Амели Нотомб

Преступление графа Невиля. Рике с Хохолком

Amelie Nothomb

LE CRIME DU COMTE NEVILLE

Сopyright © Editions Albin Michel, S.A. – Paris 2015

RIQUET À LA HOUPPE

Copyright © Editions Albin Michel, S.A. – Paris 2016

Перевод с французского Нины Хотинской, Риммы Генкиной

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Ильи Кучмы

© Н. Хотинская, перевод, 2017

© Р. Генкина, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017 Издательство АЗБУКА®

Преступление графа Невиля

Скажи кто-нибудь графу Невилю, что он пойдет однажды к гадалке, тот бы не поверил. А уточни этот кто-нибудь, что пойдет он туда в поисках своей дочери, сбежавшей из дому, этот чувствительный человек, наверно, упал бы в обморок.

Ему открыл, очевидно, секретарь и провел его в приемную:

– Мадам Портандюэр очень скоро вас примет.

Как будто на приеме у дантиста. Невиль сел, держа спину прямо, и озадаченно оглядел тибетские узоры, украшавшие стены. Оказавшись в кабинете гадалки, он сразу спросил, где его дочь.

– Малышка спит в соседней комнате, – ответила дама.

Невиль боялся слово вымолвить: неужели с него потребуют выкуп? Гадалка, женщина без возраста, энергичная, упитанная, очень подвижная, продолжала:

– Вчера за полночь я гуляла в лесу недалеко от вашего замка. Луна была полная, светло, как днем. Там-то я и наткнулась на вашу дочь, которая лежала, свернувшись клубочком, у нее зуб на зуб не попадал. Говорить она не желала. Я убедила ее пойти со мной: девочка замерзла бы насмерть, если бы осталась в лесу. Когда мы пришли сюда, я хотела сразу позвонить вам, чтобы успокоить, но она сказала, что это ни к чему: вы, мол, даже не заметите ее исчезновения.

– Так и есть.

– Поэтому я позвонила вам только утром. Месье, как такое возможно, что вы не заметили отсутствия вашей дочери?

– Мы поужинали, и она поднялась в свою комнату, как обычно. Наверно, она вышла из дому, когда мы уже легли.

– Какой она была за ужином?

– По своему обыкновению, не произнесла ни слова, почти ничего не ела и выглядела неважно.

Гадалка вздохнула:

– И вас не тревожит, что ваша дочь в таком состоянии?

– Ей семнадцать лет.

– Этого объяснения вам достаточно?

Невиль нахмурился. По какому праву эта женщина учиняет ему допрос?

– Я догадываюсь, что мои вопросы вам неприятны, но это я нашла вашу дочь в лесу глубокой ночью. Представьте мое удивление. Когда я спросила, не назначено ли у нее любовное свидание, она так посмотрела на меня, будто изумилась.

– Правда, это не в ее духе.

– А что в ее духе?

– Не знаю. Она неразговорчивая девочка.

– Вы никогда не думали, что ей нужна психологическая помощь?

– Она замкнута. Это не болезнь.

– Да, но она убежала из дому.

– Это впервые.

– Месье, как-то вы не слишком встревожены.

Невиль подавил гнев: с какой стати его судит незнакомая женщина? Когда гадалка утром позвонила ему, известие его потрясло. Но он был не из тех, кто выказывает свои эмоции.

– Ладно, я понимаю, что вмешиваюсь не в свое дело, – снова заговорила она. – Но видели бы вы ее, продрогшую, одну в лесу. Она не прихватила с собой ни одеяла, ни пальто. Эта малышка меня тронула, ей так неуютно жить на свете. Не знаю, интересуют ли вас вообще ее чувствования.

Последнее слово было для графа как пощечина. Он не впервые его слышал. Вот уже несколько лет, по неясным причинам, людей перестали удовлетворять такие слова, как «чувства», «ощущения» или «впечатления», которые между тем прекрасно выполняли свою роль. Нет, им надо было испытывать чувствования. Невиль не переносил этого словечка, столь же смешного, сколь и претенциозного.

Гадалка уловила его раздражение и сказала себе, что удар попал в цель: теперь отец девушки будет серьезнее относиться к своему долгу.

Невиль встал, давая понять, что с него хватит. Гадалка нагнала его и схватила за руку жестом, полным энтузиазма, как бы принимая его сторону, но, коснувшись его ладони, она изменилась в лице.

– Вы скоро устраиваете большой праздник, – сказала она.

– Да, в самом деле.

– На этом приеме вы убьете одного из гостей.

– Что-что? – воскликнул граф, побледнев.

Гадалка выпустила его руку и улыбнулась:

– Успокойтесь. Все будет хорошо, просто чудесно. Идемте, разбудим вашу дочь.

Если бы не это предсказание, прозвучавшее неожиданно, граф дал бы в эту минуту волю чувствам. Но, входя в комнату, он выглядел еще более замкнутым, чем обычно.

Девушка, лежавшая на раскладной кровати, не спала.

– Здравствуй, папа, – медленно произнесла она.

– Здравствуй, милая. Как ты себя чувствуешь?

Не слушая ответа, он повернулся к гадалке в надежде, что она оставит их одних. Но той явно хотелось присутствовать при встрече отца и дочери: она, вытянув шею, таращила свои круглые глаза.

Словно глядя на эту сцену со стороны, граф заставил себя изобразить эмоции, которые испытал бы, не будь пророчества и пророчицы. Он сжал в объятиях свою девочку, реагировавшую, по обыкновению, равнодушно.

– Идем домой, – сказал он.

Мадам Портандюэр хотела было предложить им завтрак, но дочь выручила отца:

– Спасибо, мадам. Мама будет волноваться.

– Зови меня Розальбой и говори мне «ты», хорошо?

– Да, – кивнула девушка, явно надеясь, что ни одна из этих двух возможностей ей впредь не представится.

– Если тебе будет необходимо с кем-то поговорить, я всегда к твоим услугам, – добавила женщина, вручив ей визитную карточку.

Она снова увлекла Невиля в свой кабинет, как будто этот эпизод давал ей право контроля над его поведением.

– Вы должны проявлять больше теплоты к вашей дочери, – сказала она.

Он хотел было возразить, что исключительно по ее вине ему это не удалось, как вдруг она озадачила его вопросом:

– Почему вы так ее назвали?

– Как?

– Кто же называет свою дочь Серьёзой?

– Почему нет? – пожал плечами граф и подумал про себя: «Вас же нарекли Розальбой».

– Кто серьезна в семнадцать лет?

– Вы погрешили против грамматики. С местоимением «кто» употребляется мужской род.

Гадалка покачала головой:

– Похоже, с вами не все ладно, месье.

– Довольно, мадам. Вы спасли мою дочь, и я вам за это искренне благодарен. Если вы не возражаете, закончим на этом.

По пути к замку Невиль изо всех сил старался вести себя как отец, вновь обретший беглянку-дочь.

– Ты хочешь мне что-нибудь сказать, милая?

– Ничего особенного, папа.

– Почему ты убежала?

– Я просто хотела провести ночь в лесу. Гадалка нашла меня и назвала это бегством. Если бы не она, я вернулась бы в свою комнату на рассвете, и никто бы ничего не заметил.

– Почему ты не сказала этого ей?

– Я сказала. Но она стояла на своем, она считает, что все подростки убегают из дому.

– А почему ты хотела провести ночь в лесу?

– Чтобы узнать, каково это.

– Это было в первый раз?

– Да.

– Ты могла замерзнуть насмерть.

– Я понятия не имела, что так продрогну в сентябрьскую ночь.

Граф подумал, что ему нечего возразить против такого поведения.

– А ты знаешь, что в твоем возрасте я тоже провел ночь в лесу, как ты?

– Да ну?

– Если ты не против, мы ничего не расскажем маме. Не то она разволнуется.

– Хорошо.

Гордый тем, что ему удалось по-настоящему поговорить с дочерью, Невиль расслабился, но тут ему вспомнилось предсказание гадалки. В первое воскресенье октября в замке Плювье должна была состояться знаменитая ежегодная garden-party[1]. Важное светское событие в этом уголке бельгийских Арденн. Об отмене нечего было и думать. Невиль приходил в ужас от одной мысли, что убьет своего гостя. Это предосудительно. И подумать только, что ему предстояло совершить такую оплошность, когда речь шла о самой последней garden-party в Плювье!

Да, семья была разорена; 2 ноября они должны были навсегда покинуть замок. Тем большее значение Невиль придавал этому заключительному приему, на котором собирался восславить семейную честь, в последний раз порадовав своих гостей. Вряд ли убийство одного из них могло этому поспособствовать.

Лопнула шина. Ни отец, ни дочь не умели менять колесо.

– Мы всего в двух километрах от Плювье, пойдем пешком. Я пошлю твоего старшего брата заняться машиной.

Не разговаривать, когда ведешь автомобиль, нормально и даже пристойно: водитель должен быть сосредоточен на дороге. А вот хорошо ли не разговаривать, когда идешь пешком, – вопрос более спорный. Граф силился найти подходящие к случаю слова:

– Расскажи мне про твою ночь в лесу, милая.

– Сначала все было чудесно. Ухала сова, в воздухе хорошо пахло. Я легла на мох, на подушку из опавших листьев, слышала, как пробегают косули. Но очень скоро я замерзла, и все стало враждебным.

– Ты могла вернуться домой хотя бы за одеялом.

– Я поклялась себе, что не вернусь.

Он улыбнулся. Такое пари представлялось ему типичным для подростка.

– А потом пришла мадам Портандюэр. Она дала мне свой плащ, она добрая, но… не знаю, как сказать.

– Я, кажется, тебя понимаю.

– Она искала какие-то особые грибы, которые надо собирать после полуночи.

– Вот как.

– Штучки гадалки, я думаю.

Невиль вспомнил наставление этой женщины: она призывала его проявить интерес к «чувствованиям» дочери. Понадеявшись, что у Серьёзы нет идиосинкразии на это слово, он сделал попытку:

– Расскажи мне про твои чувствования, милая.

– Про мои – что?

– Твои чувствования.

Ему было стыдно даже произносить это слово.

– Извини, папа, этот вопрос смешон.

Успокоившись, он промолчал.

Вдали показалась башня замка, возвышающаяся из самого сердца леса. Граф почувствовал, что дочь разделяет его волнение: как они любили свой дом! Как страдали при мысли, что потеряют его!

Тяжелее всего было пережить, что они утратили возможность защитить это гнездо. В Бельгии не существует закона об охране исторических памятников. Ничто не мешает будущим владельцам снести это здание 1799 года и вырубить окружавший его вековой лес. То, что замок перестанет им принадлежать, – это было еще полбеды, но одна мысль о том, что он будет разрушен, – разрывала им сердце.

– Печально, правда?

– Да.

Было бы недостойным добавить хоть слово. Оба понимали, что в 2014 году скорбь об утрате фамильного замка совершенно неприлична. Чудо уже то, что им удавалось сохранить Плювье так долго, в этом граф де Невиль отдавал себе отчет.

За ними в любом случае оставался домик у подножия замка, Добродей, где жили когда-то арендаторы: остаться без крова им не грозило. Зато, если новый владелец будет сносить замок и рубить лес, им предстоит лицезреть катастрофу из первых рядов.

– Где вы были? – спросила графиня при виде входящих мужа и дочери.

– На мессе, – сымпровизировал Невиль.

– На мессе? Что это вам в голову пришло?

– У меня были чувствования, – сказала Серьёза.

– О чем это ты?

– Это шутка, – ответил граф. – Орест, у меня лопнула шина. Я оставил машину на обочине, на полпути от деревни. Ты можешь ею заняться?

Молодой человек тотчас отправился выполнять поручение. Невилю до сих пор не верилось, что этот высокий, атлетически сложенный парень двадцати двух лет от роду, помешанный на механике и так хорошо ориентирующийся в современной жизни, приходится ему сыном. Ту же гордость с примесью растерянности он испытывал, глядя на Электру, свою двадцатилетнюю дочь, красивую, прелестную и обладавшую всеми талантами. Единственной из его детей, в ком он узнавал себя, была Серьёза, неуклюжая, молчаливая, которой было не по себе в этой жизни.

Когда его спрашивали, почему он назвал своих старших Орестом и Электрой, он без тени смущения отвечал, что так принято в лучших домах. Когда же задавали вопрос об имени младшей дочери, удивляясь, мол, было бы логично назвать ее Ифигенией, он говорил:

– Я терпимее отношусь к отцеубийству и матереубийству, чем к детоубийству[2].

Он также возмущался, если его за это порицали. В пору, когда детям дают самые несуразные имена, он находил свой выбор весьма умеренным и даже классическим.

И больше всего нападок вызывало имя младшей.

– Вы считаете серьезность первостепенной добродетелью?

– Конечно. Я, кстати, не открыл Америку. Имя Эрнест означает серьезный.

– Почему же тогда не Эрнестина?

– Эрнестина – безобразное имя. Серьёзен звучит не очень красиво, но Серьёза – прекрасно.

– Вам не кажется, что вы льете воду на мельницу тех, кто утверждает, что имена у аристократов – это просто туши свет?

– Послушайте, мою жену зовут Александра, меня Анри, самые обычные имена.

Свет не видывал более влюбленного мужа, чем граф де Невиль. Ему было сорок, когда он встретил свою будущую жену, та была на двадцать лет его моложе. Он с первого взгляда влюбился в девушку ошеломительной красоты.

В ту пору он уже возглавлял самый престижный гольф-клуб Бельгии «Равенстайн», где постоянно организовывал светские мероприятия. Не будучи богатым, он, однако, пользовался превосходной репутацией. Но его личная жизнь была чередой фиаско, и он думал, что обречен умереть холостяком.

– Вечно ты выбираешь женщин слишком красивых для тебя, – говорили ему друзья.

Но что он мог поделать, если красота имела над ним такую огромную власть? Он пытался влюбляться в девушек заурядной, как у него, внешности – тщетно.

Женская красота была его тяжелым наркотиком: в присутствии красивой женщины Невиль воспарял и мог созерцать ее без устали, не ведая привыкания.

Александра превосходила красотой всех молодых особ, на которых он западал прежде. Он думал, что у него нет никаких шансов, но ошибался. Уже на втором свидании она воскликнула:

– Вы мне нравитесь! Перейдем на «ты»?

Помимо прочих достоинств, Александра была полна жизни. Анри влюбился без памяти. Родные не одобрили его страсти к этой девушке, происходившей из самого захудалого дворянского рода.

Его отец Окассен де Невиль, человек шумный и властный, воспротивился этому браку:

– Я запрещаю тебе жениться на этой девушке. Я тебе же оказываю услугу: ты любишь ее исключительно за красоту. Когда она с годами подурнеет, ты меня еще поблагодаришь.

Но Анри не отступился. На дворе был 1990 год, и он счел, что не нуждается для женитьбы в родительском благословении. Он любил и уважал своего отца, но его возмущало, что тот отвергает Александру по сословным мотивам.

Свадьба состоялась в роскошных садах Равенстайна[3]. Анри и Александра были вместе уже четыре года, и было ясно, что это любовь до гробовой доски. Окассен тем не менее предрекал несчастья такому союзу. Вскоре после этого он умер.

Анри радовался, что пренебрег отцовским запретом: женитьба на Александре была лучшим поступком в его жизни. Окассен ошибался во всем: Анри полюбил свою жену не за одну только ее красоту, а красота эта с годами лишь возрастала. Теперь, в сорок восемь лет, Александра была еще ослепительнее, чем в двадцать. Ее неизменно хорошее настроение распространялось на окружающих и прежде всего на него: не будь ее, он погряз бы в меланхолии, за ним водился такой грех.

Он любил свою жену много больше, чем в первый день. Орест и Электра унаследовали ее красоту. «Если бы все в жизни так удалось мне, как мой брак, я был бы счастливейшим из людей», – думал он.

Впрочем, ему удалось многое, но, увы, не хватало только состояния. При своей скрупулезной честности, он на посту президента богатейшего гольф-клуба не нажил состояния, хотя на его месте человек менее совестливый сделался бы миллионером.

Выйдя в отставку три года назад, граф как мог урезал расходы, но все же не сумел помешать неизбежному: замок предстояло продать.

– Если бы мы хоть знали кому! – сокрушался он.

В этот кризисный период последние замки, принадлежавшие знати, шли с молотка: Кеттенисам пришлось продать Мерлемон, Нотомбам – Пон д’Уа[4] и так далее. Невиль надеялся, что Плювье повторит достойную судьбу Мерлемона, купленного другой семьей из бельгийского дворянства: поскольку подавляющее большинство семейств из этой среды состояли в родстве, Кеттенисы тешили себя иллюзией, что не совсем утратили свою вотчину.

Но надо было еще, чтобы на Плювье нашелся какой-нибудь респектабельный покупатель. Такового могло и не найтись. Чем мог привлечь Плювье, кроме своей красоты и изящества? В остальном достаточно было бросить взгляд, чтобы поставить печальный диагноз: кровля рушится, удобства отсутствуют, замок дышит на ладан. Все равно что пытаться выдать замуж юную бесприданницу, тут одной красоты мало. «Мы еще поторгуемся», – мысленно повторял Невиль, чтобы приободриться.

Увы, он знал, что от его желания мало что зависит. Даже если бы единственный подвернувшийся покупатель оказался боссом русской мафии, граф был не в том положении, чтобы привередничать. Он утешал себя тем, что никому не известный замок, затерянный в глуши бельгийских Арденн, вряд ли заинтересует московских воротил.

Его худшим кошмаром была перспектива, что Плювье будет куплен сетью фастфуда, старые стены снесут, лес вырубят, чтобы построить ресторан, автостоянку и игровую площадку во славу Диснея.

Невиль просыпался порой среди ночи в холодном поту от одной этой мысли. Смятение его было столь велико, что он представлял себе, чтобы отвлечься, garden-party 4 октября: да, последний праздник, который он даст в Плювье, ослепит великолепием. В нем будет душераздирающая красота лебединой песни. Будет стоять прекрасная погода, как всегда в первое воскресенье октября в этих местах. Буки, обступившие замок, уже тронет багрянец, волнующий сильнее, чем первая зелень. В осеннем свете будет особенно прекрасен несказанный охристый цвет фасада, тот самый, который потенциальные покупатели припечатывали категоричным «Придется покрасить!», пробуждавшим в Невиле жажду убийства.

Слово не шло из головы. «На этом приеме вы убьете одного из гостей», – сказала гадалка.

«Это предсказание что-то мне напоминает», – подумал Анри. Ему вдруг захотелось перечесть новеллу Оскара Уайльда, в которой была рассказана подобная история. В библиотеке Плювье царил такой беспорядок, что отыскать нужную книгу было равносильно чуду.

Невиль предпочел отправиться в книжный магазин в ближайшую деревню. В каталоге он нашел название новеллы Уайльда: «Преступление лорда Артура Сэвила». У книготорговца как раз был один экземпляр. Вернувшись домой, Анри уединился с книгой и прочел ее залпом. Читая ее в молодости, он смеялся; теперь же понял, сколь серьезна эта история.

Собираясь жениться на прекрасной Сибил, в которую был безумно влюблен, лорд Артур Сэвил на светском рауте в Лондоне встретил знаменитого хироманта, и тот по линиям руки предсказал ему, что он совершит преступление. В отчаянии лорд Артур всю ночь бродил по городу, после чего отложил свадьбу. Ему надо было скинуть с плеч грязную работу, прежде чем соединить свою судьбу с любимой. Мы не станем пересказывать здесь приключения этого английского лорда, разрывавшегося между противоречивыми требованиями долга, этикета и любви, дабы не лишать удовольствия читателей, которых, надеемся, найдется немало.

«И подумать только, что я смеялся над бедным лордом Артуром! – вздохнул Невиль, закрыв книгу. – Вдобавок мой случай во сто крат хуже, чем его. Он всего лишь узнает, что должен кого-то убить. Это может случиться с кем угодно, случайно или по тысяче других вполне приемлемых причин. Но я-то убью гостя на приеме, который сам же даю!»

Пробыв во главе «Равенстайна» сорок два года, Анри в совершенстве обладал умением принимать гостей. Его функции в клубе состояли в основном в организации коктейлей: в «Равенстайн» приходили даже те, кому на гольф было глубоко плевать. Назначить встречу в «Равенстайне» считалось верхом изыска. Ресторан клуба славился на всю округу, а атмосфера бара пленяла старомодным очарованием. Но сильнее всего посетителей притягивали сады, и Невиль достиг высокого мастерства в столь особом искусстве garden-parties.

В конце своей карьеры он подсчитал, что принимал тысячу человек в месяц. Понятно, что именно поэтому он едва ли не мифологизировал гостей. Из всего рода человеческого гостей граф воспринимал как избранников.

Гость был тем, кого с надеждой ждали всю жизнь, к чьему приходу готовились с чрезвычайным тщанием: надо было заранее предусмотреть, как лучше ему угодить и как избежать всего, что могло стать источником малейшего недовольства. Поэтому гостя следовало знать, наводить о нем справки, не заходя, однако, слишком далеко, дабы не выказать неуместного любопытства.

Даже если бы речь шла лишь о выборе угощения или личных вкусах, и то подготовка была бы делом нелегким. Но главным оставалось общество: здесь должна была царить гармония. Кропотливое изучение совместимостей было сродни энтомологии: порой хозяин мог решить, что тот или иной гость будет рад присутствию другого, и обнаружить уже на приеме, что они друг друга ненавидят или прониклись этим чувством внезапно или граф упустил некий эпизод их отношений, что само по себе было непростительной ошибкой.

Все это делало гостя подобием мессии, и культ его был на поверку много сложнее культа Христа: заповеди последнего как-никак более или менее ясны, тогда как заповеди гостя вечно оказываются недоступны пониманию самого скрупулезного хозяина, а в случае их нарушения судить он будет куда как строго. На невинный вопрос: «Друг мой, вы читали последний роман Модиано?» – он может ответить: «Полноте, сколько раз я вам повторял, что никогда не читаю романов?» Хозяин оказывался, таким образом, грешен забвением предшествующего разговора.

Кара за такого рода оплошности, если они случались слишком часто, была неминуема: гость проявлял признаки неудовольствия. Ему мог разонравиться прием, а может быть, и сам хозяин. Тот плохо подготовился к его приходу, этот недостаток такта мог стать для него роковым, и он должен был почитать за счастье, если гость после этого примет новое приглашение. Еще пара подобных промашек – и он мог получить кошмарную карточку: «Барон Ф. де С. сердечно благодарит вас за любезное приглашение. Увы, он уже приглашен в другое место и потому вынужден отклонить…» – и узнать потом, что на тот самый вечер, когда он его пригласил, барон принял приглашение, пришедшее позже.

Анри возмущало, когда при нем употребляли выражение «высокий гость». Этот чудовищный плеоназм допускал, что гость может иметь тот или иной статус. Конечно, граф знал, что короля встречают не так, как друзей детства. Однако принимал он каждого с почестями, достойными сатрапов Античности.

К счастью, все его усилия не пропали втуне. Невиль овладел искусством делать своих гостей счастливыми. Лучшим его учителем в этом деле был король Бодуэн, которого он принимал в «Равенстайне» в начале восьмидесятых годов. В тот памятный вечер он смотрел во все глаза за поведением короля. Тот обращался к каждому так, будто ждал встречи с этим человеком всю жизнь: он впитывал его слова с самым горячим вниманием, какое только можно себе представить. Невиль был потрясен столь благородным обхождением и поклялся себе, что у него никогда не будет иного вдохновителя: нет, он не надеялся когда-либо сравняться с ним, но ему было дано хоть мельком увидеть грааль этикета.

Вот почему предсказание Розальбы Портандюэр было для него равносильно уничтожению его веры и его искусства. Как если бы шеф-повару сказали, что на следующем важном обеде у него подгорит блюдо, возведшее его в ранг легенды. Хуже того, он подаст отравленное яство, которое прикончит звезду гастрономической критики.

Если бы кому-то из его друзей напророчили нечто подобное и он рассказал бы об этом Анри, тот рассмеялся бы и посоветовал с непоколебимой убежденностью не верить россказням кумушек. Увы, он был как все или почти как все: верил предсказаниям лишь в том случае, если они касались лично его. Даже самый картезиански настроенный скептик верит в свой гороскоп.

– Что я слышу? – сказала Александра, входя в кабинет мужа. – Серьёза убежала из дому?

– Я видел ее в окно всего минуту назад.

– Не сейчас. Прошлой ночью. Прошу тебя, Анри. Мне только что звонила гадалка.

– Вот чума!

– Почему? Потому что она спасла нашу дочь?

– Она ее не спасла. Серьёза просто поставила опыт: хотела провести ночь под открытым небом.

– Не говори мне, что ты поощряешь подобные инициативы.

– Я их не осуждаю. В ее возрасте я делал то же самое.

– Это опасно.

– Куда менее, чем отправиться в город. Раз в кои-то веки Серьёза повела себя, как подобает в ее возрасте, и мне жаль, что эта мадам Портандюэр ей помешала.

– Ты бы предпочел, чтобы малышка провела всю ночь в лесу?

– Да. Это познавательно и поэтично. А эта кумушка звонит мне наутро, чтобы сообщить о бегстве нашей дочери! Что за идиотский лексикон!

– Тебя это не встревожило?

– Как раз наоборот. При слове «бегство» сразу представляешь себе что-то очень нехорошее. Серьёза изложила мне свою версию фактов. Не слушай эту гадалку, прошу тебя. Тристан и Изольда были в возрасте нашей дочери, когда встречались ночью в лесу.

– Если бы еще был Тристан!

– Будет со временем.

Александра, вздохнув, вышла из кабинета. Граф и графиня разделяли глубокое разочарование по поводу их третьего ребенка.

Между тем прежде Серьёза была их самой большой гордостью. На всем свете было не сыскать такой живой, умной и веселой девочки. Хоть и не такая красивая, как старшие, она была изумительна. Из школы она приносила потрясающие оценки, получала похвальные грамоты, писала пьесы, в которых играли все ее одноклассники; ее жизнелюбие, казалось, не знало границ.

С домашними она всегда была ласкова, души не чаяла в родителях и сестре, с очаровательным лукавством поддразнивала брата, – в общем, свет не видывал такой чудесной девочки, и все прочили ей блестящее будущее.

А потом, в двенадцать с половиной лет, в одночасье и без видимой причины Серьёза вдруг погасла. Ее больше не было слышно. Она стала угрюмой, боязливой, замкнутой, словно жизнь из нее ушла. Ее школьные оценки, прежде отличные, были теперь посредственными. Хуже того, девочка как будто потеряла ко всему интерес. Она редко покидала свою комнату, где с ничего не выражающим лицом постоянно читала классиков.

Александра спрашивала дочь, не случилось ли с ней что-нибудь. Та со скучающим видом отвечала, что нет. Мать настаивала, и в конце концов та сказала, что растет, и это утомительно. Графиня не стала углубляться в тему и передала эти слова мужу.

– Что ты об этом думаешь? – спросил он.

– Бывает, что переходный возраст портит детей. Моя сестра Беатрис до двенадцати лет была бойкой, веселой, жизнерадостной девочкой, как и наша Серьёза, а в отрочестве превратилась в унылую особу, которую ты знаешь.

Анри резанула беспечность, с которой жена говорила об этой метаморфозе. Мысль о том, что его дорогая девочка преобразится в унылое создание, как ее тетя Беатрис, повергла его в ужас. Он предпочел замять тему и сохранить надежду, что со временем дочь освободится от того, что походило на проклятие.

Еще и поэтому поступок девушки возбудил его симпатию. Впервые за пять лет дочь подала признак жизни. Анри хотелось видеть в этом пробуждение.

Решительно, эта гадалка невыносима: она прервала приключение Серьёзы, предсказала, что он убьет гостя на garden-party, да еще и позвонила Александре и сообщила, что ее дочь убежала из дому. С какой стати она вмешивается? Кто ее просил?

В раздражении он взял карточку и написал Розальбе Портандюэр:

Мадам,

Вы позвонили моей жене. Я убедительно прошу вас больше этого не делать.

