянул, наоборот, своей делился.

— Когда же это я успел?

— Да всё время. Моркву мне колупать разрешил? Цветок рвать не стал? Барствовать с перемещениями не захотел? Да и ночь нынче была того… Особенная. Вот и набежало, — он зачерпнул варенья и на время умолк.

Я потрясённо перебирал в памяти недавние события, начиная наконец понимать, что к чему.

— Такой могучий Авось, как тебе, мало кому достаётся. На него и понадеяться не зазорно, — колупанда подмигнул и дружески толкнул меня плечом.

— А за что мне это? — неуверенно спросил я.

Авось снова прижмурился на быстро светлеющее небо и ответил тихо и непривычно серьёзно:

— Кто не отмахнулся от бабкиных сказок и пришёл сюда, тому даётся вера. Кто проявил милосердие, тому даётся помощь. Кто сумел извлечь квадратный корень, тому даётся удача. Кто сумел побороть алчность — тому даётся счастье. А исполнение желаний — это настолько просто… Теперь даже я с этим справлюсь не хуже наноротника.

Я налил обоим ещё чаю. Над лесом неспешно всплывало розоватое солнце. Было так тихо и спокойно, что мне бы и самому не верилось в ночные приключения. Если, конечно, не обращать внимания на моего гостя.

Я скосил взгляд на колупанду. Тот, прикрыв глаза, смаковал чуднику и казалось, что весь свет для него сжался до размеров горшка с остатками варенья.

— Спрашивай уж, — пробасил он вдруг с хитрой довольной улыбкой.

— Ты говорил про джиннов…

— А что джинны? Они тоже очень неслабые были, да повывелись. Губила их, понимаешь, привязанность к бутылке, но это уже совсем другая история…

Екатерина Турикова-Кемпел

Неприятности случаются с Магдой

Сказка для детей изрядного возраста

огда Лина теряет в песочнице свое ведёрко, ей ужасно хочется разреветься. Ведёрко новое, красное, с такими задорными белыми горохами. Она и сама не знает, как это получилось. Она только случайно отвлеклась, сбегала на горку, а потом к качелям, а потом снова на горку, а когда вернулась, ведёрка уже нету, и Лина трёт замазанными кулачками глаза, а по щекам бегут две коричневые дорожки.

И тогда бабушка протягивает ей кипенно-белый, почти хрустящий от чистоты носовой платок, вытирает захлюпанный нос и спокойно констатирует:

— Неприятности случаются с Магдой.

Лина удивлённо моргает — она не знает никакой Магды. Она помнит Мусю, и тётю Маргариту, маму, и папу, и Мартину, вторую бывшую жену дяди Адама, и даже собачку по прозвищу Муму, бабушка про неё читала недавно, и ещё панну Марию там, в костёле на углу, но совершенно не знает никакой Магды.

— С Магдой, — уверенно продолжает бабушка, — с ней всегда случаются неприятности. Твоё ведёрко по сравнению с этим — пустяки, — и они идут, и по дороге незаметно сворачивают к кафе на углу, и садятся под самый солнечный, оранжевый зонтик, и долго через весёлые полосатые трубочки сосут молочные коктейли, и Лина понимает: неприятности действительно случаются с Магдой.

Когда Янек уходит во второй раз, Лине отчаянно хочется завыть. Обхватить коленки, вжаться в них носом. И чтоб никто никогда-никогда её не нашёл. Лина тягуче, почти по слогам повторяет про себя:

— Он у-шёл, у-шёл, у-шёл…

И вдруг сквозь этот монотонный шелест прорывается фраза: «Неприятности случаются с Магдой».

Лина осторожно приоткрывает глаза — никого нет. И снова, уже увереннее повторяет:

— Неприятности случаются с Магдой. С Магдой.

И, всё ещё мелко трясясь, идёт к холодильнику, достаёт оттуда здоровенный шмат сыра, тяпает по нему лихо. «Как гусар на поле боя кромсает какого-нибудь врага», — думает Лина, и у врага почему-то лицо Янека. Она мажет сыр самой ядрёной, жёлтой горчицей и, зажмурившись, кусает.

— С Магдой… — повторяет Лина с набитым ртом.

* * *

И даже когда маленькая Леся с треском летит с качелей и, захлёбываясь, твердит: «Мама, мама, мама…» — а суровые дядьки укладывают её на носилки, даже тогда Лина только крепче сжимает зубы от страха и медленно, очень внятно, чтобы Леська расслышала, произносит:

— Неприятности случаются с Магдой.

Леся вдруг перестает мамкать и удивлённо спрашивает:

— Что за Магда?

«Как хорошо, что я не знаю, кто это», — думает Лина и вслух продолжает:

— С ней, с Магдой, всегда случаются неприятности.

И Леся, кажется, верит.

А ночью ей снова снится бабушка, протягивает ей тот самый белый платок и повторяет:

— А всё же ты, Магдалина, будь осторожнее.

* * *

Когда Магда Ковальски делает шаг на тротуар, её каблук задевает поребрик и с хрустом ломается. Магда падает, по новому чулку бежит некрасивая стрелка и коричневая струйка крови. И тогда Магда, щурясь от боли, шепчет:

— Неприятности случаются с Линой.

Сказки о хвостах

Сказка для детей изрядного возраста

Инна Лиза

нна Лиза поёт в хоре, старательно разевая рот. Регент поправляет её дикцию. У Инны Лизы никогда не бывает верной дикции. Инна Лиза начинает петь снова. На самом деле её зовут не Инна Лиза, а Лусинэ, но сама себя она называет Инна Лиза. Ей кажется, что Инна Лиза звучит загадочнее. Инна Лиза зажмуривает глаза и представляет себе, что было бы, если бы она себя звала Лусинэ, а все другие звали бы её Инна Лиза…

Регент окликает Лусинэ. Инна Лиза вспоминает о том, что она должна петь, и подтягивает. Не в такт. Регент опять недоволен. Регент никогда не бывает доволен Инной Лизой. Впрочем, регент думает, что её зовут Лусинэ. Но на самом деле она Инна Лиза, так и знайте. Инна Лиза начинает петь ещё громче и совсем не в такт. Голос у неё мощный, постепенно замолкает весь хор. Инна Лиза не слышит, что хор умолк. Она поёт во всю глотку. И, как всегда, думает о чём-то своём. Регент давно выгнал бы Инну Лизу из хора, если бы не её голос.

Инна Лиза очень хочет, чтоб регент её выгнал. Ей не нравится чёрное бархатное платье хористки, ей не нравится Памела, которая стоит справа, и Марта, которая стоит слева. Если уж быть совсем честным, то Инне Лизе не нравится сам регент. Да, не нравится — он вечно пахнет потом, и на его белом воротнике сальные разводы. А волосы… Инне Лизе кажется, что регент никогда-никогда не моет волосы.

Инна Лиза закрывает глаза и продолжает петь. Про себя она представляет, как регента сажают в огромный медный таз и начинают ему мылить шею, уши и те бесцветные сальные патлы, которые он почему-то считает волосами. Инна Лиза поёт громче, ещё громче, зажмурив глаза. От звука голоса Инны Лизы в окнах лопаются стёкла и мелким колотым бисером осыпаются на пол. Инна Лиза не замечает битых стекол. Она поёт и представляет, как мыльная вода заливает все ноты регента, как регент кричит, испугавшись пены, а шампунь продолжает отмывать липкий жир с волос…

Хор испуганно молчит. Инна Лиза поёт во весь голос. От вибрирующего звука начинает понемногу трескаться Пол. Хористки закрывают уши руками и мгновенно разбегаются.

— Лусинэ, — кричит регент.

Инна Лиза открывает глаза и удивлённо замолкает. Регент всё тот же, волосы его не стали чище.

— Лусинэ, что ты наделала, — отчитывает Инну Лизу регент.

В глубине души регент доволен: да, эта девчонка Лусинэ никогда не слушает, но голосище какой! Он ещё заставит её заливаться соловьём. Она определённо прославит своего учителя.

Лицо Инны Лизы покрывают алые пятна. Она совершенно не хотела таких разрушений… ну разве что самую чуточку.

— На сегодня занятие окончено, — кричит регент в спину последней убегающей ученице. Ерунда, совпадение, спишем на землетрясение, а голос определённо оперный. — Все свободны, а вы, Лусинэ, на следующее занятие — с родителями.

Инна Лиза бредёт по улице в чёрном бархатном хоровом платье с белым воротничком, понурив голову. Голос, голос… и зачем только родители отправляют её в этот дурацкий хор. Инна Лиза давно уже пытается потерять голос, но ничего не получается. Однажды Инна Лиза даже съела тринадцать порций мороженого. Зимой. На улице. Подряд. Доктора всё врут: от этого не болеют. Никакого бронхита, ни трахеита, ни гриппа, ни даже самой малюсенькой пневмонии. Инна Лиза долго читала медицинский словарь — ни малейших признаков. Максимум — расстройство желудка. Лгунишки эти врачи.

Он вызвал родителей… Опять её будут ругать, а потом заставят петь эти нудные гаммы. Ну, почему она… Инна Лиза зажмуривает глаза и начинает придумывать. Почему она, скажем, не русалка? Под водой наверняка не надо петь. Инна Лиза представляет, как она весело плещется, наблюдая за регентом с намыленными волосами. Регент пытается дирижировать, а она ловко машет своим длинным зелёным хвостом и, смеясь, пускает пузыри…

Инна Лиза, щурясь, медленным шагом плетётся по солнечной стороне улицы. Концертное бархатное платье волочится по тротуару. Девочка совершенно не замечает встречных прохожих. Инна Лиза занята. Она отчаянно мечтает о хвосте. О большом, красивом, чёрном хвосте. Как у пантеры. Или рыжем лохматом. Как у сеттера соседки напротив. Или зелёном русалочьем хвосте. Неважно, каком-нибудь. Хвостатых девочек никто никогда не заставляет петь в хоре. Она, Инна Лиза (где-то в глубине сознания вертится какое-то Лусинэ, но Инна Лиза укладывает это слово в самый дальний уголок черепа и сверху прижимает огромным камнем)… так вот, она, Инна Лиза, никогда не видела ни одной хвостатой хористки. Ни единой. У Марты нет хвоста. И у Памелы. И даже у мальчиков из мужского хора… Хотя кто их знает, что у них есть, у этих мальчиков. Но у регента… у него точно нет хвоста!

Инна Лиза наступает на подол своего бархатного платья, спотыкается и удивлённо оглядывается. Она никогда не бывала в этой части города. Кривые переулки, кривые домишки, покосившиеся двери, скрипучие ставни узеньких окон… Кажется, она чуточку заблудилась.

А вот если бы у неё был хвост, она никогда бы не заплутала. Нужно только держать хвост по ветру. Инна Лиза пытается поднять воображаемый хвост и делает шаг вперёд — чёрное бархатное концертное платье трещит по шву и лопается.

— Ну и пусть, — фыркает про себя Инна Лиза. — Одним платьем больше…

Инна Лиза прыгает, помахивая воображаемым хвостом.

Переулок сужается, и, в конце концов, упирается в дубовую кособокую дверь с медной ручкой-кольцом.

На двери торчит картонная вывеска: «Хвосты — недорого». Инна Лиза решительно дёргает за кольцо и делает шаг в тёмный проём.

В лавке полумрак. Свет падает сквозь щели в ставнях прямо на причудливо изогнутый древний прилавок из рассохшегося дерева. На прилавке разбросаны самые настоящие хвосты — тут и рыжий сеттеровский, и зелёный русалочий, и даже разноцветный павлиний. Хозяйка Хвостов, рождественская старушка в вязаной розовой шали, лучится улыбкой:

— Выбирайте, барышня, выбирайте… все виды хвостов совершенно недорого. Вам по карману!

Инна Лиза шарит в карманах своего концертного платья. Пусто. Только пуговица с четырьмя дырками, которую она сама отколупала с манжеты Марты на прошлом занятии. Вряд ли даже самая добрая Хозяйка Хвостов продаст ей настоящий хвост за какую-то пуговицу.

— Не стесняйтесь, меряйте, вот вам зеркало, — пряничная Хозяйка Хвостов — сама любезность.

Ну, хоть померять-то, наверное, можно…

И вот уже Инна Лиза прилаживает к себе хвосты. Русалочий оказывается великоват, павлиний как-то не так сидит и чересчур широк, а рыжий хвост сеттера почему-то всё время оказывается сбоку. Инна Лиза расстроенно смотрится в старинное, потёртое, с тёмной паутинкой патины зеркало. Чёрное бархатное платье с разорванным швом, бледное лицо. Её хвоста тут явно нет.

— Сейчас, сейчас, где-то у меня был особенный хвост… ваш размер, конечно же, именно ваш…

Хозяйка Хвостов выуживает из-под бесконечной розовой шали небольшой чёрный хвост. Инна Лиза зажмуривается, приставляет хвост. Хвост сидит как влитой. Инна Лиза машет новым упругим хвостом, радостно дёргает им из стороны в сторону. Это определенно её хвост.

— Сколько стоит… — заикаясь от волнения, спрашивает Инна Лиза. Она прекрасно понимает, что во всём мире не найдётся той монетки, на которую можно было бы купить такой чудный хвост. А всё содержимое копилки ушло на тринадцать порций мороженого. Ведь если съесть тринадцать порций мороженого зимой на улице на перекрёстке трёх дорог в полночь, непременно подхватишь ангину и останешься без голоса. И вот из-за этих врак теперь она никогда не получит прекрасный хвост!

Хозяйка Хвостов искрится улыбкой.

— Тринадцать монет. Это совершенно новый хвост… Если у вас нет денег, вы можете оставить мне свой голос… на время… а потом, разумеется, выкупить его… Или хотя бы громкость…

Инна Лиза виляет хвостом и скачет от радости. Голос! Наконец она перестанет петь в хоре.

Размахивая свежеобретённым хвостом, из лавочки на солнечный свет выкатывается небольшая чёрная такса. На углу такса поджимает хвост и становится высокой девочкой в надорванном бархатном платье. Не стоит дома сразу показывать новое приобретение. Инна Лиза от радости что-то напевает про себя. Тихо-тихо.

Хозяйка Хвостов смотрит вслед девочке. Ох уж эта Инна Лиза… Голосок хороший, не русалочий, но всё же пригодится.

На прилавок приземляется знакомая Ворона.

— Голос добыла? — хрипло каркает она.

— Самый настоящий, ангельский. Громкий, как трубы иерихонские, — доверительно делится с птицей Хозяйка Хвостов.

— Ну, спасибо за услугу. Завтра верну, а пока вот держи, — Ворона выкладывает на прилавок кусок российского сыра. Сыр аппетитно пахнет из всех жёлтых дырочек.

Пропев верхнее «до» глубоким меццо-сопрано, Ворона взлетает. Уж она покажет этой Лисице!

Хозяйка Хвостов задумчиво смотрит птице вслед, прикусывая сыр. Не то чтоб ей очень нужна была эта лавочка. Но так приятно быть всем полезной. Хозяйке Хвостов нравится её работа.

Мануэль

Когда посередь зимы вдруг весна, какие могут быть зачёты?

Мануэль радостно щурил глаза, подставляя физиономию проснувшемуся солнышку. Болтаться в этой затхлой аудитории, когда уже февраль, почти лето… Зачёт уплывал куда-то в самый дальний угол сознания, билеты улетучивались и серыми пушистыми барашками облаков плыли на север под напором мягкого южного ветра. Хотелось нежиться, дремать на солнце…

Маню приоткрыл глаза — рядом на скамейке пристроилась суховатая бабуся в смешном пурпурном берете с большой, аляповато смотревшейся брошью. На пальто старушенции просыпались крошки: наверно, она постоянно кормит тут голубей. Мануэль бросил на бабушку косой взгляд, отвернулся: разговаривать не хотелось.

— Ещё начнёт тут нотации читать… — подумал парень и плотнее закрыл глаза.

— Шёл бы ты, сынок, учиться. Нечего тебе тут рассиживать, не нахватал бы хвостов, — донёсся сквозь дрёму дребезжащий старческий голос.

Солнце мягко грело щеки, бабуся куда-то отодвинулась, Мануэль спокойно и ровно дышал во сне.

Утро началось с того, что у Мануэля вырос хвост. Небольшой пушистый хвост, поросший густой рыжей шерстью.

Не то чтоб Мануэль не любил хвосты. Нет, к хвостам он относился вполне философски. Ну, что такое пара-тройка несданных вовремя зачётов, ежели Бог и мамочка наградили тебя экзотическим имечком Мануэль, и каждое утро тебе кричат:

— Маню, пора есть! Маню, сбегай в магазин. Маню, не пора ли убраться в комнате?

Кричат. Маню им подавай. Маню… Это прозвище плотно прилепилось к нему с пелёнок, и он временами тихо его ненавидел.

Но даже если человека всяк. подряд зовёт Маню, это же не повод отращивать хвосты. В теории Мануэлю хвосты даже нравились. На собаках или кошках. Или там — черепахах. В детстве у Мануэля была такая черепаха, она прятала хвост под панцирь. Мануэль попробовал спрятать свой хвост — хвост не втягивался, Вместо этого он вертелся и радостно повиливал сзади. Мануэль потёр веки — хвост явно не собирался никуда исчезать.

Однако, хвост не хвост, а пора было выходить из дома: учиться надо, учиться.

Мануэль попробовал запихнуть хвост в штаны. У хвоста явно были другие планы. Хвост изгибался, изворачивался, выскальзывал из рук. Казалось, Мануэль боролся не с одним, а с тремя десятками разноликих хвостов.

С трудом умяв непослушный отросток в отцовские разношенные джинсы, натянув гигантский серый растянутый свитер, Мануэль отправился на зачёт. Хвост мешал идти, ёрзал, норовил вырваться наружу. Сидеть на хвосте было решительно невозможно, и Мануэль торчал в вагоне метро, как гриб посередь пустыни.

— Кончать над с хвостами, — ругнулся про себя Маню, а хвост неодобрительно вильнул, вылезая из штанов: мысли Мануэля хвосту явно не нравились.

В коридоре, поймав за рукав пожилого профессора, Маню страстно зашептал, протягивая зачётку:

— Я вам все, все готов сдать. Умоляю, ну, помогите! Примите у меня зачёт, всего-то разочек… и курсовую вам напишу… Две, три напишу… ЧЕТЫРЕ! Жить-то мне теперь как, хвост же…

— Что хвост. У всех хвосты, привыкайте, — на миг из штанов профессора вылез короткий чёрный хвостик. — Я вот тоже сопромат когда-то… Курсовую приготовьте. Через пару неделек.

В глазах Маню выступили слёзы. Что, теперь всю жизнь вот так, с хвостом?

* * *

Жизнь упорядочилась. Куда пойдёшь, когда сзади то и дело вылезает наружу рыжий хвост? Свиданки-гулянки… нет, у Мануэля были другие планы. Маню, с трудом пытаясь усидеть на месте, читал книги. Хвост не сдавался. Он изо всех сил колол Мануэля сзади, ёрзал, не давая заниматься, пару раз даже умудрился разбросать по полу исписанные черновики. Мануэль научился читать стоя — сидеть на хвосте не было решительно никакой возможности. С трудом склонившись над клавиатурой, Мануэль лихорадочно строчил курсовики, перечитывал лекции, зазубривал ответы. Через две недели Маню с достоинством протянул профессору жирную пачку печатного текста.

— Так, глядишь, и вовсе с хвостами разделаетесь, — на долю секунды из-под очков седенького старичка блеснуло уважение, — ладно, давайте сюда зачётку.

Профессор размашисто расписался — штаны едва не слетели с Мануэля. Сзади образовалась непривычная пустота. Хвоста не было. Мануэль едва не заплакал.

Вниз по лестнице он не шёл, а просто летел. Хотелось петь от радости, кричать на весь мир. Хвост исчез, исчез совсем! Весь мир лежал у ног Маню, радостно нёсшегося к переходу подземки. Скорее нырнуть в тёплый вагон метро и — по-королевски сесть! Сесть и вздремнуть… безо всякого хвоста.

— Внучёк, переведи через дорогу, ангел мой, — неожиданно прозвучало откуда-то сбоку.

Не глядя. Маню подхватил сухонькую старушку и перетащил её через улицу. Пара прыжков — и Маню уже растворился в тёмном провале метро. Столько планов, столько счастья, целый мир — и не единого хвоста! Свидания-гуляния-влюбляния… Летай — не хочу!

