Андрей Максимов

Солнце на дороге

Роман для молодых людей любого возраста

© Максимов А. М., 2017

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Акишин А. Е., иллюстрации, 2017

© Брикман Д. Б., фото автора, 2017

© Макет, АО «Издательство «Детская литература», 2017

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, каждые два года, что происходит до настоящего времени. Второй Конкурс был объявлен в октябре 2009 года. Тогда же был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня — дети, завтра — народ». В 2011 году прошел третий Конкурс, на котором рассматривалось более 600 рукописей: повестей, рассказов, стихотворных произведений. В 2013 году в четвертом Конкурсе участвовало более 300 авторов.

В 2015 году объявлен прием рукописей на пятый Конкурс. Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его «подростковом секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

В 2014 году издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса Ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию.

Солнце на дороге

Роман для молодых людей любого возраста

От автора

Кто такие эти современные подростки? Что им надо вообще? Что им интересно? О чем можно рассказать им так, чтобы, отбросив гаджеты, они сели за книгу и увлеклись ею?

А Бог их знает…

Кто такие эти современные взрослые? Что им надо вообще? Что им интересно? О чем можно рассказать им так, чтобы, отбросив дела, которые они всегда считают важными, они сели за книгу и увлеклись ею?

А Бог их знает…

Чем вообще отличаются подростки от взрослых, если мне, как и каждому, доводилось встречать молодых старичков и весьма пожилых юношей?

А Бог их знает…

Возраст — характеристика состояния, а не прожитых лет. Молодые люди (как и пожилые) бывают в любом возрасте.

В общем, трудно разобраться со всем, кроме одного: пиши о том, что интересно тебе, тогда, глядишь, кто-то еще сможет этим увлечься.

Не так давно я заинтересовался историей древней Руси. Заинтересовался до такой степени, что возник этот роман.

Я не историк и не претендую на абсолютную достоверность того, что написано. Конечно, роман, который Вы держите в руках, — это в определенной степени фантазия. Но фантазия на историческую тему.

Однако, читая исторические книги о жизни наших предков, изучая их мифологию, я понял, что ужасно хочу про все это написать. Я хочу проникнуть в этот мир и увести за собой читателя.

Я вдруг осознал, что в наши дни очень часто используют образы древнего фольклора. И слава Богу. Но как же мало знаем мы про эти образы! И как часто толкуем их абсолютно недостоверно.

Захотелось написать книгу, опирающуюся на дошедшие до нас из глубины веков письменные источники и мифы, в которой прошлая жизнь нашей родины будет описана максимально — для меня — достоверно.

Если не ошибаюсь, Алексей Толстой говорил, что, когда рассказываешь о прошлом, надо думать не о том, что произошло на самом деле, но о том, что могло бы произойти, о том, что должно было бы произойти..

Я хотел бы поблагодарить H Шапорову, В. Калашникова, Юр. и Юл. Мизун, А. Копылова, М. Семёнову и многих других писателей и ученых, которые открыли для меня удивительный, волшебный, невероятный и одновременно совершенно реальный мир древней Руси и предоставили возможность рассказать о нем тому, кто сейчас держит в руках эту книгу.

Мой роман приключенческий, потому что он обращен в первую очередь к подросткам, а это люди, с которыми важно говорить увлекательно.

Подросток — это очень интересный читатель. Я убежден: люди тринадцати — шестнадцати лет все без исключения философы. Потому что так или иначе, умело или нелепо, серьезно или стебаясь, но они выстраивают свои отношения с миром. Они хотят понять этот мир и себя в этом мире.

Вдруг тут книга поможет?

Почему нет?

Поэтому, с моей точки зрения, разговор с подростками должен быть не только увлекательным, но и серьезным, а главное — уважительным.

В своей книге я беседую не с детишками, высокомерно поглаживая их по голове. Я разговариваю с людьми. С интересными мне собеседниками. Подросток, который сегодня садится на диван и открывает книгу, — это уже интересный человек. Это уже личность, безусловно заслуживающая уважения.

Увлекательность повествования вовсе не исключает серьезности поставленных вопросов. Что такое история родной страны и насколько можно ощущать себя ее продолжением? Что такое любовь и что такое дружба? Насколько человек хозяин своей судьбы? Как, по каким законам люди познают друг друга?

Таких вопросов немало. Один из важнейших: что такое подлинная Вера? И тот, кто верит в Бога, он сильней неверующего или слабей?

Только не надо говорить, что «поколение гаджетов» не хочет об этом думать. Нам, взрослым, часто проще считать, что наши дети не хотят говорить о серьезных проблемах и думают только о ерунде. Неправда! Они — хотят.

И последнее. Задумайтесь над такой простой арифметикой. У человека, как известно, двое родителей, четверо бабушек и дедушек, шестнадцать прабабушек и прадедушек и так далее. Так вот, если считать количество родственников любого человека до эпохи появления славянских племен на территории будущей России, а потом сравнить с количеством народонаселения в то время, то окажется, что тогда жили только наши, пусть и дальние родственники.

Так что я предлагаю Вам книгу о Ваших кровных родственниках.

Спасибо всем, кто взял ее в руки и заинтересовался.

Надеюсь, Вам не будет скучно.

С искренним почтением к моему читателю

Автор

Часть первая

1

Все шло неправильно. А он слишком хорошо знал: если жизнь идет неправильно, значит, она направляется к каким-нибудь гадостям. Оптимисты называют их приключениями. Это дела не меняет: приключения — это и есть гадости, которыми одаривает нас жизнь.

Еще ничего не началось, а ощущение такое, будто он уже устал.

И мысли какие-то невеселые в голову лезут.

«Я не молодой человек. Мне пятьдесят скоро. Я устал от приключений.

Я мечтаю сидеть с сыном на красивом берегу, любоваться разноцветным закатом и рассуждать о смысле жизни. Потому что с детьми нужно рассуждать только о смысле жизни, в сущности, с ними больше не о чем разговаривать…

Но ты солдат, полковник Николай Васильевич Антошин. А солдат — это кто? Правильно: тот, кто выполняет приказы. И хоть в своем двадцать первом веке живи, а хоть в этом, чужом, — у военного человека одна наука жизни: выполняй приказ, покуда не выполнишь. Или не погибнешь. Вот и весь выбор.

Тебя куда послали, полковник? В прошлое? Чудесно! Зачем тебя послали? За молодильными яблоками? Замечательно!

Вот и ищи без лишней рефлексии эти никому неведомые молодильные яблоки. Потому что в работе солдата рефлексия полезной не бывает никогда.

С кем я разговариваю? Зачем? Вроде никогда за мной такого не замечалось.

Может, странная страна действует? Как там говорил Алекс? Древняя Русь, мол, страна, в которой еще нет Бога.

Моя страна, только начинающая жить. Моя страна-ребенок, в которой нет Бога.

И что?

Вот в нашем двадцать первом веке, который уже закончился почти, Бог вроде бы и есть… Но много ли ты знаешь людей, полковник Антошин, которые живут, обращая на Него внимание?

Ты успел повоевать, дорогой Николай Васильевич. Ты помнишь, когда люди вспоминали Бога? Только когда шли убивать. Они говорили: «С Богом!» — и шли уничтожать чужие жизни.

Почему-то они были убеждены, что Господь именно их благословляет на убийство таких же людей, тоже созданных «по образу и подобию», чья вина заключалась лишь в том, что они носили другую форму.

Вот ты, полковник Антошин, в Бога веруешь? Вроде да. А людей убиваешь? Точно да. И как оно одно с другим у тебя совмещается?»

…Смешок.

Явный смешок ниоткуда… То ли с неба, то ли не с неба.

Хотя кажется, что небо тут везде.

Смешок.

Будто Кого-то, живущего везде, рассмешили мысли полковника, и Он усмехнулся.

Этот смешок явно принадлежит Тому Голосу.

«Смешок принадлежит Голосу… По-русски не разучился еще разговаривать, полковник Антошин Николай Васильевич?

И что это за Голос вообще такой? Откуда Он взялся? Он не с небес идет и не из воздуха. Этот Голос не имеет источника: Он повсюду, Он отовсюду, Он везде…

И почему-то хочется называть Его Голосом с большой буквы. Почему?

Называть… с большой буквы… Полковник, не сходишь ли ты с ума? Рано еще. Ведь путешествие только началось…»

— Ты говори вслух, полковник Антошин, — неожиданно посоветовал Голос. — Не бойся. Диктуй свои мысли, диктуй чувства и сомнения. Сомнения — это особенно важно. Сомнения двигают мысль.

«Кому диктуй? Зачем?» — хотелось крикнуть Антоши ну.

Но не кричалось почему-то.

Изо всех сил полковник старался не думать о том, почему этот странный Голос видит его. От одной этой мысли становилось страшно.

Скафандр, надетый на Антошина, должен делать его невидимым для всех обитателей прошлого. Ученые конца двадцать первого века уже давно поняли: коль человек не жил в прошлом, ему и незачем там появляться. Только ходить невидимым, только наблюдать. Антошину же надобно схватить пока неведомые молодильные яблоки — и тут же к себе, в свое время. Вот он — маячок на скафандре, вот она — связь с его миром, его гарантия возвращения.

А таинственный и непонятный Голос его видит!

Антошин приучил себя: если мысли могут породить панику, их надо выкинуть из головы. Вышвырнуть безжалостно и навсегда!

Он еще раз ощупал скафандр: всё на месте. Слава Богу…

Ну вот — опять о Боге…

Смешок.

«Он что — мысли мои читает, что ли, Голос этот?

А почему они Его смешат?»

Говорить с невидимым Голосом было странно. Но молчать тоже было как-то нелепо.

И полковник заговорил.

— Я — полковник в отставке Антошин Николай Васильевич, — повторил в который уже раз полковник в отставке Николай Васильевич Антошин. — И никакие сомнения мне не нужны, понятно? Я не для того отправлен в прошлое, чтобы сомневаться. Когда человек прыгает в прошлое, ему незачем сомневаться — ему нужно просто наблюдать. Эти наблюдения будет фиксировать камера. Вот она, в скафандре. У меня есть еще маячок. Вот он, в воротнике скафандра, чтобы в моем времени меня всегда могли отыскать и, в случае опасности, вернуть обратно. Кроме этого, чип-переводчик с любого языка вшит под кожу. Так надежнее. Что еще у меня есть? Запасы еды. В тюбиках. И всё. Никакого записывающего устройства, в которое я мог бы заносить свои сомнения, не предусмотрено.

И снова — Голос:

— Записывающее устройство? Смешно… Зачем оно тебе, когда есть воздух? Воздуху и диктуй — он запомнит. Планетникам. Вон их сколько! Разве они забудут то, что ты говоришь?

— Планетники? Это еще кто?

— Демоны облаков, повелители туч. Они давно живут, у них память хорошо развилась за столько тысячелетий. Ты говори, они запомнят. Воздух — он давно существует, — продолжил произносить странные слова Голос. — Ему скучно. Так что ты рассказывай — развлекай воздух.

«Развлекай воздух… Чушь! Бред! Может, мне еще с дождем сплясать: вдруг дождик тоже затосковал? Солнце вот опять же… Не перегрелось ли, случаем?»

Антошину казалось, что он вслух ничего не говорил.

Но Голос его конечно же услышал, произнес строго:

— Шутить так не стоит про Солнце. От Солнца — вся жизнь… Или ты про это тоже забыл? Все, что у человека есть, — это Солнце и дорога, поэтому к ним надо относиться уважительно. Что вы за создания такие, люди? Что не надо — помните, а что необходимо помнить — забываете навсегда!

Мало того, что этот Голос, видишь ли, мысли читает, так Он еще берется судить… «Ты кто такой, чтобы людей судить?» — так и хотелось закричать.

Не кричалось.

Почему Голос не показывается? Что за история странная: Голос есть, а кому он принадлежит — неясно.

Антошин огляделся.

Кругом стоял лес. Густой, непролазный, кричащий, орущий, щелкающий, яркий, изумрудно-зеленый. Цвета в этом древнем мире казались непривычными и насыщенными, будто не уставшими еще от многовекового существования.

А в остальном — неприятный лес. Тревожный какой-то. Недружелюбный.

Полковник Николай Васильевич Антошин был человеком непугливым. И все-таки приятно было осознавать, что в этом явно агрессивном мире он невидим.

Стоп! Но ведь Голос же его видит?

Всё. Не думать! Не думать! Не думать! Не паниковать!

Полковник Антошин не любил непонятного. Оно раздражало его четкий военный ум.

Когда необъяснимое появлялось, хотелось спрятаться. Куда? Только в собственные мысли.

«Полковник Антошин, — размышлял полковник Антошин, — если ты не можешь изменить неприятные обстоятельства, их надо просто не замечать. Разве позабыл ты этот закон жизни человека, работа которого — попадать в неприятные обстоятельства?

Полковник в отставке Антошин, возьми себя в руки немедленно! Войди в ум и там останься. Выйти из ума — означает умереть. А тебя не за тем послали в прошлое из твоего комфортного двадцать первого века, чтобы ты так сразу и умер.

Тебя послали за другим.

Выполняй приказ, солдат!

Надо быстро сориентироваться во времени. В веках, так сказать. В эпохах».

…Полковник Антошин знал, что нужно сделать, оказавшись в неведомом времени, — посмотреть на циферблат с одной красной стрелкой и одной красной же цифрой ноль.

Если стрелка показывала на ноль, значит, прыжок совершен точно и Антошин попал, куда целили те, кто его в это путешествие отправлял. Не дошла стрелка до ноля — значит, недолёт, перешла — перелёт…

Все разумно, понятно и правильно.

Антошин посмотрел на циферблат. Стрелка металась как сумасшедшая, будто стараясь вырваться из плена. То не добегала до ноля, то перебегала, то замирала на нем.

Это было неразумно, непонятно и неправильно. Полковника не предупреждали, как надо поступать в подобной ситуации. Инструкций по этому поводу у него не было.

Мыслей, впрочем, тоже.

И снова возник Голос:

— Мне надо, чтобы ты увидел не конкретные дни и годы, но Время. Мое Время. То, как я вижу его протяженность. Ты должен его понять.

Антошин попробовал возмутиться:

— Я не за тем сюда прыгал из моего двадцать первого века! Меня послали, чтобы я нашел молодильные яблоки, в которых, говорят, заключена тайна бессмертия. И всё. Я должен их найти. А вот это всё: время там, эпоха… Ля-ля… Мне всё это неинтересно.

Казалось, Голос искренно удивился:

— Разве человеку дано знать, зачем он выходит из дома? Выходит за одним — получает другое. Ты разве этого не заметил? Знать свое будущее люди не могут. Но ты не волнуйся, полковник в отставке Антошин Николай Васильевич, будут тебе молодильные яблоки. — Голос замолчал на мгновение, а потом добавил спокойно: — Если выживешь. — Голос вздохнул, как показалось полковнику, печально: — Выживешь — узнаешь…

— А если… — начал полковник.

Голос договорить не позволил:

— Пока — живи! Ты должен увидеть это Время. Прожить его и понять. Полковник в отставке Антошин из двадцать первого века, ты пришел сюда не наблюдать, а жить.

Голос еще не закончил произносить свои, пожалуй излишне патетичные, слова, а Антошин с ужасом увидел, как его скафандр вместе с маячком, с запасами еды и надеждой вернуться обратно в свое время начинает таять, словно сосулька под лучами нахального весеннего солнца.

— Перестань! Что ты делаешь? Скафандр — мой единственный шанс возвратиться на Землю! Ты что? Тут моя еда, моя защита. Я же объяснял! Что ты творишь? Не надо! Нет!

Голос усмехнулся:

— Вернуться на Землю? А разве ты не на Земле?

— Да у нас так говорится: на Землю — значит, домой…

Скафандр на Антошине таял безвозвратно и неотвратимо.

— Тебя ведь никто не звал сюда из твоего двадцать первого века? Раз пришел — живи! Это честно. Живи, а не наблюдай.

Полковник понял, что умолять о чем-то Голос, упрашивать Его, убеждать — пустое дело.

Он только спросил растерянно и беспомощно:

— А как же я теперь на Землю вернусь, ну то есть к своим?

— Выживешь — вернешься.

— Как?! — заорал Антошин. — Без скафандра это невозможно! Меня потеряют на Земле!

Голос повторил:

— Выживешь — вернешься.

«Вот заладил!» — подумал Антошин и тут же пресек свои мысли, вспомнив, что Голос их слышит.

Полковник оглядел себя: белая холщовая рубаха, широкие штаны и сапоги. Надо признать, одежда была хоть и непривычной, но удобной.

Оказаться в чужом и непонятном времени без скафандра, без еды и, главное, без связи со своим временем — это было самое страшное, что только мог себе представить человек, совершивший прыжок в неведомое прошлое.

Но отчего-то жутко не становилось. Более того, не покидало ощущение, что все происходит именно так, как и должно происходить.

— Но ты ведь не оставишь меня здесь навсегда? — спросил полковник. — Ты вернешь меня в мое время?

Ответа не было.

Голос исчез.

Антошин уселся, прислонившись спиной к березе, и задумался.

«Ну и куда же теперь идти? Где искать эти чертовы молодильные яблоки?

Впрочем, искать ли? Зачем, если шанса вернуться домой практически нет, а надежда вся только на этот странный Голос. Даже если это Голос Бога — так что? Ведь надеяться только на Бога — самое ненадежное дело.

Ну, предположим, отыщу я эти яблоки, и куда с ними?

Лишние мысли. Может, правильные, но лишние. Есть приказ, полковник Антошин, и ты должен его выполнять. Вот и всё».

Полковник огляделся. Он сидел в густом лесу — ни дороги, ни тропинки.

За ветками Антошин увидел просвет, туда и пошел, потому что в просвет идти разумней да и приятней, чем в глухую, беспросветную чащу.

Птицы пели радостно-истерично, как им и было положено, и воздух казался каким-то особенным. После давящей и загрязненной атмосферы его времени этот воздух словно имел вкус.

За спиной хрустнула ветка.

Антошин обернулся.

И тут же получил удар в лицо.

Он упал в мягкую траву, нелепо запрокинув голову.

Сквозь кроны деревьев небо казалось поделенным на кусочки.

Антошин попытался подняться, но получил еще один удар и потерял сознание.

2

Начальник охраны полковник Антошин Николай Васильевич любые разговоры считал лишними. Даже с охраняемым лицом предпочитал в беседы не вступать и потому знал о своем шефе немного — только самое необходимое, но достаточное для того, чтобы хорошо выполнять свою работу.

А работу свою полковник Антошин привык выполнять хорошо.

Охраняемое лицо, по имени Алекс, так и сказал, когда совсем недавно брал его на работу:

— Люди, которым я верю, рассказывали, что вы отлично знаете свое дело. Очень надеюсь убедиться в этом лично. Вопросы есть ко мне?

Вопросов у Антошина не было никогда. А если и находились, полковник предпочитал их задавать самому себе.

В тот злополучный день шеф вышел из кабинета и остановился.

Это было неожиданно. Алекс передвигался по жизни быстро и в приемной своей не задерживался никогда.

Шеф любил повторять: «Если человек передвигается по жизни медленно — значит, ему некуда спешить, а если ему некуда спешить — значит, он не востребован. А если он не востребован — значит, несчастен. Я хожу по жизни, как счастливый человек».

Роста шеф был небольшого, и, пожимая ему руку дважды в день — утром при встрече и вечером при расставании, — Антошин едва заметно пригибался.

Одевался Алекс небрежно — свитер, джинсы. Так одеваются либо очень бедные, либо очень богатые люди.

— Зайдите ко мне, Николай Васильевич, — буркнул Алекс.

За тот месяц, что Антошин работал у шефа, в кабинет его вызывали впервые. Полковник расстроился: изо всех возможных разговоров треп с начальством он не любил более всего.

Когда Алекс предложил: «Николай Васильевич, не хотите ли виски или коньяка?» — Антошин почувствовал недоброе. Начальники никогда не будут предлагать выпить прежде, чем сказать что-то хорошее. Раз шеф предлагает спиртное — жди неприятностей.

— Спасибо, на работе я не… — начал Николай Васильевич.

Шеф не дал ему договорить:

— Ну и напрасно. Начальству никогда ни в чем отказывать нельзя. Это оставляет неприятный осадок… К делу. Вас никогда не удивляло, почему я взял вас на работу, хотя прежний начальник охраны прекрасно себя чувствует?

— Насколько мне известно, он пошел на повышение.

— Начальники охраны уходят только на пенсию. — Алекс налил себе виски и залпом выпил. — Я хотел присмотреться к вам, прежде чем поручить ответственное задание. Присмотрелся. Поручаю.

Шеф еще плеснул себе в рюмку.

— Вам надо прыгнуть в прошлое. В шестой век нашей эры. Или в седьмой. А если вам больше нравится цифра четыре, то в четвертый…

— Россия? — зачем-то спросил полковник.

— Разумеется.

О путешествии в прошлое шеф говорил так, словно речь шла о необходимости сходить в магазин.

— Задание необычное, полковник. Речь в данном случае не идет о том, чтобы проверить достоверность тех или иных исторических событий. Речь идет о бессмертии. — Алекс сделал паузу, дабы Антошин мог оценить значимость сказанного, и повторил: — О бессмертии.

Услышанное не то чтобы не радовало, а даже как-то плохо осознавалось.

Конечно, Антошин слышал, что ученые нет-нет да и прыгнут в прошлое, чтобы, например, стать свидетелями какого-нибудь исторического события. Не так давно какой-то умник прыгнул в конец восемнадцатого века и выяснил, что Сальери вовсе не убивал Моцарта. Все кричали об этом как о сенсации. Что, надо сказать, удивляло и даже отчасти забавляло Антошина: он никак не мог понять, чего так переживать по поводу событий трехвековой давности?

Начальник охраны налил себе виски, отхлебнул и произнес спокойно:

— Не могли бы вы точно объяснить, в чем смысл и суть того задания, которое вы хотите мне поручить? Я военный человек и не могу выполнить приказ, смысла которого не понимаю.

Алекс расхохотался.

— Мне нравится ваше спокойствие, Николай Васильевич. Я не ошибся в вас. Слушайте. Вам предстоит дело очень сложное, но, если у вас получится, вы навсегда войдете в историю человечества. И я тоже. Мы вместе войдем. Речь идет о тайне бессмертия. Вы хотите в нее проникнуть?

Ни на секунду не задумываясь, Антошин ответил:

— Нет.

Ответ неожиданно обрадовал Алекса:

— Вот и хорошо! Не будет лишней романтики. Что вам нужно сделать? Вам нужно, как я уже сказал, прыгнуть в древнюю Русь. Для чего? Объясняю. Там росли молодильные яблоки. По преданию, тот, кто их съест, обретет бессмертие.

— Вы что, верите в этот бред? — искренно удивился Антошин.

Вопрос явно не понравился шефу.

Алекс встал, прошелся по кабинету, снова сел, выпил и произнес жестко, пожалуй даже излишне жестко:

— Люди путают мифы и сказки, Николай Васильевич. Вот проблема. Вы, например, знаете разницу? Не надо отвечать — потратим время. Сказки — это вранье. Мифы — это преувеличенная реальность. Понятно? По глазам вижу, что не до конца понимаете. Николай Васильевич, вы знаете, что я очень богатый человек. Знаете?

Антошин кивнул.

— А вам известно, откуда мое богатство?

— Я стараюсь не перегружать себя информацией, которая не нужна мне для дела, потому что…

Алекс снова не позволил договорить:

— То есть не знаете. Итак, откуда мое богатство? Я что-то украл? Я качал нефть? Я продавал автомобили? Ерунда. Я не умею всё это делать. Я — ученый. Вы знаете миф о «Летучем голландце» — странном корабле, который появлялся непонятно откуда и приносил беду? В историю с «Летучим голландцем» никто не верил — думали, сказки. А я знал: миф! Мне удалось поймать «Летучего голландца»… Не спрашивайте меня как. Это вопрос технологии. Капитану «Летучего голландца» было известно, где лежат затонувшие корабли, включая, разумеется, и те, которые везли клады. Мне удалось его убедить открыть мне эти тайны. Как? Это тоже вопрос технологии и денег. Любого человека можно убедить рассказать то, что тебе нужно, дав ему то, чего ему не хватает. Потому что наш мир так устроен, что в нем всем чего-нибудь обязательно недостает: кому — денег, кому — славы, кому — приключений… Дай человеку то, в чем он нуждается, и он расскажет тебе все, что знает, причем с радостью.

Антошин уже не раз замечал: когда Алекс начинает говорить, он не обращает внимания на того, кто находится рядом, произносит слова быстро, торопясь, будто убегая от погони. И вообще становится очень похож на сумасшедшего. Однако полковник знал: сумасшествие — болезнь бедных людей. То, что у бедных называется «сошел с ума», у богатых именуется «милыми странностями».

— Может быть, вы слышали историю про снежного человека, которого удалось поймать и посадить в клетку? — спросил Алекс и продолжил, не ожидая ответа: — Это сделал я. Демонстрация снежного человека в клетке оказалась довольно прибыльным шоу. Сейчас дрессировщики работают над тем, чтобы заставить его выступать на арене цирка. Задача оказалась трудной. Два дрессировщика уже погибли… Ничего, у других получится. — Алекс на секунду задумался, будто вспоминая, к чему он все это говорил. — Итак, настала пора проверить миф про молодильные яблоки, для чего вам и придется отправиться в прошлое.

Алекс откинулся в кресле и, казалось, впервые сфокусировался на Антошине — ждал ответа.

Полковник молчал. Поскольку прямого вопроса не было, он не видел необходимости отвечать.

Шеф встал, подошел к Антошину и произнес почему-то тихо, едва ли не шепотом:

— Древняя Русь — это некий совершенно удивительный мир. Он существовал по своим законам, и вам, полковник, волей-неволей придется эти законы познать. Помните, Николай Васильевич, что вы попадете в мир, в котором Бога еще нет.

— Там, наверное, были свои боги, — неожиданно для себя сказал Антошин.

Казалось, кто-то продиктовал ему эту фразу.

Алекс расхохотался:

— Вы как себе это представляете? Были одни боги, а потом им на смену пришли другие? Просто пересменка какая-то! А куда ж те делись, на смену которым Этот пришел? А? — Он продолжал смеяться. — Впрочем, с богами сами разберетесь. Прекрасно понимаю, что путешествие опасное. Не за зарплату же вам его совершать. Так вот, за прыжок в прошлое вы полу́чите…

Ручка как бы сама собой очутилась в правой руке Алекса, и таким же непостижимым образом в левой оказался блокнот.

Шеф написал сумму, вырвал листок и протянул его Антошину.

Сумма вызывала уважение.

— Но если вы принесете молодильные яблоки, к этой сумме прибавится еще три ноля.

— Сколько?! — выдохнул полковник.

Алекс словно не услышал вопроса.

— Итак, что же такое молодильные яблоки? Этого не знает никто. Где они растут? Неясно. Как выглядят? Никто не видел. В чем их суть? Это единственное, что про них известно, да и то по этому поводу есть разные мнения. Одни считают: тот, кто их съест, помолодеет. Другие — обретет бессмертие. Что, в сущности, одно и тоже. Я, признаться, склоняюсь ко второй версии. Ваша задача — доставить молодильные яблоки сюда. Хотя бы одно. Этого достаточно. Я отдам его своим химикам, они узнают его состав, после чего я стану хозяином бессмертия. Надо ли вам объяснять, что бессмертие очень дорогой товар? Вопросы есть?

Антошин никак не мог поверить в реальность происходящего: он должен отправиться в какую-то древнюю Русь, за дурацкими молодильными яблоками!

Однако листочек был вполне реален. Как и цифра, выведенная на нем.

Антошин налил себе виски и спросил, сам не зная зачем, может быть, для того только, чтобы время потянуть:

— Вы что, всерьез верите во все это?

Алекс посмотрел на Антошина. В глазах этого человека читалась отчаянная злая сила.

— Я дарю вам эту бумажку с цифрами, она вас будет вдохновлять, — без тени улыбки произнес Алекс. — Это первое. Второе. Я верю во всё, неприсутствие чего не доказано. Слово «неприсутствие» вас не смущает? Отлично! Если вы принесете мне доказательства того, что молодильных яблок нет, сумма увеличится на один нолик, принесете яблоки — на три. Это понятно? Вовсе ничего про них не узнаете — сумма не увеличится. Отправляться необходимо сразу после того, как получите необходимые инструкции. Вы же в прошлое, насколько мне известно, не прыгали никогда?

— Бог миловал… — вздохнул Антошин.

— Помилует и на этот раз, — позволил себе улыбнуться Алекс. — Если Он, конечно, миф, а не сказка… Аванс я перечислил на ваш счет, можете проверить. У вас, если не ошибаюсь, есть сын?

— А что?

— Если вы не вернетесь из этого путешествия, — а такое, должен вас предупредить, вполне вероятно, — я позабочусь о нем, можете не волноваться.

Алекс подошел к Антошину и произнес тихо:

— Николай Васильевич, вы мне искренне симпатичны, правда. Если вы вернетесь с яблоками, вам не надо будет думать о том, как прожить свою старость, понимаете? Но я прошу вас, полковник Антошин, прошу искренне: будьте там осторожны! Это странный мир. В мире, где нет Бога, возможно всё. Помните об этом и возвращайтесь. Я буду вас ждать. Редкий случай, когда бы я очень хотел заплатить человеку максимальную сумму. Понимаете меня? Так что вы там как-то… Не знаю… Осторожнее с жизнью своей, что ли… В смысле не часто рискуйте. — Алекс усмехнулся. — Кстати, многие склонны считать, что Бог — это сказка. Но вы-то, надеюсь, понимаете, что это — миф, и даже больше чем миф?

Антошин решил, что разговор окончен. Взгляд его упал на бумажку с соблазнительными цифрами.

— По рукам? — улыбнулся Алекс.

Антошин пожал протянутую руку, а потом сказал:

— А что я еще и умею-то, кроме как жизнью рисковать? Ничего. Значит, придется использовать это мое умение: выхода нет. И потом, а вдруг молодильные яблоки — это миф, а не сказка? Вдруг я сумею понять тайну бессмертия, а? Было бы неплохо. В моем возрасте приятно делать то, чего не делал никогда.

Алексу явно было неинтересно слушать не имеющие к делу рассуждения своего начальника охраны. Он поднялся, ни говоря ни слова, дошел до двери, открыл ее и только после этого бросил:

— Вам не надо говорить пафосные речи: не получается у вас. — И, уже выйдя в приемную, добавил: — Контракт подпишете у начальника отдела. Я очень прошу вас поторопиться…

И шеф убежал, оставив начальника охраны в своем кабинете.

Антошин подумал некстати, что впервые в жизни получил такое задание, которое не представляет не только как выполнять, но и где.

3

И вот он, полковник в отставке Николай Васильевич Антошин, лежал непонятно в каком времени, неясно в каком месте и с печалью оглядывал окружающий его мир.

Мир этот оптимизма не внушал.

Антошин готовился к тому, чтобы невидимым ходить по непонятному миру, есть невкусную, но полезную еду из тюбиков и искать молодильные яблоки.

Вместо этого он валялся в углу какой-то пещеры. Руки и ноги его были так крепко связаны, что казались приклеенными к телу. Хорошо, что эти люди, более всего похожие на разбойников, бросили полковника лицом к внутреннему пространству пещеры, а не к стене: Антошин мог видеть, что тут происходит.

Тусклые светильники неохотно освещали довольно большую пещеру. Посредине догорал костер, на котором жарилась туша животного. Вокруг костра сидели люди. Их грязная одежда и небритые лица доверия не вызывали.

В пещере стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием масляных светильников да чавканьем едоков.

Где-то в глубине монотонно и противно цокали капли воды.

Антошин совершенно не представлял, как он сможет выбраться из своего плена, но погибать в самом начале путешествия было совсем нелепо.

Хотя… Если учесть невозможность возвращения домой, это, может быть, не самый плохой вариант?

Но приказ… Полковник Антошин не мог себе позволить его не выполнить. Собственно говоря, единственное, что заставляло его сейчас существовать, — это обязанность выполнить приказ. По-другому он не мог. Не мог — и всё.

Один из разбойников сидел отдельно от всех остальных, ближе к центру. Полковник понял: это вожак. Предводители всех народов и времен всегда стремятся сидеть отдельно и поближе к центру.

Вожак был одет так же, как все. Он вообще мало чем отличался от остальных, если не считать огромной бороды, в которой утопали и глаза, и рот, и нос. Борода с узким лбом — вот что такое было лицо этого человека.

Разглядывать грязных разбойников становилось скучно. От тоски, безысходности и скуки Антошин начал уже засыпать, как вдруг услышал голос предводителя.

Тот произнес только одно слово:

— Гордость.

В этот момент Антошин понял, что чип-переводчик, вшитый в него, не исчез вместе со скафандром.

Разбойники сразу оживились, заулыбались, начали оглядываться на Антошина.

Один из них подошел к туше животного, отрезал кусок и бросил его полковнику.

Кусок упал сантиметрах в пятидесяти от Антошина.

От мяса шел соблазнительный запах, а тающий жирок по краям заставил полковника сглотнуть слюну.

Он потянулся было за мясом, но вдруг понял, что придется ползти за ним на глазах у разбойников, а потом есть кусок прямо с земли, без помощи рук, как собака. Нет, он не доставит этим людям удовольствия смеяться над собой.

Разбойники внимательно наблюдали за ним, а когда полковник замер, облегченно вздохнули и разом отвернулись.

Один из них подобрал предназначавшийся Антошину кусок мяса, вышвырнул его из пещеры.

Вожак вздохнул:

— Гордый человек… Он не может быть нашим рабом. Гордый человек не может быть рабом. — Он оглядел всех и спросил мрачно: — Кому?

«Неужто они решают, кому из них я достанусь? — пытался понять происходящее Антошин. — Хотелось бы знать: в качестве кого? Уж лучше б я съел этот чертов кусок мяса, стал бы рабом. Раб ведь всегда может убежать».

— Кому? — повторил вожак свой неясный вопрос.

Сначала встал один разбойник, молодой. Это был огромный человек, будто сложенный из квадратов. Голова — квадрат, туловище — квадрат, даже ноги и те казались квадратными.

Следом вскочил еще один — старый, тщедушный, с испуганным взглядом.

— Зачем? — спросил вожак, обращаясь к молодому.

— Мое дело, — ответил тот. Но, поймав недовольный взгляд вожака, добавил: — Боровой.

Вожак утвердительно покачал головой, как бы показывая, что ему все ясно.

Антошин не понимал ничего, кроме главного: ему совсем не нравилось начало его путешествия.

— Зачем? — спросил главный, обращаясь теперь к пожилому.

— Тебе ведомо зачем… — вздохнул пожилой. — Мне нужна новая кровь: у меня иссякают силы. Ведьмы ведают, как приготовить зелье, которое омолодит меня. Для приготовления зелья нужен гордый человек, ты знаешь. Нужна его кровь. Кровь гордого человека.

«Ничего себе! — вздрогнул Антошин. — Все идет к тому, что я стану послеобеденным развлечением и меня будут разыгрывать в непонятной игре».

Вожак вздохнул и спросил:

— Бык — в яме?

Вопрос почему-то обрадовал разбойников: они загалдели, заулыбались — в общем, начали вести себя как люди, предчувствующие хорошую забаву.

Пожилой разбойник недовольно пробурчал:

— Это нечестная игра. Ведь заранее известно, что я проиграю. — Старик внимательно оглядел своего молодого соперника и твердо произнес: — Я ведь не смогу его победить.

Разбойники печально затихли.

Их мрачный предводитель задумался, почесывая свою огромную бороду.

Борода зашевелилась — вожак заговорил:

— Почему нет? Ведь не только сила, но и ум. Ум и сила. Так?

— Так! Так! — радостно закричали разбойники и потянулись к выходу из пещеры, повторяя на все лады: — Ум и сила! Ум и сила!

Один из них легко, словно полковник был игрушечный, взвалил на плечи Антошина и вынес его из пещеры.

Лес шумел так неистово, будто всему миру: небу, солнцу, воздуху — всем хотел сообщить о своем существовании.

Лучи солнца скромно пробивались сквозь листву не для того, чтобы принести в мир духоту, но для того, чтобы сделать его цветным.

Короче говоря, мир намекал на то, что все будет хорошо. И это казалось Антошину подозрительным.

Разбойники пришли на поляну, посреди которой зияла огромная яма. В яму вела то ли сколоченная, то ли связанная наспех деревянная лестница.

Один из разбойников горящим факелом прочертил над ямой знак. Из глубины раздался рев животного.

Разбойники удовлетворенно загалдели.

— Жив! Жив! Жив! — послышалось в разных концах поляны.

Опутанный веревками полковник лежал под сенью огромного дерева и думал, что все это очень похоже на приключенческий фильм. Если бы он смотрел его дома на диване, а не здесь, под деревом, было бы даже интересно, чем дело кончится.

Разбойники расселись вокруг ямы.

Предводитель вышел вперед.

— Ты! — Он указал на молодого разбойника. — И ты! — Указал на пожилого. — Вы оба жаждете гордого человека.

Два разбойника отделились от остальных, как бы показывая, что они станут главными лицами действа, суть которого полковнику пока оставалась абсолютно неясной.

— Мы принесли сюда гордого человека, чтобы он сам видел: игра будет честной, — продолжил предводитель разбойников. — Тот из вас, кто победит в игре, получит гордого человека. — Разбойники одобрительно зашумели. — Игра будет честной… Вы знаете правила: надо спуститься в яму и вынести оттуда быка.

— Да! Да! Так! Так! — закричали разбойники.

Более всего они походили сейчас на футбольных болельщиков.

— Ум и сила! — закричал вожак.

— Ум и сила! — эхом откликнулись разбойники.

Вожак прошелся вокруг ямы.

Бык внизу затих. Он, так же как Антошин, видимо, ждал продолжения событий и, так же как полковник, ни на что хорошее не надеялся.

— Начнешь ты. — Предводитель показал на младшего. — Потом — ты. — Жест в сторону более пожилого. — Каждый должен вытащить быка из ямы. Как хотите. Как можете. Тот, у кого получится лучше, возьмет гордого человека.

Разбойники радостно завопили:

— Так! Да! Так!

«Меня разыгрывают в быка!» — усмехнулся про себя Антошин.

Квадратный парень прыгнул в яму и исчез.

Разбойники вскочили, подошли к самому краю, наклонили головы.

Бык нервничал, перебирал ногами, наклонял свою рогатую голову. Но в узком пространстве ямы он ничего не мог сделать против огромного человека.

Парень два раза ударил быка между рогами, и бык затих, поняв: бороться с этим человеком да и вообще с этим миром — дело абсолютно бессмысленное.

Бык был голоден и слаб. Ему надоела жизнь, которая не предлагала ему ничего хорошего. На что нужна такая жизнь?

Бык позволил разбойнику залезть под себя. Парень взвалил огромное животное на плечи и под одобрительный гул начал подниматься с ним из ямы по шаткой лестнице.

На последней ступеньке квадратный человек чуть зашатался.

Толпа ахнула.

Нога молодого разбойника уже замерла над землей…

Как всякому усталому пленнику, быку вовсе не хотелось на свободу. Он уже привык к своей яме. Конечно, там не было простора, но зато там было какое-то подобие жизни. А что его ждет на этом самом просторе, еще неизвестно. Бык привык не ждать от жизни ничего хорошего, он не любил изменений.

Животное инстинктивно подалось назад. Этого движения оказалось достаточно, чтобы парень не удержался и рухнул в яму вместе со своей ношей.

Толпа радостно закричала.

От отчаяния парень ударил быка ногой по костлявому боку и выскочил из ямы.

Он проиграл. Он стал неинтересен. Все смотрели на пожилого разбойника, который занимался странным делом — рвал траву.

«Все ясно, — понял Антошин, — он хочет выманить быка. Отлично!»

Перспектива остаться один на один с парнем, который поднимает на своих плечах быка, Антошина не радовала. Лучше уж стать пленником старика, остаться с ним один на один, а там уж…

Со стариком-то он справится! Полковник Антошин Николай Васильевич не позволит, чтобы из его крови варили что-то там омолаживающее.

Старик набрал травы и спустился в яму.

Обессиленный бык лежал на дне и усталыми глазами смотрел в пустоту. Глядел мимо человека, мимо ямы, мимо столпившихся наверху разбойников, мимо леса, мимо мира — в себя. Животное даже не пошевелилось, когда старик подошел к нему.

Старик склонился над быком и начал что-то шептать ему на ухо. Шептал долго. Но вот наконец бык перевел на него свой мутный взгляд.

Разбойники стояли по краям ямы, понимая, что на их глазах вершится некое таинство.

Старик улыбнулся, протянул животному пучок травы. Бык схватил траву быстро, но с достоинством.

Разбойники попытались выразить свой восторг, но старый разбойник жестом остановил их.

Он протянул к носу быка траву и сделал первый шаг спиной по лестнице.

Подумав недолго, бык поднялся. Он знал: еда — самое главное в жизни, за ней всегда надо идти, хоть на волю, хоть в просторы, хоть куда. Без еды умрешь.

И снова попыталась зашуметь толпа. И снова старик остановил ее повелительным жестом.

Лишь по реакции толпы и мог понять Антошин, что там происходит, и молча молил непонятно кого: «Только бы у старика получилось! Только бы у него вышло!»

Бык не умел ходить по лестнице. Но голод был сильней любых неумений. Огромное отощавшее животное начало медленно подниматься.

Все поняли, что старик победит и гордый человек, валяющийся под деревом, будет отдан ему. Разбойники были убеждены в этом.

Все, кроме одного.

И когда бык начал свое странное восхождение, тот самый парень, который только что проиграл, проскочил между окружившими яму товарищами и изо всей силы толкнул лестницу.

Бык рухнул на дно ямы, старик упал на него, вцепился в шею животного и зарыдал.

Вождь подошел к молодому парню.

«Сейчас он его убьет, — подумал Антошин. — Это же подлость, а не честная игра! Он убьет молодого за подлость, я достанусь пожилому. Все сбудется, как я хотел».

Но предводитель разбойников улыбался широко и радостно. Даже тень гнева не омрачила его лица.

— Ты победил! — выкрикнул он и обнял молодого. — Молодец! Все видели, что ты почти вынес быка. И главное, ты не позволил другому победить себя!

Разбойничья логика…

Антошин прикусил губу, чтобы не заорать от отчаяния.

Старик вылез из ямы, подошел к молодому, обнял его и произнес сквозь слезы:

— Сегодня ты сильней! Сегодня ты победил!

«Ужасные люди! Ужасные законы! Ужасная жизнь!» — Антошин перевернулся на другой бок, чтобы не видеть разбойничьего ликования.

Впрочем, разбойники радовались недолго. Представление закончилось, победитель определился, и они пошли в пещеру, видимо, как-то по-своему, по-разбойничьи отмечать это событие.

Ушли все. Кроме квадратного человека.

Человек подошел к Антошину, посмотрел на него. Наверное, этот свой взгляд он считал ласковым.

— Теперь ты мой, гордый человек! Мой! Я отдам тебя Боровому в жертву, и за это Боровой сделает хозяином леса меня. Меня!

Антошин понятия не имел, кто такой Боровой, но быть его жертвой не хотелось абсолютно.

Полковник посмотрел на квадратного человека. Снизу он казался еще огромнее. Шансов сбежать от него не было никаких.

4

Разбойник рывком поставил полковника на землю. Потом обошел, будто раздумывая, что делать с ним дальше.

Полковник Николай Васильевич Антошин бывал в разных передрягах. И на войне, и в то время, которое опрометчиво считали мирным. Он знал, что почти с любым человеком всегда можно договориться. Однажды ему даже удалось уговорить сумасшедшего фаната, взявшего заложников, отпустить ни в чем не повинных людей. С кем он только не договаривался за свою жизнь!

Но сейчас полковник Николай Васильевич Антошин прекрасно понимал, что с этим молодым разбойником договориться будет невозможно.

Одним рывком разбойник порвал веревки на ногах пленника, подтолкнул Антошина в спину: иди, мол.

На затекших, будто чужих ногах полковник двинулся мимо ямы и зачем-то заглянул в нее.

Бык лежал на самом дне. Он поднял голову и, как показалось полковнику, понимающе посмотрел на него.

Положение быка и Антошина было, конечно, похоже. И все-таки у полковника, в отличие от животного, был шанс, которым он собирался воспользоваться. Ничтожный, конечно, шансик, но все-таки был.

Бежать!

С руками, привязанными вдоль тела, это будет сделать очень сложно. Но так вот, безо всякого сопротивления, отдавать себя в жертву какому-то неведомому Боровому не годится.

Ноги, которые поначалу вообще отказывались идти, постепенно обретали силу.

Полковник понял, что больше ждать нечего, и бросился напролом через кусты.

Гигант нагнал его мгновенно, но Антошин этого ждал: он рухнул на спину, своими ногами захватив ноги разбойника.

Тот не ожидал нападения и повалился. Антошин вскочил и прыгнул на спину квадратному человеку. Разбойник взвыл от боли.

Что есть силы полковник ударил его ногой в лицо. Попал, видимо, куда надо: кровь хлынула на зеленую траву.

Квадратный человек был силен, но неловок: дрался он плохо. Антошин понял, что шансы на спасение растут.

Полковник размахнулся, чтобы стукнуть еще раз, и… почувствовал сильный удар сзади по шее, а потом по голове…

Когда Антошин пришел в себя, перед ним на траве сидели двое: молодой разбойник и старый.

— Да-а… — уважительно протянул старик. — Гордый человек! Очень гордый!

— Ага, — согласился молодой, вытирая кровь с разбитой губы. — Гордый человек, хороший.

Антошин с удивлением понял, что в голосе того, кого он только что избил, не слышно было ни обиды, ни злобы. Разбойники обсуждали полковника, словно бифштекс к ужину.

— Такой человек должен понравиться Боровому, — заключил старик.

«А может, они действительно хотят приготовить из меня ужин? Может, Боровой — это людоед и меня отдадут ему на съедение?» — пришла в голову полковника ужасная мысль, и он тотчас почувствовал, как противный холодный пот потек по позвоночнику.

Разбойники помолчали еще немного, а потом молодой спросил у пожилого:

— Ты откуда вообще тут взялся?

— Мы решили: один человек может не суметь принести жертву. Надо помочь. Помочь тебе должен я, потому что я проиграл.

Антошин понял: это — конец. Он не найдет молодильные яблоки. Он не узнает тайну бессмертия. Он никогда не вернется в свое время. Он никогда не увидит сына. Бороться с миром, в котором проигравший радостно помогает победителю, невозможно.

— Для того чтобы принести жертву, нужен жрец, — сказал пожилой.

Молодой переспросил:

— Жрец?

— Да, жрец. — Пожилой говорил медленно, словно не привык произносить сразу так много слов. — Тот, кто приносит жертву, — жрец. Поэтому он так и называется.

Эти слова явно взволновали квадратного человека.

Он поднялся, несколько раз кругами обошел лежащего Антошина, потом произнес:

— Люди леса живут по своим законам. Гордый человек — мой подарок Боровому. Боровой страшный. Боровой злой. Мой подарок усмирит его, обрадует. Тогда, может, и не понадобится никакой жрец.

«Точно: Боровой — это людоед! Нет сомнений…» — понял Антошин. Он поднял глаза на пожилого и заорал:

— Ты — старый идиот! Ну почему ты ударил меня, а не его? Почему ты не добил его, когда он валялся тут, среди леса? Почему? Ты мог бы убить его, а потом отвести меня, куда ты там хотел, чтобы омолодиться. Ну почему, почему ты так не сделал?!

Оба разбойника смотрели на Антошина удивленно.

— Гордый человек умеет разговаривать… — печально вздохнул молодой.

— На нашем языке… — подтвердил пожилой.

Они помолчали, и пожилой заметил:

— А ведь он инородец. Инородец — немой, а этот разговаривает.

— Почему думаешь, что инородец? — спросил молодой явно без любопытства.

Пожилой ответил:

— Только инородец может предложить проигравшему напасть на победителя… Инородец, который совсем не знает, как надо жить.

— Дикие люди. Нам никогда не понять законы инородцев, — подытожил молодой и спросил: — Боровому нужен живой человек или мертвый, как ты думаешь?

Пожилой задумался.

Антошин замер.

Пожилой думал, казалось, вечность, потом сказал:

— Живой лучше мертвого. Это закон.

Значит, часы его жизни хоть и ненадолго, но продлятся.

Разбойники подняли Антошина, привязали к дереву.

— Ты не боишься звать нечистую силу? — спросил пожилой. — Может быть, сначала ты попросишь прощения у наших богов?

Этот вопрос снова заставил молодого разбойника занервничать. Он вскочил, начал ходить туда-сюда, даже сорвал несколько ягод земляники и съел их, отчего губы его стали красными, словно у вурдалака.

Наконец он подошел к пожилому и начал говорить, почему-то не поднимая глаз:

— Я скажу тебе, зачем мне нужен Боровой. Только тебе скажу. Я не верю нашим богам: они не помогают мне. А Боровому верю. И он мне поможет. И сейчас. И после смерти. Пусть он страшный, огромный, злой. Но он — хозяин леса. А я — часть леса. И потому он пособит мне. Мы — лесные люди. Значит, всякая сила, которая живет с нами в лесу, — чистая.

Пожилой выдохнул:

— Ты — победитель, значит, ты прав. А тебе известно, как нужно призывать Борового, чтобы он пришел и принял жертву?

Молодой не ответил. Снова зашагал, еще съел земляники, потом подошел к огромному дубу, обнял его и закричал:

— Боровой! Хозяин леса! Я привел тебе гордого человека! Возьми его, Боровой! Он — твой! Я не боюсь тебя, Боровой! Ты — мой хозяин! Ты — хозяин леса, а я часть его! Ты — властелин деревьев, а я — одно из них! Приди! Возьми гордого человека! Ты — хозяин леса, а я — часть его, — повторял молодой. — Приди!

— Ты — властелин деревьев, а я — одно из них, — вторил ему пожилой. — Приди!

Вдруг среди деревьев Антошин заметил человеческую фигуру. Он присмотрелся…

Не может быть!

Сквозь листву, осторожно отводя ветки, к Антошину приближалась абсолютно обнаженная женщина.

Но потрясло полковника не то, что она была обнажена, — в этой стране он уже был готов к чему угодно, — и даже не то, что она была очень хороша собой.

Невероятным… Да что там невероятным! Просто невозможным казалось то, что женщина эта, как два листа на дереве, была похожа на…

Нет! Не может этого быть! Бред! Чушь!

Видение… Это видение, точно! Конечно, видение… Мираж! Несомненно, несомненно — мираж! Почему в пустыне могут быть миражи, а здесь — нет?

Но она была такая реальная, такая близкая, такая…

Ирэна!

«Так, спокойно, полковник. Еще раз войди в ум. Немедленно и навсегда».

Антошин пытался сосредоточиться.

«Ирэны нет и быть не может. Нигде! Даже здесь, в этом странном мире, ее быть не может!

Ее сбил пьяный водитель несколько веков тому назад. Или вперед? Не важно.

Она умерла. Погибла. Она всегда неосторожно переходила улицу, а тут — пьяный водитель.

Она лежала в гробу, словно спала.

Сын все спрашивал у тебя, полковник: «Где мама?» И ты не знал, что ему ответить.

Ирэны не было. Физически ее не существовало. Хотя, безусловно, ты все время думал о ней. Память об Ирэне стала частью тебя.

Но при чем тут память? Физически ее быть не может. Не может!

Или ты думаешь, что, умирая ТАМ, приходят СЮДА?

Это уже не мистика, полковник Антошин, это просто бред. Бред человека, который никак не может взять себя в руки».

…Ирэна шла сквозь листву.

Мираж. Видение. Невозможность. Нереальность. Фантастика. Не мистика, а бред.

Но — черт возьми! — Ирэна шла сквозь листву.

Антошин заметил шрам у нее под грудью. Маленький шрам, полученный ею в детстве… Шрам, который Антошин так любил целовать.

У Николая Васильевича Антошина был сын. У сына, разумеется, была мама.

У Николая Васильевича Антошина была жена. Одна. Любимая. Так случается: одна любовь — и на всю жизнь.

Когда полковник увидел ее впервые, он взмолился:

«Боже, сделай так, чтобы я прошел мимо нее! Именно из-за таких женщин мужчины сходят с ума, бросают профессию, кончают с собой. Из-за таких».

Но Бог никогда не помогает влюбленным избежать любви.

Понять, а тем более описать, за что мужчина полюбил женщину, — невозможно. Вдруг — всегда вдруг, не подготовишься! — появляется женщина, которая перекрывает собой весь мир. Какие еще подробности нужно описывать?

Их роман длился четыре года. Четыре года вместе с Антошиным жила женщина, при взгляде на которую у него начинало бешено колотиться сердце, а во рту становилось так сухо, словно накануне он страшно напился.

Николай Васильевич Антошин — солдат, для которого опасность была смыслом существования, — вдруг начал бояться.

Он боялся только одного: что однажды Ирэна испарится из его жизни. Потерять Ирэну — это было куда хуже, чем потерять жизнь. Потерять Ирэну означало потерять смысл жизни.

И когда Ирэна сказала, что беременна, Антошин обрадовался невероятно. И не только тому, что у него родится сын (а в этом полковник был абсолютно убежден), но, главное, он понял: теперь-то эта женщина навсегда останется рядом с ним.

Она погибла, когда их сыну было два года.

После нее у Антошина не было любимых женщин. Нет, дамы всякие, конечно, появлялись: красивые, умные, великолепные, несчастные, одинокие, сумасшедшие — разные.

Только вот такой, при взгляде на которую сердце начинало бы бешено колотиться, больше не возникло в его жизни.

И вот теперь через лес к нему шла Ирэна, улыбаясь Антошину своей удивительной улыбкой. Улыбкой, которую полковник никогда не забывал, абсолютно точно зная, что больше ее не увидит.

Антошину вдруг стало неловко за Ирэну, ведь сейчас разбойники увидят ее обнаженной…

Занятые своей странной молитвой, разбойники заметили Ирэну, лишь когда та подошла совсем близко.

Ужас сковал их.

Несколько секунд — Антошину показалось: вечность — они стояли прижавшись друг к другу, не в силах сдвинуться с места. Потом медленно, не сводя с Ирэны глаз, спиной двинулись в лесную чащу, повторяя шепотом одно странное слово:

— Боровуха! Боровуха!

Когда лес уже почти скрыл их, они развернулись и опрометью бросились бежать. Долго еще в птичий гомон леса врывался треск сломанных веток.

Кто такая Боровуха? При чем тут Ирэна?

Черт возьми, но ошибки быть не могло! Перед полковником стояла его жена, улыбаясь так, словно ее вовсе не удивляет их невероятная, совершенно невозможная встреча.

Она пришла, чтобы спасти его. Она ведь так его любила! Почувствовала, что ему грозит смертельная опасность, и пришла.

Его ведь предупреждали: здесь может случиться что угодно.

А почему, собственно, это «что угодно» должно быть только плохим?

5

Ирэна начала распутывать веревки, которыми был связан полковник. Она распутывала их не как мираж, а как обыкновенная женщина, орудуя то ногтями, то зубами.

Боровуха? А что может значить это слово? Волшебница? Ведьма? А может, это вообще не имя никакое, а ругательство?

А что? Боровуха! Вполне годится для ругательства. Надо запомнить.

Но какая же она Боровуха… Нет, у нее всегда было иное имя.

Антошин внимательно и без смущения разглядывал свою спасительницу. Никаких сомнений — это была Ирэна: ее длинная шея, маленькая грудь, длинные, чуть полноватые ноги. И шрам под грудью. Тот самый.

Что-то, правда, смущало, но вот что именно — Антошин не мог понять. Да и вообще трудно предаваться размышлениям, когда тебя сначала едва не отдали в жертву, а потом, вместо этого кошмара, к тебе пришла женщина, которая — ты был в этом уверен! — потеряна для тебя навсегда.

Как только освободились руки, Антошин дотронулся до Ирэны. Она была теплая, близкая, живая.

Ирэна улыбнулась.

— Почему ты молчишь? — спросил полковник, помогая женщине развязывать веревки на ногах.

Ирэна не говорила. Только улыбалась такой знакомой, такой родной улыбкой.

Черт возьми, это была ее улыбка! Антошин не спутал бы ее ни с какой другой.

Полковнику ужасно захотелось услышать голос любимой, но Ирэна, кажется, не собиралась разговаривать вовсе.

Наконец Антошин был свободен.

Он взял женщину за руки и снова спросил:

— Ну почему, почему ты молчишь?

Ирэна смотрела на него влюбленными глазами — так, как она смотрела всегда. Этот обезоруживающий взгляд нельзя было спутать ни с чьим иным. Вообще женщины боятся смотреть так откровенно на своих возлюбленных. Ирэна не боялась.

— Скажи хоть словечко! — взмолился Антошин.

Женщина молча взяла его руки и его руками обняла, обвила себя.

Антошин почувствовал давнее, никогда не забываемое тепло.

Это была Ирэна. Его Ирэна.

По-прежнему улыбаясь, женщина вывела полковника на поляну.

Солнце стояло высоко. Его лучи ударяли о листья деревьев и разбивались на маленькие огоньки. Было ясно, что там, над кронами деревьев, должна стоять удушающая жара, но здесь, на небольшой полянке, было даже прохладно и весело от прыгающих золотых лучиков.

Ирэна легла на траву.

— Ну почему ты молчишь?! — почти уже закричал полковник.

Вместо ответа Ирэна чуть привстала и взяла его за руку.

Сердце выскакивало из горла. Во рту — Сахара. Ладони предательски увлажнились.

Антошин смотрел на свою Ирэну сверху вниз.

Ирэна обняла его, прижалась.

И не было уже ни сомнений, ни мыслей.

Прыгнув в эту странную страну, он снова нашел женщину, о возвращении которой даже не мечтал.

Антошин погладил Ирэну по волосам, посмотрел в ее — конечно же ее! — глаза.

— Ну скажи, скажи мне хоть что-нибудь! — взмолился он.

Ирэна молчала. Улыбалась и молчала.

И тут раздался незнакомый мужской голос:

— Ну что ж это такое! Опять ты за свое!

Ирэна вскочила и мгновенно растворилась в чаще леса.

Перед Антошиным стоял огромный толстый бородатый мужик в зеленом кафтане и зеленой шапке.

— Меня ж звали — не тебя! — крикнул мужик в глубь леса. — Чего ж ты-то примчалась? Я тебе сколько раз говорил: будешь с первым встречным вести себя неприлично — выгоню из леса. Даром, что жена! Выгоню!

Неужели это и есть тот самый страшный и таинственный Боровой, которого звали разбойники? Людоед Боровой, которому его хотели принести в жертву?

А почему он называет Ирэну своей женой?

Или все-таки… Обман? Такой жестокий, ужасный обман? Мираж? Видение?

Но она же была рядом? Ирэна! Он чувствовал ее! Не может быть ошибки!

Полковник покосился на Борового.

Он действительно был огромен, но при этом совсем не казался страшным. Из-под густых черных бровей на мир смотрели глаза пожилого уставшего человека.

— Куда пошла-то?! — крикнул Боровой в чащу леса.

И тотчас оттуда вышла красивая молодая женщина с длинными белыми волосами. На ней был яркий зеленый сарафан, украшенный ожерельем из орехов и листьев.

— Да ладно, муженек, ты не злись… — вздохнула она. — Это ж я так — от тоски. Вижу: человек. Смотрю: женщину свою страсть как любил. Ну, я ею и прикинулась.

Это был чужой голос. Не Ирэны. Да и сама красавица больше не напоминала погибшую жену полковника.

Боровой посмотрел на Антошина:

— Любил, что ли, женщину свою?

— Да, — буркнул ошалевший Антошин.

— Куда дел женщину?

— Погибла.

— Не уберег, значит. — Боровой присел на корточки, загородив собой весь белый свет. — Ну, если любил, неужто не понял: женщина — это ж не только тело, правильно? Что ж ты неосторожный-то такой? Всяк знает: Боровуха — ну, жена моя то есть — может прикидываться женой путника. Ты — путник?

— Угу.

— Вот я и говорю. Идешь-то издалека?

— Да.

— Ну, так что ж ты, путник, идущий издалека, не знаешь разве, если б у вас тут с Боровухой моей любовь случилась, ты бы тут же и помер, к возлюбленной своей отправился, в Вырий. Спасибо, я подоспел.

«Куда?» — хотел спросить Антошин, но решил лишних вопросов не задавать. И так в себя он приходил с трудом.

— Я просто пошутить хотела… — начала было Боровуха.

— Цыц! — прикрикнул на нее Боровой. — Знаю я твои шутки. Из-за тебя меня люди бояться стали. А ты — тоже… — Он махнул на Антошина своей огромной рукой. — Любимая женщина — она ж светиться должна изнутри… А эта? Срам один. Да и родинок на ней нет. Ты что, не заметил, что на ней нет родинок? — с некоторым удивлением спросил Боровой. — Родинки — человеческие метки, у моей их быть не может.

«Вот что меня смущало! — понял Антошин, тут же вспомнив родинки своей возлюбленной. — У нее родимых пятен нет! Ну и мир тут у них! Ну и законы! Главное, с ума не сойти…»

Боровой встал, подошел к Боровухе:

— Слышишь ты, жена, эти свои глупые игрища-то брось! Дубом Перуновым клянусь: выгоню из леса-то! Куда это годится, чтобы хозяина леса люди боялись?

«Нормальный вроде человек, — подумал Антошин. — Или не человек? Но все равно — нормальный. Зря разбойники пугали: он не злой совсем. И не людоед. Уставший он. Злые люди редко бывают уставшими».

Боровой снова повернулся к полковнику:

— Твоя-то не чудила?

— Нет.

— Повезло… А идешь-то куда?

«Действительно, — подумал Антошин, поднимаясь, — куда я иду? Ах да — за молодильными яблоками я иду. Вот куда. Что-то там про бессмертие узнавать».

— Молодильные яблоки ищу.

Боровуха захохотала так, что сидящая на ветке маленькая птичка в ужасе взлетела к самым небесам.

Боровой строго цыкнул на жену. Ее смех тут же оборвался.

Боровой спросил без тени иронии:

— Бессмертием интересуешься?

— Да вроде… Вы не знаете случайно, где молодильные яблоки отыскать можно?

И снова захохотала Боровуха. И снова взглядом своим оборвал ее смех Боровой.

Сказал, обращаясь к Антошину:

— Я перед тобой вроде как виноват… Ну, из-за жены моей, шутницы… Помочь бы тебе очень хотел… Но где молодильные яблоки искать — не ведаю.

— А кто ведает?

— Ведьмы… Ведьмы потому и ведьмы, что ведают. Ты, путник, видать, очень издалека идешь и наших законов не знаешь. А у нас тут все просто: Боровой лесом командует, Водяной — водой, ведьмы — ведают, жены — чудят… У вас не так, что ли?

Антошин задумался и ответил:

— У нас не так.

— Плохо у вас тогда. Потому что где порядка нет, там беспорядок. Вот с молодильными яблоками беспорядок и получился. Раньше они на острове Буяне росли, а как остров-то утонул — где искать? То-то и оно… Только ведьмы знают.

— А ведьму как найти?

И снова его вопрос вызвал взрыв хохота у Боровухи.