Кроме того, если вам снова случится встретить мою дочь в лесу после полуночи, знайте, что она поступает так с моего разрешения, и оставьте ее в покое.

Добавлю также, что ваши предсказания не приветствуются.

Заверяю вас в моих рассерженных чувствованиях,

Анри Невиль.

Он отправил это письмо с сознанием выполненного долга.

«К чему было выдумывать ад, если существует бессонница?» – спрашивал себя граф.

Он лег в полночь, проснулся через час в холодном поту и больше так и не заснул. В четыре часа утра, измученный тревогой, он встал, надел пальто поверх пижамы и вышел.

«И подумать только, что я пожалею об этом дне! На дворе уже октябрь. Это последние дни моей жизни, которые я проведу в Плювье. Если бы только я не был так привязан к этому окаянному замку!»

Он прошел в конец парка и сел на мокрую от росы скамью. Замок вырисовывался перед ним в еще черной ночи. Анри так хорошо его знал, что лучше различал в темноте, чем после восхода солнца.

«Да, моя самая давняя любовь, я покину тебя. Будь я бесчестен, имел бы тысячу возможностей набить карманы и не был бы вынужден тебя продать. Я знаю, все находят меня смешным, но в моих глазах честь несовместима с воровством».

Темный лес обступал его силуэтами, в детстве казавшимися ему воинами. И то сказать, армия бы пригодилась, чтобы помешать захватчикам разорить эти святые места.

«Жизнь в замке! Если бы люди знали, что это такое! Из-за тебя, мой любимый, я подыхал от голода до восемнадцати лет, я подыхал от холода каждую зиму, а Бог мне свидетель, зима здесь длится полгода! Верно говорят, что от любви до ненависти один шаг. Я ненавидел тебя, когда моя сестра Луиза умирала без медицинской помощи зимой пятьдесят восьмого, мне было двенадцать лет, а ей четырнадцать, нам не разрешалось произносить вслух название ее болезни, но недоедание и холод усугубили ее, до взрослого возраста я никогда не ел покупного мяса, надо ли говорить, что не это разбило мне сердце, а между тем мой отец любил Луизу безумной любовью, он просто был не способен изменить образ жизни, отказаться жертвовать всем ради видимости, не принимать со всей пышностью бельгийскую знать раз в месяц, пусть в остальное время приходилось прозябать в нищете».

Анри с содроганием вспомнил, как собралась вся семья вокруг окоченевшего тела Луизы, как плакала мать, как младшие сестренки смотрели, не понимая, и как сказал ему сквозь слезы отец: «Теперь ты мой старший».

«Я не такой, как Окассен. Хоть я и одержим искусством принимать гостей, но никогда не жертвовал благополучием моих близких. После смерти Луизы я пытался проникнуться к тебе отвращением, моя самая давняя любовь, убийца моей сестры, но мне это не удалось. Жить здесь – не жить, а защищать тебя: защищать, как осажденные защищают крепость. Вот что я понял в двенадцать лет. Луиза пала в битве, которая началась, когда Невили остановили свой выбор на этой земле – Плювье. Я выдерживал осаду с рождения до сегодняшнего дня. В шестьдесят восемь лет я проигрываю войну, которая началась задолго до меня».

Ему, однако, были отрадны воспоминания о детстве. Как они играли с Луизой в подземных галереях, как исследовали огромный лес! Окассен был адвокатом. В арлонском суде присяжных он прославился, защищая отравительницу. На процессе в своей защитительной речи, ставшей притчей во языцех, он выдвинул незаурядный аргумент:

– Господа присяжные, я убежден в невиновности этой женщины и дам тому доказательство: если вы ее оправдаете, я клянусь перед вами, что найму ее поварихой для моих четверых детей.

Пораженные присяжные единодушно вынесли вердикт о невиновности подсудимой, и Окассен сдержал слово: Кармен Эвело получила место поварихи в Плювье. Положение завидное, а работы немного: стряпать было почти что нечего. Без преувеличения, Невили жили на сухом хлебе с водой. Раз в месяц Кармен готовила роскошные птифуры для пышных garden-parties. У нее сердце разрывалось при виде четырех детей, которые едва не падали в обморок, глядя на запретные для них канапе.

На приемах гости восхищались стройностью хозяев. Окассен, не моргнув глазом, говорил:

– Худоба Невилей. Кровь не лжет.

Это заявление опровергали портреты дородных и жирных предков на стенах каждой комнаты, но его это не смущало.

У Анри, однако, осталось восторженное воспоминание об этих светских раутах, потому что после ухода гостей детям позволялось наброситься на остатки. Это был их пир.

До восемнадцати лет он ел яйца, рыбу и ветчину только на канапе раз в месяц. Эта пища казалась ему царской, снилась по ночам.

В ушах у него до сих пор стоял голос Луизы:

– Возьми себе лососину и ветчину, а мне оставь яйца, я их больше всего люблю!

Еще долго после ее смерти он сохранял привычку оставлять канапе с яйцами, предназначенные старшей сестре, чувствуя себя ее вдовцом.

В восемнадцать лет Анри уехал изучать право в университете Намюра. В столовой он обнаружил, что можно до отвала наесться кушаньями, о существовании которых он прежде не ведал, и теперь не отказывал себе в этом удовольствии. Однокашники смотрели на него с презрением:

– Как ты можешь жрать это дерьмо, им бы даже собаки побрезговали?

Но Анри было плевать. Не испытывать больше постоянного голода – ради этого стоило потерпеть насмешки. Именно в эту пору он наел кругленькое брюшко. Так оно у него и осталось.

В дальнейшем сколько раз ему приходилось слышать от посторонних:

– Вы-то никогда не голодали, откуда вам знать, до чего может довести нужда…

Невиль на это не отвечал. Окассен никогда не простил бы ему, открой он правду. Смерть Луизы семья объяснила скоротечным менингитом. У менингита было то преимущество, что он не предполагал нищеты, в отличие от неназываемой болезни.

Во время этой последней бессонницы граф заново пережил все это, вплоть до искушения ненавистью.

«Кого ненавидеть? Отца, замок? Кто кем владел? Кто убил мою сестру? Мой отец был продуктом своей среды, он не мог вообразить другой жизни, кроме той, для которой его воспитали. Подростком я проклинал его, но и сам не выбрал иного пути. Я сделал лучшую карьеру, моя семья не знала нищеты – однако же, по примеру Окассена, я всегда вел себя так, будто цель жизни состоит в том, чтобы принимать себе подобных».

Его отец, угрюмый, молчаливый, раздражительный, становился во время приемов разговорчивым и красноречивым, расточал улыбки и любезности; его забитая мать вдруг превращалась в светскую женщину, изящно одетую и блистающую хорошими манерами. В детстве за все это он обожал garden-parties. Как и Луиза, называвшая их шальными днями.

Она забиралась утром к братишке в кровать и говорила:

– Просыпайся, сегодня шальной день. Я надену мое красивое платье, а ты твой шикарный костюмчик, мама меня причешет. Будут свечи, и цветы, и музыка, я буду принцессой, а ты принцем. А когда гости уйдут, мы поедим самых вкусных вещей на свете!

Анри унаследовал от Окассена искусство принимать гостей, то есть превращать простое светское событие в искрометную феерию, когда на несколько часов каждый становился великим человеком, каковым по нелепым причинам не был в повседневной жизни.

Часто бывая в гостях, Невиль быстро убедился, сколь редок этот дар: за немногими исключениями, знатные семьи принимали плохо. Вы оказывались зажаты в толпе в душной гостиной среди стариков с крашеными волосами и шумных дамочек, вам приходилось толкаться, чтобы получить бокал сомнительного вина или кусочек хлеба и картонную тарелку, которую не хотелось наполнять банальными закусками, а уж людей вы встречали, с какими зазорно и поздороваться.

Не случайно garden-party в Плювье была важнейшим светским событием бельгийских Арденн со столь давних пор: на один воскресный вечер становилось возможным поверить, что вы принадлежите к химерическому кругу, который именуется знатью, что дивные строки «О замки, о смена времен!»[5] имеют смысл, что жизнь – это танец, полный изящества, с прекрасными незнакомками, чьи крошечные ножки едва касаются травы садов.

Сам он, не будучи таким двуликим, как его отец, знал, что прием гостей – его сильная сторона: он не был больше не в меру чувствительным человеком, страшившимся поговорить с собственной дочерью, он становился графом Невилем, всеми уважаемым аристократом, блестящим собеседником с изысканными манерами и искрометным юмором, хозяином, способным расположить к себе даже самых норовистых гостей.

Он хорошо принимал гостей, потому что любил принимать.

Он знал, однако, как ужасен бывает незадавшийся вечер, какой скандал может вызвать присутствие гостя, не совместимого с духом места. Но когда задуманная гармония свершалась, Невиль испытывал несказанное счастье хореографа, который смотрит свой балет, смешавшись с танцующими, в восторге оттого, что удалось сотворить красоту там, где роду человеческому свойственно лишь первобытное насилие.

Надо ли было отменить garden-party по причине предсказанного убийства? Невозможно. Тем более немыслимо, что это будет последний прием, который устроит граф. Нельзя принимать гостей, не имея места ad hoc[6]: Плювье был для этого идеален, как и «Равенстайн». Отныне Невиль будет лишен своих подмостков. Вряд ли он станет принимать в Добродее, жалком домишке с убогим садиком.

Garden-party 4 октября 2014 года будет его последним шедевром. Подобно кинорежиссерам, которые с помпой сообщают, что после вышедшего нового фильма не будут больше снимать, граф хотел, чтобы это событие запомнилось.

«Увы, если ты убьешь на приеме гостя, то и вправду достигнешь желаемого, и это будет последняя garden-party, потому что потом ты надолго сядешь в тюрьму». Перспектива заключения волновала его куда меньше, чем нарушение этикета.

Вдруг его осенила идея, показавшаяся ему замечательной: достаточно уже сейчас выбрать, кого он убьет. Ну да! Когда принимаешь сотни человек, не все нравятся тебе одинаково. Иных даже ненавидишь и порой представляешь себе их кончину с наслаждением.

Эта спасительная перспектива так его обрадовала, что он вскочил и закружился в танце. «Я откопаю топор войны», – подумал он.

Тем временем встало солнце. Плювье показался ему прекрасным, как никогда.

«Моя самая давняя любовь, последний праздник, который я тебе подарю в царствие твое, войдет в историю», – шепнул граф замку.

Он вернулся в дом, приготовил завтрак и отнес его на подносе своей супруге, которая еще спала.

– Ты лучший из мужей, – сказала она с улыбкой.

– Я хочу стать еще лучше, дорогая. Скажи, есть ли среди наших гостей четвертого октября кто-то, кому бы ты желала смерти?

– Ты хочешь отказать гостю, любимый?

– Наоборот.

Александра села в постели и налила себе чашку кофе.

– Когда мы были на вечере у Вутерсов в прошлом месяце, Шарль-Эдуард ван Иперсталь имел наглость сказать мне, что я еще красива. Этого «еще» я не могу ему простить.

– Какой хам!

– Ты пригласил Шарля-Эдуарда?

– Разве можно было его не пригласить?

– Ну вот тебе и ответ.

Анри уселся в своем кабинете и просмотрел список приглашенных на прием. Были там люди, которых он от души ненавидел. Он, как истинный рыцарь, держал в уме предложение жены, однако Шарль-Эдуард ван Иперсталь казался ему скорее симпатичным в сравнении со всякими там Жерарами де Мальмеди-Строанжами или ван Стенхистами де Бусхерами.

Он пометил галочкой каждое имя, которое было ему неприятно. Потом, окинув взглядом результат, насчитал двадцать пять отвратительных субъектов. Это показалось ему мало. «Я рожден любить, не ненавидеть»[7], – подумал он, с удовольствием перефразируя «Антигону» Софокла в таком контексте.

Из этих двадцати пяти человек ему надо было выбрать самого одиозного. Этого титула удостоился Клеофас де Тюинан.

Убить Клеофаса!!! Каким это станет для него облегчением! Клеофас де Тюинан долго был казначеем клуба «Равенстайн», что делало его присутствие неизбежным на всех светских раутах Невиля. Подспудное соперничество всегда существовало между ним и Анри, на чье место он метил, но никогда не смог бы занять, ибо они были ровесниками. Клеофас говорил в нос, что придавало каждому его слову насмешливую интонацию, хотя за ним не водилось никакой склонности к подтексту. Если его пытались подколоть по этому поводу, он утверждал, что у него аденоиды. Так что над ним нельзя было даже посмеяться, что делало его еще более ненавистным.

Если он убьет Клеофаса, его жизнь обретет смысл. Он не совершил ничего недостойного, но и ничего выдающегося тоже не совершил. Убийство Клеофаса де Тюинана на последней garden-party в замке Плювье станет блистательным завершением победы хорошего вкуса и изыска над духом корысти и зависти.

Все будут говорить: «Граф Невиль, о да, Анри Невиль, тот, кто отправил ad patres[8] омерзительного Клеофаса де Тюинана на пышном празднике!» Замечательно, не правда ли, обеспечить этому убийству такой резонанс? Лучше, чем убрать кого-то мелочно, тайком, без блеска, как будто страшась последствий.

Он, тревожившийся прежде о том, как пойдет его жизнь, когда он поселится в Добродее, почувствовал себя свободным от этого лилипутского будущего. Состоится суд, его посадят в тюрьму. Александра станет его навещать, любящая, как никогда. Надо было признаться, до сих пор его чувство было сильнее. Она, конечно, любила его, но ему хотелось, чтобы она изнемогала от любви, и вот он, случай этого добиться, ему так и виделась трепещущая Александра в комнате для свиданий.

Но как убить Клеофаса? Анри вспомнил об охотничьем ружье Окассена, которое он спрятал на чердаке в угловой башне. Он помчался туда – длинноствольный карабин двадцать второго калибра лежал на месте, заряженный. Отец научил его стрелять. «Охота – занятие для дворянина», – говорил он. Но миролюбивый Анри никогда не охотился.

«Во время приема я поднимусь сюда и через бойницу прицелюсь в голову Клеофаса». Ошибки быть не могло: после нескольких бокалов шампанского Клеофаса обычно мучила отрыжка и он удалялся в сторонку от компании. Этим и собирался воспользоваться Анри, чтобы выстрелить в бывшего казначея.

В нарастающем упоении, усугубленном бессонницей, подступающей старостью и чувством нереальности происходящего, его бедный мозг находил этот план великолепным.

Он покинул башню и, встретив Александру в анфиладе гостиных, обнял ее с особым пылом.

Орест Невиль, двадцати двух лет от роду, должен был унаследовать титул после смерти отца. В глазах бельгийской знати это был идеальный зять – красивый, высокий, худощавый, наделенный рядом достоинств, как то: диплом инженера, совершенная вежливость, правильная речь и добрый нрав, приправленный склонностью к беззлобной насмешке.

Электра Невиль, двадцати лет, была самой завидной партией в избранном кругу: очаровательная, стройная, грациозная, улыбчивая, веселая, в числе достоинств диплом филологического факультета, искрометный юмор и подлинный гений кулинарии – ей случалось проводить дни и ночи в кухне замка, чтобы выстроить греческий храм из меренг или цистерцианское аббатство из сахарной глазури.

Как будто всех этих добродетелей было мало, Орест и Электра обладали необычайным качеством, усиливавшим их блеск: они лучше всех в Бельгии танцевали вальс. Их приглашали на все балы знати и во все танцклассы, где они служили примером. «Никто не ведет с такой изящной твердостью, как Орест, никто не вальсирует с такой пикантной грацией, как Электра», – говорил учитель новичкам. Пара брат – сестра любила, надев красивые наряды, вальсировать до самого утра в антверпенских дворцах или брабантских усадьбах.

Даже в свете предстоящей продажи Плювье Орест не стал котироваться ниже. «В день, когда этот юноша женится, девушки из высшего общества облачатся в траур», – твердили все. Он один, казалось, не замечал всеобщего внимания и был скромен, что придавало ему редкостное обаяние.

Что до Электры, ее окружала аура столь необычайного шарма, что выглядела она почти недосягаемой. Она тоже единственная как будто не понимала, сколь шокирующей может быть ее чрезмерная красота: с бесконечно длинными волосами цвета каштанового меда, фигурой балерины и лицом мадонны, она казалась скорее феей, чем девушкой на выданье.

Стало быть, Орест и Электра были еще не связаны брачными узами. В двадцать с небольшим что может быть естественнее? Но на праздниках они обычно пребывали в одиночестве. Юноши и девушки обращались к Серьёзе, достаточно невзрачной, чтобы служить наперсницей, и говорили ей: «Твоя сестра!» или «Твой брат!» – с душераздирающими интонациями.

Серьёза отвечала: «Она вас ждет» или «Он вас ждет», а ее не слушали. Она сама была самой горячей поклонницей своего брата и особенно сестры. Больше всего на свете она любила присутствовать при сборах Электры на бал, а та охотно позволяла сестренке смотреть на себя, пока наводила красоту. Когда произведение искусства было завершено, она поворачивалась к Серьёзе, а та говорила:

– Выходи за меня замуж.

– Ты одна просишь моей руки.

– Ты слепа, Электра. Все без ума от тебя и не смеют к тебе подойти.

– Почему?

– Потому что ты идеальна, а они заурядны. Я наблюдала за ними. Они запросто ухаживают за девушками, которых и хорошенькими-то не назовешь. Они донимают меня дрожащими голосами, лепеча комплименты в твой адрес, а потом – хвать какую-нибудь проходящую мимо Мари-Астрид или Анн-Соланж.

– Что же ты мне посоветуешь?

– Выходи за меня.

С Орестом дело обстояло иначе, потому что проявлять инициативу полагалось ему. Когда он знакомился с девушкой, та моментально глупела – либо и без того была глупа, либо так действовал на нее шарм молодого человека. Вальсируя с Электрой, он говорил ей:

– Ты не только красивее всех, ты и всех умней. Выходи за меня замуж.

– Кроме брата и сестры, никто не хочет на мне жениться.

– Нам бы пожениться всем втроем.

– Я не уверена, что Серьёза захочет тебя в мужья, мой бедный Орест.

– Я и сам не уверен, что хочу ее в жены.

– Только не надо злословить о моей сестренке.

– Как жаль, что она не дурнушка! Хоть характер бы был!

– Прекрати. Характера у нее на двоих хватит.

– Никогда бы не подумал.

– По крайней мере, ты признаешь, что она не дурнушка.

– Но и не красавица.

– Ей всего семнадцать лет.

– Ты в шестнадцать уже была убийственно красива.

– Однажды Серьёза нас удивит.

– Ты хочешь сказать, что однажды она перестанет выглядеть отсутствующей?

– Когда она со мной, она так не выглядит.

– Она не может прожить с тобой всю жизнь.

– Откуда тебе знать?

– Перестань, можно подумать, ты неликвидный товар.

Электра думала, что не отказалась бы поселиться вместе с Серьёзой. В те считаные разы, когда ей брезжил флирт с каким-нибудь Жеан-Себастьеном или Пеллеасом, она думала, что умрет от скуки. С сестренкой же ей всегда было весело и интересно. Она, как и все, заметила, что Серьёза коренным образом изменилась в двенадцать с половиной лет, но считала ее такой же замечательной, как и прежде.

Замысел, который с утра воодушевил графа Невиля до упоения, после обеда показался ему сомнительным. Что Клеофас заслуживал смерти, ни для кого не было тайной. Но убить на garden-party! И как он мог надеяться снискать этим восхищение Александры?

Для очистки совести он позвонил Эврару Шверингену, который знал все, абсолютно все об истории бельгийской аристократии с 1830 года.

– Дорогой Эврар, мне нужны твои познания. Есть ли прецедент в плане убийства на светском приеме в нашей среде?

– Есть, и много. Я не могу перечислить все, дорогой Анри.

– Немаловажная деталь: речь идет о случае, когда убийцей был тот, кто принимал?

– Конечно. Князь де Ретор-Каросс убил герцога де Муаланвеза на коктейле, устроенном князем в честь дня рождения короля, баронесса де Бернах убила виконтессу де Ламберти на благотворительном балу, который она давала в своем поместье, и так далее. Таких случаев тоже предостаточно. Реже бывает, что гость убивает хозяина: это труднее оправдать. Тогда как если хозяин убьет гостя, все это поймут.

– Ты хочешь сказать, что не было последствий?

– Что ты себе вообразил? Закон суров, но справедлив, разумеется.

– Я имею в виду общественное мнение. Как наш круг обошелся с этими убийцами?

– Наш круг все прекрасно понял и продолжал принимать их и их родных.

– Как можно принимать людей, которые в тюрьме или на эшафоте?

– Посылая пригласительные карточки на их имя.

Ошарашенный Анри помолчал.

– Еще один вопрос, – снова заговорил он. – Были ли названные тобой убийства предумышленными?

– Разумеется, нет.

– Почему разумеется?

– Будь они предумышленными, в нашей среде это сочли бы неприемлемым. Убить гостя в порыве гнева – в этом есть класс, есть шик. Замыслить же убийство гостя – значит доказать наигрубейшим образом, что ты пренебрегаешь искусством принимать гостей.

– Значит, ты не можешь назвать мне ни одного случая?

– В нашей среде? Ты бредишь, дорогой Анри.

– Может быть, в одном из упомянутых тобой случаев имелся скрытый умысел?

– Умысел невозможно скрыть. Убийство выглядит совсем иначе, когда его замышляют заранее.

– Итак, что же будет, если один из нас убьет гостя умышленно?

– Ты знаешь это не хуже меня: он выпадет из нашего общества. Ни он, ни его близкие больше не будут гостями на наших приемах.

Невиль был ошеломлен жестокостью подобной кары.

– Но к чему твои вопросы, дорогой Анри?

– Как ты знаешь, в это воскресенье я даю garden-party и замышляю убийство, дорогой Эврар.

– Узнаю тебя. До воскресенья, дорогой друг, буду рад тебя видеть.

Невиль повесил трубку, закрыл лицо руками и поставил крест на убийстве Клеофаса де Тюинана.

«Я вернулся к исходной точке. Что за положение! Какой кошмар!»

В возрасте восьми лет Анри задал своему отцу ужасный вопрос. Он не спросил: «Дед Мороз – это папа и мама?» Не спросил: «Откуда берутся дети?» Вопрос был куда серьезнее: «Папа, быть знатным – что это такое?»

Окассен обратил на него пронзительный взгляд:

– А как по-твоему, сынок, что это значит?

– Я не знаю.

– Подумай.

– Жить в замке? – отважился мальчик.

– Нет, что ты! – ответил отец с презрением.

Униженный мальчик подумал, почему же в таком случае они готовы положить зубы на полку, лишь бы жить в Плювье.

– Подумай еще! – приказал Окассен.

– Быть из хорошей семьи?

– Этого недостаточно.

Анри опустил голову, совсем смешавшись.

А отец, помолчав, изрек грозным голосом:

– Быть знатным, сынок, это не значит, что у тебя больше прав, чем у других, это значит, что у тебя гораздо больше обязанностей.

Мальчик ушел, перепуганный. Он свернулся клубочком в своей кровати, твердя, как мантру: «Быть знатным – это не значит, что у тебя больше прав, чем у других, это значит, что у тебя гораздо больше обязанностей», еще не понимая значения фразы, но восполняя это пылом, с которым она произносилась.

Четыре года спустя умерла Луиза. К этому времени, сам того не сознавая, Анри слегка изменил в уме заветную фразу: «Быть знатным – это значит, что у тебя меньше прав, чем у других, и гораздо больше обязанностей».

Луизу он любил больше всех на свете. В деревенской школе Анри ходил в один класс с детьми, которые не были знатными: эти дети хорошо питались, жили в теплых домах; когда они болели, к ним вызывали врача. Стало быть, их старшие сестры не умирали. Подсознательно Анри уже понимал, что быть знатным – значит терять любимых людей.

Но формулировка Окассена была полна двусмысленности: где кончаются права, где начинаются обязанности? Луиза умерла, потому что не имела права на достаточное питание, на теплую спальню и медицинскую помощь, а поскольку ее младший братишка был знатным, это предполагало потерю старшей сестры.

Из всех возложенных на него обязанностей эта была самой бесчеловечной. Но и другие, не столь ужасные, душили его: ему полагалось в любых обстоятельствах производить впечатление безмятежности, непринужденности, достоинства, безупречного нравственного поведения, всего этого бессмысленно сложного сооружения, именуемого видимостью. Причем видимость была чрезвычайно хрупка. Рассказывали, что Картон-Трезы посетили всей семьей королевские оранжереи в Лакене; они были разорены, поэтому в час обеда достали из карманов упакованные в фольгу бутерброды и съели их у всех на виду. Кара последовала незамедлительно: их больше не хотели знать.

Анри жил в вечном страхе нарушить видимость. Сам он никогда не позволил бы себе не хотеть кого-то знать, тем более из-за каких-то бутербродов, но смирился с мыслью, что другие могут не захотеть его знать и по менее серьезной причине.

К этой постоянной тревоге добавлялся комплекс поколения. Существует временна`я граница, тем более нерушимая, что она неофициальна, эта граница делит человечество на два подвида, которые вряд ли могут когда-либо друг друга понять. Произвольно отнесем ее к 1975 году, сознавая, сколь вариативна эта дата в зависимости от страны и среды. Это грань, отделяющая детей, рожденных покорять, от детей, рожденных быть покоренными.

Дети старого мира имели право лишь на скудный паек внимания и любви, если только не старались изо всех сил покорить своих родителей; современные же дети, едва родившись, становятся объектом покорения со стороны своих родителей – которые сами имеют право лишь на скудный паек любви. Это была революция в точке зрения: дети, которые в старом мире были лишь средством, стали главной, конечной целью.

Анри, родившийся в 1946-м, тем более принадлежал к старому миру, где знать была преградой этой революции: эта перемена точки зрения была запрещена законом дворянского происхождения. Знатный ребенок по определению обязан всем своему рождению, а значит, своим родителям.

Скажем для примера, если Окассен убивал на охоте куропатку, это не означало, что дети ели за ужином дичь. Кармен готовила птицу, подавала ее на стол, сначала графине, затем графу, а те и не думали оставить хоть немного детям, не потому, что были плохими родителями, а потому, что старый режим позволял им не думать о своем потомстве.

Александра, родившаяся в 1967-м, a fortiori[9] в среде бельгийской знати, тоже принадлежала к старому миру; статус же их троих детей, рожденных в 1992, 1994 и 1997-м, был более двойственным. Современные по дате рождения, они были воспитаны в традициях старого мира родителями, которых среда сделала слепыми к этой революции. Орест и Электра к этой двойственности приспособились, а вот Серьёза увязла в ней, как в смоле.

В ночь на 2 октября Невилю по-прежнему не удалось заснуть. Две бессонные ночи подряд – нелегкое испытание для шестидесятивосьмилетнего человека. Если бы только он мог быть спокоен насчет следующей ночи! Но решения своей проблемы он не видел. Так что с бессонницей вряд ли удастся справиться. «К четвертому октября я так вымотаюсь, что не буду в состоянии ни принять гостей, ни убить», – печально думал он.

Он томился в своем кабинете, с опухшим от усталости лицом, когда в дверь вдруг постучали.

– Войдите!

К его удивлению, на пороге появилась Серьёза:

– Папа, можно с тобой поговорить?

– Конечно. Садись, милая.

Впервые девушка заглянула в кабинет отца для разговора. Анри улыбнулся.

– Когда гадалка предсказала тебе, что ты убьешь гостя, я все слышала.

Невиль опешил.

– Я была в соседней комнате и притворялась, будто сплю. Так что я знаю, чем ты озабочен.

– Я не озабочен.

– Ты потерял сон, папа. Это заметно.

– Я всегда страдал бессонницей.

– Это совсем другое дело. И я подслушала твой разговор по телефону с Эвраром.

– Что за манеры!

– Знаю. Это форс-мажор. Тебе нужна помощь, папа.

– Я ни на грош не верю в предсказания этой дуры.

– Неправда. Ты все время ломаешь голову, кого убьешь, и даже ходил за дедушкиным охотничьим ружьем.