— Спасибо, ангел мой, — прозвучал в спину дребезжащий старческий голос.

Утро началось с того, что у Мануэля выросли крылья.

Наталья Харпалёва

Аутентичное

Сказка для детей изрядного возраста

ак! Хак-хак!.. Tax!..

Какой ветер! Позёмка задувает, закручивает колючий снег, бьет в лицо. Нарты скользят по насту и кренятся на торосистом льду морского побережья так, что едва не опрокидываются. Но Тегрыгын, хоть и молод, каюр опытный и команды собачьей упряжке подаёт вовремя. «Хак» — вперёд, «Сте-сте» — направо, «Тах» — налево… Вожак Чирынай неказист на вид, но лапы у него крепкие, и своё дело он знает. Собаки сыты — рыбы им сегодня дали много, — поэтому бегут резво и весело.

— Хак! Хак-хак! — Тегрыгын легонько подстёгивает собак остолом.

Собаки недовольно оборачиваются на бегу: «Да стараемся мы, хозяин, изо всех сил стараемся!» Время от времени то одна, то другая перепрыгивает через потяг или перелезает под ним, меняя нагрузку на плечи.

И всё-таки Тегрыгын волнуется: не догонят, ох, не догонят они Рултк-ынкэва! Тот уехал со стойбища два с половиной часа назад и теперь уже точно успевает со своим пассажиром в посёлок как раз к вертолёту. В почтовой упряжке Рултк-ынкэва сегодня самые сильные и быстрые собаки. Вся его нартовая колея просматривается на снежной целине как на ладони — не успела ещё метель замести следы. По следам идёт Тегрыгын. И явно опаздывает.

В погоню Тегрыгына послала его мать, Галга-ны. Галга-ны — шаманка. Нет, не такая, как этот дурачок Еттувьи. Хотя, дурачок-то он дурачок, но хитрый. Сколько раз приезжали на стойбище всякие люди с камерами, фотоаппаратами и машинками для записи. Как приедут, Еттувьи тут же напяливает на себя драную оленью шкуру, на голову навешивает висюльки, которые привёз когда-то из Анадыря, втыкает в шапку перья, хватает бубен с колотушкой и начинает прыгать, как ненормальный, выкрикивать всякую чушь, какая на ум придёт, завывать, закатывать глаза и долбить в бубен. А эти довольны: языка они не знают, снимают его, фотографируют, записывают. А потом он у гостей то шапку новую выпросит, то бутылку, а то и денег дадут. Жалко, что все на стойбище пообещали Еттувьи больше не смеяться и никому из приезжих не рассказывать, что никакой он не шаман, а обычный пьяница.

Нет, мать Тегрыгына не такая. У них по женской линии идёт: её бабушка учила, а ту — прабабка. Вот была шаманка! Старики помнят. Медведя могла голосом остановить. Море успокаивалось, когда она камлала. У матери Тегрыгына тоже сила есть. Боль заговаривает, лечит, в родах помогает. Праздник байдары — первый выход в море, — Галга-ны зовут. Кита забьют — Галга-ны прощения у него просит от всех, чтобы его душа рассказала другим китам, что встретили его тут хорошо, и что можно в эти места в следующем году приходить. Перед началом охоты на тюленей тоже Галга-ны приглашают. Погоду вот недавно, как в возраст вошла, начала менять. Это не всякий шаман может, даже мужчина. А у неё получается. От прабабки у матери маска предка-шамана из барсучьей кожи, от прабабки ещё сосновая колотушка и курительная трубка. Главная же вещь — трость из кожи, дерева и бронзы. Эту трость Галга-ны получила, когда прошла посвящение в шаманы. Много разных важных амулетов и талисманов против злых духов есть у Галга-ны, и никому она их в руки не даёт. Даже сыну. Была бы дочь, может быть, и передалось бы ей что-то от матери, а сын — нет. Каюр он хороший, но не шаман.

Галга-ны славы не любит. Живёт отдельно от всех, в землянке. Даже с сыном редко видится. Позовут — придёт, поможет, а так, чтобы на камеру какие-нибудь обряды показывать — нет. Просит всех, чтобы чужим не рассказывали, кто она да что. И этот бы, последний, не узнал, Андрей. Не узнал бы, если бы не дурачок Еттувьи. Андрей — он не как те, которые к ним раньше приезжали. Он и вправду кое в чём понимает. Даже ни разу не сказал слово «однако», которое так любят повторять люди с большой земли. Скажут «однако» и смеются. Андрей не такой. Он со стариками разговаривал с почтением, уважительно. И даже с женщинами уважительно.

Тегрыгын сразу заметил, что кривляния Еттувьи Андрею не по душе. Андрей было начал его записывать, а потом даже машинку свою выключил. Морщился всё, бородой своей качал. И полдня ещё у всех оленеводов выспрашивал, нет ли кого другого, кто бы по-настоящему шаманил. Всё говорил, что хочет записать… это… аутентичное. Но оленеводы молчали. И жёны их тоже. И дети молчали. И Тегрыгын, конечно, молчал, хотя у него мать шаманка.

Это всё было в первый день, как Андрей приехал. Он в яранге у Еттувьи заночевал. У Еттувьи всегда останавливаются все, кто с большой земли приезжает. А на второй день у Еттувьи живот прихватило. Пришлось звать Галга-ны. А кому ещё лечить-то? Доктора разве дождёшься из посёлка. Да и что доктор? Толку от него никакого. Вот так.

Пришла Галга-ны в ярангу к Еттувьи, а Андрей у него сидит, пишет чего-то. Хоть Галга-ны и попросила Андрея выйти, когда принялась лечить, а он всё равно всё слышал, топтался около яранги. Галга-ны Еттувьи предупредила, чтобы он Андрея к ней не подсылал. Но этот глупый Еттувьи всё равно подослал. Андрей Галга-ны долго уговаривал, чтобы она ему камлала и в бубен била. Галга-ны не согласилась. И не сказала Андрею, что ей надо было скоро очень важный обряд совершать — холод очень сильный долго в этом году стоит, олени падают. Май уже, а снег лежит большой. Оленям еда нужна, людям еда нужна — надо духов просить, чтобы холод уходил. Большой обряд, серьёзный. Андрей про него ничего не знал — туда чужих никак нельзя пускать. А Еттувьи, дурачок, ему проболтался.

Андрей умный, он сам на обряд проситься не стал, а дал Еттувьи свою записывающую машинку. Кто бы про это узнал? Никто бы не узнал. Если бы Еттувьи сам не рассказал.

Андрей сегодня утром уехал в поселок на почтовой упряжке Рултк-ынкэва. Еттувьи его проводил, вернулся на стойбище и давай хвастать: «Мне Андрей часы подарил!» Часы хорошие, правда. Тяжёлые, блестящие. За что глупому Еттувьи такие часы? Тут-то он и проговорился, что носил записывающую машинку на обряд к Галга-ны. И записывал всё — как Галга-ны, сидела у входа в землянку, смотрела на край неба и моря и вызывала духа-помощника, как пела заклинания, как била в бубен колотушкой разговаривала с духами, как принесла в жертву молодого оленя, как пила травяной настой, курила листья багульника и громко смеялась… Все другие просто вокруг стояли, слушали, смотрели, а Еттувьи держал в руке Андрееву машинку и всё записывал.

Как рассердилась старая Галга-ны, мать Тегрыгына, когда узнала, что глупый Еттувьи отдал Андрею её голос! Как закричала на Еттувьи, застучала ногами, затрясла своим посохом! Что наделал глупый Еттувьи! Андрей — умный, он сам плохого не сделает. Но он отдаст машинку другим дурным или глупым людям, и будет беда!

Собирайся Тегрыгын скорее, собирайся, сын! Отправляйся в погоню. Догони упряжку Рултк-ынкэва, предупреди Андрея. Если понадобится, отбери у него записывающую машинку. А то плохо будет! Беда будет!..

— Хак! Сте-сте! — Тегрыгын подгонял упряжку изо всех сил, но никак, никак не успевал.

Вот уже показались антенны — посёлок близко. Но поздно — над посёлком зажужжал, завис и, покачнувшись, полетел над тундрой вертолёт. Всё, улетел Андрей, увёз машинку с голосом Галга-ны. Тегрыгын опоздал. Теперь беда будет.

* * *

Сын этно-музыколога, профессора Андрея Сергеевича Гинзбурга Иван, в миру ди-джей И-Ги, третий день пропадал на родительской даче в Купавне. Сидел перед микшерным пультом в огромных наушниках, двигал рычажки, давил на клавиши синтезатора и подпрыгивал на стуле от восторга: отцовские экспедиционные записи на этот раз были фантастически хороши. Особенно последний трек. Из него И-Ги сделает бомбу — этот альбом точно выстрелит!

Нельзя сказать, чтобы отец был в восторге от увлечения Ивана, «Зачем было с такими проблемами поступать в консерваторию, чтобы потом заниматься идиотизмом? Этой вашей электронной умца-цой?» — ворчал он. Но иногда профессор всё же снисходил до забав легкомысленного потомка и, возвратившись из очередной экспедиции, давал сыну на разграбление кое-какие записи.

Ваня экспериментировал с хриплыми голосами реликтовых деревенских бабушек и дедушек, накладывая на них то африканские барабаны, то ритмы регги, то гавайскую гитару. Резал записи на куски, перекраивал, пускал задом наперёд… Словом, творил. В результате порой получались весьма забавные штучки.

Вот и теперь. Последние несколько треков с завыванием, хрипами, хохотом и уханьем какой-то северной тётки Иван перепрослушивал уже в восьмой раз. Крутил туда-обратно, пробовал микшировать и так и сяк. Получалось нечто невообразимое!

Правда, уже трижды приходилось прерываться и бежать в сортир. В животе неприятно урчало — видимо, щи вчерашние поплыли, не надо было их разогревать.

Так, на чём мы остановились? Этот поворот кладём на ритмическую основу, здесь звука добавим. Сначала пустим кусочек прямо, теперь развернём… Делим на отрезки, накладываем реверберацию, микшируем с криками попугаев… Теперь можно свиста немножко добавить и, пожалуй… пожалуй… Саксофон! Да, здесь сакс будет очень уместен.

Откуда-то сквозило. Иван поёжился. Надо отцу сказать. Месяц назад только стеклопакеты на даче поставили, и на тебе…

За занавешенным окном с пожухлых вишен осыпались заиндевевшие белые цветы. Ветер поднимал их и закручивал позёмкой над быстро покрывающейся ледяной коростой почвой. Камешком стукнулся о землю замёрзший майский соловей. Темнело. Над подмосковным дачным посёлком искрилось и переливалось северное сияние…

Второй срок

Сказка для детей изрядного возраста

храняемая территория дач занимает сорок три гектара. На территории произрастает более тридцати семи тысяч пицундских сосен…

Управляющий делами Президента придерживал под локоть директора объекта «Сачава» и заинтересованно слушал. Директор громко и напряжённо что-то рассказывал, размахивал руками, всё прибавлял и прибавлял шагу, силясь догнать Президента. Но Президент шёл по набережной так широко и уверенно, что догнать его никак не получалось. Оглядываться на директора он даже не думал и, кажется, совсем не слушал.

Аккуратно посыпанная гравием набережная тянулась вдоль моря на два с лишним километра. Кроме троих идущих мужчин на дорожке никого не было. Вокруг всё выглядело до отвращения чисто и ровно — подстриженный, вылизанный до соринки, до иголочки газон, цветущие кусты олеандров, пальмы, аккуратные, листик к листику, самшит, лавр, бамбук, агава. Розовые и сиреневые левкои на клумбах. Зеленеющие альпийские горки. Вьющийся по стенам небольших беседок плющ с красно-жёлтыми листьями. Всё это так благоухало, было настолько ухожено, словно за каждым кустиком, за каждой травинкой стояли навытяжку невидимые сотрудники и, широко улыбаясь, докладывали: «Господин Президент! Мы долго готовились к вашему приезду! Вы заметили, как мы постарались?» — …вырабатываемые фитонциды способствуют профилактике лёгочных и кожных заболеваний, в том числе туберкулеза, астмы…

Президент вдруг остановился, да так неожиданно, что разогнавшийся директор с налёту врезался ему в спину. А управляющий делами по инерции проскочил вперёд.

— А где черепаха?

Директор не расслышал. Подошёл вплотную, заглянул в лицо Президенту снизу вверх.

— Что, простите?

— Черепаха, говорю, где?

— К… какая черепаха, Евгений Васильевич?

Он беспомощно оглянулся на управляющего делами. Тот пожал плечами.

Президент вздохнул:

— Вот тут у вас, я вижу, осьминог. Вот лебедь есть. Кит даже. А черепахи нет.

Действительно, вдоль дороги на равном друг от друга расстоянии были отлиты из бетона и выложены морской галькой фигуры животных и птиц. Немного неуклюжие, раскрашенные масляной краской, но забавные.

— Черепаха?.. Будет. Будет! На днях. Нет, нет, завтра будет! — директор базы промокнул платком лоб.

— Да вы не суетитесь, Виктор Николаевич, — управляющий делами похлопал директора по плечу и повернулся к Президенту. — Евгений Васильевич, я распоряжусь. Всё будет в порядке. Я поговорю с ландшафтным дизайнером.

Президент кивнул. Присел, погладил щупальце бетонного осьминога, потом словно поймав мысль, сдвинул брови и взглянул на управляющего:

— Вот что. Вы этого дизайнера пригласите ко мне. Я с ним сам поговорю.

— Обязательно пригласим! — выступил вперёд директор. — Я ему сейчас позвоню. Очень талантливый молодой человек. Непременно пригласим! Саша его зовут. Александр Плахов…

Президент уже не слушал:

— А искупаться-то здесь у вас можно?

— Конечно! Вода +25 градусов сегодня! Или можно в бассейне, там температура постоянная. И вода очищенная.

— Ну, уж нет. Что ж я на море приехал, чтобы в бассейне купаться?

Президент решительно направился к воде.

* * *

Он знал, что за глаза его уже называли Дачником. Президент Евгений Васильевич Никитин находил любой подходящий повод для того, чтобы приехать сюда, на правительственную дачу в Сачаву. Давнишние предшественники здесь бывали не часто, предпочитая Бочаров Ручей, Красную поляну и другие объекты. Предшественники недавние тоже это место почему-то не жаловали. В последние годы здесь вообще нельзя было появляться по политическим соображениям, поэтому два предыдущих Президента целое десятилетие не имели права пользоваться правительственной дачей. Но ситуация поменялась, дачу снова внесли в реестр объектов государственной важности, подновили, поставили новое оборудование и пригласили Евгения Васильевича сюда практически сразу после инаугурации. Ему здесь понравилось очень.

Все считали Никитина сибиряком. В самом деле, большую часть жизни он прожил в Иркутске, избирался оттуда в депутаты, но сам всегда знал, что он — черноморец. Потому что родился Женя Никитин в Анапе и первые одиннадцать лет прожил на морском побережье. Это потом отца Жени, офицера, перевели на Байкал, и семье пришлось переехать. Уже взрослым он наездился, налетался — и на Красное, и на Средиземное, и на разные океаны-острова. Там было хорошо, но Чёрное море билось в его жилах и манило, манило к себе. А ещё очень не хватало черепахи. Той, из детства.

* * *

— …Пост три, пост три, приём.

— Слышу вас. Пост три.

— Видите объект?

— Так точно. Набережная, точка 15/2. Стоит, отвернувшись от моря. Уже минут десять стоит, Николай Ильич.

— Опять там?

— Да, опять.

— Понял вас, продолжайте наблюдение. Отбой.

Начальник охраны выключил рацию. Министр финансов и министром иностранных дел переглянулись.

— Что?

— Всё то же. Как я и боялся. Опять возле этой долбанной черепахи встал. Значит, жди сюрпризов. В прошлый раз, как вернулся, головы полетели — Мордюкова снял ни с того, ни с сего, а там за ним посыпалось…

— Угу, А в позапрошлый вот так постоял-постоял, и визит в США отменил. В Китай полетел. Скандалище был — мама дорогая!

— Но ведь прав оказался, а?

— Прав… Только какой крови мне это стоило, кто бы знал! Что такое подготовленный визит на высшем уровне в последний момент отменить, ты себе представляешь? Не представляешь!

— Он мне будет рассказывать! Ты денежную реформу вспомни! Ты знаешь, сколько институтов её просчитывали? Сколько мы копий переломали у себя, пока все согласовали? Бюджет, долги… Всё! И Никитин ведь готов был подписать. Готов, готов, я из верных источников знаю. Но в последний момент затормозил: «Отложим до возвращения из Сачавы». Отложили, едрить её в душу! Съездил к своей черепахе, Дачник хренов, вернулся — и ни в какую! Не подписывает, хоть ты тресни! Всё к чертям собачьим полетело…

Министр иностранных дел ухмыльнулся:

— Гаврилыч, ну, пролетел ты тогда конкретно! Большой кусок мимо прошёл.

Министр финансов сделал страшные глаза, шикнул и покосился на начальника охраны. Министр иностранных дел махнул рукой:

— Да ладно тебе, все свои. Правда, Николай? Вон, видишь, кивает. Зато, Стёпа, согласись, народ Дачника любит!

— Ага, пипл хавает. А что народ? Как любит, так и разлюбит. Просто везунчик Никитин, по острию ходит, пальцем в небо попадает. Ну, раз у него прокатило, ну, два. Просто повезло. Но когда-нибудь эта черепаха его из кресла вышибет.

Теперь уже министр иностранных дел вздрогнул и покосился на начальника охраны. Потом повернулся к министру финансов и едва заметно покачал головой. Министр финансов понимающе закрыл и открыл глаза. Начальник охраны никак себя не проявил, так и сидел молча, обратившись лицом к мониторам и микрофонам.

Пауза затянулась. Министр иностранных дел прокашлялся:

— Николай, вы там, на месте проверили всё? Микрофоны, камеры… Может быть, зона приёма какого-нибудь неизвестного сигнала?

— Фёдор Фёдорович, я вам уже докладывал: всё проверили. И под землей, и на небе. И зоны спутникового приёма отследили. Не раз и не два. Всё чисто. Просто кусок берега, галька, кусты, черепаха эта… Да сами видите, он гуляет в спортивных штанах и в футболке. Там никаких телефонов-микрофонов быть не может.

— Ну-ну. Что думаешь, Степан Гаврилыч?

— Не знаю. Может быть, у него там место силы какое-нибудь? Как у этого… Кастаньеды.

— Николай, ещё раз просмотри там, ладно? Сам лично посмотри. Для меня. Черепаху эту по камушкам простучи. Должен же я понять, в конце концов, почему он там опять стоит!

…Президент Никитин рисовал носком кроссовки параллельные полосы на мелком гравии и хмурился: «Что за ребячество! Я взрослый человек. На меня работает целый аппарат советников… Всё, это в последний раз. Так нельзя. Такая ответственность, а я… В последний раз!» Потом он почему-то зажмурился, досчитал до десяти, резко повернулся на носках к черепахе с прозрачным голубым глазком, проговорив мысленно: «Да или нет?.. Нет». Президент кивнул, и уверенно направился к главному корпусу правительственных дач.

* * *

…В конце семидесятых по всей Анапе какой-то градоначальник расставил огромные фигуры животных. Сделаны они были из бетона и выложены сверху кусочками цветного стекла. Вроде бы, студенты-скульпторы художественного вуза практику проходили на детском курорте. По фигурам лазали разновозрастные дети, рядом с фигурами фотографировались обгоревшие туристы, фигуры были нелепые и некрасивые. В памяти Жени Никитина остались слон, осьминог, дракон, кит, жираф… У него самого во дворе стояла бетонная черепаха. Дурацкая такая черепаха на высоких толстых ногах, под которыми можно было пролезть и даже сесть под панцирем на корточках. Панцирь черепахи был выложен голубыми стёклышками, шея — зелёными, а голова — розовыми. Одно стёклышко из панциря Женя Никитин выковырял гвоздём и таскал с собой в портфеле. Через голубой прозрачный кубик интересно было смотреть на всё вокруг.