— Ну чего ты как лошадь? — пристыдил жену Боровой. — Человек издали идет, не понимает многого. Путник, одно слово. А кто знает, где путь его начался. — Боровой посмотрел на жену зло: — Я тебя, жена, пожалуй, Домовому отдам. Чтобы ты в доме сидела и жизнь человеческую наблюдала, училась чтоб.

Боровуха удивилась:

— У людей, что ли, учиться? Чему у них учиться-то можно? Они — слабые, они даже чудес не знают, они…

Боровой перебил жену:

— Вот видишь: слабые, чудес не знают, а живут. Детей рожают, в Вырий уходят. Как это у них все получается, а? Нам-то с чудесами попроще будет, а им каково? Трудно ведь? — Вопрос был обращен к Антоши ну.

Полковник решил в философские дискуссии не вступать, а спросить про то, что его интересовало:

— Ну, может, посоветуешь все-таки, где ведьму искать?

Боровой посмотрел на Антошина удивленно:

— Неужто ты и в самом деле считаешь, что ты умней, чем дорога? Как же так? Ты же путник, человек пути. Дорога мудрей и прозорливей человека. Неужто ты даже этого не ведаешь? Вот ты куда шел? За молодильными яблоками. А пришел куда? Ко мне… Так оно всегда и случается: человек не туда приходит, куда хочет, а куда дорога ведет его. Так что ты меньше себя слушай, а чутче прислушивайся к дороге.

Боровуха не выдержала, усмехнулась:

— Просил совета, путник? Получи!

— Дома с тобой поговорю, — насупил брови Боровой. — По-серьезному. Пошли.

И он исчез вместе со своей таинственной женой.

Антошин остался один посреди огромного чужого леса.

«Какой бред! — подумал Антошин. — Я должен найти ведьму, чтобы она показала мне путь к молодильным яблокам. Детский сад какой-то… Сказки народов мира».

Мир, окружающий Николая Васильевича Антошина, времени на пустые размышления не оставлял.

Когда полковник услышал треск сучьев, он поначалу решил, что вернулись разбойники. Встал спиной к дереву, готовясь к нападению.

Громкий рык огласил лес, и в нескольких метрах от себя Антошин увидел огромного медведя.

Медведь стоял на задних лапах, отчего казался еще больше, и смотрел на полковника своими крошечными глазками.

В глазах читалось недоумение: зачем, мол, ты, человек, пришел в мой лес?

Медведь зарычал, ясно давая понять, что разговор с непрошеным гостем будет коротким.

6

— Мне надоело все время бегать, — прошептал Антошин. — Почему меня так не любит это Время? Почему я все время вынужден убегать? Что я сделал плохого?

— А ты не убегай. Ты иди. По дороге, — снова услышал Антошин таинственный Голос.

Медведь, казалось, тоже прислушался, удивленно повел ноздрями и упал на четыре лапы. Но не стал от этого меньше. Антошин не подозревал, насколько медведь, оказывается, могучее животное.

Зверь мог настигнуть полковника в два прыжка, но пока, видимо, раздумывал, стоит ли это делать?

— Почему я тут постоянно со всеми борюсь? Почему? — Антошин отступал медленно, спрашивая непонятно у кого. — Один нормальный человек встретился, да и тот — чудище, да и жена у него ненормальная.

И Непонятно Кто ответил:

— Не борись.

Медведь посмотрел на полковника и не спеша, будто растягивая удовольствие, двинулся на него.

— Как — не борись? Как — не убегай? А что же делать?

— Смотри. Говори. Думай.

Зверю, видно, надоела эта игра. Он дико зарычал и бросился на Антошина.

Антошин развернулся и помчался сквозь лес, не разбирая дороги. Впрочем, дороги не было, так что нечего было и разбирать.

Ветки хлестали по лицу, ноги проваливались в мягкий мох, но у Антошина не было времени обращать внимание на эту ерунду.

Впрочем, погоня обещала быть короткой. Гигантский зверь бегал, оказывается, очень быстро. Антошин уже чувствовал позади дыхание медведя и его не столько обозленный, сколько удовлетворенный рык.

«Кому не суждено стать жертвой Борового, быть тому съеденным медведем — таковы законы этого времени», — некстати подумал Антошин.

Еще секунда, полсекунды, и…

Дерево. Ветка — низко. Толстая — выдержит. Подпрыгнуть. Схватиться.

Надо же, удалось!

Много чего приходилось делать полковнику в своей военной жизни, но он никогда не подозревал, что умеет так ловко лазить по деревьям.

Кажется, за мгновение Антошин, словно обезьяна, добрался почти до верхушки дерева.

Медведь удивленно посмотрел на лазающего человека и, вздохнув, улегся под деревом.

Всем своим видом зверь показывал, что у него полно свободного времени и он хотел бы поближе познакомиться с незваным гостем.

Антошин отыскал широкую ветку и улегся на ней. Он совершенно не понимал, что ему делать. Надежда была только на то, что медведь в конце концов уйдет. Или Боровой придет, спасет его. Или еще какое чудо случится.

Надежда на чудо, конечно, самая зыбкая. Но как же часто именно она выручает!

— Человека ищи, — снова возник Голос. — Человеку для жизни нужен человек. Человек без человека жить не может. Как без воздуха. Как без еды.

Когда ты лежишь на ветке между небом и землей, а под деревом, облизываясь, отдыхает дикий зверь, спорить не хочется.

— Это без медведя мне не прожить! — усмехнулся полковник.

— Медведь — особенный зверь. Если снять с медведя шкуру, будет человек: у него человеческие ступни и пальцы. Медведь умывается, плачет и горюет. Медведь любит своих детей. Медведь…

Полковник перебил:

— Так что, мне теперь породниться с ним, что ли?

— Смотри. Говори. Думай.

Антошин не выдержал и заорал:

— Что ты заладил красивые слова! Сколько я еще просижу здесь, как кукушка?! Час? Два? Сутки? А потом что? Ты скажи: медведи едят людей? Или просто убивают? Не хотелось бы, знаешь ли, быть съеденным медведем.

Медведь, словно поняв, что речь идет о нем, поднял свою огромную голову, внимательно посмотрел на полковника крошечными, ничего не выражающими глазками и зарычал.

— Ну что ты хочешь от меня, «почти человек»? — устало спросил Антошин. — Ну давай: кто кого пересидит. Ты что, надеешься, что я рухну к тебе сам, как перезревшая груша?

Медведь смотрел внимательно, будто и вправду слушал.

А потом произошло ужасное.

Антошин забыл, что медведи умеют лазить по деревьям. Оказалось, умеют. И неплохо.

Медведь вздохнул и медленно полез вверх по стволу.

Это был конец.

Прыгать?

Высоко. К тому же медведь тоже рухнет и подомнет под себя.

Драться? Сломать толстую ветку и биться ею, как саблей?

Об этом и думать смешно.

Медведь лез осторожно и, казалось, лениво. Но приближался неотвратимо.

Жить полковнику оставалось недолго.

Антошин много раз бывал на краю смерти, и никогда в эти минуты ему не вспоминалась его жизнь. В памяти всплывали всё какие-то глупости…

Сейчас почему-то вспомнилось, как старый разбойник что-то шептал на ухо быку, договариваясь с ним. И ведь бык его послушал…

«Смотри… Говори… Думай…»

Смотреть — некуда.

Думать — не о чем.

Говорить?

Говорить…

Тихо, почти шепотом, Антошин произнес:

— Послушай. Вот сейчас ты убьешь меня. Это нетрудно. Одной лапой. Я упаду, окровавленный, на землю. Мои переломанные кости будут торчать в разные стороны. И что? Кому от этого будет хорошо? Тебе, уверяю, будет неприятно.

То ли от самого́ звука человеческого голоса, то ли и вправду услышав смысл слов, медведь остановился.

А вдруг он понимает человеческий язык? Может, это непростой медведь? Как в старой сказке? А если даже и не понимает, может быть, на него действует звук человеческого голоса? Или и с этим справляется его чип-переводчик?

И Антошин, сам поражаясь тому, что делает, продолжил говорить медведю:

— Ты вообще подумай: кто ты такой, чтобы лишать меня жизни? Нет, я понимаю, если бы я тебе угрожал. Угрожал жизни твоей жены. У тебя жена есть, кстати? Не важно… Детям там грозил. Тогда понятно. Ну а так-то — что? Возьмешь и убьешь меня просто так? А еще говорят, ты похож на человека: страдать умеешь, плакать. И тебе что — охота плакать надо мной убитым?

Медведь прижался к дереву и внимательно смотрел на полковника.

Антошин изо всех сил старался понять, что говорят эти крохотные черные глазенки. И не мог. Полковник понимал одно: надо говорить. Без остановки. Не важно о чем. Говорить, говорить, говорить… Слова, слова…

— Я познакомился с Боровым, хозяином леса.

Антошину показалось, что в медвежьих глазах мелькнуло недоверие.

— Ты что, не веришь мне? Правда. И с Боровухой его познакомился. Она — противная такая, баба в общем. Злая. А он — хороший человек, Боровой. Ну, может, и не человек, но хороший. И мы дружим с ним теперь. Ага. Нет, ну в гости друг к другу не ходили еще, но дружим.

Антошин так увлекся этим, условно говоря, разговором, что не заметил, как мгновенно, словно по чьему-то приказу, небо обложили темные, грозовые тучи.

Полковник не умолкал:

— У меня есть сын. Я, собственно, ради него здесь. Он без матери растет. Получается, что он с детства несчастный. Это значит, что его надо любить в три, в пять, в сто раз больше, чем других, счастливых. А ты хочешь его несчастья продолжать. Разве ж это хорошо — множить несчастья ребенка? Если ты почти человек, то думать-то должен головой своей мохнатой. Вот у тебя, говорят, тоже семья есть. Жена, дети. Тогда ты, как отец, должен меня понять.

И тут разразился ливень. Без подготовки, без прелюдии, сразу и вдруг. Словно сверху на землю вылили гигантское ведро воды.

Ударил гром. Сверкнула молния. За ней — еще одна. На мгновение показалось, что небо заполыхало огнем.

В медвежьих глазах появился страх. Зверь, забыв про человека, кубарем скатился с дерева и умчался в чащу.

Антошин осторожно слез по скользкому стволу, еще не веря до конца в свое чудесное спасение.

Дождь шумел, веселился, будто радовался вместе с полковником. Даже всполохи молний казались не зловещим огнем, а осколками праздничного салюта.

Антошин снял рубаху, подставил свое тело не бьющим, но ласкающим струям дождя.

Дождь закончился так же внезапно, как начался. Струи дождя как будто кто-то отрезал от неба — раз! — и они исчезли.

Антошин надел мокрую рубаху и пошел куда глаза глядят.

А куда они глядят? Вперед. Глаза всегда так делают.

— Ищи молодильные яблоки… Где искать? Ищи человека… Где? Хоть бы подсказал кто. Объяснил, куда идти, что делать. Дорога объяснит… Красивые слова! Что, дорога ошибиться, что ли, не может? Еще как!

Антошин говорил, уверенный, что таинственный Голос ответит ему.

Но ответа не последовало.

Только вдали грохотал уходящий гром.

Так и шел полковник Антошин по древнему лесу, совершенно не понимая, куда он идет, но твердо зная — зачем.

А человек, которого надо было найти, даже не подозревая о существовании полковника Николая Васильевича Антошина, готовился к смерти.

Но поскольку он не знал, как к ней готовиться, он просто ждал. И боялся.

Очень боялся.

Часть вторая

1

— Ну, с кого начнем? — весело спросил мужчина и сбросил с головы шлем.

Шлем попробовал покатиться от страшного места, но густая трава — плохая дорога, и боевая шапка беспомощно замерла.

Шлем был хорош: деревянный, укрепленный железными ребрами. Его венчала изящная железная верхушка.

Да, эти головные уборы были красивы. И длинные мечи с причудливо украшенными рукоятками хороши. Пояса с изящными пряжками и волчьи клыки, висящие у каждого из мужчин на шее, — тоже. Даже волнистые волосы, завязанные сзади в пучок, казались вполне симпатичными.

Только вот обладатели всей этой красоты были отвратительны.

«Мерзкие людишки!» — понял Антошин, осторожно выглянув из-за деревьев и увидев на поляне картину, видеть которую совсем не хотелось.

Мужчина расхохотался. Волчьи клыки у него на груди аж запрыгали от раскатистого смеха.

— Может, с бабы? Что скажешь, Азамат?

Антошин осознал: эти люди разговаривают на ином, нежели Боровой или разбойники, языке. Но полковник их прекрасно понимал, так как в его тело был вшит переводчик. Ох уж эти удивительные технологии конца двадцать первого века!

И если вдруг придется заговорить, то эти мерзкие людишки поймут его, как и те несчастные, что были привязаны к дереву. Как поняли его разбойники, Боровой и даже, кажется, медведь.

Размышлять о том, почему так происходит, не хотелось: полковник не любил долгих размышлений.

Тот, кого назвали Азаматом, посмотрел на людей, привязанных к дереву.

Пленников было трое: мужчина, женщина и подросток лет четырнадцати. Уперев взгляды в землю, они ждали своей участи.

Азамат подошел к женщине, потрогал мускулы на ногах.

— Ты прав, Сидак, она слабая, повозку тащить вряд ли сможет. — Он улыбнулся. — А печень у нее наверняка вкусная, молодая еще.

И Азамат снова весело расхохотался.

Мужчина-пленник медленно поднял голову, что есть силы плюнул Азамату в лицо и прошептал — тихо, но так, что шепот этот, казалось, был слышен даже на самых отдаленных тропинках леса:

— Обры проклятые! Не будет вам спасения! Даже звери лучше вас!

Не в силах продолжать, мужчина замолчал.

Азамат улыбнулся, стер плевок с лица, потрепал пленника по щеке и произнес спокойно:

— Я не знаю твоего языка и знать не хочу, поэтому мне все равно, что ты там сейчас прошебуршал. Тебе неведом мой язык, но я все равно расскажу, в чем наша правда. Может, ты не поймешь, так хоть почувствуешь перед смертью.

— Правда зверей, — буркнул тот, кого звали Сидак. — Наша правда.

Азамат величественно кивнул: ему очень нравилось происходящее. И говорил он, понятно, не пленникам, которые его все равно понять не могли, но своим друзьям. Вещал торжественно, будто не в лесу находился, а на площади и словно не два товарища стояли перед ним, а толпа слушателей.

— Наша правда — она безусловна, — изрекал Азамат. — Мы — звери. А человек не может победить зверя. Он не в силах справиться ни с медведем, ни с волком, ни даже с хорошо откормленным псом… Нас было трое, однако мы с легкостью разгромили вашу деревню, подтвердив, что человек бессилен против зверя. Люди побеждают зверей хитростью, а потом едят их. И это нечестно. А звери уничтожают людей силой, и это справедливо.

Женщина и подросток дрожали так сильно, что, казалось, ветки на деревьях колеблются не от ветра, а от их дрожи.

Но никто из пленников не плакал. Ни слезинки не катилось по их абсолютно белым лицам.

«Уйти? — спросил сам себя Антошин. — Какое мне дело до всех этих страстей? Да и не имею я права вмешиваться в ту жизнь, в которой меня не было».

Конечно, правильней было бы уйти.

Однако были вещи, которые полковник Николай Васильевич Антошин переносить был не в состоянии. Например, когда кто-то издевался над людьми. В каком бы месте ни происходило это издевательство и в какое время, значения не имело. Этого просто не должно было быть — и всё.

Полковник Николай Васильевич Антошин знал: человек — это тот, кто не позволяет издеваться над себе подобными.

И он никуда не ушел. Он стал прикидывать, как можно спасти этих несчастных.

Азамат посмотрел на своих товарищей и крикнул молодому:

— Тутай, из нас ты самый юный зверь! И мы, старые волки, отдаем тебе первую добычу.

Молодой парень, почти мальчишка, вскочил, улыбнулся радостно, обнажив гнилые зубы, выхватил из ножен свой меч и — Антошин даже вздохнуть не успел, настолько быстро все произошло — одним ударом, почти без напряжения, отсек голову несчастной женщине.

Ни мальчик, ни мужчина не издали ни звука, не проронили ни слезинки. Только сжали зубы. Антошину показалось, что этот зубовный скрежет звучит громче всех иных звуков шумящего леса.

Тутай издал победный вопль и, все так же радостно улыбаясь, запрыгал в безумном танце вокруг женского обезглавленного тела. Не прекращая танца, он рассек его и вынул печень.

Смотреть на это было невыносимо.

Антошин убежал в глубь леса: его выворачивало так, будто все внутренности решили выскочить наружу.

Многое повидал на своем веку полковник Николай Васильевич Антошин. Но то, что он видел на этой красивой лесной поляне, вынести было невозможно.

Обры не обратили на шум никакого внимания: они были слишком увлечены наблюдением за пиршеством своего товарища.

Очень кстати под ногами Антошина оказался ручеек с быстрой ледяной водой. Полковник умылся, попил водички.

Полегчало.

«Слишком ты стал впечатлительным, полковник, — сказал себе Антошин. — Стареешь».

Да, он не успел спасти женщину, но еще есть шанс помочь мальчику и мужчине.

Полковник еще попил хрустальной воды. Заломило зубы.

Надо забыть, что он видел только что. Жуткие картины вызывают страх и жалость. А это отвлекает. Перед Антошиным стояла задача — спасти людей. Задача понятная и привычная. Теперь нужно сообразить, как ее решать.

Впрочем, вариантов-то особых и не было. Как всегда в подобных случаях, сработает внезапность. А что еще поможет безоружному человеку, когда он один выступает против трех зверей, вооруженных вполне себе по-человечески?

Азамат обратился к своему второму товарищу:

— Ну что, Сидак, тут у нас есть молодое свежее мясо. — Азамат мечом показал на мальчишку.

Пленный мужчина поймал этот взгляд и сказал жестко:

— Даже звери не убивают детенышей своих врагов. Убить ребенка — это плюнуть в свое будущее.

Но обры то ли не поняли пленника, то ли сделали вид, что не поняли.

Сидак начал медленно подниматься. Предвкушение счастья, как известно, приятней, чем обретение его. Сидаку хотелось продлить эти тающие мгновения.

Антошин оглядел поляну, на которой устроили свой страшный пир неведомые ему обры. Костер, сложенный из веток. Хорошо. Тутай оставил свой меч рядом с телом убитой женщины. Очень хорошо. На труп не смотреть, а меч пригодится.

Полковник внимательно вгляделся в оружие, конец которого казался тупым. Так и есть! Этот меч создан не для того, чтобы колоть, а чтобы рубить — например головы. Неплохо, что Антошин заметил это сейчас.

Сидак улыбался. Улыбка его вовсе не была кровожадной — она просто выражала радость человека, который понимает: жизнь его удалась и сейчас он получит еще одно подтверждение этому.

От счастья Сидак запрокинул голову. Деревянный шлем начал сползать. Обр снял шлем, подмигнул Азамату и, продолжая улыбаться, пошел навстречу маленькому пленнику.

Губы мальчишки были сжаты, широко открытыми глазами он смотрел на обра. Казалось, парень совсем не боится смерти.

Мужчина не молил пощадить ребенка.

— Убить ребенка — плюнуть в будущее, — повторил мужчина. — У вас же есть свои боги? Они не простят вам того, что вы заставили отца наблюдать за гибелью сына. Таков порядок вещей: родители должны уходить раньше детей. Вы нарушили порядок вещей. И вам это не простится.

Но никто, кроме Антошина, не слушал пленника.

За свою жизнь полковнику не раз приходилось видеть людей, которые смотрели в глаза смерти. Они вели себя по-разному: большинство, конечно, умоляли о пощаде, но были и те, кто не отворачивался от своей гибели, у кого хватало смелости или безрассудства смотреть в глаза смерти не отводя взгляда.

Но эти двое — большой и маленький, отец и сын — вели себя как-то по-особенному: в их поведении было не только мужество, но и презрение к тем, против кого они бессильны.

Они презирали своих врагов.

Сидак сделал еще один шаг. Еще. Обр радостно поигрывал то волчьими клыками, висящими на шее, то своим мечом.

У него было прекрасное настроение, и он улыбался своим товарищам.

Те кричали ему:

— Давай, давай, быстрей! Не тяни! Печень мальчишки, никогда не пившего вина, — это же так здо́рово, это невыносимо вкусно!

Мужчина повернул голову к сыну.

— Ничего не бойся! — сказал он громко и четко. — Я объяснял тебе: смерти нет. Сейчас в Вырии ты встретишь маму, а чуть позже туда приду и я. И мы снова будем вместе. В Вырии лучше, чем здесь, потому что там нет зла. — Мужчина перевел дыхание, и Антошин понял: этот человек изо всех сил старается не зарыдать. — Помнишь, недавно тебя укусила собака? Так вот сейчас тебе будет даже не так больно, как тогда. Поверь мне, я ведь тебя никогда не обманывал…

Мальчишка поднял глаза и произнес тихо:

— Отец, я не боюсь. Я помню, как ты говорил: смерть никто не хочет приближать, но, когда она приходит, ее принимают смиренно. У каждого свой срок.

Парень, улыбаясь, смотрел в глаза своему убийце.

«Господи, что за удивительные люди живут в этой стране?!» — некстати подумал Антошин.

Он знал, что посторонние мысли отвлекают, но куда от них денешься?

— О чем они говорят? — спросил Сидак.

Азамат ухмыльнулся:

— Умоляют пощадить их!

— Звери не ведают жалости! — заорал Сидак и поднял меч.

С диким криком выскочил Антошин на поляну, схватил брошенный Тутаем меч и одним ударом отсек голову Сидаку.

Да, конечно, в прошлое нельзя вмешиваться так активно, тем более нельзя убивать.

Нельзя! Об этом не говорили — кричали все инструкции.

Но ребенок… Но мальчик примерно одного возраста с его сыном… Но его отец, на глазах которого…

Да пошли они все со своими инструкциями!

Пока обры не успели опомниться, Антошин схватил горящую ветку, ткнул ею в лицо Тутаю.

Тутай схватился за глаза, повалился на спину и дико закричал.

Еще несколько веток Антошин раскидал вокруг костра. Как он и рассчитывал, сухая трава мгновенно занялась. Казалось, что костер каким-то чудесным образом вырос в одно мгновение.

— Леший! — в ужасе закричал мальчик.

А мужчина-пленник, наоборот, обрадовался:

— Боровой, помоги нам, детям своим! Спаси нас!

Антошин подбежал к пленникам, встал к ним спиной, готовясь к атаке.

Азамат был воин: он быстро пришел в себя и бросился на врага, взявшегося неведомо откуда.

Полковник пригнулся — меч врага просвистел у него над головой и полоснул по груди пленного мужчины, оставив довольно глубокий след.

Антошин удачно уворачивался от ударов, пытался сам нападать, но скоро понял: он, впервые в жизни держащий в руках меч, победить опытного воина не сможет.

К тому же пленник истекал кровью, и было ясно, что ему срочно нужна помощь.

«Если я уговорил медведя, неужели я не смогу уговорить человека?! Пускай дикого, пускай считающего себя зверем, но ведь все равно — человека?» — подумал Антоши н.

Полковник забыл: нельзя одновременно драться и думать.

Азамат выбил меч из рук Антошина и уже замахнулся, чтобы отсечь ему голову.

Антошин поднял правую руку и произнес совершенно спокойно:

— Ты, зверь, поднимаешь меч на хозяина леса?

Азамат застыл, потрясенный тем, что это существо умеет говорить на его языке.

— Эта добыча — моя, — проговорил Антошин, показав на пленников, и повторил, не столько для Азамата, сколько для собственного успокоения: — Моя! Пошел вон!

Азамат вертел головой, явно соображая, что надо делать.

И тут подал голос Тутай.

Не отпуская рук от черного, словно закопченного лица, он прошептал, плача:

— Уйдем отсюда, Азамат! Это хозяин леса. Ты видел: он умеет повелевать огнем. Звери боятся огня. Они не могут драться с тем, кому подчиняется огонь.

Антошин пытался смотреть победно.

Но Азамат был воин, он не мог уйти с поля боя побежденным.

Антошин понимал, что в этом человеке сейчас борются страх перед неведомым лесным хозяином и привычка воина убивать врага, каким бы странным он ни казался.

Привычка сильнее всего в человеке. Даже сильнее страха.

Подумав не больше секунды, Азамат снова поднял свой меч. Не так решительно, как в начале битвы, но поднял.

Антошин посмотрел на мужчину-пленника. Глаза его были закрыты, лицо побелело: он потерял слишком много крови.

Надо было заканчивать эту историю, и как можно быстрее.

И тогда Антошин сделал то, что сам объяснить никогда бы не смог.

Полковник упал на колени и завыл — страшно, чудовищно, по-волчьи. Весь свой страх, все свое нежелание шататься по этой дикой земле, всю свою тоску по невоплотившейся Ирэне и по жизни, которая тоже не воплотилась до конца, вложил он в этот полузвериный-получеловеческий вой-плач.

Затихли птицы, напуганные непонятными и жуткими звуками. И даже ветер от удивления, казалось, перестал шелестеть кронами деревьев.

Азамат открыл рот и опустил меч.

В его глазах Антошин увидел панику и понял, что победил.

Тутай рыдал уже во весь голос.

— Не трогай его! — сквозь слезы умолял он. — Ты что, не видишь, что он зверь?! Он даже страшнее зверя!

Тутай встал, шатаясь. Он ничего не видел. Он хотел одного: исчезнуть, чтобы не слышать этот ужасный, не человеческий, но и не звериный вой.

Азамат убрал меч, подхватил Тутая под локоть.

И уже через мгновение обры исчезли в чаще леса.

Стараясь не смотреть на женское тело, Антошин подошел к мальчику, в глазах которого читался только ужас.

Антошин хотел бы говорить ласково, но после воя в горле рождался только глухой хрип:

— Не бойся меня. Я — свой. Я — друг.

— Ты знаешь и наш язык тоже? — удивился мальчик.

Антошин попытался улыбнуться:

— Говорю же тебе: я свой.

Полковник схватил меч и разрубил веревки, которыми парень был привязан к дереву. Потом освободил мужчину, положил на траву, разодрал его рубаху, чтобы перевязать рану.

Рана оказалась довольно глубокой, и пленник потерял слишком много крови.

«Скорей всего, он не выживет, — понял Антошин. — Черт возьми, мальчишка лишился обоих родителей!»

Антошин был слишком занят пленником, к тому же он не ждал от спасенного ничего плохого. И потому не заметил, как мальчик нашел толстую палку, подкрался сзади и изо всей силы ударил полковника по голове.

Последнее, что услышал Антошин, были слова:

— Еще неизвестно, Леший, кто из нас чья добыча… Еще неизвестно…

Черная пелена накрыла полковника, и он потерял сознание.

2

Антошин открыл глаза и осмотрелся.

Теми же самыми веревками, которыми были привязаны пленники, теперь к тому же самому дереву привязали полковника. Причем так крепко, что дышать было практически невозможно.

Явно ему еще пару раз дали по голове: ныла она нестерпимо.

Антошин не попросил — потребовал:

— Развяжи меня!

Парень не обратил на его слова никакого внимания: он хоронил погибших родителей. Пока полковник приходил в себя, мальчишка успел сложить два погребальных костра. Лицо мальчика не выражало ни скорби, ни печали. Это было лицо человека, занятого важным и серьезным делом.

Антошин попробовал говорить вежливей:

— Пожалуйста, развяжи меня. Неужели ты не видишь, что я — друг?

Парень не слышал его: он сосредоточенно тер о сухую палку длинный обрывок веревки.

Антошин не сразу понял, что таким образом мальчишка добывает огонь.

Но зачем?

Угли от костра обров, который, судя по всему, загасил мальчишка, еще не остыли, и их вполне можно было раздуть.

— Там же есть огонь, — начал было полковник, подбородком показывая на угли.

Но тут же осекся.

Разве не очевидно, что от огня, который разожгли убийцы, нельзя поджигать погребальный костер для их жертв?

Антошин не сразу догадался об этом. Но парень, видимо, это знал.

Мальчик не спеша поджег один погребальный костер, затем — другой. Он стоял между двумя кострами и говорил что-то очень тихо, почти шепотом…

Антошин прислушался.

— Я не умею, — шептал мальчик, — я не знаю, как надо. Прости меня, Сваро́г. Я один. Я не знаю обрядов. Да кабы и знал, что я могу, неумелый и непосвященный? Могу я только просить. Я прошу тебя, Сварожич, сын Сварога, пусть души моих родителей в Вырии не забывают про меня. Я так боюсь, что мы встретимся потом, а они меня не узнают… Я так боюсь этого!

Только сейчас — впервые — полковник увидел слезы на глазах мальчишки.

Запах паленого мяса становился все более нестерпимым. Антошина непременно стошнило бы, но желудок его был уже абсолютно пуст.

«Два раза подряд вырвать не может даже в этом безумном крае», — подумал полковник.

Эта простая мысль почему-то успокоила.

Погребальные костры догорели. Мальчик снял рубаху. Мечом разрезал ее на две части.

В одну аккуратно собрал прах матери, в другую — отца. Потом все тем же мечом вырыл две довольно глубокие ямы и похоронил в них прах.

При этом он постоянно что-то говорил, вскрикивал, совершал непонятные движения…

Антошин чувствовал, что силы оставляют его. Тело одеревенело, дышать становилось все трудней. Полковник совершенно не представлял, как будет выпутываться из этой ситуации. Печальную неясность будущего Николай Васильевич Антошин ненавидел больше всего на свете.

Наконец похоронный обряд был закончен.

Мальчик положил на могилы еловые ветки, трижды поклонился и только после этого повернулся к полковнику.

Лишь одно смог прочитать Антошин в его взгляде — неприкрытую ненависть.

— Послушай… — начал полковник. — Ты же разумный мальчик. Подумай сам: ведь это я тебя спас. Я. Ну, ты вспомни, как все было… Если бы не я, ты бы… Ты бы сейчас где был? Сам подумай.

Мальчик взял меч и два раза, как бы тренируясь, прочертил им круги по воздуху. Он не слышал и не видел полковника.

«С медведем можно договориться. С хозяином леса Боровым. Даже с чудищем каким-нибудь. Обра можно напугать, и он сделает то, что тебе нужно. Но с ребенком, на глазах которого только что погибли родители, договориться не удастся никогда», — понял Антошин.

Ну и что делать в такой ситуации? Не молчать же в ожидании, пока тебе отрубят голову?

— Вот ты меня сейчас убьешь, — прошептал Антошин: сил на то, чтобы говорить громко, уже не осталось. — Голову отрубишь… Хорошо. Пожалуйста. Но знай, что я всю жизнь буду к тебе приходить во сне. Потому что те, кого невинно убили, обязательно приходят во сне к своим убийцам.

Мальчик внимательно посмотрел на полковника и произнес тихо:

— Странно… Ты немолодой вроде, а не понимаешь совсем простых вещей. Невинного убить нельзя. Если убили, значит, боги решили отнять жизнь. Значит, есть вина у человека.

Обрадовавшись, что парень заговорил, Антошин затараторил:

— А родители твои, родители, они что — тоже виноваты?

— Не тебе судить! — крикнул мальчик, а потом прошептал в сторону: — Деревню не защитили, сестер не уберегли… Невинные не погибают.

И парень снова очертил мечом круги по воздуху.

«Следующий удар — по моей голове», — понял Антошин.

Но мальчик, оказывается, хотел рубить вовсе не его голову. Он подошел к ближайшей осине, одним ударом срубил толстую ветку и начал, спокойно и молча, затачивать ее конец, превращая палку в пику.

— Ты чего это? Ты меня — этим? — возмутился Антошин. — С ума сошел?

И тут услышал над самым ухом:

— Он же считает тебя нечистой силой. Ну а нечистую силу, понятно, осиновым колом надо. Вот люди дураки!.. Придумают же глупости…

Боровой!

Антошин огляделся — никого!

Да и мальчишка, похоже, никого не видел и не слышал. Он продолжал сосредоточенно делать свою жутковатую работу.

Веревки между тем ослабли. Полковник снова услышал голос Борового:

— Головой-то не верти понапрасну: спрятался я. Ты что думаешь, хозяин леса в лесу спрятаться не сумеет? — Одна из веревок упала к ногам Антошина. — Не люблю, когда непорядок. Я порядок во всем люблю. Лес — это ведь порядок. Не бывает, чтобы цветы выше деревьев росли. Или чтобы заяц на лису напал. Обры эти тоже порядок нарушают… Но тут, видишь, не успел помочь. За всем-то не уследишь: лес вон какой большой.

Невидимый Боровой говорил, а сам при этом распутывал веревки.

Наконец Антошин понял, что свободен.

— Ну, вот и всё… — облегченно вздохнул Боровой. — Непорядок бы случился, если б он тебя убил, понимаешь?

Антошин с радостью согласился:

— Конечно. Спасибо тебе! Ты меня спас!

— Я вой как услышал — прибежал. Ты выл, что ли?

— Мм… — Антошин почему-то смутился.

Боровой вздохнул.

— Тяжелая у тебя жизнь, если ты так воешь. Ты уж давай как-то облегчай ее, жизнь-то, ладно? Я когда непорядок вижу, очень нервничать начинаю. Меня Боровуха за это ругает. Ну всё! — Антошин почувствовал, как Боровой хлопнул его рукой по плечу. — Вы теперь сами как-то. Теперь — порядок. Когда два человека не связаны, они всегда меж собой сумеют договориться. Если захотят.

Антошину показалось, что Боровой уходит. Странно: как приблизился хозяин леса, полковник не заметил, а как уходит — почувствовал.

И уже явно издалека Боровой крикнул:

— Парня-то Малко зовут! Это я тебе так, на всякий случай, говорю, ну, чтобы тебе проще было…

Конечно, можно было бы убежать, а если бы мальчишка попытался его остановить, полковник легко бы с ним справился.

Но парень понравился Антошину. Что-то в нем напоминало полковнику его сына.

Уйти сейчас, оставив парня одного в лесу рядом с могилами родителей? Нет, невозможное дело.

Да и Боровой посоветовал договориться. Почему бы не послушаться его совета?

На самом деле никакой логической причины для того, чтобы остаться с парнем, не было. Была не логическая, но абсолютная уверенность, что уходить нельзя.

Полковник Антошин Николай Васильевич знал: чувствам подчас стоит доверять больше, чем разуму. Разум можно уговорить — чувства никаким уговорам не поддаются.

Малко не просто затачивал осиновый кол, но и произносил при этом таинственные заклинания. Он до такой степени сосредоточился на своей работе, что не заметил, как его пленник освободился.

— Послушай, Малко… — начал Антошин и сделал к парню шаг.

Малко в ужасе огляделся, будто раздумывая, бежать ему или дать отпор. Парень все-таки выставил осиновый кол и прошептал:

— Ты не Леший — ты сам Боровой и есть. Ты узнал мое имя, но тебе не удастся взять меня в плен. Я все равно тебя убью. Я не стану тебе служить!

Антошин улыбнулся.

— Во-первых, я не Боровой. Боровой тут был — это правда. Заходил ненадолго, по дружбе. Но ушел уже.

— Значит, ты все-таки Лешак, — заключил парень.

Антошин изо всех сил постарался сделать приветливое и доброе лицо, хотя прекрасно знал: именно это ему никогда не удавалось. Его лицо добрым не делалось, как ни старайся.

— Ну какой я Боровой, какой я Лешак? — Полковник улыбнулся, как ему казалось, по-доброму. — Ты посмотри на мое лицо… Неужели ты не видишь: это лицо человека, пожилого, умного, но уж никак не лесного!

Мальчик вгляделся в лицо полковника, будто и вправду хотел открыть в нем какую-то тайну, и произнес спокойно:

— Ох и неприятное же у тебя лицо!

Они возникли неожиданно, как и должны появляться подлые враги.

Конечно, Антошин понимал, что обры могут вернуться. И должен был об этом помнить.

Но слишком уж много всего произошло, и он потерял бдительность.

Обры налетели вихрем. Азамат выбил кол из рук Малко. Тутай подскочил к Антошину, приставил ему к горлу меч и тут же улыбнулся своими гнилыми зубами.

Глаза Тутая были перевязаны, и он смотрел на мир сквозь крохотные щелки. Всепоглощающая, лютая ярость глядела на Антошина.

— Мы вернулись! — заорал Азамат. — Звери всегда возвращаются туда, где их обидели! Пусть ты — хозяин леса! Пусть! А мы свободные звери! Мы сильнее любых хозяев!

Антошин уже слишком часто попадал здесь в плен и решил, что с этой неприятной тенденцией пора заканчивать.

— Конечно… — вздохнул Антошин и чуть отступил от Тутая. — Ты прав: спорить с этим было бы нелепо.

Азамат самодовольно улыбался. И это было ошибкой. Самодовольство — верный путь к поражению. И не только в драке.

Антошин локтем ударил Тутая в живот, потом кулаком по глазам, а когда тот упал, еще раз — ногой в живот.

Один из волчьих клыков, висевший на шее Тутая, оборвался и упал в траву.

Меч у Тутая выпал, Антошин схватил оружие, прижался спиной к дереву, ожидая нападения Азамата.

Но тот и не думал нападать.

Азамат держал Малко за волосы и улыбался.

Свой меч обр приставил к шее мальчика, на которой уже обозначалась тонкая красная полоска.

— Ты обещал уничтожить этих людей, — сказал Азамат. — А я вижу здесь остатки погребального костра. Хозяин леса не будет хоронить людей — это и волчонку понятно. Значит, ты не Боровой. Ты просто один из них, да? Он ведь не твоя добыча, а твой друг. Так ведь?

— Да, — спокойно произнес полковник. — Этот мальчик — мой друг. Его зовут Малко.

Азамат еще сильнее потянул Малко за волосы.

Шея парня напряглась, рана становилась больше.

Азамат улыбнулся:

— Это хорошо, что ты не врешь. Эти люди… удивительные создания: почти никогда не врут. Фантазировать любят, а врать — нет… Так вот, если ты его друг, то ты ведь не хочешь, чтобы он погиб страшной смертью?

На такой дурацкий вопрос отвечать не хотелось.

Азамат продолжил:

— Прекрасно. Тогда брось меч, и твой друг умрет хорошей смертью, доброй и быстрой.

Малко не знал языка обров и не мог понять, что именно говорит этот страшный получеловек-полузверь. Но ему было совершенно ясно: ничего хорошего обр сказать не может.

Изо всех сил парень старался не дрожать.

Антошину уже становилось скучно. Пора заканчивать с Азаматом. Пора.

У него, Николая Васильевича Антошина, сил осталось только на последнее представление.

Полковник отбросил меч, рухнул на траву и затрясся в жутких конвульсиях.

Азамат с удивлением и ужасом смотрел на своего врага, повторяя:

— Ты чего это? Ты чего это?

Даже Тутай приподнялся и удивленно смотрел на полковника.

Антошин, продолжая трястись и издавая неясные звуки, понемножку подползал к опешившему Азамату. Наконец полковник прыгнул и своими ногами захватил ноги обра.

Азамат упал.

Воспользовавшись моментом, Малко вырвался из рук обра, отпрыгнул в сторону, но почему-то не убегал.

Антошин вскочил первым, ударил Азамата ногой в лицо, вырвал его меч.

Выпад — Азамат увернулся.

Они стояли друг против друга.

Антошин не хотел убивать безоружного. А в планы Азамата явно не входило погибать.

Сначала медленно и осторожно он стал отходить, а потом кинулся в чащу.

Следом бросился Тутай.

В противоположную сторону побежал Малко.

Ни желания, ни сил преследовать кого-нибудь из них у Антошина не было. Но и оставаться на этой поляне, среди могил, совершенно не хотелось.

Он взял оба меча и веревку. Без оружия здесь, видимо, не прожить, а веревка могла пригодиться, чтобы развести огонь, как это делал Малко.

Полковник пошел вперед — туда, куда глядели его глаза.

Идти совсем не хотелось — хотелось рухнуть в мягкую траву и хоть немножко поспать.

Но Антошину становилось не по себе от одной только мысли, что придется ночевать в лесу, где бродит бог знает кто, где в любой момент могут возникнуть обры, которые не простят обиды и на этот раз его точно не пощадят.

3

Искра не хотела появляться. Не хотела, и всё тут!

Хотя, казалось бы, как просто все получилось у Малко: потер веревкой о сухую ветку — и, пожалуйста, искра.

А Антошин уже столько времени старается, веревочка перетирается — вот тебе и весь эффект! Человек будущего, а огня добыть не может!

Кстати, интересно: а эти древние всегда так огонь добывают или только в походных условиях? Надо бы выяснить…

Хотя зачем? Это знание не приблизит его к молодильным яблокам, а что приблизит — неясно.

Но зачем ему теперь эти яблоки, если он все равно уже никогда не вернется в свое время?

Выполнение приказа привносит в жизнь смысл — вот и всё. Нелепый смысл? Иллюзорный? Может быть… Даже наверняка… Но ведь другого нет. Будем довольствоваться тем, что есть.

Его дело — найти яблоки. А потом… Вряд ли его тут бросят — найдут как-нибудь.

Полковник Николай Васильевич Антошин был, разумеется, осведомлен о том, что современные машины времени весьма несовершенны: и промахиваются часто мимо эпох, и зависают нередко…

Но главное, они могут пронести сквозь время только одного человека. Одного… Так что, даже если его каким-нибудь непостижимым образом и найдут, как вернуть в двадцать первый век — неясно.

Антошин очень соскучился по сыну. Разум говорил — кричал! — о том, что они могут никогда больше не встретиться. Разум был совершенно логичен.

Но чувства противились этому! Чувства почему-то были настроены оптимистично.

«Да и ладно, — решил полковник. — Мое дело — выполнять приказ. А там видно будет».

Стало совсем темно. Деревья исчезли, превратившись в грозную шелестящую массу.

Среди этого шелеста летали ночные создания, издавая тревожные звуки, — то ли летучие мыши, то ли иные неведомые твари, явно еще более отвратительные.

Сверху бессмысленно светила луна. От ее потуг светлей не становилось, разве только деревья приобретали более таинственные очертания.

Под ногами что-то зашевелилось. Антошин отскочил.

Что-то, зашипев, уползло.

«Наверняка здесь есть и змеи», — подумал полковник.

Вывод не успокоил.

Деревья скрипели, словно переговаривались. Антошину казалось, будто он находится среди загадочных, несомненно живых существ, которые замышляют против него что-то недоброе.

Какая-то тварь с отвратительным криком пронеслась над самой головой, слегка задев макушку.

Ветер усилился.

Антошин поднял голову.

Ему померещилось, что из темной однородной массы откуда-то сверху падают деревья. Причем падают они не хаотично, а именно на Антошина.

И тут он увидел ЕЁ.

То ли лунный свет все-таки умудрился пробиться сквозь листву, то ли женщина очутилась на освещенном месте. Но возникла она явственно, конкретно и неожиданно.

Она была реальна и отвратительна. Высокая, пожалуй выше Антошина, невообразимо худая, одноглазая старуха. Она пыталась улыбаться своей, как ей, наверное, казалось, самой обворожительной улыбкой. Во рту одиноко, словно айсберг среди морских просторов, торчал огромный зуб.

Можно встретить даже очень старых женщин, но со следами былой красоты на морщинистых лицах. При взгляде на эту одноглазую старуху казалось, что она сразу родилась такой старой и уродливой.

Надо было как-то начинать разговор, и Антошин произнес еле слышно:

— Добрый вечер.

— Здравствуй, милок, — ответила бабушка, присаживаясь на пенек.

Антошин готов был поклясться, что еще минуту назад пенька здесь не было. Впрочем, может, просто не заметил в темноте?

Голос у старухи оказался не менее отвратительным, чем ее внешность.

Испугать ее? Прогнать? За что? Разве старый человек виноват в своем уродстве? К тому же есть у кого про молодильные яблоки спросить. Вдруг она знает?

Даже самому себе полковник Николай Васильевич Антошин не мог признаться, что не гонит одноглазую старуху совсем по иной причине. Все-таки с ней в ночном лесу было как-то повеселее.

— Вы что тут делаете в такое время? — спросил Антошин для поддержания разговора.

В ответ старуха расхохоталась. Смеялась она неприятно, неискренне, будто зачем-то хотела специально продемонстрировать свою радость.

— Заблудились, что ли?

Вопрос Антошина вызвал новый приступ хохота.

«Сумасшедшая, — подумал полковник. — Сразу видно. Разве может нормальный человек оказаться ночью в дремучем лесу?»

— Может быть, вы потерялись? Может, вас домой проводить?

— Так здесь мой дом, неподалеку, — проскрипела незнакомка.

Луна снова укрылась облаками, и старуха будто растворилась на фоне темного леса, стала полупрозрачной. Но полковнику казалось: он видит ее однозубую улыбку, ее единственный глаз.

«Чего ж я так ее ругаю? — думал Антошин. — Ну сумасшедшая… А кто здесь вообще нормальный? Да еще неизвестно, каким буду я в ее возрасте…»

— Ну что, бабушка! — бодро крикнул Антошин. — Как здоровье ваше? И вообще жизнь?

Как полковник и ожидал, вопрос вызвал новую бурю смеха, старуха была не в силах сдержать свой непонятный восторг и стала вновь видна четко в свете появившейся луны.

Вдруг она вмиг посерьезнела.

Ее одинокий глаз блестел в темноте. Блестел, разумеется, недобро.

— А что? — произнесла бабушка твердым голосом, в котором и остатков смеха уже не было. — А что, милок, тебе, что ли, огонь-то нужен?

Антошин обрадовался, услышав наконец разумные слова:

— Конечно! С огнем-то ночью веселей!

— С огнем-то… — повторила бабушка. — А давай вместе разжигать?

Антошин улыбнулся виновато:

— У меня не получается. Может быть, вы?

— Вместе, — повторила старуха и встала.

И снова Антошин удивился ее исполинскому росту. Бабушки, они ведь должны быть маленькими, сухонькими. А эта…

— Вместе, — раздалось откуда-то с небесных высот. В темноте старуха казалась почти такой же огромной, как деревья. — Надо вместе: я и человек. Сообща.

Бабушка, совершенно точно, была сумасшедшей. А сумасшедшим, это Антошин знал наверняка, главное — не возражать. Еще не хватает, чтобы она истерику закатила посреди ночного леса. Что он тогда будет с ней делать?

— Вместе так вместе, — согласился Антошин. — Только как же мы сообща будем веревку о ветку тереть? Я держать буду, а вы тереть? Или как?

Сумасшедшая старуха на вопросы не отвечала, повторяла только:

— Вместе, — и наступала на полковника. — Вместе. Вместе. Вместе.

Она повторяла это слово таким тоном, будто собиралась не огонь вместе разводить, а чем-то другим заниматься, очень важным и значительным.

Старуха подошла совсем близко. Антошин смотрел на нее снизу вверх. Там, наверху, сиял один глаз и белел отвратительный зуб-гигант.

Полковнику стало не по себе.

— Вместе, — снова повторила старуха и протянула ему кусок веревки.

Веревка была другая, не его. Да и бог с ней… Может, и хорошо? Может, веревка сумасшедшей бабки окажется более воспламеняемой?

Антошин улыбнулся (с сумасшедшими ведь надо по-доброму) и произнес как умел ласково:

— Давайте вашей попробуем. Вдруг лучше получится?

Он протянул руку к веревке.

И тут прямо перед его глазами за бабушкиной спиной вспыхнул свет. Огонь!

Сначала показалось, что свет каким-то непостижимым образом висит над землей. Но потом стало ясно: его держит человек.

— Не бери у нее ничего! — крикнул человек с огнем. — Не вздумай что-нибудь у нее брать!

Старуха, не мигая, смотрела на Антошина своим сверкающим глазом.

— Давай вместе! Давай! Вместе! Сообща! — повторяла она.

Человек с огнем в руках подбежал к старухе, прочерчивая на ходу факелом, как кистью, странные фантасмагорические узоры. Потом он остановился и, пританцовывая, запричитал:

— «Плакун! Плакун! Плакал ты долго и много, а выплакал мало. Не катись твои слезы по чистому полю, не разносись твой вой по синему морю, будь ты страшен бесам и полубесам, старым ведьмам киевским и Лиху Одноглазому».

Старуха пошатнулась, но устояла на ногах.

А человек продолжал свои заклинания:

— «А не дадут тебе позорища, утопи его в слезах, да убегут от твоего позорища! Будь мое слово при тебе крепко и твердо век веком! Век веком! Да поможет мне Сварожич — сын Сварога! Да поможет мне!»

Как исчезла старуха, полковник не заметил. Казалось, она просто растаяла в черном лесу.

Выскочила луна. И Антошин увидел, что вместе с сумасшедшей бабкой исчез и пенек, на котором она сидела.

«Эта старуха пеньки с собой, что ли, носит, как складные стульчики? — удивился Антошин. — Бред какой-то…»

Человек положил горящий факел на землю и произнес:

— Давай накидаем на него веток — будет костер… Ты меня спас. И я тебя спас. Это правильно.

Костер начал разгораться. В его веселом свете разглядеть человека напротив было совсем просто. Впрочем, Антошин давно уже узнал его по голосу.

Сомнений не было: перед ним сидел Малко.

Пламя поднималось всё выше.

«Если костер не погребальный, он всегда горит весело», — подумал Антошин.

Малко еще подкинул веток в огонь и спросил:

— Ты, что ли, не знаешь, что с Лихом Одноглазым встречаться нельзя? Если с Лихом Одноглазым встретишься, оно на тебя такую порчу наведет — век мучиться будешь.

Полковник усмехнулся:

— Ты ничего не путаешь, Малко? Я же встречался с ним, говорил. Где же порча? Или она позже возникнет? Как тут у вас принято?

— Не волнуйся. — Малко шевелил ветки в костре. — Почему-то не смогло оно тебя пронять. Видать, потому, что ты инородец.

— Инородец, — согласился Антошин.

— Странно. А я думал, инородцы немые всегда. — Малко задумчиво помолчал и продолжил: — Вот если бы вы с ним руки друг другу пожали — тогда уж всё. Конец тогда уж. Инородец ли ты говорящий или местный кто — все одно конец.

Мальчик внимательно посмотрел на Антошина.

«Сколько ему лет? Тринадцать? Четырнадцать? Больше? — подумал Антошин. — Хотя… Если у человека на глазах зверски убивают родителей, он, наверное, мгновенно становится взрослым. А может, вообще здесь дети быстрей взрослеют. Мой-то сын его ровесник, а совсем пацан. А этот — уже мужчина».

Малко прошелся по поляне, взял оба меча, которые принес с собой Антошин, и на всякий случай положил рядом с собой.

Он посмотрел на полковника и спросил требовательно:

— Я немножко понимаю язык обров… Мало, но понимаю… Ты ведь сказал им, что я — твой друг. Зачем ты это сказал? Почему ты спас меня? Прежде чем я тебя убью, я должен это выяснить… Отец говорил, что тайна для того и существует, чтобы ее раскрывать.

«Опять меня собираются убивать… — вздохнул Антошин. — Как же мне это надоело!»

4

Ночная птица, ухнув, пролетела над самым костром и растворилась в темноте леса.

Малко не обратил на нее никакого внимания. Он смотрел на Антошина так пристально, что полковник не выдержал его взгляда и опустил глаза.

Антошин заканчивал свой рассказ. Рассказ был сбивчивый. Про некую заоблачную страну, из которой явился полковник. Про то, что он ничего не ведает об их жизни и нравах, но зато умеет разговаривать на любом языке, потому что у них, в заоблачной стране, с этим просто.

Антошин понимал, что мальчик не сможет поверить в то, что он только что рассказал, и сейчас начнутся вопросы.

И они начались.

Малко приступил к самому серьезному для себя вопросу:

— Ты правда не знаешь, что Сварог — наш главный бог?

Полковник улыбнулся виновато, как нашкодивший школьник.

— И тебе неведомо, — продолжал Малко, — что Сварог создал людей из камня? Что он — отец земного огня Сварожича? — Малко поднял глаза к небу и сказал еще тише: — Что однажды ударил он молотком по бел-горюч камню Алатырю, и открылась крыница, и растеклось по небу звездное молоко?

— Я не знаю этого.

— Тебе и вправду неизвестно, что Вырий — это место, куда попадают души умерших людей?

— Значит, Вырий — это ваш рай, — произнес полковник тихо, а громко спросил: — И что, в Вырий попадают все или только самые достойные? Ад у вас есть?

Даже в красном свете костра было заметно, как мальчик побледнел, услышав этот вопрос.

Малко перевел дыхание.

— Что такое «ад», я не знаю. Но скажи: разве среди умерших могут быть недостойные? Разве смерть не уравнивает всех?

«Понятно, — подумал Антошин. — Вырий — это демократический вариант рая. Если верить нашему Богу, то в рай попадают только достойные. А у них попадают все. Понятно».

— Откуда же ты идешь, если не знаешь таких простых вещей? — удивленно спросил Малко.

Полковнику хотелось сказать: «Парень, да какая тебе разница, откуда я иду? Главное, я иду по дороге, по которой вдвоем с тобой идти будет гораздо легче и веселее. Пойдем вместе, найдем молодильные яблоки, узнаем тайну бессмертия… Мне нужен проводник в этой странной и чудесной стране. Что тебе делать тут одному, сироте? А дорога — это всего лишь жизнь с приключениями. Пошли, а?»

Антошин посмотрел на мечи, лежащие рядом с парнем… На их гладких поверхностях воинственно играл огонь.

В любой момент Малко мог взять их и отсечь полковнику голову. Обозленного подростка ничто не остановит. Кроме чуда. Только чудо может уберечь обозленных детей от безрассудных поступков.

Но чтобы чудо породило не страх, а восхищение, его надо готовить постепенно.

Антошин знал, как убедить Малко идти вместе. Во всяком случае, попытаться. Но для этого надо было прикидываться. Надо было играть роль.

«Боже мой! — подумал Антошин. — Я превращаюсь в актера. Какой ужас!»

— Почему ты молчишь? — настороженно спросил Малко и взялся за рукоять меча.

И тогда Антошин произнес как мог торжественно:

— Я иду издалека. Из очень далекого далека.

— Оно столь далёко, твое далеко, что там даже не знают, что такое загово́р? Ты спрашивал меня, что я говорил Лиху Одноглазому? Значит, ты не знаешь, что загово́р помогает победить нечистую силу?

— Не знаю…

Малко удивился:

— А как же вы там, в вашем далеке, боретесь с нечистой силой?

— Нам трудно. Вот она и плодится, нечистая сила. Все плодится и плодится…

Мальчишка посмотрел сочувственно.

— В вашей заоблачной стране не знают, кто такие обры? Там не ведают, что это страшное племя людей, которые считают себя зверями? Твоим соплеменникам неизвестно, что обры запрягают наших женщин в повозки, словно быков?

Ах, вот, оказывается, зачем этот обр ощупывал ноги бедной матери Малко — проверял, годится ли она на роль быка. Ничего себе!

Антошину ужасно захотелось обнять парня за плечи, улыбнуться, сказать что-нибудь доброе.

Нельзя. Надо продолжать играть придуманную роль.

И Антошин, изо всех сил пытаясь не улыбаться, снова проговорил возвышенно и строго:

— Я иду из далекой заоблачной страны.

— Она что, дальше солнца, твоя страна?

— Моя страна дальше солнца и неба. Она дальше всего.

Мальчик задумался. Видимо, такое расстояние ему представить было невозможно.

Антошин понимал: осталось совершить чудо. Пусть какое-нибудь маленькое, но конкретное. Люди верят чудесам и готовы идти за волшебниками хоть на край света. Тем более когда люди только начинают жить.

«Найди человека!» — советовал ему таинственный Голос.

Ну что ж, полковник нашел человека. Оставалось только, чтобы человек этот понял, что его отыскали.

— Я пришел из заоблачной страны к тебе, — медленно, четко отделяя слова друг от друга, произнес Антошин.

— Ко мне?

— Мои боги сказали: «Тебе поможет Малко». И я пришел. Я не смог помочь твоим родителям. Но я спас тебя. И теперь ты должен помочь мне.

Малко смотрел недоверчиво.

Требовалось чудо. Причем немедленно.

— Дай мне меч, — попросил Антошин.

Мальчик ответил так, как на его месте ответил бы любой разумный человек:

— Ага. Может, тебе сразу оба отдать, чтобы удобнее было рубить мне голову?

— Тебе страшно?

Антошин знал: больше всего на свете мальчишки боятся выглядеть трусами. Все остальные страхи для них ничто в сравнении с этим.

— Тебе страшно? — повторил он. — Ах да, конечно, ты же еще ребенок. Все правильно. Ты и должен бояться взрослого человека.

Малко произнес твердо:

— Я уже не ребенок. Тот, кто потерял родителей, взрослый человек.

Господи, как же нравился Антошину этот рассудительный, взрослый мальчишка!

Полковник улыбнулся:

— Это красивые слова. Если ты и вправду взрослый человек, то чего тебе бояться? Ты — один, я — один. Даже если ты подозреваешь, что я хочу убить тебя, — это будет поединок равных соперников. — Антошин понял, что парень сомневается. — Впрочем, кому я все это рассказываю? Мальчишке…

Малко взял один из мечей и бросил Антошину.

Парень кидал точно: меч упал прямо у ног полковника.

Антошин поднял меч, встал.

Вскочил и мальчишка. В глазах Малко не было страха — в них была решимость.

Антошин начал водить над мечом руками, делая пассы, которые должны были выглядеть таинственными. После чего начал тереть меч о рукав рубахи.

Малко с интересом наблюдал за происходящим.

Когда меч уже был достаточно наэлектризован, Антошин встал на одно колено и начал говорить.

Патетика трудно давалась полковнику Николаю Васильевичу Антошину. Но юный житель древней Руси должен был ему поверить, и полковник старался.

— «Небо, солнце и луна, придите ко мне! — причитал Антошин. — Солнце, небо и луна, дайте мне силу! — Главное, было не расхохотаться. — Травы, листья и цветы, придите ко мне! Я зову вас!»

Полковник поднес наэлектризованный меч к сухой травинке, которая хорошо была видна в свете костра, и травинка послушно потянулась к мечу.

Малко замер.

— «Травы, листья и цветы, придите ко мне!» — продолжал «шаманить» Антошин.

И какой-то маленький цветочек тоже жадно потянулся к мечу.

Теперь предстояло сделать главное, то, ради чего и затевался весь этот цирк.

Антошин возвысил голос:

— «И ты, человек, приди ко мне! Приди ко мне тот, к кому я прилетел из заоблачной страны, от самого солнца! Приди ко мне, человек!»

Антошин был убежден, что мальчишка не ослушается его команды.

Но Малко поступил неожиданно. Он упал на траву и завыл:

— Я понял! Я понял! Ты — один из богов! Только бог может призвать к себе небо, солнце и листья! Ты — бог! А я… А я… Я хотел убить тебя! Убить бога… И еще я… Я…

Он не смог договорить. Его тело сотрясалось в рыданиях.

Антошин подавил в себе желание успокоить парня: торжественный настрой нельзя было терять ни в коем случае.

— Встань, человек! — провозгласил Антошин. — Я прощаю тебе то, что ты не узнал меня! Я прощаю тебе и то, что ты дважды хотел убить меня! Я прощаю тебе твои прегрешения!

Но мальчика волновало, оказывается, совсем не это.

Сквозь слезы он прошептал:

— Родители… Я не сумел похоронить их как до́лжно… Я не знаю похоронных заклинаний… Я не нашел похоронных сосудов, и мне пришлось закопать их прах в своей рубашке… Прости меня, бог! Но ведь их души все равно попадут в Вырий, правда?

— Разумеется, — растерянно ответил Антошин. — А куда им еще попадать-то, кроме этого… Как его?.. Вырия, да… Больше и некуда попадать, в сущности.

Мальчик поднял голову:

— Ты точно это знаешь, точно?

— Да я вижу, как их души уже гуляют по Вырию. Вижу. Вон. Гуляют по Вырию. Души их.

Малко улыбнулся радостно и свободно и сказал с облегчением:

— Тогда ты можешь делать со мной все, что захочешь. Тогда мне не страшно.

«Получилось! — обрадовался Антошин. — Теперь у меня есть проводник. Очень хороший проводник. Настоящий».

Но на всякий случай спросил:

— Теперь ты веришь, что я — из заоблачной страны?

Малко посмотрел на Антошина глазами, полными обожания, и спросил:

— Скажи, бог, а ты видел Сварога? Какой он, Сварог?

— Об этом — после, — отрезал полковник. — И вообще, пожалуйста, не называй меня богом.

— А как мне тебя называть?

«Хороший вопрос, — подумал Антошин. — Я же должен был по этой стране невидимым ходить, а невидимому имя не нужно. А вот как оно все получилось… Черт его знает, какие у них тут имена».

А вслух спросил:

— А как у вас называют путников?

— Разве бог — это путник? Бог — он наоборот, он всюду, он…

Антошин перебил:

— Так. Всё. Хватит про бога. Вот пришел человек из другого края. Как его называют?

— Инородец.

— Годится. Я — Инородец.

— Нет… — вздохнул Малко. — Не годится.

— Почему?

— Во-первых, бог не может быть инородцем. Это неправильно. А во-вторых, ты не инородец. Инородцы должны быть немыми, а ты разговариваешь…

Антошин удивился:

— А почему, собственно, они… то есть мы, инородцы, должны быть немыми?

Пришло время изумляться Малко:

— Ты когда-нибудь видел, чтобы инородец разговаривал? Они же не знают нашего языка! Как же они могут говорить?

В этом была какая-то логика. Странная, древняя, но была: действительно, если человек не говорит на твоем языке, то чем он, в сущности, отличается от немого?

— Значит, так, — твердо произнес Антошин. — Я не бог… Разумеется, не бог. Я — инородец. Но не какой-то там просто, а инородец из заоблачной страны. Поэтому я не только могу с тобой говорить, но и говорить на всех языках. Потому что я из заоблачной страны. Понятно?

Малко кивнул.

Антошин решил считать этот кивок утвердительным.

Начало светать.

На черном небе образовалась желтая лысина. Постепенно она становилась все шире.

Зачирикали первые птицы. Радостные утренние звуки леса были куда приятней мрачных ночных.

— Ты должен идти за мной, — осторожно произнес Антошин.

Малко был настолько непредсказуем, что полковник волновался: вдруг он все-таки найдет повод отказаться.

Но на этот раз Антошин переживал напрасно.

Малко сказал твердо:

— Конечно. А куда мы пойдем?

— Мы пойдем по дороге.

— А где мы найдем дорогу в лесу?

— Дорога найдется сама. Нет такого леса, в котором нельзя отыскать дороги.

— Это верно, — согласился мальчик. — А куда же мы пойдем по этой дороге?

— Вперед.

Малко посмотрел недоверчиво:

— Отец говорил: «Если ты выходишь на дорогу, у тебя обязательно должна быть цель. Иначе у тебя все шансы заблудиться».

— Мудрый был у тебя отец…

Радостно разгорающееся утро принесло то, что и должно было принести, — ощущение свежести и ясности.

— Мы вместе с тобой пойдем искать молодильные яблоки, — твердо произнес Антошин.

Глаза мальчика расширились.

— Молодильные яблоки?

Малко вскочил, не в силах сдержать волнения.

— Молодильные яблоки! — повторял он. — Молодильные яблоки…

Если бы полковник был чуть менее уставшим и более внимательным, он, конечно, заметил бы огонек надежды, вспыхнувший в глазах мальчика.

Но Антошин ничего не заметил. Ему показалось, что парень просто радуется возможности отыскать чудо.

«Ишь ты, как мальчишку-то проняло! — только и подумал полковник. — Видимо, эти молодильные яблоки и вправду волшебная вещь».