– Ты шпионишь за мной.

– Это форс-мажор, повторяю.

– Ладно. Какую помощь ты мне предлагаешь?

– Есть кое-кто, кого ты можешь убить на garden-party. Об этом человеке ты не подумал.

– Слушаю тебя.

– Это я.

Граф от души рассмеялся:

– Вот это блестящая идея, милая. Твоя помощь неоценима.

– Я серьезно.

– Юмор у тебя вдобавок сомнительный. Довольно, ступай. У меня есть дела поважнее, чем слушать тебя.

– Папа, ты должен меня убить.

– Да что это на тебя нашло?

– С тех пор как я услышала предсказание, я все время об этом думаю. Я поставила себя на твое место, для тебя это, должно быть, сущий ад. Я предлагаю выход.

– Я думал, ты взрослее и умнее.

– Ты тоже веришь в это предсказание, папа. Ум тут ни при чем.

– Как ты могла хоть на четверть секунды вообразить, что я убью тебя, Серьёза?

– Потому что мне это нужно.

Анри в ужасе вытаращил глаза:

– Что ты несешь?

– Мне плохо, папа.

– Ты больна?

– Нет. Вот уже несколько лет у меня плохо с головой.

– Мы заметили. Это называется переходным возрастом. Это не навечно.

– Нет, дело не в этом. Да, у меня переходный возраст. Но вспомни, это началось еще до его наступления.

– Это были первые звоночки. Недомогание начинается раньше, это нормально.

Девушка вздохнула:

– Неужели вы все до такой степени слепы?

– О ком ты?

– О семье. В сущности, меня устраивает эта всеобщая слепота.

– Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь.

– Вот именно.

– Я услышал, что тебе нехорошо. Гадалка в конечном счете, наверно, была права: тебе нужна психологическая помощь.

– Да. Убей меня.

– Тебе надо кому-нибудь показаться. В Арлоне есть психологи.

– Я отказываюсь.

– Твоего мнения никто не спрашивает.

– Ни психологу, ни кому бы то ни было я ничего не скажу.

– Почему?

– Говорить больно.

– Откуда тебе знать? Ты никогда не пробовала.

– Пробовала про себя.

– Это совсем другое дело.

– Действительно, это не так больно и все равно невыносимо. Не может быть и речи о том, чтобы мне было еще больнее.

– Что происходит? Ты меня пугаешь.

– Я должна умереть. Так надо.

– Если это необходимо, почему ты не покончишь с собой?

– Ты этого хочешь?

– Нет! Я этого не говорил. Я сказал, что ты хочешь жить, коль скоро не помышляешь о самоубийстве.

– Будет в тысячу раз правильнее, если меня убьешь ты.

– Черт-те что!

– Ты изрядно поспособствовал моему появлению на свет. Будет справедливо, если ты же и избавишь свет от меня.

– При такой логике тебе скорее надо попросить об этом мать.

– Нет. Мама родила меня в муках, по справедливости ты должен в муках меня убить.

– Ты бредишь! Бедное дитя! Я и не знал, что кризис переходного возраста проходит у тебя так остро.

– Это потому, что я мало разговариваю.

– Лучше бы ты онемела. Вот сейчас ты заговорила. И это катастрофа.

– Такое творится в моей голове вот уже больше четырех лет. И это еще не самое худшее. Хуже всего то, что с двенадцати с половиной лет я ничего не чувствую. И когда я говорю: ничего – это значит ничего. Мои пять чувств работают отлично, я слышу, вижу, у меня есть вкус, обоняние, осязание, но я не испытываю никаких связанных с этим эмоций. Ты не представляешь, в каком аду я живу. Бернанос был прав, ад – это холод. Я постоянно живу при абсолютном нуле.

– А ночь в лесу?

– Я надеялась испытать настоящий телесный холод. Я испытала его, но не почувствовала животного страха, который он должен был бы пробудить во мне.

– Ты ведь так хорошо мне рассказывала: запах леса, косули, дрожь, охватывающий тебя холод.

– Надо думать, что можно хорошо рассказывать и о том, чего не чувствуешь. Я говорила себе: «Это прекрасно», я видела, что это прекрасно, но меня это не трогало. Когда мне стало совсем плохо от холода, я себя уговаривала: «Реагируй же, встань, танцуй, двигайся, ведь это невыносимо», но мое тело оставалось неподвижным. Было бы лучше, если бы я умерла в ту ночь.

– Холод конца сентября вряд ли бы тебя убил.

– Вот ты и должен этим заняться.

– Девочка моя, даже не думай. Я отведу тебя к врачу, наверняка твоей беде можно помочь.

– Я уже была у врача, папа. Я сказала ему то же, что сказала тебе. Он улыбнулся и ответил: «Вам семнадцать лет, мадемуазель. Вам нужно влюбиться, этого недолго ждать. Успокойтесь, тогда вы многое испытаете».

– Кто этот тупица?

– Обычный доктор, как все. Главное, я попыталась последовать его совету. Я перебрала всех, в кого можно было бы влюбиться, включая тебя: ничего не произошло.

– Тем лучше.

– Думаю, вряд ли можно влюбиться, когда я даже на боль не реагирую.

– Ты говоришь о ночном холоде в лесу?

– Не только. Я испробовала классическую боль: порезала руку ножом, было больно, но и только. Я даже воспользовалась ужасной зубной болью, которую скрыла от вас, в надежде, что меня наконец торкнет, ты понимаешь, как многого я ждала от этого «торкнет»? Ничего.

– Ты не была такой в детстве.

– Ты помнишь? Я все чувствовала сильнее, чем кто бы то ни было. Запах утра приводил меня в такое состояние, что я вставала каждый день с рассветом. Я не могла слушать музыку, не танцуя, есть шоколад, не дергаясь от удовольствия.

– Что же произошло?

– Обстоятельства не имеют значения.

Пауза.

– Ты не хочешь сказать об этом больше?

– Нет.

– Но я хочу узнать больше.

– Ты так думаешь, но это неправда.

– Расскажи.

– Я имею право молчать.

– Скажи хоть что-нибудь. Я плохой отец?

– Ты хороший отец, успокойся. Сам того не желая, ты с детства приобщил меня к искусству, что мне повредило. Недавно я прочла Пруста. Он говорит о том, что` называет «донжуанством аристократии». Лучше не скажешь.

– Во мне нет ничего от Дон Жуана.

– Я не это имела в виду. Ты такой со всеми: ты покоряешь. Это прекрасно, ты не пытаешься добиться чего бы то ни было: ты покоряешь единственно ради удовольствия создать у человека впечатление, что он заслуживает всех этих усилий. Ты великодушный покоритель. Я с детства видела тебя в деле и, естественно, кое-что переняла. Беда в том, что человечество не благородно, и я употребляю этот эпитет не в смысле происхождения. В наши дни, в реальном мире, который уже не твой, папа, когда двенадцатилетняя девчонка применяет, сама того не ведая, это искусство покорения, унаследованное от чересчур куртуазного отца, это толкуется превратно и не может остаться без последствий.

– Я слушаю тебя.

– В такие моменты в американских фильмах героиня говорит – и она права: «You don’t want to know»[10].

– Ты меня раздражаешь твоими грошовыми цитатами.

– Ты прав, я и сама себя раздражаю. Если бы ты знал, как я себе обрыдла!

– Что ж, изменись. В твоем возрасте еще можно измениться.

– Клянусь тебе, я пыталась. Сколько лет я читала и перечитывала лучшие книги, классиков и современников, в надежде обрести чудесный выход. Я нашла много чудес, но ничто меня не тронуло. Все время эта ледяная стена между мной и мной. Как бы мне хотелось ее пробить.

– Чтение не поможет измениться. Надо жить.

– Какую жизнь ты уготовил мне, папа? Такие же вечера, как те, на которые ходят Орест и Электра, где у меня не будет ни их красоты, ни их грации. Да и все равно танцульки мне неинтересны. Как и брак, тем более с одним из этих хлыщей! Мир иногда разумно устроен.

– Ты умница, поступишь в университет.

– С какой целью?

– Чтобы получить интересную профессию.

– Когда тебя ничто не трогает, что может быть интересно?

– Чего ты хочешь? О чем мечтаешь?

– Я ни о чем не мечтаю и ничего не хочу, только чтобы это кончилось. Этого я хочу всей душой.

– Кто тебе сказал, что смерть – это хорошо?

– Этого я не знаю. По крайней мере, это нечто другое.

– Может быть. А может, то же самое.

– Говори сколько хочешь, папа, ты ничего не можешь поделать. Ты убьешь меня, да или нет?

– Убить тебя? Никогда. Я твой отец и люблю тебя.

– Агамемнон был отцом Ифигении и любил ее. Однако же он ее убил.

– Как ты знаешь, я не назвал тебя Ифигенией. Делай выводы.

– Надо думать, когда даешь своим старшим имена Орест и Электра, импульс так силен, что, как бы ты ни назвал третью, машина судьбы запускается.

– Черт-те что. Никаких таких импульсов я не чувствую.

– Судьба действует, даже если ты не чувствуешь этого.

– Нет никакой судьбы.

– Почему же тогда ты веришь в предсказание мадам Портандюэр? Так веришь, что идешь у нее на поводу, ищешь идеальную жертву среди своих гостей! Ты погубишь себя, папа. Эврар высказался категорично, ты не можешь замыслить убийство гостя, каким бы одиозным он ни был. Что ты будешь делать?

– Не знаю. Тебя это не касается.

– Нет, касается. Я тоже не сплю уже две ночи. Я рассмотрела все возможности. Поверь мне, нет другого выхода, кроме того, что я преподнесла тебе на блюдечке.

– Я отказываюсь.

– Я следую твоей логике, папа, логике прецедентов. Довольно странная, впрочем, логика, но она твоя. Не надо звонить Эврару, чтобы узнать, был ли прецедент детоубийства в среде знати. Я сама тебе скажу: был – Агамемнон и Ифигения. Очень хорошая семья, ты сам всегда это говорил.

– Ты видишь, как этому прецеденту хочется подражать? Какие ужасы случаются с отцом-детоубийцей?

– Ужас, да, но не низость. Если ты убьешь меня на garden-party, все увидят в тебе монстра, но никто не сочтет твой поступок недостойным, неблагородным в этимологическом смысле слова. Детоубийство – это отвратительно, но не бестактно. Ты не нарушишь этикета. С тобой будут по-прежнему поддерживать отношения, как и с твоей женой и детьми.

– Хорошенькое дело!

– Да, хорошенькое дело. Это самое главное. Ты должен быть не только хорошим отцом мне, ты должен быть хорошим отцом еще и Оресту, и Электре и хорошим мужем маме. Если ты убьешь гостя, тебя не захотят знать. А если ты убьешь меня, тебя будут продолжать принимать.

– Я хочу также быть хорошим отцом тебе, представь себе.

– Вот тебе отличный случай это доказать.

– Быть хорошим отцом – не значит повиноваться бессмысленному требованию девчонки, возомнившей себя Антигоной.

– Антигоной? Ничего подобного! Антигона любила жизнь. Я – нет.

– Короче, я не пойду у тебя на поводу.

– Ты еще не понял, что у тебя нет выбора. Папа, это и есть судьба.

– Даже будь это правдой, я не способен на такой поступок.

– Ты полагаешь, что Агамемнон считал себя способным? Тебе не кажется, что все в нем ему противилось? А ведь его случай хуже твоего. Ифигения не хотела умирать.

– Ты манипулируешь мной. Ты чудовище.

– Еще одна причина меня убить.

– У тебя на все готов ответ. И как, по-твоему, я должен это сделать?

– Как ты и собирался: из охотничьего ружья.

– Выстрелить из длинноствольного карабина двадцать второго калибра в голову дочери – это невозможно.

– Придется. Или ты предпочитаешь столкнуть меня с угловой башни?

– Нет. Пусть Плювье не коснется это безобразие.

– Яда у нас нет, не получится изобразить из себя Борджиа.

– Я должен прицелиться с башни?

– Слишком рискованно. Ты можешь попасть в кого-нибудь еще. Я не думаю, что ты отменный стрелок, папа. Вечером ты пойдешь и возьмешь карабин. Я буду в саду с гостями. Ты вернешься, раздвинешь толпу и, не теряя времени, выстрелишь в меня в упор.

– Немыслимо!

– Придется. Каждый раз, когда тебе придет в голову возражение, повторяй про себя это слово: «придется». Никакие отговорки не принимаются.

– Значит, ты меня не любишь?

– Нет, люблю.

– Если бы ты меня любила, то не велела бы мне совершить эту гнусность.

– Именно потому, что я тебя люблю, я приказываю тебе ее совершить. Для тебя это единственный выход.

– А для тебя?

– О, обо мне не беспокойся, я предвкушаю, что меня наконец что-то торкнет, и я уже счастлива. Если бы ты знал, как тяжело, когда тебя ничто не торкает!

– Девочка моя, сегодня второе октября. Я должен тебя… Твой план должен осуществиться четвертого октября. Как дожить до этого?

– Об этом не думай. Сосредоточься, как каждый год, на подготовке к garden-party.

– Как я могу не думать об этом?

– Агамемнон тоже заранее знал, что должен пожертвовать любимой дочерью. Вряд ли он так сильно отличался от тебя.

– Для него, по крайней мере, это было жертвоприношение.

– Если это может тебе помочь, скажи себе, что это тоже жертвоприношение. По зрелом размышлении так и есть: ты принесешь в жертву свою дочь.

– Ради чего я принесу тебя в жертву?

– Ради того, чтобы мир следовал своим путем. Ради долга, который живет в тебе с рождения, ради чести, состоящей в том, чтобы уважать своих гостей, ради памяти твоих предков, которые бились за то, чтобы сохранить ее любой ценой.

– Что за варварство!

– Полно, ты всегда хорошо говорил о тех, кто не уклоняется от своего долга. Ты можешь быть уверен, что Агамемнон мужественно повторял себе, как это необходимо и какая мука для него эта неизбежность.

Анри закрыл лицо руками. Серьёза заговорила снова:

– Хочешь, я подпишу тебе письмо с моим согласием?

– Ты совсем потеряла здравый смысл?

– Наоборот. Я не хочу, чтобы тебя осудили за убийство.

– А я хочу. Впервые я ратую за возвращение смертной казни – только для меня, когда я это сделаю.

– Папа, когда ты это сделаешь, говори себе, что дал мне то, в чем я нуждалась. Я считаю тебя лучшим отцом на свете, потому что ты готов освободить меня из этой капсулы небытия, в которой я задыхаюсь. Не забывай: то, что ты совершишь, будет актом любви по отношению ко мне!

– Замолчи. Если ты скажешь еще хоть слово, я тебя возненавижу. А если я тебя возненавижу, у меня не хватит духу тебя убить.

Девушка улыбнулась. Последняя фраза успокоила ее: отец пойдет до конца.

Александра была счастливейшей натурой, какую только можно себе вообразить. У нее был талант всегда видеть вещи с хорошей стороны. Она не поддерживала тягостных разговоров, особенно если они были бесплодны, что случалось нередко.

– Эти люди вернулись из Венеции и говорят, что она тонет! Они утверждают это с важным видом, как будто мы сами не знали, как будто мы в силах что-то изменить! Это невыносимо!

Так что, если кто-то заговаривал о солнце, которое погаснет через миллиарды лет, о молодежи, не отлипающей от компьютера, или о том, как оголодавшие медведи созерцают тающий лед, Александра обрывала разговор, заявляя с лучезарной улыбкой:

– Венеция тонет!

Люди смотрели на нее, чувствуя себя неловко, недоумевая, при чем тут это, и не понимая, почему перспектива затопления Венеции так веселит графиню. Оратор сетовал, теряя нить своей мысли. Александра же, воспользовавшись этим, меняла тему.

Ничто не казалось ей трагичным. Для нее существовали разговоры двух сортов – скучные и все остальные. Жесточайшие катастрофы, сообщения о неотвратимых бедах нагоняли на нее тоску.

Дети, все трое, так хорошо научились различать на прекрасном лице матери признаки скуки, что сами прерывали докучные речи неизменным «Венеция тонет!».

Гость тогда обращал встревоженный взгляд к Александре, а та говорила:

– Не знаю, что это с ними. Отрочество – загадочный возраст. А как поживают ваши дети, дорогой месье?

Когда семейные финансы начали иссякать, Анри открылся супруге. Она приняла это к сведению и пошла на колоссальные сокращения бюджета без тени жалобы. Они продали брюссельскую квартиру и «астон-мартин» графини, но та, казалось, даже не заметила этих перемен.

В начале 2014 года Невиль объявил, что, несмотря на все усилия, придется продать замок: положение стало непоправимым. Он начал элегическую речь, посмев открыть безмерность своего горя. Жена перебила его:

– Венеция тонет!

– Но… разве тебе не горько потерять Плювье?

– А кто тебе сказал, что меня не печалит и тот факт, что Венеция тонет?

«Я знал, что 2014 год будет ужасным, но не представлял, до какой степени», – подумал Анри, когда Серьёза покинула его кабинет. Обычно в случае трудных проблем он советовался с супругой. На сей раз он не мог этого сделать. Девушка представила ему свое убийство до такой степени неизбежным, что он заявил сам себе:

– Венеция тонет!

В его устах эти слова не прозвучали с тем дерзким комизмом, с каким произносила их Александра.

Как запретить себе об этом думать? Анри вспомнил, как после смерти Луизы, когда он плакал не переставая целый месяц, Окассен приказал ему прекратить.

– Я не могу, – ответил мальчик сквозь слезы.

– Я запрещаю тебе о ней думать! Ясно? – грозно прогремел Окассен.

Тогда родительский авторитет справился с его слабостью. В шестьдесят восемь лет Анри порылся в памяти в поисках голоса отца, чтобы запретить себе думать об убийстве, которое готовился совершить. Это подействовало немедленно.

Сила табу оказалась столь абсолютной, что старый запрет тотчас пал: Невиль подумал о смерти Луизы, и его охватило отчаяние, которому он не мог предаться без малого шестьдесят лет. Он дал волю слезам и выплакался всласть. «Я и не знал, что во мне столько слез», – подумалось ему.

Сквозь рыдания он не мог не прозреть сходство ситуаций: Окассен, конечно, не убил Луизу, но нельзя было отрицать, что он не повел себя как отец, пытающийся спасти свое дитя. Врач приходил к Луизе только один раз и сказал, что девочке необходимо срочно сменить климат:

– Без солнца, без тепла малышка не выздоровеет.

Эти слова так и остались пустым звуком. У Окассена не было средств отправить дочь на юг. О том, чтобы продать замок и оплатить ее лечение, не могло быть и речи. Анри спросил себя, приходила ли такая мысль хоть на миг в голову отцу. «Вряд ли, – заключил он. – Для Окассена это было из разряда невозможного».

Теперь он сам оказался в таком же тупике. С той лишь разницей, что сознание отца дилемма даже не затронула: «Счастливец, вы и не знали, что стали убийцей любимой дочери! А ваша среда закрыла глаза на вашу низость, вас хотели знать и принимали, и ваше имя по сей день внушает уважение!»

Анри запретил себе продолжать сравнение, думая об ожидавшей его мрачной участи, и в его памяти всплыло лицо Луизы на смертном одре. Его вдруг поразила очевидность, которой он до сих пор не замечал: Серьёза в семнадцать лет как две капли воды походила на Луизу в гробу.

При жизни Луиза была куда красивее Серьёзы. Смерть заострила ее черты в жестком и лишенном прелести выражении. «Так выглядит Серьёза с двенадцати лет», – подумал он.

Он попытался вспомнить Серьёзу ребенком: девочка не блистала красотой, но искрилась жизнью. Луиза тоже была такой. Красота пришла к тринадцати годам, примерно в том возрасте, в котором Серьёза погасла. Решительно, между двумя девочками существовала любопытная связь.

«А я – я дважды потеряю девушку, которую люблю, в первый раз свидетелем драмы, во второй – виновником».

В эту минуту заухала сова. Мать всегда говорила ему: «Если кричит сова, значит твоя мысль верна». «Далеко же я продвинулся, – подумал он. – Виновник? Я еще не виновен. Или уже. В какой момент это случилось? Вправду ли я искушал судьбу, назвав детей Орестом и Электрой?»

Он попытался мысленно восстановить то, что Серьёза рассказала ему о своих двенадцати годах. «Я ничего не понял, – заключил он. – Она, впрочем, этого и хотела, сама призналась. Эта малышка из меня веревки вьет».

Следующей ночью, в три часа, Анри по-прежнему не спал.

«Как я ни запрещаю себе об этом думать, что-то во мне все равно думает. Выдержу ли я три бессонные ночи подряд?»

Бессонница – великая тайна. A priori, разве так уж мучительно часами лежать в удобной кровати, даже если не спишь? Отчего же становишься вместилищем ужасных мыслей? Объяснение есть: бессонница – это продолжительное заточение наедине со своим злейшим врагом. Враг этот – проклятая часть нашего «я». Она есть не у всех, так что не всем знакома бессонница.

Это проклятие тем более страшно, что тяготеет оно над людьми, погруженными во тьму и тем самым лишенными спасительного зрения. Врачи советуют в случае бессонницы встать и чем-то заняться: они не учитывают, что чаще всего страдающий бессонницей человек проводит не первую ночь без сна и слишком вымотан, чтобы искать отвлечений.

Измученному Анри едва хватало сил бороться с худшей своей мыслью. Но в половине четвертого утра мозг его наткнулся на пункт, показавшийся ему основополагающим; предсказание гадалки гласило: «На этом приеме вы убьете одного из гостей». Серьёза, однако же, гостьей не была. Она была девушкой из семьи. А стало быть, не могла стать жертвой.

Осчастливленный этим озарением, Анри облегченно вздохнул. Успокоившись, он наконец погрузился в сон.

Никто так не наслаждается этим счастьем, как люди, страдающие бессонницей: они, по крайней мере, знают, что спят.

Он проснулся в десять часов утра и еще полежал в постели, анализируя это сладостное ощущение покоя, которое растекалось в его крови. «Я ничего не скажу Серьёзе, – решил он. – С этой окаянной девчонки станется снова заморочить мне голову своей демагогией. Кого же я убью завтра? Да все равно кого. Так никто не сможет обвинить меня в предумышленном убийстве». Эта мысль позабавила его, и он встал в превосходном настроении.

Александра составила ему компанию за завтраком. Погода была прекрасная.

– Верно сказал Виалатт[11], метеорологический прогноз повинуется лишь одному закону: погода в девяноста процентах случаев бывает та же, что и вчера. Значит, завтра будет чудесный день для garden-party.

– Ты заказал шампанское, дорогой?

– Его доставят сегодня в полдень. Я этим займусь.

Они обсуждали различные детали, не замечая, что из-за приоткрытой двери за ними наблюдала Серьёза. Невинный, как первопричастник, Анри не контролировал выражение лица. Он неподдельно радовался. И это не ускользнуло от молодой девушки.

Около трех часов Невиль был занят в кухне: доставал из коробок фужеры и проверял их чистоту. Он рассматривал каждый бокал на свет и, если различал на нем малейший отпечаток пальца, погружал его в горячую воду без мыла. Вошла Серьёза:

– Я могу помочь тебе, папа?

– Да, милая. Вынимай фужеры из воды и ставь их на поднос.

Вдвоем они молча делали дело.

Анри не чувствовал опасности.

– Ты выглядишь гораздо лучше, папа.

– В самом деле. Я наконец выспался.

– А-а. А я нет.

Он заметил, что она бледна как полотно.

«Возможно ли, что она боится смерти?» – подумал он, вытирая полотенцем бокал, который держал в руке. И продолжал рассматривать фужеры как ни в чем не бывало.

– Ты даже как будто весел, – продолжала Серьёза.

– Я люблю приготовления к garden-party. С ними связаны воспоминания о прежних приемах, вкус шампанского. Я заранее хмелею.

– Не стоит слишком много пить. Ты должен целить в голову.

«Она ужасна. Она заслуживает, чтобы я совершил то, чего ей хочется», – подумал граф.

Увидев, что она делает дело кое-как, он позволил себе замечание.

– Как ты можешь придавать такое значение чистоте бокала, зная, что будет завтра?

– Так учит Будда: «Когда моешь посуду, мой посуду».

– Будда действительно так сказал?

– Вроде того. Во всяком случае, близко по смыслу.

– Знаешь, я боюсь смерти.

– Ты хочешь сказать, что отказываешься?

– Нет. И если в последнюю минуту я буду тебя умолять пощадить меня, не обращай на это никакого внимания.

– Хорошо.

Не удовлетворенный работой Серьёзы, Невиль взял фужер, который она поставила на поднос, и заново помыл его. Она вздохнула:

– Ты меня не любишь.

– Потому что я перемыл твой фужер?

– Вдобавок ты издеваешься надо мной. Ты убьешь меня завтра, а тебя это, в сущности, мало волнует.

– Я всего лишь буквально выполняю твои предписания. Ключевое слово – «придется». Вчера, если помнишь, я возмущался, упирался изо всех сил, отказывался как мог.

– А теперь ты согласился?

– Я приноравливаюсь.

– Это гадко.

– А ты чего бы хотела?

– Я хотела бы чувствовать, что ты страдаешь.

– Ты же ничего не чувствуешь, сама знаешь.

– Вчера я чувствовала твою боль. Это нравилось мне вдвойне: чувствовать хоть что-то и чувствовать, что перспектива убить дочь тебя мучит.

– Доброе сердечко!

– Теперь все кончено. Ты больше не страдаешь.

– Я ненавижу жалеть себя. Это низкое чувство. Намотай себе на ус.

– Ах да. Ты думаешь, что еще стоит читать мне мораль?

– Конечно. Тебе осталось целых двадцать четыре часа жизни, притом что мне в тебе открылось, я опасаюсь худшего.

– В сущности, тебя устраивает, что ты меня убьешь. С плеч долой! Я некрасива, недостойна любви и нелюбима.

Анри вздохнул и посмотрел дочери в лицо:

– Обычный кризис переходного возраста – вот что ты мне выдаешь.

– Неправда: заставить родного отца убить меня – это небанально!

– Вот чего ты хочешь, доченька? Быть оригинальной?

– А ты хочешь унизить меня, перед тем как убьешь?

Она разрыдалась. Сердце Невиля дрогнуло, и он обнял ее. Как давно он не видел ее плачущей? Она дала себя обнять, ласково прильнув к нему, но потом высвободилась, как будто вспомнила, что ее роль ей этого не позволяет.

При виде искаженного лица Серьёзы граф окончательно перестал владеть собой; он попался в ловушку.

– Я не убью тебя, детка. Вот почему я счастлив.

– Как это – не убьешь? – переспросила она дрожащим голосом.

– Я не убью тебя, обещаю. Не плачь, девочка моя.

– Но я жду от тебя как раз обратного. Ты не имеешь права взять назад свое слово!

Анри вернулся к фужерам.

– Тебе не угодишь.

– Как ты глуп! Ты не понял, что я ломала комедию? Я ничуточки не боюсь смерти! Просто было ясно как день, что ты решил меня не убивать. Я хотела удостовериться.

– Ты заслуживаешь, чтобы я тебя убил, отрава жизни! И все же я этого не сделаю.

– Ты готов на все, лишь бы пойти мне наперекор!

– Может, хватит нести чушь?

– Вчера ты был согласен! Что случилось?

– Гадалка предсказала, что я убью одного из гостей. А ты не гостья.

У Серьёзы отвисла челюсть.

– Что? Вот в чем дело? – проговорила она после долгого молчания.

– Ты девушка из семьи.

Она расхохоталась:

– Папа, если бы тебя не было, тебя следовало бы выдумать. Можно ли быть до такой степени формалистом?

– Не вижу ничего смешного.

– Если терминология имеет для тебя такое значение, пригласи меня.

– Это невозможно. Ты моя дочь, ты живешь в моем доме, ты несовершеннолетняя и обязана мне повиноваться.

– Ни одна из этих характеристик не является несовместимой со статусом гостьи, и ты сам это знаешь.