Женя черепаху любил и ценил, потому что черепаха умела отвечать на вопросы. Даже на самые сложные. Но не на такие, которые в школе задавали, а про жизнь. Никто об этом не догадывался, Женя один знал. Нужно было только задать вопрос черепахе так, чтобы она могла ответить или «да», или «нет». Задать, а потом внимательно смотреть. Например, Женя спрашивал: «Надо сказать маме про голубя в шкафу, или пока не стоит? Если „да“, то пусть что-нибудь случится, если „нет“, то пусть ничего не случится». Спросил и стоит, смотрит, считает до десяти. А на черепаху — раз! — и два голубя садятся. Просто откуда-то прилетели и сели на панцирь. Женя сразу понимает, что ответ — «да». Приходит домой и с порога выкладывает маме: «Мам, у нас в шкафу голубь живёт. Я его вчера принёс. Он хромой и голодный!» И мама Женю почти не ругает. Даже даёт голубю хлеба и водички. А если бы черепаха сказала «нет», Женя бы, конечно, про голубя не рассказал.

А если бы не послушал черепаху и рассказал, ему бы досталось по полной программе. Испытано.

Или, например, хочет Женя Аньке Подрегульской записку написать: «Кто тебе нравится?». И не решается. Идёт к черепахе. Спрашивает: «Написать? Если „да“, то пусть что-нибудь случится, если „нет“, то пусть ничего не случится». Считает до десяти… до двадцати… И ничего не случается. Тишина. Женя тогда, конечно, никакую записку не пишет. А Анька вдруг сама на перемене к нему подходит и говорит: «Заполни анкету!» И даёт тетрадку. А в анкете вопрос: «Кто тебе нравится?» Вот так. Опять, значит, черепаха была права.

Когда Женя с Валеркой в третьем классе решили ночью пойти на море на рыбалку, черепаха разрешила. Там даже два раза «да» было: пока Женька до десяти считал, и дождик начался, и собака к черепашьей ноге прибежала, свою ногу задрала. А потом дождь вдруг прекратился, солнце из-за тучи выглянуло, и луч начал на стёклышках играть. Тут уж Женя совсем повеселел: «Надо идти!» Валерке, правда, не сказал. Валерка ничего про черепаху не знал. Вообще никто не знал. Женька никому не рассказывал. Это была его подсказка, личная.

От родителей за рыбалку всё равно потом влетело. Когда оба приятеля под утро вернулись мокрые до костей, Женька в одном сапоге, а Валерка со сломанной удочкой, мама с папой очень кричали. Мама плакала даже. Но Женя был уверен: всё равно черепаха правильно сказала. Никто же не утонул и даже не простудился. А то бы не пошли они с Валеркой на рыбалку, нечего бы было потом вспомнить.

Когда пришлось ехать с родителями в Иркутск, Женя больше всего переживал именно о черепахе. Как же там без неё? Взял с собой голубое стёклышко, смотрел сквозь него, представлял, что видит черепаху, разговаривает с ней, спрашивал и даже ответы получал. Но всё было не то. Попробовал найти в Иркутске что-нибудь такое, хоть немножко похожее на черепаху, — не нашёл. Не с грибком же на детской площадке разговаривать.

Однажды Женя с родителями ещё поехал в Анапу, просто так, отдохнуть в пансионате. Сходил к своему старому дому. Но черепахи из детства во дворе уже не было — на ее месте стоял коммерческий магазин.

Со временем голубое стёклышко из черепахового панциря стало Жене Никитину талисманом. И когда в институте учился, и когда за будущей женой ухаживал, и когда в комсомоле работал, карьеру делал, и в Москве, когда дела разруливал с серьёзными людьми — везде оно было рядом и подсказывало, как лучше.

На выборах, конечно, тоже талисман помог. Перед тем, как. баллотироваться куда-то — а выбираться ему пришлось не раз и не два — Евгений Васильевич всегда «советовался» со стёклышком. Теперь он делал так: стёклышко в руке зажимал, закрывал глаза, представлял черепаху. Спрашивал, что было нужно, и считал про себя до десяти. Если ответ был «да», то с черепахой за это время что-то происходило. Например, она могла превратиться в воробья, вспорхнуть и улететь. Или захохотать беззвучно, выпучив глаза. Или разлиться ртутной лужицей. Это значило «да». А могла просто присутствовать на внутреннем экране и совсем не меняться. Это значило «нет». Такой вот нехитрый способ принятия решений был у студента, потом у комсомольского работника, потом у высокопоставленного сотрудника властных структур, потом у депутата к, наконец, у Президента Евгения Васильевича Никитина. И ему везло. Подсказки срабатывали с завидным постоянством. Карьера шла вверх, любимая девушка стала невестой, а потом и верной женой, два сына подрастали…

Только настоящей черепахи всё равно не хватало. Опоры не было. Твёрдой, настоящей опоры для принятия решений. С годами Евгений Васильевич уже начинал сомневаться, а была ли та, детская, черепаха на самом деле? И только голубое стёклышко оставалось доказательством того, что это ему не приснилось.

И вот — Сачава, набережная, правительственная дача, и опять фигуры животных, осьминог, кит… А черепахи нет.

Этот Саша, ландшафтный дизайнер, понятливый паренёк оказался. Что ценно — не болтливый. Никитин не стал разговаривать с ним в доме, позвал прогуляться. Здесь, на берегу, конечно, тоже всё просматривалось. Президент легко угадывал, где, скорее всего, прятались камеры и жучки. Но если идти у самого моря, по гальке, то за шумом прибоя не так просто было что-то расслышать. Не то, чтобы его просьба к дизайнеру была какой-то сверхсекретной государственной тайной. Но это была его личная тайна, и ему не хотелось делиться ею с теми, кто сидел по ту сторону микрофонов и камер.

Ландшафтный дизайнер Саша шёл рядом с Президентом и молча ждал.

— Красиво… — проговорил, наконец, Никитин.

— Да, — согласился Саша.

— Вот тут… — Президент быстро протянул дизайнеру маленький бумажный свёрток. — Ты, Саша, это как-нибудь приспособь к черепахе.

— Хорошо, — просто сказал Саша и незаметно положил свёрток в карман.

Никитин ждал дополнительных вопросов, но их не последовало. Саша просьбе не удивился и даже никак не изменился в лице. Никитину это очень понравилось. Совсем не хотелось ничего объяснять.

— И… не говори никому. Не надо.

— Хорошо, — опять сказал Саша. — Я могу идти?

— Да, спасибо.

Президент неопределённо обвёл рукой весь огромный кусок берега, огороженный высоким забором с колючей проволокой.

— Хорошая работа, Саша!

Молодой человек улыбнулся, повернулся и пошёл по дорожке к воротам.

«Железный парень. Надо его к себе в Москву потом перевести».

* * *

…Прошло чуть больше семи лет. Заканчивался второй срок президентства. Много важных и сложных вопросов Евгений Васильевич Никитин решил за это время. С самыми сложными и важными он всегда ездил к черепахе. И наплевать ему было на мнение аппарата и на прозвище «Дачник». Он отвечал за страну и рисковать не мог.

Теперь черепахе было гораздо легче помогать Жене Никитину. Не приходилось растекаться лужицей и превращаться в воробья, достаточно было просто лежать возле дорожки, посыпанной гравием, и сверкать на черноморском солнце голубым прозрачным глазком, отвечая Евгению Васильевичу, когда нужно, «да» или «нет». Надо заметить «нет» практически не звучало. А всё потому, что с годами Никитин научился правильно формулировать вопрос. «Если я прав, — говорил мысленно, — то я досчитаю до десяти, и с черепахой ничего не случится. Если не прав — что-нибудь произойдёт». Что могло произойти с бессловесной фигурой, выложенной из морской гальки здесь, на строго охраняемой, почти безветренной территории с мягким климатом, аккуратно подстриженным газоном и строгим указанием обслуживающему персоналу ни в коем случае не попадаться на глаза первому лицу государства, не мешать ему дышать морским воздухом, оздоравливатъся и размышлять о судьбе страны. Ничего, как правило, с черепахой не случалось. Евгений Васильевич утверждался в своих самых неожиданных решениях и со спокойной совестью уезжал в Кремль, вершить историю. Да, иногда он поступал вопреки мнению министров и советам советников. Но черепахе Президент доверял больше, чем советникам и министрам. Министров он знал недолго и плохо, а черепаха не обманывала его уже шестьдесят лет.

На этот раз Президент шёл к черепахе по очень серьёзному поводу. Ему предстояло принять, наверное, самое важное решение за всю его многолетнюю работу на высшем посту. Надо было назвать имя преемника.

Шилов или Мыльников? Мыльников или Шилов? Как бывало уже не раз и не два, ему настоятельно рекомендовали Мыльникова. Силовик, кадровый офицер, порядочный и дисциплинированный, проявил себя и там и сям. И лидерские качества у него незаурядные, и харизма. А Шилов… Кто его знает, этого Шилова? Тёмная лошадка. Бизнес у него какой-то мутный был в начале перестройки. Работал на периферии, столичных кадров не знает. Ну, да, идеи высказывает любопытные, но этого мало. Хотя… Чем-то же этот Шилов Президента зацепил. Почему-то он выдернул провинциального бизнесмена после поездки по регионам в столицу. Проникся доверием, почему-то. Почему-то подумал, что много пользы может принести стране этот Шилов. Только Президент почему-то один так считал.

Так Шилов или Мыльников?..

* * *

…Министр иностранных дел прокашлялся:

— Ну-ну… Что думаешь, Степан Гаврилыч?

— Не знаю. Может быть, у него там место силы какое-нибудь? Как у этого… Кастаньеды.

— Николай, еще раз просмотри там, ладно? Сам лично посмотри. Для меня. Черепаху эту по камушкам простучи. Должен же я понять, в конце концов, почему он там опять стоит!.. Не нравится мне это. Сейчас Дачник должен преемника назвать. С Мыльниковым уже всё согласовано, проговорено. Три совещания провёл, три! И везде все в один голос ему рекомендовали Мыльникова.

— Конечно! На него все завязки. Люди ждут, у людей дела стоят, деньги стоят. Пока не назовёт, не хотят тему двигать.

Не хотелось бы, конечно, чтобы что-то изменилось. А, Фёдор Фёдорович?

Министр иностранных дел похрустел костяшками пальцев.

— Вот что, Николай, а ты можешь как-нибудь Никитина с этого места сейчас отозвать? Отвлечь? Ну, хоть срочным звонком каким.

— Вообще-то он не любит, когда его на прогулке беспокоят. Даже сотовый с собой не берёт…

— Ну, для меня, а?

Начальник охраны вздохнул, оглянулся на министров.

— Ладно, попробую.

* * *

«…Всё, это в последний раз. Так нельзя. Такая ответственность, а я… В последний раз! Если сейчас с черепахой ничего не случится, то Мыльников, — Президент Евгений Васильевич Никитин зажмурился, досчитал до десяти и резко повернулся к черепахе с прозрачным голубым глазком, проговорив мысленно: — Мыльников: да или нет?..»

Выбежавший из-за кустов запыхавшийся офицер споткнулся о сосновый корень и рыбкой полетел прямо на черепаховый панцирь. Тут же вскочил, одёрнул куртку:

— Виноват, Евгений Васильевич! Вас к телефону срочно!

«…Значит, нет».

Президент кивнул и уверенно направился к главному корпусу правительственных дач.

Тикки Шельен

Детские воспоминания о. Корулла, корабельного врача и священника на «Согласии»

Сказка для детей изрядного возраста

огда наступает вечер, и от поверхности озера поднимается туман, белый, мокрый и густой что твоё молоко, бабка Сайлия кряхтит и запирает дверь. Если кто из старших внуков забыл выскочить на двор, ну что ж, пусть терпит или пристраивается к ведру вместе с маленькими. Но уж тогда точно наутро ему это ведро выносить и мыть без всякой очереди.

Обидно сидеть в душной тёмной хижине, когда ещё почти светло и можно побегать по бережку, поплескаться в прохладных мелких волнах тихого озера. Круги расходятся по вечерней воде, рыбы ловят мошек на озёрной глади. Бабка Сайлия и днём-то не рада, что малыши тянутся к озеру, и ни за что не отпускает их одних. Кто-то из старших непременно присматривает за весёлой стайкой. Особенно за Коруллом: этого несмышлёныша всегда тянет на подвиги. Но вечером к озеру — боже упаси! Иногда из-за закрытых дверей слышен плеск и странное протяжное ржание. Это келпи вынырнул из вод и гуляет по прибрежному лужку, а домишко-то всего в паре шагов…

Однажды Корулл встретился-таки с келпи — то ли бабка не слишком крепко заперла дверь, то ли вредные пикси подсобили, но малыш выполз из дома и поспешил к озеру. Он родился в феврале, и год был високосный, ему тогда было годика полтора, что ли? Ох, как кричала Сайлия, нащупав пустое место на лежанке рядом с собой и услышав нежное ржание и счастливый хохот младшего внука! А Донан рванул из домишки прямо нагишом, быстрее ветра мчался. Он-то и увидел, как на краю озера лежит небольшой конь с непомерно длинной гривой, а дурачок Корулл цепляется за зеленоватые пряди и, пыхтя, заползает на конский бок. Конь встаёт, осторожно, чтоб не уронить ребёнка, подёргивает гривой и медленно, с удовольствием входит в озеро. Донан чудом успел раньше, чем проклятый келпи утащил Корулла — вцепился в зелёный мокрый хвост и заорал, что есть мочи. Келпи завизжал и рванул в озеро, Корулл шлёпнулся на мелководье, где всего-то по пояс, и чуть не захлебнулся, но старший брат его мигом вытащил. Повезло им, что проклятая лошадь всего-то хотела подшутить над человеческим младенцем. Сайлия рассказывала, что вообще-то келпи и сожрут ребятёнка — не поморщатся: зубы у них будь здоров. Корулл уже не смеялся, а вырывался и орал как резаный, пока Донан тащил его, мокрого, перепуганного, к дому и совал бабке. Насилу Сайлия его успокоила. Да уж, весёлая выдалась ночка.

Но теперь Коруллу сравнялось пять, и от воды его палкой не отгонишь. Взрослые говорят, что быть ему матросом, ну или уж рыбарём — точно. А Сайлия считает, что ежели водяной народ кого приголубил да облюбовал, всё одно к себе утащит. Но что правда, то правда — плавает малый как рыба. Ему всего только пять, а он уже раздобыл целую пригоршню озёрного жемчуга — прыгал под обрыв, куда не всякий взрослый рискнёт нырнуть. Жемчуг Сайлия припрятала: сказала, что как девочки подрастут, будет им на праздничный наряд.

Жизнь в этих краях скудная и тяжёлая. Летом взрослые, кто здесь живёт, уходят на заработки, чтобы кое-как перебиваться зимой. Потому сыновья Сайлии оставляют своих детей с ней, под надзором. Ну и мать младших девочек тоже остаётся со свекровью. Донан и Коннах уже могли бы уйти в этом году вместе со старшими. Но тётка Уна скоро должна родить, а Сайлия сказала, что старшие внуки ей и самой надобны. Так что на это лето они остаются среди детей. И то сказать, ей уже невмоготу тянуть одной столько малышни, а Уна еле ходит — живот у неё такой, что там не иначе как тройня. Вот и выходит, что на Донане и Коннахе все и держится — и рыбалка, и огород, и по хозяйству всякое. Но, конечно, и сестрички Коннаха помогают, хотя они ещё маловаты: Гленне девять, а Долли всего семь. Но они ничего, бойкие девчонки. Долли следит за малышами, помогает Сайлии и Уне в доме, а Гленна пасёт вредную и упрямую козу.

Гленна и свела знакомство с Гормал, молодой женой Брандува, чей хутор стоит на той стороне озера.

С Брандувом, сыном Марка, в этих краях обычно не водятся, потому что весь их род надменный и нелюдимый, да и говорят про них всякое. Ну, то есть взрослые, конечно, как-то общаются. Тем более, что Брандув не то, что его папаша, про которого всякий знал, что старый Марк настоящий дьявол во плоти. Однако ж никакой близкой дружбы, одолжений и дружеских посиделок с тем берегом нет. И детям строго-настрого заказано туда ходить. Но Гленна и Долли остаются у бабки Сайлии только на лето — их мать городская, там они и живут. А к тому же у Гленны потерялась коза: переела верёвку и ушла, хитрая тварь. И Гленна, плача от ужаса, отправилась искать её, пока ещё светло. По всему выходило, что коза ушла в сторону Брандува, потому что оттуда, кажется, слышалось звяканье её тупого жестяного колокольчика. Если бы Гленна была умней, она бы отыскала Коннаха или тётку Уну, а не совалась сама на Вороний хутор. Но Гленна очень хотела скрыть, что упустила козу, и кто же её осудит. И поэтому пошла на риск — протиснулась в калитку… и конечно же, отыскала дурацкую козу. А на шум из дома вышла Гормал…

Уже солнце почти село, дома все чуть с ума не сошли от беспокойства, и тут триумфально заявилась Гленна, держа на верёвке козу, а другой лапкой вцепившись в белую гибкую руку соседки.

Гормал улыбнулась всем, почтительно поклонилась старухе Сайлии и просила не ругать Гленну: она у вас такая хорошая девочка, и умница. Сайлия поохала, поблагодарила добрую женщину, исподтишка показав Гленне прут, и пригласила в дом, ибо пришли они как раз к ужину. Но Гормал учтиво отказалась, сославшись на то, что ей бы надо поскорей вернуться, чтоб муж её не хватился. А беспокоиться за неё не след — у неё тут неподалёку гуляет конёк, так что доедет она мигом, ещё до темноты. Сайлия прищурила слепые глаза — ну надо, так надо. И быстренько распростилась да и детей поскорее загнала в дом — нечего тут. Когда все сидели за столом, и дверь была хорошенько заперта, раздался негромкий мелодичный свист, а потом и вправду — тихое ржание лёгкий топот и плеск, будто конь, балуясь, бьёт копытом по воде.

Гормал всем очень понравилась, Донан сдержанно похвалил её красоту, а Коннах заметил, как добра была эта Гормал к чужому ребёнку и как почтительна к пожилым людям. Все сошлись, что Брандуву очень повезло с женой, дай им бог всего хорошего. Только бабка наотрез отказалась обсуждать новую соседку, сказав, что она хоть и подслеповата, да видит получше зрячих, и что добром это всё не кончится.

«Видели бы вы, как у них красиво! — шёпотом говорила вечером Гленна, когда Сайлия заснула. — А какое у них молоко — вообще! Жирнющее, будто сливки одни. И лепёшки она печёт — просто объеденье. Я к ней завтра опять пойду, в гости. Она сказала, что можно: своих-то они ещё не родили. Корулл, хочешь со мной?»

Остальные малыши жутко завидовали, но им обещали принести по лепёшке, чтоб они ничего не говорили бабке.

Утром, едва проснувшись, Гленна отправилась к бабке просить определить Корулла ей в помощь, потому что надо же ему привыкать к настоящей работе. А прополоть огород и полить морковку могут и другие. Бабка и заподозрила бы неладное, но тут как раз один из малышей чуть не опрокинул корчагу с молоком, а Донан сунулся с другой стороны с каким-то вопросом, и Сайлия махнула рукой — что угодно, только выкатывайтесь. И вскоре Гленна, братишка и коза уже преспокойненько шагали берегом озера, потом по еле заметной тропинке взяли в бок, а там подъём — и вперёд. Через некоторое время — вот уже и частокол Воронова хутора. Гормал не то чтобы ждала гостей, но не удивилась. Козу привязали на склоне, где зеленела сочная травка, а детей хозяйка повела в дом. Корулл даже зажмурился — он и не подозревал, что в доме может быть так светло и чисто. Воронов хутор явно был на особом счету у господа бога, так весело и ярко там было. По стенам была развешена новёхонькая медная посуда, и солнечные зайчики отпрыгивали от донышек котелков и мисок. На цепочках, на полу, на лавках, на сундуках лежали толстые коврики из зеленовато-серо-белой шерсти, цвета озёрных водорослей. Сундуки были расписаны цветными рыбками и корабликами. У окна, застеклённого настоящим стеклом, стоял большой ткацкий станок с холстом — молодая жена оказалась искусной ткачихой, то-то славные будут рубахи.

Гленна без всяких церемоний прошла в дом, сжимая ручонку братишки, и сказала: «Тётушка Гормал, бог всемогущий да сохранит вас вовеки. А это мой братик, Корулл. Он прямо испросился к вам в гости, как узнал, что вы очень вкусные лепёшки печёте». Гормал рассмеялась, как никогда не смеялась ни вечно усталая, замученная Уна, ни вообще все женщины по ту сторону озера.