— А тебе ведомо, где искать молодильные яблоки?

— Нет. А тебе?

Малко задумался, а потом сказал то, что полковнику приходилось уже тут слышать:

— Надо ведьм искать. Баба Яга наверняка сможет помочь.

— А она что, на самом деле существует?

— Ничего ты, Инородец, не знаешь! Баба Яга — главная ведьма. Она живет в избушке на куриножке.

— Я читал в детстве про Бабу Ягу и про то, что она живет в избушке на куриной ноге. Даже кино какое-то видел про это. В детстве. Но думал, что все это сказки.

Мальчик удивленно посмотрел на того, кого еще совсем недавно был готов считать богом.

— Ничего-то ты, Инородец, не знаешь! — повторил Малко. — Бог, а не ведаешь таких простых вещей!.. Разве может избушка устоять на куриной ноге? Сам подумай. Нет, Баба Яга живет на куриножке — так у нас называется перекресток из трех дорог. Куриножка. — Для наглядности мальчик растопырил три пальца. — Три дороги. Перекресток. Баба Яга там и живет. И направляет путешественников по той дороге, по какой надо. — Мальчик замолчал на мгновение и добавил: — Или не надо.

Мало того что тут Лихо Одноглазое по ночам ходит, так еще и Баба Яга тоже на самом деле существует. И живет она, оказывается, не в избушке на курьей ножке, как с детства был уверен Антошин, а на куриножке, то есть на развилке трех дорог…

— Баба Яга так Баба Яга… — вздохнул Антошин. — Будем искать, раз она на самом деле живет в домике, стоящем на развилке дорог. А теперь поспим хоть немного перед дорогой. Дорога уставших не любит.

Полковник не успел договорить, а Малко уже опустился на траву и послушно уснул.

Антошин тоже устроился под деревом, положив под голову руку. Сон и к нему пришел мгновенно.

И мальчик и полковник спали спокойно: им казалось, что неясность их жизни закончилась и будущее, хотя бы ближайшее, выглядит вполне понятно и предсказуемо.

Но Будущее имело по этому поводу собственное мнение.

Солнце поднималось все выше, освещая спящих людей.

Если бы на поляне в этот миг появился какой-нибудь третий человек, он бы мало дал за жизнь отдыхающих здесь людей. Казалось, они были обречены.

Но человек не появился.

Появился не человек. Появилось много не людей. Опасных не людей.

5

«Сын… Дом… Дом для сына… Всю жизнь работаю, а на дом для сына не заработал…

Молодильные яблоки… Бред! Сказка!

Алекс: «Если вы принесете молодильные яблоки, к этой сумме прибавится еще три ноля…»

Боровой — хозяин леса. Разве у леса может быть хозяин? У этого огромного леса и вдруг — хозяин?

Разве у леса может не быть хозяина? Почему нет? Вон в лесу сколько всего: и звери, и птицы, и цветы… Как тут без хозяина обойтись?

Алекс: «Свои боги у них… Старые… Новые пришли — старые ушли?.. Просто пересменка какая-то… Вы никогда не задумывались над тем, где был Господь, пока люди про Него не знали?»

А правда: где был Господь, пока люди про Него не знали?

Говори вслух свои сомнения. Говори! Планетники запишут. Им скучно, разговаривай!

Сон…

Голос… Теперь этот Голос… Во сне…

Чей это голос? Неясно.

Не важно.

Но Его можно спрашивать.

— Я попал в сказку?

— Что ты, дорогой Николай Васильевич, ты попал в жизнь. Твоя жизнь — сказка для этих людей. Их жизнь — сказка для тебя. Люди живут столь стремительно, что прошлое быстро становится сказкой для будущих поколений. Смешные такие люди…

— Будущее всегда кажется фантастическим, это нормально!

— Ненормально, что людям и прошлое кажется фантастическим. Странные существа люди. Когда они не понимают законов какой-нибудь жизни, они называют эту жизнь сказочной. Человек боится своего прошлого, боится извлекать из него уроки, даже думать о нем опасается. Если бы люди могли, они с удовольствием бы жили без прошлого. Прошлое им мешает, будущее — пугает, настоящее — раздражает. Так вот вы и живете. Смешные… Странные и смешные…

Антошин перевернулся во сне. Он хотел проснуться. Ему не нравился его сон. Его бесили эти разговоры. Раздражали поучения этого Голоса, будь это даже Голос Самого Бога. Антошин не любил ничьих поучений.

Но сон продолжался. Он никуда не хотел исчезать.

— Ты кто? — спросил Антошин во сне.

— Плохой вопрос.

— Вот хороший. Скажи, а я найду молодильные яблоки, я узнаю тайну бессмертия?

— Выживешь — найдешь. Найдешь — узнаешь.

— А я выживу?

— Плохой вопрос.

— Я выживу?! — закричал полковник. — Я вернусь в свое время?! Скажи!»

И открыл глаза.

Сквозь пелену сна, которую утро еще не смогло растворить до конца, Антошин увидел полные ужаса глаза Малко.

Мальчишка осторожно поднял руку и приложил палец к губам: мол, молчи.

Змеи! Не одна, не две. Настоящая атака змей!

Гадюки? Для гадюк они, пожалуй, чересчур толстые и длинные.

Впрочем, так ли уж важно знать породу змеи, которая отправит тебя в Вырий?

«Нет, в Вырий ваш я пока не хочу! — усмехнулся про себя Антошин. — В Вырий я всегда успею».

Полковник осторожно взялся за красивую рукоять меча и тут услышал тихий голос Малко:

— Здесь болото совсем близко. Нельзя было здесь ночевать, но мы устали слишком. Я виноват — не сказал. Болото — плохое место, неясное — не земля, не вода… Там змеи живут. Устали в неясном месте жить — сюда приползли. Загово́р спасет, загово́р.

«Спокойно, — сказал себе Антошин. — Змеи не львы и не крокодилы, они не устраивают охоту на человека. Наверное, действительно надоело тварям жить в холоде, вот они и потянулись к теплу. Сейчас главное — не делать резких движений: змеи пугливы, тут же бросятся оборонять свою ползучую жизнь».

Антошин медленно повернул голову и огляделся.

Вот одна тварь, другая, третья…

Полковнику показалось, что рядом с Малко змей нет, а вот рядом с ним…

Она была уже совсем близко, ползла справа между рукой, сжимавшей меч, и брючиной. Двигалась прямо к его лицу. Антошину даже казалось, что он видит ее мерзкие, ничего не выражающие глазенки.

Полковник услышал шепот Малко:

— «На море, на окияне, на острове на Буяне стоит дуб. Под тем дубом стоит ракитов куст, под тем кустом лежит бел камень Алатырь…»

«Спасибо тебе, дружок, но змеи, милый мой, — это тебе не Лихо Одноглазое, их одними словами, загово́рами твоими, не одолеешь…» — вздохнул Антошин.

Левой рукой, осторожно Антошин начал искать шишку: вон их сколько на поляне раскидано, не может быть, чтобы под рукой не оказалось. Слава богу, нашлась. Теперь главное — выбросить ее резко, не поднимая руки, щелчком.

Шишка с шумом упала в траву.

Малко продолжал шептать:

— «Мы Сварога попросим, на все четыре стороны поклонимся! И сыновей его, и Перу́на, и Даждьбо́га, умолим. Возьмите свою лихость от раба Малко и от раба Инородца по сей час! Возьмите свою лихость! Возьмите! Сварог и сыновья его, возьмите!»

Змея бросилась в сторону шишки.

Это был ее последний в жизни бросок.

Полковник отсек ей голову. Хвост продолжал ползти, но он уже был не опасен.

— «На море, на окияне…» — снова начал Малко.

Антошин медленно поднялся.

В опасной близости змей не было, а вот к Малко ползла одна тварь.

Полковник сделал шаг. Еще один. Сзади послышался шорох. Оглянулся.

Попасть мечом в ползущую средь травы змею невозможно. Когда она бросается за добычей, другое дело. А так… Даже пытаться не стоит.

От ужаса глаза Малко почему-то не округлились, а, наоборот, сузились. Он, прищурившись, глядел на змею, словно стараясь получше ее разглядеть, а губы парня продолжали шептать:

— «Мы Сварога попросим, на все четыре стороны поклонимся! И сыновей его, и Перуна, и Даждьбога, умолим. Возьмите свою лихость от раба Малко и от раба Инородца по сей час! Возьмите свою лихость!» — продолжал Малко.

Змея наткнулась на меч, почти лежащий на земле, подумала немного и заползла на него.

Антошин подбросил ее и в полете умудрился отрубить голову. Это был почти цирковой номер, но он получился!

До Малко оставалось несколько шагов.

Еще одна змея подползала сзади к Малко. Она подняла свою крошечную головку, словно прислушиваясь к загово́ру.

— Только не шевелись! — прошептал Антошин. — Умоляю тебя, мальчик, не шевелись!

Малко сидел неподвижно, двигались только его губы.

Антошин наклонился, поднял шишку, не сводя глаз со змеи. Казалось, что она, действительно, прислушивается к тому, что говорит Малко!

Антошин кинул шишку.

Гадина бросилась за ней. Полковник полоснул мечом. Огляделся. Рядом змей не было. Можно попробовать уйти.

Он протянул мальчику руку, тот, продолжая заговаривать змей, схватился за нее, как за спасение.

Антошин заметил, что змеи почему-то поползли в одну сторону, словно движимые какой-то, им одним ведомой целью.

Они с Малко, разумеется, двинулись в другую. И тут же наткнулись на еще одну скользящую в траве тварь.

Мальчик, не останавливаясь, произносил свои странные слова. Змея подняла голову, подставляясь под удар. Полковник готов был поклясться, что змея прислушивалась к загово́ру.

Сказка! Фантастика! Не может быть!

Но она прислушивалась! Она даже привстала на своем хвосте.

Удар меча не заставил себя ждать.

Антошин и Малко шагали все быстрей, быстрей, потом и вовсе побежали прочь с этой ужасной поляны.

Когда они остановились отдышаться, полковник спросил:

— Ты читал загово́р против змей?

— Угу, — буркнул мальчик. — Как ты думаешь, он подействовал?

Антошин подумал: приятно, конечно, считать себя эдаким всемогущим победителем змей, но, если откровенно, как-то уж слишком легко все получилось с этими гадами, слишком гладко.

Пора привыкнуть, что здесь свои особые законы. Они кажутся непонятными и чудны́ми. Но они действуют, черт возьми!

— Конечно, подействовал, — честно ответил Антошин.

Малко радостно улыбнулся.

Человек устроен не просто странно, а как-то странно оптимистично. Только что смерть была так близко, что ей даже руку не надо было протягивать, чтобы тебя схватить.

А теперь вот хочется есть. Причем так хочется, что кажется, поймай Антошин сейчас змею, он бы не стал ее мечом сечь, а съел бы сырую, причем с удовольствием.

Они шли через густой лес: Малко впереди, разрубая сплетенные ветки, полковник — следом. Голод уничтожил краски и звуки. Окружающий мир казался бесцветным и беззвучным. Короче говоря, очень противным казался окружающий мир.

Малко успокоил:

— Мы сейчас что-нибудь найдем покормиться. Лес не даст умереть с голоду. Лес всегда накормит.

Парень остановился, наклонился, стал мечом вырывать из земли какое-то растение.

Протянул Антошину толстый желтый корень:

— Ешь.

— Что это?

— Ешь. Это придаст тебе силы.

Корень оказался мягким, безвкусным, но сочным.

Пока Антошин с аппетитом жевал его, Малко вырыл еще два — один съел сам, другой отдал полковнику.

После двух съеденных корней окружающий мир обрел краски, цвета и запахи. Приятней он от этого не стал, но появилось ощущение, что с этим миром вполне можно ужиться.

— Лес — кормилец, — назидательно произнес Малко и показал рукой куда-то влево.

А там… Там оказались целые заросли крупной красной земляники.

— Много ягод не ешь, — предупредил Малко. — С животом будет нехорошо.

Земляника показалась невероятно вкусной, она податливо таяла во рту, оставляя приятную прохладу.

Малко поел совсем немного, лег на траву лицом к небу и сказал:

— Все-таки Сварог здо́рово устроил, поселив людей в лесу. Как бы люди жили без леса? Померли бы от голода и тоски.

Полковник рухнул на траву, блаженно вытянув ноги.

Он уже почти уснул, но тут услышал голос Малко:

— Скажи, а в твоей заоблачной стране есть загово́ры?

У Антошина не было сил фантазировать, и он ответил честно:

— Нет.

Малко встал, подошел к полковнику, посмотрел на него сверху вниз:

— Как же можно жить без загово́ров и заклинаний? Я вот как родился, отец меня начал разным загово́рам учить… Без них же прожить невозможно! Они — защита, они — помощь. Как без них?

Вдаваться в рассуждения о том, как в заоблачном мире можно жить без загово́ров и заклинаний, Антошину было лень, и он спросил:

— А ты что, веришь, что змеи понимают твои загово́ры?

Мальчик присел рядом.

— Я не знаю… — вздохнул он. — Отец меня так учил: когда человеку трудно, когда на него нападают опасности, он произносит загово́ры — призывает добрые силы ему помочь. И добрые силы откликаются, если загово́ры правильные. Добрые силы сами к человеку не придут, если их не звать. Потому что откуда им знать, нужны они человеку или нет. А если загово́р, тогда они понимают, что нужна помощь, и приходят.

«Логично, — подумал Антошин. — Странно у них тут все, но логично. А в нашем мире, может, и понятней, но логики вообще никакой…»

Вот так бы лежать в траве и говорить про непонятное, однако ужасно интересное… Подремать бы тоже не помешало.

Но в походе долго отдыхать нельзя.

Не говоря ни слова, они оба встали и пошли дальше.

Шли недолго. Вдалеке, за деревьями, появился легкий дымок.

— Баня топится: деревня близко. Пошли. Спросим у людей, куда идти. Нет ничего такого, чего не знают люди. Они подскажут.

«Интересно, — подумал Антошин. — А против человека есть загово́р? Или заговорить человека невозможно — нет таких добрых сил, которые могут помочь, когда люди сражаются. Или есть?»

Хотел было спросить об этом Малко, но тот решительно шагал к деревне — скоплению маленьких деревянных домишек.

Полковник пошел за мальчишкой.

Малко направился к дому, рядом с которым стоял еще один — крошечный, отличающийся от прочих тем только, что из его трубы робко шел дым, как бы стесняясь своего появления в жаркое летнее время. К бане.

Малко спешил к этому дому так, словно знал, куда и зачем направляется.

А полковнику эта деревенька с домами-лилипутами не нравилась. Какие-то нехорошие у него были предчувствия.

«Не стоит путать предчувствия с усталостью», — успокаивал себя Антошин.

Но не успокоился: неприятные предчувствия никуда не делись.

С предчувствиями такая история: их можно, конечно, не замечать, но если уж они ощущаются — ничего не поделаешь. Ощущаются, и всё тут.

6

Когда Малко закончил свой рассказ, старик поднялся и почтительно поклонился ему:

— Не го́рю твоему кланяюсь. Горе не заслуга: к каждому приходит. Кланяюсь родителям твоим, души которых путешествуют сейчас по Вырию и тебя ждут.

Малко тоже встал и поклонился.

Антошину ничего не оставалось, как тоже подняться. Хотя отрываться от стола с яствами не хотелось вовсе.

Старик, звали его Стан, гостеприимно и даже радостно встретил гостей и поставил на стол все, что у него было.

«Не зря Малко в этот дом торопился, — подумал Антошин. — К хорошему человеку пришли, гостеприимному. А предчувствия мои все-таки были усталостью. И ничем иным».

Стан был похож на волшебника из сказки. Узкое морщинистое лицо, длинная седая борода. Большие черные глаза глядели умно и ясно, никакой старческой поволоки на них не было.

Сначала старик поставил на стол деревянные ковши с густым и терпким вином.

Потом поставил горшок с бело-серой кашей, сказав при этом:

— Это и на закусь будет, и на главную сыть.

Глубокую миску Стан нес торжественно, как бы демонстрируя, что кушанье, на ней лежащее, необыкновенно.

— Творог! — в изумлении воскликнул Малко.

— Да, — улыбнулся Стан. — Творог, сам Сварог творил его! Божественная еда… Гость всегда дорог: он несет с собой воздух дороги. Гостю — лучшая еда в доме.

«Творог — яство их главного бога Сварога. Кто бы мог подумать!» — Полковник едва сдержался, чтобы не высказать свое удивление вслух.

И вот только Антошин начал есть творог, вкус которого и вправду был божественный, как пришлось торжественно подниматься и кланяться — благодарить за редкое угощение.

Впрочем, довольно быстро они снова сели.

Неожиданно, шумя крыльями, большая птица пролетела над самой головой Антошина — ему даже пришлось пригнуться — и села на плечо старику.

— Мой друг — Вук. — Стан поднял глаза на черного во́рона, который удобно устроился у него на плече.

Малко не смог скрыть удивления:

— «Вук» — это «волк». Почему ты назвал птицу волком?

Старик недовольно пробурчал:

— Ворон и есть птичий волк. Нет разве? Вук — мудрая птица. Иногда мне кажется, что, когда я умру, моя душа в него вселится. Если, конечно, надоба будет.

Стан замолчал.

Антошин не понял, что он имел в виду. Но переспрашивать не стал: не хотелось отрываться от творога.

Стан с вороном на плече снова ушел и принес следующее блюдо, увидев которое Малко радостно закричал:

— Мазюня!

Мазюня была вкусна невероятно! И вкус имела совершенно необычный: острый и сладкий одновременно.

Полковник, как ни пытался, не мог понять, из чего таинственная мазюня сделана.

— Это редька в патоке, — объяснил Малко.

Надо же, редьку, оказывается, можно готовить в сахаре!

— Да, обры нынче сильно буянят, — продолжил старик, с сочувствием глядя на Малко. — Спасу от них не стало! Сварог не зря ведь создал и людей, и зверей. Люди не должны быть зверьми — это непорядок. — Стан повернулся к Антошину: — Теперь ты про себя расскажи. Какой-то ты не такой. Иной словно.

— Он — инородец… — как будто даже виновато вздохнул Малко.

Старик удивленно вскинул седые брови:

— А почему же разговаривает?

— Он — необычный инородец, — объяснил Малко. — Его растения слушаются. Он из заоблачной страны. Почти бог…

Антошин хотел возразить, однако рот его был набит вкуснейшей мазюней, поэтому оставалось только виновато улыбаться: мол, сами понимаете, мальчишка, что с него взять, преувеличивает он всё.

Сообщение о том, что к нему в дом пришел «почти бог», не произвело на хозяина особого впечатления.

— Бог? — повторил он без тени усмешки. — Понимаю. — Он поднялся, налил еще вина, спросил, глядя Антошину прямо в глаза: — Идешь-то куда, инородец?

Антошин быстро дожевал и ответил:

— Я ищу молодильные яблоки. — Поймал удивленный взгляд Малко и поправился: — Мы ищем.

Услышав про молодильные яблоки, старик засуетился: вскочил, потом снова сел, опять вскочил.

Вук, почувствовав тревожное состояние хозяина, тоже закружил по избе, нервно хлопая крыльями.

Стан замахал на него руками:

— Что это такое? А ну лети на улицу! Там кружи!

Ворон, будто и вправду поняв слова Стана, вылетел в дверь.

Старик налил себе вина, выпил залпом, вытер рот бородой и произнес:

— Молодильные яблоки… Это очень хорошо! Молодильные яблоки… Кто их съест, узнает тайну бессмертия. Вот что главное… — Он вздохнул. — Тайна бессмертия…

«Не обманул, значит, Алекс! — усмехнулся про себя полковник. — А чем черт — или бог? — не шутит: не удивлюсь, если именно здесь я узнаю тайну бессмертия. Что я, правда, потом буду с ней делать? Ну да ладно…»

— А на что молодильные яблоки еще годятся? — тихо спросил Малко.

Старик расхохотался:

— Тайны бессмертия мало тебе? Молодильные яблоки найти — дело тяжкое, не каждый справится. — Стан повернулся к Малко и спросил, едва кивнув головой на полковника: — Справится инородец?

Малко предательски пожал плечами и опустил глаза.

Антошина не покидало ощущение, будто эти двое вместе, а он среди них чужой. Нет, не с ним Малко — со стариком.

— Ну что, теперь в баньку? — улыбнувшись, спросил Стан. — Я как раз топил перед вашим приходом.

— Угу, — нерадостно буркнул Малко.

«Чего баня-то парня не радует? — удивился Антошин. — Может, не любит? А я с удовольствием бы попарился!»

И снова попытались подняться в его душе неприятные предчувствия. Но полковник легко утопил их в блаженной неге, возникшей после вкусного обеда.

Баня вид имела закопченный, обветшалый и даже какой-то заброшенный.

Антошин вздохнул:

— Неприятная она какая-то…

— Так ведь баня, — объяснил Малко. — Ее ж не зря вдали от дома ставят.

А старик добавил:

— Место, в котором грязь смывают, красивым быть не может. Видать, далеко твоя заоблачная страна, если ты таких простых вещей не понимаешь.

Стан открыл скрипучую дверь и первым прошел за грязный порог.

Малко придержал полковника за локоть, прошептал в самое ухо:

— Ты, Инородец, только не бойся ничего. Главное, ничего не бойся!

Антошин расхохотался:

— А чего бояться? Это баня, а не поле боя. Мы ж сюда мыться пришли…

Малко ничего не ответил, вошел в предбанник.

Старик снял рубаху, остался в белых тонких штанах. Тело у него было молодое, мускулистое, сильное. Только седые волосы на груди да шрамы указывали на то, что человек этот немало повидал на своем веку.

Сняли свои рубахи Малко и Антошин.

— Пошли, что ли? — сказал Стан и распахнул дверь парилки.

Густой белый пар весело набросился на них, словно обрадовавшись приходу гостей.

— На полку ложись, я тебя попарю, — почти приказал старик Антошину.

Полковник лег на скользкий, почерневший от времени поло́к.

Стан взял березовый веник и начал сначала поглаживать, а потом стегать им полковника. Стегал все сильней и яростней.

Антошин любил парную. Но так его не стегали никогда.

«Что ты делаешь? — хотелось ему крикнуть. — Ты с ума сошел? За что ты меня так?»

Однако боль быстро отступила, и всепоглощающая лень уже оккупировала все его тело, поглотив и мысли, и чувства, и волнения. То была удивительная, волшебная лень, дарующая не беспомощность, а негу, счастливое ощущение того, что жизнь движется правильно, то есть стоит на месте, и это самое лучшее, что сейчас может сделать жизнь.

Жизнь должна просто длить эти минуты неги, потому что таких прекрасных мгновений больше не будет никогда.

Малко плеснул на камни воды. Еще и еще раз.

Горячий влажный пар обволакивал тело, словно отделяя Антошина ото всего того, что сейчас казалось нелепым, бессмысленным и пустым.

Антошин понял: никогда в жизни он не знал, как бывает по-настоящему хорошо. По-настоящему хорошо было теперь.

— Пошли, — обратился Стан к Малко. — Огонь, вода… Всё в порядке. — Он плеснул воды на камни, камни фыркнули, выдавая новую порцию пара. — Пойдем…

Антошин хотел спросить: «А как же я?..» — но изо рта вырвалось только неясное бульканье.

Стан, словно услышав мысли полковника, усмехнулся:

— Тебе Банная Бабушка поможет, если что!

Это еще кто?

— Банная Бабушка, — зачем-то повторил Малко.

Антошин подумал: «Стан и Малко — сообщники, они что-то задумали против меня».

Эта мысль, тревожная по сути, не хотела думаться. Потому что она была из другой, нехорошей жизни. Хорошее было здесь. Его было много — хорошего, ленивого, теплого.

Какие могут быть тревоги?

Дышать становилось все тяжелее, но расставаться с этим всепоглощающим «хорошо» было невозможно.

Антошин, понятно, не мог видеть, как вышли в предбанник Малко и Стан, как ударили друг друга по рукам, как подперли дверь палками, чтобы ее нельзя было отворить изнутри.

Потом чокнулись деревянными чашками, специально прихваченными из дома, выпили и остались в предбаннике — ждать.

Бабушка действительно появилась. Из ниоткуда. Антошин не мог не услышать скрипа двери. Но не услышал. Может, уснул?

Не важно.

Вдруг возникла в густом пару старушка — аккуратная такая, седая, на вид добрая. Ее старческие близорукие глаза смотрели на мир с любопытством.

— Ты откуда, бабка? — еле шевеля губами, спросил Антошин.

Старуха удивилась:

— Как — откуда? Я тут живу завсегда. Меня так и называют — Банная Бабушка. А как же… Баня — страшное место! Нечистое. Бог тут не живет. И никогда жить не будет. Сюда и кикиморы заходят, черти заглядывают, лешие… Должен же в грязном месте хотя бы кто-то чистым оставаться? Кому быть? Сам разумей. Банная Девушка? Неловко. Банный Парень? Опять неловко, только уже с другой стороны. Вот бабушку и определили, чтоб без срама. Я тут за порядком завсегда и слежу…

С трудом ворочая языком, Антошин буркнул:

— Разумно тут у вас все устроено. Это я давно заметил. Только хочешь-то ты чего, Банная Бабушка?

Старушка по-хозяйски прошлась по бане, заглянула во все углы, словно искала кого.

Потом подошла к печке, вздохнула:

— Хочу, чтоб ты жил…

— Чего такое? — не понял Антошин.

— Пар-то, гляди, какой сильный… Такой пар и задушить может… Угоришь ты, того гляди.

Бабушка подошла к Антошину, погладила его по голове и проскрипела ласково:

— Спасать тебя надо, милок.

Полковник усмехнулся сквозь дремоту:

— Меня?

Бабушка гладила его по голове. Ощущение было приятное, ласковое, доброе. Как в детстве.

— Меня? — повторил Антошин.

Ему никто не ответил.

Он открыл глаза. Банной Бабушки не было. Она исчезла так же внезапно, как появилась.

«Спасибо таинственной бабке, а то ведь и вправду умру в этой духоте — угорю».

Антошин с трудом спустил ноги с полка́. Голова кружилась. Волшебное «хорошо» быстро исчезало, и на смену ему приходило привычное «плохо».

Встал, пошел к двери.

Ткнулся в нее.

Дверь не открывалась.

Тогда потянул горячую ручку на себя.

Дверь не открывалась.

Верить в то, что его подло заперли, не хотелось. Хотя уж можно было привыкнуть к тому, что на смену чему-то по-настоящему хорошему всегда приходит не просто какая-нибудь рядовая гадость, а непременно какая-нибудь самая ужасная мерзость на свете.

В голове лениво начали просыпаться мысли: «Старик, конечно, подозрительный. Впрочем, кто тут не подозрительный, в этом краю? Но Малко… Предал? Запер? Зачем?

Нет, исключено: мальчишка предать не мог.

Как же тогда? Почему? И что мог сделать мерзкий старикан с мальчишкой, чтобы лишить его возможности мне помогать?»

Плохое ворвалось в жизнь естественно и неотвратимо, выкинув хорошее за ненадобностью.

Толкнул дверь плечом. Бессмысленно. Очевидно, что она снаружи чем-то подперта.

Начал тарабанить в дверь. Безрезультатно.

Мысли становились все четче: «Понятно. Старик что-то сделал с мальчишкой, а сам ушел, оставив меня угорать в бане. Зачем? Мерзкий какой старикан! Сначала накормил, а потом убить хочет таким подлым образом…»

Легче от этих мыслей не становилось.

В двери оказалась крохотная дырочка. Антошин припал к ней.

Увидел Малко.

— Эй! — заорал полковник. — Друг! Спаси меня! Выпусти, пожалуйста! Выпусти!

Малко не мог не слышать этого крика. И тем не менее сидел неподвижно, ни один мускул не дрогнул на его лице. Антошин подумал было, что Стан убил его, но тут парень встал и… исчез из поля зрения.

— Малко! — захрипел Антошин, все еще не в силах поверить в предательство.

Антошин не мог видеть, как Малко молча подошел к Стану.

В глазах парня был не вопрос — отчаяние, мольба.

Но Стан увидел вопрос.

И ответил.

Молча.

Покачал головой.

Отрицательно.

Банная Бабушка, конечно, существо таинственное. Но ведь она как-то пришла сюда, а потом ушла. Значит, должен быть еще один выход. Его просто не может не быть!

Пар постепенно оседал, давая возможность оглядеться. Антошин, еле переставляя ноги, прошел по парной, ища второй выход.

Его не было! Ну не было, и всё тут!

Полковник подошел к печке.

Случайно ли, нарочно ли оставили наверху большую миску с водой. Полковник, разумеется, ее не заметил, задел плечом — лохань упала, вода выплеснулась на горячие камни, и снова парную наполнил густой белый пар.

Это уже не был здоровый, расслабляющий пар. Это был пар — враг. Он забирался в легкие, не позволял дышать. Казалось невероятным, что еще совсем недавно — минуту назад? пять? десять? вечность? — этот пар притворялся другом.

Голова кружилась. Двигаться становилось все трудней, тело не слушалось. Хотелось сесть, прислонившись головой к стене, и уснуть.

Антошин еще раз бессмысленно ткнулся в дверь.

— Малко!.. — прошептал он в отчаянии.

Окон нет. И щелей нет. Надо же! Баня вроде старая, а крепкая, сволочь, вон из каких толстых бревен сделана.

Малко смотрел на Стана со слезами на глазах.

— Мне надо понять, что он — настоящий, — спокойно произнес старик. — Надо, понимаешь?

Малко понимал. И потому сидел не шевелясь.

Только слезы текли из его глаз.

«Не обманули предчувствия… — вздохнул Антошин. — Сколько раз говорил себе: это мыслям можно не верить — предчувствиям надо верить всегда. Мысли обманут — чувства никогда. Уже ведь убеждался в этом, убеждался, убеждался!»

Мысль заработала стремительно: «Не отвлекаться на постороннее! Не отвлекаться! Схватить горячий камень, поджечь дверь и прорваться сквозь огонь?!

Хорошая идея. Не ясно только, кто сгорит раньше — я или дверь?

Так. Всё. Надо ломать. Другого выбора нет.

Выбить дверь невозможно. Чем сильнее бить по ней, тем глубже будут вбиваться в землю подпирающие дверь жерди.

Ломать. Но чем?

Вот полка, на которой он лежал. Черная, старая, крепкая. Но все-таки не цельная, а сбитая из отдельных досок.

Надо сломать полку, оторвать от нее кусок, а потом с его помощью выломать хотя бы одну доску в двери. Здесь же есть маленькие щели — может получиться».

Он стал жать на полку что было сил.

Сил было мало.

Еще нажать! Еще! Иного выхода нет.

Слава богу, вроде поддается! Раздался сухой треск — и большой кусок деревяшки оказался в руках полковника.

Он подошел к двери.

Доски, из которых сбили дверь, были пригнаны очень плотно, к тому же щели промазали какой-то вязкой гадостью, чтобы тепло не выходило.

Он еще раз посмотрел в дыру: пустой предбанник.

Сунул в щель деревяшку. Она оказалась слишком хлипкой. Полковник вбивал ее в дверь, но деревяшка ломалась с хрустом, как весенняя сосулька.

Воздуха становилось все меньше. Перед глазами плыли отвратительные желтые круги.

Сил бороться не оставалось. Антошин совершенно не понимал, что делать дальше.

К горлу подступало самое мерзкое чувство, какое только есть на свете, — отчаяние.

— А если он умрет?! — заорал Малко. — Если он там угорит?!

— Значит, не прошел огонь и воду. Значит, чужой. Значит, придется одному тебе идти за молодильными яблоками.

Малко не мог успокоиться:

— Но ведь он умрет!

— Все умрем… — вздохнул Стан.

Палка. Откуда ни возьмись. Хорошая, большая.

Антошин решил: «Это добрая Банная Бабушка мне палку подкинула. Пожалела — и кинула. Почему нет? Может, она добрый человек».

А может, полковник просто не замечал ее раньше? А когда пар рассеялся…

Да какая, черт возьми, разница! Главное, палка крепкая, с обожженным концом. Ею, наверное, угли в печи ворошили.

Антошин схватил палку, сунул ее в дверную щель. Нажал.

Дверь не поддалась.

Нашел другую щелку. Пошире. Пошевелил в ней палкой. Нажал.

Есть! Поддалась доска! Медленно, неохотно, со скрипом. Но поддалась!

Появилась надежда, и вместе с ней открылось второе дыхание. Сейчас здесь, в этом белом вязком чаду, выражение про второе дыхание обретало буквальный смысл.

Еще нажал — доска вылетела.

В парную ворвался, словно ждавший приглашения, воздух.

Дальше стало проще. Выдрал вторую доску. В образовавшееся отверстие сунул руку, отодвинул жерди, которыми была подпёрта дверь, и выскочил в предбанник.

Он стоял — красный обозленный человек с крепкой палкой в руках — и смотрел на Малко и Стана, словно решая, кого из них он будет убивать первым.

— Сволочи! — закричал Антошин. — Урою, гады, обоих!

Стан улыбнулся и тихо произнес:

— Молодец! Огонь и воду прошел. Сдюжил. Значит, настоящий. — Он помолчал и добавил: — Ну, почти настоящий… Огонь, вода, медные трубы… слава то есть. Два испытания прошел.

Полковник плохо понимал, о чем говорит мерзкий старик. Не хотел понимать.

— Еще издеваешься, гад! — закричал полковник и замахнулся палкой.

Понятно, первым будет старик.

А с Малко еще поговорить придется, выяснить, как и откуда в таком маленьком человеке рождается предательство.

Стан спокойно посмотрел на полковника и сказал:

— Я знаю, как найти молодильные яблоки.

— Он знает, — подтвердил Малко. — В этом-то все и дело.

Антошин опустил палку.

7

Они возвращались в дом.

Вечерело. В сереющем воздухе поселилась тревога — так всегда бывает в это время суток.

Деревня засыпала, как и жила, беззвучно.

Антошин понял: шум в деревне создают животные, птицы, даже жужжащие насекомые, но только не люди. Люди здесь жили тихо, будто боясь потревожить то ли друг друга, то ли окружающий лес. А может быть, эти лесные люди еще не научились заявлять о себе громогласно.

Первым делом полковник выпил вина, закусил творогом. Потом мазюню доел. Всю. До последней крошечки. Не хотелось уже, а ел всем назло, чтобы никому не оставить.

Малко и Стан молча и, казалось, безучастно смотрели на него.

После всего пережитого Антошина потянуло спать. Да и вино еще это тоже… Кажется совсем слабым, а вот ведь — и в бане без его воздействия явно не обошлось, да и сейчас голова туманная.

«Нет, на утро все разговоры надо переносить. Утром — впереди день, ощущение старта, настроение хорошее. Вечером — позади мытарства, ощущение финиша, настроение — упасть и забыться», — решил Антошин.

— Ты понял, что с тобой произошло? — спросил Стан, поглаживая сидящего на плече ворона.

— Два негодяя хотели меня убить, а я… — начал полковник.

Но старик не дал ему договорить:

— Ты не понял, что с тобой произошло. А то, что я знаю, как искать молодильные яблоки, — хоть это ты усвоил?

— Стан расскажет нам, где и как найти молодильные яблоки, — вступил в разговор Малко. — Но для этого ты должен пройти три проверки. Огонь и воду ты уже прошел. Осталась третья — медные трубы.

Антошин даже вскочил от возмущения:

— Так вы меня, оказывается, проверяли?! Да кто вы такие, чтобы меня проверять? Я чуть не сдох там, в вашей бане! Чуть не угорел! — Полковник отхлебнул вина и заорал на Малко: — А тебя я вообще больше знать не хочу! Я ж тебе все объяснил! Я к тебе специально прилетел из заоблачной страны за помощью, а ты?! А если б я там помер? Вы бы что сказали? Не прошел проверку?

Ворон Вук недовольно каркнул, а Стан произнес без тени эмоций:

— Мы бы решили, что ты не можешь идти за молодильными яблоками. И Малко отправился бы за ними один.

— А его, значит, не надо проверять?

Старец оставался невозмутимым.

— Он свой. А ты инородец. — Стан поднялся. — Посмотри на меня: мне осталось совсем немного восходов, и моя душа отправится в Вырий. Я не боюсь смерти. Тот, кто знал жизнь, понимает: ничего страшнее ее быть не может. Но я еще не все понял про жизнь. Вот в чем дело. Я узнал много тайн, но не познал тайны бессмертия. А мне необходимо ее постигнуть. Поэтому мне нужны молодильные яблоки даже больше, чем вам. У меня недостанет сил их найти. И я хочу быть уверен, что у тебя — достанет. Сил и души.

Вук поднялся с плеча хозяина, опустился на стол перед Антошиным и внимательно посмотрел полковнику прямо в глаза.

Взгляд у Вука был умный, изучающий. Антошин никогда не видел, чтобы птица смотрела настолько по-человечески.

Изучив Антошина, Вук вернулся на плечо Стана.

Полковник прекрасно понимал, что просто обязан злиться на старика, из-за которого едва не попрощался с жизнью. Однако раздражения почему-то больше не возникало. В словах старца читалась странная, неприятная, но очевидная логика. И Антошин вынужден был ей подчиниться. Он уже привык подчиняться сумасшедшей логике этих людей. Потому что во всем, что делали и говорили эти люди, всегда присутствовала логика. Это было странно. Но это было безусловно так.

Поэтому придется подчиняться их законам. Не потому, что это правильно или хорошо. А потому, что нет иного выхода.

Полковник сказал, стараясь держаться спокойно:

— Правильно ли я понимаю: мне нужно пройти еще одно испытание?

— Нет! — отрезал старик. — Неправильно. — И, поймав удивленный взгляд Антошина, разъяснил: — Это мне надо, чтобы ты прошел еще одно испытание. Третье. Надо мне.

«Так вот оно откуда: огонь, вода и… Что там еще было, третье? — попытался вспомнить Антошин. — Ага! Медные трубы. Даже интересно, какие такие медные трубы они мне тут устроят».

— Ну и что мне надо делать? — начал было полковник, но тут же поправился: — Что вам надо, чтобы я делал?

Стан посмотрел на Малко.

Малко, опустив глаза, произнес тихо:

— Дело в том, что я рассказал Стану, что ты… Ну, в общем, что ты — бог… Ну, почти… И можешь притягивать всё: растения, людей… Всё. Ну вот и…

— Боги и люди — это так близко… — вздохнул Стан. — Это даже ближе, чем люди и цветы. Но некоторые не выдерживают, когда их называют богами. В их душах рождается презрение к другим, и они начинают творить неизвестно что. — Старец, не мигая, посмотрел на Антошина и проговорил медленно: — А еще бывает, что богами себя называют колдуны…

«Значит, если у меня не получится фокус с притягиванием травинки, меня сочтут колдуном и, наверное, сожгут, — подумал Антошин совершенно спокойно. — Колдунов ведь сжигают. Стоило выживать в бане, чтобы быть поджаренным на костре?»

Старик не попросил — приказал:

— Пойдем во двор. Покажешь, что умеешь.

Полковнику стало не по себе. Как-то по-настоящему не по себе. А это нехороший признак, когда берешься за дело.

«Всегда надо доверять предчувствиям, — не открывая рта, сказал сам себе Антошин. — Всегда. Но выхода нет. Пойду им фокус покажу, раз им так надо…»

Пошатываясь, он вышел из-за стола.

Мысли расплывались: «Вино еще это… Известно ведь: нельзя пить на работе. Впрочем, я на работе всегда, что ж теперь, и напитков местных не попробовать?»

…Луна заспалась. Ей не хотелось сбрасывать с себя одеяло облаков, и она лениво тянулась, лишь изредка выбрасывала лучи из-под одеяла и, потягиваясь, протягивала их к земле.

На улице стояла такая темень, что не только травинку — руку свою трудно было разглядеть.

Старик вынес из дома факел, воткнул его прямо в землю.

Свет от факела шел нехороший: таинственный и недобрый. А тут еще ворон над факелом крылья распластал — ну просто голливудский триллер!

Антошин натирал рубахой меч, а сам думал о том, что все не так уж и страшно, во всяком случае поводов для паники нет. Этим мечом он сумеет отбиться от мальчика и старика и убежит в темный лес. Так что волноваться особенно не о чем.

Жалко, правда, с мальчиком расставаться. Но с жизнью еще жальче…

Лес стоял вокруг молчаливой громадой и выглядел негостеприимно. Бежать в его сторону совсем не хотелось.

Стан и Малко, не сводя глаз с полковника, присели на землю.

Вук опустился на плечо старика и начал, явно недовольно, взмахивать крыльями.

А Антошин все тер и тер меч. Тер и тер. Почему-то он был убежден: на этот раз ничего не получится, фокус не удастся.

Луна проснулась и отбросила облака. Мир сразу осветился, ожил, словно заговорил.

Господи, надо же изображать из себя бога! Слова какие-то таинственные произносить.

Что же он говорил тогда? Это Антошин позабыл напрочь.

Пришлось бубнить себе под нос что-то нечленораздельное, изображая таинственность.

Антошин еще раз потер меч, встал на колени, протянул его к травинке.

То ли потому, что дело нельзя начинать с неуверенности, то ли потому, что ночная трава мокрая, то ли потому, что никакое дело не может получиться после такого количества выпитого вина, а может, по какой иной, мистической причине, — но травинка не шелохнулась, и цветок, не шевелясь, нагло торчал вверх своим ночным, нераскрытым бутоном.

Антошин медленно поднялся, крепко сжимая меч в руках. Он был готов к нападению.

Лицо Малко сияло от счастья.

«Предатель, какой ужасный оказался предатель!» — думал полковник, медленно отступая к лесу.

— Ну что?! — радостно закричал Малко и бросился к Стану. — Я ж тебе говорил, он — настоящий!

Впервые за вечер Стан улыбнулся. И улыбка эта, что было поразительно, явно предназначалась Антошину.

Вук улетел в избу — казалось, он все понял и ему стало тут неинтересно.

Старик поднялся.

— Ты прошел испытание, — сказал он, с трудом сдерживая радость. — Ты сдюжил.

Антошину стало не по себе: «С ума они, что ли, сошли? Или это хитрость такая: сейчас усыпят мою бдительность и набросятся оба».

Луна снова укатилась спать, будто выходила она лишь для того, чтобы осветить позор полковника.

Озаренные мерцающим светом факела лица Стана и Малко доверия не вызывали.

— Я не понимаю ваших шуток. — Антошин старался говорить жестко.

Стан поднялся и, улыбаясь, направился к нему.

Антошин выставил меч.

Стан остановился, продолжая улыбаться.

— Ты — инородец, — сказал он. — Ты не понимаешь очевидных вещей. Всегда и всё получается только у колдунов. Только колдуны не ошибаются. Мне совершенно не надо было проверять, умеешь ли ты притягивать к себе растения. Мне ведь Малко сказал, что умеешь. Этого вполне достаточно.

От удивления Антошин открыл рот, как ребенок.

— Так в чем же тогда заключалась третья проверка? — ошалело спросил он.

Старик усмехнулся:

— В том, чтобы понять: будешь ты кичиться своим умением или нет! Люди и боги так похожи: и те и другие могут ошибаться. Не ошибаются только колдуны.

«Ну конечно! — понял Антошин. — Огонь, вода и медные трубы. Медные трубы — это проверка на тщеславие! Будешь ты кичиться тем, что умеешь, или нет. Вот в чем проверка, в сущности, заключалась. Удивительное место!»

Ничего этого он не сказал, а вслух спросил:

— А боги что, тоже ошибаются?

— Разве ты не убеждаешься в этом, глядя на наш мир? — Старик подошел к Антошину и опустил его руку с мечом. Полковник не сопротивлялся. — Ты не стал кичиться своим умением. Значит, ты — живой, у тебя есть душа, и когда она волнуется, это может очень помешать делу. У тебя есть сердце, которое иногда бьется так сильно, что не позволяет довести начатое до конца. У колдунов нет души. К тому же не они подчиняются своему сердцу, а сердце подчиняется им. Поэтому у колдунов всегда все получается. А у тебя не получилось. Ты прошел проверку.

Нет, никогда не понять ему, полковнику Николаю Васильевичу Антошину, логику этих людей, своих, между прочим, предков. Но логика эта, безусловно, разумна. И от этого никуда не денешься.

— Теперь спать! — строго сказал старик. — Ночь не выдерживает много дел. Ночь не для дел создана. Для дел — утро.

И он пошел в избу.

Малко подскочил к Антошину, взял его за локоть:

— Ты ведь не обижаешься на меня, правда, Инородец? По-другому было нельзя, ты же понимаешь? Понимаешь? Не обижаешься? Но ты прошел проверку. Стан нам поможет, я точно знаю. Мы найдем молодильные яблоки, и тогда…

Мальчик осекся на полуслове, будто боясь сказать что-то важное, но тайное.

Уже в дверях Стан остановился и, обернувшись, произнес:

— Утро — для дел. Утром я расскажу вам, как и где искать молодильные яблоки. И вы их найдете. И принесете мне. Это будет трудно, но у вас получится. Потому что я знаю, как надо.

Часть третья

1

Ворон Вук восседал на столе, поклевывая кусочки мяса, рассыпанные перед ним Станом.

Антошин никак не мог отделаться от ощущения, будто птица участвует в разговоре, то есть что она явно имеет свою точку зрения по поводу всего, о чем говорят люди.

Самое обидное было, что Вук явно понимал, о чем говорили Стан и Малко, лучше, чем полковник, который не мог разобраться: то ли эти двое бредят, то ли они просто рассказывают друг другу сказки.

Малко вздохнул:

— Давай начнем еще раз… Всем известно, что молодильные яблоки растут на острове Буяне, точнее, росли, потому что острова Буяна больше нет. Правильно?

Вук поднял свои внимательные глаза и поглядел на Малко. Полковник готов был поклясться — поглядел с сожалением.

Антошин ничего не понимал: «Что за остров со странным названием Буян? Почему его больше нет? И главное, если нет его, так к чему тогда и вспоминать-то?»

Стан улыбнулся:

— Правильно, да не совсем. Остров Буян и столица его, великая Аркона, были предательски атакованы королем викингов Вольдемаром. Викинги — народ сильный, но неразумный и злой. Они начали грабить остров, убивать невинных людей.

— Я ничего не знал об этом… — удивился Малко.

Стан продолжил:

— И тогда Сварог решил опустить Буян на дно морское и сделал это…

«Боги решили и опустили остров на дно! — ухмыльнулся про себя Антошин. И тут же сам себя успокоил: — Всякое бывает в этом древнем краю, всякое. Ешь себе утреннюю кашу и слушай».

— Вот видишь! — даже как будто обрадовался Малко. — Видишь! Если остров утонул, то ведь и яблоки погрузились в пучину вместе с ним!

Полковник не особо удивился, если бы старец предложил им в поисках яблок опуститься на дно морское.

Но все оказалось проще и одновременно невероятней.

— Разве ты не знаешь, что остров Буян иногда всплывает? — удивленно спросил Стан.

Малко ответил:

— Я слышал об этом. Но забыл.

«Милое дело, — подумал Антошин. — Остров у них, видите ли, иногда всплывает».

— Всплывает, — словно услышав мысли Антошина, повторил Стан. — Как напоминание о великом острове и великом городе, который никто и никогда не сможет уничтожить до конца! Так и народ наш можно грабить, убивать, даже топить, но уничтожить ни у кого не получится. Никогда.

«Я родился в стране, где метафоры обретают жизнь». — Антошин изо всех сил старался относиться серьезно к услышанному.

Малко вскочил и заметался по комнате:

— Как же я мог забыть! Конечно, все так просто: надо прийти на то место, где всплывает остров Буян, и, когда он всплывет, найти там яблоки… — Малко остановился. — Стан, а ты знаешь, когда всплывает остров?

Старик ответил печально:

— Этого не знает никто. Вы придете на берег моря и будете ждать. Час — значит, час. День — значит, день. Вечность — значит, вечность. Но однажды остров всплывет, и вы попадете на него, найдете молодильные яблоки, и тогда тайна бессмертия откроется вам.

Перспектива ждать вечно на берегу моря, покуда всплывет неясно-символический остров Буян, Антошину не понравилась.

И он решил вступить в разговор:

— Малко, но ведь ты сам говорил: ведьмы всё знают. Баба Яга опять же… Я, правда, думал, что это всё сказки, но, если надо, готов и с Бабой Ягой встретиться. Но ждать вечность… А вдруг моей жизни на это не хватит? К этим вашим ведьмам надо идти.

Вук, в возмущении замахав крыльями, вылетел из комнаты.

Старик взорвался от негодования:

— Какие ведьмы?! Что они ведают, эти ведьмы? Вот скажи мне, Инородец, ты видел когда-нибудь Бабу Ягу?

— Бог миловал.

— Ну! Она вообще уже ничего не помнит и не знает. С Бабушкой Банной познакомился?

— При чем тут это? — возмутился Антошин, которому совсем не хотелось вспоминать вчерашний ужас в бане.

— «При чем тут это, при чем тут это»! — недовольно повторил старик. — Банная Бабушка могла бы быть дочкой Бабы Яги — вот при чем! Ведьмы много чего знают, но много чего и позабыли уже, особенно те, которые старые… — Стан помолчал немного, чтобы успокоиться. — Почему ты веришь ведьмам, которых и не видел никогда, а не мне?

«Действительно, почему? — спросил себя Антошин и не нашел ответа. — Если здесь в бане живут бабушки, то почему бы острову иногда не всплывать?»

— Стан знает, — уверенно произнес Малко. — У него есть знания.

Старик поднялся, перекрыв своей длинной фигурой свет из окна, и произнес твердо:

— Короче, решено! До моря здесь не так далеко — несколько дней ходу всего. Будем надеяться на Сварога. Если он помогает вам, то поднимет остров из пучины.

Антошин спросил:

— А если не помогает?

Стан с удивлением посмотрел на Антошина и произнес:

— Если боги не помогают, то никакой цели достичь невозможно. Неужели ты этого не понимаешь?

— Ждать вечность — это очень долго… — вздохнул Малко.

— Долго, — согласился Стан. — Ну а ежели вдруг я вас не дождусь, Вук найдет вас. Если увидите Вука, знайте: моя душа вселилась в него. Она побудет в нем, пока я навсегда не уйду в Вырий.

— А как же это Вук нас найдет? — удивился Антошин. — Если мы даже сами не знаем, где будем…

Стан открыл было рот — объяснить, но потом махнул рукой и выдохнул, едва скрывая презрение, одно только слово:

— Инородец!

Это прозвучало почти как оскорбление.

Но Антошин не обиделся: постепенно он привыкал к тому, что не может понять древние законы этого времени.

Стан направился к двери. Малко пошел за ним.

Поплелся и полковник, с печалью признаваясь самому себе, что у него снова нет выбора.

Хотя, если вдуматься, идти на берег незнамо какого моря, чтобы ждать, покуда всплывет незнамо какой остров, а потом незнамо где искать незнамо как выглядящие молодильные яблоки, содержащие незнамо какую тайну бессмертия, чтобы потом незнамо что с этими яблоками делать, — задача, скажем мягко, нестандартная.

Но, судя по всему, по-другому здесь не будет.

Антошин вышел на крыльцо и остановился, пораженный.

Вся деревня пришла в движение. Казалось, все жители одновременно выходили из своих домов. А поскольку не скрипящих и не стучащих дверей здесь не было вовсе, то скрип и стук звучали отовсюду.

— Что случилось? — удивился Антошин.

Малко улыбнулся:

— Как это — что случилось? Мы же уходим на остров Буян. Люди пришли нас собрать в дорогу, проводить.

— А откуда они знают, что мы уходим?

— Инородец… — вздохнул Стан. — Неужели ты и вправду не знаешь, что в любой деревне о событии узнаю́т еще до того, как оно произошло? Коли бы так не было, мы б и выжить не смогли.

Антошин ничего не понял, но времени разбираться не оставалось: со всех сторон к нему подходили незнакомые люди, крепко обнимали, желали удачи, и каждый обязательно приносил какой-нибудь гостинец.

Все пространство перед избой Стана было заполнено людьми.

Стан вынес из дома мешок и аккуратно складывал в него подарки: краюхи хлеба, яйца, деревянные жбаны с вином, куски мяса…

Мешок заполнился довольно быстро. Стан вынес второй.

Люди всё подходили и подходили. Лица всех светились добротой и участием.

Мужчины, женщины, совсем маленькие дети говорили с Антошиным так, словно он был для них дорогой человек и им всем хотелось сказать ему перед трудным походом ласковые слова.

Люди по-доброму заглядывали ему в глаза, пожимали руки. Полковник не мог избавиться от ощущения, что делают они все это совершенно искренне, хотя и видят его впервые.

Вот и второй мешок заполнился. Стан перевязал его и молча всем поклонился.

Люди тоже поклонились старику.

Поклонился и Малко:

— Спасибо вам, люди добрые! Слово человеческое охраняет в пути лучше любого меча. Пожелания людские дают крылья. А без крыльев овраги на дороге никак не преодолеть…

«Эх, мальчишка! Пацан совсем, а как красиво говорит! — подумал Антошин. — Вообще, здесь все такие слова находят! Почему, пока человечество было молодым, оно умело говорить красиво, а как подросло, красота из слов исчезла, только смысл остался, да и тот чаще всего противный?»

— Спасибо, люди! — только и смог выговорить Антошин. — Спасибо вам за вашу душевную доброту!

Толпа, никогда не видевшая говорящего инородца, напряглась, прислушиваясь, что он еще скажет.

Но полковник не умел ораторствовать, тем более перед такой толпой. Поэтому он только несколько раз поклонился.

И каждый раз толпа молча кланялась в ответ.

— Инородец… — услышал Антошин из толпы мужской голос. Сказано было не пренебрежительно, а скорей с уважением. — Инородец… Слов наших не ведает, немой человек. Не много совсем сказать смог.

— Зато кланяется. Уважает, значит! — улыбнулась женщина.

Антошин снова поклонился.

Толпа сняла шапки и опустила головы.

Тогда Антошин ударил поклон опять.

И толпа…

Это могло бы продолжаться вечно, но Стан мягко взял Антошина за локоть и увлек в дом.

Старик предложил:

— Присядем перед дорожкой.

Антошин и Малко послушно присели. Минуту, пожалуй, сидели молча.

И вдруг Стан начал говорить, сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей:

— «Еду я из поля в поле, в зеленые луга, в дальние места, по утренним и вечерним зо́рям; умываюсь ледяною росою, утираюсь, облекаюсь облаками, опоясываюсь чистыми звездами…»

Малко старательно повторял за Станом:

— «Еду я из поля в поле…»

Антошин попытался было тоже повторить, но не вышло: не успевал он за словами старика.

Слова эти были красивые, явно важные и значительные, хотя и странные, конечно.

— «Еду я во чистом поле, а во чистом поле растет одолень-трава. Одолень-трава! Не я тебя поливал, не я тебя породил; породила тебя мать сыра земля, поливали тебя девки простоволосые, бабы-самокрутки…»

Антошин усмехнулся про себя: «Бабы-самокрутки… Это еще что такое? Что за пошлость такая среди красивых, волшебных слов?»

А слова кружили по избе. Казалось, они падают и вновь взлетают, падают — и взлетают… Но не растворяются в воздухе, как иные слова — незначительные, а парят, будто птицы.

И даже чернокрылый Вук сидел молча, словно вслушиваясь в то, что говорит его хозяин.

— «Одолень-трава! Одолей ты злых людей, лихо бы на нас не думали, скверного не мыслили, отгони ты чародея, ябедника. Одолень-трава! Одолей мне горы высокие, долы низкие, озера синие, берега крутые, леса темные, пеньки и колоды. Иду я с тобою, одолень-трава, к окияну-морю, к острову Буяну. Спрячу я тебя, одолень-трава, у ретиво́го сердца во всем пути, во всей дороженьке».

Закончив говорить, Стан и Малко опять замолчали, но оставались сидеть.

Посидели молча, слушая тишину, вслушиваясь в себя, и только после этого поднялись.

Малко поклонился на четыре угла избы. Может, с домом так прощался, а возможно, просил у дома помощи в дороге. У кого еще и просить-то помощи, отправляясь в путь, как не у дома? Пусть чужая изба, не родная, но ведь, как никто, людей знает, понимает и охраняет. И тепло хранит человеческое.

Антошин встал и тоже поклонился на четыре угла. На всякий случай.

Когда подходили к лесу, Антошин оглянулся.

Вся деревня смотрела им вслед. Впереди стоял Стан с Вуком на плече, словно полководец небольшого войска.

Увидев, что инородец обернулся, все начали махать Антошину руками, а Вук — крыльями.

Антошин и Малко поклонились людям и вошли в лес.

«Странное дело, — думал Антошин. — Меня никогда никто так не провожал. Сколько раз я уходил на войну или просто на опасное задание… В лучшем случае — чокнуться, выпить, какие-то слова обязательные, ничего не значащие, услышать. Но это в лучшем случае, а так… Почему-то кажется, что после подобных проводов идти легче. Странно. Что-то, видимо, эти люди знают, о чем мы, их умные, продвинутые потомки, позабыли…»

Антошин тронул Малко за плечо:

— Слушай, а я вот не понял: что вы, ну, со Станом, говорили про каких-то баб-самокруток? Что это значит?

Малко, погруженный в свои мысли, ответил лениво:

— Это те, кто замуж вышел без благословения родителей. Сами накрутили, в общем, потому и самокрутки…

«Женщины-самокрутки… Сами накрутили! — усмехнулся про себя Антошин. — И тут все не просто так, и тут — логика. Удивительные все-таки у меня были предки».

2

Все шло как-то подозрительно правильно. Днем двигались, ночью спали. Приключений не происходило никаких, и это, конечно, настораживало.

Антошин знал твердо: когда жизнь идет спокойно — это верный признак того, что она готовится к прыжку. Причем наверняка очень неприятному.

Немного смущало полковника, что Малко хоть и шел уверенно, однако не очень хорошо представлял, где конкретно находится море-океан. Но Антошин решил, что Малко, видимо, поступает так, как учил Боровой, — меньше слушает себя и больше — дорогу. Шагает по ней. Вот и всё.

Дорога умней человека. Важная, конечно, премудрость, в жизни пригодится.

Однако…

Если, как сказал Стан, даже боги ошибаются, то дорога тем более имеет право на ошибку.

В тот вечер ничто не предвещало неприятностей. Да и вообще, у неприятностей, в сущности, есть только один предвестник — спокойствие.

Малко шел впереди, но вдруг резко остановился, принюхиваясь, словно дикий зверь.

Антошин тоже понюхал воздух. Запахов было множество, однако ничего подозрительного полковник не учуял.

Малко поднял руку, показывая, что дальше идти нельзя.

Антошин осторожно подошел к Малко, отодвинул ветки, заглянул туда, куда показывал парень.

На поляне у костра сидел человек с повязкой на глазах. Он зевнул, обнажив почти беззубый рот. На шее у человека болталось ожерелье из волчьих клыков.

Так и есть! Он! Как его зовут-то? Тутай вроде. Тот самый, кого полковник ослепил огнем.

А где этот? Главный… Как его? Азамат? И сколько их вообще, этих обров, поблизости?

Что за вопросы? При чем тут это всё? Отступить бы тихонечко, ветки закрыть, как занавес, и отойти, не нарываться, не связываться.

Так нет же! Стоят вдвоем, дым от костра нюхают, вглядываются в этого Тутая, будто не веря, что встретили старого знакомого, будь он неладен!

Азамат не был зверем. Но ходить умел так же бесшумно. И столь же внезапно нападать.

Он возник словно из-под земли.

Реакция никогда не подводила Антошина. Он успел отбить первый удар Азамата.

Азамат напал вновь.

А где же Малко? Почему не помогает?

— Малко! — крикнул полковник.

Но мальчишка и не собирался драться, он… убегал! Позорно и нагло улепетывал с поля боя. Он даже свой мешок с провизией бросил, чтобы не мешал убегать. Полковнику показалось, что мальчишка вынул что-то из мешка — и наутек!

Его спина мелькнула между деревьями и исчезла.

Антошин не верил, что Малко мог предать его. Нет! Он явно что-то задумал. Но что? Что он взял с собой из мешка? Зачем?

Лишние это были мысли, лишние. Впрочем, во время драки любые ненужные мысли отвлекают.

Антошин не заметил, как сзади подбежал Тутай и плашмя ударил полковника мечом по голове.

Мир закружился перед глазами и исчез.

Антошин хорошо знал это состояние, когда приходить в себя не хочется, потому что понимаешь: действительность ничем хорошим тебя не обрадует.

Действительность возникала постепенно, как из тумана. Она и вправду была отвратительна.

Антошин был привязан к огромному дереву. Два обра сидели неподалеку перед костром, доедая похлебку, которая не пахла, а воняла мерзко и отвратительно.

— Очнулся! — усмехнулся Азамат. — Человек, прикидывающийся богом… Или Лешим… Не важно… Богом прикинуться нельзя! Неужели ты этого не понимаешь?

Тутай плошкой зачерпнул кипящее варево, встал, подошел к полковнику, плеснул в лицо кипятком.

Антошин успел отвернуться, но горячие капли упали на шею, обожгли кожу. Слезы непроизвольно выступили на глазах.

Тутай расхохотался.

— Больно! — В восторге он катался по траве, приговаривая: — Больно! Больно!

Новая порция кипящего варева вылилась полковнику за воротник.

Азамат остановил его:

— Погоди! Не порти его! Он нам еще пригодится. Целенький.

Полковник вспомнил, что сделали эти изверги с родителями Малко, и отчетливо понял, что его ждет впереди.

Надежда была только на Малко. Но где он?

«А вдруг все-таки убежал? — Антошину ужасно не хотелось верить в это. — Испугался этих обров-зверей и умчался… Ребенок все-таки… Ребенок…»

Почему-то успокаивала Антошина мысль о том, что, убегая, Малко что-то вынул из мешка. Не мог он это случайно сделать…

Азамат подошел к полковнику, повернул лицо Антошина к себе.

Антошин внимательно посмотрел в глаза этого человека. Глаза как глаза — ничего звериного. Злые глаза победителя.

— Ты сам нашел меня, — тихо произнес Азамат. — Я сказал: не вернусь, покуда не найду своих обидчиков. Правильно, Тутай?

— Ну! — хмыкнул Тутай.

— Ну вот. А тут ты сам к нам пришел. Это хорошо! Очень хорошо! А может быть, мальчишка специально тебя на нас вывел, как думаешь? Ишь ты, как он исчез-то быстро.

Азамат сверкнул зубами.

«Зачем бы Малко так делать? — мучительно размышлял полковник. — Чтобы самому найти молодильные яблоки? Бред. Специально заманивать меня к разбойникам, чтобы они меня убили? Ерунда. Сговориться с людьми, которые убили твоих родителей? Не может такого быть! Не может! Даже здесь, где свои законы, своя мораль и своя логика, человек не может сговариваться с теми, кто убил отца его и мать.

Этот парень не может быть предателем. Не может, и всё!»

Азамат снова повернул к себе лицо Антошина.

— О чем думаешь? — Глаза Азамата горели восторгом. — О предательстве? А чего о нем думать? Среди людей оно есть. А среди зверей не бывает. В этом-то все и дело.

Тутай обнажил в улыбке свои гнилые зубы и процедил:

— Волк волка никогда не предаст.