– Сегодня суббота, вечер, прием завтра, в воскресенье. Карточку не доставят вовремя.

– Ты смеешься надо мной. Сколько раз на моей памяти ты приглашал людей устно?

– Это нельзя назвать приглашением по всем правилам.

– Плевать. Пригласи меня.

– Когда так грубо требуют, приглашать нет никакого желания.

– Я недостойна быть твоей гостьей, но скажи одно только слово, и я буду приглашена.

– Нахалка!

– Нет. Я понимаю, что прошу тебя о подлинном посвящении. И надеюсь, что ты снизойдешь.

– Ты этого не заслуживаешь.

– Я просмотрела список твоих гостей: ни один этого не заслуживает, папа.

– Как ты скоро судишь! Ты ничего об этих людях не знаешь.

– Я знаю, что они не стоят твоего мизинца.

– Ты любишь меня или ненавидишь?

– Я ненавижу тебя, потому что ты воплощаешь благородство, которое больше не в чести. И за это же я тебя люблю. Из-за тебя я думала, что все взрослые такие же. Я дорого заплатила за свое заблуждение.

– Когда ты говоришь загадками, ты невыносима.

– Пригласи меня, папа.

– Пригласить тебя – значит приговорить к смерти.

– Именно.

– Как я могу пойти на это?

– Папа, я не балованный ребенок. Я тебя никогда ни о чем не просила. В первый раз в жизни я о чем-то тебя прошу.

– Это правда. Но для первого раза ты многого хочешь.

– У тебя нет выбора. Вспомни о предсказании.

– Сегодня ночью я решил убить любого гостя наобум.

– Ты с ума сошел! Тебе и Эврар это скажет.

– Если я расскажу Эврару, о чем ты меня просишь, он наверняка ответит мне, что в нашей среде не было прецедента.

– А Атриды?

– Они не были бельгийцами.

– Ты смешон, папа. И так же смешна твоя жажда прецедента. Зачем он нужен?

– Это один из принципов аристократии. Мы вдохновляемся деяниями предков.

– Браво! С такой идеологией далеко не пойдешь.

– По мне, так мы пошли достаточно далеко.

– Это все пустые слова. Что если обратиться к истокам, когда-то какой-то аристократ должен был первым совершить то или иное деяние.

– У меня, видишь ли, нет никакого желания первым убить свою дочь на приеме.

Серьёза, до сих пор спокойная, вдруг вспыхнула устрашающим гневом:

– Когда ты поймешь, что речь не о том, чего ты хочешь или не хочешь? Судьбе плевать на твое желание! Что ты себе возомнил? Думаешь, жизнь спросит у тебя согласия?

– Успокойся, милая, тебе нет нужды меня просвещать, я сам знаю, как сурова жизнь.

– Почему? Потому что ты потерял сестру? Это пустяки! За эту драму ты не несешь ответственности! Нет, на сей раз тебе придется пополнить племя виновных!

– Замолчи!

– Нет, я не замолчу! Это слишком просто! Ты умрешь виновным, как все!

– Как ты?

– Как я, хоть и по-другому.

– Ты бредишь. Тебе в самом деле нужно показаться специалисту.

– Времени нет. Garden-party завтра. Пригласи меня.

Гнев девушки, начавшийся подобно взрыву, теперь стал холодным и оттого еще более пугающим. Анри воспринимал его как агрессию скорее физическую, чем моральную, и поэтому он сдался, сказав сдавленным голосом:

– Я приглашаю тебя, Серьёза.

В одну секунду она смягчилась:

– Ты понимаешь, не правда ли, к чему это слово тебя обязывает, папа?

– Да.

– Спасибо. Я очень тронута.

Лицо молодой девушки просияло. Она, должно быть, осознала, что почти красива, потому что предстала взгляду отца с театральностью, свойственной ее возрасту. Невиль нутром почуял в эту минуту импульс, близкий к сексуальному желанию, в ее потребности быть убитой. Он на дух не переносил ничего извращенного, поэтому поморщился. Красота девушки тотчас погасла.

– Ты не считаешь меня красивой, потому что я похожа на тебя. Ты это знаешь?

– Довольно, эти разговоры неуместны.

– Ты прав. Опровергнем поговорку «Бог троицу любит». Я не хочу снова тебя уговаривать убить меня. Составим план. В какой момент ты это сделаешь?

– Гости начнут съезжаться к двум часам. В четыре должен состояться концерт в саду.

– Отлично. В начале концерта ты отлучишься. Никто не обратит на это внимания, все будут слушать музыку. По той же причине никто не заметит, как ты вернешься с ружьем в руках. Я буду стоять в первом ряду зрителей, с краю. Тут-то ты и выстрелишь.

– Уходи.

– Теперь ты не имеешь права передумать, не так ли?

– Я знаю. Уходи.

Удрученный граф закончил с фужерами, силясь навести порядок в своих спутанных мыслях, которым он произвольно назначил адресата. «Господи, я даже не знаю, верую ли я, но надо же к кому-то обращаться. Я молю Тебя – о чем? Я не знаю, о чем Тебя просить. Я молю в абсолютном смысле этого глагола. Заслужил ли я столь ужасную участь? У меня недостанет дерзости высказаться. Если бы я мог умереть от чего угодно нынче ночью, это было бы чудесно. Господи, я ни о чем Тебя не прошу. Я никогда не знал, верую ли в Тебя, никогда о Тебе не думал. Если я теперь призову Тебя на помощь под тем предлогом, что я в беде, мне будет стыдно за эту низость. Пусть случится то, что должно случиться, вот и все».

Серьёза доконала его Агамемноном и Ифигенией. Анри, когда-то учивший катехизис, подумал об Аврааме и Исааке. Его охватила надежда, вскоре сменившаяся еще более острой болью: «Ничего общего. Исаак не был заказчиком жертвоприношения. Я не буду спасен. Как там говорила Серьёза? „Ты умрешь виновным, как все!“ Я не могу понять. Эта девочка рождена в любви, только любовь всегда окружала ее. Как я мог произвести на свет подобную жестокость?»

Ночью Анри пришла в голову история Иова: «Он ведь тоже не знал своего счастья. Потерять свое добро, жену и детей – это пустяки! Если бы Бог повелел ему самому убить свою жену и своих детей, вот тогда бы я его пожалел. Нет, и это еще шуточки. Вот если бы жена и дети повелели ему убить их, тогда мне было бы его искренне жаль. О чем это я? Мой случай в тысячу раз хуже. Ведь я убью только мое последнее дитя. Моя жена и двое старших будут жить после моего преступления. И будут правы. Я не добавлю жалость к себе к списку низостей, выпавших на мою долю, однако же позволю себе сказать Богу, что нахожу свою участь недопустимой. Иов был праведником. Полагаю, я хуже Иова тем, что никогда всерьез не думал о вере. Что ж, если я наказан по этой причине, это недостойно со стороны Бога. Я не вправе судить Его, не так ли? А чем я рискую, может ли быть кара хуже того, что случится со мной? Господи, скажу я Тебе, Ты не аристократ. Я не хочу Тебя знать».

Через три часа бессонницы он вспомнил с горьким смешком фразу Стендаля: «Бога извиняет только то, что Его нет».

«Я кощунствую, не так ли? Я хотел бы кощунствовать еще больше. Мне кажется, я достиг предела своих возможностей». В четыре часа утра Бог сжалился над беднягой, столь малоодаренным к ненависти. Граф уснул.

Невиль проснулся в таком ошеломлении от снизошедшего сна, что заподозрил Божественное вмешательство. Но он вспомнил о преступлении, которое должен был совершить через несколько часов, и это чувство улетучилось.

К счастью, если это слово уместно, дел было невпроворот. Юношей и девушек из деревни наняли для обслуживания гостей: Анри встретил их и объяснил, что и как надо делать.

Юная сопрано Паскалина Понтуа явилась раньше, чем ожидали. Слишком занятый, чтобы принять ее, граф позвал Серьёзу:

– Прогуляйтесь по лесу с мадемуазель Понтуа. Ей девятнадцать лет, у вас наверняка найдется, о чем поговорить.

Серьёза посмотрела на него как на умственно отсталого и повиновалась очень нехотя.

Флорист перепутал заказ из Плювье с заказом для погребения в Мекс-ле-Тиж: пришлось помочь Александре разобраться с этой донельзя несуразной проблемой.

Электра сомневалась в качестве своих меренг, и отцу пришлось съесть целых четыре, чтобы убедить ее, что они превосходны. Съесть четыре меренги в таких условиях было сущей пыткой.

Пришлось послать Ореста с машиной к барону Снуа, чтобы зарядить аккумулятор.

Среди всей этой суеты Невиль вдруг вспоминал о деянии, которое ему предстояло совершить вечером: его словно пронзал электрический разряд, но стонать он не имел права.

Погода стояла великолепная.

Когда Серьёза и певица вернулись с прогулки, Невиль сказал дочери:

– Иди оденься, милая, гости приедут с минуты на минуту.

– Я готова. Переодеваться не собираюсь.

Девушка была в трауре. Ее отец воздержался от комментариев. «Уж если на то пошло», – мелькнула у него мысль.

Великий актер, дремавший в нем, проснулся с самого начала garden-party. Граф ничего не мог с этим поделать. Стоило гостям его увидеть, ему становилось хорошо. Он по-особому улыбался, восклицая:

– Это вы! Как мило, что пришли!

Невиль был искренен, как никогда, произнося это затертое приветствие. В уголке сознания он полагал, что эти люди проявили завидное мужество, приехав в этот дом умалишенных.

Он обнимался, целовал ручки, тепло смеялся, восхищался туалетами дам, радовался выздоровлению, поздравлял с успехами, сетовал по поводу вывихнутой руки, восторгался выросшими детьми. Он был абсолютным хозяином, солнцем своей галактики, это он делал всю жизнь.

Александра, не удержавшись, шепнула ему:

– Ты великолепен.

– Возвращаю тебе комплимент. Что это за новый наряд, который тебе так идет?

– Старый муж, да я уже двадцать лет ношу этот костюм!

– Редко кому удается сохранить столь исключительную фигуру.

Плювье сиял. Дивный цвет его стен переливался в лучах осеннего солнца.

– Ваш замок чувствует себя превосходно, – говорили Невилю.

Он знал, что это неправда, но ему было приятно. «Моя самая давняя любовь, никогда ты не был так прекрасен. Сегодня вечером я буду в тюрьме. Я больше тебя не увижу. Я буду скучать».

Даже Клеофас де Тюинан показался ему симпатичным.

Эврар немного запоздал:

– Прости меня, дорогой Анри. Я знаю, что ты замыслил меня убить; я составлял завещание.

Орест и Электра ослепляли собравшихся своим великолепием.

– Ты видел, Серьёза в черном, – сказала Александра мужу.

– Я заметил.

– Ей очень идет, ты не находишь?

– Возможно.

Графиня взяла с подноса два бокала шампанского и передала один графу.

– Выпьем за успех этой garden-party, – провозгласила она.

Они выпили.

– Это же Лоран-Перье «Великий век»! – воскликнула Александра.

– Ты разбираешься в винах, любовь моя.

– Это безумие, дорогой. Я думала, мы бедны.

– Именно.

– Понятно.

Гости рассыпались по саду с гармонией, которую трудно было приписать случаю. Невиль узнавал симптомы удавшегося приема: каждый превосходил себя. Заботясь о красоте целого, все выказывали лучшее, на что были способны: их движения тяготели друг к другу, речи были легки и изящны, как стихотворение в прозе. Никто не выпячивал себя, и даже самым робким стала доступна форма жизни.

«Как отрадно это зрелище моим глазам, моим ушам, моему сердцу! – думал про себя хозяин. – И подумать только, что я разрушу это совершенство! Ведь я убью не только свою дочь, я положу конец этому миру. Я последний представитель допотопной галантности, дивного искусства быть вместе. После меня останутся лишь светские условности».

Он созерцал свое творение с гордостью и любовью, как вдруг увидел среди гостей Серьёзу с замкнутым лицом. Он сердцем обратился к ней: «Все счастливы в этом доме, все наслаждаются праздником, тебе бы просто быть здесь, но нет, тебе этого недостаточно, ты хочешь страдать, и твое страдание должно перечеркнуть все остальное».

Гостей пригласили вглубь сада на концерт.

Певица объявила, что споет Lied из сборника Шуберта «Лебединая песня».

– Они были написаны для тенора, но не впервые их исполняет сопрано.

Анри незаметно удалился. Он поднялся в башню, туда, где прятал ружье. Из окна он посмотрел на гостей, которые слушали певицу.

«„Лебединая песня“, – подумал он. – Верный выбор». Он был слишком далеко, чтобы слышать пение и даже различать лица, но чувствовал, что слушатели воспарили.

«Эта юная Понтуа не лишена таланта. А я-то испорчу всю музыку выстрелом из длинноствольного карабина!» Граф приказал себе не думать и спустился к гостям.

Он прошел вглубь сада, не пытаясь спрятать охотничье ружье. Никто не обратил на него внимания. Когда он подошел к группе, Паскалина Понтуа как раз запела «Серенаду». Гости были совершенно очарованы.

«Я выстрелю, когда кончится „Серенада“», – решил он, подходя к дочери. Та сунула ему в руку клочок бумаги. Он прочел: «Не убивай меня. Я передумала».

Он не мог сдержать охватившего его безмерного гнева: «Неужели она думает, что, зайдя так далеко, я еще могу ее пощадить? И она ведь предупреждала меня, чтобы я не обращал внимания, если она откажется в последнюю секунду. Придется, придется!»

Вокруг него слушатели трепетали в унисон строкам «Серенады». Анри единственный впитывал эту пронзительную нежность, чтобы преобразить ее в неистовую ярость. Он посмотрел на лицо Серьёзы: та плакала.

«Слишком поздно для слез, девочка. Когда умолкнет музыка, я это сделаю».

Анри был в ярости, сравнимой с той, что охватила английского генерала, обнаружившего в финале фильма «Мост через реку Квай», что коммандос из его лагеря готовятся взорвать мост, который японские солдаты заставили их построить: он дорожил этим кошмаром, столько ему стоившим.

Когда песня кончилась, Серьёза взяла его за руку и отвела в сторонку:

– Я больше не хочу умирать.

– Мне это все равно. Ты взяла с меня клятву, что я не стану слушать твоих протестов. Придется.

– Это музыка. Она меня потрясла.

– Дурочка, разве ты никогда в жизни не слушала музыку?

– Не эту. Это же Шуберт. Сколько времени я хочу испытать хоть какую-нибудь эмоцию! Посмотри на меня: теперь я чувствую, даже слишком!

– У тебя чувствования? Еще одна причина тебя истребить!

Она засмеялась сквозь слезы:

– Папа, проклятие пало. Как будто голос сопрано разбил панцирь, в который было заковано мое сердце.

– Мне плевать. Есть контракт, и я должен его исполнить.

Он вскинул ружье и прицелился в голову своей дочери.

– Нет, не надо ломать себе жизнь убийством, я хочу жить!

– Ты гадкая, злая девчонка, невыносимый флюгер. Почему я должен тебя пожалеть?

– Потому что теперь я счастлива.

– Мне это все равно. Я умру виновным, как все. Предсказание должно исполниться.

– Брось, папа, это предсказание – вздор!

– Вчера ты говорила другое.

– Я старалась тебя убедить, но посуди сам, как верить кумушке, которая еще и добавляет, что после убийства все будет хорошо?

– Вот в это я не верю. Она это сказала, жалея меня, из вежливости.

– Из вежливости! Эта гадалка нарушила сам принцип всякого предсказания: нельзя ничего предсказывать человеку, который вас об этом не просил!

– Я все равно хочу тебя убить! Ты испортила мою garden-party!

– Ты шутишь? Она никогда не была столь удачной. Гости в восторге.

– А я нет. Вот уже три дня я в аду из-за тебя.

– Наверно, так было надо, чтобы спасти меня.

– Гадкая маленькая эгоистка!

– Ты прав. Не убьешь же ты меня за это.

– В любом достойном романе, если упомянуто ружье, оно должно выстрелить.

Серьёза вырвала карабин из рук отца и бросила в пруд.

– Вопрос решен, – сказала она. – Я возвращаюсь слушать музыку.

Анри застыл на месте, ошеломленно глядя туда, где вода поглотила длинноствольный карабин двадцать второго калибра, и попытался понять, из какого кошмара он вынырнул, но так и не смог.

Наконец он вернулся в сад, где заканчивался концерт. Паскалине Понтуа устроили овацию. Серьёза заходилась от рыданий.

«До чего смешна эта девчонка, – думал оторопевший граф. – Это все молодость, она пройдет, надо полагать».

Невиль заметил, что одной из официанток стало дурно и она пошатнулась. Он подбежал, чтобы взять у нее поднос, уставленный фужерами с шампанским, хотел поставить его на стол, но по пути споткнулся; поднос взлетел вверх и приземлился прямо на затылок мадам ван Зоттерньен, сломав ей шейные позвонки. Она умерла на месте.

Все присутствующие засвидетельствовали, что это был несчастный случай. Мадам ван Зоттерньен была старой вдовой, скупой и сварливой, никто ее терпеть не мог.

Когда огласили ее завещание, выяснилось, что она оставила все свое состояние, и притом немалое, Анри Невилю, к которому всю жизнь пылала страстью, смехотворной и, к счастью, тайной.

Благодаря этим свалившимся с неба миллионам необходимость продажи замка отпала сама собой. В настоящий момент начали ремонтировать крышу.

Рике с Хохолком

Впервые забеременев в сорок восемь лет, Энида воспринимала грядущие роды, как иные – русскую рулетку. И однако, ее радовала эта беременность, которую она ждала так долго. Когда она узнала о своем положении, то была уже на шестом месяце.

– Но как же так, мадам, ведь у вас больше не было месячных! – удивился врач.

– В моем возрасте мне это показалось нормальным.

– А тошнота, усталость?

– Я привыкла, что чувствую себя не очень хорошо.

Доктор был вынужден признать, что ее слегка округлившийся живот едва ли мог навести на подозрения. Энида принадлежала к породе женщин столь маленьких и хрупких, что они никогда не выглядят настоящими женщинами и в один прекрасный момент внезапно из подростков превращаются в стареньких девочек.

Тем утром в больнице Энида здорово перетрусила. Она чувствовала, что надвигается катастрофа, перед которой она бессильна. Муж держал ее за руку.

– У меня не получится, – сказала она.

– Все пройдет просто замечательно, – заверил он.

Но вовсе так не думал. За все время беременности Энида не набрала ни грамма. Ее убеждали, что младенец живет в ее животе. Приходилось напрячь воображение, чтобы в это поверить.

Врач заявил, что сделает кесарево. Это представлялось единственным выходом. Супруги почувствовали себя спокойнее.

Уже определили, что будет мальчик. Энида считала его даром богов и собиралась назвать Деодатом.

– Почему бы не Теодором? Смысл тот же, – предложил муж.

– Лучшие мужчины в мире носят имена, которые заканчиваются на «ат», – ответила она.

Онорату оставалось лишь улыбнуться.

Когда родители увидели ребенка, их мир перевернулся. Новорожденный походил на старичка: весь сморщенный, с едва приоткрытыми глазами и впалым ртом – он был отвратителен.

Ошеломленная Энида с трудом обрела голос, чтобы спросить доктора, нормален ли ее сын.

– Он абсолютно здоров, мадам.

– Почему он весь в морщинах?

– Небольшое обезвоживание. Это быстро пройдет.

– Он такой маленький, такой худой!

– Похож на свою мать, мадам.

– Но, доктор, он ведь ужасен.

– Знаете, никто не осмеливается это сказать, но младенцы почти всегда уродливы. Могу вас заверить, что ваш производит на меня самое благоприятное впечатление.

Оставшись наедине с ребенком, Онорат и Энида смирились и приняли решение любить его.

– Может, лучше назвать его Рике с Хохолком?[12] – робко предложила она.

– Нет. Деодат звучит отлично, – возразил новоиспеченный отец, мужественно улыбаясь.

К счастью, родственников и друзей у них было немного. И тем не менее им пришлось выдержать нашествие нескольких визитеров, чья вежливость не могла скрыть растерянности. Энида вглядывалась в лица тех, кто впервые видел ее малыша; всякий раз она подмечала дрожь отвращения и страдала от этого. После душераздирающего молчания гости отпускали комментарии разной степени бестактности: «Вылитый его прадедушка на смертном одре». Или: «Ну и личико! Впрочем, для парня это не так важно».

Побила рекорд злобная тетя Эпзиба:

– Бедняжка Энида, ты уже оправилась?

– Да. Кесарево прошло хорошо.

– Да нет, я хотела сказать: ты уже оправилась, оттого что у тебя такой мерзкий ребенок?

Родители сдались; вернувшись домой из клиники, они заперлись на все замки.

– Дорогой, – сказала Энида Онорату, – поклянись, что мы больше не будем никого принимать.

– Клянусь, любовь моя.

– Надеюсь, желчь и злословие всех этих людей не задели Деодата. Знаешь, он такой милый. Попытался сосать мою грудь, а когда понял, что у него не получается, то улыбнулся мне, словно хотел сказать, что это не так уж и важно.

«Она сходит с ума», – подумал отец. Энида всегда отличалась крайней хрупкостью, как физически, так и психически. В пятнадцать лет ее отчислили из балетной школы парижской Оперы по причине, еще невиданной в этом почтенном заведении: избыточная худоба. «Мы и не думали, что такое возможно», – заключила экзаменаторша.

Поскольку росту в девочке было всего метр пятьдесят, карьера манекенщицы ей не светила. Хорошо хоть ей выдали аттестат. Главной причиной, по которой преподаватели смилостивились, было то, что ей прочили будущее звезды балета.

Энида не осмелилась признаться домашним в своем провале и каждое утро приходила к Опере, усаживалась на ступени лестницы и оставалась там до самого вечера. Именно на этих ступенях Онорат, который в то время был в столовой балетной школы помощником повара, и приметил ее. Семнадцатилетний паренек, округлый и телом, и умом, безумно влюбился в щуплую девчушку.

– Мог бы найти кого-нибудь получше, чем кандидатку в самоубийцы, – сказала она ему.

– Выходи за меня.

– Какая из меня жена – я вешу всего ничего.

– Ничего, вдвоем будет то, что надо.

Раз уж никакая иная судьба ей не светила, девушка в конце концов согласилась. В сфере бракосочетания еще действовал Кодекс Наполеона: для женщин минимальный возраст для вступления в брак составлял пятнадцать лет, для мужчин – восемнадцать. Выждав год, они поженились в церкви Святого Августина.

Они были очень счастливы. Энида, к собственному удивлению, вскоре обнаружила, что по уши влюбилась в склонного к полноте парня. Его непоколебимая доброжелательность и терпение произвели на нее должное впечатление. Он быстро продвигался по служебной лестнице и вскоре стал шеф-поваром столовой балетной школы. Будущие балерины постоянно прибегали к нему с требованием класть меньше масла и сливок в блюда, хотя Онорат божился, что уже давно вообще не покупает этих ингредиентов.

– А почему тогда ваша стряпня такая вкусная? – возмущались юные танцовщицы.

– Потому что я готовлю с любовью.

– Оказывается, от любви толстеют? Вы вон какой круглый!

– Я такой от природы. Но гляньте на мою жену, и поймете, что от любви худеют.

Аргумент походил на правду – Энида всегда была сама грация. Тем самым он успокаивал «крысок» – такое прозвище издавна закрепилось за ученицами балетной школы и кордебалетом, – и те проникались доверием к своему кормильцу.

Более тридцати лет протекли в счастье столь полном, что влюбленные и не заметили, как прошло время. Супруга часто печалилась, что у них нет детей. Онорат утешал ее, говоря: «Мы сами свои дети».

В сущности, они и жили как дитятки малые; покинув свои кухонные владения, Онорат тотчас устремлялся к жене. Вместе они играли в белот или в «лошадок», старательно передвигая фишки по полю. Когда в саду Тюильри открывалась ярмарка, они пропадали там часами. Чаще всего в тире, хотя оба были самыми бездарными стрелками, каких только видел свет. Когда их начинало подташнивать оттого, что они слишком долго крутились на большом колесе и съели слишком много сахарной ваты, они пешком, держась за руки, возвращались к Опере.

Энида была слаба здоровьем, да оно бы ей и не пригодилось. Ее болезни были взаправдашними, но не слишком серьезными. Онорат обращался с ней как с маленькой девочкой: приносил в постель поднос с тостами, черничным желе и слабозаваренным чаем. Потом раздевался и ложился рядом, прижимая ее к себе. Его губчатое тело вбирало в себя испарину жара или миазмы кашля. Из окна своей спальни под самой крышей Оперы они смотрели на Париж, который только для них не изменился со времен Жана Кокто. Не всем выпадает благодать разделить образ жизни ужасных детей[13].

Рождение Деодата обернулось жестким приземлением. Ничего не попишешь, пришлось и им примкнуть к той разновидности взрослых, которую называют родителями. То обстоятельство, что сами они оставались детьми куда дольше обычного, превратилось в серьезную помеху: они сохранили привычку просыпаться утром с мыслью о том, чего им сейчас больше всего хочется. Онорат всегда первым вспоминал о ребенке и вскрикивал: «Малыш!»

Осознавая, какое он доставляет разочарование, младенец с самого начала вел себя очень сдержанно. Никто не слышал, чтобы он плакал. Даже проголодавшись, он терпеливо ждал свою бутылочку, которую высасывал с жадным мистическим экстазом. Поскольку Эниде трудно было скрыть ужас, который ей внушало его лицо, он очень скоро научился улыбаться.

Она преисполнилась признательности и полюбила его. Любовь была тем сильнее, что она всерьез опасалась, что так и не сумеет ею проникнуться. Было ясно: Деодат в полной мере почувствовал, что она испытывает отвращение, и помог ей преодолеть его.

– Наш сын умен, – возгласила она.

И была права: их чадо было наделено той высшей формой ума, которую следовало бы назвать «проникновением в другого». Классический ум редко наделен этим достоинством, сравнимым с талантом к языкам: те, кто им обладает, знают, что каждая личность суть специфический язык, который можно выучить, если вслушиваться всем сердцем и чувствами. Отчасти поэтому его следует отнести к интеллектуальной сфере: речь идет о понимании и знании. Умники, не усвоившие именно такой подход к окружающим, превратятся, в этимологическом значении слова, в идиотов[14]: то есть в существа, сконцентрированные на самих себе. Время, в которое мы живем, изобилует такими умными идиотами, глядя на которых общество горько сожалеет о славных дурнях былых времен.

Любому уму также присуща способность к приспособлению. Деодат был вынужден улещивать свое окружение, не слишком склонное доброжелательно относиться к мерзким вывертам природы. Впрочем, не стоит заблуждаться: Энида и Онорат были хорошими людьми. Истина проста: любой способен восстать против уродства, тем более в собственном потомстве. Как перенести, что мгновение любви породило безобразное существо, лицезрение которого – постоянный шок, и привыкнуть к этому невозможно? Как смириться с тем, что счастливый союз произвел столь гротескную физиономию? Подобный абсурд можно списать только на несчастный случай.

Еще не достигнув пресловутой «стадии зеркала»[15], ребенок уже знал, что он очень гадок. Он читал это в выражении глаз матери, почти в каждом благодушном взгляде отца. Он знал это тем более твердо, что его уродство не исходило от родителей: он не унаследовал его ни от прелестной мамы, ни от толстощекого папы – невыносимый парадокс, который Энида сформулировала следующим образом: «Дорогой, в твои пятьдесят ты выглядишь куда большим младенцем, чем наш бедный малыш». С уст Эниды часто слетало «бедный малыш».

Все младенцы одиноки, а этот был еще более одинок, чем прочие, предоставленный самому себе в колыбельке, которая была для него вселенной. Он любил одиночество: в обществе самого себя он был избавлен от жалостливых замечаний и мог полностью отдаться пьянящему исследованию своего мозга. Ему открывались пейзажи столь грандиозные и прекрасные, что он очень рано познал восторг благородных порывов. Там он мог свободно передвигаться, менять точку обзора и слушать звук, иногда исходящий из бесконечности.