Гормал до вечера провозилась с детьми: напекла им горячих лепёшек, угостила молоком, расспрашивала Корулла, где это он научился так ловко нырять, а Гленну — какого мужа ей бы хотелось, когда она вырастет. Назвала им всех ярких рыбок по именам и рассказала про их повадки. Гленна и Корулл были в восторге, выложили все новости и истории, какие были у них на слуху, и даже наперебой поведали доброй тёте, как однажды Корулла чуть не сожрала страшная озёрная лошадь — у неё такие были зубищи! И если бы не Донан, то кровавая пена бы поплыла по озеру…

«Нет, — улыбнулась Гормал, — я думаю, что келпи вовсе не хотел тебе никакого вреда. Он всего-то собирался пошутить. Келпи нашего озера не причинит вред ребёнку, у него доброе сердце».

На сей раз Гленна зорко следила за временем и распрощалась с Гормал так, чтобы Сайлия их не хватилась. Она уже отлично понимала, что бабка не похвалит их за навязчивость. Корулл всем сердцем полюбил соседку, жался к её подолу, обещал наловить ей жемчуга целый мешок и напросился в гости на следующий день. Гормал улыбнулась и сказала, что муж её уехал в город, и пусть дети приходят без боязни. А если погода будет хороша, она научит Корулла нырять ещё глубже, чем он сейчас умеет. И покажет, где водятся самые крупные жемчужницы.

По дороге домой Гленна строго наставила Корулла, что если тот лишь только пикнет о том, где они были, она больше никогда-никогда его с собой не возьмёт. И от бабки ему влетит так, что мало не покажется. А если спросят, где мы были, скажи, что в лесу, пасли козу.

Тут Корулл посмотрел с удивлением: а что, разве нельзя туда ходить? — «Может, и можно, но если нельзя, так уж нельзя. И если тебе запретят, то никаких завтра жемчужниц тебе тётя Гормал не покажет, а будешь сидеть и морковку поливать, раз тебе так больше нравится».

Корулл подумал и замотал головой: никому! никогда! только давай завтра опять туда пойдём!

И на следующий день они пришли к Гормал, помогали ей по дому, выбивали толстые половики, все вместе месили тесто на пироги, резали щавель и лук на начинку, ходили на озёрный выпас, гладили корову и кормили её озёрными водорослями. А Гормал надоила целое ведро густого, жирного молока. Коза мемекала и завистливо тянулась к куску пирога, и Корулл отщипнул ей кусочек. Но за трудами время пробежало незаметно, и на озеро они так и не успели выбраться. «Тогда за-а-автра», — протянула хитрая сестрица Гленна.

И назавтра они опять торчали на Вороньем хуторе, а дома ничего не говорили, даже Долли. Только Сайлия всё равно заприметила, что Гленна и Корулл возвращаются какими-то подозрительно не голодными.

Ух, как ныряла тётя Гормал! Её золотые волосы рассыпались по воде сетью, когда она хохотала в волнах и звала Корулла. А потом она взяла его за руку, и они вместе нырнули в самую глубину. Там был глубокий омут, холодный и тёмный. Сам Корулл побоялся бы туда нырять, но Гормал ринулась туда бесстрашно, как серебристо-белая рыба, и он полетел за ней маленькой рыбкой. А потом они вынырнули из ледяных объятий воды, и — вот они, россыпи тёмных жемчужниц, да каких крупных, старых, замшелых — ломай, сколько в руках удержишь. Отчего-то воздуха хватает надолго, они выныривают и вываливают на берег целую груду плоских косматых ракушек. С азартом и интересом взламывают их вместе маленьким ножиком, висящим на поясе Гормал: «О! О-o-o! Корулл — там целых две!» — «Тётя Гормал! А в этой одна, но какая большущая!»

Сестрица Гленна выстроила башню из песка и украшала найденными жемчужинами её шпили. На песке лежала груда вскрытых раковин — королевский ужин. Полдюжины жемчужин, ярких, тяжёлых. И крупные были — ничего себе, за один-то раз!

«Тётя Гормал, ну давайте нырнём ещё раз», — умоляли дети наперебой, но Гормал вдруг вскочила, выпрямилась и радостно вскрикнула. На берег из леса вышел мужчина, невысокий, сутулый, с прямым, почти немигающим взглядом. Он тоже заметил Гормал и побежал к ней.

«Ты так вовремя приехал, любовь моя! — крикнула Гормал. — Смотри, какое богатство нашёл маленький Корулл!»

Но мужчина пробежал мимо детей, растоптав жемчужниц, отшвырнул маленькую Гленну, схватил Гормал за руку и решительно замахнулся. Ещё минута — и он бы ударил её наотмашь.

Гормал не шелохнулась. Только брови её нахмурились. И лицо потемнело, как озеро в непогоду. «Так-то ты встречаешь гостей, Брандув! Так-то ты держишь своё слово!» — проговорила она скорее удивлённо, чем гневно. Брандув опомнился, рухнул на колени и поцеловал подол рубахи своей молодой жены. «Я же говорил тебе, чтобы ты не показывалась чужим. Я же просил тебя, Гормал, голубка», — выдавил он, развернулся и ушёл с берега. Поднялся обратно в лес, удалился на хутор.

Гленна даже не успела разреветься. Она быстро выковыряла жемчужины из сырого песка и взяла за руку братишку. Корулл прижался к Гормал и не произнёс ни звука. Брандув раздавил устриц-жемчужниц сапогом, Гленна не стала копаться в месиве и выбирать целых моллюсков, а Гормал и подавно.

«Мы пойдём, — запинаясь, пробормотала девочка, — простите, тётя Гормал».

«Пойдём с нами, — вдруг сказал Корулл, — пойдём, мы тебя защитим, он тебя не будет бить!»

Гормал нагнулась, обняла малыша и засмеялась: «Нет, не беспокойся, он меня и пальцем не тронет, да и не собирался!» А Гленна, сунув в карман жемчужины, заторопила братца: ну давай же, одевайся скорей, нам ещё за козой идти, и так уже задержались.

Гормал снова улыбнулась и легко вспорхнула на песчаный откос. Вскоре она вернулась, ведя на верёвке странно послушную козу, а ещё несла с собой два куска пирога со щавелём, на дорожку. Они втроём специально прошли вдоль озера, чтоб не подниматься к хутору, а когда выбрались на знакомую тропинку, Гормал поцеловала их и ушла к себе.

«Больше мы сюда не пойдём, — решительно сказала Гленна, — а жемчуг… Ну, скажешь, что купался и наловил, как тогда. Только не сегодня, ладно?»

Корулл надулся, собрался было зареветь, но передумал. Взял свой кусок пирога, и они съели всё до крошки, усевшись рядышком на берегу. Теперь у них на двоих была тайна, и хорошо, что они её разделили, потому что Корулл был слишком мал, чтобы удержать память о Гормал в одиночку.

Потом было очень много всего — тётка Уна родила мальчика, Донан упал с яблони и сломал руку, Долли научилась пеленать младенца, и внезапно он выбрал её себе в няньки. Сайлия сшила переноску из старой своей холщовой юбки, и теперь Долли днями напролёт возилась с маленьким, отдавая его тётке Уне только, чтоб покормить. Коннах взял Корулла с собой ловить рыбу, и дело у них пошло так хорошо, что рыбная похлёбка, жареная и печёная рыба теперь не сходили со стола. Коннах вообще стал как-то замечать братишку, а может, просто Корулл подрос.

В любом случае жизнь завертелась так, что Корулл перестал вспоминать Вороний хутор — летом память короткая. И только зимой отец Донана и Корулла обмолвился, что Вороний хутор остался без хозяина. Говорили, что Брандув потерял свою невенчанную жену, и года они не прожили: то ли она ушла от него, то ли он её убил — дело какое-то мутное. Но после этого Брандув страшно запил, да вот и допился.

В ноябре Брандува видели в последний раз, он выглядел совсем худо: руки у него тряслись, мутные глаза слезились, свет был ему не мил. Детей у них не было, а жена у Брандува была, по слухам, красотка, только ненормальная малость. То-то он её ото всех и прятал. Ну, прячь не прячь, от судьбы не уйдёшь. «И то, — хмыкнула из своего угла Сайлия, — нечего и связываться с ними, особенно, если себя в руках держать не привыкши: они — своим порядком, люди — своим».

Никто из старших не понял, что там проворчала бабка, а Гленна и Корулл мгновенно переглянулись. «Так-то ты держишь своё слово, Брандув», — вот таково будет ему надгробное слово в памяти внуков Сайлии.

Никому в жизни не сказал Корулл, что когда Гормал ныряла с ним в омут, он видел голубоватые перепонки между пальцами её белых ног.

Марина Ясинская

Стеклянное сердце

Сказка для детей изрядного возраста

арго с детства считала, что она — особенная. Не зря же её зовут Маргарита! Маргарита — это вам не Маша, Оля или Катя. Маргарита — имя романтичное и серьёзное, загадочное, требовательное и возвышенное. Маргарита не может быть обычной и заурядной, как все остальные.

Однако одного только имени было недостаточно; Марго хотела, чтобы все сразу видели, что она другая, ещё до того, как узнают её имя. И потому девочка просила у мамы самые модные платья, самый красивый рюкзак для учебников и самую последнюю модель телефона. У Маргариты всё должно быть единственное и неповторимое — и лучше, чем у других!

Мама, как и многие мамы, души не чаяла в дочке и не могла ей отказать. Тем более что Марго была очень похожа на отца, который погиб, когда девочке не исполнилось и годика. Мама устраивалась на вторую работу, мама откладывала покупку себе новых сапог на зиму и донашивала старое пальто — но у дочки её всё было самое новое и самое лучшее.

И, конечно же, мама хотела для Марго не только самых хороших вещей — она хотела для неё и самой лучшей жизни. Потому, когда девочке исполнилось тринадцать, она решила, что пора поговорить с ней о самых важных решениях, которые той предстояло принять в будущем.

— Когда ты вырастешь, однажды ты встретишь человека, который тебе очень понравится, — сказала мама. — При виде его твоё сердце станет биться так сильно, что тебе захочется его ему отдать. Но запомни, Марго, самое главное в этом деле — не торопиться. Сердце могут заставить биться разные люди, но только один из них — тот самый, который тебе действительно нужен, только при встрече с ним сердце будет биться сильнее всего. Потому не ошибись и не отдай его человеку, который может его разбить.

— Разбить? — нахмурилась тогда Марго. — Как это? Разве у меня сердце стеклянное?

— Да, — серьёзно ответила ей мама. — Оно стеклянное.

Мама надеялась, что дочка поймёт и запомнит на будущее, как это важно — отдать своё сердце только в надёжные руки.

Но Марго вынесла из рассказа мамы совсем другое. Всё-таки не зря у неё такое необыкновенное имя — Маргарита! Она действительно отличается от остальных, ведь у неё — стеклянное сердце.

Новообретённую уверенность Марго в том, что она особенная, разбили одноклассницы.

— Я была вчера на свадьбе, — рассказывала одна из девочек на перемене в школе. — Видели бы вы, какую красивую шкатулку купила для сердца мужа невеста! А вот его шкатулка — так себе, обычный ширпотреб.

— А муж что — тоже отдаёт жене своё сердце? — вмешалась заинтересованная Марго; про сердце мужа мама ей ничего не рассказывала.

— Разумеется! А как же ещё, по-твоему, люди заключают брак? Жених и невеста приходят в Канцелярию семейных записей, обмениваются сердцами и убирают их на хранение в шкатулки. Потому, когда выбираешь себе мужа, в первую очередь надо смотреть на его шкатулку.

— А мне мама говорила, что прежде всего надо слушать, как бьётся сердце, — заметила Марго.

— Слушать, как бьётся сердце? — пренебрежительно фыркнули её одноклассницы. — Нет, выбирать надо только по шкатулке. Те, у кого шкатулки простенькие и с хлипким замочком, тебе не нужны, — со знанием дела наставляли они. — Выбирай тех, у кого шкатулки большие, из дорогого материала и с надёжным замком. Ну, и украшения на шкатулке тоже не помешают, ведь куда приятнее, когда твоё сердце хранится не в каком-нибудь дешёвом ящичке, а в дорогом ларце. Так что прежде, чем ставить подпись на договоре об обмене сердцами, убедись, что у будущего мужа приличная шкатулка.

— А что за договор обмена сердцами?

— Это документ, скрепляющий ваш брак. Вы подписываете его в Канцелярии при свидетелях, а после его заверяет нотариус.

— И зачем этот договор?

— Как зачем? А если муж, пока хранит твоё сердце, его разобьёт? Как ты потом будешь требовать в суде компенсацию за ущерб? Сердце никогда нельзя отдавать без договора!

— Погодите, — окончательно растерялась Марго. — Так у вас что — тоже стеклянные сердца?

— Ну, конечно! — ухмыльнулись одноклассницы её невежеству. — У всех девочек сердца стеклянные.

— А у мальчиков?

А у них железные… Ты что, вообще ничего не знаешь?

В другое время Марго притворилась бы, что она, конечно, всё знает. Маргарита должна держать лицо, она не может быть хоть в чём-то хуже обычных Ань, Юль и Тань. Но волновавший Марго вопрос был слишком важным, чтобы ради него притворяться — и так и не получить ответа.

— Но если у них железное, тогда получается, что их сердце нельзя разбить?

— Нельзя.

Марго выдохнула от возмущения.

— Значит, муж, заключая брак и отдавая мне своё сердце, ничем не рискует. Сердце ведь железное, его никак не разбить. Зато моё, стеклянное — это запросто! Как несправедливо!

Одноклассницы насмешливо смотрели на Марго; их, похоже, забавляла её растерянность.

А Марго, расстроенная тем, что никакая она со своим стеклянным сердцем, оказывается, не особенная, смятенно думала, что как же сопоставить рассказанное мамой с услышанным от одноклассниц. Кто прав?

«Наверное, всё-таки одноклассницы», — решила Марго. Они красили губы помадой, носили, как взрослые, туфли на каблуках, а некоторые даже курили. Они явно знали, о чём говорят.

Шкатулка у Эдгара была солидная, внушительная — из розового дерева, отполированная до зеркального блеска, с затейливой резьбой на крышке, золотой окантовкой и тяжёленьким замочком, украшенным бриллиантами. Редкая древесина пахла розами, а внутри лежала белая бархатная подушка, на которой будет покоиться стеклянное сердце Маргариты.

Марго не могла остаться равнодушной к такой шкатулке и почти не сомневалась, что отдаст своё сердце на хранение именно Эдгару. Правда, когда-то давно мама рассказывала ей, что сердце нужно отдать тому человеку, при встрече с которым оно будет сильно биться в груди… При встречах с Эдгаром сердце Марго билось. Но не так уж сильно.

Совсем не так сильно, как билось при встречах с Егором, её бывшим одноклассником, высоким, худым и нескладным юношей.

И хотя Марго давно решила для себя, что мамины советы были устаревшими и несовременными, она всё-таки захотела дать Егору шанс и предложила ему показать ей свою шкатулку. Егор принёс ей простую деревянную коробку. Бока он обернул фольгой от шоколадных конфет, на крыше разноцветными бусинами выложил «Маргарита», а внутренности выстелил тонкой подарочной бумагой и оклеил вырезками из красочных журналов с картинками пальм и пляжей, гор и парусов, уютных домов и смеющихся детей. Замка к шкатулке не было.

— Я не захочу её запирать, — пояснил Егор. — Шкатулка будет стоять открытой, чтобы я всегда мог любоваться твоим сердцем.

Стеклянное сердце Маргариты билось в ответ на его слова, но вот шкатулка… Склеенная из самого простого клёна, украшенная обрезками журналов, горошинами порванных бус и фольгой от шоколадных конфет, она оставалась жалкой самоделкой. В то время как шкатулка Эдгара была солидной и дорогой, бриллианты на золотом замочке красиво поблёскивали, а сама она пахла розами. Эдгар явно обошёл немало магазинов, чтобы выбрать ей шкатулку. Такую, которой нет у обычных Тань, Лен и Наташ. Особую шкатулку, достойную особенной девушки с красивым именем Маргарита. Марго даже не пришлось ничего говорить: Егор все понял по её глазам и молча отвернулся.

— Погоди, — окликнула его Марго и протянула ему самодельную шкатулку. — На, возьми.

Егор резко мотнул головой и ушёл, оставив шкатулку в её руках.

Маленький зал Канцелярии по семейным делам с трудом вместил всех гостей. Марго, в белых кружевах и с букетом цветов, опустила глаза на шкатулку, которую приготовила для будущего мужа, красивую поделку из кедра, лаконично украшенную строгими мужскими узорами, и вдруг поняла, что Эдгар её ещё не видел. Неужели ему всё равно, в какой шкатулке будет храниться его сердце? Она вот потребовала показать шкатулку для её сердца заранее. А он даже ни разу не поинтересовался своей.

— Дорогие Маргарита и Эдгар, — радостно провозгласил регистратор. — Обменяйтесь своими сердцами!

Руки Эдгара чуть дрожали, когда он принял в ладони стеклянное сердце Марго. Искристое, голубоватое и холодное, сердце походило на хрусталь. Эдгар счастливо улыбнулся, бережно уложил его на белую бархатную подушечку в шкатулку розового дерева и взглянул на Марго. В глазах цвета жжёного кофе горели тепло и радость. А миг спустя в руки Марго опустилось железное сердце. Тяжёлое и горячее, оно тускло поблёскивало серебром и ничуть не походило на её сердце, хрупкое и стеклянное. Марго вдруг с некоторым испугом поняла, что со всеми приготовлениями к церемонии она ни разу не задумалась о том, что она не только отдаёт своё сердце — она ещё и принимает на хранение чужое. И только сейчас осознала, что понятия не имеет, как о нём заботиться. Впрочем, это неважно. Главное, чтобы заботились о её сердце. В конце концов, это у неё оно хрупкое, стеклянное. А железному всё равно ничего не будет.

Некоторые перемены происходят резко и внезапно. Как гром среди ясного неба. Как снег на голову. А некоторые происходят медленно, исподволь, так, что их и не замечаешь. Как приход сумерек в долгие летние ночи. Как таяние льда на реке весной. Как старение. Казалось, ещё недавно из зеркала на тебя смотрела молодая девчонка, а сейчас из него глядит взрослая женщина. Откуда появились эти линии в уголках глаз? Откуда взялись морщинки на лбу? Смотришь на них — и растерянно думаешь: с чего же это всё началось? И, главное — как же я это не заметила?

Марго не заметила, когда в их жизни с Эдгаром всё пошло не так, не поняла, с чего началось. С обиженного молчания за ужином? С отказов пойти на праздник в гости к родителям? С резких высказываний о друзьях?

Поначалу не проходило и дня, чтобы Эдгар не открывал шкатулку из розового дерева, которую хранил на ночном столике возле кровати, и не доставал из него стеклянное сердце Марго. Он держал его в руках, глядел сквозь него на свет, вытирал мягкой тряпочкой пыль, а потом клал на белую бархатную подушечку и долго любовался тем, как играют прозрачные грани в свете зажжённых свечей. Но теперь шкатулка из розового дерева стояла на книжной полке в гостиной. Отполированная крышка покрылась пылью, бриллианты тяжёлого золотого замочка потускнели. Марго смотрела на неё — и не могла вспомнить, когда Эдгар открывал шкатулку в последний раз. Не могла даже вспомнить, когда он перенёс её сюда с ночного столика.

— Может, ты хоть иногда будешь её открывать? — недовольно заметила как-то раз Марго.

— Зачем? — устало спросил Эдгар.

— Как это зачем? — возмутилась Марго. — Да хоть за тем, чтобы хотя бы периодически стирать с сердца пыль. Разве это так сложно? Разве я многого прошу?

Эдгар уставился на неё, и Марго, кажется, впервые заметила, что в глазах цвета жжёного кофе больше нет того тепла, той радости, которые она видела на церемонии, проходившей в Канцелярии семейных записей. Зато в них было что-то вроде насмешки. «Много ли ты от меня просишь? — словно говорил его взгляд. — Нет. Всего лишь самый шикарный пентхаус, самую дорогую машину, самые редкие вина, самые эксклюзивные украшения, самые экзотические путешествия… Самую преданную любовь. Ведь ты — Маргарита. Ты — особенная, и жизни ты достойна тоже особенной, лучшей, чем у других».