— Ты сам нашел меня. Ты сам нашел свою смерть. Зверь может не попасть в ловушку, поставленную человеком. Но человек непременно попадает в ловушку, которую ему поставил зверь. Непременно! — Азамат плюнул Антошину в лицо.

Жирный, мерзкий плевок повис у Антошина на щеке, а полковник не мог его вытереть. Плевок медленно сползал вниз, пока не упал в траву, оставив на щеке мокрый гадкий след, словно прикоснулся кто-то чужой и отвратительный.

Первым желанием, конечно, было плюнуть в ответ. Но это выглядело бы уж слишком пародийно, и Антошин сдержался.

Азамат усмехнулся:

— Я понял, кто ты такой! Никакой ты не бог и даже не Леший… Ты инородец, зачем-то пришедший к нам. Ну и зачем ты пришел? И почему говоришь? Откуда язык наш знаешь?

«А почему, собственно, Малко не мог сговориться с обрами? — вдруг подумал Антошин. — Это же все-таки действительно совсем иной мир, в котором работают другие, непонятные мне законы. Может быть, все, кто здесь живет, только и думают о том, как бы попасть побыстрее в этот самый Вырий? А тут пришли обры, помогли — вот и славно. Мучали его родителей? А может быть, у них в Вырии за предсмертные муки какой-нибудь особый приз положен, какое-нибудь особенное счастье? Я не удивлюсь, если Малко предал меня, искренне желая мне добра, радуясь тому, что я помучаюсь-помучаюсь, да и попаду в Вырий. Странная, конечно, история. Впрочем, что тут не странно, в этой древней Руси?»

Азамат сломал длинную ветку. Она просвистела перед лицом полковника. Вжик! — туда, вжик! — сюда.

— Что-то ты знаешь, инородец, интересное. — В глазах Азамата уже не читалось ничего, кроме всесокрушающей злобы. — Что-то такое, что мне очень пригодится. Очень.

Первые два раза Азамат словно прицеливался, на третий решил ударить веткой по лицу инородца.

Антошин сумел уклониться — удар пришелся по затылку.

Тутай катался по траве, держась за живот от смеха. Он хохотал так, будто перед ним выступал лучший клоун мира.

«А может, наоборот, Малко меня совсем не любит? С чего, собственно говоря, я решил, что он ко мне хорошо относится?» — пытался думать Антошин, уклоняясь от удара.

Полковник знал: когда ты абсолютно беспомощен против врага, надо постараться спрятаться в свои мысли — больше некуда. Спрятаться хотя бы от паники…

Вжик! — просвистел прут. Антошин наклонил голову. Но Азамат ударил снизу — попал в лоб. Неприятно. Но терпеть можно. И можно продолжать свои невеселые размышления.

«Итак, Малко не верит мне. А почему, собственно, он мне должен верить? Вот и сговорился с этими людьми. Например, ночью, пока я спал, они обо всем договорились. Может такое быть? Почему нет… Потому что как-то не очень в это верится. Не верится — и всё тут. Логика — да, есть. А чувства другое подсказывают».

Вжик! — прут просвистел мимо.

Азамат промахивался специально: он издевался.

«Малко сказал им: мол, я вам приведу этого человека, а вы узнаете у него, что он ищет на нашей земле. Про молодильные яблоки Малко им, конечно, не рассказал, иначе бы обры его не отпустили и выведали у него все. Малко сказал им: мол, попытайте инородца, узнаете что-нибудь интересное… А сам, может быть, стоит сейчас за деревьями и наблюдает, как издевается надо мной злобный Азамат».

Вжик! На этот раз обр попал по шее. Удар был сильным. Антошин почувствовал запах собственной крови. Боль он научился не ощущать. А вот запах… От него никуда не денешься.

То, что Малко предатель, казалось вполне логичным. И, собственно говоря, не было никаких причин так не думать.

Никаких. Кроме одной: поверить в это полковник Николай Васильевич Антошин не мог. Вопреки всему, что происходило с ним. Вопреки логике. Просто не мог, и всё. Чувства не позволяли.

— Как делить-то будем? — радостно спросил Тутай. — Мне — сердце, тебе — печень? Так, что ли?

— Так, так… — Азамат снова замахнулся прутом. — Тебе еще его глаза достанутся. Ты же хочешь его глаза?

Тутай повернул к полковнику свое искалеченное лицо и произнес вожделенно:

— Очень хочу. Человек, который решился ослепить зверя, ослепнет сам!

Небо темнело медленно, но неотвратимо. Это, к сожалению, казалось символичным: темнеет небо — темнеет жизнь, исчезла синева неба — исчезла жизнь.

Куда же смотрит Тот, кто разговаривал с полковником? Разговаривал же с ним Кто-то? Разговаривал! Ну и куда Он подевался?

Почему Бога всегда надо звать? Почему Он сам не может вмешаться? Он же видит, что происходит. Ну неужели же нельзя прийти на помощь?

Азамат стегнул Антошина прутом еще пару раз и вернулся к костру.

К полковнику подошел Тутай. Радостно улыбаясь, он поправил свой ремень с красивой пряжкой. Потом слегка ударил полковника по животу, по шее, по ногам, будто оценивая. Мускулы потрогал, шею. Произнес удовлетворенно:

— Крепкий мужик! У него, должно быть, большое сердце, здоровое, вкусное. — И расхохотался.

Азамат согласился:

— И печень, наверное, не маленькая.

Антошина обсуждали, словно блюдо на ужин. С полковником разные случались приключения. В передрягах приходилось бывать всяких. Но вот блюдом на ужин он не был еще никогда. И надо сказать, это был совсем не тот опыт, который хотелось приобретать.

3

Тутай вернулся к костру, сел рядом с Азаматом. Плечом к плечу.

За их спинами вдруг возник Малко, приложил палец к губам: молчи, мол.

Мальчишка шел осторожно, явно прячась. Так к друзьям не приходят, значит, не хочет, чтобы обры его увидели.

Это хорошо.

Малко встретился глазами с полковником и улыбнулся. Вполне по-доброму.

Из кармана штанов Малко достал небольшую деревянную бутылочку и показал Антошину.

Наверное, это была какая-то очень важная вещь, но полковник мог об этом только догадываться.

Продолжая улыбаться, Малко попытался жестами объясниться с Антошиным.

Он показывал, как наливает из бутылочки жидкость, выпивает ее и превращается в человека, который смотрит странным, потусторонним взглядом.

Малко хочет подлить обрам яд? Но почему он изображает не умершего, а сошедшего с ума человека?

Это не яд, а какое-то зелье?

Улучив момент, когда ни Азамат, ни Тутай на него не смотрели, полковник спросил беззвучно, одними губами:

— Яд?

Малко тут же начал отрицательно трясти головой: нет, мол, не яд.

А что же тогда?

Да какая разница, в сущности? В этой бутылочке спасение полковника!

Но самое главное — Малко его не предал! Он пришел спасти Антошина. И он правильно все рассчитал: силой этих полузверей-полулюдей не победить. Нужна хитрость.

Антошину стало стыдно за то, что он посмел сомневаться в преданности этого мальчишки. Да, он до конца не поверил, что Малко — предатель, но ведь сомневался…

Тутай аж взвизгивал от нетерпения и все время повторял:

— Когда же, когда же мы начнем? Когда же мы начнем?

Азамат ответил лениво:

— На закате.

— Так уже закат! — крикнул Тутай и показал на небо. — Смотри: закат. Можно начинать.

Антошин увидел гнилые зубы обра и представил, как через несколько минут эти гнилые зубы будут жевать его сердце. Его чуть не вывернуло от собственной фантазии.

Азамат поднял глаза к небу:

— Видишь, солнце медленно опускается к лесу? Вот когда оно уйдет за верхушки деревьев, тогда и начнем трапезу. Ты же знаешь: звери должны трапезничать на закате. Таков закон.

Два человека спокойно и даже лениво обсуждали, когда лучше съесть его, полковника в отставке Николая Васильевича Антошина. И это происходило не в кино, не во сне, а на самом деле.

Показав свою пантомиму еще пару раз, Малко убедился, что Инородец не может точно ее расшифровать. И тогда начал рассказывать другую бессловесную историю.

Обеими руками он показывал на дремлющих обров, а потом как бы отгонял их.

«Зачем он мне все это показывает? — пытался понять Антошин. — Наверное, хочет, чтобы я отогнал этих обров от котелка. Но вот как это сделать, если мне не пошевелить ни рукой, ни ногой?»

Тутай и Азамат подремывали около костра. Если бы они не собирались съесть у Антошина сердце и печень, можно было бы сказать, что они сопят вполне даже мирно.

Антошин поднял глаза. Солнце уже зацепило верхушки деревьев, еще немного — и оно исчезнет за ними.

Если у человека связаны руки и ноги, то ему остается одно, чтобы обратить внимание на себя.

Не понимая точно зачем, Антошин истошно заорал.

От этого крика Малко отбросило прочь с поляны, а Тутай и Азамат вмиг проснулись и вскочили.

Начало получилось неплохим. Антошин заорал еще раз.

Тутай нервно схватился за меч и с ужасом посмотрел на полковника.

У Азамата нервы оказались куда более крепкими.

— Струхнул Леший-то наш! — усмехнулся он, снова усаживаясь на землю.

Антошин орал. Даже выть попытался. Но на этот раз вылось плохо: наверное, настроение было не то.

Тутай, продолжая опасливо коситься на Антошина, спросил почему-то шепотом:

— Может, сейчас начнем?

— Не-ет, — зевнул Азамат. — Решили на закате — значит, на закате.

Полковник продолжал орать и брызгать слюной. А что ему еще оставалось делать?

— Успокой его, — бросил Азамат Тутаю.

«Бить будут, — понял Антошин. — Хорошо бы, чтобы вместе, тогда бы они отошли от своей дурацкой кастрюли и Малко вылил бы туда, что надо».

Полковник снова закричал.

Тутай подошел и без лишних слов ударил Антошина по лицу.

Тутай бил несильно, лениво. И когда кулак медленно скользнул по губам полковника, тот успел ухватить обра за палец, сжав зубы.

Тутай закричал обиженно:

— Он кусается!

— Ах, кусается, гад! — вскочил Азамат и бросился к полковнику.

Антошин увидел, как из-за кустов тенью выскочил Малко, мгновенно вылил содержимое бутылочки в варево и исчез.

Потом полковник почувствовал удар в ухо, потом — в лицо…

Тутай перехватил руку Азамата:

— Может, хватит? Еще пара ударов — и он сдохнет прямо здесь. А зачем тебе будет нужна печень дохлого человека?

Обры вместе посмотрели в небо.

— Совсем немного осталось до заката, — оскалил зубы Тутай.

Антошин понимал: полдела сделано. И не важно, что именно вылил Малко. Главное, чтобы они это выпили. Но как, как добиться этого? Тут ведь кричи не кричи…

План возник мгновенно. Рискованный, конечно, но какой еще мог появиться в такой ситуации?

Антошин перевел дыхание и заныл:

— Я есть хочу-у! Умираю, есть хочу! Дайте мне вашей похлебочки, пожалуйста! Дайте поесть, умоляю!

Антошин все рассчитал верно. Обры скучают. Прекрасно. Как они могут развлекать себя? Издеваясь над человеком. Очень хорошо. Значит, если полковник будет проникновенно ныть, что он голоден, обры начнут дразнить его, демонстрируя похлебку, и наверняка сами ее попробуют.

То, что эти садисты не дадут ему есть, не вызывало никаких сомнений.

Расчет Антошина сработал наполовину. В игру радостно вступил только молодой Тутай. Он сделал все, как и предполагал полковник, — побежал к похлебке, отхлебнул раз, отхлебнул другой, причмокивая от удовольствия и радостно поглядывая на Антошина.

Потом набрал варева в ложку, подошел к полковнику и со словами: «Хочется тебе? Хочется?» — смеясь, выплеснул содержимое на землю. Снова подбежал к котелку, снова хлебнул и снова понес ложку к полковнику.

Антошин ныл как умел:

— Я есть хочу! Я есть хочу!

А сам внимательно наблюдал за Азаматом. Тот явно не собирался хлебать варево.

Но самое печальное заключалось в том, что выпитое зелье никак не подействовало на Тутая. Вообще никак!

Тутай опять побежал к вареву, еще зачерпнул ложку и осторожно понес ее к Антошину.

Азамат заглянул в котелок и буркнул:

— Хватит! Тут уже не так много осталось.

— Ага, — ответил Тутай, продолжая осторожно ступать мелкими шажками.

Это выглядело довольно забавно: он медленно доносил ложку до рта Антошина, а потом с хохотом ее выливал.

Тутай был настолько увлечен этим занятием, что не заметил, как из-за кустов возник Малко, схватил Азамата за ноги и дернул. Голова Азамата оказалась в котелке.

Хватая воздух ртом, Азамат хлебнул похлебки.

Пока обр не опомнился, Малко схватил его за волосы и еще пару раз макнул лицом в варево. Потом с силой толкнул Азамата на землю и исчез в чаще.

Тут как раз Тутай донес очередную ложку, вылил ее перед носом полковника и захохотал:

— Хочешь есть? Хочешь?

Азамат сидел на земле, пытаясь прийти в себя. Потом вскочил, оттолкнул Тутая, схватил Антошина за горло и прошипел:

— Что это было? Что?

Полковник сказал первое, что пришло ему в голову:

— А ты думаешь, Лешего можно просто так обижать?

— Лешего?.. — Азамат с остервенением ударил Антошина в живот. — Лешего, говоришь?

У Антошина ныла разбитая губа, болела голова, шея, теперь вот еще живот… Сам себе полковник напоминал отбивную котлету, которую вот-вот должны были изжарить.

Тутай подскочил к Азамату.

— Ты что? — возмутился молодой обр. — Мы же договорились.

— Пошел ты! — взревел Азамат и замахнулся, чтобы ударить приятеля.

Но рука его застыла в воздухе.

Взгляд Тутая затуманился, на лице возникла странная, нелепая, больная какая-то улыбка. Он спросил Азамата тихим голосом:

— Отец, это ты?

«Подействовало зелье», — понял Антошин.

Азамат брезгливо оттолкнул Тутая, тот упал.

— Отец, за что, за что? — плакал молодой обр, сидя на земле и размазывая по щекам слезы. — Мы же должны любить друг друга.

Тутай сидел смешно вытянув ноги. Он был похож на маленького обиженного мальчика.

— Что с тобой, Тутай? Ты с ума сошел?! — заорал Азамат, подбежал к нему, резко поднял его…

В этот момент и взгляд Азамата затуманился, и он тихо сказал:

— Зачем ты меня обижаешь? Маленьких обижать нельзя…

Выпив загадочного зелья, эти люди стали похожи на младенцев! Исчезла агрессия! Кровожадные обры в одно мгновение превратились в маленьких детей.

Малко выскочил из-за деревьев и начал разрезать веревки, которыми был привязан Антошин.

Веревки поддавались плохо, так что у полковника было время спросить:

— А чего ты им подлил?

— Чернобыльник это. Трава забвения. Полынь. Кто-то в деревне нам дал, спасибо доброму человеку. Это вообще-то лекарство, если мазаться. А если внутрь, да еще так много… Сам видишь, что происходит. Они забыли себя. Но это скоро пройдет. Пошли быстрей. — Малко посмотрел на обров. — Только сначала надо их убить, — произнес он нетвердо.

Чернобыльник… Чернобыль… Антошину показалось, что он где-то слышал это слово, но не помнил, что именно связано с ним. Но точно что-то неприятное.

Вроде бы где-то в двадцатом веке был взрыв на атомной станции, вроде бы это место называлось Чернобыль. Атомный взрыв… Радиация… Людей эвакуировали, и до сих пор в зоне взрыва никто не живет. Хотя сто лет с тех пор прошло…

Наконец упала последняя веревка. Антошин «отклеился» от дерева, едва не рухнув. Болело всё. А что не болело, то затекло. Идти было не просто трудно, а, казалось, вовсе невозможно.

Тутай и Азамат сидели на земле и плели венки из цветов и травинок. Они примеряли их друг на друга и были абсолютно счастливы.

«Как странно, — подумал полковник. — Когда человек забывает все, он превращается в ребенка… Невозможно поверить, что эти изверги тоже были детьми. Но ведь были».

Азамат вдруг увидел красивую пряжку на своем ремне и закричал радостно:

— Смотри, какая красивая!

— И у меня! И у меня! — подхватил Тутай, демонстрируя свой ремень.

Некоторое время они молча, по-детски сосредоточенно продолжали плести венки, изредка с любовью поглядывая на свои пряжки.

— Мой венок лучше! — воскликнул Тутай.

— Нет, мой, нет, мой! — возразил ему Азамат.

И два жутких обра, два воина, два человека-зверя начали смешно мутузить друг друга.

Малко поднял лежавший на земле меч, протянул Антошину:

— Надо убить их, чтобы они никогда больше не преследовали нас. Врага надо убивать. Если ты не уничтожишь его, он уничтожит тебя. Таков закон.

Малко говорил красиво, умно. Только почему-то очень неуверенно.

Антошин взял меч, подержал в руках, как бы пробуя на вес.

Полковник Николай Васильевич Антошин тянул время. Он совершенно точно понимал, что не сможет убить этих превратившихся в детей злодеев.

Те, кто хотел съесть его сердце и печень, исчезли.

А этих, безумных, убить невозможно.

Малко вздохнул:

— Чернобыльник недолго действует… Скоро они опять станут такими же, как были.

Антошин не считал себя сентиментальным человеком. Он все понимал. Ему было ясно, например, что в этой стране, где, как выяснилось, довольно узкие дороги, нельзя оставлять в живых двух врагов: шанс встретить их слишком велик.

Полковник еще повертел в руках меч. Посмотрел на него и так и сяк…

— Ну хорошо, — согласился Азамат. — Твой венок лучше. Дай мне его.

И Тутай, по-детски искренне улыбаясь своими отвратительными зубами, надел венок на голову Азамата.

Обры счастливо улыбались.

Антошин сейчас не мог их убить. Что бы там ни говорила логика — не мог.

— Лучше ты. — Антошин дотронулся своим мечом до меча Малко и подумал: «Что ж я делаю? Я заставляю ребенка стать убийцей!» И видимо, чтобы оправдать самого себя, полковник добавил: — Эти люди убили твоих родителей.

Малко ответил мгновенно и жестко:

— Я не могу убивать безоружных. Сварог не велит. Пошли.

Около костра валялась то ли большая тряпка, то ли рубашка одного из обров. Малко подобрал ее зачем-то, взял под руку Антошина, и они быстро двинулись в сторону леса.

Тутай закричал жалостливо:

— Родители уходят!

Казалось, он вот-вот заплачет.

— Возвращайтесь! Возвращайтесь! — совсем детским голосом заверещал Азамат.

Полковник поднял глаза. Солнце уже почти спряталось за деревья.

«Меня уже не должно было быть в живых», — подумал он.

Страшные обры смотрели им вслед. Из их глаз катились быстрые детские слезы.

Малко сказал, что чернобыльник действует недолго, однако он не торопился убегать. Парень опустил голову, внимательно вглядываясь в траву. Он явно что-то искал и, не прерывая поисков, объяснил:

— Я бросил мешок, когда убегал. Нам надо обязательно его найти. Во что бы то ни стало!

«Почему нам так необходим мешок с провизией? — удивился Антошин. — Что мы, сами в лесу не прокормимся? Надо уходить, пока обры в себя не пришли».

Вслух, однако, ничего не сказал.

Они ползали по траве, раздвигали кусты…

Мешок словно испарился.

— Лес забрал… — вздохнул Малко. — Плохо дело: теперь дороги не будет. Обиделась на нас дорога, понимаешь?

Антошин не понимал. Но расспрашивать не стал.

4

Малко сказал, что надо идти всю ночь, а когда станет светло, он найдет травы, которые вылечат избитое тело Инородца.

Антошин послушался мальчишку. Собственно, у него не было иного выхода.

Малко шел понурив голову.

— Ты чего такой грустный? — Антошин попытался улыбнуться разбитой губой. — Подумаешь, сумка с едой. Что мы, еды, что ли, не отыщем?

— При чем тут еда?! При чем?! — Малко перевел дыхание. — Я потерял одолень-траву. Она помогает всем, кто идет. Как мы без нее дойдем до моря-океана? Мы потеряли одолень-траву, на нас обиделась дорога. Нам будет очень трудно.

Сил на то, чтобы спорить, удивляться да просто реагировать, у Антошина не осталось.

Ушибы ныли. Разбитая губа болела. Из ран периодически сочилась кровь. Идти было тяжело, а главное, неохота. Хотелось рухнуть… да хоть на этот мягкий мох… и вырубиться. Наплевав на всё, забыв про всё — просто рухнуть и уснуть.

Но полковник шел. Почти не видя ничего. Не чувствуя ничего. Не думая ни о чем. Как будто у него единственное дело в жизни — идти. Только с нетерпением смотрел на небо: когда ж оно наконец порозовеет? И молил солнце: «Выйди поскорее, пожалуйста, появись!»

Он остановился, потрясенный не увиденным, а понятым.

Антошин вдруг осознал, что с тех пор, как он попал в это время, его жизнь стала сильнее зависеть от солнца. Раньше он вообще не обращал на него внимания. Светит — и ладно. А сейчас понял, что жизнь людей каким-то мистическим образом здесь зависит только от этого жаркого далекого светила. Только от него.

Небо почему-то розовело робко, а голубело быстро. В один миг розовое пространство стало светло-синим, словно краску плеснули на небеса.

«Может быть, все наши проблемы, проблемы моего времени, оттого и происходят, что мы забыли про солнце?» — подумал Антошин.

Мысль была занятная. Ее приятно было бы развить дальше.

Но тут Малко объявил:

— Всё. Хорошее место. Садись, Инородец. Будем тебя лечить.

Антошин рухнул на землю, прислонившись спиной к дереву.

Малко исчез, но вскоре появился, держа в руках широкие листья какой-то травы.

— Подорожник, — сказал он, разминая листья руками. — Приложи к ранам, пока я полынь буду искать. Она поможет.

Малко было лет четырнадцать — мальчишка совсем. Но этот мальчишка обладал навыками, которые в двадцать первом веке не могут обрести многие взрослые, да часто так и умирают, не обретя их. Малко понимал язык жизни. Жизнь вовсе не пугала его: он знал, как с ней договориться.

Укрытые подорожником, раны болели меньше. А может быть, Антошину просто очень хотелось, чтобы было так.

Малко опять исчез, но вернулся так же быстро, как и в первый раз. Теперь он нес охапку травы.

— Полынь горькая! — радостно воскликнул он. — Здесь ее очень много.

Он расстелил на пне тряпку, взятую у обров, положил на нее траву и рукояткой меча принялся толочь ее до появления сока. При этом объяснял несведущему Антошину:

— Видишь, как Сварог все здорово устроил. Из полыни-чернобыльника отвар сваришь — трава забвения получается. А растолчешь — получается сок, лекарство. Можно на раны положить.

Но Антошину надо было поговорить про другое. Очень надо. Его мучило, что, пусть даже в мыслях, он мог допустить, что Малко его предал.

— Представляешь, я боялся, что ты сговорился с этими обрами… — вздохнул Антошин. — Прости меня… Я виноват. Я плохо о тебе подумал.

Малко оторвался от своего дела.

— Ты думал, что я могу сговориться с убийцами своих родителей? — ошарашенно спросил он. — Инородец, откуда же ты пришел только? Из какой страны? Как же вы там живете, если тебе такие мысли приходят в голову?

Антошин смутился:

— Ну, я не знаю… Я думал, может, у вас тут какое-то иное отношение к смерти и вы…

— Отношение к смерти везде одинаковое, — перебил Малко полковника. — Мой отец говорил, что смерть никто не хочет приближать, но когда она приходит, ее принимают смиренно, понимая, что у человека просто вышел срок.

Малко порвал тряпку на лоскуты, намочил их соком полыни и приложил к ранам Инородца.

Скоро полковник был обклеен компрессами, как заплатками. Раны действительно стали болеть меньше.

Антошин вздохнул.

— Это плохо — не верить человеку. — Подумал немного и спросил: — А ты мне веришь?

Малко задумался на мгновение, а потом сказал совершенно спокойно:

— Ну мы ведь вместе идем по дороге.

Антошин понял: это лучший ответ на его вопрос. И провалился в сон.

Полковник спал крепким сном человека, который только что чудом избежал смерти. Спал и не видел, как Малко, борясь со сном, меняет ему повязки, потому что знает: нельзя допустить, чтобы сок полыни засох на ране.

Он лечил Антошина, изо всех сил стараясь не думать о том, какие ужасные испытания ждут их впереди.

Малко не предчувствовал будущие трудности, но твердо знал, что они будут. Ведь он потерял одолень-траву! Как идти без такого оберега? Как без него отыскать море-океан?

Потеряв одолень-траву, они предали дорогу, которая вела к морю, свернули с нее. Пусть не по своей вине, но ведь все равно — предали.

«Дорога не прощает, когда ее предают, — думал мальчик. — Просто так она под ноги не стелется. Новая дорога, конечно, тоже хорошая: она увела нас от обров. Но как теперь отыскать другую, нужную, свою — ту, которая ведет к цели?

Ясно одно: впереди ждут испытания. А коли так — не надо ждать, пока они набросятся из-за деревьев, словно подлые обры. И если ты знаешь это, нужно самим двигаться им навстречу. Так всегда говорил отец. Если выдержим, дорога простит и приведет к морю».

Малко посмотрел на спящего Антошина.

Инородец казался ему хорошим, но очень слабым человеком, который не ведал очевидных вещей. Он жил неправильно — то есть не знал правил, по которым можно договариваться с жизнью. Такой человек вряд ли может преодолеть трудности.

«Что же делать? — спрашивал себя мальчик. — Отец говорил: «Рассчитывай только на себя, Малко. А если кто тебе поможет, прими эту помощь как подарок».

Мальчик знал, что надо делать. Знал, где искать испытания. Знал, кто станет их испытывать. Он всё ведал.

И потому ему было очень страшно.

Антошин проспал целый день. Малко не тревожил его: пусть набирается сил. Тем более до вечера все одно делать нечего.

Ведь с той, которая будет их испытывать, а потом, если, конечно, они выдержат испытания, укажет дорогу к морю, можно встретиться только вечером. И чем позже вечер, тем больше вероятность этой жутковатой, но необходимой встречи.

Малко снял повязки с ран полковника.

Сок полыни оказал свое волшебное действие: кровь уже не сочилась, значит, раны начали зарубцовываться. Да и из синяков полынь вытянула болезненный синий цвет.

Антошин спал спокойно, дыхание его было ровным и тихим.

«Если дорога хочет, чтобы мы пришли к морю, она простит невольное предательство и подарит нам ту встречу, на которую я надеюсь и которой боюсь, — думал мальчик. — А если нет? Значит, боги не хотят помогать Инородцу и нам никогда молодильных яблок не отыскать».

Успокоенный этими мыслями, мальчик лег рядом с Антошиным и мгновенно уснул.

Какая-то непонятная сила заставила ее выйти из воды и направиться на неслышимый зов.

Шла совсем недолго, расчесывая гребнем свои длинные белые волосы, которые едва прикрывали ее наготу.

Шла, напевая свою любимую песню:

Уж ты стань-ко, мой ласковый,

Уж ты стань-ко, мой приятливый!

Мимо наших высок терем

Пролетал тут ясен сокол;

Мимо нашей-то горницы,

Мимо светлой светлицы,

Проезжал добрый молодец,

Проезжал добрый молодец на войну.

Дорога не спрашивала, куда идти, — привела сама куда надо.

Двое мужчин спали крепким сном.

Один — немолодой, какой-то избитый, в общем неинтересный.

Зато другой… Ноги длинные, прямые. Кожа розовая. И главное, молоденький такой.

Лечь бы рядом, обнять, прижаться, слиться с ним — так, чтобы навсегда.

Нельзя.

Он должен сам к ней прийти. Сам.

И он придет! Она знает точно: придет! Она сумеет его заманить и не отпустить. Ей известен способ.

А покуда спи. Спи.

Вечер уже близко.

И она пошла к своему любимому камню, не зная, а чувствуя, — эти двое непременно к ней придут.

5

После долгого сна Антошин ощутил невероятный прилив сил. Шагать было даже приятно.

Неясно только, куда они, собственно, идут.

— Куда мы движемся? — спросил полковник. — Ты веришь дороге или знаешь?

Малко не ответил. Шел уверенно, раздвигая ветки деревьев. Казалось, он точно знает, где цель.

Неподалеку послышалось женское пение.

Голос у женщины был несильный, но очень мягкий, зовущий. Хотелось идти на этот голос, чтобы посмотреть на его обладательницу.

Малко остановился, повернулся к полковнику, сказал серьезно:

— Послушай, Инородец. Мы с тобой предали дорогу к морю: мы заблудились.

— Но мы же не виноваты…

— Конечно. Поэтому дорога дает нам шанс. Слышишь песню?

— Красиво поет.

— Это Русалка.

— Кто? И русалки, что ли, у вас тут водятся?

Вопросы Инородца уже не удивляли мальчика, и он спокойно разъяснил:

— Русалка — девушка, живущая в воде. Если к девушке сватаются, но она не доживает до свадьбы, несчастной закрыта дорога в Вырий. Она превращается в Русалку. Разве ты и этого не знаешь?

Антошин усмехнулся: ну, началось!

Малко усмешки не заметил, продолжил спокойно:

— Если девушка живет в воде, значит, она знает дорогу к морю, правильно?

Все эти сказочные истории начали Антошину порядком надоедать.

— Русалка не Русалка, какая разница? Если ты думаешь, что она знает дорогу к морю, пойдем и спросим.

Малко не двинулся с места.

— Я должен предупредить тебя: это очень опасно… — вздохнул он.

Антошин не любил бессмысленных разговоров, особенно когда было совершенно ясно, что надо делать.

Он отстранил Малко и пошел на голос.

— Стой! — приказал парень.

Антошин остановился.

— Инородец, ты уже понял, что не разбираешься в нашей жизни. Мой отец говорил: «Врага победить проще, чем собственное незнание. Чтобы одолеть врага, нужна сила и хитрость. Чтобы одолеть незнания, надо победить самого себя». — Малко замолчал, как бы давая возможность Антошину оценить сказанное. — Русалка предложит нам испытания. Сдюжим — покажет дорогу. Не сдюжим — убьет или заманит к себе. Что, в общем, одно и то же.

— И что ты предлагаешь? Не идти?

— Не идти нельзя. Если дорога посылает испытания, их необходимо преодолеть обязательно. Иначе дорога никогда не приведет к цели. Но ты можешь остаться. Я пойду один, постараюсь сдюжить и узнать дорогу к морю.

«Мой сын, мальчик из того мира, который считается цивилизованным, мог бы так себя вести?» — подумал полковник. И понял, что у него нет ответа.

Антошину захотелось обнять мальчишку, прижать к себе, сказать какие-нибудь очень важные, очень добрые слова.

Но он сдержался. Сказал только:

— Пошли.

Красивая песня, которую пела Русалка, звучала уже совсем близко.

Не журите вы, чужие люди,

Богоданные родители!

Не сама я к вам во двор пришла,

А завел меня сам млад богатырь,

На своих он добрых конях,

На добрых, на ступчивых.

— Песню невесты поет… — вздохнул Малко. — Вечно жить будет и вечно тосковать по неслучившейся свадьбе. Кошмар!

Сначала перед ними открылась ровная, как нарисованная, гладь озера.

Приглядевшись, Антошин увидел обнаженную девушку, сидевшую на камне.

«Еще одна сумасшедшая, — подумал полковник. — Что-то много их тут».

Длинные белые волосы прикрывали красивую фигуру девушки.

— Не здоровайся с ней, — тихо сказал Малко. — Русалкам здоровья желать нельзя.

— А спросить, где море, можно?

— В свой черед.

— Слушай, у Русалки же хвост должен быть рыбий?

Антошину показалось, что даже в сумерках он разглядел потрясенный взгляд Малко.

— Чего?! — будто не веря своим ушам, переспросил мальчишка. — Говорю ж тебе: девушка, умершая до свадьбы. Откуда у нее хвост?

Полковник замялся:

— Ну… Чтоб плавать было легче…

— Ну и фантазеры у тебя в стране! Люди-то как-то справляются в воде без хвостов. Женщина с рыбьим хвостом… Придумают же тоже!..

Когда Малко и Антошин подошли к Русалке, девушка поднялась и, словно не замечая полковника, подошла к Малко близко-близко.

— Нравлюсь? — спросила девушка. — Хочешь со мной остаться?

— Послушай, ты… — начал было Антошин.

Но Малко не дал ему договорить.

— Испытания не сдюжу, так и останусь, — пробурчал он, посмотрев девушке прямо в глаза. И тут же отвел взгляд.

Русалка расхохоталась:

— Испытание? А коли сдюжишь — так что? Ко мне небось не по воду пришел?

Малко отступил немного. Он стеснялся смотреть на девушку и потому говорил, глядя в землю:

— Где море, на котором остров Буян всплывает, знаешь?

— Я про море все знаю! — снова захохотала девушка, подбежала к озеру и брызнула на Малко водой.

— Сдюжу — скажешь, где море, — твердо произнес Малко. — Не сдюжу — с тобой останусь.

Антошину стало обидно, что про него как будто совсем забыли, и он решил напомнить о себе:

— А со мной что будет?

— Не сдюжишь — утоплю, — как бы между прочим сказала девица, всем своим видом показывая, что Антошин ей совсем неинтересен. И снова повернулась к Малко: — Так я нравлюсь тебе?

Малко отвернулся. А Русалка замурлыкала:

Не журите вы, чужие люди,

Богоданные родители!

Не сама я к вам во двор пришла…

Задам я вам три загадки. Отгадаете — скажу, как к морю выйти… Да тут недалеко, только дорогу знать надо. Не отгадаете — пеняйте на себя. Молодой со мной жить пойдет, а второго просто утоплю. Договорились?

И снова полковник Николай Васильевич Антошин вынужден был подчиниться обстоятельствам, которые ему совсем не нравились.

Малко посмотрел на Русалку, произнес решительно:

— С нечистью в договоры вступать нельзя. Но будет так. Загадывай свои загадки.

Русалка улыбнулась томно и так же томно произнесла:

— Черная корова весь мир поборола.

Антошин не понял до конца, в чем суть загадки, а Малко уже выпалил:

— Ночь! Дальше давай!

— Так ты еще и умный! — восторженно заверещала девица. — Так, может, еще знаешь, что бежит, да без повода?

Малко расхохотался:

— Мне мама такие загадки загадывала, когда я маленьким совсем был. Вода бежит без повода.

Стояла совершенная, абсолютная тишина. Только лягушки орали, словно подтверждая реальность происходящего.

Девица расстроилась. Начала нервно бродить туда-сюда.

— Давай, давай третью! — радостно закричал Малко.

Русалка подошла к нему. Посмотрела прямо в глаза и прошептала:

— Что это: растет, да без корня?

Малко отступил. Лицо его помрачнело.

Антошин понял, что парень разгадки не знает.

«Что без корня растет? Память? Нет. Жизнь? Нет. Дом? Он не растет, и у него фундамент есть…

Что? Что? Что? Полковник в отставке из цивилизованного, как считается, двадцать первого века Николай Васильевич Антошин, давай, давай — думай! И посложней тебе приходилось загадки разгадывать…»

Радостно улыбаясь, девица откинула волосы, положила руки мальчишке на плечи:

— Пойдем, что ли, со мной?

«А если бы это был мой сын, неужели ради него я бы не угадал? Если бы речь шла о жизни моего сына, я бы детскую загадку не понял?»

Ноги Антошина подкосились.

Он опустился на торчащий из земли валун.

Полковнику и в голову не приходило, что они с Малко могут убежать от этой Русалки. Почему-то он очень хорошо понимал: убежать невозможно. Спасти может только разгадка.

«Думай, полковник, думай!»

Руки Антошина опустились на холодную гладь камня. Камень… Под ним — земля…

— Ну? — кокетливо спросила девица.

— Я не зна… — начал Малко, едва не плача.

Но Антошин не дал ему договорить.

— Камень, — неуверенно произнес он. — Камень из земли растет, а корней нет у него.

Злоба и ненависть зажглись в зеленых русалочьих глазах.

Антошин понял, что угадал, и благодарно погладил холодные бока лежавшего под ним камня.

Русалка подошла к полковнику. Смотрела на него так, что казалось: еще мгновение — и задушит.

— От озера широкая дорога идет! — резко и зло крикнула она. — Видите? С той стороны, между березами? По ней идите! Она приведет куда надо! К завтрему будете!

Даже не взглянув на Малко, Русалка вошла в озеро. Она плыла свободно, легко, красиво, почти бесшумно. Ее белые волосы, казалось, светились в лунном свете. Потом она превратилась в белую точку. Потом и вовсе исчезла.

Антошин повернулся к Малко.

Мальчик, как и он, не отрываясь, смотрел на уплывающую Русалку.

— Спасибо, — прошептал Малко, — спасибо тебе, Инородец! — и рухнул на траву.

Антошин склонился над ним.

Мальчик спал.

«А вдруг мы завтра придем, а остров этот таинственный уже всплыл? — подумал Антошин. — В этих местах всего можно ожидать. И там яблоки, например, висят на деревьях. Вдруг завтра я наконец увижу эти молодильные яблоки? И что потом? Куда я яблоки эти дену?»

Но Антошин заставил себя на эту бессмысленную тему не рассуждать.

6

Сколько они уже сидят тут, ожидая, пока остров всплывет? День? Пять? Неделю?

Старик Стан говорил, что ждать, может быть, придется вечность. Когда же эта самая вечность начинается? Кто бы объяснил.

В конкурсе на самое идиотское занятие это бы, безусловно, победило: сидеть на берегу и смотреть на воду. Просто смотреть на поверхность воды. И всё. И ничего больше не делать.

Русалка не обманула. Впрочем, полковник заметил: те, кто живет здесь, видимо, еще не научились обманывать.

Пришли быстро. Море как море — синее колышущееся желе, выплевывающее на берег белую пену.

Сели. Стали ждать. Надоело.

Походили вокруг. Ничего интересного. Лес. Редкий. Некрасивый. Скучный.

Подумали охоту устроить. Не на кого. За зайцем да лисой с мечом не побегаешь, а лука у них нет.

— Можно сделать лук или, например, копье, — предложил Малко. Но тут же сам собственное предложение отверг: — Неохота.

Антошин спорить не стал.

Ягоды собрали. Корни какие-то. Поели. Прав был мальчишка: в лесу с голода не умрешь, целую вечность можно ждать, не дай бог, конечно.

И снова Антошин подумал: «Может, вечность уже началась? Кто его знает?..»

Опять сели на море глядеть.

Глядеть было совсем неинтересно. В лесу хоть зверь какой пробежит, шишка упадет, птица красивая на ветку сядет — есть что разглядывать.

В море разглядывать нечего абсолютно. Синева сверху — синева снизу. Вот и весь пейзаж.

Во время отлива пособирали ракушки и камешки.

Во время прилива Антошин решил понырять, в надежде донырнуть до этого самого Буяна.

Море оказалось очень глубоким. Донырнуть до дна не получилось.

Поначалу еще с Малко беседовали на разные отвлеченные темы.

Однажды Антошин спросил, показав на далекую линию горизонта:

— Как ты думаешь, где заканчивается небо и начинается море? Как отыскать границу?

Малко ответил мгновенно, будто размышлял над этой проблемой всю жизнь:

— Море начинается у берега. А небо не заканчивается и не начинается нигде — оно всюду. Отец говорил: «Человек умудряется жить на земле только потому, что небо везде. Небо — одежда богов. Благодаря этой одежде человек и живет».

Но потом и разговаривать надоело. Когда человек ждет, разговаривать почему-то становится скучно.

Антошин оставил Малко сторожить появление чуда, а сам пошел в лесок — полежать в тени, подумать.

Размышления в тени непременно приводят к одному: человек начинает философствовать сквозь дремоту. Мысли у полковника были, понятно, невеселые и нервные.

«Ну вот почему я, — размышлял Антошин, — должен тут сидеть и верить в то, что из моря выскочит остров? Ну не всплывают острова из моря. Не всплы-ва-ют! Это противоречит всем законам природы…»

И тут снова возник Голос:

— Человек называет законами природы то, что он может объяснить. А что не может объяснить — называет сказкой. Потом объясняет сказку и радуется, что открыл новый закон природы. Так устроен человек.

— Ты — Бог? — неожиданно даже для самого себя спросил Антошин.

— Ты сам знаешь ответ, зачем спрашиваешь?

— Ты сделаешь так, чтобы остров всплыл?

Голос не отвечал.

Антошину показалось даже, что Он уже исчез вовсе. Одни планетники остались. Они всегда тут, но с ними разговаривать неинтересно: только слушают и запоминают, а на вопросы не отвечают никогда.

А вот этот странный Голос…

«Странный? — спросил сам себя Антошин и сам себе ответил: — А что, собственно, в Нем странного? Разве любой из жителей мира, который мы привычно называем цивилизованным, не задает вопросов неизвестно кому, когда трудно, когда непонятно, когда рядом никого нет? Задает. И что самое удивительное, а может, наоборот, неудивительное, — получает ответы. Даже тот, кто в Бога не верит, задает Ему вопросы. И получает ответы. Потому что человек может не верить в Бога, но Бог не может не верить в человека. Не может Он бросить свое создание, когда тому тяжело. Последняя наша надежда и последнее наше спасение — услышать Голос Бога и подчиниться Ему…»

Голос и не думал исчезать…

Он сказал:

— Людям кажется, что дорога нужна для того, чтобы прийти к цели. А дорога нужна для развлечения души.

— Я устал развлекаться подобным образом. Мне нужно молодильные яблоки найти.

— Дорога не может заставить человека идти по ней. Если человек устал, он останавливается, и ему остается одно — упасть.

Пока Он здесь, надо задать Ему конкретные вопросы, самые главные:

— Я найду молодильные яблоки? Я узна́ю тайну бессмертия? Я буду первым на земле человеком, который узнает, как стать бессмертным?

Вопросов было много.

А ответ один:

— Выживешь — найдешь и узнаешь.

«А я выживу?» — ужасно захотелось выкрикнуть Антошину.

Но он сдержался, понимая, что Голос не ответит.

Голос продолжал говорить:

— Жизнь — та же дорога. Те, кто безоглядно идет к цели, не видя ничего вокруг, забывают развлекать душу. Тогда душа тоскует, и потому даже обретение цели многих не радует. — Голос помолчал и добавил: — Поскольку Бог существует, то человек напрасно утверждает, будто чего-то быть не может. Ведь если Бог есть, значит, возможно всё, не так ли? Абсолютно всё. Сказок нет. Есть забытая жизнь, потеряв которую людям проще считать ее мифической.

Антошин понял, что не задал еще один вопрос, на сегодня — самый главный:

— Но остров-то всплывет?

Голос не ответил.

Полковник отчетливо понял, что разговор с ним закончен.

7

— Инородец! Он всплывает! — услышал полковник взволнованный голос Малко. — Инородец, скорей сюда!

Антошин выскочил из леса.

Там, где еще пару минут назад плескались волны, стоял огромный остров. Он не плыл, покачиваясь, словно корабль, но стоял прочно, будто находился здесь всегда.

Остров был покрыт развалинами некогда большого и красивого города. Разрушенные дома удивленно смотрели на мир покалеченными глазницами окон. Как ненужный хлам, были разбросаны поверженные статуи богов. Сквозь некогда величественные стены проросли трава и деревья. Людей не было. Лишь ветер шелестел кронами над разрушенной жизнью.

Остров был совсем близко от берега — плыть минуты две.

— Надо плыть, — дрожащим голосом произнес Мал ко.

«Острова всплывают и погружаются на дно без расписания, — думал Антошин. — А вдруг мы на него приплывем, а он тут же начнет погружаться, увлекая нас за собой?..»

— Значит, так, — твердо произнес Антошин. — Я поплыву, а ты останешься. Кто-то ведь должен остаться на берегу на всякий случай, правильно? А молодильные яблоки должен найти я. Значит, мне и плыть.

Малко ответил предсказуемо:

— Зачем ты, Инородец, говоришь то, во что сам не веришь? Мы вместе пришли сюда и поплывем вместе.

— И вместе погибнем, да? Послушай, Малко, я старше тебя и знаю, что говорю. Нет никакого резона погибать вместе. Я поплыву на остров, все выясню. Если будет необходимость, позову тебя. — Увидев, что Малко сейчас снова начнет возражать, полковник пресек возникающий спор: — Всё! В конце концов, я старше, и ты должен меня слушаться. Хотя бы иногда.

Антошин снял одежду, вошел в море. Оглянулся.

Малко начал раздеваться. Нет, этот мальчишка «в тылу» не останется никогда. Никогда в жизни.

Вдруг Антошин услышал человеческий голос:

— Если вы плывете ко мне, скажите для чего? Может быть, здесь нет того, за чем вы плывете? Здесь плохо, противно. Зачем вам сюда плыть?

Это был не тот таинственный Голос, к которому он привык. Повернув голову, увидел, что голос имел вполне объяснимое происхождение.

Он принадлежал мальчику, возникшему среди развалин древнего города острова Буяна.

— Зачем вы сюда плывете? — снова спросил мальчик. — Здесь нехорошо. Сюда людям не надо.

Странный он, очень странный… Очевидно, ребенок — и голос у него детский, и ростом он ниже Малко, но лицо…

Это было лицо пожилого, много пережившего человека. Глубокие морщины бороздили кожу. В глазах — усталость старика, которому надоела жизнь. Волосы у этого странного человека были абсолютно седые.

— Тут, дяденька, ничего хорошего нет… — вздохнул мальчик-старик. — Трупы только. Людей и домов. Вам что, трупы нужны?

Антошин вздохнул:

— Трупы нам ни к чему. Мы ищем молодильные яблоки.

Малко не удержался и вступил в разговор:

— Ты знаешь, где искать молодильные яблоки?

Мальчик улыбнулся беззубой улыбкой:

— Конечно.

— Где же?! Где?! — хором выкрикнули Антошин и Малко.

Мальчик-старик снова улыбнулся.

— Не на острове надо искать — на земле. Ведьмы ведают. Или еще кто. Я не знаю. Здесь их нет. Это я вам наверное говорю.

— Врешь! — закричал Малко и пошел в воду. — Они на острове Буяне! Мы точно знаем. Стан не мог обмануть!

— Кто такой Стан, я не знаю. Но про себя скажу: кто столько смертей видел, тот правду говорит. — Мальчик-старик попробовал улыбнуться, от чего лицо его стало еще более печальным. — Молодильные яблоки и вправду были на Буяне. Да. Но прежде чем Сварог утопил наш остров, он сделал так, чтобы молодильные яблоки попали на землю. Чтобы тайна бессмертия навсегда не погибла. Наши люди унесли их отсюда. — Он сел на камень, опустив ноги в воду. — Говорю же вам: тут ничего интересного нет, дяденьки. Там, куда смерть приходит, ничего интересного не бывает… Никогда.

Было очевидно, что мальчик-старик не врет. И это означало: они шли сюда напрасно. Может, конечно, их души и развлекались по дороге, может, они даже окрепли своими душами, только вот цели не достигли.

Малко и Антошин лежали на берегу и смотрели на остров. Он стоял крепко, твердо, как и положено острову, расположившемуся в море.

Невозможно было поверить, что наступит миг — и этот огромный кусок земли снова исчезнет в морской пучине, чтобы когда-нибудь — одному Сварогу известно когда! — всплыть снова.

— Надо идти, — сказал Малко. — Встать на дорогу и идти.

Антошин не успел ответить: его отвлек шум крыльев прямо над головой.

Мгновение — и на плечо Малко сел ворон.

— Вук? — удивился Малко.

Ворон копался клювом в волосах мальчика, словно здоровался.

Антошин обрадовался ворону, будто старому знакомому.

Впрочем, его прилет означал печальную весть.

— Если Вук прилетел, значит, Стан умер? — спросил удивленно Антошин.

— Мой отец говорил: «Человек умирает, когда у него заканчиваются знания». Стан направил нас неверной дорогой — это значит, у него кончались знания. Вот он и умер. Человеку, у которого кончаются знания, нет смысла жить.

Антошин вспомнил, как Стан говорил: умру — и моя душа поселится в Вуке. Это что же получается, к ним не просто ворон прилетел, а душа старика?

Малко вздохнул:

— Не было у нас одолень-травы, вот и не вышло ничего…

Вук перелетел с плеча Малко на плечо Антошина и тоже начал копошиться в волосах.

— Что же поделать, ничего страшного… — Антошин пытался бодриться. — В жизни частенько так бывает: идешь-идешь к какой-нибудь цели, кажется, вот она, рядом. Глядь, а это болото.

— Болото — плохое место, — согласился Малко. — Неясное. Не твердь и не вода. Плохое место.

Мальчик-старик сидел на берегу острова и кидал в море камешки. Камешки, булькнув, падали в воду, почему-то не оставляя кругов.

Антошин понял, что ему мучительно хочется отыскать эти самые молодильные яблоки. И не только потому, что он привык обязательно добиваться цели. И не потому, что надо непременно купить дом для сына…

Но вот эта тайна бессмертия… Он должен, обязательно должен ее узнать. Непременно!

Еще совсем недавно полковник не очень-то верил в разговоры про эту тайну. Но теперь, после всех невероятных событий, он был убежден: если тайна бессмертия существует, то раскрыть ее можно только в этой безумной, но все равно ужасно привлекательной стране.

Это далекое время, в котором он уже столько раз мог погибнуть, нравилось полковнику. Черт возьми, это было невероятно и нелогично, но это было так: нравилось!

Малко и Антошин поднялись.

— Прощай! — крикнул Антошин мальчику-старику.

— Прощайте! — ответил тот. — Только вы, дяденька, больше сюда не приходите! Тут ничего интересного нет, только трупы.

И мальчик растаял так же, как и появился — среди развалин древнего города острова Буяна.

Антошин и Малко вошли в лес.

Вук летел над ними, явно не собираясь их покидать.

Теперь их было трое.

И дорога.

И лес, от которого, Антошин знал это абсолютно точно, ничего хорошего ждать не стоило.

Но если вышел на дорогу, надо идти. Дорога только для того и предназначена, чтобы мерить ее шагами.

Часть четвертая

1

«Если вышел на дорогу, надо идти». Хорошо сказано, красиво. Жаль, неконкретно совсем.

Куда идти-то? Где искать этих самых ведьм? Тем более не очень понятно даже, как они выглядят. Точнее, совсем непонятно…

— Малко, а ты знаешь, как выглядят ведьмы?

Малко посмотрел удивленно:

— Тебе чего, даже неизвестно, как можно ведьму распознать? Как же ты живешь-то?

Антошин посмотрел с иронией: мол, неужели не понятно, что с детства я только тем и занимаюсь, что распознаю ведьм?

Малко насмешку во взгляде не принял, ответил серьезно:

— Что это за заоблачная страна такая, в которой люди не умеют ведьм распознавать? Или у вас вообще ведьм нет? Но ведь жить без ведьм — означает не ведать ничего. Так ведь быть не может…

Антошин подумал, вспомнил некоторых своих знакомых дам и ответил уверенно:

— Ведьмы у нас есть.

— Ведьмы везде есть. А как распознаёте-то?

— Как распознаем? — Полковник задумался. — Тут нет у нас системы, в этом ты прав.

— Бедные вы люди!

В голосе Малко не звучало и тени издевки: он жалел искренне.

Антошин ждал, что парень расскажет, как ведьм распознавать. Но Малко молчал. А полковник решил не приставать к нему с расспросами, хотя и было ужасно интересно, как обычную женщину от ведьмы отличить.

Неподалеку от морского берега лес рос редкий и некрасивый. Серо-белые ветки, похожие на сосульки, опускались почти до самой земли. Яркие зеленые цвета исчезли. Лес казался сухим и злым.

Антошин не до конца разобрался во взаимоотношениях человека и дороги в этой стране. Ясно было только, что такие взаимоотношения существуют, что люди относятся к дороге как к живому существу — и это само по себе было поразительно.

Полковник посмотрел на Малко. Парень шагал абсолютно уверенно.

Антошин поинтересовался:

— Ты убежден, что мы вышли на правильный путь?

Малко не ответил.

Тогда Антошин решил спросить напрямую:

— Ты знаешь, куда мы идем?

И снова он не удостоился ответа. Парень лишь показал глазами наверх.

Наверху было голубое небо, разбитое ветками деревьев на причудливые узоры.

По этому небу летел Вук.

— Не понял, — буркнул Антошин. — Небо. Солнце. Ветки. Ворон. И что?

Малко даже замер от возмущения:

— Что ты не понял?! Что?! Душа Стана вселилась в Вука, и теперь он ведет нас. Что непонятного? Извиниться Стан хочет за то, что не туда вывел. Понимаешь? К тому же у нас одолень-травы нет, а мы сами наверняка опять с пути собьемся! Так что без ворона-волка нам не справиться.

Антошин снова поднял голову. Вук явно летел целенаправленно.

— Послушай, Инородец. — Малко изо всех сил старался говорить спокойно. — Ворон всегда летает над полем брани, где погибшие лежат. Это знают в твоей стране?

— Да.

— Значит, у него есть какая-то связь с миром ушедших, да? Почему ворон — самая мудрая птица? Потому что у него есть связь с мертвыми. Мертвых-то больше, чем живых. А у него с ними связь. Души мертвых иногда попадают в ворона прежде, чем в Вырий уйти. Стан же говорил об этом. Ну вот. Поэтому Вук нам поможет. Что тут непонятного? У Стана кончились знания, и он умер. Но его душа соединилась с душой ворона и обрела новые знания. И теперь он хочет ими поделиться с нами. Потому что знания только тогда чего-нибудь стоят, когда ими делишься. Разве это не ясно?

Антошину оставалось одно — промолчать.

Так они и шли по лесу, который вовсе не становился краше, а оставался редким и колючим, словно волосы на голове у старика.

Впереди шел Малко, за ним — Антошин. Но первым был, конечно, Вук, потому что тот, кто летит, всегда опережает идущих.

Вдруг Вук закаркал и, сбив несколько веток, спикировал на плечо Малко.

Парень замер. Полковник тоже остановился, почувствовав опасность.

Вдалеке, среди голых деревьев, Антошин увидел рыжего человека.

— Встречник! — закричал Малко. — Бежим!

Полковник Николай Васильевич Антошин уже привык здесь делать то, к чему неодобрительно относился всю свою жизнь, — подчиняться обстоятельствам. Не спрашивать ничего, не раздумывать лишнего — просто покоряться.

Ломая ветки и кусты, Антошин бросился за Малко. Вук летел над ними и грозно каркал.

Антошин услышал крик рыжего человека:

— Воды дайте! Воды!

— Встречник с пустым ведром! — Малко припустил с такой скоростью, будто за ним гналась целая банда разбойников.

— Воды! — умолял рыжий человек. — Воды!

Из-за деревьев раздался голос Малко:

— Только не оборачивайся, Инородец! Только не оборачивайся, чтобы не встретиться с ним взглядом! Не оборачивайся!

Голос Малко терялся среди деревьев, доносился эхом.

Вук не бросил полковника — летел чуть впереди, словно указывая путь.

Кто такой Встречник? Чем он страшен? Почему от него надо убегать? Почему на него посмотреть нельзя?

Не важно… Не важно… Не важно… Надо просто бежать, и всё, — обстоятельства такие.

Полковник удирал от таинственного Встречника, не разбирая пути.

Неожиданно Вук взмыл над кронами деревьев так высоко, будто хотел поздороваться с солнцем.

Небо было голубое, как нарисованное. В таком небе не мог возникнуть вихрь. По всем законам природы не мог.

А по законам этих мест — пожалуйста. Мощный поток воздуха налетел невесть откуда. Полковник не удержался на ногах и рухнул лицом на коричневую от опавших еловых иголок землю.

Наглый вихрь, от которого, очевидно, и спасался Вук, шумел над полковником, сбивая ветки и не давая не то что встать, а даже оторвать голову от земли.

Антошин лежал, обхватив голову руками, и молил об одном: чтобы у вихря не хватило сил поднять его в воздух и шмякнуть о землю.

Вук гневно каркал где-то в заоблачной высоте. Но вихрю не было никакого дела до карканья незнакомой птицы.

Покружив над Антошиным, вихрь исчез столь же внезапно, как и появился.

Полковник перевернулся на спину. Вук пари́л в вышине, видимо ощущая себя орлом.

Примчался запыхавшийся Малко.

Сказал задыхаясь:

— Ушел Встречник. Ты с ним не встретился взглядом? Не встретился?

— А Встречник — это кто? Тот рыжий человек с ведром? Или у вас Встречником называется вихрь?

Малко тяжело опустился на землю.

— Послушай, Инородец! — Видно было, что мальчик с трудом сдерживает гнев. — В той стране, где ты живешь, вообще, что ли, порядка нет никакого?

Антошин задумался. Шутка в ответ не рождалась. А если серьезно отвечать… Нет порядка. Давно уже на земле нет порядка. Это правда.

Малко вздохнул:

— Как вы там живете… Ничего про жизнь не знаете… Встречник — злой дух, который встречается на дороге. Дорога — наша, понимаешь? Вся. Наша дорога от начала и до конца. А Встречник дорогу как бы уменьшает, понимаешь? — Видимо, для наглядности Малко поднял руки и начал сближать ладони, сокращая расстояние между ними. — Видишь? Вот так Встречник уменьшает дорогу. Что хорошего? А если еще и с пустым ведром — вообще ужас! Заколдует, закружит, убьет…

Не веря до конца в то, о чем спрашивает, Антошин все-таки поинтересовался:

— Получается, этот рыжий человек превратился в вихрь?

— Это вихрь превратился в человека. Дух превращается в человека. Что тут непонятного?

«Дух превращается в вихрь… Или вихрь превращается в дух… Этого ведь не может быть! — думал вполне себе разумный человек, полковник Николай Васильевич Антошин. — Не может! Но есть. Я сам видел. Почему человеку кажется, что произойти может только то, что он понимает? Если я расскажу Малко про компьютер или видеотелефон, он скажет: бред, чушь, не может быть! А компьютерные игры? Разве то, что некое рыжее существо может превратиться в вихрь, более невероятно, нежели то, что, нажимая на клавиши, ты руководишь человеком на экране?

Поскольку Бог есть — значит, возможно всё. Это ведь так очевидно. Вот я хочу найти молодильные яблоки и уверен, что они существуют и тайну бессмертия можно узнать. И я найду эти яблоки. И тайну бессмертия узнаю. И меня это уже совершенно не удивляет. Привык. И ко всему остальному привыкну тоже. Как там говорил Голос? Люди называют сказочной любую жизнь, которую не могут объяснить…»

Трое продолжали свой путь. Двое по земле. Один над ними — по воздуху.

Лес не стал более красивым и радостным, наоборот, постепенно он превращался в еще более злой, таинственный и колкий.

Занятый своими мыслями, полковник не обратил внимания на то, что Вук опускается все ниже, ниже и вот уже летит, почти касаясь крыльями земли.

Лес закончился.

Антошин и Малко шагали по странному, довольно широкому коридору, образованному ветками деревьев. Ветви были и по бокам, и сверху. Свет с трудом пробивался сквозь них, и казалось, что, вопреки законам природы, поздний вечер мгновенно сменил раннее утро.

«Ты уверен, что мы должны доверять ворону?» — хотел было спросить Антошин, но вовремя понял, что другого выхода у них попросту нет.

Ветки опускались все ниже. Полковник и Малко встали на четвереньки и поползли. Вук уже не мог лететь и, смешно покачивая крыльями, семенил на своих ногах.

Труха забивалась под рубашку, тело начало чесаться.

— Осторожно, здесь могут быть скорпионы, — зачем-то предупредил Малко.

«Как это — осторожно? — едва не закричал Антошин. — Когда почти темно, когда ползешь на четвереньках, когда с веток постоянно что-то сыплется, как тут разберешь: скорпион свалился или просто отломилась сухая ветка?»

Каждый раз, когда кусок ветки или труха падали за шиворот, Антошину казалось, будто у него под рубашкой шевелятся и живут своей жизнью отвратительные твари.

Полковник вынул из-за пазухи и раздавил какое-то мерзкое существо. Или это была просто ветка? Или скорпион? Темно. Не разобрать. К тому же Антошин никогда в жизни не видел живого скорпиона и при встрече мог его и не узнать.

Но вот ту гадину, которая шмякнулась между ним и Малко, полковник узнал моментально. Встреча его не обрадовала.

Существо шипело, извиваясь на сырой земле.

Змея.

Следом, тоже шипя, упала вторая.

Змеи затаились, будто выбирая, какой из них напасть на Малко, а какой — на Антошина.

Проход из веток узкий и низкий.

Антошин замер, не зная, что делать.

Развернуться и бежать? Невозможно.

Встать, пробив головой потолок из веток? Во-первых, вряд ли пробьешь, а во-вторых, разве это спасет от змей?

Лежать и ждать, пока они нападут? Отвратительная перспектива…

Откуда-то из-под Малко деловой и спокойной походкой вышел Вук.

Одну змею он ударил клювом по голове — та сразу затихла.

Вторая попыталась бороться, но битва была недолгой. Клюв Вука бил точно и сильно. Ворон одержал победу.

— Разве во́роны нападают на змей? — прошептал Антоши н.

Малко усмехнулся:

— Спроси у Вука! — и пополз вперед.

Антошин двинулся следом за ним.

Пришлось проползти по двум убитым змеям, ощутив их руками, животом, коленками. Эти змеиные трупы казались еще более мерзкими.

Теперь Вук ковылял между Малко и Антошиным. И это почему-то успокаивало полковника. Странно, конечно, но он ощущал себя под защитой удивительной птицы.

Еще одна змея упала прямо на крылья ворона, будто специально спикировала. Вук, не останавливаясь, недовольно сбросил ее, ударил мощным клювом.

И снова Антошин ощутил под собой бездыханное змеиное тело.

Сил ползти уже не было никаких. Но всё, что имеет начало, непременно должно иметь конец. Бесконечных тоннелей не бывает даже здесь.

Сначала полковник почувствовал, что дышать становится легче, словно с лица сорвали пленку и воздух радостно бросился навстречу людям. А уж потом увидел начинающий синеть вечер и ярко-зеленые листья деревьев.

Малко вылез из зарослей первым, упал на траву лицом вверх, раскинув руки.

Антошин рухнул рядом.

Вук взлетел на дерево, внимательно огляделся, потом громко и, как показалось, нервно закаркал.

«Если сейчас опять появится какая-нибудь гадость — Встречник какой или ведьма, — я не выдержу», — подумал Антошин.

Но Вук каркал о чем-то своем, личном, к людям отношения не имеющем. Возможно, с деревьями здоровался или с небом или просто радовался тому, что все-таки привел сюда людей.

Антошин предложил:

— Может, здесь и заночуем?

Мир вокруг казался чудесным, красивым и абсолютно безопасным. Уходить отсюда не хотелось.

Малко посмотрел на небо:

— Рано еще. Отец учил меня: «Если делаешь какое-то важное дело, останавливайся, только когда сил нет или время вышло». У тебя есть силы?

Сил у Антошина не было давно. Кажется, как попал в эту древнюю Русь, так сразу силы и закончились.

— Есть… — выдохнул полковник.

Малко поднялся:

— И время еще есть.

Словно услышав их разговор, Вук спланировал с ветки и полетел, показывая дорогу.

2

На этот раз шли недолго.

Поднялись на холм, посмотрели вниз, а там — деревня.