Это был ветер, дующий так сильно, что наверняка долетал из чудовищной дали. Его необузданность заставляла ребенка млеть от удовольствия, в нем слышались обрывки неизвестного языка, который Деодат понимал благодаря своему дару вслушиваться, и смысл был: «Это я. Это я, я живу. Помни». Звук был глубоким, словно из ванны уходит вода, и вызывал в нем самый сладостный страх. Сладость, окутанная покрывалом столь темным, что никакого света более не существовало. Игра заключалась в том, чтобы позволить себе погрузиться в необъятное ничто. Победа в подобном испытании наполняла его радостью и гордостью.

Потом очень медленно начинали вновь проявляться вещи: Деодат видел, как из небытия всплывали первые частицы существования, некая простейшая форма, с которой он играл: она собирала себя цепочкой цветовых переливов, и он наслаждался каждым цветом в ее самородном состоянии – нежностью синего, богатством красного, лукавостью зеленого, мощью желтого, и, прикасаясь к ним, он испытывал изысканную дрожь.

Он установил, что почти всегда речь шла о видениях, и подозревал, что существуют и иные способы исследования. Но он изучал то, что было в его распоряжении, и понимал, что на свой лад отлично обеспечен подручным материалом. Он научился пробовать на вкус свои пальцы, немного соленые, и подушку, которую его слюна делала сладкой, как молоко. Когда ему хотелось новых контрастов, он напрягался и выталкивал в пеленку теплую густую массу, которая сильно пахла: это вызывало в нем бешеную гордость. Двери распахивались, и он входил в королевство, где был единственным хозяином.

Там бушевала любовь, которая никогда не бывала так прекрасна, как в его одиночестве. Этот изливающийся поток не предназначался кому-то конкретно: беспредметная любовь не обременяла себя никакими иными заботами и отдавала его во власть самого колоссального наслаждения, какое только можно себе представить. Стоило окунуться в этот прилив, и он уносил туда, где не было ни времени, ни пространства, только бесконечность удовольствия.

В какой-то момент всегда появлялось лицо: другой человек проявлял о нем заботу, и следовало снова включаться в общение. Деодат заметил, что улыбка является хорошим ответом на неумолимые родительские ожидания, и на улыбки не скупился.

Оставаясь один, младенец не улыбался никогда. Ему не нужно было сообщать самому себе о собственном удовлетворении. Улыбка относилась к той речи или, вернее, к той форме речи, которая адресовалась другим. Ведь существовала еще и внутренняя речь, чуждая информации, и служила она только усилению экстаза.

Следовало признать, что в присутствии родителей любое послание звучало не так ясно. Приходилось применяться к их уровню, хуже того – к уровню, который они приписывали ему. Невозможно было вырваться из плена представлений о младенчестве. Но Деодат любил отца и мать, а потому принимал их правила.

Энида завладевала его тельцем и прижимала к себе. Он чувствовал слова любви, отдававшиеся в материнской груди. Она развертывала запачканную пеленку и осыпала сына похвалами. Это утверждало его в мысли, что он сотворил нечто восхитительное. Она протирала попку младенца, и он дрыгал ножками от удовольствия. Она наносила мазь, приносящую чудесную свежесть, и заворачивала его в свежую пеленку. Млеющий от неги, малыш приоткрывал ротик.

– Он, наверно, проголодался, – замечал Онорат. – Пойду приготовлю бутылочку.

Деодат знал, что его физическую оболочку родители воспринимают как проблему, и запретил себе любые пищевые аллергии, простительные красивым детям. Он пил коровье молоко из своих бутылочек, не доставляя окружающим никаких хлопот. «Какой паинька», – говорили ему.

Потом его возвращали в кроватку. Он ценил это пространство по простой причине: туда никто не мог вторгнуться. Хоть он и любил отца с матерью, но подметил, что предпочитает любить их на некотором расстоянии: его чувства от этого только выигрывали. Когда мать брала его на руки, обилие удовольствия частично умаляло его любовь. Укрывшись в своей кроватке, он анализировал пережитый восторг, вновь переживая его в воспоминаниях, и ощущал, как его затопляет пьянительная волна. Его переживания были тем глубже, что он мог наблюдать за дамой своих мыслей, пока та была занята своими делами: она хлопотала по дому, включала пылесос, читала. Он никогда так не любил ее, как в моменты, когда она дарила ему свое присутствие, не отягощая вниманием.

Деодат любил Онората тоже, но его любовь исходила скорее из головы, нежели из тела. На руках у отца Деодат испытывал приятную смесь привязанности и уважения. Он ценил и то, что здесь не предполагалось никаких всплесков эмоций: его бы это смутило. Он чувствовал, что этот человек лишен материнской тревожности, и был ему признателен и за надежность, и за уравновешенность.

Однажды произошло событие: младенец обнаружил, что во вселенной существуют и другие личности. Энида открыла дверь, и возникло существо одного пола с отцом, но куда более мощного телосложения и с более низким голосом. Мать не казалась удивленной его появлением.

– Поставьте все в кухне, – сказала она.

Субъект внес целую упаковку бутылей с водой. А потом сразу ушел.

Деодат принялся размышлять. Если подобное вторжение не потрясло его мать, значит в этом человеке не было ничего для нее необычного. Он постарался заглянуть в самые дальние уголки своего мозга; как ни непроницаема была там тьма, он все же сумел различить некие тени, подтверждавшие эту чудовищную невероятность: отец, мать и он сам – не единственные существа в мире. Робинзон, столкнувшись нос к носу с Пятницей, не был так потрясен.

Позже он услышал разговор между Оноратом и Энидой:

– Они просто ужасны. Я им клянусь всеми святыми, что не добавляю ни унции жира в свои блюда, а они не верят, более того, практически к ним не притрагиваются.

– Хочешь, я снова им покажусь, чтобы их успокоить?

– Может, так и придется сделать. Но я сыт по горло приступами подозрительности у этих анорексичных девиц.

Таким образом, ребенок получил подтверждение, что во вселенной обитают иные индивидуумы, на этот раз одного пола с матерью. Он почувствовал, что это равновесное наличие несет в себе дополнительную информацию, однако решил отложить осмысление данного факта на потом.

Язык, на котором общались родители, не представлял для него ни малейшей сложности. Когда возникало сочетание незнакомых звуков, вслед за ним всплывало и значение. Однажды дама его мыслей обратилась к нему, указывая на себя пальцем и повторяя с необычной отчетливостью:

– Мама. Ма-ма. Мама.

Он подумал, что и без того давно уже знает ее имя. Как она могла в этом усомниться? Или она считает его глупым?

Она подняла его повыше и повторила:

– Мама. Ма-ма.

Ее рот оказался прямо перед его глазами, и он наблюдал, как губы выговаривают слоги. Это было пугающе и абсурдно. Зачем она так делает?

Хоть он и не отдавал себе отчета, но свойственный его возрасту миметизм вынудил его гримасничать схожим образом, и, к собственному изумлению, он услышал, как из его губ вылетело «мама» независимо от его воли.

– Да, маленький мой! Да, мой маленький! – воскликнула Энида, вне себя от радости. – Браво!

Она жадно расцеловала его. У нее был такой восторженный вид, словно она обнаружила самую прекрасную из его какашек. Деодату подобная шкала ценностей показалась несообразной.

Оказавшись в кроватке, он проанализировал новые данные. Мать хотела, чтобы он говорил. Почему? Что он должен сказать? Что она хотела, чтобы он сказал?

Требование было совершенно ясным. Она хотела, чтобы он произнес ее имя. Значит, произнести имя человека, с которым имеешь дело, – это важный ритуал. Деодат уже сталкивался с поступками такого рода в жизни больших. Надо подумать над тем, чтобы сказать «папа» папе, а то он может рассердиться.

Возможно также, мама хотела проверить, функционирует ли его речевой аппарат. Да, наверно, что-то в этом роде. Все люди, которых он видел, производили шум своим ртом, а вот он ни разу не произвел. Он вспомнил, что слышал, как Энида умилялась его молчанию и добавляла, что он никогда не плачет. А вот она иногда плакала. Тогда он смотрел на нее очень пристально, а она говорила: «Мир перевернулся! Теперь младенец хочет утешить маму! А плакать должен бы ты!» Но почему он должен плакать?

Плач вроде бы как-то связан с болью. Насколько он понимал, мать лила слезы, когда страдала. Он не мог различить, было ли это симптомом или речью. Так или иначе, он не испытывал боли и даже сомневался, способен ли сам плакать: он как-то попробовал, когда рядом никого не было, но никакая вода из глаз не полилась.

Онорат ступил на порог, и ребенок, вспомнив о наложенной на себя миссии, тут же возгласил: «Папапа». Отец застыл как громом пораженный и наконец сказал:

– Ты разговариваешь!

– Да, он сказал мне «мама», – вмешалась Энида, желая отметить свое первенство.

Он взял сына на руки и покрыл его поцелуями:

– Молодец, дорогой мой! Теперь мы наконец-то узнаем, что происходит у тебя в голове.

Ага. Так вот в чем дело. Им хотелось, чтобы он говорил, потому что так они будут знать, что происходит у него в голове. Значит, разговаривают для этого? Нет. Когда люди разговаривали, они произносили: «Куда мне это положить, мадам?» или «На ужин у нас будут макароны». Но именно от него ждут такого, особенного использования речи. Конечно же, у него в голове имеют место необычайные явления; наверняка он производит удивительные мысли, когда остается один. Очевидно, потому его так часто оставляли в столь милом одиночестве: они понимали, как он в этом нуждается, чтобы предаваться глубоким размышлениям.

Ребенок пришел к выводу, что другие знали о его отличии: он – избранный, чья голова таит в себе нечто насущно необходимое в реальности. В головах других нет таких сияний и необъятностей. И как ни странно, они об этом осведомлены. Каким образом? Это следовало выяснить. Нельзя отбрасывать предположение, что у больших есть способности, которым он – пока еще? – не наделен.

Вместе с тем он обратил внимание, что сам намного меньше всех, кого видел. Это его заинтриговало. Является ли это увечьем? Он решил, что нет. Данное обстоятельство позволяло родителям носить его на руках, а ему нравилось, когда они его поднимали и прижимали к себе. Малые размеры обеспечивали ему особое обхождение: если ему требовался предмет, находящийся вне пределов досягаемости, стоило протянуть руки и издать звук, как предмет ему приносили. Овладение речью немного нарушит этот процесс: отныне от него потребуется назвать предмет. Деодат находил подобную манию довольно глупой, но, когда он подчинялся и говорил «панда» или «ложка», вызванный этим восторг доставлял ему радость.

– Знаешь, он хорошо разговаривает, – замечала Энида.

– Скоро он заговорит целыми фразами.

Младенец спросил себя, почему целая фраза представляется прогрессом. Это же просто путаница, которая усложняет все удовольствие. Однако важно пойти им навстречу, а потому он произнесет фразу, тем более что Деодата рассердило их неверие в его способности. Он поразмыслил, какое содержание донести, и выбрал любезность:

– Мама, это платье тебе идет.

И тут же понял, что переборщил: мать уронила стакан, который разлетелся на полу на тысячу осколков, и, даже не обратив внимания на беду, кинулась к телефону и лихорадочно закричала в трубку:

– Он сказал: «Мама, это платье тебе идет»! Клянусь тебе! В тринадцать месяцев! «Мама, это платье тебе идет»! Он сверходаренный ребенок! Какое раннее развитие! Гений!

Только через час она вспомнила, что надо бы убрать осколки, хотя обычно в подобных случаях сразу же хваталась за пылесос. Потом она взяла сына на руки и спросила:

– Кто ты, человечек?

– Деодат, – ответил он.

– Ты знаешь свое имя!

Ну конечно. Он же не дебил.

Тогда Энида совершила небывалый поступок: она поднесла ребенка к обширной блестящей поверхности, в которой была видна она сама, прижимающая к груди игрушку с гротескным лицом. Почувствовав его растерянность, она взяла ручку младенца и помахала ею. По одновременности жеста Деодат осознал личность игрушки. И почувствовал себя раздавленным: вот этим был он сам. Он осознал свое уродство без всяких объяснений. На его лице лежала печать ужасной тайны, которая стала еще страшнее с того момента, когда он уловил, о ком идет речь. Его черты исказились, сложившись в расплывчатую гримасу, и, прежде чем он успел проанализировать ситуацию, изо рта вырвался крик, из глаз полилась вода, взгляд затуманился, тело изогнулось в конвульсии.

– Ты плачешь! – воскликнула мать.

Она не пожелала увидеть в этом нечто печальное. Ей и в голову не пришло, что мгновение назад ему открылось его уродство. «Обычные эмоции на стадии зеркала», – подумала она.

– Это хорошо, дорогой мой. Поплачь.

С некоторого времени бытует теория, что уродство определяется культурой: вроде бы именно она внушает нам, что считать красивым или безобразным, будь то люди, животные или предметы. Происходит подмена сути деталью. Даже если допустить, что культура и впрямь определяет вариации прекрасного в зависимости от времени и места, то все равно этому предшествует само понятие красоты. Мы рождаемся с этим наваждением, и оно настолько сильно, что маленьких детей естественным образом привлекают красивые люди и отталкивают уроды.

Деодат в ближайшем окружении знал только миловидное лицо матери и доброе – отца. Он впервые обнаружил, что облик может внушать ужас, и в то же мгновение понял, что это его собственный лик. Перед ним, считавшим себя избранным, предстала изнанка этого выбора, а может, и тайный его мотив. Даже если бы речь шла не о нем, он вскрикнул бы от боли. Но то, что ужас внушал он сам, стало для него неиссякаемым источником страданий.

Энида положила плачущего ребенка обратно в кроватку. И тут произошло чудо. Деодат интуитивно понял, что не следует ни на кого злиться. Любое человеческое существо, пережившее столь жестокую травму, сталкивается с мрачным выбором: человек либо проникается ненавистью ко всей вселенной за то, что ему отведено такое несправедливое место, либо решает служить для человечества объектом жалости. И в редчайших случаях люди выбирают узенькую дверь третьего пути: признать несправедливость как таковую, не больше и не меньше, однако это признание не сопровождается никаким негативным чувством. Они не отрицают мучительности своего положения, но и не делают из этого решительно никаких выводов.

Деодат еще долго плакал, переживая жестокий удар, но худшее было уже позади. Громкий голос в его голове говорил: «Я отвратителен, пусть так. Но я не стал от этого меньше, чем я есть, – я тот, кто видит в своем мозгу пленительные картины, тот, кто радуется своему существованию, кто познал ум и наслаждение и может нескончаемо радоваться этому знанию».

Иногда следует благословить недоразумения между родителями и детьми: если бы Энида поняла, отчего плачет ребенок, она попыталась бы его утешить и наговорила бы кучу ласковых вещей, которые не только не помогли бы, но еще и усугубили бы положение: «Ты не так уж уродлив, просто ты другой, это не страшно, я люблю тебя таким, каков ты есть». К счастью, она не произнесла ни одного из этих разрушительных слов, так что Деодат смог справиться с ужасной истиной и придумать великолепный modus vivendi[16].

Страдание и несправедливость существовали всегда. С лучшими намерениями, которыми вымощена дорога в ад, наше время изобрело чудовищные словесные притирания, которые не исцеляют, а лишь увеличивают пораженную поверхность и создают нечто вроде постоянного раздражения на коже несчастного. Его боль усугубляется тучей кровососов.

В тот день Онорат преподнес супруге букет белых лилий: она была так тронута, что не подумала рассказать мужу про происшествие с зеркалом и реакцию младенца, что позволило отцу избежать произнесения неловких слов. Было жарко. Запах лилий невероятно усилился и достиг ноздрей ребенка. Тот пришел в восторг и интуитивно почувствовал, что существует любовь, отличная от той, которую он испытывал к матери: иная любовь, безмерная, которая просыпается при встрече с несравненной красотой, любовь, чье очарование пьянит, как благоухание цветов.

Отец, который все еще радовался первой фразе Деодата, заметил жене: «А ведь он прав. Это платье тебе идет».

Энида внезапно вспомнила про высказывание сына. Почему она про него забыла? Что произошло? Воспоминание о слезах и зеркале мелькнуло в ее голове, но она решила, что не стоит омрачать праздник крещения первой фразы.

Восхищенный отец подкинул малыша вверх и провозгласил его маленьким гением.

– Почему? – спросил младенец.

Изумление родителей. «Он сказал „почему“! Он сказал „почему“!»

Ребенок понял, что отца нужно оберегать не меньше, чем мать: представители этой породы приходят в восторг из-за любого пустяка.

На другом берегу Сены молодая пара, недавно поселившаяся недалеко от Аустерлицкого вокзала, произвела на свет девочку. Отца звали Плющ, мать – Роза. Младенца они назвали Мальвой.

– Вы уверены, что выбрали хорошее имя? – спросила медсестра.

– Да, – ответила роженица. – Имя моего мужа означает вьющееся растение, мое – цветок, розу. А вьющаяся роза – это мальва.

Перед лицом такой решимости медсестра сдалась и написала имя на браслете. В тот момент, когда она закрепляла браслет на запястье новорожденной, она взглянула в лицо малышке и невольно воскликнула:

– Какая ты красивая!

Личико Мальвы отличалось от других новорожденных, красных, сморщенных: девочка была гладкая и белая, как цветок хлопка, и никакие судороги не искажали черт фарфоровой куколки.

Люди, пришедшие с визитом вежливости в роддом, мгновенно попадали под ее обаяние.

– Какая прелестная девочка у вас получилась! – говорили они родителям, изумленные столь легким успехом.

Нашлось и несколько ворчунов, недовольных выбором имени, но и они всегда добавляли в конце:

– Да ладно! Она так красива, что ей пойдет любое имя.

Плющ занимался разработкой видеоигр, Роза была куратором художественной галереи в крутом новом квартале Шевальре. Им было по двадцать пять лет, и времени на младенца у них не оставалось. Через месяц после родов молодая мать вышла на работу, передоверив малышку своей матери, которая жила в роскошной развалине в Фонтенбло.

– Ты уверена, что это хорошая мысль? – спросил у нее Плющ.

– Я там выросла, и растила меня мать, – ответила Роза.

– И дом, и твоя мать в то время не были такими развалинами.

– Я желаю своей дочери такого же волшебного детства, какое было у меня.

Мать Розы звали Штокрозой – другое название мальвы[17]. Она с первого взгляда влюбилась в свою внучку.

– Я и не думала, что ребенок может быть еще красивее, чем Роза, – заметила она.

Никто не знал, сколько лет Штокрозе. Неведение подпитывало мысль, что она пришла из совершенно иной эпохи, когда удостоверения личности не существовали, а шестнадцатилетние девушки выбирали между карьерой феи или ведьмы. Казалось, что Штокроза выбора так и не сделала: в ней было столько же от ведьмы, сколько и от феи.

Роза понятия не имела, кто ее отец и как его имя. Когда она пыталась расспросить мать, та отделывалась заверением:

– Я любила его. Он погиб на войне.

– На какой войне? Французы не вели никакой войны, когда я родилась.

– Французы всегда ведут где-нибудь войну.

– Расскажи мне о нем.

– Не могу. Слишком велика была любовь.

Иногда у Розы мелькало подозрение, что Штокроза все выдумала. И однако, они жили во дворце, который был им завещан тем самым отцом, и их с матерью право собственности никогда не оспаривалось.

Единственный ребенок, Роза провела множество послеполуденных часов на чердаке сарданапаловского дворца[18], роясь в сундуках и воображая себя наследницей царской династии. Там были любовные письма, адресованные матери, одно прекраснее другого, с неразборчивыми подписями и самой разной каллиграфией. Девочка гадала: происходит она от множества мужчин или же от одного, но питавшего к Штокрозе все виды любви. Не было ни портретов, ни фотографий, единственным следом были письма.

Мистический отец совсем не оставил денег. Штокрозе пришлось заняться хиромантией, чтобы не умереть с голоду. Клиенты прибывали в это невероятное жилище, которое рушилось прямо во время сеансов ясновидения, – медиум упорно повторяла, что это знак. Ей верили. Сама обстановка была своего рода шедевром: они входили в развалины будуара, их принимала женщина с загадочной внешностью, прекрасная и уродливая, молодая и в то же время старая, ласковая и пугающая; она предлагала сесть и раскрывала ладонь посетителя с такой деликатностью, словно речь шла о первопечатной книге. Потом долго со страдальческим видом всматривалась в длань того, кого эта медлительность вгоняла в тревогу, и в конце концов предсказывала события до крайности положительные, пока им на голову осыпалась штукатурка. Заканчивала свои сеансы она всегда одной и той же формулой:

– Вы под защитой.

Клиент платил и сбегал, пока пифия не передумала.

Роза иногда спрашивала мать, нравится ли той насмехаться над людьми.

– Кто тебе сказал, что я насмехаюсь?

– Я наблюдала за тобой, спрятавшись за занавесками. Ты говоришь от фонаря, это же видно.

– Если быть точнее, я открываю рот и слушаю, что из него доносится. Я не знаю той части меня, которая говорит.

– Мама, а твои пророчества сбываются?

– Представления не имею. Нареканий никогда не поступало. А раз я предсказываю только счастливые события и триумфы, то доставляю удовольствие.

– Это не очень честно.

– Ты не права. Сто процентов клиентов уходят от меня счастливыми.

– А мои линии на ладони прочтешь?

– У моей собственной дочери? Мне достаточно твоего лица, чтобы удостовериться, что тебя ждет великая судьба.

Штокроза работала нелегально: если бы ей пришлось платить налоги, она не смогла бы сохранить дворец. В школе в графе «профессия родителей» Роза писала «отец умер, мать вдова». И испытывала неловкость скорее за тавтологию, чем за суть указанного занятия. Преподаватели проникались жалостью к сироте и обычно воздерживались от дальнейших расспросов.

Следует признать, что Штокроза являла собой образцовую вдову, можно сказать, ее архетип: всегда в черном, на лице благородная скорбь, строжайше соблюдаемый обет безбрачия, – казалось, она всегда погружена в свои мысли. В один прекрасный день, когда она выставляла за дверь очередного претендента, Роза услышала, как ее мать говорит:

– Вы не были бы так нахальны, если бы знали, чьим преемником желаете стать!

Дочь сочла этот ответ достойным Анжелики, маркизы ангелов.

– Мама, а я на него похожа? – вмешалась она.

– На кого?

– На того, чьим преемником этот тип желал стать.

– По-прежнему шпионишь за мной!

Она и впрямь шпионила. Для себя она объясняла это чрезмерной таинственностью, которая ее окружала. Очень быстро она научилась находить в этом удовольствие. Загадка возбуждала ее. Рыться на чердаке, извлекать из закоулков кучу странных предметов и столько же секретов – это развивало и ее умение видеть, и ум.

Став взрослой, она не искала других объяснений своей страсти к современному искусству: фрустрация, порождаемая недосказанностью этих произведений, возвращала ее к давнему влечению и неудовлетворенности ее детства.

Поместить дочь к матери для Розы означало как бы передать по наследству расследование: «Это пробудит твой ум, моя маленькая».

Но случилось нечто иное.

Едва попав в мир волшебной сказки, малышка усвоила поведение, которому было суждено стать ее обычной реакцией на протяжении следующих двадцати лет: она будто застыла в изумлении. Вместо того чтобы, как в свое время Роза, задаться вопросом: а что же за всем этим скрывается? – она вообще ни о чем не задумалась. Поразительный мир Штокрозы возымел только один эффект: у Мальвы очень рано развилась удивительная способность полностью погружаться в себя, отключаясь от окружающего.

Бабушка клала малышку в ее крошечный манеж, стоявший посреди огромной гостиной, чье частичное обрушение только подчеркивало великолепие, и уходила заниматься своими делами. Всякий раз, проходя через залу, она замечала, что младенец лежит в той же позе и с тем же выражением лица.

«Какая ты умничка!» – говорила бабуля. Когда она брала девочку на руки, Мальва не сводила с нее восторженных глаз, что смутило бы любого, но Штокрозу приводило в восхищение: «Я всегда мечтала, чтобы на меня так смотрели».

Бабушку и внучку связывала безумная любовь. Старая дама слегка корила себя за то, что любит Мальву куда сильнее, чем собственную дочь, но поделать ничего не могла. «Это ведь не значит, что я не любила Розу», – успокаивала себя она. Точно так же дело обстояло с малышкой Мальвой: конечно, она любила свою мать, которую видела время от времени, но весь пыл ее души с первого взгляда был безраздельно отдан Штокрозе.

Девочка-малышка поздно заговорила, и вообще она запаздывала во всем. Лишь почти в два года она наконец-то произнесла первые слова:

– Я люблю тебя, – сказала она бабушке.

Когда шок прошел, старая дама решила уточнить:

– Кого ты любишь?

– Я люблю тебя, бабуля.

Та, к кому было обращено это признание, взяла ребенка, прижала к себе и не могла отпустить. Эта любовь не походила ни на одну другую, которую ей довелось испытать, превосходила их по силе и по самой своей природе. Штокроза ощущала поток, который изливался из ее груди на ребенка и возвращался обратно еще более насыщенным.

– Это ты научила меня, что можно так любить, – сказала она.

Когда Роза приехала навестить их, Штокроза постаралась, чтобы все выглядело как обычно. Она разучила с Мальвой приветствие, которое та должна была произнести в присутствии матери. По знаку бабушки та пролепетала, запинаясь:

– Мама, я люблю тебя.

– Как? Ты разговариваешь?

– Да. А ты слышала, что именно она тебе сказала?

– Это хорошо, – кивнула Роза, от которой не ускользнула заученность фразы и отсутствие убежденности. – А что еще она говорит?

– Это только начало, дочь моя. Прояви немного терпения.

Роза на несколько минут уединилась с матерью.

– В ее возрасте я давно уже разговаривала, верно? И я ходила?

– Не нужно сравнивать. У каждого ребенка свой ритм.

– Ладно. А к чему у моей дочери особая способность?

– К созерцанию.

– Ты уверена, что говоришь это не для того, чтобы скрыть что-то другое?

– Уверена. Я наблюдала за ней. Она предается созерцанию с необычайной сосредоточенностью.

Роза никогда не задерживалась надолго. Она чувствовала себя лишней. Уходя, она вздыхала с облегчением: «Да благословит тебя Господь, мама! Наверно, я не создана быть матерью. Я не способна восхищаться этой малышкой, она мне кажется глуповатой».

– Однако ты и правда могла бы ходить, – заметила бабушка. – Попробуем?

Она поставила малышку на землю, не отпуская ее ручек, и постаралась объяснить, что надо ставить одну ножку перед другой. Результат не вдохновлял. Все выглядело так, будто ребенка это упражнение не интересует.

Штокроза отошла метров на пять от Мальвы и распахнула ей объятия:

– Иди ко мне, дорогая.

Малышка двинулась на четвереньках. Да, это не выход.

Тогда бабушке пришла мысль, что лучше шагать рядом с ребенком, держа его за руку: «Мы идем гулять». Мальва поняла, что такое занятие связывает ее с бабулей и требует особых умений. Она пошла без всяких затруднений, протягивая руку вверх, к той, кого она любила, и наслаждаясь тем, что бабушкина рука сжимает ее ладошку.

Прогулка привела их в сад, который на самом деле превратился в лесную чащу. Деревьев было слишком много, чтобы между стволами могла расти трава: почву устилали мох и опавшие листья. Весной здесь цвели дикие анемоны.

– Люди корят меня за то, что я недостаточно занимаюсь садом, – сообщила старая дама своей очень юной спутнице. – Это верно, но, видишь ли, я не дровосек. И я не хочу избавляться ни от одного из этих деревьев. Они так красивы, правда? «Они съедают весь свет», – говорят мне. Но предпочесть деревьям дневной свет кажется мне таким же абсурдным, как предпочесть воду цветам.