— Твоё сердце лежит в шкатулке, целое, не разбитое, — сказал, наконец, Эдгар. — Что ещё тебе нужно?

На миг Марго замешкалась. И правда — её хрупкое стеклянное сердце не разбито. Чего ещё она хочет?

— Раньше ты постоянно им любовался, — обиженно протянула она. — Полировал грани, рассматривал на свет. А теперь? Когда ты вообще в последний раз его доставал?

— А когда ты в последний раз доставала моё? — вдруг спросил в ответ Эдгар. Мрачно посмотрел на Марго, плеснул в хрустальный бокал на два пальца коньяка и ушёл в соседнюю комнату.

А Марго стояла посреди гостиной и пыталась вспомнить, куда же она засунула шкатулку с его сердцем. Она помнила, что держала её подле себя на свадьбе, что первые пару недель та стояла на ночном столике с её стороны кровати, и что время от времени она доставала и с любопытством рассматривала тяжёлое, тёплое железное сердце, тускло поблёскивающее серебром, вертела его в руках и даже как-то раз специально уронила на пол — посмотреть, останется ли на железе хоть какая-то царапина. А потом… А потом она была слишком увлечена тем, что наблюдала, как Эдгар любовался её сердцем, как восхищался его гранями, как ловил им блики солнечного света и рассыпал его ворохом золотых искр по комнате. Новое, незнакомое чувство вины кольнуло Марго. Она не может вспомнить, куда засунула шкатулку с сердцем Эдгара!

Шкатулка из кедра со строгими лаконичными узорами на крышке обнаружилась на верхней полке в кладовке.

Стирая с неё пыль. Марго втихомолку посмеивалась над своим мимолётным раскаянием. Да, забыла она о сердце Эдгара — ну, и что? Что с ним будет? Оно ведь железное! Это её стеклянное сердце надо холить и лелеять, чтобы не разбить. Это его надо постоянно протирать от пыли, чтобы его грани ярко сверкали, это его надо поить солнечными лучами, чтобы холодное стекло согревалось. А за куском железа никакого ухода не нужно, на то оно и железо. Ключ к замку Марго нашла в рабочем столе. Открыла шкатулку — и непроизвольно ахнула. Железное сердце, когда-то тускло отливавшее серебром, покрылось густым слоем ржавчины.

На верхней полке кладовки обнаружилось кое-что ещё. Простая деревянная коробочка из клёна, оклеенная по бокам фольгой от шоколадных конфет, украшенная выложенным из разноцветных бусин именем «Маргарита» на крышке, выстеленная тонкой подарочной бумагой внутри, с красочными вырезками из журналов с картинками пальм и пляжей, гор и парусов, уютных домов и смеющихся детей. Когда-то эта шкатулка казалась Марго обычной дешёвой самоделкой. Почему же она не заметила тогда, с какой любовью были выложены мелкие бусины, складывающиеся к буквы её имени? Почему не увидела, что журнальные вырезки внутри — это то будущее, которое хотел подарить ей Егор?

Марго сидела на полу, прижимая к груди самодельную шкатулку, и по щекам у неё текли слёзы.

Искать Егора десять лет спустя — глупо. Марго прекрасно это понимала.

Но молчание в доме становилось всё гуще и гуще, на шкатулке розового дерева копилась пыль, и даже пушистая кошка Джесси пряталась под диваном. И Егор, наивный, восторженный, худой и нескладный Егор всё больше казался Марго ответом на все её проблемы. Что толку в красивой шкатулке, если сердце пылится в ней день за днём и не видит солнечного света? Пусть лучше оно лежит в самодельной шкатулке, лишь бы им любовались и восхищались каждый день. Марго легко нашла страницу Егора в информатории.

С фотографии на неё с улыбкой смотрел взрослый мужчина, из-за плеча которого с озорным видом выглядывал веснушчатый мальчишка с глазами Егора. Адрес для связи был указан прямо под фотографией. Руки Марго замерли над клавиатурой. Что она могла написать ему? Разве есть на свете слова, которые могут повернуть время вспять?

Тем вечером в доме случился скандал.

— Тебе на меня наплевать! — кричала Марго, и от её громкого голоса Джесси испуганно прижимала уши и шипела. — Неужели так тяжело хоть изредка доставать мое сердце из шкатулки?

— Да пожалуйста! — взвился в ответ Эдгар. Не возясь с ключом, просто сорвал золотой замочек, сломав нехитрый механизм, выхватил потускневшее стеклянное сердце Марго и с размаху бросил его на подушки дивана, спугнув сидевшую на них Джесси. — Ну, что, довольна?

— Нет!

— Я же сделал, что ты хотела! Чего тебе ещё от меня надо?

Марго пыталась найти слова. Она хотела, чтобы он доставал её сердце из шкатулки по своему желанию, а не её просьбе. Она хотела, чтобы он снова полировал стеклянные грани, снова подставлял его под солнечные лучи и любовался игрой света, и чтобы в его глазах цвета жжёного кофе снова была теплота.

— Я хочу, чтобы было как раньше, — пробормотала, наконец, она.

— Как раньше? — переспросил Эдгар. — То есть я буду каждый день любоваться твоим стеклянным сердцем, а будешь милостиво позволять мне это делать. А потом закатишь скандал, когда я попрошу тебя сходить на рождество к твоим родителям. Или прогонишь моих друзей. Нет, дорогая моя Маргарита! Ты почему-то возомнила себя особенной, решила, что ты лучше других, и что все обязаны тебе поклоняться. Но это так не работает! Чтобы что-то получать, надо что-то отдавать!

— А что я тебе отдавала раньше? — очень тихим голосом спросила Марго, — Ну, тогда, когда всё было по-другому?

— Ничего.

— Тогда почему же… Если я и тогда ничего тебе не давала, почему ты отдавал мне?

— Потому что любил, — буркнул Эдгар.

«А сейчас?» — хотела спросить Марго.

Но не спросила.

Побоялась услышать ответ.

На следующий вечер Марго демонстративно поставила кедровую шкатулку на журнальный столик и, убедившись, что Эдгар это заметил, вынула железное сердце. Пальцы немедленно испачкало рыжей трухой. Марго попыталась стереть ржавчину. Та мелкой крошкой сыпалась на стол, но отливающая серебром поверхность так и не показалась. Эдгар молча поднялся и вышел из комнаты. Рассерженная Марго бросила ржавое сердце обратно в шкатулку и в сердцах хлопнула крышкой.

Не в силах оставаться в душной, тяжёлой атмосфере дома, Марго ушла ночевать к своей давней подруге Вике. Сидя на плюшевом диване в маленькой гостиной, Марго всё говорила и говорила, выплёскивая накопившееся разочарование и возмущение. Она не сразу заметила, что внимательно слушавшая её Вика держала в руках железное сердце и протирала его кусочком войлока.

— Зачем ты его полируешь? — спросила она. — Игоря сейчас нет дома, он всё равно не увидит.

— Так я же делаю это не для того, чтобы он увидел, — мягко усмехнулась подруга. — Я делаю это потому, что мне приятно.

— А он?

Вместо ответа Вика поднялась и вышла из гостиной, а вскоре вернулась со шкатулкой в руках. Внутри шкатулки лежало стеклянное сердце и сверкало так ярко, как никогда не сверкало сердце Марго. На церемонии в Канцелярии семейных записей сердце Марго походило на хрусталь. Сердце её подруги казалось бриллиантом. Марго тихо вздохнула. И только потом обратила внимание на шкатулку. Она была из толстой книги с потёртым корешком, старинным тиснением на обложке и почти облезшей позолотой.

— Это здесь он хранит твоё сердце? — изумилась Марго.

— Мы обменялись сердцами, когда были ещё совсем молодыми, — мечтательно улыбнулась Вика. — У Игоря не было денег на красивую шкатулку, и он сделал эту из книги, которую мы оба очень любили читать.

— Да, но теперь-то он хорошо зарабатывает, мог бы… — начала было Марго — и замолчала. Совсем недавно она бы только пренебрежительно фыркнула. Но сейчас Марго вспомнила шкатулку из клёна, оклеенную фольгой и бусинами, и поняла, почему подруге так дорога самодельная шкатулка из старой книги.

— Это ты мою ещё не видела, — усмехнулась Вика и снова ушла.

Когда она вернулась, в руках у нее была блестящая узорная шкатулка, сделанная, как оказалось при более близком осмотре, из сухих макарон и покрытая серебристым лаком.

— У меня, как ты понимаешь, тоже не было денег на приличную шкатулку, когда мы решили обменяться сердцами, — с улыбкой пояснила Вика. — Потому я набрала фигурных макарон самых разных видов — ротини, анелли, фарфалле, и, конечно, руоте — и начала клеить… Сейчас некоторые макаронины трескаются и ломаются — ведь только лет прошло! Я уже не раз предлагала Игорю купить новую шкатулку для его сердца, но он отказывается. Вот и приходится время от времени доставать пакет с руоте и фарфалле — и подклеивать.

Вика осторожно положила тяжёлое железное сердце в макаронную шкатулку, и Марго увидела, что отполированное сердце блестело словно зеркало. Сердце Эдгара никогда таким не было. И теперь, наверное, уже и не станет — слишком сильно его обглодала ржавчина.

Марго взялась за оттирание сердца Эдгара. В первую очередь потому, что её задело увиденное у Вики. Она — Маргарита, она — особенная, а, значит, всё, что у неё есть, должно быть особенным. Лучше, чем у других. В том числе и сердце её мужа.

Ржавчина оказалась упорной. Она не поддавалась уксусу и соде, лайму, лимонному соку и соли, картофелю и хозяйственному мылу. Сколько Марго ни тёрла, металлическая поверхность так и не показывалась. В некоторые моменты ее даже охватывал страх — а вдруг ржавчина проела всё железо? Сдалась ржавчина перед шипучей газировкой. Перепробовав все другие методы, отчаявшаяся Марго решилась на этот необычный способ и залила железное сердце сладким коричневатым напитком из красной жестяной баночки. Наутро, достав сердце из газировки, она увидела, наконец, проблески металла.

Поначалу Марго чистила сердце только тогда, когда Эдгар был дома — вот, мол, смотри! — но вскоре перестала подгадывать к его приходу. И не только из-за сказанных Викой слов о том, что она полирует сердце не для того, чтобы увидел Игорь, а потому, что ей это приятно. Марго охватил настоящий азарт: отчистить сердце от ржавчины стало дня неё своего рода делом принципа. Когда Марго, наконец, стёрла почти всю ржавчину, она внимательно осмотрела сердце Эдгара. На тусклом куске железа не было и намёка на серебристый блеск, не говоря уж о зеркальном сверкании; из-за долго поедавшей его ржавчины кое-где сердце деформировалось. И ещё — оно было абсолютно холодным. А ведь Марго хорошо помнила, как горячило оно ей руки на церемонии в Канцелярии семейных дел.

В ход пошли шлифовальные диски, алмазная паста, сурик, гладила и прочие средства полировки. Пушистая Джесси крутилась рядом, тыкалась усатой мордочкой в руки, с любопытством принюхивалась.

День проходил за днём. Марго перестала обращать внимание на густое молчание в доме, беспрестанно думать о том, что её стеклянное сердце так и пылится в дорогой шкатулке из розового дерева, и гадать, захочет ли Эдгар когда-нибудь снова его достать. Марго шлифовала и полировала, и со временем сердце наконец начало приобретать тусклый серебристый отблеск.

Однако теперь Марго этого было мало. Железное сердце не сверкало как зеркало и, самое главное, оставалось холодным. И потому она продолжала полировать.

Долгими вечерами, сидя на ковре у камина возле выключенного телевизора, с мурлычущей Джесси под боком, она натирала железное сердце войлоком. А когда уставала, то просто держала его в руках, пытаясь согреть своим теплом. Однако стоило выпустить сердце из рук — и оно снова становилось холодным.

Как-то раз тёмным зимним вечером Марго, как обычно, сидела на ковре у камина и полировала железное сердце. За окном мягко падал снег, в тишине гостиной потрескивали горевшие дрова. В доме было темно, тепло, и уютно, и Марго незаметно задремала, выпустив сердце из рук. Её разбудил не звук и не свет, а ощущение чьего-то присутствия. Чуть приоткрыв глаза, Марго оглядела гостиную и увидела, что подле камина на ковре сидел Эдгар, Рассматривая его из-под опущенных ресниц, Марго увидела в глазах цвета жжёного кофе тепло. Но, скорее всего, это были просто отблески камина. Марго не сразу заметила, что подле Эдгара стояла шкатулка из розового дерева, а в руках он держал потускневшее стеклянное сердце и осторожно протирал его от пыли мягкой тряпочкой. С каждым движение стекло становилось всё прозрачнее и ярче. Марго вдруг почувствовала что-то тёплое у себя под боком.

«Джесси», — подумала она и протянула руку погладить кошку. Вместо пушистого меха рука нащупала металл.

Потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы Марго поняла, что это — железное сердце Эдгара, которое она выпустила из рук, когда задремала. Сердце было горячим. Вскинув голову, Марго увидела, что Эдгар смотрит на неё и улыбается. В глазах цвета жжёного кофе светилось тепло, и теперь Марго точно знала, что это не отблески камина.

Уйти красиво

Сказка для детей изрядного возраста

дравствуйте. Меня зовут Никита Огоньков. Мне пятнадцать лет, хотя наверняка сказать не могу. Кажется, пятнадцать. Или шестнадцать. Как вы уже догадались, я — нелегал. Точнее, был им ещё вчера вечером. Нет, не думайте, меня не поймали. Я пришёл сам. И вообще — ловят больше тех, кто рискнул скрываться от утилизации. Среди нелегалов таких очень мало. Утилизация отыскивает их быстро — ведь о них остаются сведения в системе. Ну а даже если им удаётся скрываться, долго это не длится — через несколько лет внешность их всё равно выдаёт. Другое дело с теми, кто уже родился вне закона. Нас в системе нет.

Думаю, все вы прекрасно знаете, что женщина, которой осталось меньше девятнадцати лет до срока, не имеет права заводить детей — чтобы несовершеннолетние дети не оставались сиротами. Но некоторые всё равно их заводят, ясное дело — втайне.

Так вот и появляются такие, как я. Нелегалы.

Грубо говоря, нас вроде бы и не существует. У нас нет никаких документов, а значит — и никаких прав. Ни на что. Включая право на жизнекарту. Ну а если нет прав, значит, не может быть и обязанностей. Например, нам в почтовый ящик никогда не кинут повестку из центра утилизации. Впрочем, почтового ящика у нас тоже нет — ведь для этого нужен свой дом.

Вы, наверное, задаётесь вопросом: как я оказался здесь, в самом дорогом, самом престижном центре утилизации «Уйди красиво»? Это долгая история. И начну я рассказ с ответа на вопрос «для чего».

Мне не нужно шикарных развлечений на последние два часа жизни. Меня не интересуют девушки, тропический пляж, выпивка, прогулки на гидрофлаере или суборбитальном челноке и всякая прочая дорогостоящая экзотическая дребедень. Конечно, я понимаю, что «Уйди красиво» именно на этом и делает основной бизнес, но… Пусть этим наслаждаются другие. Этим и дурацким желанием хоть на пару часов прославиться перед смертью — появиться в прямом эфире перед всей страной. Можно подумать, что сам акт утилизации здесь, в «Уйди красиво», отличается от процедуры обычного муниципального центра. Ха! Вкалывают ведь что тут, что там одно и то же. Только там — бесплатно, хотя и не в такой шикарной обстановке. Но какая разница, где умирать?

Так вот. Я здесь потому, что только «Уйди красиво» транслирует последние часы своих состоятельных клиентов в прямой эфир. Все их причуды. И моя причуда — чтобы вы послушали историю сироты-нелегала, за которую он заплатил двумя годами жизни.

— Ну и мутота… — мрачно протянул режиссёр.

— Что делать-то будем? Это же полный провал! А парень — идиот! Такие деньги заплатил за два часа потрепаться перед камерой? Через пять минут зрители просто переключатся на другой канал, и… Катастрофа! Надо что-нибудь срочно придумать! — ассистент суетливо заметался по студии.

— Да успокойся ты, не мельтеши, — устало отозвался режиссёр. — Ну да, упадут у нас рейтинги. Так ведь это только на сегодня. Зато завтра намечается кое-что поинтереснее — клиент выпрыгнет из самолёта с большой высоты. И без парашюта. Свободным полёт перед смертью — каково? Инъекция сработает, когда останется сто метров до поверхности. А может, и не сработает…

— Так это завтра. А сегодня что делать? На рейтинги, на рейтинги-то поглядите! — продолжал причитать ассистент.

— Рекламой окупим, — отмахнулся режиссёр. — Чёрт с ним, с рейтингом. Не смертельно. Прогоним дополнительные ролики, получим больше денег. Кстати, давай-ка прямо сейчас первый блок и запустим.

— А пацан?

— Да пусть треплется. Никто и не заметит. Кому интересно про его несчастное детство слушать…

…Наверное, Игорь меня на свалке заприметил. Он частенько туда со строек мусор на грузовике привозил. Не знаю, почему именно меня забрал — ведь нас там человек восемь работало. Да, да, находятся и такие, кто даёт нелегалам работу. Ещё бы — ведь нам можно платить в два, а то и в три раза меньше. А можно и вообще не платить — жаловаться никто не будет. На последнем моём месте работы, например, вообще никогда не платили. Мы сортировали и разносили по расщепителям мусор, а нам за это разрешали оставлять себе всё, что захотим. На свалке той мы кормились, одевались и ночевали. На зиму нам даже несколько пустых контейнеров оставляли, чтоб мы в мороз жить там могли. Если кому что-то не нравилось — ответ один: гуляй на все четыре стороны, за твоё место пять нелегалов драться будет. Что, впрочем, и случалось частенько.

Как-то раз одного паренька подкараулил здоровый бугай, избил чуть не насмерть и остался вместо него. Паренёк тот потом приходил, пытался жаловаться — да все без толку. Хозяева, пока он не явился, подмены даже и не заметили — они нас, кажется, и не различали. И кто из нелегалов на свалке работает — им тоже было всё равно, лишь бы мусор в срок сортировали.

Бывали и такие, кто пробовал возмущаться. Ответ был всегда один: «Хочешь, чтоб я вызвал утилизацию?» А этого никто не хочет. Хоть и не живёшь вовсе, а выживаешь, как дикое зверьё какое — прячешься ото всех на свете, боишься оказаться не в то время не в том месте, мёрзнешь и голодаешь, всегда молчишь и всё терпишь…

В общем, тем вечером, когда Игорь меня к себе привёл, я просто ошалел. Я в доме-то жилом не был с тех пор, как мать умерла. Только в окошки иногда заглядывал и представлял, как это — жить там, внутри. На улице, как сейчас помню, морозец такой уже крепкий по вечерам стоял. Оно и понятно — середина ноября ведь. А в доме так тепло! И едой пахнет. В прихожей нас встретила Астра. Мне сразу показалось, что она чем-то на маму мою похожа, хоть маму я и не помню совсем — только фотографию на могиле пару раз видел, когда на кладбище удавалось проскользнуть.

Астра сначала на Игоря посмотрела, вопросительно так, а потом — на меня. Спросила:

— Голодный?

А я и ответить не смог — комок в горле. Вроде, я ей кивнул. А может, и нет. Мне тогда было очень неловко — вокруг всё такое чистенькое, аккуратное, а я — такой грязный, ободранный, да ещё, хоть сам давно принюхался, но ведь знаю, что помойкой воняю. А Астра даже и не поморщилась.

Прошёл я вслед за Игорем на кухню, меня усадили за стол, налили полную тарелку щей и отрезали огромный ломоть хлеба. Я в жизни ничего вкуснее не ел! Моя тарелка опустела ещё до того, как Игорь успел проглотить первую ложку. И мне тут же налили добавки. Я ел, Игорь ел, а Астра сидела и молча смотрела на нас.

Покушал я, поблагодарил их и собрался было обратно на свалку. И вот тут-то Игорь меня окончательно ошарашил: оставайся, говорит. Я его даже и не понял. Никто в своём уме не приютит нелегала. Даже не накормит — уже за одно это поплатиться можно, сами понимаете. Да как! Большинство рассудит, что кусок хлеба, отданный нелегалу, не стоит сокращения своей жизни на десять лет. И уж тем более не стоит он двадцати лет жизни своих детей, и тридцати — внуков. Эффективный механизм, ничего не скажешь…

Игорь с Астрой, кажется, догадались, о чём я думаю. Астра как-то странно улыбнулась, сказала, что мне не стоит беспокоиться, и позвала за собой. Провела в соседнюю комнату, в зал. Там несколько человек смотрели телевизор. Вывела она меня на самую середину и сказала:

— Знакомьтесь, у нас пополнение. Это — Никита.