— Вот ты нас куда вел, Вук. — Малко погладил по клюву сидевшую на плече птицу.

Словно в подтверждение его слов, ворон полетел вперед.

А полковник и Малко решили осмотреться.

Деревня небольшая — домов десять. Дома маленькие, аккуратные. Заборов нет.

Вот женщина вышла на крыльцо, вылила воду из ведра, вернулась в избу.

Другая женщина развешивала белье прямо на ветках деревьев.

Еще три сидели на скамейке, о чем-то оживленно беседуя.

Несколько девушек возвращались из леса. Что-то сказали друг другу — отсюда слышно не было, — рассмеялись и разошлись по домам.

Мужчин видно не было вовсе.

«Где мужики-то? Может, они по домам сидят?» — подумал Антошин.

И сам себе не поверил.

Из бани вышла очень красивая нагая девушка. Она развесила белье на веревках и ушла.

Малко покраснел, отвернулся и буркнул:

— Пошли уже… Только ты первый иди…

Тут и Вук вернулся, начал кружить над ними, словно намекая: мужики, мол, вместе же шагали… Чего я, теперь один, что ли, должен?

Антошин начал спускаться с холма. Малко неохотно тащился за ним.

И тут полковник вспомнил, куда они, собственно говоря, шли. Вук ведь их к ведьмам вел. Вон их сколько — целая деревня ведьм!

Понятно, что ведьминскую деревню должны охранять скорпионы и змеи. А кто ж еще?

И мужчин почему нет — понятно: откуда в ведьминской деревне взяться мужикам?

Едва вошли в деревню, как из бани вышла та самая красавица, но уже одетая в белый, ярко вышитый сарафан, украшенная деревянными бусами.

Девушка подошла к ним, поклонилась, произнесла голосом тихим и нежным:

— Зо́ря.

Красный как помидор, Малко тоже поклонился и проговорил, сглатывая слюну:

— Малко… — С трудом оторвав свой взгляд от девушки, он кивнул на Антошина: — А это — Инородец.

— Да, — Антошин попытался улыбаться приветливо. — Я пришел к вам из далекой заоблачной страны.

— Инородец? — удивилась девушка. — А почему же разговариваешь?

Не дождавшись ответа, Зоря подошла к Малко, трижды поцеловала его.

Полковник видел, что мальчишка от волнения еле стоит на ногах. Победить обров он мог. А вот на то, чтобы выдержать прикосновение женских губ, сил едва хватило.

Потом Зоря подошла к Антошину, тоже трижды поцеловала.

Полковник понял: «Наверняка ведьма. Ишь как старается заманить».

Зоря улыбнулась:

— Рады вам, гости дорогие. Гость несет с собой ветер дороги, без того ветра жизнь застывает.

И она снова поклонилась.

Малко поклонился в ответ.

Антошин тоже опустил голову, подумав при этом: «Даже если она ведьма, ладно, пусть покормит сначала, а потом разберемся…»

— Спасибо за добрые слова, хозяйка, — улыбнулся Малко. — Мы — путники. Идем издалека.

Зоря посмотрела внимательно, спросила серьезно:

— Какова же цель пути вашего, путники?

Малко замялся. Понятно, что говорить о подлинной цели мальчик опасался. А придумать что-то…

Антошин не в первый раз заметил, что жителям этого края ложь дается с большим трудом. И решил прийти на помощь своему другу.

— Наша цель — дорога, — произнес полковник таинственно.

Зоря посмотрела на него с уважением и больше ни о чем спрашивать не стала.

— Не пожалуете ли в дом, путники? — Девушка снова поклонилась. — Мы с подругами рады будем подарить вам и кров и пир.

На крыльцо вышли еще три красавицы. Каждая из них поклонилась, представилась и трижды поцеловала Малко и Антошина.

Девушек звали Дивча, Доня и Парася.

Впрочем, Антошин совершенно не собирался запоминать эти странные имена. Он вообще хотел, чтобы ритуал встречи закончился как можно быстрей.

Во-первых, он был очень голоден. А кроме того, полковнику было жаль мальчишку: от обилия женского внимания он, казалось, вот-вот потеряет сознание.

Зоря предложила:

— Не хотите ли, путники, баньки с дороги? Мы б вас попарили веничком…

— Нет! — испуганно закричал Антошин. — Нет! Никаких банек больше! Умыться дадите — и на том спасибо!

— Инородец… — вздохнула Зоря. — Хоть и разговаривает, а жизнь нашу плохо понимает.

Девушки сочувственно покачали головами.

Еда появилась мгновенно, ее было много.

«Странное дело, — подумал Антошин. — Гости здесь как будто никого не удивляют. Все готовы к их приходу и искренне рады».

Хлеб, неказистые с виду, но очень вкусные коренья. В глиняном горшке поставили кашу — Антошин никогда не ел ничего подобного. Оказалось, она сварена из капусты. Потом принесли еще один горшок — с кашей из моркови.

В еде было много чеснока. Но полковник так хотел есть, что быстро привык к этому острому вкусу.

Женщины сидели вокруг и с восторгом наблюдали за жующими мужчинами.

Иногда одна из них вскакивала, спускалась в подпол и приносила или странным образом приготовленные грибы — они буквально таяли во рту — или землянику, которая казалась абсолютно свежей, только что собранной…

Особенно старалась девушка по имени Парася. Маленькая, верткая, она ни минуты не могла усидеть на месте, все время что-то приносила, потом садилась на скамью, подперев ладошкой голову, и смотрела улыбаясь. Впрочем, сидела недолго и снова убегала за новыми яствами. Улыбалась она преимущественно Малко.

Мальчишка ловил ее взгляд и скромно опускал глаза.

Разговор не клеился.

— А где мужики-то ваши? — спросил Антошин.

Он был уверен: никаких мужиков тут и в помине нет. Какие у ведьм могут быть мужики?

Но, уже не в первый раз, ошибся.

— Так с обрами воюют, — ответила Зоря. — В нашу-то деревню просто так не добраться. Еще непонятно, как вы дошли… Охранять нас особо не надо, а обры — те совсем распоясались. Вот мужики и пошли их унимать.

Больше общих тем для разговора не находилось.

Ели молча, лишь время от времени улыбаясь друг другу.

Антошин внимательно наблюдал за Зорей, ожидая подвоха почему-то именно от нее. Зоря единственная смотрела на него, а не на Малко. Причем смотрела, надо сказать, весьма кокетливо.

Полковник глянул в крошечное окно. За окном стояла глубокая черная ночь.

Пора бы спать ложиться.

Антошин осмотрел избу, надеясь увидеть хоть какие-нибудь лежанки.

Ни лежанок, ни кроватей, ни диванов. Видимо, здесь спали на тех же самых скамьях, на которых они сейчас сидели.

Впрочем, Антошин мог бы прекрасно и на полу отдохнуть — это не смущало. Смущала необходимость спать рядом с ведьмами.

Малко говорил, что умеет ведьм распознавать. Чего ж медлит? Или так обалдел от женского общества, что в себя прийти не может?

Вдруг полковника пронзила мысль… Прямо буквально пронзила и занозой торчала не в мозгу, а в сердце, от чего дышать стало тяжело.

Мысль была такая: «А вдруг они уже успели заколдовать Малко? Здесь же всего можно ожидать. Здесь ничего не понятно…»

— Мы это… — промямлил Антошин, — выйдем с товарищем во двор?

Женщины понимающе закивали.

Тишина во дворе была нереальной. Такой тишины полковник, кажется, не слышал никогда в жизни.

Одинокая птица попыталась было запеть, но, смутившись, затихла.

— Малко, — еле слышно произнес Антошин, — ты говорил, что умеешь ведьм распознавать. Ну так давай, распознавай. Чего медлишь?

Малко кивнул. Но как-то неуверенно.

— Вук не зря нас сюда привел, — продолжил полковник. — Это наверняка ведьмы. И они нам расскажут, где яблоки молодильные искать. Правильно?

Малко повернулся к Антошину и прошептал:

— Мне страшно, Инородец! Прости… Мне очень страшно!

Нет, не победитель обров — испуганный ребенок смотрел на полковника Антошина.

Ах, полковник Николай Васильевич Антошин, давно ты со своим сыном не общался! Позабыл ты, что у мальчишек безумная храбрость сменяется паническим страхом. Каким бы ни был мудрым и смелым Малко, он всего лишь подросток. И ты предлагаешь ему вывести ведьм на чистую воду? Представь себе, что на его месте был бы твой сын… Представил? И ты бы отправил его к ведьмам, а сам наблюдал, что из этого выйдет?

Ночь. Темнота. Тишина. Четыре улыбающиеся ведьмы. И мальчик, который не только верит, но точно знает: в этом мире может произойти что угодно — опасности подстерегают повсюду.

С каких это пор, уважаемый полковник Николай Васильевич Антошин, ты стал опасные задания поручать детям?

— Ну ладно, — сказал Антошин. — Я сам их распозна́ю. Только ты меня научи.

Малко благодарно посмотрел на полковника и прошептал:

— Спасибо, Инородец!

Потом склонился к уху Антошина, начал говорить быстро и страстно.

— И всё? — удивился полковник, выслушав «инструкции». — И это подействует?

Малко смущенно опустил глаза:

— Меня так учил отец. Но я сам никогда не пробовал. Не доводилось еще ведьм встречать.

— А твой отец не говорил, что делают ведьмы после того, как их распозна́ют?

Малко отрицательно покачал головой.

Когда они возвращались в дом, на козырьке крыльца сидел, покачиваясь, Вук.

Мудрый ворон понимал, что скоро произойдут важные события, и ждал, чем они закончатся.

3

Малко вошел в избу один, уселся на всякий случай поближе к двери.

Все четыре женщины улыбались ему. И все по-разному. Зоря — чуть покровительственно, Парася — зовуще, Доня — равнодушно, Дивча — устало.

Малко не знал, что делать с таким количеством женских улыбок, и сидел потупив взгляд.

— Инородец-то где? — спросила Зоря.

Малко замялся:

— Он там… Это… Сейчас он.

— Не доделал, значит, дела свои, — серьезно сказала Зоря.

Никто из девушек не улыбнулся.

Парася вдруг вспорхнула, подбежала к Малко, села к нему на колени и спросила все с той же зовущей улыбкой:

— Не тяжело?

— Ммм… — невнятно промычал Малко.

Никогда еще девушка не садилась на колени Малко. Парень съежился, совершенно не понимая, куда девать руки и что вообще надо делать в такой сложной ситуации.

«Скорей бы уж Инородец прошел! — думал Малко. — Скорей бы! И все бы это кончилось. Хоть как, но кончилось бы».

Антошину необходимо было именно пройти. Не войти, а вот именно — пройти.

Малко так и сказал: «Чтобы распознать ведьму, нужно пройти мимо женщин». Пройти! — это важно. Раз, другой. А потом… Это вот сделать… Бред какой-то!.. Но Малко сказал: сделать именно так. И вот тогда та, которая окажется ведьмой, она…

Какая окажется? Да все они окажутся. А уж Зоря — точно. Вон как смотрела нагло, явно ведьминским взглядом.

Полковник в крошечное окошечко смотрел на девушек, не решаясь войти.

«Неужто просто пройду… Сделаю вот это вот… Глупость эту… И они… Тут же! Не выдержат! И выдадут себя… Ну не может этого быть! Не может!»

И тут Антошин услышал нежный голос Зори:

— Припозднился твой дружок. Может, случилось чего? Может, помочь надо в чем?

Полковник увидел, как Зоря поднялась и направилась к двери.

Медлить больше было нельзя.

Антошин вбежал на крыльцо, распахнул дверь, влетел в избу. И пошел описывать круги вокруг стола, все не решаясь сделать то, чему учил его Малко.

Вот уже и три раза прошел, и четыре…

Женщины смотрели на него с удивлением.

— Вам нехорошо стало? — спросила Зоря, испуганно прижимаясь к печи.

«Ага! — обрадовался Антошин. — Испугалась, змея!»

Вслух, однако, ничего не сказал.

Надо было решаться.

И он решился.

Показал женщинам правую руку, медленно, словно фокусник, сложил пальцы в дулю, а дулю засунул под мышку левой руки.

Женщины продолжали смотреть на Антошина одновременно со страхом и удивлением.

Зоря даже сочувственно головой качала: мол, случится же с человеком такая беда!

И только с маленькой Парасей произошло что-то невероятное.

Она вскочила, пробежала по избе туда-сюда и начала ни с того ни с сего ругаться:

— Дрённые мужики пришли! Зачем пришли? Кто звал? Воры небось да лихоимцы, приперлись сюда! А мы еще кормим их, дрённых мужиков, дуры! Соскучились по мужикам ушедшим — вот, дуры, и кормим их! Я первая балда. Как не распознала? Как не распознала, дура, дрённых мужиков этих?!

Рыдая, Парася выскочила на улицу.

— Подействовало! — радостно закричал Малко и бросился вслед за Парасей.

Следом за ним выскочил и Антошин.

Зоря вернулась к столу, вздохнула:

— Вот ведь как оно все обернулось… Парася-то ведьмой оказалась…

Дивча стерла слезу с глаз и сказала тихо:

— Да-а… Известное дело: если мужик, проходя, дулю за пазуху засунул, а девка какая сразу ругаться начала, значит, она — ведьма. Это всем известно.

Зоря снова вздохнула:

— Жалко ее: у ведьмы незавидная судьба.

— Ведьма — это та, которая ведает. Она же не виновата, что ведает, — подхватила Доня. — Судьба ей положила ведать. Что ж тут поделать? Только пожалеть можно…

Антошин почему-то был убежден, что разоблаченная ведьма решит бежать. Опыт подсказывал полковнику, что тот, кого разоблачили, всегда норовит исчезнуть.

Но это был опыт другого времени, другой жизни.

Парася стояла у березы и совершенно по-человечьи, по-женски плакала навзрыд.

Жирная луна светила изо всех сил, делая мир не светлым, а неприятно-таинственным.

Малко и Антошин стояли, глядя на рыдающую ведьму, совершенно не понимая, что делать.

Плач ведьмы разрывал тишину.

Антошину хотелось подойти к этой хрупкой девушке, утешить. Но полковник не очень умел успокаивать женщин, а как вести себя с рыдающей ведьмой, вообще не представлял.

Парася развернулась, посмотрела полковнику прямо в глаза.

— Да! — сказала так, словно хотела этим словом прибить Антошина к земле. — Да! Я — ведьма, да! Разве я виновата, что с детства ведаю больше, чем другие?! Сварогу надо было, чтобы кто-то следил за людьми на земле, чтобы они вконец не запутались. И поэтому некоторых он наделили бо́льшими знаниями. Человеческие знания заканчиваются — наши никогда. Никто не виноват в этом! Ни я, ни предки мои не просили, чтобы мы были из ведающих. В чем же я перед вами повинна, что вы разоблачаете меня? В чем?

— Ведьмы много зла делают, — тихо прошептал Малко.

Парася взорвалась:

— А думаешь, легко жить среди тех, кто ничего не знает, не ведает и, главное, знать и ведать не хочет?! Ведьмы отчего злые? От человеческой глупости! Видел, как пастух баранов пасет? Кричит на них всегда, бьет даже! Бараны, наверное, тоже его злым считают! Но без него заплутают они, а то и в пропасть упадут! Вот мы, ведьмы, и есть пастухи, а вы… — Не закончив фразы, Парася махнула рукой, вздохнула пару раз, успокаиваясь, стерла слезы с лица. — Так. Всё. Чего надо от меня?

С тех пор как выяснилось, что Парася — ведьма, с ней произошла удивительная метаморфоза. Она словно сразу постарела лет на десять. Движения стали медленней, солидней. Из глаз исчез огонь. В углах губ обозначились незаметные раньше жесткие складки.

— Откуда вы знаете, что нам от вас что-то надо? — стараясь оставаться вежливым, поинтересовался Антошин. — Мы ж этого не говорили.

Парася молча прошла к крыльцу, села.

Вук тут же пристроился рядом — то ли охранять, то ли просто продолжать наблюдение.

Парася усмехнулась:

— Ты, Инородец, хоть понимаешь, с кем говоришь-то! Дабы понять человека, мне слушать его нет необходимости: я и так все ведаю. Правда, отчего-то никак не могу уяснить, из каких таких краев ты к нам явился?! Почему-то эти края мне неизвестны. Ну да ладно! Дело-то не в этом.

Она замолчала. Посмотрела на полную луну, снова усмехнулась каким-то своим мыслям и прошептала доверительно:

— Молодильные яблоки, как я понимаю, вам нужны?

— Да! — выдохнул Малко.

Парася расхохоталась:

— Видишь, какая я всезнающая!

— Ты ведаешь, как их найти? — спросил Антошин.

Парася посмотрела на него хитро.

— Ведаю, конечно… Где они, может, и не знаю, но, как найти, ведаю, — произнесла она.

Антошину эти слова не понравились.

— Ты туману-то не напускай! — сказал он, стараясь сдерживать гнев. — Говори: можешь нам помочь или нет?

— Могу. Только не вправе я сама решать, помогать вам или нет. — Парася вздохнула и произнесла тихо-тихо: — На ша́баш надо идти, советоваться с подругами.

Услышав про шабаш, Вук взмыл в черноту неба, но тут же вернулся и снова уселся на козырьке.

Малко закрыл ладонями лицо.

Ведьминский шабаш? Что-то такое читал Антошин про это, про всякие безобразия, которые там творятся… Но что это такое, помнил плохо: трудно было представить, что ему когда-нибудь пригодится информация про шабаш ведьм.

Малко оторвал руки от лица и спросил дрожащим голосом:

— На шабаш?

— Угу, — подтвердила ведьма.

Пришло время Антошину задать свой вопрос:

— Это где ведьмы собираются и незнамо что творят?

— Почему это — незнамо что? — удивилась Парася. — Собираются девчонки, такие же, как я. Решают, что с вами, людьми, делать. Помогать или наказывать. Не испугаешься на шабаш-то идти?

Антошин усмехнулся:

— На шабаш так на шабаш!

А Малко ничего не ответил, вздохнул только.

На крыльцо вышла Зоря:

— У вас все в порядке?

— Ага, — ответила Парася.

— Ну и хорошо. Спать-то не собираетесь?

Парася опять расхохоталась:

— Спать-то вряд ли получится! Мужики хотят на шабаш со мной прогуляться.

— Шабаш — нехорошее дело. — Зоря зевнула и сладко потянулась. — Там ведьмы, там неприятно. Но мужиков останавливать — что против ветра плевать.

Зоря вернулась в избу и захлопнула дверь.

Недовольный громким звуком, Вук взлетел, полетал-полетал и сел на перила крыльца.

Поняв, что поспать опять не удастся, Антошин решил ускорить дело:

— Ну рассказывай, где твой шабаш-то? Пошли быстрей.

— На шабаш просто так попасть нельзя, — прошептал Малко.

Парася обрадовалась:

— Вот парень молодец! Понимает! Правильно. На шабаш за здоро́во живешь не попадешь.

Антошин терпеть не мог бессмысленных разговоров, да еще посреди ночи, когда после сытной еды и вина так хочется спать.

— Ты знаешь что, ведьма, ты резину-то не тяни! — сказал он.

— Чего не тянуть?

— Ничего не тяни. Говори, чего делать надо. И всё. И пойдем.

Парася поднялась и попробовала погладить ворона.

Ворон не дался — отлетел.

— Чует иного-то… — вздохнула Парася. — Дело, в общем, простое — загадку отгадать.

Полковник возмутился:

— Детский сад какой-то! Загадки да загадки…

На Парасю его возмущение не произвело ровным счетом никакого впечатления.

Она заговорила почему-то очень быстро:

— Загадываю загадку. Одну. Но серьезную, ведьминскую. Договариваемся так: назовешь слово загаданное — с тобой это и произойдет, что я загадаю. Понял?

— Ну! — буркнул Антошин.

— А после этого я исполню любое твое желание. К примеру, скажешь: «Хочу на шабаш идти!» Тогда пойдем туда, и там узнаешь, где молодильные яблоки искать. Ну а не догадаешься, что загадала, — тогда на все четыре стороны свободен.

Понять, что протараторила Парася, было совершенно невозможно. Тем более глубокой ночью, после съеденного и выпитого, когда голова раскалывается и напрягаться вообще нет сил.

Антошин пытался думать изо всех сил: «Назовешь — с тобой это и произойдет…» Что это значит такое? Зато желание исполнит. Это самое важное. И нечего голову напрягать по пустякам. В загадке что главное? Отгадка. Известное дело: отгадаешь загадку — будет тебе хорошо, не отгадаешь — плохо. Чего напрягаться-то?

Ведь отгадали Русалкины загадки недавно, и стало после этого хорошо. А то бы… Страшно даже представить, что было бы, если бы не отгадали».

Полковник посмотрел на Малко. Ничего, кроме ужаса, не прочел полковник в глазах мальчика.

— Договорились? Нет ли?.. — со вздохом спросила Парася.

— Давай, давай, загадывай! — торопил Антошин.

Вук взлетел и закружил над полковником, явно выказывая свое возмущение.

Малко закрыл голову руками, и непонятно было, то ли он плачет, то ли хочет спрятаться от этой жизни.

«Что происходит? — не понимал полковник. — Загадка и загадка. Чего он так разнервничался?»

Хотел спросить, но Парася уже начала:

Сидит птичка

На поляночке,

Она хвалится,

Выхваляется,

Что никто от нее

Не отвиляется:

Ни царь, ни царица,

Ни красна девица.

Когда человек загадку загадывает, он всегда победно глядит: мол, я такой умный, знаю тайну, а ты, разгадывающий, нет.

Так, победно, и смотрела сейчас Парася.

Антошин задумался: «Что за птичка, от которой никто не отвиляется? Жизнь? Нет, нельзя сказать, что от жизни никто не отвиляется, не убежит то есть. Не может такого быть.

Любовь? Во-первых, любовь приходит не к каждому, а кроме того, любовь, которая хвастается… Вряд ли.

Что остается? Смерть остается. Смерть, конечно.

Нет, эта загадка куда проще будет тех, недавно загаданных Русалкой».

— Что задумался? — победно глядела Парася. — Слово-то знаешь?

Антошин улыбнулся:

— Загадка твоя ерундовая. А слово это…

Вук закаркал так громко, будто силился заглушить ответ полковника.

Малко подскочил к Антошину, закричал:

— Нет! Нет! Не говори! — и рукой закрыл ему рот.

Малко дышал тяжело, руку ото рта Антошина не отрывал, тараторил шепотом в ухо:

— Ты что? Ты что? Она же предупреждала! Не понял, что ли? Скажешь слово — это с тобой и случится. Понимаешь?

Антошин понял: «Смерть… Скажу отгадку и тут же умру. Ну и ну! Даже загадки отгадывать здесь и то смертельно опасно».

— После этого у тебя будет одно желание. Ты, конечно, скажешь: «Не умирать!» Она это желание исполнит, а на шабаш мы не попадем никогда! Значит, про яблоки никогда не узнаем! — Малко заговорил совсем тихо, едва слышно: — Тут ответ надо сказать, не называя сло́ва, понимаешь?

— Ну? — недовольно спросила Парася. — Что молчишь-то, Инородец? Слово назовешь?

Малко произнес твердо:

— Ни я, ни он слова этого не назовем, — и только после этого убрал ладонь с губ полковника. — Но загадку твою разгадаем.

— Как так? — не поняла Парася.

Малко, не отвечая, пошел в избу.

Парася и Антошин последовали за ним. И даже Вук в комнату полетел: уж больно ему было интересно.

Девушки сидели за столом и о чем-то сонно беседовали. Когда все вернулись, они обрадовались чрезвычайно, стали наперебой тараторить о том, что спать уже пора и что утро светлее вечера и потому все хорошие светлые дела лучше поутру решать.

А Зоря подошла к Парасе, приобняла за плечи:

— Ну ведьмой ты оказалась. Что ж поделать? Бывает… Трудно, конечно, жить, когда все ведаешь. Но кому-то надо ведать, а то как же мы все тут в неведении останемся?

Малко жестом остановил, произнес тихо:

— Ее никто не хочет приближать, но, когда она приходит, принимают смиренно. Когда она приходит, душа человека отправляется в Вырий…

Малко был бледен. Пот выступил у него на лбу.

Дивча подбежала к Малко, спросила:

— Занемог, что ль? Не беда, вылечим. Мы умеем. Чего ж сразу про смерть-то говорить?

Доня подхватила:

— Про смерть говорить не след. Что ее понапрасну тревожить?

Малко посмотрел на Парасю. Теперь уже у него был взгляд победителя.

Парася вздохнула:

— Ваша взяла… Всё. Пошли на шабаш. Сегодня — полнолуние. Самое время.

Малко вытер пот со лба и улыбнулся.

Девушки ведь не знали про их договор с Парасей и потому могли произнести это страшное слово. Вот и получается: отгадка есть, а желание одно осталось неизрасходованным.

Хитро поступил мальчишка, умно.

Антошин еще раз подумал, что без своего маленького провожатого он, опытный, побывавший во многих переделках полковник, давно погиб бы здесь.

Девушки смотрели удивленно, явно не понимая, что происходит.

Но объяснять не было никакого резона — надо было идти на шабаш.

4

Парася остановилась и подняла руку.

Малко и Антошин замерли.

Огромную желтую луну закрыли облака, и лес превратился в сплошную ершистую стену. Казалось невероятным чудом, что они смогли эту стену пробить, чтобы прийти сюда.

Зато впереди стена расступалась, образуя круг. Даже в этой кромешной тьме круг казался живым, колеблющимся, светящимся. Вода.

Лениво выкатилась луна, и в ее свете озеро стало похоже на блюдце, покрытое голубой пленкой.

Антошин сначала почувствовал, а уж потом увидел, что они тут не одни.

Вот к воде подошла девушка в длинной белой одежде. Она поклонилась озеру, мягко разорвала руками голубую пленку и поплыла тихо, осторожно, почти не разбрызгивая воду.

За ней, также сначала поклонившись воде, вошла еще одна девушка, другая, третья…

— Ждите меня здесь! — прошептала Парася и бросилась в озеро.

Антошин заволновался:

— Не убежит?

Малко посмотрел на него удивленно:

— Как — убежит? Мы же отгадали загадку. Она же обещала. Даже ведьмы свои обещания не нарушают. Ты что, не знаешь?

Антошин не ответил.

Вук решил на всякий случай полетать над озером. Девушки не обращали на ворона никакого внимания. В воде они образовали круг. Одновременно перевернулись на спину, подняли руки к луне.

Антошину все это показалось похожим на таинственное ночное соревнование по синхронному плаванию.

Ведьмы лежали на воде, подняв руки к небу, и ленивое озерное течение медленно кружило их.

Потом также одновременно они перевернулись на живот и поплыли к берегу.

Малко, раскрыв рот, смотрел на прекрасных девушек, которые неспешно выходили из воды.

Каждая из них обернулась, поклонилась озеру. Девушки сели на траву, подставив свои волосы лунному свету.

Антошин не раз видел, как женщины сушат волосы под солнечным светом, но под лунным…

Странности на этом не закончились.

— Какая хорошая луна сегодня! — воскликнула одна из них. — Может, позагораем?

Все сразу же сняли мокрые платья и подставили свои тела луне.

Ведьмы лежали молча. Видно было: они просто получают удовольствие от своего удивительного ночного загорания.

Наконец Парася сказала:

— У нас гости, — и показала рукой туда, где стояли полковник и мальчик.

Девушки приподнялись, с любопытством вглядываясь в сторону леса.

Парася сделала знак рукой Малко и полковнику: мол, идите сюда, а потом еще и прикрикнула:

— Идите же, что встали?

Заметив двух мужчин, ведьмы надели платья, сели, улыбнулись все вместе, как по команде.

Нет, совсем не таким представлял себе Антошин шабаш ведьм. Он думал, что это бесконечные крики, пляски, мелькающие огни. Оргия, короче.

А тут…

Собрались красавицы позагорать под лунным светом, обсудить свои дела, подумать, что делать с этими неразумными людьми.

И это называется шабаш?

Парася поднялась.

— Они ищут молодильные яблоки.

Ведьмы молча встали и снова сели, но на этот раз в правильный круг.

Парася показала на центр круга:

— Сюда встаньте!

Антошин и Малко осторожно обошли их и встали, как велели. Вук уселся полковнику на плечо.

Одна из ведьм прошептала:

— С ними ворон. Хороший знак. Ворон с кем попало летать не будет. — Последняя ее фраза была обращена непосредственно к Вуку.

В ответ Вук согласно захлопал крыльями.

Ведьмы замолчали. Они сидели сосредоточившись, думая о чем-то своем, но ничего не говорили.

Молчание было напряженное. Плотное такое молчание. Наполненное.

— Значит, вы сумели отгадать про птичку? — спросила вдруг одна из ведьм.

«Откуда она знает?» — удивился полковник.

Пока полковник молча удивлялся, Малко радостно воскликнул:

— Сумели! Сумели! И Парася обещала за это рассказать, как отыскать молодильные яблоки.

Все закивали, а одна из них спросила:

— Тайну бессмертия, что ли, узнать хотите? — И сама себе ответила: — Хотите.

И опять наступила напряженная тишина.

Только Вук иногда каркал, будто понимая что-то такое, что людям понять было не дано. И тогда какая-нибудь ведьма сердито смотрела на него. Вук замолкал.

Наконец Антошин не выдержал:

— Договаривались же: если угадаем загадку, вы нам скажете про молодильные яблоки.

— Бабу Ягу искать надо. Она про яблоки ведает… — вздохнула Парася. — Путь к ней неблизок и труден, вас еще ждут испытания. Это мы как раз сейчас и обсуждаем.

«Они же общаются! — понял Антошин, заметив, что время от времени девушки кивают, словно соглашаясь с чем-то, или, наоборот, поводят головой из стороны в сторону, отрицая. — Зачем им, все ведающим, рот открывать, если им и так все ясно? И Вук их понимает, оттого и покаркивает — спорит, наверное, мудрая птица».

— Они ведь так общаются, молча? — шепотом спросил Антошин у Малко.

Парень отрицательно покачал головой и так же тихо ответил:

— Они — ведьмы. Зачем им общаться? Они решают, что делать.

Луна почему-то никак не хотела опускаться за деревья, будто специально торчала в небе, ожидая, пока ведьмы закончат свое загадочное «совещание».

Лунный луч падал в озеро, а потом уже освещал ведьм отраженным светом, отчего их лица казались мертвенно-бледными, неживыми.

Пролетела большая птица, похожая на сову. Вук каркнул на нее, словно прогоняя. Птица развернулась и растворилась в темноте.

Парася встала решительно.

Антошин понял: ведьмы обо всем договорились.

— Про то, где молодильные яблоки, только Баба Яга ведает, — начала Парася, — но просто так к ней не попасть. — Она замолчала, как бы подчеркивая важность следующих слов. — Чтобы прийти к Бабе Яге, вы должны два чуда узреть, а потом радость и юдоль встретить…

— Вместе, — добавила одна из ведьм с длинными черными волосами. — Радость и юдоль, чтобы вместе. Одновременно чтобы.

— Что это — юдоль? — не понял Антошин.

Малко объяснил тихо:

— Юдоль — жизнь с ее печалями и горестями. В общем, чтобы тебе было понятно: радость и печаль мы должны увидеть одновременно.

Антошин чувствовал, что окончательно теряет терпение.

«Ну что такое, в самом деле! — закипал он, изо всех сил стараясь не выпустить гнев наружу. — Мы ведь отгадали загадку? Отгадали. Договор был? Был. Неужели нельзя попросту сказать: идите, мол, туда-то и туда-то, до такого-то поворота, потом, например, прямо и направо, и там будет Баба Яга. Она все скажет. Или в этой древней Руси вообще ничего просто не делается?»

— А попроще-то нельзя? — все еще сдерживая раздражение, спросил Антошин.

Ведьмы расхохотались.

— «Попроще»!.. — сквозь смех произнесла Парася. — Молодильные яблоки, чай, ищете, а не репу в огороде. «Попроще»!.. Значит, так: два чуда надо узреть, потом радость и юдоль…

— Одновременно, — повторила ведьма с черными волосами.

Парася посмотрела на нее недовольно, но спорить не стала.

— Ну да — вместе. А потом уж найдете Бабу Ягу в избушке на куриножке. До этого и не пытайтесь: не выйдет ничего. Ну а дальше как? Сумеете ее уговорить — она вам расскажет, какая из трех дорог куриножки приведет вас куда надо. Ну а не сумеете… Баба Яга — ведьма непростая, чего ждать от нее, то никому не ведомо.

Антошин вспомнил, что говорил старик Стан про Бабу Ягу, и спросил, косясь на ворона:

— Нам тут сказали… Ну… в общем, что Баба Яга эта такая старая, что и не помнит ничего.

Ведьмы снова рассмеялись. Хохотали долго и с удовольствием.

— Издалека идешь, видно, путник, — сквозь смех произнесла черноволосая. — Ведьмы старыми не бывают. И молодыми не бывают.

— Наш возраст всегда как раз, — добавила Парася, а потом немного раздраженно спросила: — Понятно вам всё? Или как?

«Что может быть понятно? — негодовал про себя Антошин. — Что Баба Яга… Кто бы мне сказал, что она есть на самом деле, ну ладно… Что Баба Яга — непростая баба и может обмануть? А что это за чудеса такие, которые, видишь ли, надо узреть? А радость и юдоль, которые, видишь ли, нужно обязательно вместе застукать, — что за чушь? Понятно? Да ничего не понятно!»

Полковник забыл, что имеет дело с ведьмами, которые легко читают чужие мысли.

— Постараться придется, — ответила на его мысли Парася. — Если бы тайна бессмертия легко открывалась, все бы ее давно знали. Но Сварог велел тайну эту хранить.

Ничего не понимал полковник Антошин. «Мало того что ничего не ясно, так ведьмы еще и самое главное почему-то не захотели объяснять. Ну, предположим, отыщем все, что требуется, — чудеса там, юдоль с радостью, — и чего? Потом-то как мы эту самую Ягу найдем?»

И снова прочитала его мысли ведьма.

— Бабу Ягу найти нельзя. Баба Яга, как, впрочем, и любая женщина, даже не ведьма, может только сама найтись. Как мир устроен? Мужчина должен сделать что надо — и женщина тогда сама найдется. Вот и всё. А по-другому и не бывает.

У полковника было еще множество вопросов.

Но Малко решил, что все понятно, и поклонился, показывая, что разговор окончен.

Пришлось и Антошину поклониться тоже.

— Удачи вам желать не буду, — сказала Парася. — Ведьминская удача счастья не принесет. Всё. Идите. А путь ваш через озеро начинается. Переплывете, а там уж…

Антошин посмотрел на озеро. Оно было широким.

— А в обход нельзя ли пройти, чтобы… — начал он и уперся в гневный взгляд Малко.

— Нельзя так нельзя, — сразу согласился полковник. — Я просто думал, как проще.

Парася, без тени улыбки, сказала спокойно:

— Вот люди смешные какие существа! Всё как проще норовят. Будто не понимают: как проще нельзя — надо как положено.

Плыть в ночном теплом озере оказалось занятием вполне сносным.

Антошин обернулся, посмотрел на берег.

Ведьмы молча сидели в кругу.

«Видимо, еще какие-то важные проблемы про человечество обсуждают на своем шабаше», — подумал полковник.

И вдруг почувствовал, что кто-то тянет его вниз, на дно.

Сначала решил: зацепился за корягу.

Дернул ногой. Раз, другой. Отцепиться не смог. Тянули все сильней.

— Малко! — крикнул Антошин, выплевывая воду. — Малко!..

5

Кто-то настойчиво тянул полковника на дно.

Антошин сумел выдернуть голову из воды, дыхнуть пару раз.

Луна светила ярко, словно на небе был подвешен огромный прожектор.

В абсолютно прозрачной воде полковник увидел, как проплыла щука. Одна, другая… Целая стая щук.

Но рыбы, даже щуки, так тянуть не могли. А больше полковник ничего не увидел. И никого.

Только у самых ног вода бурлила фонтаном. Но ведь не могла эта бурлящая вода сама по себе засасывать?

Не могла.

А засасывала.

Сопротивляться этой невидимой силе становилось все трудней.

— Малко! — прохрипел Антошин, тяжело дыша. — Малко!

Казалось, его крик должен был разорвать тишину.

Но Малко почему-то его не слышал, продолжая спокойно плыть к берегу.

Полковник снова ушел под воду.

Хватило сил вынырнуть.

Невидимая сила тянула все настойчивей. Сопротивляться становилось все трудней.

— Малко! Малко! — выдавил из себя Антошин, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание.

Погружаясь, Антошин до последнего тянул руку вверх, к поверхности воды, в надежде, что Малко увидит его.

Надежде тоже хочется, чтобы люди не переставали ей верить, поэтому иногда она все-таки сбывается.

Полковник почувствовал, как Малко вцепился в его ладонь. Показалось, что таинственная сила отпустила полковника, и ему даже удалось проплыть несколько метров к берегу.

Но очень скоро Антошин понял: его снова тянут на дно. Голова опять ушла под воду. Антошин вынырнул.

Вук летел над самой водой, будто подставляя крылья, — на, мол, хватайся!

«Благородный ворон… Жалко, ты не орел. А еще лучше — летающий слон, тогда точно бы вытащил».

Малко тянул Антошина, как мог. Для четырнадцатилетнего парня он был очень силен, но ведь силы не беспредельны…

— Сопротивляйся! Сопротивляйся как можешь! — вдруг услышал Антошин голос Малко.

Как сопротивляться? Кому? Фонтану воды?

— Сопротивляйся! — орал Малко. — Сопротивляйся!

Малко тяжело дышал, захлебывался, но руку полковника не отпускал.

— Отпусти! — засипел Антошин. — Оба утонем!

— Сопротивляйся, — прошептал Малко в ответ. — Сопротивляйся…

Как сопротивляться? Нет ведь никого.

В отчаянии — все равно ведь пропадать! — Антошин ударил ногой в водную пустоту. Еще раз ударил. Еще.

Плыть явно стало легче.

Малко тянул его к берегу, а полковник все продолжал бить ногами.

И тут он почувствовал дно. Поднялся. Из последних сил выбрался на берег. Обернулся.

Фонтан воды крутился по воде, словно выражая свое негодование.

А там, за фонтаном, на другом берегу, стояли ведьмы и внимательно наблюдали за тем, как полковник и Малко, обессиленные, падают в траву.

Едва успели перевести дыхание, Антошин спросил:

— Что это такое было?

Как уже не раз бывало после тяжелого испытания, Малко начал засыпать. Он ответил, еле шевеля языком:

— Кто знает… Ты щук видел?

— При чем тут щуки? — не понял Антошин.

Малко зевнул:

— Может, и ни при чем. А может, при чем. Если это стая щук, то, возможно, их Водяной пас. Наверное, он-то тебя и хотел — на дно… Хотя нет… Если Водяной, то шутил просто.

— Ничего себе шутки — я чуть не утонул.

— Если б Водяной всерьез, ты бы не выплыл… — Малко поудобнее устраивался на мягкой траве. — Или ведьмы шутили. Они, говорят, умеют воду мутить… Или вода сама замутилась… Всяко может быть… Главное, что все закончилось хорошо и ты спасся…

Малко совсем уже было заснул, но тут в голову Антошину пришла мысль, которую надо было немедленно сообщить мальчишке.

Полковник стал трясти Малко за плечо:

— Не спи! Сейчас же чудо было! Точно, чудо! Ведьмы, Водяной — не важно. Чудо случилось! Мы нашли чудо первое… Как это у вас говорят? Слово такое… «Узрели»! Вот как!

Малко открыл глаза и пробурчал недовольно:

— Не думаю… Ничего не случилось, хотя… — Парень закрыл глаза и уже совсем тихо произнес: — Не думаю, что чудо… Не думаю…

Малко уснул.

А полковнику почему-то не спалось. Он приподнялся на локте и увидел, что ведьмы по-прежнему стоят около берега и внимательно глядят в их сторону.

Антошин вздохнул: «Колдуют, что ли? Или ведают там чего-то про людей? Думают чего-то про нас. Разбираются. Кто их, ведьм, поймет…»

Ему не просто не спалось, а как-то нервно не засыпалось. Хотелось разговаривать.

Малко посапывал во сне.

«С планетниками ведь можно поговорить! — вспомнил полковник. — С духами воздуха».

Впрочем, с ними не поговоришь, ведь они не отвечают никогда.

Вот если бы пришел Голос…

И Голос пришел!

— Сказок нет, — услышал Его Антошин. — Есть жизнь предков, потеряв которую людям проще считать ее мифической.

— Ты уже говорил мне об этом.

— Беда людей в том, что они отбрасывают старую жизнь, как ненужную вещь. Они получают новую жизнь, новую веру, а старую выкидывают — целиком, без остатка, как не было.

— От кого получают?

— Кто жизни раздает, от Того и получают. Почему же люди не понимают: прошлое — это не свалка с ненужными отходами, а корни того, что вырастает в настоящем?

После всего, что полковник только что пережил, лежать на берегу озера, глазеть в небо, которое начинало стеснительно розоветь, и вести философские беседы было приятно.

— Люди так устроены… — вздохнул Антошин. — Им вперед глядеть удобнее, а когда оборачиваются, шея болит. Вот мы и не оборачиваемся.

Голос не возражал. Показалось, что Он исчез вовсе. И словно издалека, словно от уходящего уже Голоса, Антошин услышал:

— Когда люди шагают, забывая оборачиваться назад, очень скоро они оказываются у того места, из которого вышли. Быстро выясняется, что они ходят по кругу. Неужели люди не понимают: память и знание прошлого помогают сохранить и узнать самих себя! Издевательство над прошлым, превращение его в легенду может, конечно, помочь человеку возвыситься в собственных глазах, но такое отношение мешает людям познать самих себя и понять тот путь, по которому они идут сегодня.

— Почему же люди столь глупы? Почему они так делают? — вырвалось у Антошина.

Голос ничего не ответил, и полковник понял: Он ушел.

Странное дело: Голос нельзя увидеть, невозможно услышать Его шаги, да и что это такое — шаги Голоса? И тем не менее полковник всегда абсолютно точно знал, когда Голос рядом, а когда ушел.

Черноту ночи замазали розовые краски рассвета. Вместе с чернотой исчезли таинственность и страх.

Полковник совсем не спал в эту ночь, а между тем чувствовал себя отдохнувшим. То ли воздух озерный так действовал, то ли просто настроение было хорошее — кто знает?

А может быть, эти ведающие женщины во время своего молчаливого общения внушили ему что-нибудь хорошее? Сил придали? Почему нет?

«Как интересно! — размышлял Антошин. — Женщин, которые ведали, почему-то стали считать самыми злыми и коварными на земле. Если я в своем времени назову женщину ведьмой, она оскорбится. Почему так? Видимо, ведьмы и вправду понимали слишком много, вот люди их и оболгали, чтобы возвысить самих себя. Почему людям так нравится возвышать самих себя? Что угодно готовы использовать для собственного возвышения. Удивительное дело…

Прав таинственный Голос: все новое перечеркивает старое. Причем с наибольшей страстью перечеркивается самое значительное в старом укладе. Так и в жизни отдельного человека происходит, и в жизни государства, и, наверное, в жизни всей Земли. Отчего так? Странно…»

Антошин увлекся своими мыслями и не услышал шороха шагов. Но когда к звуку шагов прибавилось рычание, пришлось поднять голову.

И сразу исчезло и хорошее настроение, и желание философствовать. Все исчезло, кроме привычного уже страха.

Четыре волка вышли из леса.

Они втягивали ноздрями воздух, видимо учуяв человеческий запах.

Волки облизывались, показывая зубы. Наверняка они решили, что человеческий запах обещает им сытное начало дня. И обрадовались.

Антошин некстати подумал, что, только попав в эту страну, он понял, что это такое, когда тобой хотят позавтракать или поужинать. Но это новое знание совершенно его не радовало.

6

Волки приближались не спеша, понимая прекрасно: завтрак никуда не убежит. Обходили людей с трех сторон. С четвертой стороны мирно плескалось озеро.

Антошин дернул Малко за ногу.

Это резкое движение не понравилось волкам. Они остановились, обнажили клыки, будто показывая: дергайся не дергайся — все равно не поможет.

Малко перевернулся на другой бок и засопел еще слаще.

— Малко! — крикнул Антошин.

Тоже мне, житель лесов! А где интуиция охотника? Где предчувствие опасности?

На звук человеческого голоса волки ответили рыком и подошли еще ближе.

Малко открыл глаза.

Антошин прошептал:

— Волки…

Малко сел, осмотрелся, взял в одну руку меч, в другую — нож. Казалось, мальчишка сначала оценил ситуацию, а уж потом проснулся окончательно.

Еще раз осмотревшись, Малко заговорил абсолютно спокойно. Так, словно план действий был у него заранее готов:

— Мы должны медленно подняться. И встать спина к спине. Если мы убьем одного волка, остальные не станут на нас нападать. В конце концов, трое против двух — мы вполне можем побороться.

Полковник Николай Васильевич Антошин терпеть не мог, когда им командовали. Подчиняться — это было для него самым ненавистным делом во время службы. Он и работу воинскую выбрал такую, чтобы штабные руководили меньше. Начальники особо не жаловали те места, в которых он выполнял задания.

Но этому пацану он повиновался без стеснения и неловкости: парень все делал правильно.

Они медленно поднялись и заняли боевую позицию.

Страха не осталось. Антошин крепко сжимал меч. Ясность того, что надо делать дальше, уничтожила страх.

Волки выжидали.

Небо совсем порозовело. От озера поднимался легкий, почти невидимый утренний туман. В тумане под розовым небом листья деревьев казались изумрудными. Запели ранние птицы. Большекрылая птица пролетела над озером и исчезла в чаще.

Волки прыгнули. Двое.

Один — на Антошина, второй — на Малко.

Полковник ловко подставил меч, волк напоролся прямо на острие.

Раненый зверь рухнул на землю, и Антошин всадил ему меч прямо в шею.

Волк захрипел.

«Теперь — трое на двое, — подумал полковник. — Уже легче».

Малко повезло меньше: парень лишь легко ранил зверя, но не смог удержать меч.

Волк и меч упали рядом. Зверь лизнул свою рану и быстро поднялся. Раненый, обозленный зверь готовился к новому прыжку. В его маленьких глазах горела злая решимость продолжать бой.

И тут из чащи стали выходить другие волки. Шли спокойно, не рыча и даже не облизываясь. Они знали, что делать. И не утруждали себя лишними эмоциями.

Сколько их было? Пять? Десять? Какая разница…

«Вот и всё, — понял Антошин. — С такой оравой нам не справиться. Это уж точно».

Малко мелко дрожал у полковника за спиной.

Раненый волк прыгнул, но в воздухе словно налетел на какую-то преграду и рухнул в траву.

Вук! Ворон-волк. Антошин совсем забыл про него!

Вук бросился на раненого волка, клюнул в глаз. Волк завыл и, поджав хвост, отступил к своим.

Вук больше не нападал. Он летал и каркал как сумасшедший. Садился на волков, снова взлетал и все каркал, каркал…

Антошин был уверен, что ворон говорит волкам о чем-то на своем вороньем языке, что-то объясняет им, что-то доказывает.

А волки слушали. Не рычали, не отгоняли Вука. Казалось, они заинтересованно внимают своему летучему собрату. Они даже не обратили внимания на то, как Малко медленно, на цыпочках отходил от Антошина, чтобы подобрать свой меч.

Волки были увлечены карканьем Вука!

И ворон победил! Это было невероятно, но ему удалось уговорить волков!

Стая развернулась и направилась в чащу. Последним плелся волк с выклеванным глазом. Кровь тоненькой струйкой лилась по его следу.

Антошину стало даже жаль зверя. В чем он виноват? Люди пришли на его территорию. Он ее защищал. Он хотел накормить себя и своих сородичей, — вины за ним не было.

Но когда тебя хотят превратить в завтрак, ты должен обороняться. У тебя нет выбора. И значит, вины за тобой тоже нет.

Малко плакал. Вук сидел у него на плече и перебирал волосы мальчика — успокаивал.

Полковник подошел к ворону и сказал:

— Спасибо тебе, птица!

Вук посмотрел внимательно. Антошин был уверен, что ворон понял его слова.

Полковник спросил Малко:

— Как ты думаешь, что такое Вук прокаркал волкам? Почему они ушли от своей добычи?

— Этого никто не узнает, — сквозь слезы сказал мальчик. — У зверей и птиц свой язык. И свои правила. И нам их не узнать никогда.

Утешать Малко полковник не стал, понимая, что только еще больше расстроит.

Антошин подошел к озеру. Внимательно посмотрел на другой берег. Из-за утреннего тумана берег казался далеким, еле заметным, но очевидно пустым. Ведьмы ушли.

Антошин умылся. Голова прояснилась. И полковник понял, что полдела сделано: два чуда свершились. Ну конечно!

Он спасся от рыб — первое чудо. Вук уговорил волков уйти — чудо второе.

Отлично! Теперь надо искать эти самые радость и юдоль, да так, чтобы они были вместе. Что это значит — неясно. Где их искать — тем более непонятно. Ну да ничего! Чудеса свершились — радость и юдоль тоже найдутся!

Антошин бросился к мальчишке:

— Малко! Малко! Мы это… Как это… — Полковник опять не мог вспомнить красивое слово. — Да! Мы узрели два чуда! Пошли скорей искать радость и юдоль!

Слова полковника не произвели на мальчика никакого впечатления. Он никак не мог успокоиться.

— Прости меня, Инородец! — произнес Малко дрожащим голосом.

— За что, Малко? Ты честно дрался!

— Я выронил меч. Мужчина, который выронил меч во время битвы, достоин презрения!

Антошин понял: отвечать надо серьезно. Никакие общие слова не помогут.

— Встань, Малко!

Мальчишка поднялся.

Вук взлетел с его плеча, видимо не желая мешать серьезному разговору двух мужчин.

Антошин положил руку на плечо парню и провозгласил:

— Любой может совершать ошибки. И не это главное. Помнишь, Стан говорил: не ошибаются только колдуны. Главное для мужчины — драться честно. Ты дрался честно и смело. Я уважаю тебя за это. — Антошин помолчал и добавил: — Я верю тебе.

В заплаканных, красных глазах Малко сверкнула такая искренняя благодарность, что полковник был готов обнять парня.

Но этого делать было нельзя.

Малко, ничего не сказав, повернулся и пошел в чащу.

Полковник двинулся за ним.

Вук сел полковнику на плечо и клювом начал копошиться у него в волосах — благодарил, что ли?

…Шли довольно долго.

Солнце уже достигло зенита и начало медленно скатываться к кронам деревьев.

«Солнце и дорога — вот наши главные помощники и охранники в путешествии», — подумал Антошин и сам удивился, откуда вдруг у него взялась эта мысль.

Шли и шли. И ничего не происходило.

Вдруг Малко рухнул прямо на мягкий мох.

— Устал? — спросил Антошин.

— Двух чудес не было! — выдохнул Малко. — Было одно.

Полковник удивился:

— Как же это не было? — Он начал перечислять: — Ты меня спас в озере…

Мальчик не дал ему договорить:

— Чудо — это то, чего не может случиться, правильно? Волшебство, невероятность, так?

— Ну.

— Ворон уговорил волков не бросаться на нас. Ворон спас людей от гибели. Это чудо. Быть не может, однако случилось. А когда товарищ спасает своего товарища — какое ж это чудо? Это нормальное течение жизни. Правильное.

Полковник попытался поспорить:

— Ты меня не просто спас, ты меня спас от…

Но Малко перебил:

— Когда товарищ спасает своего товарища — это нормально. Это просто жизнь, а никакое не чудо. Вот ты тоже хотел спасти меня от волков — что ж в этом чудесного?

Антошин закипел от негодования:

— Ну как же так?! Ты ведь меня не просто спас — ты спас меня от Водяного! Водяной хочет живого человека затащить на дно — разве это не чудо?

— Ну и что? Какое ж это чудо — Водяной? У твоей жизни есть хозяин?

Полковник ответил не задумываясь:

— Есть. Разговаривает вот все время со мной.

— Ну вот. А чем ты лучше реки? У реки тоже должен быть хозяин — Водяной. Хозяин у всего живого есть, если вдуматься. Нет, Инородец, точно тебе говорю: второго чуда не узрели мы еще. — Мальчик помолчал и сказал жестко: — Не узрели.

Соглашаться с Малко совсем не хотелось. Но парень явно больше понимал в здешней жизни и уж тем более в местных чудесах.

— Мы не то ищем… — вздохнул Малко и добавил: — И поэтому ничего не находим. Нельзя найти одно, когда ищешь другое.

Это утверждение категорически не понравилось Антошину.

— Ну почему же? Так случается нередко. Ищешь одно, а находишь подчас совершенно иное.

Малко возразил спокойно:

— Может быть, так и случается в твоем заоблачном мире. Но когда ведьмы посылают нас искать то, что мы должны найти, — так быть не может. Говорю тебе, Инородец, мы должны искать второе чудо. И в конце концов мы его найдем.

«Интересно, где находится этот конец концов? — подумал Антошин. — И еще любопытно: где и как искать чудо? Вот еще одна невероятная задача, которую конечно же придется решать».

Он смотрел на них из-за деревьев, размышляя, как бы так пошутить над людьми прежде, чем одного из них взять в плен да и замучить до смерти.

«Какого взять? Молоденького или того, что постарше?

Старшего заморить проще будет, зато с молодым — забавнее.

Да пусть сами решают! Вот понасмехаюсь над ними маленько, а потом уж сами решение примут.

Смеху-то будет, когда они друг дружку выталкивать начнут: бери его на смерть, а не меня! Его убивай — меня оставь! Люди — смешные существа, они жизнь поболее всего остального ценят. Чего они такого ценного в этой жизни отыскали — неясно, но расставаться с нею никогда не хотят. Дурачки…

Вот и начнут друг дружку ко мне подталкивать.

Посмеюсь хоть. А то уж порядком поднадоело тут одному в лесу пробавляться».

Он смотрел на них из-за деревьев, откладывая приятный миг веселья.

Часть пятая

1

Ну и проблемы возникают в этом странном мире! — развлекал себя мыслями Антошин, раздвигая густые ветки ельника. — Чудо искать — дело само по себе довольно бредовое. Так мало этого, надо еще каким-то непостижимым образом убедиться, что найденное чудо самое настоящее, а не лишь бы что. Мальчишка спасает малознакомого дядьку, сам при этом едва не тонет, да еще не просто так спасает, а от Водяного… И это у них за чудо не считается. Поразительная все-таки страна эта моя древняя родина».

Малко шагал впереди, решительно и целеустремленно. Будто действительно знал, куда надо двигаться.

Приключений не случалось. Ельник да сосна. Ельник да сосна. Пейзаж унылый и однообразный.

Даже ощущение тревоги не рождалось. Точнее, оно уже стало привычным, а потому не вносило в жизнь никакого разнообразия.

Антошин знал два способа борьбы со скукой: либо разговор, либо размышления.

К беседе на ходу Малко явно не был расположен.

Оставалось одно: думать.

«Если бы со мной сейчас связались из моего времени и спросили: „Ты, полковник, куда идешь?" — я бы ответил совершенно честно: „Чудо вот ищу. Одно, понимаешь, уже это… как его… узрел, а теперь вот надо второе". Наверное, решили бы, что я издеваюсь. А я бы честно ответил…»

Полковник раздвинул густые ветки ельника. И замер. Эти ветки он уже раздвигал. Десять минут назад. Точно. Эти самые.

Или все-таки другие?

Антошин осторожно тронул Малко за плечо:

— Малко, мне кажется, мы ходим по кругу.

Малко остановился:

— Ты тоже заметил? А я думал, мне показалось.

Полковник взмахнул мечом и сделал на дереве большую зарубку.

Малко возмутился:

— Зачем дерево калечишь?!

Антошин объяснил:

— Если мы к этой зарубке вернемся, значит, точно по кругу гуляем.

— Если нас Леший водит, он эту зарубку вмиг залечит! — усмехнулся Малко. — Да еще и ругаться станет за то, что мы калечим его деревья.

Малко внимательно огляделся.

Антошин тоже осмотрелся, чтобы получше запомнить это место.

Невесть откуда взявшиеся в летнем лесу ярко-красные осенние листья. Поваленное дерево с раздвоенной кроной. Еще вот белый гриб: большой, наглый, на толстой ножке. Грибники сюда вряд ли ходят, так что гриб пусть тоже поработает приметой.

Малко и Антошин продолжили путь.

Теперь идти стало интересней. Возникла опасность — главный интерес любой дороги. Если их все-таки водят кругами, то кто и зачем?

Антошин не удивлялся, что в этой стране можно водить людей кругами. Он уже знал: здесь возможно всё.

Опасность ощущалась, но, как чаще всего и бывает, — таилась. Ничего подозрительного: птицы щебетали всё так же свободно, солнце тщетно пыталось пробить густую крону деревьев. Никаких тебе подозрительных звуков или шорохов.

Только Вук вел себя странно, нервно как-то: то взлетал, словно стараясь что-то разглядеть, то опускался кому-нибудь из путешественников на плечо и копошился в волосах, будто силясь объяснить нечто важное, лишь ему одному ведомое.

— Как, ты сказал, зовут того, кто, возможно, нас водит? — почему-то шепотом спросил Антошин.

— Леший, — недовольно буркнул мальчишка.

— Леший?

— Я же объяснял: хозяин есть у всего. Леший — хозяин леса. Понимаешь?

Антошин остановился:

— Погоди, погоди… Я уже с одним хозяином леса тут познакомился. Боровой зовут. Хороший, между прочим, мужик. Спас меня. И научил многому. Это что у вас получается: лес — один, а хозяев у него несколько?

Малко начал объяснять подробно.

— Боровой — хозяин хорошего леса, открытого, хозяин бора. Поэтому его и зовут так — Боровой. А Леший сторожит дикие чащобы и злыми зверьми командует. Бор и лес — чувствуешь разницу? Ну вот. В бору — Боровой, в лесу — Леший. Слова — они же умные, сами про все объясняют. Бор — Боровой, лес — Леший. Понимаешь?

Парень пошел вперед еще быстрее.

«Как у них тут все распределено четко! — подумал Антошин. — Дикие вроде люди, а какая налаженная у них жизнь. А мы вроде как цивилизованные…»

Вслух же спросил о другом:

— Малко, скажи, а Леший — это чудо?

Малко оглянулся, посмотрел, как показалось полковнику, зло и ничего не ответил.

«Наверное, не чудо, — решил Антошин. — Если хозяин воды не чудо, то почему хозяин леса должен быть каким-то особенным?»

Шли они так шли, и вдруг Малко резко остановился.

Ярко-красные осенние листья. Поваленное дерево с раздвоенной кроной.

Зарубки не было. Гриб тоже исчез.

Но место, черт возьми, то самое!

Антошин вспомнил, как говорил ему Голос: «Когда люди шагают вперед, не глядя назад, очень быстро они оказываются у того места, из которого вышли, потому что ходят по кругу».

«Ну уж нет, — подумал полковник. — Это слова, конечно, хорошие, но к нашей истории отношения не имеющие. Не по своей воле мы по кругу ходим, явно не по своей. А значит, оглядывайся назад не оглядывайся — выйти самим не удастся».

И тут Антошин наконец услышал то, что давно хотел услышать, — подозрительный звук. Значит, опасность действительно есть, не придумана она.

Казалось, рядом кто-то с аппетитом хрустит яблоком.

Антошин огляделся — никого.

Вук сорвался с плеча и ринулся туда, откуда раздавался яблочный хруст.

— Стой! — крикнул Антошин.

Куда там! Ворон летел, как пущенная в цель стрела.

— Почуял, — печально сказал Малко. — Почуял Вук. Так. Всё. Быстро, Инородец, снимай одежду да выворачивай наизнанку.

— Зачем?

— Вывернем одежду — выйдем из леса. Давай.

Полковник начал уже было снимать рубаху, потом решил: «Нет! Всякому бреду должны быть границы. Рубаху вывернуть, чтоб из леса выйти, — какая связь?»

Малко торопил:

— Давай же быстрей! Давай!

«Все-таки надо подчиниться. — Антошин снова начал снимать рубашку. — В этой стране, где бред, а где не бред, сразу и не разберешься».

И тут полковник Антошин Николай Васильевич, повидавший в своей жизни немало всякого, увидел то, что не то что увидеть, а представить себе никогда не мог.

Листья деревьев обрели форму человеческого тела. Невысокий старик не возник, а словно проявился среди зелени леса, как изображение на фотографии.

Одет он был явно не по погоде: тулуп, подпоясанный зеленым ремешком, шапка. Борода старика была настолько огромной и густой, что закрывала не только рот. Глаза, казалось, тоже прятались за ней. Во всяком случае, совершенно невозможно было разобрать, по-доброму он глядит или неприветливо.

В руках незнакомец держал тот самый белый гриб на толстой ножке и хрустел им, словно яблоком.

Раз! — и снова только листья и ветки.

Старичок растворился так же внезапно, как появился.

Хруст остался. Однако раздавался он уже из другого места.

Вук полетел туда.

— Бежим отсюда! — Полковник схватил Малко за руку. — Нехорошее тут что-то. Бежим!

Но Малко выдернул руку и сказал совершенно спокойно:

— Куда? Лес же кругом! Разве в лесу от Лешего убежишь? Все, Инородец, погибли мы с тобой. Погибли!

Словно в подтверждение этих слов раздался хохот. Такого смеха полковнику Антошину Николаю Васильевичу слышать не доводилось.

Этот хохот шел не из какого-то одного места — он звучал повсюду. От него зашумели деревья, а Вук рухнул на землю и спрятался под поваленное дерево.

Антошин почувствовал, как пот вмиг прошиб его с ног до головы, рубашка прилипла к телу, задрожали руки.

Ничто не могло испугать полковника Николая Васильевича Антошина. Ничто и никто. Кроме одного: непонятного, того, что быть не может, а есть.

И снова соединились листья. Теперь уже совсем рядом с полковником — только руку протяни — возник старик.

Ножку гриба он уже съел и, доедая мясистую шляпку, строго спросил:

— Почто ко мне в лес притопали, разрешения не испросив?

Голос у него была старческий, слабый. Невозможно было представить, что это тщедушное тело могло породить такой великанский хохот.

Малко упал на колени:

— Прости нас, хозяин леса! Прости! Мы…

Леший перебил, не дослушав:

— Одежду правильно выворачивал. Только, парень, вывороченная одежда, может, из леса и сподобит выйти, ежели вдруг заплутал. А от меня уйти навряд ли поможет. — Старик вздохнул. — Сам понимаешь, от меня никто уйти не сможет.

Леший вдруг расхохотался. На этот раз не исполинским, волшебным, а старческим, обычным, отрывистым смехом.

Старик повернулся к Антошину:

— А ты, инородец, что ниц передо мной не пластаешься?

— Откуда ты знаешь, что я инородец?

Леший улыбнулся:

— Вот ты смешной какой! Я — тебе вопрос, и ты мне — вопрос. Эдак долго можно разговаривать…

— Прости его! — взмолился Малко. — Он — инородец, он из иной страны, из заоблачной. Он не ведает наших обычаев.

Старик усмехнулся:

— Знает не знает — конец-то один!

«Да что же это такое? — обозлился на самого себя Антошин. — Зачем я его слушаю только? Чего я с ним разговариваю? Ведь явно же никакое он не чудо. А надо идти чудо искать. Чего ж мы время-то теряем?»