На самом деле ей уже очень давно не делали такого рода замечаний. Клиенты – или как их назвать? – прибывавшие, чтобы узнать будущее, исходили из принципа, что в подобных местах все должно быть странным, и в первую очередь – хозяйка дома. Едва они оказывались в поместье, их охватывал страх. Даже любезность Штокрозы их не успокаивала. А присутствие девочки нереальной красоты вселяло еще большую тревогу. И в довершение всего ясновидящая заверяла, что ребенок – вылитая ее копия в детском возрасте. Оставалось только глянуть на теперешнее лицо дамы, чтобы задаться вопросом, какие же травмы могли его так изменить? Не то чтобы она была уродлива, далеко нет. Но о ней нельзя было просто сказать, как говорят о множестве бабушек, мол, в молодости она наверняка была очень красива. Люди думали: да, она была очень красива, но с ней произошла катастрофа, непохоже, чтобы причиной этому были, как у всех, беды утекших лет. Складывалось впечатление, что этому лицу пришлось выдержать невыразимое зрелище, которое изменило саму его природу.

Многие жалели крошечную девочку, которая жила одна в этих развалинах вместе с ведьмой, но вынуждены были признать, что выглядит она счастливой и здоровой, несмотря ни на что. «Детство – это чудо, – думали они. – Можно жить бок о бок с сумасшедшей старухой и как-то приноровиться к этому».

Мальва поступила еще лучше. Она отдавала себе отчет в исключительности своей бабушки: сравнение с матерью было достаточно убедительным. Она интуитивно понимала, что не следует давать пищу для подозрений: если каким-либо образом она позволит догадаться о странностях Штокрозы, ее могут забрать от бабушки. В тех редчайших случаях, когда она покидала их владения, ее ужасала ничтожность обычного мира.

– Бабушка, я хочу навсегда остаться с тобой, – заявила она в два года.

Это было и признание в любви, и осознанный выбор.

Уродство ребенка обескураживает гораздо больше, чем уродство старика. Даже те, кому не довелось такое пережить, догадываются, что подобное несчастье таит массу ужасных сюрпризов и меняет человека. Что же сказать о том, кому не понадобилась травма, чтобы быть отвратительным? Его невозможно считать обезображенным, он таким родился. Так чудовищный вид Человека-слона[19] объясняли несчастным случаем, произошедшим во время беременности матери. Но Энида, пока носила ребенка, никаких особенных потрясений не испытала, и мерзкая физиономия Деодата была необъяснимой загадкой.

Как ни оттягивали родители поступление в школу, но, когда ему исполнилось шесть, им пришлось решиться и отправить его в подготовительный класс. Родители так боялись, что сына ждет травля, что предпочли ни о чем его не предупреждать. Они надеялись на его ум, который намного превосходил их собственный. И не обманулись.

Первый день в школе вполне мог вызвать в нем отвращение к роду человеческому. Деодат никогда не общался с детьми своего возраста: он смутно надеялся встретить своих alter ego, существ, которые поймут его, братьев. Он обнаружил банду скотов, ошеломляюще злобных и глупых. Ни один ученик не сказал ему ни слова, и вдобавок они говорили о нем в его же присутствии:

– Видел этого?

– Ну и урод!

– Я рядом с ним не сяду!

Когда учитель устроил перекличку, выяснилось его имя.

– Дезодорант! – крикнул один из детей.

Класс взорвался хохотом. С этого момента его звали только Дезодорантом.

Учитель постарался навести порядок, но, увы, без должной настойчивости. Казалось, он сам едва сдерживает смех.

К тому же большинство ребят были знакомы еще с детского сада. Корпоративный дух и иерархия отношений уже правили бал. Все это не способствовало теплому приему новичка.

После вводного урока и знакомства началась первая перемена. Деодат, который понял, что от мальчиков нечего ждать, решил попытать счастья у девочек. Те бросились прочь с воплями ужаса. Он услышал, как одна из них кричит:

– Если этот до меня дотронется, меня вырвет!

Остаток получасовой перемены чужак провел, наблюдая за детьми и сознавая, что страдает. Он знал причину своих мучений: при виде собственного отражения в зеркале он тоже испытывал желание убежать. «Но я-то легко могу на себя не смотреть. А они вынуждены», – понял он.

Ему удалось умерить свое презрение: «Когда я в первый раз себя увидел, я отреагировал, как и они. Может, они привыкнут».

Вернувшись в класс, он переносил остракизм с безразличием менее притворным, чем вначале. Учитель отметил его мужество и восхитился.

В конце дня за ним пришла Энида. Он бросился в ее объятия и прижался так крепко, что она заподозрила катастрофу. Задать вопрос она не осмелилась. Когда они возвращались домой, держась за руки, ребенок спросил:

– Что такое дезодорант?

– Кто-то тебе сказал, что ты плохо пахнешь? – всполошилась мать.

– Нет, – с беспокойством ответил он. – Я просто услышал это слово.

– Я объясню тебе дома.

Сказано – сделано. Он рассмотрел тюбик, снял крышечку, понюхал шарик: пахло ванилью. Прочел, что было на нем написано.

– Я не понимаю, для чего это.

Энида показала, как пользоваться этим, и объяснила, для чего предназначен этот предмет.

– Но ты еще слишком юн, чтоб тебе это понадобилось, – добавила она.

Деодат усвоил новые данные и решил, что прозвище не было ни позитивным, ни негативным: он к нему приспособится. Недоброжелательное отношение детей было для него очевидным, но он сделает вид, что не заметил этого.

На следующий день учитель обратил внимание, что ребенок прекрасно читает:

– Кто тебя научил?

– Никто.

– А писать?

– Я пишу не так, как вы.

– Покажи.

Деодат вывел печатные буквы, будто типографский шрифт: он воспроизводил их такими, какими читал, и скоропись взрослых его удивляла. Доказательство, что малыш выучился сам.

– Я научу тебя, как писать прописью, ладно? Так красивее, – предложил учитель.

«И так ты будешь меньше сталкиваться с детской жестокостью», – подумал он.

Дети поняли, что их соученик был чудищем не только физически. Деодат свое отличие не подчеркивал. В его поведении не было ничего из того, что сегодня приписывается сверходаренным детям: он был слишком умен, чтобы думать, будто ему нечему больше учиться. Даже когда он знал, о чем идет речь, ему было интересно, как учитель это объясняет. А когда он не слушал, то тайком наблюдал за учениками: инстинктивно он тянулся к товарищеским отношениям. Те, кто травил его, сбившись в группу, взятые по отдельности, не стремились его ненавидеть. На перемене приближаться к ним не стоило – они переставали быть индивидуумами и превращались в стаю. Лучше всего было обменяться в каком-нибудь перерыве парой банальных слов. Ребенок отвечал прокаженному, не боясь, что его как-то с ним свяжут. Мало-помалу отщепенец установил такого рода безобидные контакты с каждым учеником. Два месяца спустя он играл с остальными во дворе, а группа так и не заметила его военной хитрости.

Однако агрессивность по отношению к нему никуда не делась. Однажды, когда учитель поздравлял его с успехами в арифметике, один маленький паршивец выкрикнул во все горло рекламный слоган:

– Лучший дезодорант, ноль процентов запаха, стопроцентный результат!

У мишени хватило смекалки рассмеяться вместе со всем классом. Благодаря чему насмешка испарилась довольно быстро. Прозвище не замедлило сократиться до Део, что вполне могло сойти за уменьшительное от его настоящего имени.

Еще один фактор, способствовавший изоляции: в школе Деодат был единственным, у кого дома не было телевизора. Он задал вопрос родителям, но те проявили несгибаемость: их послушать, так телевизор – изобретение самого дьявола. Сын, желавший составить собственное мнение, приступил к истинно стратегическим маневрам. Он присмотрелся к каждому ученику, как генерал проводит смотр войску, и решил обратиться к Акселю:

– Если я сделаю за тебя домашнее задание по арифметике, то смогу прийти к тебе посмотреть телевизор в среду после занятий?

Аксель, скорее довольный, что ему удастся избежать плохой оценки, согласился. Деодат объявил матери, что в ближайшую среду приглашен к приятелю, Энида возрадовалась:

– У тебя есть приятель?

Но тут же спохватилась, осознав, насколько ее энтузиазм оскорбителен, и сделала вид, что явление столь естественное не вызывает у нее особых чувств.

В назначенный день мать Акселя сдержала приступ тошноты при виде отличника и списала жуткую физиономию на математические шишки. Закончив с заданием по арифметике, оба мальчика устроились перед роскошным телевизором и стали смотреть пресловутую дневную программу мультиков.

К своему стыду – ему было бы приятней согласиться с родителями, – Деодат пришел в восторг. Стоило унестись на этом ковре-самолете, состоявшем из картинок и звуков, и ты оказывался в фантастическом мире, населенном невероятными персонажами, о чьих похождениях рассказывалось со сверхзвуковой скоростью, с кучей странных звукоподражаний и карамельными припевами. Так во имя чего его лишали этого чуда?

Аксель был не слишком смышленым. Наверняка пошел в мать, которая проводила эти послеобеденные часы в соседней комнате, негромко разговаривая по телефону, вернее, ей казалось, что негромко: Деодату достаточно было напрячь слух, чтобы различить: «Клянусь тебе, настоящее маленькое чудовище. Аксель этого не замечает, он же ребенок. Думаешь, я должна предупредить мужа?»

Судя по всему, от предупреждения она воздержалась, потому что около шести вечера появился мужчина и первым делом воскликнул:

– Это еще что за тролль?

– Добрый вечер, месье, – подчеркнуто вежливо ответил оскорбленный.

Полчаса спустя Энида пришла за сыном. Уже по тому, как ее разглядывали родители Акселя, она поняла, что внешность ее ребенка произвела большое впечатление. «Нет, это не наследственное», – захотелось ей уточнить.

– Тебе понравилось, как ты провел время, милый? – спросила она по дороге.

– Да. Можно я пойду к Акселю в следующую среду?

Она согласилась. Это стало чем-то вроде еженедельного ритуала. Загадка становилась все более интригующей: как эти люди, имевшие такой магический телевизор и проводившие возле него бо`льшую часть времени, могли оставаться глупыми и даже хуже, чем глупыми, – вульгарными и ничтожными? Как получалось, что волшебные движущиеся картинки не развивали их ум? Деодат хотел узнать об этом побольше и спросил у Акселя, нельзя ли остаться у него на ночь.

– Без проблем, – ответил приятель.

В следующую среду Энида не зашла за сыном в половине седьмого, и ребенок смог наконец выяснить, как проходят вечера у других. Чистая фантасмагория: все это время они провели у телевизора. Около восьми часов мать заказала пиццу, ее вскоре доставили, и мать разложила ее сразу по тарелкам: таким образом не пришлось садиться за стол и отрываться от созерцания.

Зато программы менялись и становились не такими хорошими. На экране появились настоящие люди. То, что они говорили, вряд ли могло считаться интересным. Да и речь их была просто отвратительной, хотя вроде бы производила впечатление на семью Акселя. Иногда мать Акселя спрашивала, не хочет ли кто добавки. Отец протягивал тарелку, другой рукой призывая к молчанию.

Деодат постарался сосредоточиться на том, что говорилось. Едва он начинал понимать затронутую тему, как она менялась. Единственное, что было общим во всех сюжетах, – это тоскливая скука.

Довольно забавная реклама прерывала это занудство, но потом дело пошло еще хуже. Началась дискуссия между несколькими индивидуумами, каждый из которых говорил от имени Франции, как будто она им принадлежала. Наверно, в предыдущем эпизоде произошло нечто серьезное.

– Тебе это интересно? – прошептал Деодат на ухо Акселю.

Вместо ответа тот вяло пожал плечами.

– Может, пойдем спать? – предложил гость.

Отец жестом заставил их замолчать. Мальчики направились в комнату Акселя.

– Вы смотрите телевизор каждый вечер? – спросил Деодат.

– Мои родители любят быть в курсе.

– Но тебе это скучно, верно ведь?

– Ну, знаешь… – ответил тот, прежде чем пристроить голову на подушку и заснуть.

Такое поведение привело Деодата в глубокое смятение. Зачем приятель страдал от невыносимой скуки? Его вроде никто не заставлял: они вольны были уйти, не спрашивая разрешения. Тогда почему он терпел эту передачу?

Спальня Акселя была забита игрушками. Хотя Деодат приходил к нему каждую среду, они ни разу не играли ни с одной из этих чудесных штучек. Если бы он не боялся разбудить приятеля, он открыл бы аккуратно расставленные коробки, прикоснулся к желанным предметам – Лего, машина Бэтмена, солдатики из Лего Дупло. Он позволил себе утвердиться во мнении, что Аксель, возможно, не очень смышленый. И не исключал, что свою роль в этом сыграло вездесущее телевидение. И причиной были не обязательно передачи. Похоже, сам аппарат порабощал волю Акселя.

На следующее утро Деодат испытал облегчение, отправляясь в школу, которую, впрочем, совсем не любил. У него было ощущение, что он возвращается в мир, защищенный от небытия. В столовой он услышал, как Аксель рассказывает о нем гадости («Он ест неряшливо, он не переодевается, ложась спать») и подошел спросить, в чем причина такого предательства.

– Да, знаешь, – ответил бывший приятель, пожимая плечами, – просто к слову пришлось.

– Я больше не буду приходить к тебе по средам.

– Почему?

Деодат знал, что проблема Акселя не только в том, что он глуп. Наверняка это было связано с телевидением, хотя природы связи он не понимал. Но ему стало грустно при мысли, что он больше не увидит чудесные мультфильмы.

Его родителей встревожил конец того, что они считали дружбой.

– Это так серьезно – то, что он тебе сделал?

– Нет.

– Тогда прости его.

– Уже простил. Просто все не так, как раньше.

Понятие дружбы еще не коснулось мальчика. Он не испытывал в ней особой потребности. При этом он вел себя с достоинством, ведь дружба появляется не затем, чтобы удовлетворить чье-то желание. Она возникает, когда встречаешь человека, который делает возможными эти высшие отношения.

Деодат видел, что в школе некоторые ученики были друзьями. Он воспринимал это как заключенный пакт, взаимную лояльность, что вызывало уважение, но не больше. А кроме того, он понимал, хотя это его совсем не огорчало, что Аксель, злословя на его счет, поднимает собственный авторитет. Он видел, сколько детей купились на подобную низость, и это не вызывало в нем желания сблизиться с одним из них.

Однажды, когда он играл во дворе в вышибалы, ему на голову шлепнулся птичий помет. Он не сразу понял, что произошло. Хохот одноклассников все разъяснил. Он помчался в туалет посмотреть на себя в зеркало и увидел на волосах беловатую субстанцию. Он не осмелился прикоснуться к ней. К его изумлению, на него вдруг нахлынула радость. Смывая под краном помет, он пытался проанализировать свое возбуждение: «Нас там было около сотни, а упало на меня. Птица меня выбрала».

Инстинктивно он понял, что подобную интерпретацию событий следует держать при себе. Если в классе узнают, что свою невезуху он рассматривает как избранничество, его песенка спета. Он сознавал, что у него нет шансов убедить хоть кого-нибудь в правильности своего объяснения. И тем не менее сам он не сомневался.

Будь Деодат учеником пророка, он бы истолковал этот знак как божественный символ. Но он обладал редким свойством видеть вещи такими, каковы они есть, и восхищаться ими именно в этом качестве. Данный случай обернулся для него озарением. Перед ним открылся новый мир – мир птиц.

Он пожалел, что не сработал исследовательский рефлекс и он не рассмотрел помет. Так что было неизвестно, был то голубь, воробей или иная порода.

Он, кого человеческие существа начали серьезно разочаровывать, радовался, получив столь ясный призыв поднять глаза к истинным обитателям неба. Зачем придумывать образ ангела, если существуют птицы? Красота, грациозность, великолепное пение, полет, крылья, загадочность – эта порода обладала всеми качествами священных посланников. С тем дополнительным преимуществом, что не было нужды воображать их: достаточно было на них посмотреть. Но умение видеть никогда не было сильной стороной рода человеческого.

«Но я смогу видеть. Уже могу», – решил Деодат. Созерцать эту поразительную категорию реальности, которая жила в нескольких метрах над нами. И речи не было о стремлении увидеть незримое: даже без бинокля птица доступна взгляду. Не слишком связанный с нашей расой и в то же время не вполне ей чуждый, птичий род являл собой чудо параллельной цивилизации, мирного сосуществования.

Вернувшись на школьный двор, ребенок вгляделся в кроны каштанов. Он увидел крылатых обитателей парижского неба: воробьев, голубей и многих других птиц, чьи имена были ему еще незнакомы. Он поклялся себе, что научится определять их.

– Део, играть будешь? – крикнул один из мальчиков.

Он вернулся к игре в вышибалы и незамедлительно вышиб нескольких игроков своей команды подряд. В конце концов его прогнали с поля.

Новообращенный был не способен думать ни о чем другом и ждал окончания уроков с болезненным нетерпением. Когда прозвенел спасительный звонок, он со всех ног кинулся на улицу, где стояла на посту верная мать, открывая ему объятия.

– У нас есть дома книга про птиц?

– Нет.

Лицо ребенка исказилось. К счастью, Энида быстро сообразила:

– Ты сможешь посмотреть про птиц в словаре.

Вкладка «Птицы» в старинном «Иллюстрированном Ларуссе» раскрыла взору Деодата свои сокровища. Он разглядывал их, лежа на животе, несколько часов подряд, совершенно зачарованный.

Словарь представлял на одной странице все птичьи семейства. Воробьиные, хищные, голенастые и водоплавающие сгрудились огромной стаей, чего природа никогда бы не допустила. Это было истинное произведение искусства, пиршество красок и изящества.

Мальчик, руководствуясь чисто научным подходом, просмотрел и другие вкладки Ларусса: он ознакомился с семейством кошачьих, с рыбами, динозаврами, змеями. Никаких сомнений, только вкладка с птицами производила на него такое впечатление. Хотя разворот, посвященный рыбам, был не менее красочным, Деодат не почувствовал ни малейшего влечения к этой породе с недоуменными или недовольными мордами.

Художник, иллюстрировавший словарь, придал птицам выражение загадочное, но не сводимое ни к какому человеческому настроению: рыбы выглядели надутыми, а птицы хранили свою тайну.

Он также посмотрел в оглавлении названия пород, изображенных на вкладке. О радость! В своей щедрости Ларусс в статье «Дрозд» упоминал самца дрозда и его супругу, дрозда-самку, а в статье «Синица» еще и лазоревку – да на этих страницах птиц было не счесть. Придется пролистать весь словарь: никогда не знаешь, на какую тайную разновидность наткнешься на следующем развороте, – так, гуляя меж двух просек, вспугивают вспорхнувшую птицу.

Раньше Эниде приходилось заходить в спальню сына и будить его, чтобы он собирался в школу. Отныне она обнаруживала, что мальчик уже проснулся и лежит на ковре в гостиной перед раскрытым словарем. Всякий раз она спрашивала, давно ли он встал. Ответ был неизменен:

– Не знаю.

– Лучше бы ты выспался. Тебе это необходимо.

– Птицы мне нужнее.

– Ты их всех теперь знаешь.

– Нет. Есть еще те, которых не нарисовали. И потом, важно не только их узнать. Главное, быть с ними.

Соседка услышала об увлечении сына повара птицами. Она предложила мальчику зайти к ней в гости, чтобы познакомиться с ее кенарем. Деодат вернулся домой, охваченный сильнейшим гневом:

– Мама, Джонни сидит в клетке! Мадам Бутон настоящий монстр.

– Люди, у которых есть птицы, вынуждены держать их в клетках. Иначе те улетят и погибнут. Здешний климат им не подходит.

– Значит, нужно отвезти их в родную страну.

– Это невозможно.

Ребенок долгое время пребывал в угнетенном состоянии духа, не желая верить. Садизм ему подобных вызвал у него отвращение.

Энида, совсем было собравшаяся купить сыну в подарок на Рождество бенгальские огни, испытала глубокое облегчение при мысли, что ей удалось избежать подобной ошибки. Она раздобыла в книжном магазине том «Птицы мира» издательства «Бордас».

Вот так в возрасте шести лет Деодат получил в качестве подарка на Рождество книгу, которая заменила ему Библию. Справочник сначала перечислял девяносто девять разновидностей неворобьиных, прежде чем приступить к подробному описанию семидесяти четырех разновидностей семейства воробьиных: несколько странный подход к классификации, который, однако, не смутил юного читателя.

Эта абсурдная сортировка, без сомнения, объяснялась тем, что для большинства людей любовь к птицам в действительности сводилась к любви к отряду воробьинообразных. И правда, как не испытывать нежности к синицам, славкам, снегирям и малиновкам? Деодат их обожал, но не больше, чем хищных или голубиных. Заодно он открыл для себя, что попугаи, а еще больше – лапчатоногие служили для большинства представителей человеческого рода объектом насмешек. Получается, эти земляные черви осмеливались выставлять на посмешище столь благородные семейства! Мальчик был вне себя. Решительно, нет пределов человеческой низости. Кто видел все великолепие стаи диких гусей, тот не может не склониться перед этими аристократами небес.

Гуси не были единственными жертвами дурацкого человеческого презрения. Деодат узнал, что по-французски журавль – синоним женщины легкого поведения, утка вызывает целый ряд гротескных сравнений, как и ее несчастный кузен индюк. Он продолжил свое исследование и нашел некоторое облегчение в том, что речь идет о дефектах именно французского языка. По-английски индюк называется turkey, что близко к «турку» и отсылает нас к Блистательной Порте. По-японски утка звучит как kamo, что созвучно имени божества, а журавль, который именуется красивым словом tsuru, сам является объектом культового поклонения.

Можно было бы написать целую диссертацию о потребности французского языка высмеивать эти великолепные создания. Инстинктивно Деодат заподозрил, что тут немалую роль сыграла ревность. Со времен Лафонтена известно, что если ты вызываешь зависть, то это приносит несчастье, и во Франции больше, чем где-либо.

Зато знаменитый фильм Хичкока, чье название прямо означало предмет его страстного увлечения и который он немедленно посмотрел, нимало его не шокировал. В «Птицах» не было ни ненависти, ни презрения, только глубокое осознание превосходства пернатого царства. Да, если бы птицы захотели, они легко уничтожили бы человеческую расу. Еще один повод восхищаться, не их доброжелательностью – слово неправильное, – но их благородным безразличием к человеку.

Деодат решил, что в своем поведении с одноклассниками будет вдохновляться, насколько возможно, примером птиц. Дети из его класса были такими же, как все остальные, то есть никуда не годными. Это не превращало их в исчадия ада, они не заслуживали никакого наказания. Просто ему нужно научиться жить, как птицы, – не вместе с человеческими существами, а параллельно с ними, в некотором отдалении. Даже когда воробей садится на ладонь к человеку, между ними остается непреодолимая дистанция, отделяющая род летающий от рода ползающего.

Ребенок, почитавший свою мать, захотел узнать, любит ли она его избранников.

– Я люблю птиц, – заверила Энида, – но не больше, чем лошадей или слонов. Птицы замечательные, но они не очень привязчивы.

Деодат задумался, прежде чем ответить:

– То, что ты сказала, – правда. И за это тоже я их так сильно люблю.

– Ты, такой ласковый, который не упускает случая поцеловать меня?

– Да. Тебя мне нужно любить так. Но любовь к птицам совсем другая и такая же необходимая.

Энида посмотрела на сына – он неизменно в ней вызывал недоуменное восхищение. Семилетний ребенок, который говорит такое, – это нечто. Деодата заставили пройти через пресловутые тесты. Коэффициент умственного развития, равный 180, позволял предрекать ему блестящее будущее. Однако Энида знала, что ее сын – это нечто гораздо большее, чем просто вундеркинд. Он гений, он создает собственные законы с полнейшим безразличием к принятым умственным парадигмам.

Экзаменаторы проверки ради поинтересовались у нее, не скучает ли ребенок в школе и не ведет ли себя в классе неподобающим образом. Она с удовольствием опровергла их заблуждение:

– У него примерное поведение. Он смотрит в окно.

Деодат вывел непреложный закон: не существует окна, из которого не была бы не видна как минимум одна птица. Он сочувствовал тем, кто питал страсть к лошадям, рыбам или змеям, потому что по отношению к этим видам закон окна не срабатывал. По зрелом размышлении закон окна работал только с птицами: насекомые зимой исчезали.

Из всех диких животных только с птицей человек жил бок о бок, причем на протяжении всего года. Единственными местами, где их редко можно было увидеть, оставались открытое море и пустыня: по совпадению там и людей было мало. Это наблюдение наводило на мысль, что птица, если можно так выразиться, была благородным собратом человека. Ее постоянное присутствие напоминало роду людскому, чем он мог бы стать, если бы не поддался странной привлекательности тяготения.

Речь шла о чисто морганатическом братстве: птица ни в коем случае не поделилась бы своими аристократическими привилегиями с человеком. Но тот мог в любой момент поднять глаза к небу и помечтать о жизни тех, кто посмел летать.

Полет с очевидностью подразумевал отвагу. Изначально ни одно живое существо не летало. Но однажды, сотни миллионов лет назад, какая-то зверюшка не только пришла к этой небывалой мысли, но и попробовала ее осуществить. С оправданным волнением мы вспоминаем о пионерах авиации. А помнят ли животных, которые рискнули жизнью в том безумном эксперименте? В те времена у них, безусловно, был выбор. Человек принадлежит к породе, которая выбрала землю под ногами.

Аристократизм не ограничивается единственным выбором: тот, кто выбрал небо, придумал также и пение. Вообразить древнейшую стадию языка, когда музыка не отделялась от смысла, можно лишь благодаря птицам. Скудный человеческий мозг породил такую теорию, как искусство для искусства. Дрозд или соловей на дословесном уровне понимают, что категория «просто красивого» – чушь, причем несуществующая. Да, они поют на пике красоты – но лишь для того, чтобы выразить высший взлет освобождения. Самая вдохновенная песнь соловья выражает беспредельность прекрасного и тех чувств, которые оно может вызвать.

Деодата трогало то, что не все песни птиц красивы. Некоторые изумительные породы испускают ужасные крики, например цапля или сойка. Цапля представляла особенно волнующий случай: редкие птицы, будь то в полете или на земле, настолько напоминают принцев. То, что голос этого принца напоминает звуки, которые издает больной чахоткой, прочищающий горло, заставляло внимательнее отнестись к басням о взаимосвязи «перышек» и «ангельского голоска»[20].

И это тоже привлекало Деодата в пернатой породе: у птиц, как бы изумительны они ни были, имелись свои противоречия, неудачи и странности. Он никогда не уставал наблюдать за ними: они были царством со всеми положенными интригами, героями и шутами. От древнего археоптерикса до футуристской арктической крачки, от фольклорного ягнятника-бородача до несообразного поползня-стенолаза, от беспардонной кукушки до самоотверженного пеликана, от простодушной коноплянки до технологичного дятла – все роли были представлены.

Как заядлый читатель не может остановиться на единственной настольной книге, так и Деодат был не способен сказать, какая птица у него любимая: сова-сипуха (что может быть более душераздирающим, чем ее крик?), утка-мандаринка в летнем оперении (у нее такие грациозные повадки), сарыч обыкновенный (у него особая манера застывать в небе, прежде чем ринуться вниз), поползень (он так смешно передвигается задом наперед), королек (размер с шоколадную конфету), водяная курочка (какое красивое создание!), кольчатая горлица (у нее такой нежный взгляд) – как тут выбрать? Каждый раз, обнаружив в своем томе новый вид птиц, он прыгал от радости.

«Когда я увижу их вживую, может, тогда и смогу выбрать», – думал он. Деодат отдавал себе отчет в собственной несостоятельности: семилетний ребенок, да еще горожанин – вряд ли он сможет отправиться наблюдать эти чудесные создания в места их обитания. С тем большим рвением он изучал то, что Париж предоставил в его распоряжение: голубей и воробьев. Последние его восхищали: воробей – «вора бей» – прыгучие воришки на тротуарах, невесомые гости мостовых, вечно голодные насмешливые нахалы в поисках поживы, они были юной порослью Парижа, а воробьихи – нимфетками, гордящимися своей вечной худобой. Что до голубей, то презрение, с каким к ним относились, однозначно определяло их как стареющих парижан. Разве они виноваты, что с годами у них появились и животик, и немного тяжеловесные манеры? Старость в Париже вызывает больше раздражения, чем где-либо. Хорошо еще, что взамен остаются кое-какие радости: удовольствие, с каким голубь гадит на памятник, служит ему утешением во многих печалях и компенсацией как за пренебрежение кокеток, так и за облавы полиции.