Я оглядел незнакомые лица, а сам всё раздумывал, как бы поскорее удрать: мне очень не хотелось, чтобы эти замечательные люди расплачивались за свою доброту годами жизни. И тут, я увидел, что в дальнем углу зала, в полумраке в кресле сидит старик. Кажется, я в жизни не удивлялся столько раз, сколько в тот день. Вы когда-нибудь стариков видели? Настоящих, а не в кино?

Это был отец Астры, Павел Семёнович. Уже потом я узнал, что ему шестьдесят семь. Ну а то, что он — нелегал, я понял сразу. Разумеется, а как же ещё? Ведь только самые большие шишки доживают до шестидесяти. Да и про это я знал лишь понаслышке, а вживую редко встречал кого-то старше пятидесяти. И ещё я начал смутно догадываться, что имела в виду Астра, когда велела мне не беспокоиться.

— Ну, — потёр руки режиссёр, — пора делать деньги.

— А не рано? — засомневался ассистент.

— Какое там! Мы сейчас растеряем остатки аудитории. Ажиотажа по поводу этого монолога ожидать вряд ли стоит, — пренебрежительно скривился режиссёр. — То ли дело было, когда к нам бывший премьер заявился. Помнишь?

— Я здесь тогда не работал, но передачу ту смотрел! Мне кажется, не было таких, кто её пропустил. Он сначала шикарную оргию устроил, да? А когда навеселился, решил подгадить на прощанье бывшим партнёрам и такого про них нарассказал! Обо всяких тёмных делишках, о махинациях. Имена называл. Оторвался мужик напоследок, нечего сказать. А голов, голов-то в правительстве сколько полетело потом…

— Ты рекламу запускай давай, — напомнил режиссер.

…Так что к концу вечера я знал историю каждого из них. А потом рассказал свою. Поначалу шло туго — я ни разу в жизни этим не делился. Не потому, что не хотел — просто не с кем было. А тут меня так внимательно слушали и хотя и молчали, но я чувствовал, как они мне сопереживают. Я говорил и говорил, и начинал постепенно осознавать, как мне повезло. Повезло так, как редко кому везёт…

Те, кто самодовольно считает, что у них есть всё, не правы. В их жизни нет самого главного — таких хороших людей, с которыми встретился я. Их ведь почти не осталось — тех, кого волнует еще что-то помимо самих себя. Искренне неравнодушных к чужим проблемам, сочувствующих и сопереживающих бедам других, готовых помочь — и при этом совершенно бескорыстно. Я раньше думал, что их и нет вовсе — так, выдумка, вроде детской сказки. Собственно, я был в этом абсолютно уверен. Пока судьба меня не свела с Игорем, Астрой и людьми, которых они пустили в свой дом…

Мне освободили крохотную кладовку на первом этаже и поставили кровать. Пожалуй, никакие дворцовые покои не могли бы поразить меня больше, чем этот крохотный тёплый и тёмный закуток. Я долго ворочался той ночью, не мог заснуть. Всё пытался осознать, что это — взаправду.

Раньше, бывало, иногда злился — думал о том, что судьба ко мне не очень-то справедлива. Была б она по-настоящему честной, я б не прятался ото всех на свете, не мотался бы по пустырям и не шарился по помойкам. Жил бы как нормальные люди — в чистой тёплой квартире, с мамой и папой, ходил бы в школу, не голодал бы и, наверное, даже не работал бы лет до четырнадцати. А так…

Еще я часто, очень часто спрашивал себя: зачем меня всё-таки родила на свет мама? Она ведь знала, что её срок подходит через восемь лет, и я остаюсь один на всём свете. Почему она так сделала? Понимала ли, на какую жизнь обрекает меня?

Представляла ли, каково это — быть нелегалом? Или она думала, как полагают некоторые наивные люди, что это невероятно здорово — жить без ограничения срока?

Не скажу, что я копил обиду на судьбу или на маму — ничего ведь не изменишь. Копить не копил, но всё равно считал, что мир устроен несправедливо. Так что какой бы заразой ни была судьба, она компенсировала мне — и я считаю, с лихвой — всё, когда подарила мне семью. Настоящую, о которой я даже и не мечтал. Собственно, я и мечтать-то не умел до недавнего времени…

— Он что, и правда все два часа трепаться собирается? — возмущённо воскликнул ассистент.

— Похоже… — сонно ответил режиссёр; он задремал, и вопрос ассистента разбудил его.

— Давайте я пошлю к нему кого-нибудь. Да хоть тех же девочек — вон у нас какая группа наготове. На выбор — любого возраста и внешности.

— Девочек? — с сомнением спросил режиссёр. — Не думаю я, что его это проймёт. Погляди на его серьёзную рожу.

— Может, попробуем? А иначе установим рекордно низкий рейтинг. Как, кстати, он у нас? — ассистент вызвал голографическую проекцию экрана.

— Хм, — протянул он, — как ни странно, рейтинг еще не нулевой. Полагаю, остались самые стойкие зрители. Наверное, просто считают, что это — затянувшееся вступление. Ждут, небось, что оно скоро закончится, и начнётся что-нибудь эдакое…

— Ясно, — вздохнул режиссёр; было видно, что он уже смирился и решил больше не переживать по поводу рейтингов. — Давай рекламный блок.

…После свалки эта работа казалась мне праздником. В тепле, в чистоте. Я и представить не мог, что так бывает.

Меня искренне забавляла озабоченность Астры. Она считала, что мыть по ночам полы в супермаркетах слишком тяжело. Даже как-то предложила мне бросить, подождать, пока не появится что-то получше.

— Не брошу я. Что, на шее, что ли, у вас сидеть буду? Мне такая работа не в тягость. Ты не представляешь, где мне только ни приходилось вкалывать. И потом, для нелегала вряд ли найдётся что-то лучше, — говорил я ей.

Она вздыхала и продолжала сокрушаться. А мне было чудно — отродясь меня никто не жалел. Я и не догадывался, как это, оказывается, приятно.

В доме работали все, кроме Павла Семёновича. Оно и понятно — ему на улицу нельзя было высовываться. Стоит кому его только увидеть, и сразу станет ясно, что он — нелегал. А охотники за дармовыми деньгами всегда найдутся — пусть и немного утилизация платит за такую информацию, но всё равно достаточно, чтобы кое-кого соблазнить.

Игорь был водителем грузовика, хотя Астра рассказывала, что он выучился на инженера. Он выбрал очень перспективную специализацию — что-то там связанное с космической аппаратурой, Но у нашей страны, как всегда, не хватало финансов на такие исследования, потому и рабочих мест не нашлось. Слышал я, что изыщи государство средства лет двадцать назад, нам бы перепал жирный кусок Луны с залежами сырья, и жили бы мы себе припеваючи. Или, на худой конец, окажись Игорь в другой стране, он получал бы огромные деньги. А вместо этого он целыми днями разъезжал по стройкам, развозил песок, кирпичи и арматуру, забирал мусор.

Астра работала бухгалтером в небольшой конторе. Я про вузы, само собой, мало что знаю, но, кажется, она окончила какую-то очень серьёзную финансовую академию. И насколько я понял, бухгалтер — тоже далеко не лучший вариант для специалиста вроде неё. Когда я об этом спросил, она только улыбнулась и ответила, что всё не так плохо — некоторые её однокурсники вообще работают продавцами.

Тётя Света раньше была учительницей в школе, но когда сошлась с дядей Колей, то бросила работу и устроилась нянечкой в детский сад. Не от хорошей жизни, понятно, а чтоб замести следы — чтоб никто из прежних знакомых не узнал о её связи с нелегалом. Я долго удивлялся, как она решилась на такой риск. А потом понял: у неё никого на свете нет — ни родителей, ни мужа, ни детей. А ведь одиночество — это очень страшно. И когда находится вдруг родная душа, такой человек с радостью пойдёт на любую жертву, чтоб наконец-то наполнить радостью и теплом пустые бессмысленные дни. Пусть даже и под угрозой жизни. Пусть и всего лишь на время.

Наташка, дяди Колина дочка — тоже без жизнекарты, и тоже работает. Тётя Света, правда, очень не хотела, чтоб девочка на тяжёлой работе убивалась. Она к Наташке вообще как к дочери относилась — заботилась, помогала, учила.

Я старался как можно чаще приходить на уроки тёти Светы — уж очень мне интересно было. Но получалось не всегда — я ведь на работу уходил по вечерам, а Наташка как раз в это время только возвращалась. Тётя Света пристроила её в одну многодетную семью смотреть за детьми. Те не бедствовали, но и не сказать, чтоб богато жили. Оба целыми днями работали. Детей оставить не на кого. Садик сразу на шестерых детей — слишком дорого, услуги профессиональной няни — и подавно. Наташка их вполне устраивала, а то, что она нелегал, им даже и лучше. Во-первых, платить можно в три раза меньше. А во-вторых, она очень серьёзная и ответственная, хоть ей всего тринадцать. Дети-нелегалы взрослеют куда быстрее своих благополучных сверстников. Не от хорошей, понятно, жизни. Так что Наташка в жизни повидала побольше, чем иные тридцатилетние.

Что до дяди Коли, Санька, а потом и меня — нам крупно повезло. С точки зрения нелегалов, конечно. Какой-то предприимчивый малый в своё время смекнул, как нас можно с выгодой использовать. Заключил контракт на уборку нескольких сетей магазинов, нанял своих приятелей уборщиками — на бумаге. А вместо них работали мы, нелегалы. Зарплату начисляли его друзьям, а те делились с ним и с нами. Хозяина это устраивало — ему-то всё равно, лишь бы выгода была. Работников его — тоже: они получали зарплату ни за что. Ну а у нас не было выбора. Мы и так пристроились лучше многих.

Дядя Коля работал на этого дельца восемь лет. По ночам, без выходных, без праздников. Санёк раньше мыл посуду в ресторане. Но хозяин там вообще гад оказался — не платил частенько и постоянно утилизацией грозил. Так что Санька с радостью ушёл драить полы, когда его дядя Коля позвал, и до сих пор не нарадуется.

— Как там рейтинги?

— Растут, — удивлённо ответил ассистент. — И стабильно растут.

— Надо же… — режиссёр задумался.

Ассистент снова запустил рекламу.

…Мы все старательно вкалывали, хватались за любую возможность подработки — все хотели в меру своих возможностей помочь Астре с Игорем. И вовсе не для того, чтобы были деньги на продукты, коммунальные услуги и разную нужную мелочь, хотя, конечно, и для этого тоже. Но больше всего нам хотелось сделать что-то хорошее для ребят. Не из-за крыши над головой, нет. Из-за того, что у них мы, по-своему уставшие от трудностей и разочарований, измученные одиночеством и равнодушием, нашли семью. Настоящую семью. Не могу даже описать вам словами, как я это ценил. Я помнил об этом каждый миг, и меня просто распирало от счастья.

Будь я верующим, наверное, я бы ходил в церковь и благодарил бога. Но я в него не верю — даже сейчас. Если я на кого и молился, так это на Астру с Игорем, И вообще, по-моему, верят в высшие силы или те, кому надо свалить на кого-то все свои беды, или те, кто надеется на чудеса, которые волшебным образом разрешат все проблемы. Да только ведь не кто-то там, наверху, делает мир таким, какой он есть. Это делаем мы сами. И выходит у нас поганенько, скажу я вам.

Конечно, многие думают, что смысла нет — ну что может изменить в целом мире один человек?

В мире-то, может, и ничего, а вот в нескольких судьбах — вполне. Игорь с Астрой круто изменили судьбу шестерых людей. И если вы считаете, что этого мало — вы мало что смыслите в жизни.

Словом, жизнь была просто прекрасной. Ничего большего я и пожелать не мог — у меня всё было. Всё. Даже Брюшко жил вместе со мной.

Ах, да, про Брюшко-то я вам и не рассказывал…

Незадолго до того, как меня отыскал Игорь, на свалку приблудился котёнок — страшненький, испуганный и тощий. Дичился всего, и даже когда я с ним объедками делился, сначала не ел — ждал, когда отойду. Через пару недель он ко мне привык, еду из рук брать стал. Лопал жадно, давясь — наверное, боялся, что отберу обратно.

— Самому жрачки не хватает, а ты ещё с кошаком делишься. Совсем без мозгов! Давно бы взял да зажарил его. Ты когда последний раз мясцо пробовал? — потешались надо мной на свалке. Впрочем, они надо мной и раньше смеялись, ещё с тех пор, как я нашёл среди мусора выброшенные книги — целую библиотеку. Читал я их запоем — и потому что нравилось, и потому что за печатными страницами пусть хоть ненадолго, пусть и не по-настоящему, но пропадала свалка, и исчезал вечный страх.

Так что на насмешки я не обращал внимания. Поздно ночью после сортировки мусора я шёл в самый дальний угол свалки и там поджидал котёнка. Он всегда прибегал. Сначала опасливо показывался из-за какого-нибудь контейнера, а потом, удостоверившись, что это я, подходил и принимался мяукать. Я кормил его с рук и тихонько с ним разговаривал. Прозвал его Брюшком.

Наверное, в глубине души у каждого есть потребность кого-то любить и о ком-то заботиться. У меня она оказалась такой сильной — я сам не ожидал. Уж очень не хотелось мне становиться таким же зверьём, как те, кто меня окружал. А для этого просто необходимо отдавать хоть немного ласки и получать в ответ хоть каплю нежности. Пусть даже это всего лишь мурлыканье тощего котёнка.

С самого первого дня я выносил из дома мусор. На улице выбирал объедки для котёнка и по вечерам ходил на свалку. Брюшко радовался моему приходу, а я чувствовал себя виноватым — за то, что сам ушёл, а его бросил. И перед Астрой с Игорем было неловко — вроде как тайком выношу что-то из их дома.

Не знаю, как уж они прознали про Брюшко. Думаю, может, Игорь меня заметил — он же по-прежнему со строек на свалку ездил. Короче, как-то вечером, недели через две после моего переезда, Астра подошла ко мне и сказала:

— Приноси своего котёнка.

Не помню, когда плакал в последний раз. Наверное, в самом раннем детстве. Но когда услышал эти её слова, честное слово, думал, разревусь как маленький.

Так что не жизнь это была, а сказка. И длилось это счастье чуть больше года.

Но, знаете, есть такие люди, для которых нет ничего святого. И они, к сожалению, непременно появляются на пути каждого. Так случилось и с нами.

Видимо, кто-то из знакомых и незнакомых легалов-нелегалов где-то кому-то рассказывал об Игоре с Астрой, о нас обо всех. И, вполне возможно, сделал это совершенно искренне, без задней мысли. И это услышал как раз такой — тьфу, даже человеком его назвать не могу… И пришла в наш дом беда.

— Кхе, — вежливо намекнул ассистент.

— Да? — режиссёр оторвался от экрана.

— Рекламу давно пора пускать.

— Пора? — удивился режиссёр. — Ладно, только давай побыстрее. И покороче — мы ведь уже сунули лишние ролики, так что этот блок урежь.

— Вы же сами говорили: деньги, — растерялся ассистент.

— Ну… — режиссёр смутился, замолк, с преувеличенным вниманием глядя на экран, где замелькали яркие картинки надоевших стиральных порошков и кухонных роботов.

— Да? — решил переспросить ассистент, подождав несколько минут.

Режиссёр, промолчав ещё какое-то время, спросил:

— Как рейтинги?

— Секундочку… — с готовностью отозвался ассистент и поколдовал над клавиатурой. — Ого! — вдруг воскликнул он. — Ещё чуть-чуть, и дотянем до нормы!

— Давай-ка закругляйся с рекламой, — оборвал его режиссёр. — И знаешь что? Ролик футуристской межконтинентальной церкви попридержи, он целых две с половиной минуты идёт. — Заметил изумлённо вытаращенные глаза ассистента и пояснил: — Скажу тебе по секрету, религиозные конфессии нам, вообще не платят, нас государство заставляет крутить их ролики. Так что благотворительностью займёмся в другой раз. Ну же, шевелись, и так уже вон сколько пропустили!

…Таких денег нам вовек было не собрать. Даже если всё продать, вплоть до дома. И потом, мы побаивались, что это будет не выход. Ну, откупимся мы от него раз. Так он потом опять заявится, снова шантажировать будет. Ещё больше захочет. Но выбора у нас так и так не оставалось. Да и не имело смысла загадывать на будущее, когда надо решать срочную проблему. Весь день мы отчаянно размышляли, где бы раздобыть денег. Ближе к вечеру нас придавила препоганое состояние полной безнадёжности…

И тут грянул гром — по новостям объявили об амнистии.

То, что амнистируют ещё не родившееся третье поколение, нас не взволновало — куда больше нас озаботило то, что система готова была принять нелегалов. Когда мы об этом услышали, то просто замерли на своих местах, потеряв дар речи, и даже старались не смотреть друг на друга. И особенно — на Астру с Игорем. Наверное, именно поэтому никто, кроме меня, и не заметил, что Астра не просто побледнела, а прямо-таки побелела. Отыскала взглядом Игоря, и столько было непонятной мне боли в её глазах, что у меня сердце защемило. Что до остальных… Могу поспорить на что угодно — каждый в тот миг подумал о том же, о чем и я. Государство гарантирует любому нелегалу восстановление в системе со всеми правами и выдачу жизнекарты. Сроком не менее чем на год и не более, чем на десять лет. То есть любому из нас можно заявиться в центр утилизации, получить несколько лет жизни, продать часть и — вот они, искомые деньги. Только… Какой бы трудной ни была наша жизнь, расставаться с ней желания не было. Одно дело — не знать, когда ты умрёшь, другое дело — вдруг выяснить, что осталось тебе, скажем, пять лет. Мы ведь, в отличие от всех остальных, не привыкли с рождения к мысли, что нам осталось ровно столько-то. И могу вас заверить, несмотря ни на что, никто не горел желанием что-либо менять для себя. Да — очень заманчиво наконец-то зажить по-человечески, не пугаясь каждой тени. Но вот цена…

Так мы и разошлись по своим углам — в куда большем смятении, чем до этого. Полагаю, никто не спал той ночью — размышлял, что делать. Наверное, готовился про себя к визиту в центр утилизации. За себя точно могу сказать — я готовился. Вернулся с работы очень ранним утром и решил, что непременно пойду. Сразу же, пока кто-нибудь другой не собрался. Мне-то должны дать все десять лет — я ведь несовершеннолетний. А вот дяде Коле вполне могут выделить всего год. Скажут, что раз ему за сорок, то и нечего на него тратиться. С них станется.

Я не успел…

На кухне плакала Астра — навзрыд. У меня сердце ушло в пятки — я сразу понял, что случилось что-то страшное. Подошёл к ней тихонько, уже собрался было спросить, что произошло, и тут увидел на столе пухлый конверт, из которого выглядывали уголки банковских чеков и жизнекарта. С фотографией её отца. И остатка на ней значилось всего два дня.

Павел Семёнович, Павел Семёнович… Он ведь сильно, очень сильно переживал, что ничем не может помочь дочке, что только отягощает ей жизнь. Что он совсем бесполезен. У Астры, когда она слышала такие слова, на глаза наворачивались слёзы. Она обнимала отца и говорила:

— Ну что ты такое выдумал? Какая обуза? Ты ж мой папка. Единственный родной человек. Я же тебя так люблю!

Эх, Павел Семёнович… Мысль о том, что уже ничего нельзя изменить, просто оглушила меня. Я обнял Астру. Она долго ещё плакала. А я гладил её по волосам, смотрел на мигающую жёлтыми цифрами жизнекарту и думал: как это нелепо, что у маленького пластикового прямоугольника столько власти над человеческой жизнью…

— Что такое? — возмутился режиссёр.

— Так ведь пора, — оправдывающимся голосом ответил ассистент.

— Ёлки… Но только не дольше двух минут. Выбираем самых крупных. Долой производителей мелкой бытовой техники и продуктов питания. Ставь рекламу пневмобилей, голографической компании и центра синтетических имплантантов. Всё. Ах, да, и нашей «Уйди красиво». А потом сразу же на прямую трансляцию, ясно?