Антошин еще много о чем хотел бы подумать, лишь бы не признаваться самому себе в невероятном: он не может сойти с места. Не может.

Чувствует себя прекрасно, все понимает, все видит, осознает, но только с места сдвинуться не в силах. Ни на шаг. Словно приклеился к земле.

— Ну что ж ты? — хмыкнул Леший и задребезжал своим старческим смехом. — Иди, куда ты там топать собрался.

И руки Антошина слушались. И глаза глядели нормально. И голова была в полном порядке. Вообще все было в полном порядке.

Только не мог полковник сдвинуться с места.

2

— Идете куда? — спросил старик, доедая гриб.

Антошин успел подумать: «Правду ему говорить нельзя, а врать бессмысленно, потому что он, видимо, все и так понимает…»

Впрочем, Леший в ответе вовсе не нуждался.

— Идете куда — это мне не важно. Семья у меня большая. Детей много. Жена. Так что слуга мне нужен.

— Не-е-ет! — закричал Малко. — Не убивай!

Леший вздохнул и произнес тяжело:

— Матери вот только нет у меня. Нету у меня матери.

Он замолчал и, как показалось полковнику, задумался о чем-то печальном и очень для себя важном.

Молчали долго. Наконец Леший встряхнул длинноволосой нечесаной головой, словно отгоняя неприятные мысли, и пробубнил сквозь бороду:

— Большая, говорю, семья. Слуга нужен.

Малко вытер слезы, поднялся и сказал почему-то с вызовом:

— Я пойду.

Леший посмотрел на него с удивлением:

— Ведаешь, чем грозит?

— Ведаю, — произнес Малко таким тоном, словно клятву давал. — Пойдем.

Антошин не понимал, конечно, чем таким ужасным грозит служба у Лешего, но диалог этот ему явно не нравился.

— Погодите-ка, — обратился он к старику. — Куда зовешь парня? Что ему грозит? Объясни.

Малко перебирал ногами, как нетерпеливая лошадь:

— Всё, хватит разговоров! Нужен тебе слуга? Вот я. Идем!

Леший подошел к Малко, посмотрел на него снизу вверх, произнес тихо и даже печально:

— Не понимаешь ты, мальчик, куда тебя зовут.

— Да понимаю я всё! — взорвался Малко и даже ногой топнул от возмущения. — Понимаю! Пошли!

Леший улыбнулся:

— Нет. Ты что думаешь, приведу тебя в дом и оставлю жить, а ты сбежишь? Не то беда, мальчик, что не сбежишь, а то, что зову тебя на смерть. Причем на смерть лютую. В слугах у меня долго никто не задерживается. Дети там шалят, жена, да и я тоже бывает не сдержусь. Несдержанный я такой, понимаешь? В общем, не задерживаются слуги у меня, быстро в Вырий уходят. А тебе зачем это? Ты молодой. Тебе жизнь еще поглядеть надо, узнать, как в ней, в жизни-то, все устроено. А то в Вырий попадешь, а тебе там и поведать будет не о чем. Вот товарищ твой… — Леший оценивающе посмотрел на Антошина. — Он уже пожил немало, видел всякое, про другую страну свою заоблачную поведать может. С ним в Вырии всякому интересно будет. Вот ты бы и уговорил его: пусть ко мне пойдет в слуги.

Но Малко упорно твердил свое:

— Сказал же, я пойду. Я.

Не во всем услышанном разобрался полковник. Одно было ясно абсолютно: мальчишке грозит смертельная опасность.

— Нет, Малко, старик прав: я пойду, конечно, — возразил он.

А потом уже подумал, что в слуги надо идти именно ему. Это будет во всех смыслах правильно.

Во-первых он действительно старше и свое пожил. Очевидно, что, если риск смертелен, рисковать надо ему, а не пацану, который только начал жить. Что тут долго размышлять?

Во-вторых, он, Антошин Николай Васильевич, полковник конца двадцать первого века, никогда не жил здесь. Не жил — и ладно. И не будет жить. Так что его гибель никак на историю не повлияет. А Малко мало ли чего еще сотворит? Может, вообще из него вырастет какой-нибудь герой.

А в-третьих, ну не могли же его так просто бросить в этой древней Руси? Вдруг да и найдут его рано или поздно, вернутся за ним. Велик ли шанс? Невелик, честно говоря. Но есть. А у парня и такого нет.

Да и к тому же не так прост полковник Антошин, чтобы всяким лешим за здоро́во живешь сдаваться.

Все это Антошин быстро сказал Малко. Про третий аргумент полковник, естественно, не упомянул, добавил только:

— Я, мальчик, еще и не из таких передряг выходил живой. Выкручусь.

Малко внимательно посмотрел на полковника.

Его взгляд выражал не благодарность, нет, и тем более не радость, что он теперь может спастись. В этом взгляде детских глаз отчетливо читалось сочувствие: мол, не понимаешь ты, Инородец, чего-то самого главного в этой жизни.

И Малко произнес твердо:

— Лешему служить пойду я.

Леший внимательно следил за их разговором, но не вмешивался. Наконец произнес спокойно:

— Прошлого слугу мои дети на березах разорвали. Шалили, баловники. У нас две березы растут рядышком совсем. Ну и вот… Они и поспорили: если человека на этих деревьях разорвать, то на какой березе бо́льшая часть человечины останется. Привязали, разорвали, младшенький выиграл. Такой пострел… — Леший замолчал, как бы давая возможность осознать услышанное. А потом спросил: — Ну так кто пойдет?

— Я! — хором ответили Антошин и Малко.

Леший вздохнул и начал новый рассказ:

— А вот еще случай был. Жене, супруге моей, слуга один очень понравился. Вот она и решила порезвиться. Да… А как жена Лешего резвится? Известное дело: печь-то растопила, слугу привязала к лопате и в печь засунула… Медленно так засовывала, он орал, конечно. И тогда она…

Антошин не дал ему договорить:

— Слушай, ты, мерзкий и противный старикан! У тебя, конечно, совести не осталось, и сердце у тебя деревянное, и башка тупая. Но ты ж понимаешь: парень молодой, играет в благородство. Нужен тебе слуга? Отлично. Я — твой слуга. Всё. Пошли!

— Нет! — закричал Малко. — Дедушка, тебе хороший слуга нужен, умелый, молодой. Чтоб и детей мог развлекать, и хозяйке чтоб понравился. Как я. А на него погляди! Он же старый совсем. На что он способен? Да к тому же инородец — нравов наших не знает и порядков. Путаница все время будет у тебя в доме возникать. Несуразицы разные. Зачем тебе такой?

— Я — старый? — обиделся Антошин. — Да я покрепче тебя буду, пацан!

— Вы с ума сошли оба? — заорал Леший. — Вы за что борьбу устраиваете? Понимаете своими головами или нет? Я вас на смерть зову! На лютую и жуткую смерть! А вы…

Антошин подошел к старику, сказал спокойно:

— Бессовестное ты существо! Бесстыжее и бессердечное! Ты же старый человек… или не человек… но все равно ведь старый, седой уже весь… К чему ты проверки глупые устраиваешь? Не стыдно, а? — Полковник протянул Лешему руку. — Вот тебе моя рука! Пошли!

На протянутую руку Антошина рухнул, как снаряд, Вук. Рука упала.

Вук уселся на плечо Лешему.

Антошин не смог сдержать улыбки.

— Вот у нас компания какая! Вук, как я понимаю, тоже себя в слуги предлагает. Но это всё шутки. Пошли, старик. Еще неизвестно, кто из нас кому нервы попортит.

— Пойду я, — твердо произнес Малко. — Пошли.

И мальчик тоже протянул руку Лешему.

Вук кругами носился над ними, громко каркая. Негодовал, видимо, что его в расчет не берут.

Старик неожиданно вскрикнул нервно, ударил кулаком об кулак и аж завертелся на месте.

— Есть у меня совесть, понятно вам! Есть! Я вообще такой же, как вы, меня просто мать в детстве прокляла!

— За что прокляла? — удивился Малко.

— За дело! — гаркнул Леший, объяснять, однако, не стал — стеснялся наверное. — А вы неправильно себя ведете, неправильно! Вы должны друг друга выталкивать, валить дружка на дружку, молить: «Леший, миленький, другого возьми к себе — не меня! Другой пусть умрет — не я!» Вы должны смерти бояться и товарища своего на нее посылать. Потому что люди — плохие существа. Ясно вам? Плохие! Вот я и пугаю их, кручу, извожу. А если люди хорошие, то я тогда кто? Кто я тогда? Зачем я тогда с ними так себя веду? Зачем я…

Леший не договорил и зарыдал. По его огромной бороде покатились крупные круглые слезинки.

Антошину стало даже жаль старика.

— Да ладно, чего расчувствовался-то? Люди разные бывают. Бери меня в слуги, и пойдем. Хватит разговоров.

Леший перестал рыдать и чистыми глазами удивленно смотрел то на Малко, то на Антошина. Было очевидно, что он совершенно не понимает, что делать.

Снова закрутился Леший на месте и закричал:

— Никого я не беру! Не нужны вы мне такие! Ясно вам? Не нужны! Только детей испортите… Тот, которого на березе разорвали, все хотел сыновей моих между собой поссорить. Думал, так ему проще будет… Как же он их стравливал, как изводил!.. Нормальный потому что был человек. Плохой был человек, как все. Сынишки многому у него научились. А вы? Вас нельзя в мой дом пускать. Вы там всех испортите, всех. Нау́чите хорошему — и что я потом с ними делать буду?

Леший махнул рукой и направился в чащу.

Уходил он не таинственно, а просто как старый, уставший человек, еле переставляющий ноги.

Старик уже почти совсем растворился среди листвы, но вдруг остановился, посмотрел на полковника и мальчика, произнес тихо:

— Меня мать прокляла за то, что я… Что я… — Голос его дрожал. — Не буду рассказывать. Никому не рассказывал и вам не стану. С материнским проклятием только Лешим и можно жить. Человеком с материнским проклятием не проживешь. Мир как устроен? Я — про́клятый, люди — твари. Тогда еще ладно. Тогда еще можно жить. А когда такие, как вы, хорошие, видишь ли… Тогда — как же? Что обо мне дети станут думать, если я вас приведу? Если они узна́ют, какие бывают люди? Как я их потом воспитывать буду?

И побрел старик в свой лес сгорбившись.

Но его остановил крик Антошина:

— Эй, старик, ответь честно: ты — чудо?

Леший вопрос услышал, замер на миг, но отвечать не стал, даже еще быстрей зашаркал по лесу.

Это только разозлило полковника.

— Трудно, что ли, ответить, чудо ты или нет?

Старик развернулся:

— Я — чудо? Нет! Это вы — чудо. А я — Леший. — Он остановился и закричал как сумасшедший: — Леший я, злой и противный! Леший!

И растворился в зелени леса.

Антошин и Малко обнялись, еще не веря до конца в свое чудесное спасение.

В эту секунду полковник совершенно отчетливо понял, что он дорожит этим мальчишкой, как сыном. Этим маленьким человеком, живущим в непонятной стране в неясное время… И если ему никогда не суждено вернуться в свое время, и если даже у него не получится отыскать молодильные яблоки — все равно все было не напрасно. Нет, не напрасно он сюда попал!

Антошин посмотрел на Малко.

Парень улыбался во весь рот.

— Вот мы и узрели второе чудо, — еле сдерживая смех, сообщил он.

— Как это? — не понял Антошин. — Почему Водяной не чудо, а Леший — пожалуйста?

— Не то чудо, что он Леший, а то чудо, что он нас отпустил. Лешие ведь никого не отпускают. А нас отпустил.

Антошин удивился:

— Это мы, что ли, сами чудо совершили?

Малко не ответил.

Наступил вечер.

Прохлада уничтожила жар дня и остудила жар людей.

Антошин понял: нет у него сил ни удивляться, ни радоваться.

— Два чуда мы узрели. Теперь надо искать юдоль и радость, — строго не сказал даже — приказал Малко.

— Ты хоть примерно понимаешь, где их искать?

— Дорога подскажет.

В путь решили отправиться на рассвете. Надо подкрепиться и поспать: уж слишком много сил и нервов потрачено.

Пока Малко ловко и быстро разжигал костер, Антошин собирал грибы. Надо сказать, делал он это с удовольствием. Грибы были повсюду. Куда ни кинь взгляд, всюду растут, знай себе срезай аккуратно ножиком. Малко строго-настрого наказал: грибницу ни в коем случае не вырывать.

Парень нанизал грибы на ветку, словно на шампур, получился отменный грибной шашлык. Даже отсутствие соли его не портило.

За ужином молчали.

Полковник лишь один вопрос задал:

— А лешими всегда становятся люди, которых мать прокляла?

— Говорят, так, — неохотно ответил Малко. — Так боги рассудили. Такое вот наказание.

И снова замолчал.

Антошин подумал, что с этим мальчиком они уже стали настолько близки, что у них нет необходимости разговаривать: им и так друг с другом хорошо. Видимо, ничто так не соединяет людей, как общий путь.

Словно угадав мысли Антошина, Малко заметил:

— Вот кусты, деревья, цветы — они друг с другом ладят потому, что им незачем силы тратить на разговоры. Разговаривать с кем угодно можно, а молчать…

И Малко улыбнулся Антошину.

Полковник улыбнулся в ответ.

Казалось бы, после таких нервных потрясений и хорошей еды они должны заснуть мгновенно. Тем более что предыдущую ночь Антошин не спал вовсе. Но почему-то не спалось. Ни мальчику, ни полковнику. Прикорнут ненадолго и тут же просыпаются.

Рассвет даже не забрезжил — намекнул только, что день уже собрался на встречу с ними, а Малко поднялся.

— Инородец, раз нас не хочет подбирать сон, значит, нас подберет дорога.

«Ловко сказано!» — подумал Антошин.

И они пошли, зная лишь цель своего путешествия и совершенно не представляя, как ее можно достичь.

Шли, однако, недолго.

Сначала почувствовали что-то странное и манящее одновременно. И тут же увидели озеро.

Озеро было другое, не как «ведьминское», — небольшое и продолговатое.

Антошин замер.

Вук сидел у него на плече и напряженно всматривался в озерную гладь.

Малко в ужасе спрятался за полковника.

3

Вся поверхность озера была буквально покрыта людьми. Они неподвижно лежали на спинах, крестообразно раскинув руки и ноги. В правой руке каждый держал что-то напоминающее свечу.

Свечи были странные: ветки дерева, облепленные, видимо, смолой. Свечи источали приятный, ни на какой иной не похожий запах.

Казалось, по озеру плывут десятки распятых людей со свечами в руках. Зрелище, действительно, завораживающее.

Чтобы не утонуть, люди еле заметно шевелили руками и ногами. Поэтому по озеру все время шла легкая, казавшаяся таинственной волна.

— Что это? — испуганно спросил Антошин.

— Мне кажется, эти люди разговаривают со своими богами, — ответил Малко. — Они лежат в воде и беседуют с богами.

— Секта, что ли, такая?

— Чего? — не понял Малко.

— Эти люди молятся какому-то своему богу или богам, да?

— Кому молятся эти люди, мне неизвестно. — Малко помолчал и добавил: — Но я думаю, любая молитва в конце концов доходит до Сварога. Куда ж ей еще деться?

Полковник почувствовал на плече чью-то руку.

Сзади стоял высокий седой мужчина с лицом хорошего человека. Антошин совершенно твердо знал: есть такие люди — их, увы, не так много, — на лицах которых написано, что они не могут совершить подлость.

Антошин сразу назвал его Седой.

— Вы опоздали на молитву? Почему же вы не присоединитесь теперь? — спросил мужчина, обнажив в улыбке ровный ряд белых зубов.

Малко заволновался:

— Ты понимаешь, о чем он спрашивает?

Услышав непонятную речь, мужчина снова улыбнулся, пожалуй даже еще более приветливо:

— Вы — чужестранцы? Не страшно. Присоединяйтесь к молитве. Поговорите с богами, которым верите вы. У каждого человека свои боги. Отчего бы не поговорить с ними?

Антошин перевел эти слова Малко.

— Я не знаю, как разговаривать с богами, лежа на воде с такой штукой в руках, — испуганно прошептал Малко.

Эти слова Антошин переводить не стал. Но мужчина сам догадался, что волнует мальчика.

— Бояться не нужно — это же не испытание. Просто молитва. Отчего бы вам не попробовать?

Выбора не оставалось.

Антошин и Малко подошли к самой воде.

Мужчина, по-прежнему улыбаясь, вручил им по свече.

Полковник и мальчик вошли в воду.

На их приход никто не обратил внимания.

Полковник огляделся.

Люди медленно плыли, держа в руках странные свечи и глядя в небо. Их губы шевелились: люди разговаривали со своими богами. Или со своим богом. Кто ж их разберет?

Они плыли очень близко друг к другу, но каждый — сам по себе. Никто не смотрел на плывущего рядом.

Вскоре и Антошин перестал обращать внимание на происходящее вокруг. От того, что голова была погружена в воду, возникал странный и очень сильный эффект.

Исчезли все внешние звуки, а вместе с ними и весь мир. Перед глазами краснело рассветное небо. Казалось, кроме Антошина и этого неба, на свете ничего больше не существует.

Взамен звуков внешнего мира пришел гул, который появляется всегда, когда лежишь головой в воде. Этот гул принадлежит одному тебе, и никому больше. Любой твой собственный шепот — да что там шепот! — щелканье языком, даже вздох, казалось, грохотом разносится по всему миру. Ты прекрасно понимаешь, что тебя не слышит никто, но ощущение рождается, будто слышат все.

И конечно, Бог.

Никогда еще Антошин не был так близок к небу, как в эти утренние часы на неведомом озере среди незнакомых людей.

«Почему люди никогда не молятся в воде? — подумал Антошин. — Или молятся, но я не знаю… Когда голова погружена в воду, и этот странный гул, и небо над головой… Невозможно быть ближе к Богу, чем в эти минуты».

Полковник не удивился, когда на его не заданный вслух вопрос ответил Голос. Пожалуй, было бы странно, если бы Голос не появился в эти минуты.

Голос говорил, как всегда, тихо и спокойно, обращаясь из ниоткуда только к нему, полковнику Николаю Васильевичу Антошину:

— Неужели ты еще не понял, что Бог — один? Нет новых богов и старинных. Нет истинных богов и неистинных. Нет старых богов и молодых. Бог один. А вот пути к нему — разные.

— Отчего же люди не хотят использовать этот путь — молитвы на воде? Вода отсекает реальность. Ты остаешься один на один с небом, с Богом. Почему люди не используют этот путь?

— Люди вообще движутся к Богу подчас очень странными, замысловатыми, необъяснимыми путями. Бывает даже, что они говорят, будто идут к Богу, направляясь на самом деле совершенно в иную сторону.

Смола капала на руку. Поначалу это раздражало, но вскоре полковник привык: внизу — прохладная вода, сверху — капельки горячей смолы. Боли не чувствовалось.

Полковник вдруг понял, что если и просить Бога о чем-то, то именно сейчас, здесь. Надо просить. Но о чем?

Просьбы почему-то не рождались.

В минуты такого единения обращаться с просьбами казалось абсолютно невозможным, даже каким-то пошлым: встретил Бога — и сразу с просьбами.

Спрашивать было куда проще и естественней.

И он спросил:

— Ты мне поможешь?

Ему никто не ответил.

Постепенно небо из красного превращалось в голубое.

Гулкая тишина, стоящая в ушах, завораживала. Уже даже плеска воды не слышалось.

— Пожалуйста, помоги мне…

— Слушай дорогу и правильно выбирай людей. Вот и всё. Если ты слышишь дорогу и правильно выбираешь людей, ты становишься непобедимым. Дорога, если ее слушать, обязательно выведет куда надо. А люди, если их правильно найти, всегда помогут.

— Почему дорога всегда выведет куда надо? Почему?

— Потому что дорога — от Меня. Всё, что Я могу дать человеку, — это дорогу. Но часто человек предпочитает слушать не дорогу, а самого себя и выбирать пути, которые больше нравятся ему, а не Мне. Помни: человека не предаст дорога, если он не боится ее слушать, и люди, если они выбраны верно. Все остальное может предать.

— А сам себя человек тоже может предать?

— Сам себя человек предает постоянно. Не знаю уж почему, но это вообще любимое занятие людей — предавать самих себя.

Свеча в руке уже почти догорела.

Как это уже было, Антошин не понял, а ощутил — Голос исчез.

Как много в этом мире у Антошина происходит впервые! Вот и сейчас он впервые в жизни пожалел, что любая молитва имеет окончание.

Полковник перевернулся на живот и нащупал ногами дно.

Рядом с ним стоял в воде Малко.

Больше рядом не было никого. Все люди сгрудились на берегу. Они явно были взволнованы, перешептывались о чем-то, показывая в сторону озера.

Антошин даже повертел головой, чтобы понять, куда это все смотрят, пока не понял: смотрят на них.

От людей отделился Седой и произнес торжественно:

— Вот два человека, которые осквернили нашу молитву! Они пришли сюда, чтобы оскорбить нас! Они присоединились к нам, хотя и не верят нашим богам! Это враги, и мы должны решить, что теперь с ними делать.

«Какой же из меня плохой физиономист! — расстроился Антошин. — Неужели не ясно: если человек все время улыбается, он не может быть искренним?! Прав был Голос: надо внимательнее выбирать людей, а я вот этого совсем не умею».

Антошин и Малко двинулись к берегу, где их ждали разгневанные люди.

4

Антошин внимательно оглядел стоящих.

Хотя часть из них и была вооружена луками и короткими мечами, полковнику показалось, что людьми движет скорее любопытство, чем агрессия.

К тому же они ведь только что молились…

Но даже молитва не уничтожает злобу.

Антошин видел однажды, как толпа ворвалась в храм во время молитвы и молящиеся тут же вскочили, схватили свое оружие и начали яростно отстаивать свою святыню, сея смерть направо и налево.

И все-таки… Что делает молящийся человек? Он творит свой собственный мир. Для верующего человека нет иного способа сотворить мир для самого себя. Творить мир… Мир творить… Миро творить… Умиротворение…

«Все-таки молитва должна приносить умиротворение. Должна! Надо попробовать с ними договориться, — решил Антошин. — Люди только что разговаривали с богами. Неужто они сразу набросятся на таких же, как они, людей, к тому же невинных? Попробуем. Ну а уж если не получится…»

Полковник поднял с земли свой меч.

Тут же к нему подошла девушка и, беззлобно улыбаясь, положила свою тонкую руку на его оружие.

Другая девушка подошла к Малко.

Выхватить меч, убить девушку, бежать в лес?

«Ты ведь хотел попробовать договориться, полковник. В чем, собственно говоря, виновата эта девушка с огромными зелеными глазами? Ты — инородец, ты — чужой в этом мире. Веди себя так, как полагается гостю».

Антошин безропотно отдал и меч, и нож. И даже поклонился зачем-то.

Глядя на полковника, так же поступил и Малко.

Девушка неожиданно поцеловала Антошина в губы и со смехом отошла.

Малко сумел увернуться от поцелуя, покраснев, как и положено мальчишке.

Все это время Седой, столь опрометчиво понравившийся Антошину, молча наблюдал за происходящим.

Когда мечи и ножи были унесены, Седой обратился к своим товарищам:

— Покуда мы предавались святой молитве, два чужака пришли к нам. Два незваных гостя. Два изверга. Они стояли и наблюдали за вами, не думая присоединяться. Знаете ли вы, как называются люди, которые не хотят присоединяться к молитве?

Толпа ответила недобрым гулом.

Седой победным взглядом окинул толпу.

— Да, на святом озере мы даже не можем произнести это ужасное слово. Но все мы понимаем, о чем идет речь.

— У-у-у-у! — подтвердила толпа.

Не понимая, о чем говорят эти люди, Малко испуганно прижался к полковнику.

«Интересно, — некстати подумал Антошин, — а толпа когда-нибудь бывает доброй? Может ли случиться, чтобы люди, объединившись в толпу, сделали что-нибудь хорошее?»

— Мне пришлось пойти на хитрость. — Седой опустил глаза. — Я заставил их присоединиться к молящимся, чтобы они не убежали. И вот теперь мы должны решить, что делать с этими врагами.

Из толпы вышла высокая женщина с длинными белыми как снег волосами. Она сразу понравилась Антошину, хотя после ошибки с Седым полковник своим ощущениям не очень доверял.

Полковник решил назвать ее Длинноволоска.

— Почему ты решил, что они враги? — спросила Длинноволоска.

Вопрос Длинноволоски возмутил Седого.

— А кто еще может ходить по лесу в это время? — закричал он. — Кто? Они или враги, или разведчики врагов. Разве это не ясно?

Антошин понял, что пора вступать в разговор:

— Мы не враги. И не разведчики врагов. Мы — путники.

Седой посмотрел хитро и спросил:

— Куда же и зачем вы держите путь?

— Что он спросил? — поинтересовался Малко.

Антошин перевел, а сам начал соображать, стоит отвечать правду или надо что-нибудь быстро придумать.

Малко ответил сам:

— Разве ты не знаешь, уважаемый, что путь держат всегда только за одним — за радостями от неведомой жизни. Так всегда говорил мой отец. Или ты можешь указать какую-то иную цель путешествия?

Антошин перевел мудрые слова парня.

Толпа зашумела, заволновалась: слова Малко ей явно понравились.

Пока Седой раздумывал, что бы ответить, Длинноволоска сделала еще один шаг вперед и обратилась к толпе:

— Любезные братья и сестры!

Полковник понял, что такое обращение наверняка приведет к каким-нибудь серьезным последствиям. Хотелось бы, чтобы они были хорошими.

— Любезные братья и сестры! — повторила Длинноволоска. — Много раз говорила я вам о том, что мужчины — существа, созданные богами лишь для того, чтобы совершать ошибки. А женщины — чтобы эти ошибки исправлять. Эти путники не сделали нам ничего плохого. Они вели себя тихо, не насмехались над нами, не демонстрировали зла. Отчего же мы решили, что они — враги? Разве дали они нам для этого хоть какой-то повод?

Толпа слушала напряженно.

— Нам давно пора понять, что этот человек, — Длинноволоска резко указала на Седого, — не может больше быть нашим главным жрецом! Вашим главным жрецом должна быть женщина. Потому что только женщина может ведать, только женщина может быть ведьмой и, значит, только женщина может уберечь от ошибок.

Длинноволоска начала говорить про то, как им всем плохо живется из-за Седого.

Антошин не слушал. Все было ясно и так.

Итак. Дорога привела их к людям, которые молятся на воде. В этом племени идет борьба за власть между Длинноволоской и Седым. А когда идет борьба, необходимо принять чью-нибудь сторону, иначе раздавят.

Если победит Седой, их наверняка уничтожат. Если верх возьмет Длинноволоска — отпустят, скорее всего. К тому же Длинноволоска нравилась Антошину гораздо больше: в отличие от Седого, она не заманивала их в ловушку.

Короче говоря, выбора опять не было.

Антошин дождался, пока Длинноволоска закончит. Постарался говорить спокойно и веско:

— Я совершенно согласен с тем, что сказала эта женщина. Если человек, — полковник стрельнул глазами на Седого, — принял путников за врагов, он не может быть настоящим… — Антошин запнулся, подыскивая нужное слово. Жрецом? Вождем? Руководителем? А бог с ним, и так сойдет, даже красивей. — Не может быть настоящим, — повторил Антошин. — И вообще, в той стране, откуда я пришел, мужчины уже давно поняли: их удел — драка и бой. Мудрость — удел женщины.

Толпа радостно загудела.

Малко удивленно смотрел на полковника. Ему трудно было разобраться в происходящем, ведь он не понимал, о чем тут говорят.

Вук перелетал время от времени с плеча Малко на плечо Антошина, видимо решая, кто из них больше нуждается в его защите.

Седой был опытен и стар. Его не так просто было победить.

— Люди! — закричал он. — Вы слушаете эту женщину и не хотите услышать истину! Разве два человека, которые присоединяются к молитве, не веря нашим богам, — не враги? Разве два человека, которые идут в святое озеро, не неся в сердце веры, — не недруги?

— Отчего ты взял, что мы не верим в Бога? — искренно удивился Антошин.

— Как ты докажешь свою веру? — все больше заводился Седой. — Как? Докажи!

— Чего хочет этот неприятный человек? — дернул Малко Антошина за рукав рубашки.

Антошин перевел.

Он не успел договорить до конца, как Малко уже ответил:

— Вера — это то, что не требует доказательств. Мой отец говорил: «Если веру может доказать разум, это уже не вера».

После того как полковник перевел слова Малко, Длинноволоска улыбнулась.

— Прав был твой отец. Вера, подтвержденная разумом, — это знания. — Длинноволоска показала рукой на Антошина и произнесла спокойно и веско: — Это мудрый человек. Он знает наш язык. Знать язык других людей — значит уважать этих людей. А разве враг может нас уважать?

Антошин с радостью услышал, как прокатилось по толпе:

— Не может… Не может… Разумеется, не может..

Седой расхохотался:

— Слова! Это все бессмысленные слова! Если человек не в силах доказать свою веру, значит, у него ее и нет.

Полковник начал говорить тихо и, как ему самому казалось, значительно:

— Если бы я был врагом, если бы на озере я не разговаривал с Богом, я бы услышал, как уходили другие молящиеся, и поспешил бы удрать вместе с моим товарищем. Только разговор с Господом способен отвлечь человека от смертельной опасности. Ты ошибся. Признай свою ошибку. Согласись с этой женщиной. Согласиться с правотой женщины есть высшее достоинство для мужчины.

Антошин видел, что люди услышали его слова и занервничали. Людям надо было принимать решение, а для толпы это самое неприятное занятие.

Но Седой не хотел проигрывать.

Медленно, как бы между прочим, он приближался к Длинноволоске.

Рука Седого была опущена в карман штанов. Полковник готов был поклясться, что рука эта сжимала нож.

Антошин понял, что задумал Седой.

Сейчас он всадит нож в спину Длинноволоски, возникнет паника, никто ничего не поймет… Но Седой быстро всем объяснит, что, мол, боги покарали неверную. Или, того хуже, свалит все на них с Малко. Толпа, известное дело, словам всяких жрецов верит больше, чем собственным глазам.

Выхватив из кармана нож, Седой бросился на Длинноволоску.

Антошин ждал этого и потому успел перехватить руку Седого, вывернуть ее.

Нож упал на траву.

Все произошло столь стремительно, что никто ничего не понял. Кто на кого напал? Откуда взялся нож в траве?

Седой сориентировался первым.

— Бейте их! — закричал он. — Вы видели, что они напали на меня? Если бы не моя ловкость, этот нож вонзился бы в мое сердце! Чего ж вы ждете? Бейте их!

Как обрадовалась толпа! Наконец-то для нее нашлось стоящее дело! Ей сказали, что надо делать.

Не скрывая восторга, люди бросились на полковника и Малко.

И тут же, разумеется, кто-то кого-то задел… Кто-то кому-то дал сдачи…

Кто-то дернул женщину за волосы, она ответила, как оказалось, не тому. Кто-то попытался ее защитить.

Кто-то побежал, размахивая руками, и локтем ударил кого-то в грудь. Получил сдачу.

Началось!

Длинноволоска пыталась остановить драку. Но разве можно остановить десятки людей, когда они заняты любимым делом?

Драка развивалась по своим законам, не подвластная уже никому. Дрались не во имя кого-то, не за что-то, не против кого-то… Просто остервенело махали кулаками, награждая ударами любого, кто подвернется под руку. И от этого получали несказанное удовольствие.

Полковник схватил Малко за руку:

— Бежим!

Малко попытался броситься за Антошиным, но его остановил чей-то кулак. Парень упал.

Вук спикировал на обидчика, клюнул того в голову.

Обидчик опустился рядом с Малко.

Антошин попробовал помочь подняться своему товарищу, но тут же сам получил сильный удар в ухо.

Полковник устоял.

Перед ним возвышалась огромная девица и, радостно улыбаясь, размахивалась для следующего удара.

Бить женщину полковник не мог. Он перехватил ее руку и незамысловатым приемом уложил на траву.

Девица тут же вскочила и снова замахнулась.

Малко, видимо, был менее сентиментален. Мощный удар уложил девушку на траву надолго.

Нужно было убегать, но мальчишка почему-то медлил и все время оглядывался на дерущихся.

Антошин тянул его за руку:

— Бежим скорей, что ты?

Малко вырвал руку:

— Нельзя безоружными в лес, нельзя!

И тут парень увидел то, что искал.

Видимо, в пылу драки кто-то потерял свой меч. Он был красивый, с кожаной рукоятью, в центре которой, словно глаз, сиял красный камень.

Мальчишке показалось, что этот глаз подмигивает ему, зовет.

Малко нырнул между ног дерущихся. Меч словно сам прыгнул к нему — так удобно легла в руку рукоять.

В драке уже не различали врагов и друзей. Увернуться от ударов, которые сыпались со всех сторон, было невозможно.

Как вырваться из этой толпы?

Конечно, можно схватить меч обеими руками и начать прорубать себе выход среди людей. Но в этой драке не пользовались оружием, а Малко никогда не нарушал законов боя.

Он решил не выйти, а выползти из драки. И пополз, заткнув короткий меч за пояс.

Кто-то с силой ударил парня ногой по голове. Малко лежал без движения.

Антошин прорывался к нему, уклоняясь от ударов, круша без разбора всех, кто мешал ему.

Да и Вук тоже помогал как мог, пикируя и нанося свои неожиданные удары клювом.

Наконец Малко смог подняться.

— Бежим! — крикнул Антошин.

Теперь уже ничто не останавливало мальчишку, и он припустил что было сил.

Антошин понимал, что ему тоже надо завладеть каким-нибудь оружием. Однако времени на поиски не оставалось вовсе: как и любое махание кулаками, сегодняшнее тоже постепенно подходило к концу.

Что будет, когда люди успокоятся? Сочтут ли они Антошина и Малко врагами или нет?

Не было никакого желания проверять все это…

Полковник побежал вслед за мальчишкой, но вдруг остановился, почувствовав на себе чей-то внимательный взгляд.

Длинноволоска. Она стояла на возвышении, устремив взгляд над дракой и, положив руки на грудь, смотрела на Антошина печально и нежно.

— Ну где же ты? — теперь уже Малко торопил его. — Чего застрял?

«Показалось, — решил полковник. — Мне показалось. Вовсе и не на меня она глядела, а просто так. Какая нежность? Ерунда! Просто она так задумчиво смотрела, и всё».

Уже вбежав в лес, Антошин зачем-то оглянулся.

Длинноволоска стояла все так же одиноко, словно отдельно от драки. По ее щекам текли слезы, но женщина почему-то не вытирала их.

5

Бежали долго, пока окончательно не убедились, что погони за ними нет.

— Объясни мне, — попросил Малко. — Эти женщина и мужчина — они из-за чего ссорились?

— Из-за власти… — вздохнул Антошин.

Малко не понял:

— Из-за власти?

— Ну, это когда люди делают все, что ты им приказываешь. Что им ни скажешь, всё исполняют.

— Почему?

— Как — почему? Потому что у тебя — власть.

Малко задумался надолго, а потом произнес тихо:

— Какая жуткая штука эта власть! Зачем ее только придумали? Человек ведь не Сварог, чтобы приказывать людям, что им надо делать. Зачем же за эту власть бороться? Что в ней хорошего? Что за удовольствие такое — решать за других, как им жить?

Антошин открыл было рот, чтобы ответить, но потом понял: ничего, кроме общих слов, он сказать не сможет. Потому что на самом деле он не знал ответа на вопросы: зачем людям нужна власть, почему они так ее любят, что готовы за нее бороться, даже если борьба эта угрожает их жизни?

Антошин и Малко снова шли, помня лишь цель, но не ведая дороги. Им непременно надо было отыскать радость и юдоль. Да еще так, чтобы они оказались вместе. Что это такое и где это неведомое искать, было совершенно неясно.

— Люди придумали, что с богами надо говорить на воде. Красиво… А богам не понравилось, — задумчиво сказал мальчик.

— Почему ты так решил?

— Потому что, если бы боги услышали людей, они сделали бы их чуть-чуть добрее. Ты ж видел, все дрались с таким удовольствием, что любому понятно: боги их не слышат и не видят.

«Зачем тогда нужна молитва, если она не делает человека добрее?» — подумал Антошин.

И понял, что не знает ответа.

Полковник обнял парня за плечи. Вук сел Антошину на руку. Так они втроем и шли.

Ничего похожего ни на радость, ни на юдоль не встречалось им на пути. Ничего не происходило — ни хорошего, ни плохого. Дорога, видимо, решила: хватит с этих людей приключений, пусть себе отдохнут.

Несколько раз Малко пытался метнуть меч в пробегающих зайцев, но попасть не смог.

Парень вздохнул:

— Вот бы мне лук сейчас…

Мальчишке попытался помочь ворон. Но лес — плохое место для охоты: не развернешься. Вот поле бы открытое, тогда бы Вук себя показал. А в лесу…

Так что пришлось снова есть шашлык из грибов и еще каких-то кореньев и плодов, название которых полковник забыл сразу, как только услышал.

Воровать можно! Это Криво́ш знал очень хорошо. Без воровства не проживешь. Вот Найдён украл себе невесту — и оба счастливы.

Человека украл человека! А тут не человек — меч.

Это был не просто меч. Это было «глазастое» оружие! Камень на рукоятке, казалось, глядел на Кривоша, изучал.

Меч, как и сам Кривош, был одноглазым. Получается, не просто оружие для битв — брат, который всегда поймет и всегда выручит. Ну разве можно упускать?

Надо было дождаться, пока этих людей сморит сон, а потом схватить меч и бежать! До деревни близко.

Кривош тут каждую тропиночку наизусть выучил за свои тринадцать лет, а эти, сразу видно, из иных краев, заплутают, тем более — в темноте.

Луна, одинокий глаз ночного неба, с любопытством наблюдала за двумя людьми, которые всё шли и шли неведомо куда, а потом падали посреди леса на траву, чтобы, отдохнув, снова пойти неведомо куда.

Антошин лежал на спине и смотрел на звезды. Звезды казались близкими. Странно, но там, в его времени, ощущения близости звезд и неба никогда не возникало.

Малко тоже не спалось.

— А я уж обрадовался, что радость и юдоль вместе — это молитва, — услышал полковник его голос. — Когда мы в озере лежали, думал: встану, а там избушка на куриножке. А вот ведь как все получилось… Совсем по-другому.

— Молитва — разговор с Богом. Конечно, в разговоре и радость есть, и печаль. Только ведьмы, мне кажется, что-то иное имели в виду, более конкретное. Ты совсем не догадываешься, что именно?

Малко задумался и ответил печально:

— Нет. — И тут же сам спросил: — Как ты думаешь, зачем надо с богами разговаривать? Разве они без слов не понимают, что нам от них надо?

— Не знаю… Вообще, мне кажется, молитва нужна для того, чтобы человек сам мог понять, что ему нужно. Знаешь, как бывает: человеку хочется лучшего от жизни, а чего именно лучшего, он не понимает. В молитве ведь всегда конкретное просишь.

— Разве бог — это богатей, который должен людям раздавать свои дары? — удивился Малко. — Нет, молитва — это что-то другое, я еще пока точно не знаю, что именно. Вот если бы отец был жив, я бы спросил…

«Жаль, что моему сыну никогда не придет в голову задавать подобные вопросы», — подумал Антошин.

А вслух сказал:

— Я, честно говоря, сам до конца не знаю, что такое молитва. Но то, что она не радость и юдоль вместе, в этом я убежден.

…Люди говорили про странное. Кривош никогда не слышал таких разговоров. Про странное и интересное. Кривош с удовольствием вышел бы из своего укрытия и побеседовал с этими людьми. Или даже просто послушал.

Но «глазастый» меч был интереснее любых, самых таинственных разговоров. Вот он лежит рядом с мальчишкой, едва ли не ровесником Кривоша. Надо подойти, взять осторожненько — и бежать!

Ночь, темнота… Даже если вдруг заметят, деревня близко, не догонят.

Лунный луч падал на меч, и Кривошу казалось, что «глаз» смотрит прямо на него — то ли заманивает, то ли изучает.

И Кривош не выдержал.

Ему бы подождать, покуда пришлые люди уснут покрепче. Но «глаз» так манил… «Одноглазый» меч! Брат, жаждущий встречи!

И едва разговоры смолкли, Кривош осторожно — ни одна веточка не хрустнула! — вышел из своего укрытия, подошел к костру.

Взял меч. Меч сразу удобно лег в руке. Это значит — его это меч, Кривоша, значит, ему и должен принадлежать.

Вдруг тишину ночи разорвало яростное карканье ворона.

Кривош отступил. И тут же почувствовал на себе чужой взгляд. Малко… Таким знакомым именем, кажется, звали этого парня.

Кривош еще не понял, что случилось, а Малко уже стоял перед ним, удивленно глядя на непрошеного гостя.

Кривош неумело взмахнул мечом.

Малко легко уклонился от удара и попробовал атаковать соперника.

Но Кривош бросился в лес.

Малко — за ним.

Антошин лишь перевернулся во сне: карканье Вука его не разбудило. Полковник всегда спал крепко и просыпался только от неожиданных звуков. Карканье ворона к таковым не относилось: оно было привычно.

А вот шум сломанных веток таил опасность.

Полковник открыл глаза.

Малко рядом не было. Но где-то в глубине леса раздавался его голос:

— Стой! Все равно словлю! Стой! Отдай! Мой меч — не твой!

Антошин вскочил и помчался на голос.

Кривош петлял, как умел, бежал знакомыми тропинками.

Но Малко не отставал.

Тогда Кривош решил броситься прямо сквозь чащу и начал прорубать себе дорогу острым мечом.

Но это только испортило дело: Кривошу приходилось прорубать путь, а Малко бежал по уже готовой тропе.

Малко догнал вора, попытался подставить ему подножку.

Кривош развернулся, толкнул преследователя.

Зацепившись в темноте за корень, Малко упал.

Кривош бросился бежать, но услышал, что преследователь опять его нагоняет.

Кривошу стало страшно. Он понимал: если эти двое поймают его, то не пощадят. В лучшем случае отрубят этим же самым мечом руку, чтоб впредь неповадно было чужое брать. А в худшем — отсекут голову.

Бросить меч? Это не приходило Кривошу в голову. «Одноглазый» меч, который он только что обрел, чтобы тот стал его другом, защитником, братом, наконец… Бросить? Невозможно!

Нет, надо мчаться домой, там Найдён, он поможет. Кривош привык: если страшно и плохо, надо бежать к Найдёну.

И он припустил через лес напрямик. Ноги, будто почувствовав, что погоня вот-вот закончится, побежали быстрее.

Лес кончился, и Малко увидел деревню.

Маленький вор исчез.

Малко видел, что мальчишка вбежал в деревню, а потом словно испарился. Успеть пробежать сквозь улицу он не мог. Значит, шмыгнул в один из крайних домов.

В какой?

Малко оглядел десяток небольших темных домиков. Они громоздились недалеко от леса, словно огромные причудливые камни.

Вдруг в одном из домов зажегся огонь.

Вор там?

Сзади Малко услышал шаги, оглянулся — Инородец.

Тратить время на лишние разговоры Малко не хотел. Он лишь махнул полковнику рукой: мол, беги за мной, и бросился к дому.

Распахнул одну дверь — сени. Вторую.

И застыл на пороге.

Перед ним стоял высокий голубоглазый парень с длинными, до плеч, волосами.

За спиной голубоглазого красавца прятался одноглазый мальчишка, сжимая в руках его, Малко, меч.

6

Малко замер на пороге, не понимая — ждать ли ему нападения или нет.

В избу ворвался Антошин. Огляделся. Бросился было к Кривошу за мечом, но Малко остановил его, сказал шепотом:

— Нельзя в чужой дом, как на улицу, вбегать…

И опять прав мальчишка. Тем более хозяин избы агрессии не выказывал. Во всяком случае пока.

Голубоглазый хозяин дома поклонился вошедшим.

Малко поклонился в ответ.

Пришлось и Антошину опять кланяться. За свою довольно уже долгую жизнь полковник не бил столько поклонов, как в этом путешествии.

— Мир дому сему! — робко произнес Малко.

— Рады и мы вам! — ответил парень.

«Удивительная страна! — непроизвольно улыбнулся полковник. — Посреди ночи врываются незнакомые люди в дом — так их не только не боятся, им еще и рады. Видимо, в давние времена от людей ждали добра, а не зла. Зло было удивительно, добро — нормально. Получается, чем дольше человечество живет, тем злее становится, так, что ли?»

— Даша, гости к нам! Неси на стол все, чем можем гостей порадовать! — крикнул парень в глубину избы.

«Здесь все всегда готовы угостить любого. Все. Любого. В любое время».

От этих мыслей Антошину почему-то стало очень грустно.

Из темноты вышла Даша. Она была очень похожа на встретившего их хозяина: тоже высокая, длинные черные волосы, огромные голубые глаза.

«Сестра», — решил Антошин.

Даша поклонилась.

— Гость — вестник судьбы, — произнесла тихо, томно. — Мир вам! Спаси вас боги за то, что пришли.

Антошину и Малко опять пришлось кланяться.

— Надеюсь, весть вы несете добрую. Нам сейчас вести злые никак невозможны. — Даша улыбнулась хозяину.

Антошину показалось, улыбнулась не просто так, а со значением.

Парень представился:

— Меня Найдёном кличут. А вы как прозываетесь?

Познакомились.

Услышав, что Антошин — инородец, Найдён удивился так же, как и все.

— Инородец? А отчего ж разговаривает? Впрочем, — парень широко улыбнулся, — каких только чудес у нас не случается! Коли с добром к нам пришли, да еще в такой день… Наш дом пускай вашим будет!

Пока здоровались-знакомились, Кривош прятался за спиной Найдёна, стараясь не смотреть ни на Антошина, ни на Малко.

Полковник вовсе не был убежден, что то, с чем они пришли, называется «добром». Вообще-то они пришли в дом, где находился обворовавший их человек. Но почему-то принимали их как дорогих гостей.

Антошин решил не торопить события и, в который уж раз, довериться Малко.

Малко перевел взгляд на мальчишку, сжимавшего меч, и произнес тихо, спокойно:

— Не могу оскорбить ваш дом грубым словом или подозрением. Однако только что сюда вошел человек, взявший мою вещь. — Малко понимал: впервые войти в чужой дом и тут же назвать его обитателей ворами невозможно, и потому мучался, подбирая правильные слова. — Видно, он перепутал что-то, так бывает, когда…

Малко не успел договорить.

Найдён наконец обернулся и только тут увидел одноглазого парнишку с их мечом в руках.

— Украл! — взревел Найдён. — Сколько ж раз тебе говорить, Кривош, не бери чужого! Не бери!

Он схватил Кривоша за ухо и начал водить его по избе направо — налево, повторяя:

— Не бери чужого, Кривош, сколько тебе говорить! Чужого не бери никогда!

Парень выпустил меч из рук, Малко тут же схватил свое оружие.

— А-а-а! — взвыл мальчишка. — А-а-а! Тебе, Найдён, значит, можно невесту скрасть, а мне ничего нельзя! А-а-а!

Найдён не был расположен вступать в дискуссии. Он продолжал водить парня за ухо, повторяя:

— Не бери чужого, Кривош! Не бери, сколько раз тебе повторять!

Даша, вовсе не обращая внимания на происходящее, ставила на стол хлеб, мясо, какую-то зелень, кувшин с квасом.

Меч вернулся к Малко, и можно было бы уходить.

Однако вид и особенно запах, идущий от накрывающегося стола, обещали прекрасные ощущения. И лишаться их не хотелось. Но удобно ли столь беззастенчиво пользоваться гостеприимством незнакомых людей?

Малко, словно услышав мысли Инородца, прошептал ему на ухо:

— Не принять угощение хозяев — смертельная обида.

Закончив «экзекуцию», Найдён приказал мальчишке:

— Теперь иди, Кривош, в сени и думай о своей жизни! Как что надумаешь — приходи. А сбежишь если, на свадьбу завтра не возьму. Так и знай.

Кривош понуро вышел.

Найдён улыбнулся гостям:

— Милости прошу за стол!

Небо за окном уже начало розоветь.

«Часов пять, наверное, — подумал полковник. — А вот ведь сидим тут, пируем, причем с совершенно чужими людьми. Но самое поразительное, что им от этого хорошо. Да и нам вроде неплохо».

Сначала, по традиции, Найдён спросил у гостей про здоровье матери, отца, супруги и детей. Узнав историю Малко, посочувствовал ему, причем явно искренне. Поругал обров.

Антошин не был расположен подробно рассказывать о стране, откуда прибыл. И, поняв это, Найдён спросил его про другое:

— Куда, путники, путь держите, за чем идете?

Полковник молчал, боясь ляпнуть что-нибудь некстати.

Ответил Малко — коротко, но вежливо. За впечатлениями, мол, идем, мир поглядеть да новых людей узнать.

— Понимаю, — сказал Найдён серьезно, без тени иронии. — Есть такие люди, которых дома не держат никакие заботы. Это путники. Их дом — дорога.

Даша молча хозяйничала за столом. Чем больше смотрел Антошин на нее, тем отчетливей понимал: эту девушку что-то тревожит. В самой глубине ее огромных глаз затаился страх.

— Вы на парня-то, на Кривоша, особо не серчайте, — улыбнулся Найдён. — Ему тринадцать лет всего, а жизнь такую прожил… Обру не пожелал бы.

Найдён рассказал, что, когда мальчишке было всего пять лет, его отец, напившись медовухи, ударил мать. Кривош — тогда его, правда, еще звали Малко (тут Найдён подмигнул Малко) — за мать вступился. Отец избил его кочергой и выбил парню глаз. С тех пор его и называют Кривошеи. И это имя при нем уже навсегда останется, потому что Малко обязательно вырастет (Найдён снова хитро и по-доброму подмигнул), а новый глаз у человека не появится никогда.

Отец Кривоша медовуху пуще всего на свете любил. Мать мальчика страдала из-за этого, а потом и вовсе душа ее в Вырий отправилась. Она все про эту жизнь поняла, никаких новых знаний жизнь ей уже дать не могла — вот она и ушла.

Найдён Кривоша пожалел и выменял мальчишку у отца-пьяницы за пяток куропаток и бочку медовухи. С тех пор Кривош живет при нем, как брат.

— Так что вы особо-то его не ругайте, — закончил рассказ Найдён.

Антошин видел, что Малко не только уже простил бедного Кривоша, но и готов ему подарить меч.

Антошин тихо спросил у Малко:

— Хочешь Кривошу меч отдать?

— Отдал бы… — расстроенно вздохнул Малко. — Но оружие, завоеванное в бою, никому отдавать нельзя.

Разомлевший от еды и кваса, Антошин улыбнулся Найдёну:

— А вы, значит, тут как братья-сестры и живете, ты, Кривош да Даша? — Полковник обратился к Даше: — А хорошо, наверное, двух таких братьев иметь?

Даша молча встала из-за стола и удалилась в темный угол избы.

Антошин понял, что он снова ляпнул что-то не то.

— Ты прав, Инородец, мы и вправду похожи, как брат и сестра, — печально произнес Найдён. — Боги нас такими создали, чтобы мы не разминулись. Только не сестра она мне — невеста. Завтра свадьбу должны играть. — Найдён помолчал и добавил: — Беглую.

— Беглую? — переспросил Малко, будто не веря своим ушам.

Найдён поднялся из-за стола. Лицо его было торжественным. Взгляд строгим.

Найдён поклонился сначала Антошину, потом Малко.

Полковник тут же вскочил на всякий случай.

Поднялся и Малко.

— Гости дорогие! — провозгласил Найдён. — Гость в дом — вестник судьбы. Гость в дом накануне свадьбы — знак добрый. Гость в дом накануне беглой свадьбы — знак чудный. — Он снова поклонился. — Не окажете ли честь великую пойти завтра… — Найдён глянул в крошечное окошко, за которым уже вовсю разгоралось утро, — сегодня то есть… с нами вместе прощения просить у отца Дашиного и, ежели простит он нас, попировать на свадьбе? Наши с вами родители не ведали друг друга, мы не росли с вами вместе, на охоту не ходили и врагов плечом к плечу не били… Но вы пришли в мой дом накануне такого великого события в жизни нашей. Не откажите в добре!

Полковник покосился на Малко.

Глаза мальчишки горели таким восторгом, что Антошин понял: лишать его возможности погулять на таинственной беглой свадьбе никак невозможно!

Что ж поделать? Придется радости и юдоли, а также молодильным яблокам еще подождать.

Малко молча поклонился Найдёну.

Поклонился и Антошин.

Из темноты вышла Даша и тоже отвесила поклон.

— Благодарствуйте, — сказал Найдён, садясь.

Тут из сеней вышел Кривош.

— Подумал о жизни? — спросил Найдён.

— Угу, — буркнул мальчик.

— И что надумал?

Кривош вздохнул:

— Нельзя чужого брать… Воровать нехорошо.

Найдён улыбнулся:

— Правильно надумал. Ну что ж, садись тогда с нами за стол.

Пока Антошин раздумывал, как бы так поделикатней спросить, что значит «беглая свадьба», Найдён начал рассказывать сам.

Говорил с жаром. Видимо, давно жаждал эту историю рассказать, но где слушателей-то найти? В деревне о ней и так все знают.

Вот что услышали Антошин и Малко.

Найдён и Даша выросли вместе, и деревня всегда знала, что они поженятся: столь похожие люди созданы друг для друга и жить им порознь — только богов гневить.

Проблема, однако, заключалась в том, что Даша выросла в семье зажиточной, крепкой.

А Найдён вообще никогда своих родителей не знал. Он ведь как в деревне появился? Однажды прискакала лошадь, на седле сумка пристегнута, в сумке младенец надрывается.

Вот парня и назвали Найдён, всей деревней его растили. И, увидев однажды, сколь Найдён и Даша друг на друга похожи, поняли: судьба.

Как дети подросли, как стали друг на дружку взгляды ласковые бросать, деревня начала гадать: когда ж Найдён решится скрасть невесту.

Для начала Найдён, конечно, дом себе построил, чтобы было куда будущую жену красть, ну а потом понял: пришла пора.

Малко слушал так, словно все ему было ясно и ничто в рассказе Найдёна не удивляло.

Полковник же не понимал практически ничего.

Наконец он не выдержал и спросил:

— Зачем красть-то, если любовь?

— Так как же… — вздохнул Найдён. Заметно было, что он изо всех сил старается не злиться на непонимание Инородца. — По-правильному, по-людски, — так, чтобы со сватами, с родительским благословением, чтоб с песнями, чтобы дру́жка всем руководил, чтоб несколько дней гулять, — так никак нельзя было.

И Даша выдохнула одно слово:

— Никак!..

Видно было: ей ужасно обидно, что единственную свадьбу в ее жизни никак по-людски сыграть не получится.

Найдён поднялся, обнял девушку за плечи. Даша прижалась к нему, едва не плача.

Найдён продолжал объяснять непонятливому гостю:

— Если бы я пришел в Дашин дом, ее отец мне дочку бы отдать никак не мог. Отказал бы. Потому что люди что бы сказали? «Раз дочь за безродного отдал, видать, плоха дочка: никто иной не взял». А дочка прелесть как хороша! — В подтверждение своих слов Найдён поцеловал Дашу.

Антошин все равно ничего не понимал.

— Но ведь люди видели вашу любовь, знали о ней!

Найдён еле сдерживался, но пытался объяснять спокойно:

— Порядок должен быть. Порядок, понимаешь, Инородец? Вот мы с Живко, Дашиным отцом, сговорились: я Дашу украду, а потом к нему приду прощения просить. Тогда все будет по порядку. Порядочно будет то есть.

— Так он знал о воровстве? — удивился Антошин.

— А то как же! — в свою очередь удивился Найдён. — Неужто я у такого человека дочь без спросу скраду? Чужого брать боги не велят. А что, в твоей стране в свадебные игры разве не играют?

Полковник в ответ только улыбнулся виновато.

Найдён, видимо, понял, что Инородец до конца не уразумел, в чем дело, и продолжал разъяснять:

— Дашин отец, мудрый Живко, все делал, как положено по традициям, — искал для дочки жениха родовитого и знатного, про которого Даша и не ведала. Ты хоть понимаешь, Инородец, что невеста потому невестой и называется, что про жениха своего не ведает, как правило?

— Ну, я… Как бы это сказать?.. В общем-то… догадывался… — замялся Антошин. А сам подумал: «Как все просто: невеста — это та, которая не ведает. А ведь никогда в голову не приходило».

— Понятно… — вздохнул Найдён.

А Малко молча развел руками: мол, инородец, сам понимаешь! Всяко бывает.

— Люди видели: Живко все верно делает, по-людски, по-правильному, порядочно делает, — продолжил Найдён. — Ну вот. А Даша между тем ко мне приданое принесла, мы его до завтрева не разбираем, вон оно в темном углу кучей лежит… Ну вот. Потом уж я на коне во двор к Живко ворвался, чтобы все видели, как я невесту красть буду. И опять же мудрый Живко себя, как положено, повел: убивался, кулаком мне грозил, негодовал, плакал… Люди всё это видели и довольными остались. Теперь я у него прощения попрошу, и мы отыграем свадьбу.

«Странные какие свадебные игры! — подумал Антошин. — Все всё понимают, но делают вид. Впрочем, так ли уж странно? Ведь любая игра в том и заключается, что ненастоящее представляется подлинным. И все в это верят. Меня ж не удивляет, что мальчики играют в войну, а девочки — в дочки-матери? Здесь играют в похищение невесты. Почему нет?»

— А как же тот жених, ну, которого Живко искал? — спросил Антошин. — Он-то теперь как?

Над столом повисла тишина.

— Инородец, — виновато пояснил Малко. — Не все понимает. Но человек он хороший, правда. Надежный и честный, доро́гой проверенный.

Найдён улыбнулся, чтобы скрасить неловкость.

— Не было никакого жениха. Мы с десяти лет решили, что поженимся. Теперь понял, Инородец?

Антошин кивнул.

Полковнику хотелось спать и абсолютно не хотелось шагать на эту самую беглую свадьбу. Не любил он, когда весельем отрывали от дел.

Полковник Антошин Николай Васильевич даже не подозревал, что никогда еще за все путешествие не был он так близок и к радости, и к юдоли, которые обязательно будут вместе. А значит, и к молодильным яблокам еще не приближался так близко никогда.

7

Когда Найдён и Даша вошли во двор к Живко, солнце уже палило вовсю, ощущая себя полновластным хозяином жизни.

Антошин с Малко во двор входить не стали. И вместе со всей деревней чуть издалека наблюдали за происходящим.

Живко ждал молодых на крыльце. Он стоял в красивом одеянии, нахмурив брови, всячески изображая из себя строгого отца.

В руках Живко держал плеть.

Найдён и Даша вошли во двор понурив головы, молча прошли через двор и у самого крыльца упали на колени, потупив взгляды.

Жених с невестой стояли на коленях, уперев лбы в землю. А Живко глядел на них, словно полководец, ожидающий, пока коленопреклоненные враги вручат ему ключ от поверженного города.

Возникла вполне театральная пауза.

Наконец Найдён поднял голову и не заговорил — завыл:

— «Исполнена еси земля дивности. Как на море, на окияне, на острове на Буяне есть горюч камень Алатырь, на том камне устроена огнепалимая баня; в той бане лежит разжигаемая доска, на той доске тридцать три тоски. Мечутся тоски, кидаются тоски и бросаются тоски из стены в стену, из угла в угол, от пола до потолка… Так любовь моя мечется, как тоска мечется, без разума, без выхода!..»

Найдён говорил-выл одновременно жутко и прекрасно. Любовь распирала, разрывала и убивала этого человека. А он, казалось, был счастлив не противиться этой гибели и ничего с ней поделать не мог, да и не хотел.

Ему начала вторить Даша. Искренние горькие слезы катились по ее щекам, и она не хотела их вытирать. Она рыдала молча, судорожно всхлипывая, отчего ее было невыносимо жалко.

Какая там игра! Настоящая, жутковатая даже трагедия, за которой зрители наблюдали как завороженные. Антошин заметил, что у многих на глазах заблестели слезы.

Найдён продолжал:

— «Думал бы о ней не задумал, спал бы не заспал, ел бы не заел, пил бы не запил, и не боялся б ничего, чтобы она мне казалась милее света белого, милее солнца пресветлого, милее луны прекрасной, милее всех, и даже милее сна моего!..»

Это было удивительное извинение! Никаких тебе «простите», «извините», «больше не повторится». Или, мол, «виноват, не велите казнить». Собственно, про воровство невесты Найдён вообще ничего не говорил. Он рассказывал о главном — о своей любви.

И всем становилось ясно: за такую любовь можно простить любые проступки. За такую любовь наказывать нельзя. За нее еще и благодарить можно. Ведь если появилась в мире такой силы любовь, то в сравнении с ней все остальное — суета и мелочи, про которые и вспоминать-то неловко.

Живко слушал молча, однако на лице его появилась улыбка. Точнее, тень улыбки пробежала по лицу.

Этого оказалось достаточно, чтобы Найдён и Даша вместе, как по команде, стихли.

Но ведь они не смотрели на Живко! Они стояли на коленях, уперев взгляды в землю. Значит, почувствовали, что отец услышал их?

Все это было невероятно!

Живко спустился с крыльца, поднял плеть.

Зрители хором ахнули.

Трижды ударил Живко молодых плетью — один раз сильно, со свистом, и два раза символически, после чего отец помог дочери подняться и трижды поцеловал ее.

Деревня одобрительно загудела.

Даша прильнула к отцу, но тот мягко отстранил ее.

Найдён продолжал стоять на коленях.

Живко обратился к нему:

— Встань! — Он сделал паузу. — Встань, сын мой!

Найдён вскочил, словно подброшенный на пружине.

Антошин ждал ответной речи отца.

Речи не последовало.

А ведь действительно, что еще нужно говорить отцу невесты, если он признал в ее женихе своего сына? Разве есть более серьезные слова прощения?

Из избы выскочила женщина, как понял Антошин, мать невесты, в руках у нее был каравай хлеба, сверху украшенный солонкой.

Живко дал поцеловать каравай сначала невесте, потом жениху.

Толпа радостно загудела. В руках у многих появились кружки. Откуда они взялись, осталось для полковника загадкой. Но взялись. И немало.

Мать невесты посы́пала головы Найдёна и Даши зернами ржи, и молодые вместе с родителями невесты удалились в дом.

— Пошли тайный обряд совершать, — объяснил Малко и вздохнул. — Эх, жалко, что это беглая свадьба, быстрая… Я все мечтаю на настоящей свадьбе побывать, чтобы — несколько дней, чтобы — сватья, дружка… Сейчас пир будет, вот и всё. — И, поймав нетерпеливый взгляд Антошина, поспешно добавил: — Уходить нельзя. Смертельная обида.

Кружек в руках людей становилось все больше. Антошину тоже протянули деревянный сосуд, доверху наполненный напитком, судя по запаху, явно алкогольным.

Ни у Малко, ни у полковника никто не спрашивал, кто они такие и откуда взялись. Все просто призывали их вместе радоваться и веселиться.

— Что пьем? — поинтересовался Антошин у Малко.

— Мед.

— Так мы пили вроде мед, и у него другой вкус был.

Малко посмотрел на полковника с удивлением:

— Так мед — он ведь разный! Ты что, и этого не знаешь? Хочешь — вишневый, хочешь — можжевеловый, а то — смородиновый, малиновый, черемуховый… Да мало ли!