В парижских парках глаз Деодата радовала кромешная чернота ворон, вдоль Сены – чайки, которые, как и многие выходцы из провинции, притворялись, что тут и родились: «Парижский клюв – отличный клюв! Лишь местный клюв хорош»[21], казалось, говорили они. Это давным-давно понял Вийон: птицы, как и все остальные, не могут устоять перед притягательностью Парижа.

И тем не менее ребенку не терпелось если не полететь на собственных крыльях, то хотя бы посмотреть на неисчислимое богатство пернатого мира. Увидит ли он когда-нибудь собственными глазами лесную завирушку, фрегата и воробьиную овсянку? Сможет ли порадовать душу зрелищем миграции казарок? Даже гриф, презираемый почти так же, как гиена, вызывал у него симпатию: он понимал племена, которые предоставляли тела своих покойников этому проворному чистильщику.

В школе орнитологическая страсть мальчика никак не снизила его отличную успеваемость, однако вернула его к изначальному одиночеству. Вызвали родителей:

– Ваш сын, у которого было много друзей в подготовительном классе, больше и слова не говорит своим бывшим товарищам. Вы в курсе?

– Достаточно в курсе, чтобы понимать, что таков его выбор.

– Деодат в высшей степени умен, и знает это. Не следует поощрять его в этом презрительном уединении.

– Дело совсем не в презрении. Наш сын думает только о птицах.

– Вы предполагаете сделать из него орнитолога?

– Мы предполагаем, что он сам решит, как ему жить.

– И все же досадно. Такой мозг мог бы найти себе лучшее применение.

Заледенев, Энида прервала встречу и увела мужа из кабинета директора лицея.

– Что за жалкий человек!

– Ты права, дорогая. Мы ничего не расскажем об этой беседе мальчику.

Истина была проста: сначала Деодат захотел доказать себе, что сумеет сойтись с детьми. Но когда это ему удалось, он пришел к выводу о невеликой ценности товарищеских отношений и всякая социальная жизнь перестала его интересовать. Наблюдение за воробьями во дворе давало ему неизмеримо больше, чем общение с теми, кто сначала прозвал его Дезодорантом, теперь именовал не иначе как Пометником.

Люди не безразличны к исключительной красоте: они ненавидят ее вполне осознанно. Явный урод иногда вызывает некоторое сочувствие; явный красавец – безжалостное возмущение. Ключ к успеху лежит в неопределенной миловидности, которая никого не раздражает.

С первого дня Мальва стала школьным изгоем. Учительница и ученики нашли прекрасный предлог для своего отвращения: девочка была признана непроходимой тупицей.

К ее несчастью, собственная мать придерживалась той же точки зрения.

Как может ближайшее окружение с уверенностью определить, что совсем маленький ребенок глуп? И как в школе могут наложить на ребенка клеймо идиота? Это тайна вдвойне, ужасная тайна.

С четырех лет Мальва раз в месяц проводила выходные у родителей в Париже. Они неодобрительно относились к категорическому нежеланию Штокрозы отдать ребенка в детский сад.

– Это только испортит ей детство, – возражала бабушка.

– Нет. Это помогает социализировать малышей, – отвечала мать.

– Что за варварский у тебя лексикон, моя бедная девочка!

Этот ежемесячный уик-энд был призван приучить Мальву к иным человеческим отношениям, нежели те, которые установились у них со Штокрозой. В машине, которая увозила их из Фонтенбло, Роза взяла за правило расспрашивать дочь.

– Как прошла эта неделя?

Долгое молчание, которое мать ошибочно истолковывала как размышление. Молчание. Отсутствующее выражение на лице малышки.

– Что вы с бабушкой делали вчера, позавчера?

Та же реакция.

– Чем ты хочешь заняться в Париже, дорогая?

Без изменений.

– А ты знаешь, что, когда тебе задают вопрос, нужно отвечать?

В родительской квартире в Тринадцатом округе у Мальвы была своя комната и игрушки. Там она и оставалась, неподвижно сидя на полу. Девочка с восторгом разглядывала предметы, но никогда к ним не прикасалась. Она практически не разговаривала.

Один-единственный раз малышка повела себя так, что не вызвала разочарования. Роза привела ее в галерею на вернисаж сербского художника, чьи гигантские полотна приводили в замешательство. Ребенок долго и изумленно разглядывал каждую картину. Художник подошел к ней спросить, что она об этом думает; вместо ответа Мальва пальчиком указала на самую необычную работу и обратила на автора вытаращенные глаза.

Серб оторопел и поцеловал девочке руку.

– Хотел бы я писать только вашу дочь, – сказал он галеристке.

Та из осторожности промолчала, однако на секунду не поверила в версию о гениальном взгляде ребенка. Ее мнение уже сложилось независимо от ее воли; пусть ей и было за него стыдно, но поделать она ничего не могла: Роза была убеждена, что Мальва непроходимо глупа, хоть никогда не говорила этого вслух.

Когда в воскресенье вечером она отвозила дочку обратно в Фонтенбло, собственное чувство облегчения вызывало в ней легкую грусть. А когда она видела, как девочка устремляется в объятия Штокрозы с криком «Бабушка!», то говорила себе: «Успокойся, это приносит облегчение вам обеим».

Однако она любила дочь, и та ее любила, но это не шло ни в какое сравнение с тем страстным чувством, которое связывало ребенка и бабушку.

Вернувшись в Париж, Роза заговаривала с мужем о том, что ее беспокоило:

– В возрасте Мальвы и даже раньше я уже всюду совала свой нос. Мамин дом такой загадочный, там хочется рыться, забираться на чердак, по крайней мере, заглянуть во все двери. А наша дочь сидит на полу и смотрит вокруг себя, не шевелясь и не разговаривая.

– Сделаем из нее монашку-дзен.

– Чем шутить, лучше сам признай, что она какая-то странная.

– Ну что ты хочешь от меня услышать? Что она умственно отсталая?

– Слишком сильно сказано. Нет, мне кажется, что ей не хватает любопытства.

– Вот уж страшный недостаток! Не хватает – и отлично!

Роза знала, что не права, сравнивая детство дочки со своим собственным, которое она, безусловно, идеализирует, ей следует радоваться, что их первые годы такие разные. И все же она ничего не могла поделать с поселившейся в глубине души тревогой из-за того, что она называла умственной недостаточностью или заторможенностью Мальвы.

Два года спустя, когда дочь пошла в подготовительный класс, страхи подтвердились. Нет, Мальва не жаловалась – она никогда не жаловалась, – но матери позвонила учительница:

– Плохи дела, мадам.

– Моя дочь ничему не учится, верно?

– Проблема не в этом. У меня есть ученики и похуже. Она вам рассказывает, что ей приходится выносить?

– Нет.

– Только что после перемены я не обнаружила Мальву. Спрашиваю у детей, где она, они хохочут. Я бегу во двор и нахожу там малышку, сидящую на земле. «Что ты здесь делаешь? Иди в класс! – Я не могу. – Почему? – Майте нарисовала вокруг меня черту мелом и запретила выходить из круга. – А я тебе велю выйти! – Майте сказала, если я выйду, моя мама умрет. – Она посмеялась над тобой, ты не должна ее слушать». Мне пришлось просто вытащить ее из круга. Поговорите с ней, скажите, что вы живы-здоровы.

Очень смущенная, Роза поговорила с дочерью по телефону и посоветовала ей держаться подальше от этой язвы Майте. И попросила передать трубку учительнице:

– Надеюсь, вы свяжетесь и с родителями Майте.

– Разумеется, мадам. Но мне также хотелось бы лично поговорить с вами.

Они назначили встречу. Роза повесила трубку и тяжело вздохнула. «Конечно, эта женщина думает, как и я: надо быть совсем глупой, чтобы поверить в историю с мелом и послушаться Майте. Моя дочь дура».

Во время беседы учительница объяснила Розе, что ее дочь никогда не защищается, и это ненормально.

– Дело не в одной Майте. Против Мальвы ополчились все дети. Научите ее защищаться.

– Как?

– Скажите ей, что она не должна терпеть, когда с ней дурно обращаются.

– Она должна драться?

– Конечно нет. Она должна разговаривать, то есть поступать так же, как вы, когда защищаете себя или ее. Вы же ее защищаете, когда на нее нападают, верно?

– Разумеется, – ответила Роза не слишком уверенно, надеясь, что сомнение останется незамеченным.

Она постаралась свернуть разговор с учительницей как можно быстрее. На нее навалилось чувство вины: «Я вся изолгалась. Если бы я сказала, что малышка живет у бабушки, она бы точно велела мне забрать ее домой. А Мальва об этом и слышать не хочет. Защищаю ли я своего ребенка, когда на него нападают? Что еще за история? Кроме этой Майте, никто никогда с ней плохо не обращался».

Роза позвонила матери:

– Ты защищаешь Мальву, когда на нее нападают?

– Кто-то напал на малышку?

– Ответь на вопрос, мама.

– Если бы на нее напали, я защищала бы ее, как зверь. Но такого никогда не бывало. Почему ты спрашиваешь?

Роза рассказала, в чем дело. Штокроза вздохнула:

– Бедная малышка!

– Она что, глупая, чтобы принять эту историю с меловым кругом за чистую монету?

– Я могу ее понять. На Кавказе с меловым кругом не шутят.

– Только не говори мне, что ты забиваешь голову ребенку своими дурацкими суевериями?

– Стараюсь этого не делать. Но думаю, что Мальва очень чувствительна к магии.

– А ты не думаешь, что она просто маленькая дурочка?

– Вовсе нет. Она необычайно умный ребенок.

– С чего ты это взяла, мама?

– Она никогда не говорит глупостей.

– Она вообще никогда ничего не говорит.

– Это неправда. Она говорит мало, но то, что она говорит, – замечательно.

– А вот в ее школьных успехах нет ничего замечательного.

– С каких это пор об уме ребенка судят по подобным мелочам?

– Надеюсь, ты не говоришь ей, что школа ничего не значит?

Штокроза успокоила ее на этот счет.

– Послушай, мама, кажется, Мальва стала изгоем в классе. Она с тобой об этом говорила?

– Никогда.

– Постарайся узнать побольше, ладно?

– Обещаю тебе.

В тот же вечер у бабушки с внучкой состоялся серьезный разговор:

– Дорогая, другие дети с тобой плохо обращаются?

– Нет.

– Но Майте заключила тебя в меловой круг.

– А это плохо?

– Знаешь, некоторые дети, вроде Майте, бывают очень злыми. Расскажи мне, что происходит на переменках.

– Я играю.

– В какую игру?

– В бассейн.

– Во дворе есть бассейн?

– Бассейн – это я.

– Не понимаю.

– Другие забираются на стену, как будто это трамплин, а я ложусь внизу на землю. Они прыгают.

– Я не хочу больше ничего слышать. Почему вы не играете в другую игру?

– Мы еще играем в футбол.

– Дай догадаюсь: ты мяч?

– Нет, я ворота.

– Вратарь на воротах?

– Нет, сами ворота.

– Дорогая, это ужасно. Ты не должна допускать, чтобы тебе делали больно.

– Это не так уж больно. И так лучше, чем раньше. Раньше никто не хотел со мной играть.

– По мне, лучше бы ты и дальше ни с кем не играла. Обещай, что больше в этих ужасных играх участвовать не будешь.

– Ладно.

Штокроза улыбнулась, прежде чем спросить:

– У тебя нет синяков – тебе ведь достается столько ударов?

Малышка пожала плечами. Бабушка, которая каждый вечер мыла ее в ванне, удостоверилась, что она цела и невредима. Это было очень странно: на Мальве не оставалось синяков.

На следующий день, когда ученики попытались втянуть девочку в одну из своих садистских игр, она вежливо отказалась. Они настаивали, но Мальва стояла на своем. Они решили ее побить. Она очень спокойно посмотрела им в глаза и сказала:

– Это бесполезно, на мне не остается следов.

Они так растерялись, что занялись чем-то другим. Отныне Мальва стала одиноким ребенком. На переменах она бесконечно прохаживалась одна, что-то напевая. Казалось, ничто ее не трогало. Единственное, что было для нее важно, – это вернуться к бабушке.

– Тебе очень тяжело оттого, что у тебя нет друзей? – спросила ее та.

– Мне все равно в школе не очень нравится, – последовал ответ.

В выходные Мальва по-прежнему усаживалась в центре столовой дворца и смотрела вокруг, не двигаясь с места.

– Тебе не скучно? – поинтересовалась Штокроза.

– Нет. Я всякий раз замечаю что-то новое.

Бабушка была так очарована ее ответом, что повела малышку в свою спальню. Одно это уже было редкой привилегией, потому что Штокроза не позволяла никому ступать в ее святилище, но тем дело не закончилось.

– Я покажу тебе то, что не показываю никому.

Старая дама присела у туалетного столика, пристроила ребенка к себе на колени, открыла ящик и достала кожаную шкатулку.

– Кожа – это кожа, как человеческая: с ней ничто не сравнится, если хранишь нечто хрупкое и не хочешь его повредить.

Она подняла крышку, и открылся мир великолепия, обустроенный с великой тщательностью.

– Драгоценности не должны соприкасаться: на камнях могут остаться царапины. Только в фильмах про пиратов сокровища навалены грудой. Каждое украшение – тонкая вещь, которая не выносит прикосновения себе подобных.

Внутренность шкатулки представляла собой многоэтажный лабиринт с секретными ящичками, бархатными подушечками, ловушками, темными извилинами и ужасными механизмами.

– Дай мне свою руку. Закрой глаза.

Малышка подчинилась, дрожа от страха. Бабушка поместила ее руку внутрь гениального устройства, чья мягкость в самых неожиданных уголках сменялась холодной твердостью металла и драгоценного камня.

– Даже если бы ты была слепой, ты бы почувствовала, как это прекрасно, правда?

Штокроза заметила, что ребенка бросило в дрожь, и с одобрением отнеслась к такой реакции.

– А теперь открой глаза.

Вспышка золота отозвалась на лице Мальвы, как пощечина. Старая дама доставала одно за другим драгоценные творения ювелиров, выпуская их на вольный воздух. Она будто представляла малышке живых персонажей:

– Вот Звезда Самарканда, браслет тысяча семьсот сорок девятого года. Его преподнес придворной даме в Версале один персидский сановник. Браслет сделан из золота, добытого на Урале: ты еще увидишь, что ничто так не отличается от золота, как оно само. Только восточный вкус может ценить такое желтое золото. Я очень люблю этот браслет. В него вставлен бриллиант, который и дал ему имя, – он так огромен, что носить этот браслет в публичном месте было бы оскорблением. Почувствуй, какой тяжелый. Правда, впечатляет?

Мальва дрожала. Она, которая никогда не отличалась хорошей памятью, впитывала каждое слово, каким бабушка описывала драгоценности.

– Встань.

Штокроза начала одно за другим выкладывать на широкую постель украшения. Стеганое бархатное покрывало встретило золото и драгоценные камни как высоких гостей. Когда ими покрылась вся поверхность двуспальной кровати, старая дама задернула шторы, погрузив комнату в доисторический мрак.

– Посмотри.

Слабые переливы этой импровизированной мозаики потрясали, как барельефы в старинном склепе.

– Говорят, японские сокровища задуманы так, чтобы ими любовались в темноте. Я не японка, но понимаю, что это имеет смысл.

В отсутствие всякого света то, что парило в сердце тьмы, испускало многоцветное сияние. Похоже было на волшебную лампу.

– Этот блеск не может быть отраженным: мы в полной тьме. Значит, от золота и драгоценных камней исходит свет.

Мальве, хоть она и не была уверена, что все понимает, слова бабушки казались возвышенными и прекрасными.

– Знаешь, почему я никогда не заговаривала об этих украшениях с твоей матерью? – спросила Штокроза, снова распахивая шторы.

– Нет.

– Потому что она, как и все остальные, стала бы задавать вопросы. Она начала бы расспрашивать о происхождении моего сокровища, о его стоимости, а главное, она бы потребовала, чтобы я отнесла все в банковский сейф.

Девочка, которая плохо разбиралась в банках и вкладах, нахмурила бровки при мысли, что шкатулка с драгоценностями могла бы оказаться в чужом месте.

– А ты никогда не задаешь вопросов. Я не говорю, что задавать их – плохо. Вопросы могут быть признаком ума. Но ты поступаешь неизмеримо умнее, не задавая их. Я знаю, что ты никому не расскажешь о сокровище.

Повисло молчание. Ребенок догадался, что не отвечать будет лучшим ответом.

– Я не храню эти драгоценности в банковском сейфе, потому что мне необходимо постоянно видеть и носить их. Я надеваю их каждую ночь, ложась спать.

Мальва посмотрела на все лежащее на постели и постаралась вообразить Штокрозу, украшенную таким количеством чудес.

– Это истина, которую знают немногие: чтобы драгоценности оставались великолепными, их нужно очень часто носить. А говоря «носить», я имею в виду «любить». Драгоценность, которую носят без любви, может внезапно угаснуть. Я, та, кто перед тобой, видела собственными глазами, как моя бедная мать навсегда загасила бриллиант, который приняла из тщеславия от мужчины, которого не любила. Она надела его один-единственный раз. К концу вечера пробка от графина сияла ярче, чем ее солитер. Она его продала за гроши кому-то из Антверпена.

Малышка хотела было спросить, что такое Антверпен, но бабушка только что похвалила ее за нелюбовь к вопросам. Она подумала, что посмотрит в словаре.

– Дорогая, если у меня и есть жизненное правило, которым я хотела бы с тобой поделиться, то именно это: никогда не принимай дорогого украшения от мужчины, которого не любишь. Особенно если украшение тебе нравится: камень тебе этого не простит.

Девочка сомневалась, что подобное правило ей когда-нибудь пригодится.

– Короче, если бы твоя мать узнала о существовании этих сокровищ, она заставила бы меня, как минимум, их застраховать. А это предполагает экспертизу – какой кошмар! Отдать свои драгоценности на экспертизу – это же доказать, что ты их не любишь. А я их люблю до такой степени, что не могу обойтись ни дня без того, чтобы не надеть их. Если я сохранила свой блеск, то благодаря им. Ведь я блестящая женщина?

Мальва горячо подтвердила. Она заколебалась, прежде чем сказать:

– Бабушка, мне так хотелось бы увидеть тебя в твоих украшениях.

Штокроза задумалась.

– Хорошо. Сегодня вечером, прежде чем лечь спать, я тебя позову.

Остаток дня Мальва провела в трансе. То, что предстало перед ее глазами этим утром, по великолепию намного превосходило все, что она видела в своей жизни. За столом она не могла проглотить ни куска. Штокроза засмеялась:

– Можно подумать, ты боишься.

Девочка не ответила, потому что это было правдой. Она заметила: то, что она слишком любила, вызывало в ней сильнейший страх. Когда бабушка сжимала ее в объятиях, когда мама наносила макияж, она пугалась. Но это еще можно было понять: такие моменты были связаны с обожаемыми людьми, было от чего испытать ужас. Но Мальва отмечала, что такой же страх возникал и в другие моменты: в магазине в отделе парфюма, если она смотрела на некоторые особенно изящные флаконы духов, ею овладевала дрожь удовольствия и страха. Если она надолго погружалась в это созерцание, волна наслаждения становилась такой мощной, что ей не удавалось сдержать стон.

Когда наступил вечер, девочка, трепеща, зашла в спальню бабушки. При свете свечей она увидела старую даму сидящей у туалетного столика перед шкатулкой; на ней была ночная рубашка, напоминающая свадебное платье. В зеркале она увидела отражение бабушкиного лица, сияющего великолепием: бриллиантовые серьги с подвесками и изумрудное ожерелье обрамляли ее черты волшебным светом, который превращал ее в пришелицу из неведомого прошлого.

Штокроза повернулась к ней. Мальва увидела, что украшения покрывают ее целиком: под изумрудным ожерельем ярусами свисали золотые колье, которые сливались в единую гирлянду потрясающей красоты, многочисленные броши усыпали белое кружево, на запястьях переливались браслеты, тяжелые от драгоценных камней, одни литые, другие гибкие, как золотые и серебряные змеи, каждый палец был оправлен в кольцо, как великолепная слоновая кость византийских драгоценностей.

Старая дама принялась подробно рассказывать о каждом украшении, как делала утром при первом знакомстве, но малышка не слушала, раздираемая страхом и удовольствием, которые волнами гуляли по всему телу: она крепилась, сдерживая стон.

Она так никогда и не смогла понять, как ей хватило духа заговорить:

– Бабушка, пожалуйста, ляг на кровать.

Удивившись и позабавившись просьбе, прародительница растянулась на бархатном покрывале. Девочка подошла, глядя во все глаза: теперь золото, камни и бабушка полностью слились, став единым целым. Мальва поняла, что означает носить драгоценности: Штокроза носила их, как никто другой. Драгоценности наливались жизнью, потому что их надела та, кто изначально была их достойна.

Кожа, потускневшая от времени, идеально оттеняла блеск камней и драгоценных металлов. Нет ничего лучше старости, чтобы припудрить женщину и убрать тот излишний блеск, который окружает юных девушек естественным ореолом: следовало бы запретить носить золото и бриллианты до шестидесятилетнего возраста.

– Я, наверно, похожа на мумию, да? Или на цыганку?

Девочка не знала этих слов и потому согласно кивнула: бабушка была похожа на нечто неизвестное.

– Я могу потрогать? – отважилась она спросить.

– Да.

Мальва погладила ладошкой это сочетание бабули и драгоценностей. Контраст между теплотой кружева и холодом камней заворожил ее.

– Ты такая красивая, бабушка. Но как у тебя получается спать со всем этим?

– Сон должен быть неподвижным. Дело привычки. Теперь я уже не могу спать без своих украшений. Они меня заряжают. Обещай, что не скажешь ничего матери!

Девочка пообещала, в восторге оттого, что у них теперь общий секрет, и какой!

В школе дети иногда говорили о своих бабушках. Однажды Майте заявила, что ее собственная бабуля вынимает челюсть перед сном. Класс захохотал. В своем уголке Мальва подумала, что была права, когда не стала мстить несносной Майте: жизнь сама отомстила за нее.

В возрасте пятнадцати лет Деодат умудрился стать еще безобразнее. Он очень вырос, что расширило поле деятельности его уродства, и оно окончательно расцвело. Он покрылся угрями. Спина его согнулась до такой степени, что мать повела его к врачу, который диагностировал кифоз.

– Ваш сын становится горбуном.

– Но в наше время такое не встречается.

– Не встречается, потому что это лечится. Вот только, молодой человек, вам придется несколько лет носить корсет. Так мы сможем убрать вашу горбатость.

– Я предпочитаю ее сохранить, – возразил Деодат.

– Не беспокойтесь о корсете, вы очень быстро к нему привыкнете.

– Не в том дело. Похоже, природа решила наделить меня всеми возможными уродствами. Ее замысел меня крайне впечатляет, и я не хочу ему противодействовать.

Доктор в замешательстве уставился на подростка, прежде чем продолжить:

– Я лучше воздержусь от комментариев. Молодой человек, горб – это ужасно мучительная болезнь. С годами он начинает все сильнее препятствовать дыханию, и вы умираете. Так что будете носить корсет.

Деодат, который ненавидел страдание, больше не протестовал. В первый день корсет подействовал на него как оковы, он заставлял его держаться так прямо, что это отнимало все силы. Единственной положительной стороной этого всеобъемлющего неудобства было то, что оно мешало ему обращать внимание на воцарившееся в классе веселье.

– Скажи-ка, Део, тебе мало быть самым страшным? Ты хочешь стать и самым смешным?

Двое мальчиков держали его, пока третий задирал на нем майку, чтобы посмотреть:

– Ты чего напялил, парень? Смирительную рубашку?

– Именно, – сдержанно ответил Деодат.

– Зачем ты носишь эту штуку?

– Полиция пришла к выводу, что у меня повышенная агрессивность. Это система наблюдения, подсоединенная к камере безопасности. Короче, если я поддамся побуждению набить вам морду, полиция приедет максимально быстро. Но возможно, недостаточно быстро, чтобы вас спасти.

Ребята засомневались, но решили не доводить его до крайности. Сам Деодат думал только о вечере: перед тем как лечь спать, он имел право снять корсет, который стягивал его от талии до шеи.

В первый раз, освободившись от корсета, он испытал такое облегчение, что застонал от удовольствия. Ночь стала его лучшим другом, пространством гибкости и свободы. Он старался ложиться спать как можно раньше. В странных снах периода полового созревания он превращался в перелетную птицу, он летал по-настоящему, с ощущением чудесной текучести: именно так он пережил свои первые ночные оргазмы.

Утром снова приходилось надевать этот гигантский гипсовый кокон: мысль, что придется провести в застылости целые годы, вгоняла его в тоску. Но прошла неделя, и он заметил, что стал мучиться меньше. Вместо того чтобы неотвязно проклинать корсет, он поймал себя на том, что по-прежнему погружается в мечты, разглядывая воробьев через школьное окно.

Несколькими днями позже прямо во время урока на его парту упал бумажный комочек. Никто его не заметил. Он развернул листок и прочел послание:

Део,

я хотела бы узнать тебя лучше. Встретимся в семь часов в «Курящей Крысе».

Сам.

Саманта была самой красивой девочкой в лицее. Наверняка это была шутка, причем не самая пристойная. Деодат выбросил записку и вернулся домой как обычно.

На следующий день Саманта, с покрасневшими глазами, ждала его у школы:

– Почему ты вчера не пришел?

– А зачем мне было приходить?

– Потому что я тебя попросила.

– Я не люблю, когда надо мной смеются.

– Я вовсе над тобой не смеюсь.

Подросток внимательно на нее посмотрел. Непохоже, что она врет.

– Сегодня в семь в «Курящей Крысе», – сказала она.

Деодат провел день в смятении, а в семь часов отправился в означенное кафе. Девушка, казалось, испытала облегчение:

– Я так боялась, что ты не придешь.

– Чего ты от меня хочешь?

– Я же тебе написала: узнать тебя получше.

– Сколько времени мы в одном классе?

– Четвертый год.

– И откуда такой внезапный интерес ко мне?

– Когда те кретины на тебя наехали, ты был великолепен.

– Но то, что я им сказал, было враньем, надеюсь, ты это понимаешь.

– Конечно. Мне нравится твой корсет, ты как будто в доспехах.

– И поэтому ты решила узнать меня получше?

– Нет. Потому, что я влюблена в тебя.

У Деодата перехватило дыхание. Девушка напряженно вглядывалась в него и дрожала. По всей видимости, она не шутила. Он оценил ее мужество.

– Почему ты влюбилась в самого уродливого парня в лицее?

– Я тебя вижу совсем другим. Для меня ты самый умный. Все остальные просто сопляки.

– Мне столько же лет, сколько им.

– У тебя нет с ними ничего общего. Ты классный.

– Я ни с кем никогда не целовался.

– Я тебя научу.

Она научила. Деодат испытал огромное удовольствие. Домой он вернулся поздно.

– Я беспокоилась, – сказала Энида.

– Я был с девушкой. Можно привести ее к нам?

– Конечно, – ответила мать.

На следующий день Энида, к своему изумлению, увидела сына рука об руку с совершенно очаровательной девушкой, которая казалась очень влюбленной.

– Хотите горячего шоколада? – предложила она подросткам.

– Нет, – сказал Деодат. – Мы с Самантой пойдем ко мне в комнату. Нам нужно уединение.

Энида не нашлась что сказать и покраснела от смущения, когда услышала, что он запирает дверь на ключ. Из страха проявить бестактность она спешно покинула квартиру и побежала в столовую Оперы к супругу. Изложила ему ситуацию.

– Ну и парень! – со смехом воскликнул Онорат.