…Той ночью выпал снег, и наутро город было не узнать. Белые улицы, чистые, свежие и притихшие. Морозный воздух принёс с собой отвратительный запах предвкушения новогодних праздников и неразлучного с ним ожидания если уж не Деда Мороза, то, по меньшей мере, шанса — шанса перевернуть страницу и начать всё заново…

Мерзкое ощущение для того, кто знает наверняка, что этого шанса не будет.

Мы все мялись в зале и не знали, куда девать глаза. Смотрели, как Павел Семёнович застёгивает пуговицы на старом пальто, как, бессильно привалившись к косяку двери, стоит Астра, как не отходит от неё ни на шаг Игорь.

— Ну что, — деланно бодрым голосом сообщил Павел Семёнович, — пора.

Растрёпанный мохеровый шарф неаккуратно выбивался из-под его воротника, оголяя шею. Астра медленно, на негнущихся ногах, подошла к нему, потянулась его поправить.

— Вот так, — сказала она, заправляя шарф поглубже, — А то вся шея голая. Простудишься.

— Не думаю, что мне стоит об этом беспокоиться, — усмехнулся Павел Семёнович.

— Ой, пап, ну зачем ты? — вдруг шмыгнула носом Астра. Всхлипнула. Потом уткнулась в плечо отца, крепко вцепилась в жесткий войлочный рукав пальто и отчаянно заревела.

— Пап, ну зачем, ну зачем ты это сделал? Мы бы что-нибудь непременно придумали, — всё повторяла она.

Павел Семёнович обнял её, принялся тихонько покачивать из стороны в сторону, будто баюкая, и приговаривал:

— Тихо, тихо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Не плачь, дочка, не надо плакать.

Постепенно Астра затихла. А он продолжал покачивать её и легонько гладить по растрёпанной голове.

Пожалуй, никогда в жизни мне не было так погано, как в то тихое утро, когда мы провожали в центр утилизации Павла Семёновича. Астра не отпускала рукав отца, а Игорь крепко держал с другой стороны её саму. Мы же шли позади. Молча. И все чувствовали себя виноватыми — в том, что это не один из нас сейчас на месте Астриного отца. Я клял себя последними словами — ведь мне бы дали десять лет! Продал бы я год — вот и деньги. И ещё девять осталось бы.

Я где-то давно слышал, что раньше, когда люди умирали сами, без утилизации, устраивали такую специальную церемонию — похороны. Собирались родные и близкие, приносили много цветов, отправлялись на кладбище, хоронили умершего и оплакивали его. Пока мы шли к центру утилизации, я подумал, что, наверное, именно так и выглядели раньше похоронные процессии. И ещё решил, что тогда им легче было: они хоронили уже умершего, а тут Астре придётся отпускать от себя живого ещё человека…

Я никогда раньше даже мимо центров утилизации не проходил. Полагаю, что и большинство из вас тоже стараются обходить их стороной. На меня они всегда действовали угнетающе: мне казалось, что, приближаясь к ним, как бы переступаешь некую черту и входишь в другой мир — страшный и безжалостный. Так оно и оказалось.

Унылое двухэтажное здание за высоченной стеной — серое, приземистое, без окон. По углам — караульные башни, на них — жерла лазерных установок. Распахнутые настежь тяжёлые металлические ворота, проход под прицелом камер… Сколько усилий мне пришлось приложить, чтобы заставить себя войти в тот двор! А там, знаете… там даже воздух наполнен унынием и горем — всё это меня просто придавило. Очень хотелось бежать оттуда без оглядки. Казалось, что бетонные стены, окружающие двор, сжимаются, а небо свинцовой плитой опускается на землю. Ну, вот объясните мне, почему все муниципальные центры утилизации так похожи на тюрьмы? Зачем нагнетать обстановку? И без того погано. Или это делается специально, чтобы подавить в зародыше саму мысль о сопротивлении? Я слышал, что когда только ввели ограничение срока жизни, на территориях утилизационных центров были случаи неповиновения, массовые беспорядки. Да ведь сколько времени-то прошло! Страхуются, что ли? И почему тогда этого не боятся коммерческие утилизационные центры? Далеко ходить не надо — тот же «Уйди красиво», где я сейчас нахожусь. Входишь — и будто в рай попадаешь: цветочки, ручеёчки, рыбки с птичками, всё стеклянное, зеркальное, прозрачное… Или просто тут охрану прячут лучше? Ну да ладно. На чем я остановился? Ах, да…

Несмотря на довольно ранний час, во дворе уже находилось немало людей. Клиентов от провожающих отличить удавалось не всегда — и те, и другие были смертельно бледны и заметно нервничали. Одних провожали родственники — обнимали, целовали, торопились сказать напоследок всё самое главное, самое важное. Другие стояли молча, глядя друг на друга, словно стараясь наглядеться на прощанье. Были и такие, что приходили одни. Но и они медлили, нерешительно топтались у входа, затравленно оглядывались вокруг, нервно курили…

Трудно вспоминать, как мы прощались с Павлом Семёновичем. Астра отчаянно вцепилась в него. Игорю пришлось буквально разжимать её пальцы. Она словно окаменела и долго-долго не отводила взгляда от железной двери, захлопнувшейся за отцом…

Неделя прошла как в тумане. А потом опять позвонил тот урод — как мы и боялись, потребовал ещё больше денег.

Тем вечером в зале Игорь встал перед всеми нами и серьёзно заявил:

— Только попробуйте кто-нибудь ещё сдаться утилизации. Всё равно деньгами от него не откупишься — он так и будет их тянуть. Проблему придётся решать по-другому. Так что давайте без глупостей, ладно?

А потом оставил меня, Саньку и дядю Колю и рассказал свой план. Незатейливый, но действенный.

— Слушайте, — жалобно протянул ассистент, — мы очень, просто очень задерживаем рекламу! Второй блок пропускаем…

— Да? — рассеянно пробормотал режиссёр, не отрываясь от экрана.

— Рекламу, говорю, задерживаем, — настойчиво повторил ассистент. — Влетит нам от спонсоров, разве нет? И от руководства телеканала…

— Угу… — отозвался режиссёр.

— Сергей Анатольевич! — буквально взмолился ассистент.

Тот, наконец, недовольно повернулся и спросил:

— Как рейтинг?

— Смотрите сами. Зашкаливает.

Режиссёр удовлетворённо покачал головой, глядя на небывалые цифры.

— Вот и ладно.

— Но… — попытался было возразить ассистент.

— Слушай, — прервал его режиссёр, — деньги деньгами… куда они от нас не денутся.? Не сегодня, так завтра… А вот такой рейтинг когда ещё будет!

Посмотрел на испуганное лицо ассистента. Да, молодой ещё, неопытный. Старается делать всё по инструкции. Не понимает, что на телевидении всё меняется каждую секунду, ничего нельзя запланировать заранее. Здесь — как в сёрфинге: чтобы оставаться на гребне волны, нужно быть гибче, уметь быстро реагировать, действовать по ситуации, не бояться отойти от заданной схемы. Ну, ничего — как раз сейчас начнёт учиться.

— Запускай, но чтоб не дольше минуты.

…В глубине души я почему-то не верил, что кто-то вообще откликнется. Наверное, просто давно привык к абсолютному человеческому равнодушию и думал, что вот и сейчас никто и не вспомнит, как помогали им ребята. Я ошибся. Они пришли. Почти все. Так что осуществить наш план в жизнь оказалось легче лёгкого.

Не скажу, что я горжусь тем, что мы сделали, но и не раскаиваюсь ничуть. Этот гад ничего другого и не заслуживал…

Постепенно жизнь стала налаживаться. Только вот Астра стала бледной тенью самой себя. Она словно погасла, в ней совсем не осталось прежней энергии и внутренней силы. Поток людей, приходивших выразить соболезнования, не иссякал несколько дней. Астра механически кивала в ответ на утешительные слова, но, кажется, не очень-то вслушивалась. Мы отчаянно надеялись, что сочувствие отогреет её, старались, как могли, отвлечь — каждый по-своему. Правда, ни у кого не выходило это лучше, чем у Игоря. Он вообще старался не отходить от неё ни на шаг. Взял на работе отпуск за свой счёт, А когда отпуск закончился, попросил, чтобы кто-то из нас постоянно находился рядом, и мы не оставляли её одну.

Мне доставалась утренняя смена — когда Астра собиралась на работу, я как раз возвращался со своей. Она уходила позже других — её контора открывалась в десять. Мы с ней пили чай, и я без умолку болтал обо всём подряд, пытался её разговорить. Поначалу выходило не очень. Астра или молча кивала, или односложно отвечала на вопросы. И только об Игоре говорила охотно и подолгу — в такие моменты она отвлекалась, голос её звучал нежно, а в глазах появлялся живой блеск. Тогда я смотрел на неё и понимал, как сильно повезло Игорю…

Как-то я спросил её, почему они не завели ребёнка. Астра долго молчала, и я уже проклял свой поганый язык. Подумал: вдруг у них не может быть детей, а тут я, дурак, со своим идиотским вопросом… когда ей без того плохо. Но она, помолчав, все-таки рассказала мне. И причина оказалась куда хуже, чем я предполагал.

Когда Астре было лет десять, утилизация прознала про связь её матери с отцом. Его, впрочем, они тогда не нашли, зато мать за связь с нелегалом приговорили к сокращению срока жизни.

— Понимаешь, Никит, я сама решила не заводить ребёнка. Ну, представь себе — выпадет ему пятьдесят или пусть даже пятьдесят пять лет. Минус штрафных тридцать — и остаётся всего ничего. Пожить не успеет. Игорь, конечно, согласился. У него, правда, срок жизни нормальный, да только вот отцов в расчёт не берут, сам знаешь. А теперь, — Астра болезненно поморщилась и грустно вздохнула, — объявили амнистию нерождённому третьему поколению. То есть, роди я ребёнка сейчас, государство закрыло бы глаза на «преступление» бабушки и не стало бы отнимать у него полжизни. Да только мне до срока осталось всего одиннадцать лет…

Астра снова замолчала. В глазах у неё появилась такая пронзительная тоска, что мне стало не по себе. За последние недели на её лице появились морщинки, и я, присмотревшись в ней, вдруг впервые осознал, что Астра — старше, чем мне всегда казалось. Наверное, на самом деле ей было где-то тридцать.

Я молча смотрел на неё и ждал, не скажет ли она что-то ещё. И через несколько минут она и впрямь снова заговорила — тихо, едва слышно:

— Я знаю, некоторые решаются на такой шаг — надеются, что вдруг когда-нибудь упадут цены, и можно будет прикупить себе несколько лишних лет. Всерьёз рассчитывают на Джек-Пот Лотереи Жизни, на счастливый случай. Но сам понимаешь — шанс мизерный, нереальный. Это всё равно, что надеяться на чудо. А ждать чуда, всерьёз рассчитывать не него — бессмысленно. С такими, как мы, чудес не случается — нам всё в жизни приходится зарабатывать тяжёлым трудом, вырывать у жадной судьбы каждую кроху. Вряд ли она расщедрится, чтобы подарить мне восемь лет. Игорь предлагал отдать свои, но ты же знаешь, что передачу лет будущим матерям за счёт отцов детей запретили. И подвергать своего ребёнка такому риску я не могу. Ведь я обреку его на страшную жизнь. Понимаешь?

Конечно, я понимал — мне ли не понять! Да и Астра куда лучше других представляла, какая жизнь ждёт её ребёнка, решись она его родить… Никому не пожелаю участи нелегала.

Всё же время, и правда, лучший доктор. Через пару месяцев Астра отошла. Мало-помалу начала улыбаться, интересоваться происходящим вокруг, утешать, как раньше, других — советовать, поддерживать и ободрять. Снова стала самой собой. Мы не могли этому нарадоваться. В те дни Игорь очень переживал за Астру, ходил нахмуренный, озабоченный. Очень осунулся, в глазах — постоянная боль. Не человек, а закрученная до упора пружина. Но как только Астра стала оживать, потихоньку начало отпускать и его. Вроде бы жизнь входила в нормальную колею.

Однако тревога, поселившись в нашем доме ещё после первого злополучного звонка, так. никуда и не делась. Она носилась в воздухе, мы ею дышали и заражались всё больше. Мы волновались, если кто-то из нас задерживался. Стали насторожённо относиться к приходившим в дом посторонним. Стук в дверь заставлял нас вздрагивать. Напряжение нарастало и нарастало, стали сдавать нервы. Ожидание новой беды тёмным призраком витало по дому. Мы делали вид, что всё в порядке. Старались вести себя, как ни в чём не бывало, гнали предчувствия прочь…

— Сергей Анатольевич, это вас, — ассистент протянул наушник.

— Кто?

— Руководство телеканала.

Режиссёр взял наушник. С минуту слушал. Нахмурился.

— Да, я знаю, что три блока пропустили. Но мы в самом начале несколько лишних вставили, так что… Слушайте, что вам важнее — сиюминутная прибыль или репутация канала?.. Да вы не понимаете, у нас рейтинг рекордный. Ре-корд-ный. Никогда такого не было!..Да сами посмотрите!

Повернулся к ассистенту.

— В сто сорок пятой экран активируй.

Подождал немного.

— Ну? Теперь видите?.. Хорошо… Понял.

Ассистент смотрел с любопытством. Режиссёр ухмыльнулся:

— Всё. До конца трансляции идём без рекламы. Только ролик «Уйди красиво» запусти.

…Беда снова нагрянула внезапно. Я возвращался домой ранним вечером — приятель Игоря просил помочь с переездом, так что полдня я таскал коробки и мебель. Устал. Думал, приду и ещё успею подремать пару часиков до работы. Уже издалека заметил, что почему-то не горит свет в окнах. Я ж говорил вам, какие мы все тогда стали нервные да подозрительные. Я сразу прикинул: тётя Света и Астра — ещё на работе, а вот дядя Коля, Санёк, Игорь и Наташка должны были быть дома. Куда ж это они все четверо запропастились?

Уже на подходе меня заколотила дрожь, и руки тряслись так, что я едва открыл дверь. Вошёл, стал шарить рукой по стене в поисках выключателя, а сердце уже ухнуло куда-то вниз — я знал, просто знал: случилось что-то страшное.

Когда зажёгся свет, меня как обухом по голове ударило: всё было вверх дном — перевёрнутая мебель, разбитая посуда, сорванные шторы, страшные следы от лазеров на стенах. И никого.

Кажется, я тогда на несколько минут потерял рассудок — бестолково метался по дому, носился из комнаты в комнату, хватался за стены, зачем-то поднимал обломки, что-то бормотал. Очнулся только на кухне. Там, забившись в узкий проход между шкафами, тихо плакал мой Брюшко. Я вытащил его, прижал к себе — нас обоих трясло. Чужой страх немного привёл меня в себя. И я увидел их…

На столе, поверх слоя пепла, лежали два белоснежных листа дорогой толстой гербовой бумаги. Я попытался прочитать, что там написано. Буквы прыгали перед глазами, никак не складывались в слова — строчки словно плавали: то ныряли куда-то вглубь бумаги, то снова показывались на поверхности. Как я ни вглядывался, разобрать удалось совсем немного. Но этого оказалось достаточно — «Постановление о немедленной ликвидации нелегала… биологический возраст — двадцать шесть лет…»

«Санек!», — сердце больно ударило в рёбра.

«Постановление о сокращении срока жизни за связь с нелегалами… о немедленной утилизации за оказание сопротивления работникам утилизационной следственной группы… Пескарёв Игорь Сергеевич…» — Игорь!

Сердце колотилось с такой силой, что, казалось, разнесёт в щепки все рёбра. И тут меня пронзило насквозь: «Астра! Ох, что же с ней будет, когда она узнает!» А на руках, испуганно прижимаясь ко мне, тоненько плакал Брюшко…

— Ролик? — подал голос ассистент.

— Какой ещё к чёрту ролик!

— Наш, «Уйди красиво»… — голос ассистента звучал неуверенно.

— Я т-те покажу ролик! — взорвался режиссёр. — А ну убери руки от пульта, быстро!

…Что можно сказать в такой ситуации? Есть ли вообще на свете подходящие слова?

Нас приютили в чьём-то доме — оставаться на прежнем месте было просто безумием. Удивительно, но многие откликнулись на нашу беду — предлагали ночлег и варианты нового жилья, звонили родственникам в другие города — организовывать наш переезд, искали связи с криминалом, чтобы сделать нам новые документы…

Дядя Коля взял все заботы на себя — выслушивал предложения, что-то уточнял, обсуждал и согласовывал, много говорил по телефону, куда-то уходил и опять возвращался… Мы же не отходили от Астры и слушали Наташку.

Наташка рассказывала сбивчиво, едва сдерживаясь.

Я так понял, что подъехавшие машины утилизаторов первым заметил как раз Игорь. Рванулся к двери, крикнул, чтоб все немедленно уходили через запасный выход. Дядя Коля подбежал было к нему, и Наташка услышала, как Игорь всё повторял: «Бегите, бегите, мне-то они ничего не сделают». Наташка вспоминала ещё, что просто оцепенела — стояла на месте и никак не могла сообразить, что делать дальше. Дядя Коля схватил её за руку и потащил к выходу в задний двор. Санёк сначала побежал следом. Они почти добежали до дома напротив, когда услышали треск лазеров. И тут-то Санёк развернулся и помчался обратно, выкрикнув на ходу: «Дядя Коля, Наташку уводите!» Те, пробежав пару кварталов, укрылись в доме знакомых. О том, что случилось с Игорем и Саньком, они тогда не знали, а возвращаться обратно, понятное дело, побоялись…

Нам так и не суждено было узнать, кто же написал тот роковой донос. Ума не приложу, кому мы помешали? Да…

Астра сидела ни живая, ни мёртвая. Тётя Света пыталась отпаивать её чаем. Пустившие нас к себе люди приносили какие-то капсулы с успокаивающим, всё суетились около неё. Потом нас разместили на ночь. Один за другим, все разошлись. Тётя Света с Наташкой — спать. Дядя Коля — на работу. Я ему сказал, что боюсь оставлять Астру одну. Он кивнул и ответил, что помоет за меня мои магазины.

Астра сидела на диване, подперев рукой подбородок и вот уже который час не отводя взгляда от окна. Я подошёл и устроился рядом. Так мы и просидели в молчании до глубокой ночи. Кажется, я даже стал задрёмывать — прямо там. Очнулся, когда почувствовал, как она ледяными пальцами сжала мою руку. Не произнося ни слова, она смотрела на меня с таким отчаянием! И по её лицу текли слёзы.

Я тоже молчал. Да и что я мог ей сказать? «Извини, что Игорь погиб из-за нас? Что из-за посторонних людей ты лишилась последнего родного человека на свете?» Она долго плакала, а я обнимал её и смотрел в окно, за которым траурно падал снег.

Прошло много времени, и Астра затихла. Потом подняла на меня распухшие глаза и сказала: «Я жду ребёнка». И я всё понял.

Я давно уже знал, что в жизни совсем нет справедливости. Знал и не возмущался. Что толку — всё равно ничего не изменишь, только расшибёшься насмерть. Но когда дело доходит до таких людей, как Игорь и Астра, мириться с этим… ну, просто невозможно!

Под утро Астра всё-таки заснула- Я тихонько встал, оделся и вышел на улицу. Я знал, что буду делать. И, пожалуй, впервые в жизни совсем не боялся. Пока шёл, всё думал: «Может быть, именно потому и родила меня мама, несмотря на то, что ей оставалось всего восемь лет?»

Я не сомневался в своём решении ни секунды. За бесчисленные пинки и удары, которыми судьба щедро награждала меня всё то время, что другие называют жизнью, я наконец-то мог отвесить ей ответную оплеуху. Астре не придётся выбирать: убить ли единственную оставшуюся у неё частичку Игоря — его ребёнка, или родить, обрекая тем самым на ужасную судьбу нелегала…

На все формальности ушло не больше двух часов.

В утилизации мне выписали десять лет — как я и предполагал. В ближайшем отделении банка я продал чип на два года, позвонил в «Уйди красиво», договорился, чтобы меня пустили вне очереди. Конечно, переплатил. Но мне непременно нужно было сегодня — я очень торопился: думал успеть до того, как проснётся Астра. Не успел.