Из всего сказанного Антошин сделал вывод, что мед — это не то, что собирают пчелы, а разновидность напитка. Причем крепкого. Потому что чем больше выпивалось меду, тем сложней было полковнику делать выводы.

Когда пригласили за стол, Антошин уже с трудом понимал окружающую действительность. Впрочем, этого и не требовалось. Было совершенно понятно, что действительность эта чудесна.

Люди вокруг были веселые и добродушные. Очевидно, они пришли сюда не затем, чтобы напиться-наесться, но чтобы искренно порадоваться за молодых людей, которые всякого натерпелись, но все сделали порядочно и теперь, конечно, будут жить счастливо.

Еды было много. Очень много. Антошин, пожалуй, никогда в жизни не видел такого огромного количества еды.

Причем блюда приносили не просто так, но со смыслом. Почему-то сначала надо было обязательно рыбного пирога поесть, а потом похлебки, а потом…

Чем больше сменялось блюд, тем меньше смысла оставалось в голове Антошина, но тем больше радости и восторга он ощущал.

Вдруг полковник заметил, что жених и невеста почти не едят, не пьют и к тому же все время держатся за руки.

— Чего это они? — спросил полковник.

— Чего? — не понял Малко.

— Не едят чего?

— Чего не едят?

— Ничего не едят — почему?

— Так они же жених и невеста, нельзя им, — прошептал Малко. — А потом, ежели за руки держаться не будут, несогласие у них начнется. Это каждый ребенок знает.

Малко посмотрел на очередное блюдо, которое водружали на стол, и вдруг захихикал.

— Ты что? — не понял Антошин.

— Перепутали! Гляди, похмелье на стол поставили! А оно ведь в погребе должно стоять, завтрашнего дня ожидать.

— Чего поставили?

— Да похмелье же! Вон смотри! Знатная вещь! Мясо в рассоле с приправами острыми. Похмелье утром надо пить, а они сейчас! Смешные какие!.. Перепутали! — И Малко снова захихикал.

Надо сказать, что пили люди много, но вели себя спокойно, тихо даже. Не кричали, не орали песен. И все время с восторгом и любовью смотрели на молодых.

Антошин спросил тихо:

— А почему никто не говорит речей?

— О чем? — не понял Малко.

«Действительно, о чем тут еще говорить», — молча согласился Антошин и отпил малинового меда.

Потом песни стали петь. Красивые, но почему-то грустные.

«Ты рябинушка, ты кудрявая,

Ты когда взошла, когда выросла?

Ты рябинушка, ты кудрявая,

Ты когда цвела, когда вызрела?»

«Я весной взошла, летом вызрела».

«Под тобой ли, рябинушкой,

То не мак цветет, не трава растет,

Не трава растет — не огонь горит,

Не огонь горит — ретиво сердце,

Ретиво сердце, молодецкое.

Ах, горит, горит, как смола кипит,

По душе, душе-лебедушке,

По лебедушке, по голубушке,

По голубушке, красной девице…»

Песня была красивая, про любовь. Но печальная.

«Как странно… — подумал Антошин. — Свадьба, вроде радоваться надо, а они такие грустные песни поют. Чудны́е люди… Веселятся вроде, выпивают, а песни поют грустные».

Когда принесли жаркое, Малко сказал:

— Всё. К концу пир идет. Значит, сейчас так будет… Сейчас дру́жка… Хотя дру́жки у нас нет… Ну, значит, просто приятель какой Найдёна блюдо с жарким обернет в скатерть, положит туда солонку, калач и отнесет все это на брачную постель.

— Погоди… Ты про дружку уже что-то говорил… Это кто такой-то?

— Ну ты и издалека же приехал! — На этот раз Малко улыбнулся ободряюще. — Дружка — главный человек на свадьбе, распорядитель всего. Но у нас какая свадьба? Беглая. Дружки не будет. С другой стороны, если обряд не сделать, то не видать молодым счастья. Значит, смотри, сейчас друг его какой-нибудь возьмет солонку, калач…

Другом Найдёна оказался Кривош.

Он быстро и точно сделал все так, как и рассказывал Малко.

Гости поднялись.

Жених и невеста остались сидеть.

Живко взял их руки в свою огромную, как блюдо, ладонь, как бы связав воедино, и начал речь.

И с каждым его словом полковник чувствовал, как хмель выветривается у него из головы.

«Неужели они нашли то, что искали? Как это?.. „Узрели", да… Вот так вот просто, случайно… Хотя как — случайно? Дорога привела. А она всегда знает, что делает».

— Жизнь стоит на любви, — начал Живко. — А любовь — это всегда сочетание радости и печали. Так задумано богами, чтобы мы не зазнавались слишком, но в то же время во тьме грусти все время не пропадали. Но мы забываем о замысле богов. И боги, чтобы заставить нас вспомнить о юдоли и радости, идущих вместе, придумали свадьбу. Нигде, как на свадьбе, печаль и радость не бывают так дружны. Любимая дочь уходит от нас — и мы грустим. Любимая дочь обрела надежную крепость — и мы радуемся. На свадьбе мы задумываемся о прожитых годах — и грустим. На свадьбе мы думаем о будущих внуках — и радуемся. — Антошину показалось, что Живко посмотрел ему прямо в глаза и произнес, почему-то четко отделяя слова: — Свадьба — это когда радость и юдоль вместе.

Антошин радостно посмотрел на Малко — мальчишка спал.

Не дождавшись конца речи Живко, под недоуменными взглядами гостей Антошин, пошатываясь, вышел на улицу.

Вук, обиженный тем, что его не взяли на праздник, тут же опустился ему на плечо.

Прямо от дома Живко через деревню шла дорога. И Антошин знал каким-то абсолютным, точным знанием: если пойти по этой дороге, придешь к избе на куриножке. Точно придешь. И быстро придешь. Прямо к этой самой Бабе Яге, которая, оказывается, на самом деле существует.

— Эй! — окликнул его из темноты женский голос.

Антошин обернулся.

Длинноволоска.

На ней было черное длинное платье, сливающееся с темнотой. Белые волосы светились под лунным светом, и казалось, прекрасная женская голова сама по себе, отдельно плывет в темноте.

— Ты однажды спас меня, — сказала Длинноволоска. — И потому я пришла к тебе. Дорога вела меня, и она не ошиблась. Дорога никогда не ошибается. Впрочем, тут поблизости деревень-то и нет, кроме этой. И вот я пришла к тебе.

Антошин отшатнулся.

— Мне показалось, ты — справедливый человек. И мудрый: ты понимаешь наш язык. И потому я пришла к тебе.

Голова шумела, мысли путались.

Прекрасная женщина пришла к нему с добрыми словами. Ночь. Никого.

Она пришла к нему.

Что он должен делать? Понятно, что он должен делать. Что всегда делал, когда к нему приходили прекрасные женщины.

Нет, не то.

Баба Яга. Да. Правильно. Главная ведьма.

Вот дорога. Надо идти по ней. А там уж молодильные яблоки близко. Выспаться. И в путь.

А эта Длинноволоска тут при чем? Да ни при чем она вовсе! Они ведь уже нашли радость и юдоль вместе. Нашли именно там, где и не искали.

— Я не могу тебя умолять, — прошептала Длинноволоска. — У меня нет права на мольбу, я понимаю это. Но я прошу: не уходи, не поговорив со мной. Я очень тебя прошу!

Она подошла к полковнику и страстно, по-женски поцеловала его.

«Боже! — подумал Антошин. — Последний раз я целовался с женщинами много веков назад или вперед? Когда?»

Эта была последняя мысль, которая сумела родиться в его голове.

Полковник упал прямо на дороге и уснул.

8

Проснулся Антошин в избе.

Заботливые люди положили его на скамью и даже поставили рядом блюдо с тем самым похмельем, про которое рассказывал Малко.

Сначала он выпил рассол, потом съел несколько кусков маринованного мяса.

Полковник Антошин Николай Васильевич выпивать особенно не любил. Но нет в России такого мужчины, который хотя бы несколько раз за свою жизнь утром не мучился из-за выпитого вчера. И Антошин пожалел, что потомки не сохранили рецепт похмелья, — знатная вещь! Слово сохранили, а рецепт забыли… Лучше бы наоборот.

Он еще отхлебнул. Съел кусок мяса.

Мир начал приобретать туманные, но все-таки весьма конкретные очертания.

Съев еще кусок и запив его рассолом, Антошин попытался вспомнить, что произошло вчера.

Свадьба… Много еды, питья… Мед — это не то, что собирают пчелы, это, пожалуй, виски древней Руси.

Нет, не то… Что-то было важное.

Пели. Грустные песни на веселой свадьбе.

Это к чему?

Муха отвратительно жужжала над самым ухом. Надо поднять руку, отогнать ее. Сил только нет.

Грустные песни на веселой свадьбе… Это к чему?

Ах да! Они отыскали радость и юдоль вместе. Оказалось, что это свадьба.

Всё! Нашли, что искали! Конечно! Теперь надо шагать за молодильными яблоками!

Антошин вспомнил про широкую дорогу, идущую прямо от дома Живко. По этой дороге надо идти к избушке на куриножке. Антошин точно помнил свои вчерашние ощущения: это та самая, нужная им с Малко дорога.

А дорога не обманывает…

Кто-то вчера говорил эти слова. Кто?

Живко? Нет. Какие-то мысли у самого Антошина в голове были про дорогу, но Живко размышлял про любовь.

Любовь…

Что-то вчера случилось такое — хорошее и опасное одновременно.

Хорошее и опасное одновременно… Любовь… Женщина…

Длинноволоска!

Да! Она же возникла вчера неясно откуда!

Красивая Длинноволоска… После того как не стало Ирэны, полковник таких красивых женщин, пожалуй, и не встречал.

А может, приснилось?

Нет, чего б ему вдруг малознакомые женщины снились?

Приходила, точно приходила!

Антошин еще выпил вкусного рассола. Выловил мягкое и вправду тающее во рту мясо.

Голова, кажется, окончательно просветлела.

Полковник свесил ноги со скамьи, попробовал встать.

Мир покачался недолго и зафиксировался. Встать удалось.

Антошин допил остатки похмелья, вышел на крыльцо и замер.

Во дворе стояла Длинноволоска, держа в руках два меча, и что-то пыталась объяснить Малко.

Малко внимательно слушал, улыбался, но явно ничего не понимал.

Увидев полковника, Длинноволоска поклонилась ему, а Малко сказал недовольно:

— Наконец-то! Проснулся! Хотя, чтобы мед пить, нужно навык иметь. Похмелье выпил?

Антошин кивнул.

— Это я тебе поставил! — похвастался Малко. — Послушай, эта женщина чего-то хочет от меня, а чего именно, я никак не могу понять.

Длинноволоска… Улыбка у нее была несчастной и нежной, то есть именно такой, какие нравились Антошину. Так всегда улыбалась Ирэна, словно подчеркивая, что мужчина очень необходим ей, что без него она беспомощна.

— Что случилось? — спросил полковник.

— Многое, — ответила Длинноволоска. — Но для начала вот что…

Оказалось, что «глазастый» меч, который подобрал Малко, принадлежит Длинноволоске. Во время молитвы она всегда отдавала его своему оруженосцу, а тот во время драки его потерял.

— Я принесла вам два меча, — сказала Длинноволоска. — Чтобы обменять их на свой. Вы не откажетесь от обмена?

Антошин не понял:

— Почему два?

— Но ведь вас двое…

Полковник заметил в кустах Кривоша. Мальчишка с любопытством разглядывал красивую женщину с двумя мечами в руках.

Антошин перевел Малко просьбу Длинноволоски. Парень тут же сорвался с места и убежал.

Кривош решил, что его заметили, и помчался, не разбирая дороги.

Малко возник уже через мгновение и без долгих слов протянул Длинноволоске ее меч. Та отдала один меч Антошину, второй — Малко.

Малко меч взял, подержал в руке, три раза помахал, словно рубил невидимого соперника, потом произнес тихо:

— Инородец, мы с тобой шагаем вместе. У нас общая дорога и, значит, все общее, правильно?

Антошин не понял:

— Это ты к чему?

— Ты не будешь возражать, если я отдам свой меч Кривошу? Меч, завоеванный в бою, подарить невозможно. Но меч, который ты обменял, — это ведь совсем другое дело, правда?

Полковник обнял парня за плечи.

— Конечно. Иди ищи несчастного мальчишку, а я пока узнаю, зачем еще пришла эта женщина.

Малко с радостью бросился к дому.

— Что это с ним? — удивилась Длинноволоска. — Куда он побежал?

Антошин улыбнулся:

— Делать счастливым одного несчастного человека.

— Дело хорошее. — Длинноволоска заглянула в глаза полковнику так, как умеют заглядывать только красивые и печальные женщины. — Я пришла к тебе. Больше мне идти не к кому.

Полковник посмотрел недоуменно.

Во дворе лежали наколотые дрова.

Антошин и Длинноволоска сели на поленья, и женщина рассказала свою историю.

Длинноволоска принадлежала к племени, которое жило в дремучих лесах. Они предпочитали никого не видеть, ни с кем не встречаться, занимались земледелием и промышляли охотой. Жили дружно.

— Единственные ссоры, которые у нас случаются, — это когда муж поссорится с женой. — Длинноволоска грустно улыбнулась.

Племя верило в своих богов.

— В каких? — спросил Антошин.

Длинноволоска подняла на него свои огромные глаза:

— Разве у бога может быть имя? Имя нужно людям, чтобы они не запутались. Имя бога — бог. У него есть друзья. Те боги, в которых верим мы, в именах не нуждаются. Это понятно?

Полковник кивнул утвердительно.

Хотя это было совсем непонятно, но Антошин решил больше ни о чем не спрашивать. Пусть Длинноволоска сама расскажет свою историю, раз уж ей это так необходимо.

Главное, быстрей. Ведь их с Малко ждет дорога. А дорога — полковник это уже точно знал — существо обидчивое. Не стоит заставлять ее долго ждать.

Вук вот тоже разлетался над двором. Видно, душа старика Стана никак не могла понять, почему это люди, которым наконец-то открылся путь, медлят этим воспользоваться.

Длинноволоска продолжала свой рассказ. Полковник честно пытался сосредоточиться на нем.

Люди племени Длинноволоски верили в то, что бог сначала создал воду, и поначалу они жили на воде. Суши в те стародавние времена вовсе не существовало.

В те века люди были бессмертны. Когда человеку надоедало жить, он просил богов забрать его к себе, и, если те понимали, что путешествие человека закончено, его забирали. А если видели, что человек не доделал какие-то дела, велели доделать.

— Люди относились к смерти как к окончанию земного путешествия и началу нового, — объяснила Длинноволоска. — Нынче многие разучились так к ней относиться.

Потом богам стало скучно, и они создали землю, чтобы на ней жили животные и росли красивые цветы и деревья. Для разнообразия жизни, так сказать.

Но люди очень быстро поняли, что на земле жить проще, и перебрались на сушу. Боги обиделись и отняли у них бессмертие.

От прежней жизни осталась только молитва на воде. И каждый раз люди молят богов простить их, вернуть вечную жизнь. Но тщетно. Если боги обижаются, они не прощают.

Когда человек этого племени умирал, его хоронили не в земле, а в воде. Считалось, что дорога в Вырий идет сквозь воду.

У племени есть жрец. Жрец — тот, кто умеет слышать голоса богов, и потому только он имеет право утопить умершего, то есть отправить его к богам.

— Это довольно сложный обряд, — сказала Длинноволоска. — Даже особое искусство — проводить человека в вечность.

Антошин старался слушать внимательно, но ловил себя на том, что она начинает его раздражать. Длинноволоска отрывала его от дела, от главного на сегодняшний день дела его жизни!

Нет, конечно, если бы они встретились в его времени, — тогда другое дело. Тогда полковник Антошин Николай Васильевич нашел бы способ утешить красивую женщину. Он умел это делать.

Но здесь, в прошлом, лишнего времени у него не было.

Наконец Длинноволоска перешла к делу.

Умение слышать богов и передавать им просьбы племени передавалось по наследству. Длинноволоска была дочерью жреца и многому научилась у своего отца.

Она с гордостью сообщила:

— Меня даже называют ведьмой!

И все шло хорошо до той поры, пока однажды Длинноволоска не увидела Седого.

Нет, конечно, она видела его и раньше, но не замечала. А тут вдруг заметила.

Длинноволоска посмотрела на небо и спросила Антошина, не глядя на него:

— Ты знаешь, что такое любовь?

Антошин вздохнул.

Длинноволоска улыбнулась:

— Хороший ответ. Я так и думала, что ты знаешь об этом. И значит, тебе известно: когда любишь, хочешь поделиться с любимым всем, что знаешь. Ведь правда?

Антошин снова вздохнул.

Длинноволоска полюбила Седого. И казалось, что Седой тоже ее полюбил. Они справили красивую свадьбу и начали жить вместе.

Дочь жреца многому научила своего мужа. Дала ему знания, которые может дать только она.

Но когда мужчина почувствовал себя жрецом, он, вместо того чтобы поблагодарить любимую женщину, начал бороться с ней за власть.

Седой решил сам стать жрецом.

Как понял полковник, Длинноволоска очень любила своего мужа. И была готова уступить ему. Но, во-первых, это значило бы предать память отца. А во-вторых, женщина была убеждена, что Седой на самом деле не умеет говорить с богами — он не слышит голоса богов и, значит, обманывает людей.

В глазах Длинноволоски появились слезы. Едва сдерживая рыдания, она заговорила тихо, почти шепотом:

— Представляешь, Инородец, он обманывает всех. Я долго не могла в это поверить, но это так. Знаешь, я очень его любила. Я даже не знала, что мужчина может загораживать собой весь мир. Весь мир становится незначим по сравнению с ним, понимаешь? И этот мужчина предал меня. И моего отца предал. И всех…

Антошин все-таки решился задать вопрос:

— А зачем твой муж все это делает?

Длинноволоска пожала плечами:

— Я часто думала над этим. Не могу понять. Возможно, ему нравится, что жрец особенно почитаем. Ему несут подарки, говорят хорошие слова. Неужели человек за подарки может предать богов и любовь? Как ты думаешь?

Полковник ответил, не раздумывая ни секунды:

— Может.

Женщина разрыдалась.

«Еще не хватало мне участвовать в семейных разборках! — Антошин изо всех сил старался, чтобы раздражение не выплеснулось наружу. — Вот дорога. Она ждет. В конце дороги — цель. Почему, ну почему я должен отвлекаться?»

Тут вернулся Малко.

Длинноволоска быстро вытерла слезы. Мальчишка ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

Малко рассказал, что Кривош долго отказывался брать меч, но все-таки взял, только очень просил сказать Найдёну, что меч ему подарили.

Антошин перевел парню рассказ Длинноволоски. И финал ее истории они слушали вдвоем: полковник работал переводчиком.

После драки Седой сумел повернуть дело так, что выходило, будто это Длинноволоска специально привела чужаков, чтобы навредить племени. К тому же она потеряла свой меч — знак жреца, и это значит, что боги отвернулись от нее.

— Муж сказал: «Мы должны изгнать эту женщину!» — Голос Длинноволоски задрожал. — И люди согласились.

— Милые люди твои соплеменники, — буркнул Антошин.

Ведь сколько раз убеждался полковник: здесь лучше лишний раз промолчать, чем лишний раз высказаться. Так нет же! Опять полез со своими оценками!

Длинноволоска сразу будто нахохлилась, произнесла абсолютно серьезно:

— Мои соплеменники прекрасны и добры. Просто они не умеют спорить. Если ребенка не научить ловить рыбу, он никогда не сможет это делать. Правильно? Вот и моих соплеменников не научили спорить. В чем же их вина?

Антошин хотел возразить: если люди предают свою жрицу, сами и виноваты. Но вовремя спохватился и решил не затевать спор, который, очевидно, ни к чему хорошему не приведет.

Вместо этого полковник спросил:

— А чем же мы можем помочь тебе?

Ответил ему неожиданно Малко:

— Мы должны прийти к этим людям и доказать, что седой человек — обманщик, а эта женщина — настоящая жрица. Вот и всё.

Длинноволоска благодарно улыбнулась.

«Значит, опять придется ввязываться в какую-нибудь дурацкую историю… — вздохнул Антошин. Но вслух, разумеется, ничего не сказал. — Наверняка придется придумывать какой-нибудь чудесный фокус, который докажет этим «милым» людям, кто тут настоящий жрец. Ну почему надо тратить время как раз в тот момент, когда путь к молодильным яблокам открыт и кажется, что они уже совсем близко? Но не пойти, конечно, нельзя. Мы должны, просто обязаны прийти на помощь Длинноволоске. Это понятно».

Малко внимательно посмотрел на полковника и, словно угадав его сомнения, сказал:

— То, что я сейчас скажу, не переводи ей. Я понимаю: нас ждет дорога. Но если боги дарят нам возможность помочь этой женщине, мы же не можем обмануть богов?

С этим выводом спорить было невозможно.

Тем более что и Вук как будто успокоился и, вполне довольный, сидел на плече у Малко.

Антошин посмотрел на ворона: «Ну что, дружище, поможешь нам?»

Полковнику показалось, что Вук ему подмигнул, хотя во́роны никогда не подмигивают — это даже детям известно.

— Седой человек обманул своих богов, — продолжил Малко. — А отец говорил: «Если человека ведет вера — пусть даже та, которую мы не понимаем, — победить его очень трудно. Если человек обманывает своих богов — пусть даже тех, в которых мы не верим, — он уже проиграл». Мы победим его быстро.

Длинноволоска встревоженно спросила:

— О чем говорит этот мальчик? Он отговаривает тебя помогать мне?

— Этот мальчик говорит, что если человек обманывает своих богов, он уже проиграл. Мы поможем тебе. Мы постараемся тебе помочь.

Антошин печально посмотрел на широкую дорогу.

Мысли побежали по ней, помчались к молодильным яблокам, к тайне бессмертия… Но их настигли другие размышления, про то, как побыстрее доказать Седому его неправоту. Да еще сделать это так, чтобы не слишком рисковать жизнью Длинноволоски, Малко да и своей тоже.

Необходимость помочь, конечно, победила.

Антошин смотрел на широкую, так манящую дорогу и думал о том, о чем ему думать совершенно не хотелось.

9

То ли подействовали слова Малко, что Седого победить будет просто, то ли слишком велико было желание закончить эту историю как можно скорей, то ли просто вдохновение не посещало Антошина, а может, по какой-то иной, неясной причине, но план, который придумал полковник, был предельно нелепый и даже идиотский.

Опыт подсказывал Антошину: чтобы план осуществился, он должен быть либо безукоризненно продуман, либо, наоборот, доведен до абсолютного абсурда. Здесь, очевидно, был второй вариант.

На этот раз шли меньше часа. Оказалось, что какими-то тайными тропами можно добраться к племени Длинноволоски довольно быстро.

Лес оборвался неожиданно.

— Твой муж в каком доме живет? — спросил Антошин.

— В нашем, — исчерпывающе ответила Длинноволоска, а потом указала на большую избу, которая возвышалась в центре деревни. — Вон в том.

Надо было бы, конечно, дождаться темноты. Во мраке ночном все эффектней получилось бы. Вук бы покаркал всласть, факелы бы зажгли… Для того чтобы человека напугать, тем более глупостью, темнота — время наиболее подходящее.

Всё так. Однако, когда молодильные яблоки, казалось, уже почти в руках, не хотелось терять целый день на ожидание.

Нет, все должно получиться и при свете дня. Только бы Вук не подвел…

— Не подведешь? — спросил Антошин птицу, сидящую у него на плече. — У тебя задача одна: все время быть рядом со мной. Ну и покаркай еще для устрашения. Понял?

Вук даже не стал никак реагировать на такой глупый вопрос, как бы намекая: объяснял уже раз, чего повторять?

Антошин не сказал — скорее приказал Длинноволоске:

— Стой во дворе! Ничему не удивляйся! Ни с чем не спорь! Я знаю, как сделать так, чтобы ты осталась жрицей, а племя твое жило в безопасности.

Та испуганно посмотрела на полковника:

— Я думала просто с ним поговорить… Просто…

— Боюсь, тут такая история, что одними разговорами не поможешь.

Выражение лица Длинноволоски мгновенно изменилось. Она смотрела строго и властно. Словно в обычной женщине вдруг проснулась жрица.

— Только обещай мне, Инородец, что с мужем моим ничего не случится дурного. Обещай мне!

Вместо ответа Антошин взял у Длинноволоски «глазастый» меч и произнес, улыбаясь:

— Скоро он вернется к тебе, хозяйка.

Окошки в доме были маленькие. Поэтому первоначальный план — появиться неожиданно через окно — сразу отбросили. Ну что ж, тогда придется иначе таинственность нагнетать.

Антошин заглянул в окошко. Седой спал на широкой скамье. Никого больше полковник не увидел. Если Седой в доме один — это хорошо.

Изба была большая, добротная. Седой спал в дальней, теплой ее части.

Антошин и Малко открыли массивную дверь. И тут же, как договаривались, заорали что есть мочи. Вук тоже закаркал за компанию и еще крыльями начал хлопать, видимо для пущего устрашения.

Седой вскочил и начал ошалело оглядываться.

И тут в него полетел меч. Тот самый, «глазастый». Меч летел прямо в Седого — уклониться от него было невозможно.

Но чуть-чуть не долетев до человека, лезвие вонзилось в пол — Малко ловко умел метать.

«Глаз» меча шатался из стороны в сторону, словно хотел получше разглядеть знакомую избу.

Антошин и Малко стояли на пороге, важно сложив руки на груди.

— Вы?! — с ужасом спросил Седой.

— Мы, — торжественно провозгласил Антошин, изо всех сил стараясь не рассмеяться. — Мы. — Он сделал паузу и добавил торжественно: — Посланники богов!

Когда полковник рассказывал Малко о плане, парень категорически возражал против того, чтобы Антошин произносил эти слова, предлагая заменить их словами попроще: «мы — страшные люди» или «мы всё видим», в общем, какой-то детской чепухой.

Но деться Малко было некуда. Парень продолжал стоять, торжественно сложа руки на груди, и лишь недовольно стрельнул глазами в сторону полковника.

— Ты предал бога! — взревел полковник.

— Я?.. — Седой привстал и тут же снова рухнул. — Нет… Вас обманули… Я…

Полковник уже вошел в роль:

— Молчи! Ты выгнал из племени свою любовь, настоящую жрицу! Тебе нет прощения!

Антошин поднял меч — подарок Длинноволоски.

Седой вжался в скамью, прошептал:

— Пощадите!

— Нет тебе спасения!

Антошин прошелся по избе с видом победителя.

Седой с ужасом смотрел на него.

«Быстро же ты сломался! — усмехнулся про себя Антошин. — Даже неинтересно. Но вообще все закономерно: людей, которые ведут себя нечестно, всегда очень легко испугать. Родителей Малко не испугали даже обры, а этот…»

— Бог, пославший меня, милосерден, — изрек Антошин, сам удивляясь собственным словам. — Он оставляет тебе жизнь. Сейчас сюда войдет жена твоя, и ты поклянешься служить ей, выполнять любую ее просьбу. Знай, что боги всегда видят тебя. Но этого мало. Вот ворон. Это ворон-волк. Он тоже посланник. Если ты нарушишь клятву, птицы мгновенно донесут ворону о твой измене, и главный бог покарает тебя в тот же миг!

Антошин хлопнул в ладоши, Вук взлетел с плеча и совершил по избе устрашающий полет, сопровождающийся карканьем и хлопаньем крыльев.

Антошин взглянул на Седого. Казалось, тот хочет слиться со скамейкой, уйти в нее.

Все шло очень хорошо.

Полковник был уверен: они все сделали правильно и его план сработал. Спасибо Вуку, без него бы, конечно, ничего не получилось.

Но Антошин ошибся. Седой не верил ни в каких богов. И в божьих посланников не верил. И гневом богов его нельзя было испугать. На самом деле Седой боялся только одного — не получить власти жреца.

И вовсе не от страха он так силился вжаться в скамейку.

Со скамьи свисала простыня, поэтому ни Антошин, ни Малко не могли видеть, что под скамьей делает Седой. А он искал кочергу. Нашел. И теперь выжидал, когда ее можно будет кинуть…

Неожиданно над головой Антошина пролетел какой-то предмет и ударился в стену за спиной.

Лишь на мгновение по инерции отвернулся Антошин, но этого оказалось достаточно, чтобы Седой успел вскочить, схватить со стола нож и приставить его к горлу Малко.

— Отойди назад, если не хочешь, чтобы я прирезал твоего мальчишку. — Седой усмехнулся: — Тоже мне, божьи посланники!

Антошин сделал пару шагов назад.

— Меч выброси! — прошипел Седой.

Антошин подчинился.

Малко косил глазами на нож, приставленный к его горлу, совершенно не понимая, что ему теперь делать.

И тут кто-то кинул в окно камень.

Седой, Антошин, Малко следили за его полетом. Казалось, камень летит как-то неестественно медленно, словно в замедленной съемке в кино, которое изобретут через много веков.

Камень попал точно в голову Седому. Тот ослабил хватку — Малко вырвался.

Кто же этот меткий метатель камней? Неужели Длинноволоска?

Размышлять об этом времени не было.

Одним ударом Антошин уложил Седого на пол. Но Седой тут же вскочил. Еще удар — и он снова рухнул.

Нет, в рукопашном бою против полковника ему не устоять. Да и Вук тоже старался: летал над Седым, каркал угрожающе и все норовил клювом ударить.

Но Седой не собирался сдаваться. Он молнией бросился к кочерге, схватил ее, двинулся на полковника.

Малко попытался встать на защиту, но Антошин крикнул:

— Не надо, я сам!

Седой не знал приемов борьбы. Он надеялся только на свою силу.

А полковник Антошин Николай Васильевич был обучен. И обучен неплохо.

Кочерга со стуком упала на пол. Полковник сзади обхватил шею Седого и со всего маху ударил того головой о стену.

Брызнула кровь. Седой упал.

В избу вбежала Длинноволоска. Она кинулась к Седому, прикрывая его своим телом, закричала на Антошина:

— Ты же обещал! Не смей его бить! Не смей!

Антошин хотел было ответить, но лишь рукой махнул.

Длинноволоска нежно гладила Седого, дула на его раны, приговаривала:

— Сейчас мы подорожник приложим… сейчас… Тебе больно, да? Больно? Сейчас подорожник… Сейчас я…

Полковник тронул Малко за руку:

— Пойдем, они без нас разберутся.

«Сколько раз говорил себе: не вмешивайся в семейные разборки, — корил себя Антошин. — Хоть в своем времени, хоть в любом другом, не вмешивайся, если не хочешь выглядеть идиотом».

Во дворе они увидели Кривоша.

Малко спросил:

— Это ты камень бросил?

Кривош кивнул.

— Молодец, спасибо тебе. — Малко пожал парню руку.

Кривош заулыбался и затараторил:

— Я пришел тебя еще раз поблагодарить, а тут вижу: вас незнакомая женщина куда-то ведет. Я подумал: как же это вы уйдете не попрощавшись? Да и к тому ж неизвестно, далеко ли она вас увести хочет. Ну и пошел за вами на всякий случай. Шли да шли. Пришли. Я в окошко стал глядеть, чего вы делаете. Не понял, конечно, ничего, покуда он Малко не схватил. Тут я догадался, что Малко надо спасать. Ну и вот. Пойдем, что ли, к нам? А то Найдён с Дашей беспокоятся, куда вы подевались.

— А ты дорогу-то домой отыщешь? — с сомнением спросил Антошин.

Кривош смотрел гордо.

— Конечно! Я ж зарубки делал мечом, который вы подарили. По ним легко дорогу отыщем.

Возвращались молча.

За все время пути Малко задал Антошину один-единственный вопрос:

— Ну и что ты думаешь, как у них теперь все будет?

— Не знаю, — честно ответил Антошин. — Когда любовь, Малко, тогда ничего не понятно. Когда любовь, тогда всяко может быть: и радость, и юдоль.

Малко и Кривош понимающе кивнули.

Прощание было долгим.

Полковника и Малко ни за что не хотели отпускать без пиршества.

Пришлось попировать немного. Правда, меда больше не пили. Но никто и не настаивал, понимая, что людям в дорогу надо. Мед на свадьбе — друг, а в дороге врагом становится.

Потом их стали собирать в путь. Насобирали два мешка.

Потом Найдён подарил им одолень-траву на добрый путь, а девушки запели знакомую Антошину песню:

Одолень-трава!

Одолей ты злых людей, злых людей,

Лихо бы на нас не думали, не думали,

Скверного не мыслили, не мыслили…

Отгони ты чародея-ябедника, отгони,

Одолень-трава!..

Девушки пели красиво и таинственно. Непонятно было, то ли просто поют, то ли заклинают на дорогу, то ли напутствуют.

И тут Антошин увидел Длинноволоску.

Она стояла в стороне ото всех и взглядом звала его.

Полковник, оставив поющих девушек, подошел к Длинноволоске.

Женщина улыбнулась виновато, взяла Антошина за руку.

— Прости. Не стерпела, когда ты его бил. Люблю его, ничего поделать не могу. В твоей стране так бывает?

Антошин вздохнул.

Длинноволоска рассмеялась:

— Хорошо ответил! Ну прощай! Счастливый путь тебе! У нас как говорят? Пусть дожди смывают грязь с твоего пути, но не размывают дороги. Пусть реки дадут тебе воды — жажду утолить, но не мешают идти. Пусть озера дадут тебе привал, но не пересекут путь твой.

Это «водное» пожелание понравилось полковнику, он даже пожалел, что не запомнит его.

— А как же вы теперь с ним? — спросил Антошин. — С твоим нервным мужем?

— Мы решили вместе жрецами быть. Так, конечно, не принято, но он уж больно хочет. — Длинноволоска смущенно потупилась. — А я не могу ему отказать..

«Обманет он тебя», — едва не вырвалось у Антошина, но он сдержался.

И почему любовь отнимает у женщин разум? Вот уж на самом деле: радость и юдоль вместе!

— Идете далеко ли? — спросила Длинноволоска.

Скрывать смысла не имело.

— Избушку на куриножке ищем, — ответил Антошин.

— Тут недалеко… — вздохнула Длинноволоска и показала на узкую тропинку, уходящую куда-то в лес.

Но ведь вчера полковник точно знал, что надо идти по другой дороге, по широкой. Вон по той, которая от дома Живко петляет.

— Ты путаешь, — произнес Антошин неуверенно. — Я другую дорогу видел… То есть чувствовал… Ну то есть нам показывали.

— Кто это вам показывал? — вскинула брови Длинноволоска. — Что я, не знаю, где куриножка находится? Куриножка — три дороги. Избушка там еще стоит. И бабка в ней живет — противная, но умная. Ведьма. Страшная и могущественная. Говорят, ее другие ведьмы даже побаиваются.

Малко и полковник стали расспрашивать у людей, где найти избушку на куриножке.

Все показали на узкую тропинку.

Стало ясно, что Длинноволоска не обманывает.

Почему так получилось? Кто ж разберет?

Может, Антошин, выпив меду изрядно, не то почувствовал. А может, чтобы дорогу отыскать верную, надо было непременно попытаться Длинноволоске помочь, чтобы самим увидеть то, о чем Живко на свадьбе говорил: радость и юдоль вместе — это любовь.

Наверное, надо было самим убедиться, как любовь людям счастье приносит и как она их несчастными делает.

Но сколько ни думал Антошин, так и не смог до конца понять, зачем дорога подарила им это приключение с Длинноволоской. А может быть, ни за чем — не с какой-то там конкретной целью, а просто для новых впечатлений от жизни?

Впрочем, какая разница? Главное, теперь абсолютно ясно, куда путь держать. Тем более все в один голос твердили: до куриножки, мол, идти совсем недалече.

Правда, бабку, которая в избушке живет, советовали опасаться, предупреждали, как и Длинноволоска, — умная, конечно, но подловатая. И что у нее на уме, никто не знает. Ведьма, одно слово. И не просто так себе ведьма, а какая-то прямо совсем неприятная и страшная.

Когда стало ясно, что Малко и Антошин уходят, все заплакали.

— Чего это они? — растерялся полковник.

— Люди не любят расставаться, понимают: только дорога знает, куда она приведет человека, — объяснил Малко. — Дорога сильнее нас, и потому страшно, когда человек ей отдается. Только дорога ведает, счастье путник найдет или попадет в Вырий. Только дорога и боги. Ну и солнце еще. Оно на дороге светит, чтобы свет был.

Антошин почувствовал на плече чью-то руку.

Длинноволоска.

— Дай поцелую тебя на прощание. — И, не дожидаясь ответа, она поцеловала его жарко в губы.

Потом отошла. Посмотрела внимательно, словно оценивая.

— Понравился ты мне очень, — тихо сказала Длинноволоска. — Если бы я своего лгуна не любила, с тобой бы пошла. Точно.

И тут Антошин вспомнил, как говорил ему Голос: «Если ты правильно выбираешь людей и умеешь слушать дорогу, ты непобедим!»

А ведь это полковник тогда, у озера, выбрал Длинноволоску. Видимо, правильно выбрал.

Антошин и Малко вышли на дорогу.

«Что же она нам принесет на этот раз?» — спросил сам себя полковник.

И почувствовал, как отвратительный, сковывающий разум страх переполняет его.

«Нет, я больше не буду верить своим предчувствиям! — приказал себе Антошин. — Всё! В этом мире они не работают!»

Но ноги, черт возьми, все равно стали ватными, хотя никаких опасностей поблизости видно не было.

Часть шестая

1

К развилке-куриножке вышли довольно быстро. Здесь, действительно, стояла небольшая, явно старая, но еще довольно крепкая изба.

Малко пристально оглядел домик и произнес со значением:

— И избушка есть. И куриножка есть. Значит, наверное, Баба Яга здесь и живет.

Когда-то давно Антошин вместе с сыном смотрел киносказку, в которой мерзкая смешная старуха летала в ступе. Технология 10D позволяла щелкнуть Ягу по носу и даже попробовать вырвать у нее из рук помело. Баба Яга была хоть и страшная, но все равно смешная и, главное, абсолютно нереальная.

А тут…

«Как поверить в то, что Баба Яга не сказочный персонаж, а существо, которое жило на самом деле? — не мог успокоиться Антошин. — И ведь от нее зависит успех нашего дела!»

Однако что тут думать да гадать? За время путешествия можно было привыкнуть и не к такому. Надо просто пойти и в который уже раз убедиться в существовании невозможного.

— Всё, пошли, — нетерпеливо сказал Антошин. — Итак очень много времени с Длинноволоской потеряли.

— К Бабе Яге идем, к ведьме, которую даже другие ведьмы боятся. Как же это — идти просто так? Тут подготовиться надо, — назидательно произнес Малко и, ничего не объясняя, снова повернул в лес.

Полковнику ничего не оставалось, как пойти следом за ним.

Малко двигался по лесу низко наклонив голову, будто грибы выглядывал.

Грибов и правда росло в изобилии, но мальчишка их не трогал. Искал, видимо, что-то другое.

Наконец, увидев то, что хотел, Малко как подкошенный рухнул на землю и радостно закричал:

— Плакун-трава!

Трава как трава. Ничего особенного.

Заметив, что Антошин не радуется вместе с ним, мальчишка объяснил:

— Плакун-трава смиряет всякую нечисть. С Бабой Ягой мечом ведь не будешь воевать, правильно?

Вообще-то в планы Антошина вовсе не входила борьба с таинственной ведьмой. Наоборот, он надеялся на ее помощь. Но, наученный горьким опытом, полковник решил не спорить и в ритуал не вмешиваться.

Малко руками выкапывал траву и шептал при этом неясные слова.

Антошин не выдержал и все-таки дал совет:

— Меч же есть, им удобнее рыть.

Это безобидное, казалось бы, замечание вызвало невероятную реакцию: Малко вскочил и начал молча ходить туда-сюда, явно усмиряя гнев.

Однако унять его до конца не удалось.

Парень остановился напротив ошалевшего полковника. Говорил нервно и даже как будто обиженно:

— Вот я не понимаю, Инородец, где ты живешь? Как ты живешь в своей заоблачной стране? Как вы все там живете, я не понимаю! Ты разве не знаешь, что плакун-траву только руками можно выкапывать? Какой толк плакун-траву мечом вырывать? Никакого толка вообще! — Излив гнев, Малко немного успокоился. — Впрочем, ладно, тебя пожалеть надо, как и всех, кто там живет, в вашей стране… Хорошо. Я сам выкопаю как положено, а ты пока веревочки доставай.

Антошин, конечно, хотел спросить, что за веревочки такие, но желания снова попасть впросак не было.

В мешках, которые собрали в деревне, было едва ли не все, что нужно человеку для путешествия. В том числе разные веревочки: большие, маленькие, средние…

Антошин подумал: наверное, с помощью этой волшебной травы они доведут Бабу Ягу до бесчувствия (как уже было с обрами), потом свяжут. А потом…

Дальше фантазия почему-то отказывалась работать.

Малко, не жалея пальцев, рыл землю, шепча себе что-то под нос. Спрашивать его, какого размера нужны веревки, смысла не имело.

Антошин достал те, что ближе лежали, подошел к парню, прислушался.

— «Плакун! Плакун! Плакал ты много и долго, — шептал Малко, — а выплакал мало. Не катись твои слезы по чистому полю, не разносись твой вой по синему морю, будь ты страшен бесам и полубесам, старым ведьмам… А как не дадут тебе покорища, утопи их в слезах, да не убегут они от тебя. Будь мое слово при тебе крепко и твердо век веком».

Осторожно, словно величайшую драгоценность, вынул Малко из земли корень травы, потом, трижды плюнув через правое плечо, сорвал цветок. И только после этого поднял глаза на полковника.

Взгляд Малко говорил о том, что Антошин снова сделал что-то неправильно. Взгляд был настолько выразителен, что полковник стыдливо спрятал веревки за спиной.

Мальчик усмехнулся:

— Ты собираешься корень и цвет вешать на шею на такой веревке, на которой и самому повеситься можно?

— Сразу бы сказал, зачем веревка, я бы тогда выбрал подходящую, — недовольно пробурчал Антошин.

— Прости, Инородец, но тебе неизвестно даже то, что у нас знают малые дети.

Антошин вернулся к мешку, долго рылся в нем и наконец отыскал подходящую веревочку. Разорвал ее на две части.

Малко ловко повесил сначала полковнику, а потом себе на шею цветок и корень. Посмотрел внимательно на спутника, будто подчеркивая серьезность происходящего.

И только после этого они наконец направились к избушке на куриножке.

Однако, сделав пару шагов, полковник остановился и начал беспокойно озираться. Он почувствовал на себе чужой взгляд. Кто-то явно за ними следил.

Но сколько ни смотрел он по сторонам, сколько ни всматривался в деревья и кусты — никого не увидел.

Малко оценил его нервозность по-своему.

— Волнуешься? — спросил он и сам себе ответил: — Конечно, Бабу Ягу все боятся. Перед встречей с ней как не волноваться?

До рези в глазах Антошин вглядывался в листву.

Нет вроде никого.

Может, нервы подводят? Хотя кого бояться-то? Бабу? Да будь она хоть трижды Яга!

Успокаивало и то, что Малко, похоже, ничего подозрительного не замечал.

— А она что, на самом деле такая страшная, эта ваша Баба Яга? — спросил полковник, вызвав тем самым очередной удивленный взгляд Малко.

Но на этот раз парень решил никаких обидных для полковника выводов не делать, объяснить попросту:

— Их вообще три сестры — три Бабы Яги…

«Три сестры… Что это такое? — мучительно вспоминал полковник. — Очень знакомое сочетание, где-то я его слышал. Или читал. Чехов вроде… Пьеса какая-то. Не помню. Бред! Мало того, что Баба Яга существует на самом деле, так их еще три, как чеховских героинь…»

Малко продолжил:

— Первая сестра — Яга-похитительница. Она страшна, она людей похищает, детей особенно, и ест их потом. Вторая сестра — Яга-воительница. Эта воюет все время с людьми, ее победить только богатырь может, да и то если очень-очень постарается. И все-таки она честней, чем похитительница, воин потому что. Воина всегда легче одолеть, чем подлую похитительницу, правда? Ну а вот третья сестра самая хорошая: Яга-дарительница. Я надеюсь, что нас в избе именно она и ждет.

— А дарительница чем славна?

— Она, конечно, устроит нам испытание какое-нибудь, но, если мы его выдержим, подарит то, что нам нужно… Хорошо бы, конечно, чтобы она нам сразу молодильные яблоки отдала, но коли не даст, так хоть путь укажет, где искать.

Во время своего путешествия Антошин привык, что случайности, которые здесь встречаются, все больше какие-то несчастливые. И потому спросил, чтобы быть уже ко всему готовым:

— А если две другие сестры нас встретят? Или если они, например, все вместе соберутся на какой-нибудь свой ведьминский семейный праздник — тогда что? Что-то не хочется мне становиться праздничным ведьминским ужином.

Малко был молод и, несмотря на все пережитые страдания, верил, что случайности в основном бывают хорошие и добрые. Поэтому вопрос Антошина явно привел его в замешательство.

Парень остановился, подумал немного и лишь потом заметил:

— Вряд ли такое случится. Ведьмы — они ж всё ведают, правда? А это они нас сюда направили, так? Зачем бы им нас на смерть посылать?

— Из вредности, — предположил Антошин.

— Ведьмы не люди, — назидательно изрек Малко. — Они из вредности ничего не делают… Но на всякий случай не помешает около дома загово́р произнести.

И снова показалось Антоши ну, что хрустнула ветка где-то сбоку, совсем поблизости. И опять он внимательно поглядел по сторонам. И никого не увидел.

У самой избушки Малко остановился, залез в мешок, достал соль, сказал:

— Повторяй сейчас всё за мной! «Отговорюсь я от колдуна…»

— «Отговорюсь я от колдуна…» — вздохнув, произнес Антошин. Но произнес, видимо, слишком громко.

Малко гневно посмотрел на него:

— Чего орешь-то? Чужой кто заклинание услышит — испортить может. Ты тихо говори. Шепотом, как я… — И Малко заговорил еле слышно: — «Отговорюсь я от колдуна, от колдуньи, от двоежонов, от троежонова, от двоезубова, от троезубова, от всякого от злого находа человека. Может ли злой, лихой человек, колдун, колдуница стрелу Громову огненную испортить, изурочить? Не может! Не может! Не может! — При этих словах Малко трижды кинул щепотки соли на избу. — Брал бы злой, лихой человек, колдун, колдуница своими белыми руками свой булатный нож, резал бы он свое белое тело своими белыми руками, грыз бы он свое белое тело своими белыми зубами. Уста мои — замо́к, замо́к — язык. Уста мои — замок, замок — язык. Уста мои — замок, замок — язык».

Разумеется, Антошин в чудодейственную силу заклинаний не верил, но все равно шепотом повторял эти слова. Не обижать же мальчишку!

Однако, странное дело, произнеся эти непонятные слова, Антошин почувствовал, что ему как будто становится легче. Даже уверенность появилась. Робкая, конечно, но появилась.

Ему почудилось даже, будто Голос говорит:

— Иди вперед и ничего не бойся! Все будет хорошо!

Хотя никакого Голоса слышно не было.

Странное дело…

«Наверное, заклинания просто помогают человеку настроиться правильно», — решил Антошин.

И эта мысль еще больше успокоила его.

Поднялись на крыльцо избушки.

Ступеньки старые, рассохшиеся. Как только Малко и Антошин ступили на них, заскрипели устало и недовольно.

Перила крыльца были так отполированы частыми прикосновениями, словно их покрыли не изобретенным еще лаком.

Малко постучал.

Антошин снова почувствовал на спине чей-то взгляд.

Резко повернулся и увидел, как кто-то рухнул в высокую траву.

Надо бы посмотреть — кто. Но не успеть.

Из избушки уже раздался старческий голос:

— Да заходите уж, заходите. Заждалась вас совсем.

2

Стан не обманул, когда предупреждал, что Баба Яга — дряхлая старуха.

Ничего таинственного или сказочного в ее облике не было. Лицо старое, морщинистое. Острый нос. Маленькие хитрые недобрые глаза. Узкая щелка беззубого рта.

Что-то в этой старухе показалось Антошину странным, и он быстро понял, что именно: на изъеденном морщинами лице не было ни родинок, ни старческих пятен.

Полковник вспомнил: кто-то говорил ему, что у духов нет родинок. Боровой вроде. Или не Боровой. Да не важно.

Так она что — дух, что ли? Что-то совсем не похоже. Совершенно реальная старуха, вполне себе земная.

«Наверное, я просто схожу здесь с ума ото всей этой, может, по-своему и логичной, но такой малопонятной жизни», — с каким-то даже облегчением решил полковник.

— Это точно дарительница, — прошептал Малко. — Сразу видно.

Вообще-то пожилые люди туговаты на ухо. Но эта бабка-ведьма слышала хорошо.

— Дарительница, дарительница, не волнуйтесь, — беззубо улыбнулась она. — Небось сестер моих испугались? Так они в другом месте живут. А куриножку я сторожу. Так уж повелось. Три дороги от дома ведут. Одна из них — к молодильным яблокам. Их, что ли, ищете?

Антошин не успел ответить. В избу влетел любопытный Вук и мягко спланировал полковнику на плечо.

Старуха испуганно вскочила, замахала руками на ворона, закричала:

— Кыш! Кыш!

Антошин заметил: одна нога у Яги то ли деревянная, то ли костяная, отчего старуха довольно сильно хромает.

— Кыш! — не унималась бабка. — Пошел вон! Вон пошел, я тебе сказала!

Вук спокойно сел на самую верхнюю полку и отвернулся, всем своим видом показывая, что этот грубый окрик не может иметь к нему никакого отношения.

Тогда старуха обратилась к Антошину, рассудив, видимо, что в этой паре кто старше, тот и главней:

— Пусть улетит отсюдова, иначе не стану я с вами разговаривать. Человеческая душа в птичьем обличии… Не люблю я этого. Пусть улетит.

Антошин хлопнул в ладоши. Вук повернулся к нему. Полковник ничего говорить не стал, просто посмотрел выразительно.

Вук покружил еще по избе и вылетел в дверь.

Старуха улыбнулась:

— Так-то оно лучше.

После чего забрала у Малко и Антошина мешки, сказав при этом:

— Что с подарками пришли — спасибо. Это правильно.

Полковник хотел было возмутиться столь откровенному грабежу, но Малко показал ему глазами: мол, успокойся.

И Антошин в очередной раз подчинился мальчишке.

Старуха начала рыться в мешке и, найдя что-нибудь особенно ей нужное или приятное, довольно кряхтела.

Вынув одолень-траву, протянула Антошину со словами:

— Вам нужней.

Потом подошла к печке, достала оттуда чугунок.

— Пообедаем? За едой и сговориться легче.

Антошин никогда не возражал против того, чтобы перекусить. В случае необходимости он мог не есть целыми днями, но когда ему предлагали еду, не отказывался. Тем более привык уже, что здесь, куда ни войди, всюду кормят.

Полковник кивнул согласно.

Малко тоже поклонился благодарно, но произнес:

— Благодарствуем, бабушка! Сытые мы.

Старуха подошла к Малко, погладила его по голове:

— Вот умный мальчик какой! Молоденький, а умный. Знает, что у Бабы Яги обедать не след. — Она потрогала оберег, висящий на шее Малко. — И оберег какой хороший сделал. И заклинание прочел правильное. — Она улыбнулась улыбкой, которую, наверное, сама считала доброй. — Так и быть, не буду я вам испытания устраивать. Хватить с вас испытаний. Тем более что вы их ждете. А в испытании что главное? Неожиданность! — Она хихикнула противным старческим смехом. — Только на один вопрос ответьте: почто вам молодильные яблоки сдались? Не ради испытания спрашиваю, а просто так интересуюсь. Любопытствую.

«Какой хороший вопрос! — подумал Антошин. — Только что я могу ответить? Что меня интересует тайна бессмертия? Что я привык выполнять приказы, даже если смысла в этом особенного не вижу? Что, узнав тайну, я надеюсь попасть домой? Что, пока я не узнаю тайну бессмертия, я не успокоюсь?»

Малко тоже молчал, рассудив, видимо, что не надо Бабе Яге про лишнее знать.

Старуха растолковала их молчание по-своему, расхохоталась:

— Вот люди, а? Идут напролом, руки-ноги ломают, друзей теряют, про любовь забывают. Прутся, в общем. А спроси их — куда, зачем? — так они и позабыли. Смешные…

Яга замолчала, задумалась. Казалось, она всерьез тоскует о непутевой людской доле.

Молчание решился нарушить Малко:

— Бабушка, может, вы поколдуете?.. Как нам и чего… Куда идти-то?

Старуха снова рассмеялась:

— Чего мне колдовать-то? Я и так все знаю. И про то, что было с вами, и про то, что будет. Тоже мне — задача… Ты вот, — она показала на полковника, — издалека идешь. Из такого далека, куда не всяк доберется.

Старуха внимательно рассматривала Антошина. Взгляд у нее был злой и очень умный. Полковник Николай Васильевич Антошин терпеть не мог, когда на него так смотрели.

Помолчав, старуха продолжила:

— Не один ты, Инородец. Вижу, не один ты по дороге идешь. Все время — не один. И в трудный миг придет к тебе товарищ откуда не ждешь.

То, что он не один, это понятно. Они все время с Малко идут, мальчишка и вправду стал его настоящим товарищем. Такого друга у полковника, пожалуй, и не было никогда.

Но вот что за товарищ придет в трудную минуту? Все тот же Малко? А может, Боровой? А может, ворон Вук с душой Стана? Или Кривош, Найдён или Даша? А может, Длинноволоска?

Вспомнив всех этих людей, Антошин удивился: кто бы мог подумать, что он так быстро отыщет в этом таинственном мире столько друзей?

Старуха посмотрела на Малко и вздохнула:

— Жалко мне тебя, парень… Ох, жалко!.. Вижу, что ты…

Антошин не дал старухе договорить:

— Пугать нас не надо! Ты рассказывай лучше, что нам дальше делать.

Яга ухмыльнулась, подошла к печке и начала мешать что-то в своем чугунке с таким видом, будто ни Малко, ни Антошина в избе не было вовсе.

Видно, обиделась старая, что полковник ее перебил. Вечно у него здесь, что ни сделает, все не так. Антошин растерянно огляделся, раздумывая, как бы сгладить ситуацию.

В окне мелькнула тень человека. Ну точно мелькнула! И Вук на улице не случайно так раскаркался.

Кто-то явно за ними следит. Кто? А вдруг Длинноволоска все-таки решила покинуть своего сумасшедшего мужа?

От этой мысли полковнику стало приятно. И он даже подумал извиниться перед Ягой за свою резкость.

Но его опередил Малко:

— Вы, бабушка, извините его. Он, как вы правильно сказали, из другой страны, из неясной, заоблачной. Не знает законов наших и правил.

Старуха оторвалась от чугунка:

— Правила — это то, что правильно. Верно то есть. Разве в твоей заоблачной стране считается правильным обижать старых людей?

Антошин промямлил какое-то сбивчивое извинение. Но это уже не имело ровно никакого значения.

С этого момента Яга ни разу не обратилась к полковнику, разговаривала только с Малко, будто Антошина здесь и вовсе не было.

— Значит, яблочки понадобились. — Прихрамывая, старуха подошла к Малко, погладила его по голове и произнесла тихо: — Есть, есть молодильные яблочки, которые в себе тайну бессмертия хранят. — Она помолчала и добавила печально: — Только они — клад.

— Клад?! — в ужасе повторил Малко. — Клад?!

От волнения мальчика начало трясти.

Полковник не понял, что так сильно поразило Малко, но решил, во избежание ненужных эксцессов и неловкостей, ни о чем больше не спрашивать.

Яга сочувственно улыбнулась.

— Да, клад… Ничего не поделать. — Старуха посмотрела серьезно и произнесла еще раз жестко: — Клад.

Малко, с трудом сдерживая слезы, спросил тихо:

— Цветок Перуна искать?

Старуха кивнула молча.

Антошин ничего не понимал. Молчать в такой ситуации становилось все более невыносимо, но полковник старался изо всех сил: хватит, наговорил уже глупостей, наспрашивался!

Старуха внимательно смотрела на Малко — только на Малко, — слова произносила тихо, со значением:

— К цветку Перуна ведет одна дорога, средняя. По ней пойдете. Вы, пока ко мне шли, много испытаний выдержали, слишком много. Хватит с вас. Потому сделаю так, что цветок Перуна сегодня зацветет. Вне сроков, так сказать. По хотению моему.

Малко встал, поклонился и прошептал:

— Спасибо.

Антошин тоже отбил поклон, хотя совершенно не понимал, за что тут надо старуху благодарить.

Яга спросила неожиданно строго:

— Как цветок сорвать, знаешь?

Мальчик даже отвечать не стал, лишь кивнул слегка удивленно: мол, кто ж этого не знает?

Яга улыбнулась.

— А вот зря всё молодежь ругают! Есть все-таки среди молодых разумные ребята. Нож и скатерть я тебе дам. Как только цветок Перуна вспыхнет — тут же, не медля, рви: всякие мои приятели тут ходят, да и сестры опять же появляются проведать. Не успеешь схватить — отнимут. Цветок приведет к кладу. — Она снова помолчала и добавила: — Ну а там — Кладовик. Сам понимаешь.

Малко в отчаянии заскрежетал зубами и не сказал — выдохнул:

— Кладовик!..

— А как же ты хочешь: клада без Кладовика не бывает! — всплеснула Яга руками. — Кладовик серьезный, злой очень, хотя по виду и не скажешь.

— Кладовика нам не победить… — вздохнул Малко.

Старуха решительно ударила кулаком по столу.

— Ну, это как получится у вас. Нет никого и ничего такого, что человек не в силах победить. Это я тебе точно говорю.

«А смерть?» — хотел спросить Антошин.

Но быстро понял: если смерть — это всего лишь уход в Вырий, то зачем с ней и бороться, к чему побеждать?

Старуха поднялась из-за стола и зашагала по избе. Было видно, что она обдумывает какое-то важное решение.

— А-а, ладно, была не была! — Глаза Яги заблестели. — Ты мне, парень, понравился за то, что живешь правильно. Среди молодых сейчас не многие так живут. Правила все забыли — вот и катится наш мир неизвестно куда… Ладно. В общем, расскажу тебе про одну особенность Кладовика: он страсть как любит, когда ему врут красиво. Слабость у него такая. Слабость, разумеешь? Просто обожает всякие фантазии слушать. Только такие, чтобы самые невероятные, понимаешь?

Прихрамывая, старуха подошла к огромному черному сундуку, достала скатерть и нож. Подумала немного, положила все обратно, подошла к мешкам, которые для Антошина и Малко собирали друзья Найдёна, нож и скатерть достала оттуда.

«Жадная какая! — подумал Антошин. — Свое добро пожалела».

Яга развернулась резко, словно услышав его мысли, и произнесла, глядя полковнику прямо в глаза:

— Молодильные яблоки такое свойство имеют, что их взять может только тот, кому положено. Только тот из вас, кому Сварог помогает. Те вещи, что вам подарили, — они ваши уже стали. А чужие тут не пригодятся.

В который уж раз Антошину стало стыдно за свои мысли.

Яга открыла входную дверь.

— Ну, ступайте теперь. Средняя дорога. Налево — левая, направо — правая. Вам нужна та, которая посередине.

Антошин и Малко вышли на крыльцо.

Кажется, совсем недолго были они у Яги, а за это время уже вовсе стемнело. Только луна светила, и, что самое удивительное, именно на среднюю дорожку, будто специально только ее освещала.

«Как же я цветок Перуна в такой темнотище отыщу?» — испуганно подумал Малко.

А старуха крикнула ему в открытое окно:

— Не бойся: луна подскажет.

Антошин огляделся: никого. Неужели показалось, когда они в дом входили?

Впрочем, в такой темноте разве кого приметишь?

Только Вук, радостно размахивая крыльями, мчится им навстречу.

Малко и Антошин встали на среднюю дорожку и пошли быстро, не оглядываясь.

Поэтому они не видели, как две фигуры прошмыгнули на крыльцо и исчезли в избушке Яги.

3

У Антошина было столько вопросов к Малко, что он не знал даже, какой задать первым.

Решил начать с самого таинственного:

— А что такое цветок Перуна?

— Сам увидишь, — отрубил Малко. — Если, конечно, боги нам помогут.

Не совсем понятно, но ладно. Попробуем про другое спросить:

— А что, Кладовик правда такой страшный?

Малко явно не был расположен разговаривать.

— Сам узнаешь, — отрезал он. — Если, конечно, дойдем до него.

Нет, так разговаривать полковник не любил.

— Послушай, парень, даже эта противная Баба Яга говорила, что старших надо уважать. Почему ты со мной разговариваешь таким тоном, будто я тебя обокрал?

— Извини, Инородец! — Наверное, Малко улыбался, только в темноте этого не было видно. — Я очень расстроился, когда узнал, что молодильные яблоки — это клад, потому что клад отыскать и то трудно, а вырыть почти невозможно.

— Мы с тобой и не такие задачи решали.

Малко не ответил, сказал про другое:

— И еще. Знаешь, что мне подозрительным показалось? Что Яга вот так запросто нам все рассказала, безо всяких там испытаний. Не нравится мне это.

— Так она ж объяснила: мол, мы через такое уже прошли, зачем же нас еще мучить? Может, она просто… Ну… — Антошин задумался, стараясь подобрать нужное слово: — Добрая?

Малко усмехнулся.

— Добрая? Вряд ли… Она, конечно, дарительница, но все равно ведь Яга. Яга не может быть доброй и понимающей, потому что она людей не любит.

— А может, она наврала все? И мы теперь вообще непонятно куда идем?

Даже в темноте полковник сумел прочесть удивленный взгляд Малко.

— Врать Яга не станет. Ведьмы не врут. Люди — и то редко, а ведьмы никогда! — уверенно произнес мальчишка. — А вот недоговаривать — это пожалуйста. Сколько угодно. Это они могут. Причем недоговаривать что-нибудь самое главное.

— Слышали всё? — спросила Яга у вошедших. — Поняли, что ли?

Те кивнули.

Это были Азамат и Тутай — обры, которые так мечтали отомстить Антошину и Малко.

— Главное, запомните: молодильные яблоки дано отыскать не каждому. — Яга вздохнула. — Вы их разыскать не сможете. Отнять — да, а найти не получится. Удастся только кому-то из этих двух, которые ушли только. Одному из них Сварог помогает. Но вот кому именно, я чего-то никак понять не могу.

Азамат удивился:

— Чего так? Я-то думал, для такой ведьмы, как ты, нет тайн никаких.

— Не умничай! — фыркнула Яга. — Если Сварог кого защищает, мы все бессильными становимся. Еще раз повторяю: молодильные яблоки кому попало в руки не идут. Понятно вам? Тайна бессмертия любому не открывается. Это ясно?

Азамат ухмыльнулся, а Тутай послушно закивал. Да так сильно, что повязка, прикрывающая больной глаз, едва не свалилась.

Старуха захромала к Тутаю.

— Дай хорошенечко-то перевяжу. Хочешь, мазью полезной полечу? У меня есть.

Тутай радостно кивнул, повязка совсем слезла.

Азамат потер руки:

— Пусть они только найдут клад этот. А мы уж украдем. И не сомневайся вовсе.

— Дело ваше, — сказала старуха, доставая с полки туесок с мазью. — Они, дурачки, думают, что без испытания можно яблочки-то взять… Вот вы им и будете заместо испытания.

Азамат усмехнулся:

— Звери всё друг у друга отнимают! И прекрасно живут. Сильный должен у слабого отнимать — так мир устроен. Таковы правила. Правильно так.

Яга посмотрела на Азамата удивленно:

— Так то ж — звери…

Она начала осторожно наносить мазь на рану Тутаю.

Непривычный к тому, что за ним ухаживают, Тутай блаженно улыбался, словно вообще не чувствовал боли.

— Вот я и говорю: мы будем как они, — подытожил Азамат. — Как звери.

— Как звери можно. Главное, как птицы не будьте, — таинственно сказала старуха, заканчивая врачевание.

Села за стол. Разгладила руками несуществующую скатерть, спросила:

— Вы, когда ко мне давеча приходили, просили двух людей отыскать. Так ли?

— Так, — согласился Азамат.

— Я вам сказала, что они сами скоро ко мне придут. Так ли?

— Так.

— Я сказала, что они молодильные яблоки ищут. Так ли? Что в этих молодильных яблоках скрыта тайна бессмертия? И что только они, точнее, один из них способен их найти. Так ли?

Тутай не выдержал этого допроса, закричал нервно:

— Ты к чему клонишь, старуха?

Яга поднялась, грозно на них посмотрела.

— Все так и случилось, как я говорила. Так ли?

Азамат и Тутай даже головы опустили под тяжестью ее взгляда.

— А к тому я напоминаю это вам, бесшабашные вы головы, чтобы вы и впредь слушали меня во всем! Покуда один из них яблоки не возьмет, вы на них не налетайте — гиблое дело. Идите за ними, но их не трогайте. Вот когда все ритуалы совершат, тогда только яблоки отнимете. Не ранее. Ясно ли?

Азамат вздохнул печально:

— Поняли мы всё… Одно обидно: ты им много всего про клад понарассказывала, а нам — вовсе ничего.

— Глаза твои бесстыжие! — беззлобно выругалась Яга. — Я ж не только им, я ж и вам с ними вместе рассказывала. Я ж знала, что вы слышите всё.

Азамат и Тутай ёрзали на скамье, но не уходили — ждали, что Яга им что-нибудь еще расскажет про клад.

Конечно, можно просто их прогнать, да и всё. Но скучно, скучно… Опять одной сидеть, сестер ждать или какого путника безумного, чтоб обмануть. Вот ведь не велит Сварог ведьмам замуж выходить — мучайся теперь, скучай в одиночестве.

— Секрета ждете? — спросила старуха и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Скажу вам еще вот что. Чтобы клад взять, зарок нужно знать. Мне он неведом. Зарок вообще никому не ведом, только Кладовику.

— Зарок? — переспросил Азамат. — Что за тварь такая?

Старуха расхохоталась.

— Вот неучи-то! Ничего не знают! Нет, все-таки плохая нынче молодежь, неумная какая-то! Всё подраться норовят, вместо того чтобы делом заняться. — Она замолчала, словно переживая сказанное. — Про зарок, значит, интересуетесь, неучи. Когда человек клад зарывает, он зарок дает. Ну, например, зарывает с каким-то словом или каким-то особенным способом. Так вот отрыть клад можно только, если знаешь это слово или если ведом тебе способ, каким клад зарывали. Зарок не узнаете — клад не найдете. То есть пока эти двое зарок не узнают, не вздумайте себя обнаруживать. Нет зарока — нет клада. Ясно ли?

Обры кивнули. Хотя оба были уверены, что какой-то глупый зарок не может помешать им отыскать клад. И не с такой ерундой справлялись…

Яга поняла их мысли.

— Всё! — выдохнула она, словно точку поставила в беседе. — И так много вам сказала лишнего. Пошли вон! По средней дорожке. Они недалеко ушли — быстро нагоните.

Когда обры ушли, старуха села у окна, печально глядя на лес.

Это было ее любимое занятие: глядеть на лес и думать про грустное.

Сейчас она снова размышляла про молодильные яблоки. Не размышляла даже, а так, злилась. Потому что больше всего на свете Яга ненавидела молодильные яблоки и еще того, кто их зарыл со своим зароком. И еще судьбу, которая почему-то не разрешает ей эти молодильные яблоки отыскать.

Она уж сколько раз проверяла, все надеялась: вдруг сменится что-то в судьбе ее — и ей разрешат молодильные яблоки отыскать. Она б тогда точно сыскала. И с Кладовиком бы договорилась, не добром, так обманом кладом завладела. Помолодела бы опять. А то уже и сама забыла, как в юности выглядела.

Яга посмотрела в темное зеркало.

Нет! Не получится у нее молодильные яблоки сыскать. Хоть ты что, а не получится никогда!

Судьба говорит: не лезь, не твое это… А с судьбой не поспоришь. Судьба — это суть, данная богом, «суть-ба»… Да…

Поэтому спорить с ней бессмысленно. Ну а коли так, пусть бы эти молодильные яблоки уничтожились навсегда, никому бы не достались. Если Инородец яблоки отыщет, обры его вмиг скрутят, но тут же перегрызутся между собой, а яблоки или потеряют, или уничтожат.

Как же ловко она все придумала! Над молодильными яблоками теперь такая опасность нависла, какой еще никогда не было. Даже когда остров Буян тонул. Там-то Сварог понимал, что будет, мог все обдумать, придумать, как яблоки спасти. А тут и он вряд ли сообразит быстро. Может, конечно, вмешаться. Но ведь может и не успеть!

И тогда погибнут яблоки и с ними вместе тайна бессмертия, которую почему-то Сварогу так необходимо сохранить.

И ведь это она, Баба Яга, которой не позволяют стать молодой, тайну эту уничтожит. Она!

Победить бога хотя бы в одном сражении — это, конечно, была главная мечта ведьмы. Ни у одной ведьмы такое никогда не получалось, а у нее может выйти.

Может! И она не станет заглядывать в будущее, выясняя — получится не получится. Пусть судьба что угодно ей нашептывает — не станет она ее слушать!

Мечтать о победе над Сварогом куда приятнее, чем знать, как оно там будет на самом деле.

Яга подошла к кадке с водой.

Из кадки на нее смотрела молодая прекрасная девушка, ничем не напоминающая старуху Ягу.

Молодая Яга была безукоризненно прекрасна.

— Куда ты ушла-то? — спросила старуха. — Почему навсегда?

Девушка молчала, улыбалась только нежно и застенчиво.

Яга с силой ударила по воде.

— Молодых ненавижу! Бить и уничтожать буду, пока жива!

Волшебное отражение не исчезало.

Проклиная свою костяную ногу, она, хромая, прошла по избе, вернулась к кадке, но смотреть в нее не стала.

— Тайну бессмертия они узнать хотят! — пробурчала Яга. — Думают, где бессмертие — там молодость. Вот тайну молодости мне б кто открыл. Ну да ничего. Когда много людей бегут к одной цели, они непременно эту цель затопчут и уничтожат. Главное, чтобы яблоки никому не достались. Никому! Погибли чтобы навсегда! И Сварог чтобы ничего сделать не мог! Не мог — и всё! И молчи, судьба, со своими намеками! Не слушаю я тебя. Всё! Не слушаю!

Она поглядела в кадку.

На нее смотрела древняя беззубая старуха.

— То-то же! — удовлетворенно произнесла Яга и снова села к окну — печалиться.

Даже песню свою любимую затянула, грустную разумеется.

Хренитики, фигульки,

На окошке — дульки,

За окошком — чалик,

Я сижу в печали.

Песня взяла за душу. Яга была уверена, что душа у нее обязательно есть. Даже плакать захотелось.

Но плакать Яга не умела. Не дали ей боги такого умения.

Сколько раз пыталась — не выходит! Когда лук режет — получается. А чтобы от душевных переживаний — нет, и всё тут. Никогда. Сколь ни жалела себя — ни слезинки.

И кто их, богов, разберет, почему они так с ней поступили…

4

Малко и Антошин шагали быстро, порой перебегая из темноты в лунный свет.

Вдруг Малко остановился как вкопанный и прошептал:

— Это здесь.

Антошин огляделся.

Луна освещала поляну. На ней росли цветы и трава. Ничего особо таинственного или невероятного под лунным светом не наблюдалось.

Малко, который уже не раз убеждался в том, что непонятливому Инородцу надо объяснять даже самые очевидные истины, решил сделать это, не дожидаясь очередных нелепых вопросов.

— Цвет Перуна — это цветок папоротника, — начал Малко.

Полковник тут же спросил:

— А разве папоротник цветет?

Малко проглотил недоумение и иронию, постарался ответить просто и доходчиво:

— Редко. Раз в году. Но ты же слышал: Баба Яга обещала нам помочь. Итак, луна указала нам куст папоротника. Теперь мы берем нож и очерчиваем вокруг папоротника круг. — Малко стал чертить круг ножом, не прерывая своих объяснений. — Мы рисуем круг, дабы никакая нечисть за него не зашла. Так, надеюсь, и в твоей стране делают?

Антошин соврал, ни на минуту не задумываясь:

— Конечно. У нас если кого испугаются, так сразу круг очерчивают. И все дела.

А сам подумал: «Интересно, а скатерть нам зачем?»

— Ты, наверное, хочешь узнать, зачем нам скатерть? — начал отвечать Малко на незаданный вопрос. — Это очень важно, слушай меня внимательно. Как только ты увидишь, что цветок распустился, надо хватать его, потому что через несколько секунд он может исчезнуть. Если ты успеешь сорвать, то надо накрыться скатертью и бежать домой.

Антошин удивился:

— Куда бежать?

— Правильно, — совершенно спокойно сказал Малко. — До́ма ни у тебя, ни у меня нет. А если у человека дома нет, значит, его дом — лес. Ты просто отбежишь на несколько шагов, обязательно укрывшись скатертью, вот этим ножом уколешь палец и капнешь кровью на цветок. Хорошо?

Антошин очень полюбил Малко и ради него, конечно, готов был заниматься всем этим бредом. Но все-таки хотелось бы знать: для чего все эти странности?

Полковник прямо так и спросил:

— Зачем все это делать?

Малко вздохнул:

— Ты, наверное, не знаешь, что папоротник — волшебный цветок? Он находит спрятанные под землей клады. Если мы сумеем добыть цветок, он нам укажет, где клад.

«Ну и хорошо, — подумал Антошин. — Укажет — и хорошо. И ладно. Подумаешь: цветок укажет, где клад! И не такое уже видал я в этой древней Руси».

После всплывающего острова, русалок, молящихся на воде людей, да, в общем, после всего, что он тут видел, полковника Антошина Николая Васильевича уже трудно было чем-либо удивить.

Малко сел в круг, уставился на папоротник и не сказал — приказал Антошину:

— Садись рядом! Смотри внимательно! Папоротник цветет лишь одно мгновение.

Полковник сел и уставился на растение.

Малко начал бубнить заклинание:

— «Есть трава черная — папороть, растет в лесах, около болот, в мокрых местах, в лугах, ростом с аршин и выше стебель, а на стебле маленькие листочки и с испода большие листы…»

«Чего только не приходится ждать на моей древней родине! — предавался Антошин размышлениям, чтобы хоть как-то скрасить томительное ожидание. — То пока остров всплывет. То пока сказочная бабка мальчику расскажет, как клад найти. То еще какую-нибудь ерунду. Теперь вот надо следить, чтобы папоротник зацвел».

Вук сидел на дереве и тоже внимательно смотрел на папоротник.

Малко продолжал:

— «Тот цветок очень надобен, если кто хочет богат и мудр быть, и тот, кому клад надобен. А брать тот цветок не просто, с надобностями и очертясь кругом… Так поняли мы. Так сделали мы. И надеемся на помощь твою, Сварог, и на помощь сына твоего, Даждьбога, и думаем мы…»

Луна почему-то светила как-то выборочно, освещая лишь папоротник да несколько растений вокруг. Весь остальной мир совершенно терялся в темноте.

Смотреть было абсолютно не на что, и полковник решил разглядывать звезды: они хоть душу будоражили и воспоминания вызывали.

Но только Антошин поднял голову, как его тотчас окликнул Малко:

— Смотри внимательно! Не успеем сорвать цветок — исчезнет!

Глаза слипались, но как только Антошин ронял голову на грудь, окрик Малко выводил его из сна:

— Смотри внимательно! Не успеем сорвать!

Сколько они так сидели, полковник не знал. У него уже затекло все, что только может и не может затекать у сидящего человека.

И вдруг Антошину показалось, что прямо из куста ударила молния. Среди листьев появился бутон, который с треском разорвался и распустился красным пламенем.

Малко как зачарованный смотрел на это чудо. Он, конечно, прекрасно знал, что надо немедленно хватать цветок. Но он был всего лишь мальчишка — чудо околдовало его.

Цветок сорвал Антошин. Красная молния оказалась у него в руках.

Тут же полковник почувствовал удар — и у него потемнело в глазах.

Он быстро пришел в себя. Цветка в руках не было.

Перепуганный Малко повторял все загово́ры, которые знал, иногда восклицая:

— «И убереги от нечистой силы! И убереги от нечистой силы!»

Полковник в нечистую силу не верил. Тем более слышно было, как в глубину леса быстро удалялись самые обычные человеческие шаги.

— Ага, так я и буду ждать, пока он клад найдет, — шептал Азамат на бегу. — Так и буду ждать. Нет, теперь я сам клад найду. С таким волшебным цветком сам найду.

— Мы зарок не знаем, — тяжело дыша, возразил Тутай.

— Неужели два наших меча не заставят какого-то там Кладовика открыть нам тайну? Молодильные яблоки будут мои, и я узнаю тайну бессмертия!

— Мы узнаем, — возразил Тутай.

Азамат не успел ответить: сверху на него спикировал ворон, сильно ударил Азамата в голову и снова взлетел.

Погоня в темном лесу — занятие, может быть, чуть менее странное, чем наблюдение за зацветающим папоротником. Мало того что сам ничего не видишь, так еще и не понимаешь, за кем бежишь.

Выручил Вук.

Он быстро нагнал воров и теперь летел над ними, громко каркая.

Антошин прорывался сквозь густые заросли на этот звук.

Ворон был настырный, совсем не давал бежать.

Несколько раз Азамат и Тутай пытались на бегу ударить его мечом, но, конечно, не попадали.

А ворон клевал их, и довольно сильно.

Тутай испугался, что птица выклюет ему второй глаз, и крикнул:

— Убьем его! А не то он убьет нас!

Антошин услышал этот крик и припустил еще быстрее.

Выскочил на маленькую полянку, едва освещенную лунным светом.

Посреди поляны стояли знакомые обры и размахивали мечами, пытаясь попасть в Вука.

Ворон, конечно, не давался: он пикировал на них и снова взлетал. Пикировал — и возносился в темень.

В руках одного из обров Антошин заметил цветок папоротника. Цветок уже вовсе не походил на горящую молнию. Он загрустил и увял.

— Улетай, Вук! Теперь я сам справлюсь! — крикнул Антошин. — Спасибо тебе, дружище!

Обнажив меч, полковник бросился на обров.

Может быть, крик полковника отвлек птицу, а может быть, Азамат был слишком искусным воином, но ему все-таки удалось задеть мечом крыло ворона.

Вук рухнул на землю, и Азамат тут же отсек голову птице.

Над вороном поднялся то ли пар, то ли дым.

В этом дыму возник силуэт человека.

Длинные волосы, борода… Сомнений нет — это был старик Стан. Только казался он неестественно легким, бесплотным почти.

Обры рухнули на землю и в ужасе смотрели на человека, появившегося из тела убитой птицы.

— Я устал, — проговорил Стан. — Мне пора в Вырий. Я послал вас неверным путем, и вы понапрасну ходили на Буян… Простите!.. У меня кончались знания, а я вовремя не понял этого. Теперь уж вы сами. Вы уже у края. Там — или пропасть, или полет. Помни, Инородец, ты и только ты должен найти молодильные яблоки. Тебе помогает Сварог, и он хочет, чтобы это был ты… Почему-то он очень этого хочет.

Стан не ушел — он исчез, растворился в черноте леса.

На земле осталось обезглавленное тельце Вука.

Азамат вскочил и побежал.

Тутай бросился за ним.

Азамат бежал, ломая ветки, не ища направления.

Никогда в своей жизни храбрый воин не ведал страха, потому что был уверен: звери не боятся. А тут испугался. Испугался так, что помчался в бессмысленной надежде убежать от этого страха.

Но страх не отпускал Азамата. То, что сделал храбрый воин, — было воистину ужасно! Так немыслимо ужасно, что даже подумать об этом страшно.

Он, Азамат, убил человека-птицу!

Но если внутри птицы живет человек, значит, это не просто ворон. Конечно! Это птица-бог. Их бог! Бог обров! Ведь это именно обры мечтают о том, чтобы быть людьми и зверьми одновременно.

Азамат мог быть первым обром, узревшим бога… А он стал первым обром, убившим бога.

Нет, конечно, он не убил его. Нет! Бога убить невозможно. Но он напал на бога! Он даже посмел испортить его одежду. Теперь-то абсолютно ясно: птичье оперение — это и есть одежда бога.

И бог так обиделся, что ничего не сказал Азамату. Даже не посмотрел в его сторону.

Он просто ушел, исчез, растворился…

Куда убежать от такой беды? От этого ужаса? Куда?

За свою жизнь полковник Антошин Николай Васильевич видел много смертей. Погибали его товарищи. Погибла жена. Казалось бы, можно привыкнуть…

Но это была сильная бесстрашная птица… Его друг. Настоящий и верный.

«Такого друга у меня больше не будет никогда, — осознал Антошин. — Никогда. Друг, летящий на крыльях и смотрящий на меня с небес…»

За свою жизнь полковник Антошин Николай Васильевич хоронил немало своих товарищей. И почти никогда не плакал.

А тут…

Антошин взял в руки обезглавленного ворона и вдруг совершенно отчетливо понял, что это несчастное тельце к его другу Вуку не имеет ровным счетом никакого отношения.

Кто такой Вук? Это старик Стан. Ведь это Стан был его сутью.

А Стан не погиб вовсе — он просто отправился в Вырий, отдыхать. Помог Малко и Антошину чем умел и ушел. Все происходило именно так, как и должно происходить.

Вообще не ясно, кто кого жалеть должен. То ли он — Стана, который отправился в неведомое, но, вполне вероятно, прекрасное путешествие. То ли Стан — его. Ведь полковник остался в этом непонятном времени… Какие мучительные приключения ждут его впереди? И что будет с ним, полковником Антошиным Николаем Васильевичем, когда эти приключения закончатся?

Как там говорил отец Малко? Смерть никто не хочет приближать, но, когда она приходит, ее принимают смиренно? Так, кажется…

Кажется, именно так. И по-другому не надо. По-другому просто нельзя.

Пять минут понадобилось Антошину, чтобы мечом вырыть неглубокую ямку, положить в нее то, что осталось от Вука, и засыпать землей.

В это время луна светила особенно ярко, словно помогая в этом грустном ритуале.

«Это самые невероятные похороны в моей жизни, — подумал полковник. — И едва ли не самые печальные».

Азамат никогда не боялся, и поэтому он совершенно не знал, как надо бороться со страхом. Понимал только, что останавливаться невозможно, — мчаться, мчаться, мчаться!

И он мчался, ничего не видя впереди.

А впереди был высокий обрыв над обмелевшим руслом реки.

Азамат бежал, бежал и вдруг — полетел!

«Я лечу! — обрадовался Азамат. — Я все-таки стал птицей! Значит, бог простил меня?»

Он еще успел крикнуть Тутаю:

— Лети за мной!

И послушный Тутай прыгнул с обрыва, разорвав черное полотно ночи.

Почему-то вспомнил, как говорила Яга, — главное, в птиц не превратитесь…

Через несколько дней местные жители нашли несчастных. Было ясно, что они сорвались с обрыва. Непонятным оставалось только одно: почему на лицах этих людей застыла абсолютно счастливая улыбка.

Согласно обряду, тела сожгли, а прах закопали в землю.

И еще долго рассказывали здесь о странных людях, которые умирают с улыбкой счастья на губах.

Трупов было три.

Третий появился чуть позже, когда солнце уже сменило луну.

5

Малко выскочил на поляну и, задыхаясь, произнес:

— Я уж боялся, что потерял тебя навсегда.

Антошин посмотрел на мальчика невидящими глазами: полковник все еще не мог прийти в себя.

— Представляешь, — почему-то прошептал он, — только что здесь был старик Стан. А Вук погиб…

Малко никак не отреагировал на это сообщение.

Антошин с силой потряс его за плечи:

— Ты что, не понимаешь меня? Только что здесь был старик Стан! Мы думали, что он умер, а он был здесь.

Малко вырвался из рук Антошина.

— Не надо меня трясти, — недовольно сказал он. — Я устал. Что тебя так удивляет? Старик шел с нами так долго, он должен был в конце концов появиться. Стан устал и ушел в Вырий.

— Я похоронил Вука. — Антошин показал на свежий холмик, по-прежнему ярко освещенный луной.

— Что сделал? — не понял Малко. — Похоронил? Не сжег? Ладно… Не важно… Я другого не понимаю: где цветок Перуна? — Голос Малко задрожал.

Полковник понял с ужасом, что во всей этой суматохе совершенно забыл про волшебный цветок.

Антошин и Малко, не сговариваясь, рухнули на колени и поползли, всматриваясь в траву.

Нашли довольно быстро. Цветок валялся, скукожившись, как отслужившая свое салфетка.

Малко поднял цветок и зарыдал — громко, по-детски, навзрыд.

Антошин обнял его:

— Ну ладно, старина, не горюй! Придумаем что-нибудь.

Мальчишка закричал сквозь слезы:

— Что?! Что мы можем придумать?! Только цветок Перуна помогает отыскать клад! Больше ничего не помогает! Как ты не понимаешь — ничего больше не помогает?! Ничего!..

— Ну и ладно. Дались нам эти молодильные яблоки! Зачем они тебе? Мы и без них прекрасно путешествуем!

Малко перестал плакать мгновенно, будто слезы у него выключились.

Посмотрел на полковника серьезно, перевел дыхание.

— Как это — зачем? Я надеялся… что с помощью молодильных яблок смогу оживить отца с мамой. Я ведь не знаю, что такое молодильные яблоки, вдруг бы они помогли. Ведь может же такое быть? Может, правда? — И Малко снова всхлипнул.

Полковник вспомнил, как во время их странного знакомства — кажется, что оно было давным-давно, много десятков лет тому назад, — Малко не смог сдержать волнения, услышав, что они идут на поиски именно молодильных яблок.

Антошин решил тогда, что мальчишке просто хочется поучаствовать в поисках чего-нибудь волшебного. А оказывается, все было куда проще и куда сложней! Парень шел спасать своих родителей, мечтал каким-то непостижимым образом вернуть их из Вырия.

И кто знает, может быть, в этом древнем мире такое и возможно.

Так. Всё. Надо действовать.

Возвращение в двадцать первый век, этот полубезумный Алекс — «охраняемое лицо», который послал полковника сюда, даже выполнение приказа — все это мгновенно перестало иметь значение.

Главное, чтобы мальчишка был уверен: он сделал все для спасения своих родителей. Всё. И даже чуть-чуть больше.

Получится — удача! Не получится — мальчишка не виноват. Всё, что можно, он сделал.

Вот как надо!

Антошин встряхнул Малко и сказал довольно резко:

— Вытри слезы! Ты — мужчина. Мужчина может плакать только в двух случаях: когда хоронит родителей и когда расстается с любимой. Больше случаев для мужских слёз не предусмотрено. — Не дожидаясь, пока парень окончательно успокоится, Антошин продолжил: — Давай попробуем оживить цветок. Должен быть какой-нибудь способ. Скатерть больше не пригодится — это ясно. Но подумай, что можно сделать еще. Может быть, твой мудрый отец тебе что-нибудь про это рассказывал.

На самом деле Антошин был убежден: оживить увядший цветок невозможно. Но сидеть и горевать — дело еще более бесполезное. Мальчишка должен твердо знать: он пытался, но у него ничего не вышло. Однако он сделал абсолютно всё.

Малко неуверенно протянул нож:

— Это тот нож, которым я чертил круг. Сделай им надрез на пальце и попробуй кровью окропить цветок. — Он посмотрел на небо. Глаз луны внимательно следил за происходящим. — Может, получится… — Мальчик вздохнул. — Вряд ли, конечно… Но иного выхода нет.

— Почему я, а не ты?

Мальчишка сам должен действовать, сам! Это очень важно.

Малко взглянул на полковника удивленно:

— Но ведь это ты сумел сорвать цветок! Тебе его и оживлять. Разве не понятно?

Как всегда, против его логики возражать было невозможно.

Антошин порезал палец.

Кровь неохотно закапала на цветок.

Малко посоветовал:

— Ты не на стебель капай — на сам цвет старайся попасть.

«Бред! — подумал полковник. — Самый настоящий бред! Но зато мы сделали все, что от нас зависит».

И вдруг…

Цветок ожил мгновенно. На секунду вспыхнула молния, показалось даже: яркий красный свет озарил кроны деревьев.

Малко закричал от восторга.

Антошин растерялся от очередного чуда.

«Это просто химическая реакция, — начал он мысленно себя успокаивать. — Вода ведь действует оживляющим образом на цветы? Букет сбрызнешь водой — и он словно оживает. Так ведь бывает? Бывает. А на цветок Перуна ровно таким же образом действует кровь. Вот и всё. Почему бы и нет? Никакого чуда! Химия. Наука. И больше ничего!»

— Пошли, пока не зашла луна! — торопил Малко. — Пошли скорей!

Он осторожно взял горящий красным цветок из рук Антошина и не пошел — побежал в глубь леса.

Антошин готов был поклясться, что это не Малко несет цветок, но цветок Перуна сам влечет его за собой. Маленькая красная молния тащила мальчишку туда, где были зарыты молодильные яблоки.

Нет, этого, конечно, не могло быть: цветок не в состоянии тащить человека — это противоречит всем законам всех наук. Но полковник все чаще вспоминал слова, которые сказал ему таинственный Голос: сказок нет, есть жизнь, потеряв которую людям проще считать ее сказочной и невозможной.

Вдруг цветок словно погас. Антошин уже приготовился снова резать себе палец: ранка зажила неестественно быстро.

Но на этот раз Малко совсем не расстроился, а спокойно произнес:

— Клад здесь.

Он снова очертил ножом круг и указал полковнику в самый центр.

— Копай!

Антошин спросил испуганно:

— Руками?

— Зачем? — удивился Малко. — Это же клад! Его можно мечом.

Антошин принялся за дело.

Картина, надо сказать, была таинственная и даже романтичная. Ночь. Луна, в свете которой человек, согнувшись, пытался мечом вскопать землю.

Земля казалась каменной, поддавалась плохо.

Когда Антошин хоронил Вука, земля словно расступилась перед ним. А тут…

Полковник уже вспотел изрядно, а ямка, казалось, все не увеличивалась.

— Нет… — вздохнул Малко. — Так не получится. Клад не морковка, его легко не выкопаешь. И Кладовик не даст… Да и зарок есть, который нам неизвестен. Нет. Все по правилам быть должно!

Господи, как же устал полковник от этих правил!

Ведь все же понятно и просто: если кто-то что-то закопал, значит, другой может это выкопать. Если есть при кладе сторож — Кладовик этот самый, — то с ним можно либо договориться, либо обмануть, либо в крайнем случае нейтрализовать.

Так было всегда, хоть в древней Руси, хоть в двадцать первом веке. И так будет всегда. Потому что таков порядок вещей.

Как там Баба Яга говорила? «Правила — это то, что правильно».

Выкопать то, что закопано, — это правильно. Остальное — детали.

Антошин копал с такой страстью, что не заметил возникшего рядом человека.

Человек этот не пришел, а именно возник. Проявился вдруг на фоне темных веток. И стоял себе спокойно, смотрел, улыбался.

А Малко незнакомца увидел. С ужасом прижался к дереву. Ждал, как тот себя поведет.

Человек был не молод, пожалуй, ровесник Антошина. Одет богато: серебряный кафтан, серебряные башмаки на высоком каблуке. На голове — золотая шапочка.

Некоторое время неизвестный с любопытством разглядывал, как неистово работает полковник, а потом произнес вежливо:

— Доброй ночи. Извините, если беспокою. А что вы, собственно говоря, тут делаете?

Антошин отрезал:

— Клад ищу.

И продолжил свое дело: он не видел смысла ни на кого отвлекаться.

Человек расхохотался. Смеялся долго и с удовольствием.

— Ну народ! — причитал человек сквозь смех. — Ну народ! Разве клад можно просто так отрыть? А? Ты меня ублажи сначала, потом зарок мне скажи, а потом уж… Если я разрешу… Ну народ! Ну люди! Столько живут — и всё без толку, порядка так и не знают!

Антошин отложил меч, стер пот с лица и поинтересовался:

— Ты вообще кто?

Человек в серебряной одежде захохотал пуще прежнего. Вытирая слезы, с трудом произнес сквозь смех:

— Нет, главное, кто я? Не знает он… Я-то Кладовик — это понятно. Вот ты кто будешь, дорогой человек?

Полковник вспомнил, как Яга говорила: «Кладовик злой. Хотя по виду и не скажешь».

Кладовик и впрямь казался человеком вполне добродушным, но Антошин уже не раз убеждался, что его физиономические способности в этой стране не работают.

— Если ты Кладовик, — констатировал полковник, — значит, цветок Перуна нас правильно привел, и клад здесь находится.

Казалось, Малко хотел слиться с деревом. Он стоял и с ужасом смотрел на то, сколь непочтительно разговаривает Инородец с самим Кладовиком!

Кладовик усмехнулся:

— Умно сказал! Рассудительно.

— А ты, значит, его охраняешь?

— Кому закапывать, а кому и охранять.

Антошин помолчал немного, потом спросил:

— А клад — это молодильные яблоки, так?

Кладовик ответил уклончиво:

— Что иные зарыли, то и клад.

Можно было, конечно, напасть на Кладовика, приставить меч к горлу, и тот бы, разумеется, сразу объяснил, как клад вырыть.

Но в любых ситуациях полковник всегда предпочитал сначала попробовать договориться:

— Клад ты нам, понятно, не отдашь?

Кладовик смотрел даже, казалось, по-доброму.

— Отчего же? Ублажите меня сначала, потом зарок скажите. Или ты порядка не знаешь?

Что такое «зарок», полковник понятия не имел. Но предложение «ублажить» ему совсем не понравилось. С мечом наперерез Антошин бросился на Кладовика.

Что произошло дальше, полковник не понял. Единственное, что было очевидно, — на сей раз обошлось без мистики. Просто Кладовик знал какой-то прием, которому полковник обучен не был.

Антошин лежал на земле. Меч валялся рядом.

Полковник быстро вскочил, схватил меч.

К нему подлетел Малко, обнял, зашептал на ухо:

— Не делай этого, Инородец! Кладовика силой нельзя взять. Я, правда, надеялся, что, если тебе Сварог помогает, ты сможешь. Но видишь же: не получается. Его ублажить надо.

— Да пошел он… — начал было Антошин.

Но Малко перебил:

— Помнишь, Баба Яга говорила, что он очень вранье любит? — Малко говорил так тихо, что Антошин еле слышал его. — Надо что-то красивое ему нафантазировать. Попробуй, а? Ты же взрослый! Ты же должен суметь!

Кладовик стоял сложив руки на груди и, добродушно улыбаясь, смотрел на полковника.

— Еще попробуешь? Али как? — наконец спросил он.

Полковник вздохнул.

— Ты что, и вправду хочешь, чтобы я тебе наврал чего-нибудь?

Кладовик обрадовался:

— Ой, хочу! Я, честно тебе скажу, страсть как фантазии люблю. Ага. Скучно мне, понимаешь? Сижу, сторожу клад, за ним никто не приходит. Тоска! Бывает, наврешь себе что-нибудь, напридумываешь — все легче. Ну а уж ежели кто другой красиво заливать сумеет — просто праздник для моего сердца.

Чтобы потянуть время и собраться с мыслями, Антошин поинтересовался:

— А врать-то разве хорошо?

Кладовик аж взвился:

— Хорошо! В правде что интересного? Правду и так все видят. Правда у всех одна. А вранье — оно разное, у каждого свое. Чужой правды-то не бывает, а фантазия всегда чужая, личная так сказать. Сколько лиц — столько фантазий. А правда на всех одна. В общем, хотите меня ублажить — фантазируйте давайте. Только чтобы красиво. Чтобы такая была история, какую я не только не слышал никогда, но и представить себе не мог!

Поскольку ничего интересного полковнику в голову не приходило, он решил еще время потянуть:

— И что? Если мы нафантазируем так, что тебе понравится, ты нам клад отдашь?

Кладовик ответил, как показалось полковнику, по-доброму:

— Вы фантазируйте давайте. А там видно будет.

Кладовик сел на землю, оперся спиной о ствол сосны, приготовился слушать.

Надо сказать, что полковник Николай Васильевич Антошин врать не то чтобы не любил, а не умел вовсе. Считал, надо сказать справедливо, вранье занятием категорически не мужским и абсолютно бессмысленным. Даже книжки предпочитал читать научные или мемуары, чтоб без вранья.

И потому Антошин попросил Малко:

— Ты давай. У тебя лучше получится. Мальчишки, я знаю, приврать-то любят.

Малко смотрел печально.

— А я не умею. Мне отец говорил: «Когда человек врет, боги обижаются. Боги хотят, чтобы человек радовался той жизни, которую они создали, а не придумывал другую, которую они не создавали».

Мудрый был у Малко отец.

Надо, значит, придумать что-нибудь такое, невероятное. И делать это должен он — человек, напрочь лишенный фантазии.

За свою жизнь полковник Антошин не раз участвовал в допросах. И много раз убеждался: поверить в правдивые показания бывает подчас куда сложней, нежели в придуманные. Оно и понятно. Ложь — она ведь хорошо подготавливается, украшается и в результате становится так похожа на правду. А правда идет себе, неукрашенная, такая, как есть, — вот в нее часто и не верит никто.

И еще. Фантазировать надо только про то, что сам хорошо знаешь, иначе наверняка собьешься.

Что же такое нафантазировать? Про что? Что такое придумать, чтобы этому Кладовику понравилось?

Вдруг Антошина осенило. Господи! У него же есть такая потрясающая правда, которая покажется этому наглому Кладовику совершенно невероятной фантазией! И это именно то, о чем он, полковник Антошин, знает все и рассказывать может без особого напряжения часами!

Как же он сразу не догадался! Он будет делать то, что привык, — говорить правду. Но для Кладовика это будет самая невероятная, самая немыслимая, самая фантастическая ложь!

Антошин даже руки потер от предвкушения удовольствия.

«Ну, Кладовик, сейчас я тебе такое нафантазирую — ты рот от удивления откроешь и тут же любой клад отдашь! Да еще поклоны бить будешь от уважения ко мне».

6

«Человек может попасть в любое место земли. В секунду. Раз! — и ты на другом конце земного шара.

А еще, если человек устал, он может слетать на Луну. Просто так. Походить там в скафандре и вернуться на Землю. И на Марс может. Но это дольше.

Еще есть крошечная совсем коробочка, на ладони поместится, с помощью которой человек может не только разговаривать, но и видеть своего собеседника, где бы тот ни находился.

Представь: люди живут в огромных домах, внутри которых у каждого свой домик под названием квартира. И человек может там заниматься только тем, что ему нравится. А то, что ему не нравится, — например, готовить еду или убираться, — делают искусственные люди, они называются роботы. Они не рождаются, а делаются. Представляешь? Человек может из разных деталей собрать человека. Причем в любом количестве; сколько ему надо людей, столько и сделает.

А еще в доме у каждого есть такая стена — видеостена называется, — на ней можно увидеть все, что происходит в мире, в любой его точке. И бывает, на стене этой умершие люди — те, что в Вырий ушли, — ходят, бегают, влюбляются, общаются, как живые! Хотя они давно уже в Вырии».

Антошин рассказывал правду про свою жизнь, про свой мир — мир конца двадцать первого века. И эта правда казалась людям древней Руси совершенно невероятной сказкой.

Кладовик и Малко слушали раскрыв рот.

Антошин подумал: «Если все-таки каким-то непонятным образом я вернусь домой и стану докладывать о том, что со мной происходило здесь, — меня ведь тоже сочтут сказочником и фантазером…»

На медленно розовеющем небе постепенно начала пропадать и растворяться луна, а полковник все рассказывал, рассказывал и никак не мог остановиться.

Про огромные дома, в которые можно прийти и взять все, что тебе нужно, — от жареного зайца до нового оружия.

Про лекарства — маленькие шарики и капсулы, которые принимаешь и от любой болезни излечиваешься.

Про книги — такие брусочки с листочками, на которых написаны слова. Да-да, те слова, которые люди произносят, можно записать на листик, и тогда они не растворятся в воздухе, а будут жить долго-долго. Брусочки с листочками содержат много-много полезных слов, которые хранятся много-много лет. Брусочкам этим уже не один век предрекают гибель, а они существуют все равно, несмотря на то что есть компьютеры…

Про компьютеры, правда, Антошин долго рассказывать не смог, потому что выяснялось, — он не в состоянии толком объяснить, что ж это за вещь такая невероятная — компьютер.

Полковник подумал: «Я говорю о достижениях своей цивилизации с той же гордостью, с какой Малко рассказывал о том, что умеют в древней Руси. Для меня его рассказы сказочные, для него — мои. Но ведь получается, что правда и то и другое».

Антошин посмотрел на Кладовика. Глаза его горели восторгом.

Полковник Николай Васильевич Антошин понял, что дело сделано.

…Тишина накрыла поляну. Лишь утренняя птаха нарушала ее, прочищая горло.

— Ты вели́к! — прошептал Кладовик. — Человек, который может придумать такое, велик! Ты достоин того, чтобы получить клад. Знаешь зарок — забирай!

Малко подбежал к Антошину, прошептал на ухо:

— Это ты про свою заоблачную страну рассказывал, да? Я сразу догадался! Как же вы там живете здо́рово! А ты возьмешь меня в свою страну? Возьмешь, да?

— Да я сам не знаю, как туда вернуться, — честно ответил Антошин.

Кладовик все это время молчал. К разговору Малко и Антошина не прислушивался — думал о своем.

Прошелся пару раз по поляне туда-сюда, поправил золотую шапочку, одернул серебряный кафтан, произнес тихо, глядя Антошину прямо в глаза:

— Ты клад заберешь, а парень у меня останется. Чтобы все порядочно было, по порядку.

Ни один мускул не дрогнул на лице Малко, он только прошептал, будто обращаясь к самому себе:

— Правильно. Это правильно.

Слова Кладовика совсем не понравились Антошину.

— Не, мужик, так не годится. Оставить тебе парнишку — это что означает? Что? Оставить, чтобы ты его в плен взял? Или убил даже?

Кладовик усмехнулся:

— Таков закон! Если кто видел, как взяли клад, он должен остаться с Кладовиком.

Антошин взорвался:

— Коли так, не нужны мне эти яблоки! Пусть парень живет! Что, я его жизнь на сомнительные яблоки променяю, что ли? Да пошли они!

Малко подошел к полковнику, прижался к нему.

Так обнимал Антошина только его сын, да и то давно, в детстве.

Малко долго так стоял. Антошин слышал, как бешено стучит сердце мальчишки. Потом отстранился, посмотрел на полковника влажными глазами, будто хотел запомнить получше.

— Он прав, Инородец. Никто не должен видеть, как человек забирал клад. Я просто забыл об этом. Всякий, кто увидел это таинство, должен остаться с Кладовиком. Таковы правила.

Что за правила глупые? Если правильно отдавать жизнь человека за то, чтобы узнать тайну бессмертия, то такое «правильно» полковнику не нужно.

Не нужны ему яблоки, оплаченные ценой жизни Малко. Не нужны! И даже возвращение домой за такую цену не нужно.

Малко был абсолютно спокоен. Он говорил как человек, принявший решение:

— Ты, если найдешь яблоки, вспомни про моих родителей, ладно? Я долго про это думал. Яблоки, конечно, вряд ли смогут помочь, но — вдруг? Отец говорил: «Чудеса любят, когда в них верят, тогда они сбываются». Вдруг сбудутся? Ты попробуй, ладно? Если найдешь…

— Нет, Малко, я так не хочу… Я… — начал было Антошин.

Но мальчишка не позволил договорить:

— Теперь тебе зарок надо узнать обязательно. Ты попробуй уговорить Кладовика, наври ему еще так красиво, может быть, он тебе откроет зарок?

Полковник наклонился к самому уху мальчика и прошептал:

— Бог с ними, с яблоками. Ты беги, мальчик, беги. А я этого Кладовика задержу.

Малко произнес твердо и спокойно:

— От Кладовика не убежишь!

«Не убежишь? Это мы еще посмотрим…» Полковник, как ему казалось, незаметно поднял меч и бросился на Кладовика.

И снова непонятный прием — и снова Антошин на земле.

А Кладовик уже стоит, обняв мальчишку за плечи. В глазах Кладовика — злоба, и ничего больше.

— Плохо ты себя ведешь, Инородец! — почему-то прохрипел Кладовик. — Мальчик у меня останется. Мне с ним будет веселей.

— У тебя останется — значит, умрет?

— Я-то живу… Разонравится мне, надоест — тогда и умрет. Но это уже дело не твоего ума.

— Не нужен мне клад! — взревел Антошин. — Отпусти, сказал! Всё! Не было никакого клада! Верни мне парня, и мы уйдем!

Голос Кладовика поднимался, казалось, выше деревьев.

— Со мной не торгуются! Знаешь зарок — бери клад. Не знаешь — проваливай. За твою чудесную фантазию дарю тебе жизнь. А мальчишка останется со мной. Так и будет. Нет ему спасения! И все разговоры — лишние!

«Нет, не зря Яга эта проклятая сказала, что с мальчиком беда приключится. Сейчас растворится Кладовик вместе с Малко — и всё, — понял полковник. — А я ничего, ничего не могу сделать. Ничего!»

И тут раздался звук. Странный, механический, неживой.

На поляне возник человек в скафандре.

Человек снял шлем и приказал:

— Отпусти мальчишку, придурок! Отпусти немедленно!

7

Это был Алекс, начальник Антошина, охраняемое лицо. Тот, из-за кого, собственно, полковник и попал в эту древнюю Русь.

Но зачем Алекс здесь? Почему?

Вид непонятно откуда взявшегося чудища в странном одеянии настолько потряс Кладовика, что он выпустил Малко из рук.

Ошалевший парень сполз на землю да так и остался лежать.

Алекс начал снимать скафандр.

Чудище аккуратно стаскивало с себя кожу! Этого Кладовик вынести был уже не в состоянии. Он закричал диким голосом и как сумасшедший начал носиться по поляне.

Бросить клад он не мог, но и оставаться на месте не было никаких сил. Бегал Кладовик быстро, словно спортсмен на короткой дистанции.

Под скафандром у Алекса были холщовая рубаха и штаны.

Он прошелся нелепой походкой, как манекенщик на подиуме.

— Ну, как я оделся — согласно местной моде? Начальник охраны одобряет? — Потом закричал Кладовику: — Стой! Остановись, сумасшедший, разговаривать будем!

Кладовику, судя по всему, совершенно не хотелось разговаривать с чудищем, которое мало того что с неба явилось, так еще и кожу свою странную сняло.

Он продолжал носиться кругами, исподволь с ужасом поглядывая на Алекса.

Пришлось его ловить. Это было непросто, но в конце концов Алексу это удалось: он подставил Кладовику подножку.

Тот упал, закрыв голову руками, и дрожащим голосом прошептал:

— Ты — бог?

Алекс заговорил, как всегда, четко, не отвлекаясь на мелочи:

— Это не имеет значения. Тебе нужно, чтобы мы сказали этот… как его, зарок? И тогда клад будет наш, так?

Вместо ответа Кладовик рухнул на колени и на всякий случай отполз, но недалеко.

Алекс улыбнулся:

— Молодец! Место службы не покидаешь ни при каких обстоятельствах. Рассказываю про зарок. Надо сказать: «Попадайся клад доброму человеку в пользу, а худому — на гибель». А потом — рыть. Так?

Кладовик нервно закивал, подтверждая правильность зарока.

Впрочем, он быстро успокоился и уставился на Алекса выпученными глазами, явно ожидая продолжения.

— Ах да! — Алекс схватился за голову. — Рыть надо голыми руками. Всё, мужик, отползай отсюда. — Алекс повысил голос: — Не зли меня, отползай!

Конечно, не должен был Кладовик двух свидетелей оставлять. Не должен! Он правила-то знает.

«А если один из свидетелей — бог? — мучительно думал Кладовик. — Ведь кто еще, кроме бога, мог рухнуть с небес, да еще в таком одеянии, и кожу с себя снять? Да, сначала показалось, что это чудище. Но зарок… Кто еще, кроме бога, мог его знать?

А вдруг это сам Сварог пожаловал? Пришел проверить, как хранятся его молодильные яблоки?

Нет, нет, нет! Бог не может появляться перед людьми. Люди не достойны его видеть.

А если… Не важно это всё. Тот ли, другой ли, но явно бог.

Если бог пришел, то он, Кладовик, больше не нужен! Бог главней Кладовика. Пусть сам решает, что делать с кладом и свидетелями».

Так решил Кладовик.

И исчез. Растворился среди леса.

Алекса это фантастическое обстоятельство, казалось, вовсе не удивило. Он перешагнул через лежащего Малко, обнял Антошина, сказал бодро:

— Здо́рово ты тут себя вел. Столько всего напроисходило, но ты держался молодцом! Выдержал все испытания! Не посрамил, как говорится…

— Откуда вы… — начал было полковник.

Но продолжения вопроса не потребовалось: Алекс все объяснил сам:

— С самого начала путешествия я следил за тобой. Не раз уж думал: надо лететь выручать, сейчас погибнет. Но ты сам выкручивался. Наша школа, русская! Молодец!

Антошин вспомнил, что Яга говорила: «Не один ты, Инородец, не один».

Полковник подумал тогда, что она имела в виду Малко, но ошибся.

— А как же вы следили за мной, если скафандр мой испарился?

— Двадцать первый век — век чудес! — радостно сообщил Алекс. — Устройство, позволяющее следить за тобой, равно как и переводчик, мои люди вшили в твое тело во время подготовки. На всякий случай. И видишь ты, пригодилось.

Антошин отодвинулся и произнес обиженно:

— А мне нельзя было сказать, что я — под наблюдением? Мне б тогда легче было.

— Меня как раз не устраивало, чтоб тебе было легче. Я хотел, чтобы мне было интересней, понимаешь? Я, между прочим, за это тебе немаленькие деньги плачу. Ну а уж когда выяснилось, что ты будешь ходить в этой стране видимым, я просто обалдел от восторга. Кстати, а ты чего невидимую защиту-то снял?

Антошин не ответил: он сам не очень понимал, куда делась защита. По всему так выходило, что ее Голос снял, но не вступать же с Алексом в дискуссии про Голос?

Впрочем, Алекс и не ждал ответа. Как всегда, ему было интересней говорить самому, чем других слушать.

— Знаешь, я сколько денег потерял, наблюдая за твоими приключениями! От всяких проектов отказывался, от встреч важных, чтобы только на тебя поглядеть. Но не жалею. Развлекся от души. А ты молодец, мужественно себя вел. Одобряю. Я тебе за мужество, между прочим, прибавил там кое-чего. Вернешься, погляди на свой счет — обрадуешься.

«Как же я теперь вернусь, если в машине времени только одно место?» — хотел спросить полковник.

Но вместо этого буркнул:

— Спасибо. И за то, что парнишку спасли, — спасибо.

— Честно говоря, я его спас-то случайно. Вижу, дело к финишу. Надо за концом операции проследить лично: дело ответственное. А то вдруг выроешь яблоки и умыкнешь.

Алекс расхохотался.

Антошин спросил хмуро:

— Зарок откуда узнали?

— Такой же, как ты, парень запрыгнул в прошлое, поглядел, как этот клад зарывали, запомнил зарок, потом мне рассказал. В конце двадцать первого века все легко делается.

— А кто зарывал?

— Вроде, говорят, какой-то человек с острова Буяна. А может, кто-то из их богов. Мне-то какая разница! Ты вообще понимаешь, полковник, кем я стал? Я стал хозяином бессмертия!

Алекс смотрел куда-то поверх деревьев, будто именно там можно было разглядеть прекрасную жизнь того, кто вот-вот обретет тайну вечной жизни.

— Я теперь буду продавать бессмертие по сходной цене, — мечтательно произнес Алекс. — У меня химики уже заряжены, профессора всякие… Сидят ждут, чтобы химсостав яблочек узнать. — Алекс потряс головой, сбрасывая мечтательное оцепенение, и сказал жестко, глядя прямо в лицо Антошину: — Чего ждешь? По законам этого странного времени, насколько я понимаю, именно ты должен яблочки вырыть. Давай рой! Я хоть и хозяин бессмертия, но времени-то жалко.

Антошин понял: этот человек, его начальник, это охраняемое лицо сейчас целиком находится в его власти. Без него, полковника Николая Васильевича Антошина, молодильные яблоки не вырыть. И значит, он может просить сейчас что угодно у этого миллионера.

Например, войти в долю, и тогда до конца жизни не только ему, но и сыну можно будет не думать о куске хлеба.

А еще можно попросить гарантий возвращения. Конкретных гарантий, жестких.

Да мало ли чего еще можно попросить у того, кто абсолютно от тебя зависит.

Антошин молча подошел к Малко.

Малко спал. Дышал ровно и спокойно. Безумные события так подействовали на мальчишку, что организм его не выдержал и отключился.

Алекс торопил:

— Чего медлишь? Давай! Руки, что ли, боишься замарать? Я тебе за это еще подкину. Давай же! Ну!

Антошин погладил мальчика по жестким волосам. Во сне Малко улыбнулся.

Нет, не будет полковник ничего просить. Неохота ему. Уж больно это противное дело — просить у того, кто целиком находится в твоей власти.

Антошин подошел к тому месту, где он пытался вырыть клад, произнес тихо:

— «Попадайся клад доброму человеку в пользу, а худому — на гибель».

Начал рыть землю руками.

Земля казалась мягкой. Когда он мечом копал, как каменная была, а тут — та же земля! — мягкая, как творог.

«Удивительный мир, удивительный! — подумал Антошин. — Столько люди всего знали! Куда только все делось, пока мы к своему двадцать первому веку шагали? Куда потерялось?»

Рыл недолго, пальцы наткнулись на холстину.

Полковник достал мешок. Самый обыкновенный. Холщовый. Небольшой.

Алекс стоял за спиной, дышал нетерпеливо прямо в затылок.

Мешок был завязан веревкой, на конце — узел.

Антошин попробовал прощупать содержимое. В мешке лежало несколько круглых предметов, очень похожих на яблоки.

— Развязывай, скорей развязывай! — Алекс даже вспотел от волнения.

Полковник начал развязывать узел — тот не поддавался. Антошин и зубами попробовал — никак.

Можно было бы, конечно, разрубить, но полковник отчего-то был убежден, что делать этого нельзя. Надо как-то самому обязательно справиться.

Спросить у Малко? Жалко парня будить: уж больно спит крепко!

Наконец узел начал поддаваться.

Мешок раскрыл свой зев. В нем лежало несколько яблок. С виду совершенно обычных, ну разве что чуть более крупных.

— Нашел! — заорал Алекс. — Я это сделал! Нашел!

8

И… словно время остановилось.

Всякий свет исчез. Абсолютная наступила темнота.

Антошин услышал Голос.

И Голос говорил:

— Я хотел, чтобы ты увидел это Время. И ты увидел его. Надеюсь, понял. Как смог. Ты смотрел. Ты говорил. Ты думал. Ты действовал, когда надо. Ты вел себя достойно. Планетники очень довольны: воздух наконец-то повеселился, слушая тебя, — мысли твои и сомнения. Вы, люди, — такие забавные существа…

«Что-то не помню, чтобы я о чем-то веселом думал, — удивился Антошин. — Ну да ладно. Не важно. Важно, что Он пришел. Я могу успеть задать Ему главные вопросы».

— Это ведь Ты сделал так, что я стал не наблюдателем, а участником этой жизни? Зачем?

— Наблюдатель не может понять чужую жизнь. Участник — может. Тебя ведь никто не звал сюда, полковник двадцать первого века Антошин Николай Васильевич. Но раз уж пришел незваный — тогда действовать надо, а не наблюдать. Это правильно.

Антошин понял, что Голос практически повторяет те же самые слова, которые говорил ему в самом начале этого путешествия.

«Очень мне надо понимать эту чужую жизнь, — подумал Антошин. — Зачем мне ее понимать-то?»

Голос эти мысли услышал, разумеется.

— Глупый вопрос… — Полковнику показалось, будто Голос печально вздохнул. — Для чего понимать чужую жизнь? Нелепый вопрос. Человек многими жизнями живет — не своей только. И надо их все понимать… Чем больше понимаешь чужих жизней, чужих логик, тем лучше разбираешься в самом себе.

— Послушай, я не понял одну вещь. Мне кажется, она важная. — Полковник чувствовал, как дрожит его голос. — Где был мой Бог, в которого верю я, когда на земле правил Ты?

— Твой Бог — Я…

— Но…

— Новых богов не бывает и старых не бывает. Бог — один.

— Хорошо. А куда же делись все эти водяные, русалки, ведьмы?

— Туда же, куда в твое время делись мои десять заповедей. Никуда не делись. Просто в них перестали верить, их перестали замечать. Вот и всё.

— Но десять заповедей все знают!

— И русалок тоже все знают. И водяных. Только в них не верят. Человек так устроен: он видит только то, во что верит.

— Водяные, русалки… и десять заповедей — это же совсем разные вещи.

— Ритуалы разные… Я люблю людей. И жалею. Потому что, кроме Меня, вас никто больше не пожалеет. Нерадивые… Веру в Меня вы подкрепляете не жизнью, которую Я завещал, но верой в какие-то бессмысленные, бездуховные фетиши. И еще своих богов придумываете: деньги там, оружие… Грустно… Что-то у Меня не получилось. Ошибка какая-то вышла…

— Разве у Тебя могут быть ошибки?

И снова почувствовал Антошин, что исчез Голос, что нет его больше.

Но зачем-то прошептал тихо-тихо:

— Разве у Тебя могут быть ошибки?

И никто не ответил ему.

9

— Нашел! — заорал Алекс. — Я это сделал! Нашел!

Он схватил одно яблоко, другое, третье… Будто выбирал, какое лучше…

Наконец взял самое большое и зеленое, стал внимательно разглядывать его, нюхать, даже лизнул пару раз.

— Слушай! — Алекс подскочил к Антошину. — А вдруг подделка, а? Вдруг? Ну, может же такое быть, а? Может?

Антошин вздохнул:

— Не думаю… В этой стране я много с чем сталкивался. Ты сам видел. Вот только с подделками не приходилось.

— Не, ну вдруг, а? Вдруг? — Руки у Алекса тряслись, на лбу выступила испарина. — Надо проверить обязательно, а? Смотри, смотри, что получается? Каждый, кто укусит, станет бессмертным. Первым бессмертным на Земле, да? По-настоящему бессмертным? Правильно я понимаю? Правильно?

Алекс нервно ходил по поляне. Лучи восходящего солнца пытались его догнать, но у них не получалось. И Алекс то уходил в тень, то возникал в свете.

— Как думаешь, проверить лучше тут или дома? Здесь лучше, да? — Алекс говорил сам с собой и вовсе не нуждался в собеседнике. — А вдруг они вообще в нашем времени не сработают? Может такое быть? Может, вполне. Я попробую. Я стану бессмертным сейчас… Как странно…

Полковник возразил, прекрасно понимая, что Алекс не станет его слушать:

— Не советую этого делать. Очень не советую. Тут наша логика не работает. Не делайте этого. Не стоит.

Но Алекс надкусил яблоко. Постоял, будто прислушиваясь к самому себе. Съел еще кусочек.

И ощутил какую-то невероятную легкость. Неземную, сумасшедшую. Не было ни страха, ни тяжести. Ничего не было. Не было смерти. Хотелось кричать от восторга и летать.

Алекс и полетел.

И рядом с телами Азамата и Тутая легло третье тело.

И тоже — со счастливой улыбкой на лице.

…Все произошло настолько стремительно, что Антошин даже не успел его остановить.

«А может быть, бессмертие — это когда ты не думаешь о смерти, вот и всё? — подумал Антошин. — Ведь если бессмертна душа, значит, человек бессмертен и так? Мысль о смерти — вот что мешает. А если не думаешь о ней, становишься бессмертным на земле. Может такое быть?»

Антошин вышел из леса, подошел к краю обрыва и посмотрел на мертвого и абсолютно счастливого Алекса.

«Опасная штука это бессмертие!» — усмехнулся полковник про себя.

Полковник Антошин Николай Васильевич стоял над мешком с молодильными яблоками, совершенно не понимая, что ему делать.

И не заметил, как рядом с ним возник Кладовик.

— Доброе утро.

Антошин вздрогнул.

— Драться будешь?

— Зачем это? — удивился Кладовик. — Ты знаешь чего? Ты яблоки-то схорони обратно.

— Без работы боишься остаться?

Кладовик усмехнулся:

— Без людей я остаться боюсь! Ты представляешь, что начнется, если они тайну бессмертия узнают? Ты представляешь сам, что тогда будет происходить?

Кладовик начал аккуратно складывать яблоки, в том числе и надкушенное, в мешок.

— Я думал, он — бог. Вон, видишь, кожа его валяется. — Кладовик показал на скафандр. — А он просто чудище. Разбился, как человек. Дурачок. Я видел.

— А яблоки ему не помогут?

— Тут живая вода нужна, — уверенно ответил Кладовик.

Антошин посмотрел на спящего Малко.

— Значит, молодильные яблоки мертвых не оживляют?

Кладовик хмыкнул:

— Ну ты и задал вопрос! Кто ж захочет из Вырия уходить, ежели он уже попал туда? Это каким же надо быть глупцом… Прости… Каким же надо быть… человеком, чтобы подумать об оживлении мертвых?! Живая вода, говорят, есть, но ее не видел никто.

Антошин положил мешок в яму, руками засыпал землей, сровнял все, произнес: «Попадайся клад доброму человеку в пользу, а худому — на гибель», перекрестил зачем-то клад…

Кладовик следил, чтобы все было сделано правильно.

— Это чего ты руками сейчас сделал? — не понял он.

Антошин не ответил.

— Ну ладно… — вздохнул Кладовик. — Ты извини, если что. Бессмертие… такое дело… Люди должны за ним бегать, искать его, а найти не должны. Так Сварог решил. Не зря же он чудище это в пропасть сбросил.

Маячок на скафандре подмигивал. Это значило, что не пройдет и часа, как полковник Антошин Николай Васильевич сможет отправиться в свое время.

Кладовик посмотрел на Антошина печально.

— Пойду я. А то мальчишка сейчас проснется — испугается. А страх не для того дается, чтобы пользоваться им напрасно. Правильно?

И Кладовик растворился в изумрудной зелени леса.

…Малко открыл глаза, посмотрел на брошенный скафандр и прошептал:

— А ты — все-таки бог.

— Такой же, как и ты, — улыбнулся Антошин.

— Нашли яблоки? Нашли? — Глаза Малко горели любопытством.

Полковник вздохнул:

— Знаешь, а клада не оказалось…

Малко даже вскочил от обиды.

— Как же так? Как?

— Так. Мы всё правильно сделали, зарок исполнили. Видимо, нет никаких молодильных яблок. Но ты не расстраивайся сильно: ты сделал все, чтобы вернуть жизнь своим родителям. Они наверняка сейчас смотрят на тебя из Вырия и радуются.

— Ты думаешь, они видят меня?

— Конечно.

Антошин обнял мальчишку, посмотрел в глаза, погладил по голове.

Под левым ухом Малко Антошин заметил большую круглую родинку.

Надо же, точно такая же есть у его сына!

И вдруг полковник подумал: «Если Бог — один, то, наверное, и жизнь, Им созданная, — одна? Один спектакль. Актеры не меняются — меняются только декорации. Может быть, так?»

— А где твой друг, другой бог? — тихо спросил Малко.

— Улетел.

— И ты улетишь тоже?

— Да… — вздохнул Антошин. — Мне надо возвращаться в свою заоблачную страну.

— А меня ты не можешь взять?

— Нет. Никак.

Малко не стал расспрашивать, почему Инородец не берет его с собой. Спросил только:

— А ты вернешься?

— Мы с тобой еще обязательно встретимся, Малко, — ответил Антошин. — Не здесь — так в Вырии. — Он помолчал и добавил: — Или еще где-нибудь.

Полковник поднял голову.

В небе уже вовсю сияло вечное расплывчатое солнце.

Об авторе этой книги

Максимов Андрей Маркович, писатель, известный телеведущий, театральный режиссер, психофилософ, родился в 1959 году. Автор книг в различных жанрах: романы, пьесы, сказки, повести, публицистика. Автор учебника «ТВ-журналист? Это просто!».

Андрей Маркович — член Российской академии телевидения. Его передачи пять раз удостаивались высшей национальной телевизионной премии ТЭФИ. В настоящее время сотрудник ВГТРК, ведущий каналов «Россия-1» и «Культура».

Несколько лет назад Андрей Максимов придумал и запатентовал собственную систему, которую назвал психофилософия, за что был удостоен премии Общественной палаты РФ. Он дает консультации как практикующий психофилософ, выступает с лекциями, выпускает книги по этой тематике, а также по психофилософскому воспитанию. Его книга «Как не стать врагом своему ребенку» вошла в список Форбса как одна из самых продаваемых книг «нон-фикшн» 2015 г.

Пьесы драматурга Максимова ставились в Москве, Санкт-Петербурге, других городах и странах. В качестве театрального режиссера он поставил более пятнадцати спектаклей.

Андрей Маркович много писал и пишет для подростков. Именно им адресованы книги «Прочистите ваши уши. Первая философская книга для подростков», «Как перевоспитать трудных родителей» и другие.

Андрей Максимов — лауреат 3-й премии V Международного конкурса имени Сергея Михалкова (2016) на лучшее произведение для подростков.

О художнике этой книги

Акишин Аскольд Евгеньевич родился в 1965 году. Занимается книжной иллюстрацией и комиксами. Публиковаться начал с 1988 года. Участвовал в работе московской студии комиксов «КОМ», которая начала свою деятельность в конце 1980-х годов. Является членом профессионально-творческого союза художников и графиков Международной федерации художников ЮНЕСКО.

В 2005 году во французском издательстве «Actes Sud» был опубликован комикс Акишина «Мастер и Маргарита». В 2007 году художник участвовал в «CITY STORIES» (Польша). В 2007 году ряд его комиксов вошел в британские антологии «Лучшие комиксы о войне» и «Гигантская книга комиксов о зомби». Кроме этого, иллюстрации Аскольда Евгеньевича печатаются в издательствах «Терра», «Гелиос», «Оникс», а также в газетах и журналах («Elle», «GEOлeнок», «Ступени Оракула» и других).

Content

Андрей Максимов
Солнце на дороге
Роман для молодых людей любого возраста

О конкурсе

Солнце на дороге Роман для молодых людей любого возраста

От автора

Часть первая

1

2

3

4

5

6

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

Часть четвертая

1

2

3

4

5

6

Часть пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть шестая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Об авторе этой книги

О художнике этой книги