Дядя Коля ещё не вернулся с работы, тётя Света с Наташкой уже ушли. Астра снова сидела на диване, уставившись в окно. Я ничего ей не сказал. Поставил на кухне чайник. Вытащил её к столу, заставил поесть. Всё время что-то говорил, говорил — старался отвлечь. Астра молчала или отделывалась односложными ответами. Вернулся дядя Коля и скоро снова ушёл — ведь перед отъездом сделать надо немало, а заниматься этим некому. Ближе к пяти мне уже было пора. Оделся, отыскал Брюшко, почесал ему шейку, чмокнул в холодный носик и только затем сказал Астре:

— Мне надо уйти.

Потихоньку достал восемь крохотных чипов и протянул их ей. Моя жизнекарта уже вовсю мигала жёлтыми цифрами…

Она не сразу поняла, что происходит. Подняла на меня глаза, и были они такие… такие… Я проклял всё на свете за то, что ей снова приходилось испытывать боль. Астра хотела что-то сказать, но я её упредил.

— Так будет правильно, — сказал я, крепко её обнял, буквально на секунду, и поскорее вышел из дома.

Вот такая вот история. Кажется, всё… Хотя нет, секунду!

Дядя Коля, тётя Света, Наташка — я так и не успел с вами попрощаться. Спасибо вам. За всё. Астра, я люблю тебя. Всех вас очень люблю. Спасибо и… Прости меня, ладно? Пусть у тебя родится здоровый ребёнок. Чтоб на Игоря был похож…

Имена я, само собой, изменил. Вот теперь все.

Прямой эфир закончился, погасли студийные мониторы.

— Сергей Анатольевич! — ворвавшийся в полутёмную студию мужчина корпулентной наружности, в строгом, сером костюме, схватил режиссёра за руку и принялся с энтузиазмом. её трясти, приговаривая: — Невероятно! Потрясающе! Какой рейтинг! Абсолютный рекорд медиа-индустрии! Конкуренты в нокдауне! Поздравляю! Мы теперь — самая знаменитая телекомпания! Это замечательно! Вы понимаете, какие у нас перспективы? Прекрасные, прекрасные!

Режиссёр поморщился, осторожно высвобождая руку. Толстяк возбуждённо забегал по студии.

— Кто бы мог подумать! Какой неожиданный эффект! Слушайте, надо взять это на вооружение. Будем теперь регулярно выбирать одного из этих, сдавшихся или пойманных, и приводить к нам. За счёт компании. Событие месяца! «Исповедь нелегала»! Публика будет в восторге!.. Это замечательно!.. Рекламу давать заранее, за две недели вперёд! Золотая жила! Потрясающе!

Ассистент почтительно внимал руководству. Режиссёр механически кивал, не в силах оторвать взгляд от мерцающего зеленоватым светом экрана: там два офицера утилизации, ухватив под руки, уводили из-под прицела потухших камер очень серьёзного и очень спокойного парнишку пятнадцати или шестнадцати лет.

Евгения Панкратова

Ангел чердачного окна

Вместо послесловия

огда я замечаю его, он всегда сидит в проёме чердачного окна, свесив ноги в густую крону начинающего желтеть дуба. Светит луна, дует едва заметный западный ветер, в воздухе пахнет тленом, недавно прошедшим дождём, ушедшими на Запад эльфами и терпким вином с корицей. Осенью, в общем, пахнет. А он сидит там, в чердачном окне, и босые пальцы его ног ласкают начинающие умирать дубовые листья.

Не знаю, дожидается ли он специально той прохладной сентябрьской ночи, когда первая рыжина оставляет ржавые пятна на резных дубовых листьях. Или дуб, чуя его приближение, разукрашивает листву всеми оттенками охры и позолоты. Или, быть может, листья начинают желтеть, соприкоснувшись с голой кожей его ступней… не знаю. Но каждый раз, когда я замечаю его в проёме чердачного окна, дуб начинает сбрасывать листву, на небе светит полная луна, а в воздухе разлита осень.

Бабушка говорит, что во времена её детства в том доме кто-то жил — то ли обедневший вдовый помещик с. молодой дочерью, то ли отставной чиновник с женой и двумя сыновьями. Бабушкины воспоминания, что узоры в старом калейдоскопе: так повернёшь — сложится одна картинка, эдак повернёшь — выйдет другая. Так что не удивительно, что каждый раз, когда заходит разговор о чердачном окне и старом заколоченном доме, бабушка рассказывает совершенно новую историю. А мы слушаем кружевную вязь слов, затаив дыхание и замирая комками тёплого невесомого пуха под ласковыми бабушкиными ладонями.

Изложенные мамой факты куда конкретнее и вовсе лишены той волшебной позолоты и ароматной пыли, что случается с колдовскими местами и старинными предметами на изломе столетий. По её словам, после войны дом, уже тогда бывший древним, немного обновили, вставив новые рамы и покрасив ветхие стены густой васильковой краской. А потом открыли там детское отделение районной библиотеки. И просуществовала эта библиотека без малого пятьдесят лет, до самого конца девяностых. Совсем чуть-чуть не дотянула до нового тысячелетия. Переезжала библиотека в спешке — здание объявили аварийным. «И, честно говоря, давно пора было — доски в полу прогнили, в окнах щели, балки потолочные святым духом держались, перила на лестнице раскачивались, как осина на ветру. Как там никто не убился, не представляю!» И множество книг из старых, списанных фондов так и осталось неопрятными стопками грустить в гулких, полупустых комнатах — на радость паукам, крысам, вызывающим плесень бактериям и книжным червям вроде меня.

Я наткнулась на своё тайное сокровище случайно. Был сентябрь, на улице лил дождь, возвращаться домой совершенно не хотелось. Поселившийся в дальней комнате вместе с дедом запах лекарств, шелест аппаратов и дух уныния вызывал во мне тошноту и приступы липкого, холодного пота вдоль позвоночника. В свои тринадцать я мало ещё знала о смерти.

В общем, приветливая щель в окне старого заколоченного дома оказалась очень кстати. Внутри было сухо, на удивление тепло и почему-то по-домашнему уютно, хотя огромные размеры залы меньше всего напоминали те скромные сорок квадратных метров в двух с половиной комнатах, что я привыкла называть домом. Пахло старыми книгами, засушенным липовым цветом, мёртвой геранью, преющими дубовыми досками и почему-то — самую чуточку — морем. На полу, в тонком слое невесомой пыли мои мокрые кеды оставляли отчётливые тёмные следы. «Словно бы я первый человек, ступивший на этот неизведанный берег… Аллоха!» Мой голос гулким эхом разнёсся по зале, мазнул по лепнине на потолке и увяз в густой паутине оконного проёма. И тогда я заметила книги…

Книги всегда казались мне существами из другого, не вполне реального мира. Тонкие страницы, покрытые чёрными закорючками букв — и из этого невзрачного предмета рождаются миры, замирают сердца и взрываются сверхновыми откровения и смыслы! Слишком много патетики, пожалуй. Но кому не доводилось потерять несколько часов жизни, с головой увязнув в истории, ненавязчиво нашёптанной шелестом книжных страниц.

Первой на глаза мне попалась потрёпанная книга без обложки, но с титульным листом, лишь слегка повреждённым коварными грызунами. К сожалению, я не помню теперь, кто написал «Сундучок старого мастера» — но, опоздав к ужину и получив от мамы заслуженную взбучку, я едва могла в тот день совладать с тайным восторгом, пузырящимся во мне. Я предвкушала, строила планы, мечтала. Осень уже не казалась мне больше унылой порой, хотя я никогда не любила это мокрое и скользкое от гниющей листвы и сопливых носов время года. Именно в ту ночь я впервые увидела его сидящим в проёме чердачного окна. Светила полная луна, мне не спалось, в воздухе пахло осенью.

Если честно, я смутно помню годы своего отрочества. Мои тринадцать-четырнадцать-пятнадцать, казалось, промчались мимолётно, не оставив видимых заноз в моей душе и мозолей на моих ладонях. Хотя иногда мне всё еще кажется, что я там, в старом заколоченном доме, мне снова тринадцать, на улице середина октября, и моросит, в руках у меня очередная, лишь слегка попорченная мышами и плесенью книга, а в душе у меня трепещут на ветру паруса, скрипят канаты и ругается витиевато старый боцман, приказывая матросам убрать трап. Банальная метафора, я знаю. Но что я могу поделать, если внутри меня и по сей день живёт беспокойное зеленовато-янтарное море?!

Я видела его каждый год, с начала сентября по вторую половину ноября, иногда чуть меньше. И каждый раз, когда полная луна освещала его силуэт в проёме чердачного окна, мне казалось, что мы становимся чуточку ближе. Что я становлюсь чуточку старше. Что небо становится чуточку дальше, звёзды — чуть холоднее, а ветер горчит… Всё же я была ужасно романтичной дурочкой в свои шестнадцать лет.

Он заговорил со мной лишь однажды. Мне было двадцать семь, я была в городе проездом и на минутку забежала навестить грустящую в своём вдовстве бабушку и вечно занятую, немногословную и раздражительную маму. Чаепитие получилось бестолковым: в очередной раз стало ясно, что нам троим слишком тесно в сорока квадратных метрах, что дом мой теперь вовсе не здесь, и что я больше не приеду сюда никогда-никогда. Расстались с грустинкой, но облегчённый мамин вздох долго ещё звучал у меня в ушах. Бабушка плакала.

Бросив лишь короткий взгляд на старый заколоченный дом в глубине двора, я заспешила к вокзалу. Вперёд, быстрее, пока детские воспоминания не окружили стайкой бумажных журавликов, не увели за собой… Он вышел из-за ствола дуба, словно поджидал меня там в засаде не первый день. Босые ноги его неслышно ступали по опавшим, пожухлым дубовым листьям. Глаза его были глубоки, полны небесной синевы и невыразимо печальны.

«Не говори со мной, пожалуйста, — подумалось мне. — Ведь ты не скажешь мне ничего хорошего — с такими глазами просто невозможно говорить о радости, солнечных зайцах, мыльных пузырях и карамельных леденцах на палочке. Так что, пожалуйста, не говори со мной».

Он молча кивнул. Глянул мне в глаза и улыбнулся. Солнечный луч, прорвавшись на миг сквозь угрюмую дождевую тучу, прикоснулся к моей щеке тёплой бархатной лапой. Или это была его ладонь?

«Спасибо, — всё же сказал он мне, не удержался. — Ты вернёшься. Я буду ждать».

С тех пор минуло уже много лет. Нет той страны и тех людей, давно снесён старый заколоченный дом, старый дуб повалило внезапно случившейся бурей. Мир сталь меньше, небо простёгано вдоль и поперёк деловито снующими самолётами, а библиотеку чуть не каждый второй носит теперь в кармане, деловито листая страница и перебирая тома незаметным нажатием клавиш.

Но каждую осень я всё ещё вижу его сидящим в проёме чердачного окна. Светит луна, дует едва заметный западный ветер, в воздухе пахнет тленом, недавно пролившимся дождём, ушедшими на запад эльфами и терпким вином с корицей. А он сидит там, в чердачном окне, босые пальцы его ног ласкают начинающие умирать дубовые листья. Он ждёт. И я точно знаю, что когда умру, я тоже стану книжным ангелом в оконном проёме. И у нас будет полная луна, старый дуб и целая вечность на двоих.

Post Scriptum

Заключительное слово Координатора проектов Заповедника Сказок

У настоящей Сказки всегда есть Послевкусие. Улыбка, удивление, досада, горечь и ещё целый букет переживаний. Если Послевкусия нет, то значит, вам подсунули негодную сказку.

Николай Хворостин

Наша планета отчаянно нуждается в миротворцах, целителях, реставраторах, сказочниках, в людях, относящихся ко всему с любовью. Она нуждается в людях, которые обладают нравственной решимостью сделать мир достойным человека. А это имеет мало общего с тем пониманием «успеха», которое распространено в нынешнем обществе.

David W. Orr

Разве сказки нужны только детям? Сказки взрослым гораздо нужней.

Александр Городницкий

Всё вынесенное здесь в эпиграф отражает обширный спектр эмоций, возникающих у меня при взгляде на Библиотеку Заповедника Сказок, с каждым годом становящуюся всё ярче, все богаче и внушительней. Эмоций и размышлений возникает, пожалуй, столько же, сколько голосов и красок в жанрово-стилевой полифонии этих симпатичных томов.

Вот вышел новый, пятый по счёту, том. Ещё одна подборка литературного творчества наших талантливых авторов, выставка безграничных возможностей наших талантливых художников. Книга-загляденье, книга-восхищение. Откроешь на минуту — зачитаешься на весь день. А если учесть, что вышел этот том в год десятилетия творческих игр дружной когорты неисправимых сказочников, то это ещё и книга-традиция.

Пожалуй, самое главное открытие, которое сделал Заповедник Сказок за свои десять лет, состоит в том, что тяга к творчеству в человеке неиссякаема. Пробудятся новые таланты — напишутся новые сказки. Придут новые сказки — будут и новые книжки. Давайте пожелаем всем — всем сказочникам, всем художникам, всем энтузиастам этого необыкновенного проекта, включая и тебя, наш преданный читатель, — дальнейшего увлекательного плавания в удивительном океане творчества. Цвет паруса и путеводную звезду пусть каждому подскажет его воображение. И если это будет один из путей к Побережью Света и Добра, мы непременно встретимся. Как это и было у нас все десять нескучных лет. С юбилеем, Заповедник Сказок!

Примечания

1

Ora pro nobis (лат.) — «молись за нас».

2

Ла Рейна (исп.) — королева.

3

См. Наталья Голованова. Зачем нужны бурлески. Заповедник Сказок — Избранное 2005–2010 (том 1), М., 2011.

4

Desire (англ.) — желание.

5

Песня Джона Леннона Lucy in the Sky with Diamonds.

6

Аспирин.

7

Ключевой принцип квантовой механики.

8

Райдер (англ. rider) — перечень условий и требований, предъявляемых артистом к организаторам выступлений.

9

Самое смешное, что вся эта история повторяется каждый вечер. И каждый раз глупый страус Умадду забывает, что это не бревно, а хитрый кайман Чингу; который сейчас сделает ему страшно.

10

На документах, наколдованных Великим: Нгуррой, красовалась стилизованная панда, а ниже шёл текст: «Отделение „Greenpeace“, Территория охраняется местным добровольческим отрядом защитников природы. Лица, уличённые в браконьерстве, будут съедены на месте».

11

Здесь автор отвлекается на то, чтобы поправить кольцо в носу, глотнуть из калебаса, зажевать пару-тройку вкусных толстых личинок и, переведя дух, проворчать себе под нос: «И зачем я сочинял такое длинное вступление? По-настоящему, вся история начинается только со следующей строчки…»

12

Тут автор снова поправляет кольцо в нижней губе, делает пару хороших глотков из калебаса, с огорчением констатирует, что вкусные толстые личинки кончились, и задумывается: завершить на этом сказку или рассказывать дальше? Подумав, продолжает рассказывать.

13

Валлаби — сумчатое животное, похожее на кенгуру, но отличающееся только меньшими размерами.

14

Клевер-четырёхлистник — символ удачи. По древней легенде? человека, нашедшего это редкое растение, всю дальнейшую жизнь сопровождают везение и успех. Более того? этот счастливчик сам несёт удачу всем, кто его повстречает.

15

Репетир — карманные или наручные часы, мелодично отбивающие время с заданным интервалом по желанию хозяина.

16

ЧП — чрезвычайное происшествие.

17

— Мышонок! А, Мышонок, друг мой, ты здесь?!

18

— Привет, Хомяк, тебе чего?

— Мне нужен галстук! У тебя найдётся какой-нибудь галстук?

— Галстук? Вряд ли… А зачем тебе? Впрочем, поищи в сундуках, если хочешь…

19

День рождения Льюиса Кэрролла.

20

Guten Tag (нем.) — Добрый день.

21

Линдвурм (Lindwurm) — древнее немецкое название сказочного змея или дракона. Связан с алхимией и фармацевтикой, в Германии до сих пор можно встретить аптеки, носящие название «Lindwurm Apotheke» и украшенные щитом с двухлапым драконом.

22

Удачи! (фр.).

23

Роковая женщина (фр.).

24

Tiberminimumum — «минимум Тибра» (нем., вымышл.); Тибр — третья по протяжённости река Италии. В 753 году до н. э. на левом берегу Тибра был основан Рим.

25

«Червь» по-немецки — der Wurm используется для поэтического обозначения сказочного змея или дракона.

26

Зигфрид и Фафнир — персонажи германо-скандинавской мифологии. Один из подвигов Зигфрида — победа над принявшим облик Змея чародеем Фафниром.

27

Вормс — город на юго-западе Германии, в древности — Borbetomagus, один из старейших городов страны, место действия «Песни о Нибелунгах».

28

Bourbon-l'Archambaut — замок в Оверни (Франция), исторический центр Бурбонне; к роду Бурбонов принадлежали монархи нескольких европейских государств.

29

Фамилия Айхенхольца (Eichenholz) переводится как «древесина дуба», «дубовая доска».

30

Слова из Псалма 21, которые, согласно христианской традиции толкования, относят к Спасителю.

31

Башни-памятники в честь «железного канцлера» Отто фон Бисмарка возводились на общественные средства во многих городах Германии и немецких колонии; 47 из них было построено по типовому проекту «Сумерки богов» 1899 г. (архитектор Вильгельм Крайс).

32

Имя Линде (Linde) означает «липа», фамилия ее (Schwert) переводится как «меч». Тристан — герой средневековых романов о любви между рыцарем и женой его сеньора. В кельтских сказаниях меч Тристана, которым он убил дракона и который он кладёт ночью между собой и своей возлюбленной — символ целомудрия и верности долгу.

33

Бальдер — в германской мифологии бог красоты, света, весны и возрождающейся природы; его любит всё живое, и от этого ничто не может причинить ему вред.

34

Локи — в германской мифологии бог хитрости и обмана, воспользовался веткой омелы, не принёсшей клятву не вредить Бальдеру, чтобы сделать из неё стрелу и убить Бальдера чужими руками.

35

Намёк на Одина, верховного боге в германо-скандинавской мифологии, отца Бальдера.

36

Отсылка к трём добропорядочной немецкой женщины: Kinder (дети), Küche (кухня), Kirche (церковь).

37

Линза — камнепадный грот.

38

Надежда — трудный ход с пережимами.

Content

ЗАПОВЕДНИК СКАЗОК 2015
Избранное
Том 5

Валентин Лебедев Rara avis

Марина Аницкая Кастильо-дель-Фаро

Лариса Бортникова Жил-был у бабушки…

Ирина Вайсерберг Безнадёжно?

Павел Верещагин Старшая дочь султана

Наталья Войцык Посоветоваться с Алисой

Наталья Голованова Под музыку сиреневых лун

Эль Дальмар Такие разные чудеса

Александр Карапац Город мечты

Алексей Карташов Пятью пять бьёт всех

Александр Кац Космонавты

Анна Кириллова

Мамрис По

Про Звездочёта

Даниил Кирилюк Чистая победа

Данила Косенко

Малиновый берет

Он дарил радость людям

Александр Кузнецов

Масайские сказки

Отражение отражения отражения

Сумка лепрекона

Софья Кузнецова Местами — осадки

Борис Куртуазий Новый старый лад

Валентин Лебедев

Приключения капитана Селёдкина

Ульянино зеркало

Арина Машкина

Игра для начинающих

Меньшее зло

Екатерина Медведева Что слышно о П.?

Виктория Орлова Книжная фея из Рыбалова

Евгения Панкратова Хомкины сказки

Михаил Поторак

И лучше выдумать не мог

Цапля чахла

Юлия Рабинович Алисы не стареют

Патрик Рейнеке Киршберг, или Легенда о чёрной верёвке и левой ступне повешенного

Валерий Рогожников Сказка о нечисти

Ольга Рэйн

Айя шамана Арбузова

Путь Деркето

Ирина Станковская Механик Гаси

К. А. Терина Тот, кто делает луну

Денис Тихий

Как поймать эльфа

Огородник с острова Басаноту

Сергей Тихомиров Колупанда

Екатерина Турикова-Кемпел

Неприятности случаются с Магдой

Сказки о хвостах

Наталья Харпалёва

Аутентичное

Второй срок

Тикки Шельен Детские воспоминания о. Корулла, корабельного врача и священника на «Согласии»

Марина Ясинская

Стеклянное сердце

Уйти красиво

Евгения Панкратова Ангел чердачного окна

Post Scriptum

Примечания