– Ты тоже был таким в его возрасте? – спросила она.

– Не больше, чем ты, моя Энида.

Когда родители вернулись домой, Деодат внимательно разглядывал картинку с пеганкой гусеподобной. Онорат принялся готовить ужин. Энида зашла в комнату сына и прикрыла за собой дверь. Зардевшись, она спросила, пользовался ли он презервативом.

– Да, мама, не беспокойся, – снисходительно ответил он.

Связь продлилась два месяца. Очень скоро Саманта стала подозрительной и недовольной. Ее все время что-то не устраивало: «Я тебе совсем не нужна», или «Ты по мне скучаешь? Ты же никогда ничего не говоришь», или «Ты совсем не похож на влюбленного», или «Ты не пишешь мне стихов», или «Почему ты как будто меня избегаешь?». На последний вопрос он ответил: «Потому что ты постоянно жалуешься». Это было плохо воспринято. Она порвала с ним.

Деодат подумал: «Это мой первый разрыв». Он вспомнил, как все начиналось и как ему это нравилось. У него защемило сердце.

На следующий день Серафита, прелестная девушка, начала строить ему глазки. Она была совсем не похожа на Саманту. Еще через день мальчик представил матери Серафиту и отвел в свою комнату.

– Быстро ты нашел мне замену, – горько заметила ему Саманта.

Деодат подумал, что это не совсем точно, и попытался подыскать верную формулировку. Но не успел: Серафита начала его спрашивать, почему он все время вспоминает свою старую любовь. Их роман продлился совсем недолго.

Потом были Сорайя, Султана, Сильвана. Каждая побывала в его комнате.

Энида, собрав мужество в кулак, заявила сыну, что это добром не кончится.

– В чем я виноват? – спросил тот.

– Мне не нравится, что ты становишься ловеласом.

– Но всегда не я начинаю и не я заканчиваю.

– А ты готов пойти с любой?

– Вовсе нет. Я принимаю авансы только от тех, кто мне нравится.

Мать не смогла сдержать смех и пересказала разговор Онорату, который разделил ее веселье.

Парни в классе озадаченно наблюдали это коловращение.

– Экая коллекция трофеев! Уважуха, мужик, – сказал ему Брэндон.

Вместо ответа Деодат только смерил его взглядом.

– Ты быстро усек, как взяться за дело: меняешь девчонок одну за другой, – добавил почитатель.

– Нет. Это меня всякий раз бросают.

– Еще лучше. Одной меньше, десятью больше.

– Недостаток изящества – это чисто мужское качество, – прокомментировал носитель корсета.

– Знаешь, тебе и стараться не нужно. Ты всегда одинаково неудобоварим.

– Именно. Не забудь передать это своей шайке.

И все же Деодат задавался вопросом, почему его романы так скоротечны? Хоть он и не страдал от сложившейся ситуации, но пытался ее проанализировать. Почему восторженность девушек так быстро обращалась в свою противоположность? Если бы дело было в его уродстве, он бы это понял, но, по всей видимости, дамы бросали его не из-за этого.

Круговорот жалоб возобновлялся с каждой новой пассией. Причины их всегда были разными, как и способ выражения: мальчик заметил, что в некоторых случаях девочка искала причину, уже испустив стенание. Это приводило к диалогам настолько же лаконичным, насколько туманным:

– Что случилось?

– Ты сам прекрасно знаешь.

Или же:

– Что-то не так?

– Не знаю.

Рано или поздно предлог находился и внезапно приобретал основополагающую важность:

– Мне трудно общаться с мальчиками, которые (варианты) никогда мне не звонят, слишком часто звонят, почти не разговаривают, не приглашают в ресторан, предпочитают птиц моему обществу, читают, когда их ласкают, и т. д.

Вначале он пытался защищаться, но это только усугубляло его положение. Он быстро понял, что лучше всего молчать. Результат все равно никудышный, но зато не требует особых усилий. В конце он слышал:

– Тебе плевать, что я чувствую!

Это было неправдой, но он понимал, что не способен утешить в столь глубокой печали. Если бы он действительно был влюблен, возможно, в нем достало бы мужества попытаться свершить невозможное. Осознание собственной несостоятельности удерживало его от попыток.

Когда его бросали, он думал: «Однажды я полюблю. И сохраню ту, кого буду любить». Тайный голос иногда нашептывал и менее благовидное рассуждение: «Хорошо бы встретить девушку, которая не будет постоянно ныть!»

Он подвел под свои наблюдения следующую теоретическую базу: если мужчинам присуща вульгарность, то женщинам – неудовлетворенность. Конечно, все было не так просто, мужчинам тоже не чужда неудовлетворенность, как и женщинам – вульгарность. И тем не менее тенденция ясно прослеживалась: «Если бы мои физические данные не заставили меня пройти через столько испытаний, я точно стал бы вульгарным парнем».

По зрелом размышлении неудовлетворенность и вульгарность могли толковаться как женская и мужская версия одной и той же силы: желания. Именно оно являлось фундаментом, определяющей установкой и изначальной магмой. Желание чего? Если б оно было исключительно сексуальным, управиться с ним было бы проще простого. Но даже в пятнадцать лет Деодат осознавал, что секс лишь часть желания куда более великого и таинственного. Речь шла не о беспредметном желании, а о желании загадочного предмета.

Утоление сексуального желания вело к желанию чего-то другого. Часто, когда подружка уходила, мальчика охватывала страстная потребность увидеть ту или иную птицу: он кидался к книгам по орнитологии или к гравюрам и, когда нужная вкладка раскрывалась перед ним, жадно вглядывался. Удовольствие, которое он получал от созерцания краснокрылого стенолаза или клеста-еловика, вызывало желание увидеть их вживую. «Увы, если я осуществлю это желание, то что мне останется? Какое желание придет на смену?»

Красивая юная девушка вызывает еще большую ненависть, чем красивая девочка-ребенок.

Ученицы средних классов в лицее «Прощания в Фонтенбло»[22] были обычными подростками: по любому случаю разражались нервным смехом, причин которого не знали. Они разглядывали друг друга с безжалостной пристальностью. Ничто не могло от них ускользнуть: прыщик, вскочивший на видном месте, засос, новый лифчик, счастливый вид, любая кроха информации вызывала безграничное любопытство.

В период полового созревания половина из них подурнела; грациозные ангелочки превратились в тяжеловесные создания, у круглощеких детишек образовались узкие лица с резкими чертами, очаровательные малышки обзавелись уродующими их презрительными гримасами, и даже тем, кто благополучно избежал таких подводных камней, как угри и деформация тела, было далеко до расцвета красоты: угловатая неловкость портила общее впечатление.

Критерием, который заставлял их искать расположения той или иной девочки, была ее популярность у противоположного пола. Это парадоксальное устремление имело целью не общение с мальчиками, а общение с девочками, которые общались с мальчиками: любовь к мальчику известно, куда заводит; зато любить девочку, которую любят мальчики, – это ведет к массе завидных приключений и фрустраций, исполненных самого глубокого интереса.

На самом деле, невозможно было понять, что именно привлекает парней. Девочки, которые им нравились, не были ни самыми красивыми, ни самыми умными, ни самыми приятными. Притом дело необязательно доходило до постели. Речь шла о тех, в которых «что-то было», – то ли на самом деле, то ли они умело притворялись. А касательно природы этого «что-то» – в семнадцатом веке о нем бы сказали «не знамо что», и вряд ли можно выразиться точнее.

Если и была девочка, которая не нравилась ни одному мальчику и, соответственно, ни одной девочке, то именно Мальва. В пятнадцать лет она была, бесспорно, самой красивой в лицее. Длинная, худенькая, с медового цвета волосами, которые доходили до бедер и укрывали ее естественным плащом. Большие неподвижные глаза сияли, как направленные прожектора. Лик статуи оправдывал ее молчание.

Молочно-перламутровая кожа обеспечила ей прозвище Мальва Молочница. Очень скоро ее начали звать просто Молочницей. По правде говоря, ее не звали, на нее орали. Она обычно молчала, но, стоило ей случайно издать какой-то звук, робко чихнуть или вежливо ответить учителю, всегда кто-нибудь тут же вопил: «Заткнись, Молочница!» – что вызывало приступ всеобщего веселья. Она никогда не реагировала на попытки унизить ее, что можно было бы счесть проявлением мужества или чувства собственного достоинства, если бы еще на заре времен одноклассники не постановили, что она глупа как пробка.

О ее необъятном светлом взгляде говорили, что он пустой. Если бы кто-нибудь осмелился в него погрузиться, он бы обнаружил самую сосредоточенную созерцательность – Мальва пребывала в постоянном поиске зримой красоты. Она искала ее повсюду, в том числе в лицах девочек, которые ее презирали. Когда ей удавалось уловить проблеск красоты, она всматривалась в него, чтобы напитать свое сердце.

Мальчишки называли ее глупой и надменной, девочки с наслаждением им вторили. Пусть каждый сознавал, что она непереносимо красива – это служило лишним поводом отравлять ей жизнь: да за кого она себя принимает, или она думает, что если красива, так ей все можно?

Через два месяца после начала учебного года появился новенький, наделенный талантом нравиться. Тристан идеально соответствовал своему имени: темные волосы, бледная кожа, алые губы – чисто романтическая красота. Он изящно изъяснялся, был наделен чувством юмора, держался с уверенностью и апломбом. Класс его единодушно принял.

В один прекрасный день его застали, когда он беседовал или, вернее, произносил монолог, обращенный к Мальве, которая слушала его, опустив глаза. Его просветили:

– Не теряй времени с этой дурой!

– А с чего вы взяли, что она дура?

– Да со всего. Мы ее сто лет знаем, она глупа как пень.

Майте рассказала историю про меловой круг, кто-то другой – про игру в бассейн.

– Это когда было? – спросил Тристан.

– Нам было лет шесть-семь.

– Довольно давно, верно? – заметил новенький.

– А ты думаешь, она переменилась? Это ж полная безнадега.

– Почему вы ее так ненавидите?

– Мы ее не ненавидим.

– А если вы проникнетесь ненавистью, что тогда?

– Мы просто хотели тебя предупредить. Если тебе нравится, когда она пялит на тебя свои коровьи глаза, нам плевать.

Тристана, который был обычным подростком, немного смутило это всеобщее отторжение. Но красота Мальвы продолжала будоражить его. Для себя он рассудил так: «В конце концов, она ни разу не оставалась на второй год. Может, она и не гений, но, как минимум, не такая уж идиотка».

А потому он решил, что может по-прежнему искать ее общества. В перерывах он подходил поговорить с ней. Если девушка оборачивалась, пока учитель писал на доске, то ловила на себе взгляд Тристана.

Мальва никогда не переживала ничего подобного. Впервые за время ее существования кто-то из сверстников отнесся к ней иначе, чем с презрением. Это крайне ее взволновало. Хотя она слишком низко ценила себя, чтобы не стать легкой добычей, но, по крайней мере, была достаточно осторожна, чтобы молчать. Так что Тристан, даря ей первый поцелуй, дрожал, как никогда, на несколько бесконечных мгновений почувствовал себя искренне влюбленным и произнес два-три непоправимых слова, которые так соблазнительно сказать в пятнадцать лет, когда перед тобой предстает и доверчиво раскрывается красота.

В тот вечер девушка вернулась домой глубоко потрясенной. За столом не могла проглотить ни куска. Бабушка втихомолку улыбалась, наблюдая за ней.

– Я очень устала и лягу пораньше, – сказала она Штокрозе.

– Постарайся хорошо выспаться, дорогая.

Стоял конец ноября, шел обложной дождь: Мальва распахнула все окна, и это небо самоубийц показалось ей изумительным. Она легла на кровать и позволила холоду завладеть собой: щеки ее горели, она вновь и вновь переживала свой первый поцелуй, надвигающееся лицо Тристана, веки, скрывающие его прекрасные глаза, изысканную странность двух ртов, сливающихся в один, а потом слова мальчика, невероятные слова, которые она впитывала, пока вызванное ими головокружение захватывало ее целиком.

Всю ночь в девочке бушевали отголоски великого события. Она не задавалась вопросом, что именно она чувствует, да это и не нужно было, тело говорило за нее. Погруженная в транс первой влюбленности, она не сомкнула глаз. Утром встала, не ощущая ни малейшей усталости.

В зеркале ванной комнаты она обнаружила, что красива. Слова Тристана звенели в ее ушах: они были обращены к девушке, чье отражение она видела в зеркале. Впервые ей удалось установить дистанцию, достаточную, чтобы она могла вообразить себя другим человеком, который только-только ее увидел. Она задрожала от страха.

Она помчалась в лицей, но Тристан пришел еще раньше. Судьба распорядилась так, что трое мальчишек пришли за минуту до нее и накинулись на Тристана. Скрытая приотворенной дверью класса, вот что она услышала:

– Ну, давай рассказывай.

– Вас это не касается.

– Не выламывайся. Тебе самому невтерпеж.

– Что вы хотите знать?

– Как она целуется, эта Молочница?

– Как любая девушка, которая впервые позволяет себя поцеловать.

– Это был ее первый поцелуй?

– Без сомнения.

– Ну и каково это, целовать девственницу?

– Довольно странно.

– Она хороша?

– Не особо.

Раздались дурацкие смешки.

Стоя за дверью, Мальва заледенела. Сил хватило, только чтобы понять, что ей следует немедленно уйти. Унижение умножилось бы тысячекратно, если бы мальчишки поняли, что она их слышала.

Оцепенев от холода и муки, она бросилась во двор. Рухнула на скамейку и застучала зубами.

Десятью минутами позже Тристан подошел к ней. Она отвернулась и не пожелала на него смотреть. Он попытался обнять ее, она с отвращением оттолкнула его и не ответила ни на один из вопросов.

– Женщины переменчивы, глуп тот, кто им верит[23], – изрек он.

Даже если бы она хотела заговорить, вряд ли бы у нее получилось: так стучали зубы. Заметив ее невменяемое состояние и конвульсивную дрожь, Тристан решил, что она сошла с ума. «Все считают ее глупой, а она просто спятила», – подумал он, уходя.

Мальва провела день в сомнамбулическом состоянии. Некоторые учителя забеспокоились, услышав, как она клацает зубами, она пробормотала едва слышно: «Я простыла», обхватив себя руками.

Тристан ни на миг не заподозрил, что девушка слышала его жалкий разговор с тремя мальчиками. Кстати, он о нем уже забыл; только посредственность так уверена в собственных достоинствах.

На первой же перемене класс заметил, что роман завершился. Майте немедленно подскочила к обольстителю:

– С Мальвой покончено?

– Как видишь.

– А что случилось? Расскажи!

– Тебя это не касается, – оборвал Тристан, напустив на себя озабоченный вид джентльмена, защищающего репутацию бедной дурочки.

В полном восторге, Майте бросилась распространять информацию: «Еще вчера он выглядел дико влюбленным! Надо же быть такой непроходимой идиоткой: не прошло и двадцати четырех часов, как Тристан ее уже видеть не может!»

Одна второгодница не придумала ничего умнее, чем написать мылом на зеркале в туалете для девочек: «Красавец и дурища»[24]. Когда Мальва пошла помыть руки, ее глаза пробежали по посланию, но она ничего не почувствовала. Сидевшая в засаде второгодница была так обескуражена отсутствием реакции, что распустила слух, будто Молочница еще и не умеет читать. Отныне не было пределов тому, что говорилось на ее счет.

Было б неверно утверждать, что эта травля оставила Мальву безучастной. Из глубин своего страдания она ее просто не заметила. Когда занятия закончились, она собрала последние силы, чтобы вернуться домой.

Штокроза увидела, как мимо нее прошла зомби и сразу поднялась к себе. Она двинулась следом. Девочка лежала на кровати, как фигура надгробия: веки сомкнуты, лицо бледное, тело застыло.

Бабушке и не нужно было задавать вопросы: она схватила внучку за руку и разделила ее ледяную боль. Прошептала, что любовные горести – это неизбежное испытание, через которое, взрослея, проходит каждый.

– Как бы глубоко ты ни страдала, заверяю тебя, это пройдет.

– Я сейчас умру.

– Ты не умрешь.

– Бабушка, во мне поселился такой холод. Я чувствую, что умираю.

Штокроза положила ладонь на лоб ребенка, потом измерила температуру: ровно тридцать шесть градусов. Она напустила в ванну горячей воды и перенесла туда легкое тело. Заставила ее сделать несколько глотков кальвадоса. Потом уложила, нагромоздив сверху груду одеял.

– Мне холодно, – только и сказала девочка.

Тогда бабушка пустила в ход последнее средство: она сама забралась в кровать и прижала к себе заледеневшую Мальву. Она ни на секунду не расслабляла объятий и без конца шептала на ухо девочке: «Не умирай, не умирай». Через час Мальву наконец охватила дрожь, и бабушка поняла, что та будет жить.

На всякий случай Штокроза осталась с ней до утра. Любовь, объединяющая их, была так сильна, что сон не нарушил их слияния.

Проснувшись, Мальва удивилась:

– Ни за что бы не поверила, что останусь жива.

– Возлюбленному Своему Он дает сон[25], – сказала бабушка, знавшая Псалтырь.

– Значит, Бог – это ты, а я возлюбленная, – заключила девочка.

Они еще долго лежали рядом, наслаждаясь радостью, казавшейся такой простой, когда два существа любят друг друга.

– Тебе разве не надо в лицей? – спросила бабушка.

– Сегодня суббота.

– Дорогая, у меня такое впечатление, что тебе намного лучше.

– Это как если бы я умерла сегодня ночью, а потом воскресла уже без боли. Мне кажется, что ты настоящий шаман.

– Завтрак в постель, идет?

Девочка захлопала в ладоши. Штокроза вышла из комнаты и почувствовала странный сквозняк: окна ее спальни были распахнуты, и шкатулка с драгоценностями исчезла.

У старой дамы хватило сил, только чтобы вернуться к внучке, упасть рядом и прошептать: «У меня украли драгоценности!»

Мальва побежала проверить. Вор наверняка был кем-то из знакомых: все было нетронуто, исчезла только шкатулка. Значит, за Штокрозой неотступно следили: это была единственная ночь, когда она не надела перед сном свои украшения.

«Все из-за моих любовных горестей», – подумала она, возвращаясь к изголовью. Бабушка лежала на кровати, как умирающая королева.

– Хочешь, я позвоню в полицию?

– Ни к чему, дорогая. Драгоценности пропали.

– Кто-то следил за тобой, бабушка. Не знаешь, кто бы это мог быть?

– Представления не имею. Но удивляться нечему. Некоторые драгоценности были из самых знаменитых в мире. Ими интересовались коллекционеры. Не будем больше об этом говорить.

Температура у Штокрозы стремительно падала. Мальва хотела спасти бабушку, как та спасла ее прошлой ночью; она легла рядом и обняла ее, повторяя: «Не умирай, не умирай». Но вряд ли в пятнадцать лет можно обрести мощь шамана: спасти Штокрозу было тем более невозможно, что она не хотела жить.

– Без моих драгоценностей – зачем?

– А я, бабушка? Ты нужна мне.

– Ты будешь жить, дитя мое. В тебе хватит силы.

Та хотела возразить, что жить ей не хочется. У нее не хватило времени: в эту секунду старая женщина умерла. Ее взгляд внезапно погас; в долю мгновения свет исчез из устремленных на Мальву неподвижных глаз.

Сохраняя полное спокойствие, девушка позвонила Розе и сообщила, что ее мать умерла. Она не стала рассказывать об обстоятельствах этой смерти. Теперь предстояли хлопоты, связанные с кончиной. Мальва вернулась к Штокрозе, взяла ее за руку и сказала:

– Последнее слово, которое ты произнесла, было «сила». В этом вся ты.

Она чувствовала, насколько бабушка оказалась права: сила, которая была в Штокрозе, отныне текла в ее венах.

Жизнь Мальвы переменилась. Она переехала к родителям в квартиру рядом с Аустерлицким вокзалом. Покинула лицей. Дом в Фонтенбло был выставлен на продажу.

В парижском лицее понятия не имели о ее прежней репутации. Она была молчаливой ученицей. Ничего особенного в ее поведении никто не заметил.

За исключением того дня, когда на уроке проходили Бодлера и учитель прочел в классе сонет «Драгоценности». Когда он произнес: «…Ослепительный мир, где металл и каменья. / Звук со светом совпал»[26], Мальва горько заплакала.

После получения диплома, пока другие ученики, заслужившие репутацию умников, пытали счастье в Высшей коммерческой школе, Политехнической, на худой конец, в Центральной, Школе мостов и дорог или в Высшей горнодобывающей школе, Деодат учился биологии в Сорбонне, а потом специализировался по орнитологии.

Его докторская диссертация была посвящена удоду хохлатому. Преподаватели, у которых молодой человек с его выдающимся уродством вызывал живейшее любопытство, прозвали его Рике с Хохолком. Прозвище ему понравилось своей этимологической точностью, поскольку «удод» и «хохолок» состояли в семантической близости.

Кличка подходила ему тем более, что, как и персонаж Перро, он нравился всем, а особенно женщинам. Со временем он перестал принимать их многочисленные авансы и даже стал неприступен, что только укрепило его репутацию.

Когда ему исполнилось двадцать три года, лечащий врач объявил, что отныне он может обходиться без корсета, который носил уже восемь лет.

– Болезнь стабилизировалась, – сказал врач, осмотрев его.

– Я выздоровел, – перевел Деодат.

– От кифоза не выздоравливают. Но ваше отрочество закончилось, а болезнь не прогрессирует. Это успех.

Молодого человека подобная точка зрения не очень порадовала.

– Не стройте такую мину. Вы сможете жить без корсета. Ведь это хорошая новость?

– Чувствую, дальше последует условие, которое понравится мне меньше.

– Вам придется заниматься лечебной гимнастикой пять часов в неделю.

– Ну вот.

– Вам следует укрепить мышцы спины, – заключил врач, записывая ему на бланке рецепта имя и координаты кинезитерапевта.

Выйдя из кабинета, Деодат почувствовал головокружение оттого, что шел по улице без смирительной рубашки, которая заставляла его держаться прямо. Через два часа он был вынужден признать, что дело плохо: он совершенно вымотался от попытки компенсировать своими хилыми мускулами отсутствие доспехов, о которых уже начал сожалеть.

Он записался к кинезиологу. Секретарша сказала, что доктор Лейде примет его завтра в семнадцать часов.

Доктор оказалась голландкой лет тридцати, с красивым серьезным лицом, водруженным на длинное тело спортсменки.

Она осмотрела спину пациента. Тот задрожал от прикосновения широких умелых ладоней.

Она встала рядом с ним на татами, лицом к зеркалу:

– Я научу вас упражнениям. Делайте, как я.

Перед огромным зеркалом Деодат повторял движения доктора. Сравнение их двух тел было для него унизительным; он испытал бы стыд, если бы почти сразу не влюбился в невозмутимую молодую женщину.

После пятидесяти минут упражнений она велела лечь на обитую дерматином кушетку и начала массировать ему спину. Он испытал парализующее наслаждение.

– Хотел бы я, чтобы вы никогда не останавливались, – сказал он, когда она подняла его и усадила напротив письменного стола.

Не поведя бровью, она записывала наблюдения в журнал.

– Вам не следовало бы называться Лейд[27], – добавил он.

– Правильно произносится Лейде, – ответила она, очевидно привыкнув к такого рода замечаниям.

Она назначила ему ежедневные посещения, пять раз в неделю, в семнадцать часов, продолжительностью в час. Он, который раньше смотрел на это как на испытание, пожалел, что визитов так мало.

– Этого недостаточно, – заявил он.

– Да, верно. Вот почему вы будете заниматься самостоятельно дома не меньше двадцати минут каждый день. Повторяйте те упражнения, что я вам показала в начале сеанса.

Не такого ответа он ждал. На улице он глянул на вывеску. На металлической пластине было выгравировано: «С. Лейде – кинезитерапевт».

На следующий день, одетый, как и она, в джинсы с майкой, он сказал ей во время разминки:

– Имена ста процентов женщин, которые имели для меня значение, начинались на «с».

Ноль реакции. Он почувствовал себя неуклюжим, но продолжил:

– И заканчивались на «а».

– Поставьте ноги параллельно.

– Как ваше имя?

– Саския[28].

Он был ошеломлен:

– Как красиво! Я никогда не слышал такого имени.

– Жену Рембрандта звали Саския.

Эта новость его совершенно очаровала. Для любящего обнаружить, что предмет его любви носит дивное имя, равнозначно торжественному посвящению в рыцари. Все воспринимается по-разному в зависимости от того, зовут избранницу Саскией или Самантой.

– Пожалуйста, сосредоточьтесь. Помните, что вам нужно делать те же упражнения дома.

Он был без ума от ее мягкой и совершенно нейтральной манеры давать указания. Она никогда не проявляла властности – как женщина, привыкшая, что ее слушают. А как не захотеть бесконечно слушать этот серьезный голос с забавным акцентом?

– Нужно смотреть на мое тело, а не на мое лицо, – добавила она.

Он сделал над собой усилие. Конечно, у нее было стройное грациозное тело, но лицо манило его больше. Очень смуглое и темноволосое, короткая стрижка с челкой – прическа, которая никогда ему не нравилась, но очень ей шла, – зеленые глаза с тяжелыми веками, неподвижные черты, постоянно мягкое и серьезное выражение, пристальное внимание к телу пациента и куда меньшее – к тому, что тот говорил.

Массаж был моментом чистого счастья: она касалась его, разминала, растирала и он мог свободно с ней разговаривать.

– Почему вы живете во Франции?

– Я вышла замуж за француза.

– Сколько времени вы уже в Париже?

– Восемь лет.

Ему было стыдно задавать такие банальные вопросы.

– Часто ли попадаются пациенты с моим диагнозом?

– Все реже и реже.

– Сколько еще времени мне потребуются ваши услуги?

– Два года.

– И только?

– Два года – это много.

– Для меня недостаточно.

– Вы будете делать упражнения дома каждый день по двадцать минут на протяжении всей жизни.

Дальше сеанс протекал в молчании. «Два года. У меня два года, чтобы влюбить ее в себя», – думал он.

Ему никогда еще не приходилось завоевывать любовь женщины. С его пятнадцати лет девушки брали инициативу на себя. Впервые в жизни добыче предстояло примерить роль охотника.

Охотничий настрой Деодату не понравился. Он предпочитал вдохновляться брачной церемонией птицы шалашника, который строил настоящий цветочный парк в миниатюре, чтобы покорить очередную попрыгунью. Поэтому он довольствовался тем, что перед каждым визитом заходил в цветочный магазин и покупал цветок, который наиболее соответствовал его сегодняшнему настроению. Саския вежливо благодарила, ставила подарок в вазу и начинала сеанс.

– Вам не надоедает все время выполнять вместе со мной одни и те же упражнения?

– Нет, мне не надоедает. Это моя работа.

Ее постоянно ровное настроение его обескураживало. Поговорить с ней он мог только во время массажа, что приводило его в отчаяние, потому что он предпочел бы в молчании наслаждаться тем удовольствием, которое она ему дарила. Но надо же было как-то вызвать к себе интерес.

– Я орнитолог, – сообщил он на очередном сеансе.

Он привык, что это заявление обычно производит эффект. Саския лишь сказала:

– Хорошая профессия.

Двинуться дальше оказалось не так-то легко.

– Вы хоть не спрашиваете меня, какой в этом толк. Этот вопрос меня бесит. Мы живем в обществе, где все должно чему-то служить. Но глагол «служить» этимологически происходит от понятия слуги, раба. А если и существует животное, которое воплощает идею свободы, так это птица. Обычно полагают, что орнитолог занимается защитой птичьей породы, но это только часть его работы. Для меня орнитология состоит в том, чтобы показать человеку иные пути. В душе я полагаю, что святой Франциск Ассизский в этом смысле был орнитологом: он предлагал человеку птичью беззаботность. Проблема в том, что сам он мало о ней знал, потому что свобода птиц не зиждется ни на какой беззаботности. Птица учит нас другому: можно быть по-настоящему свободным, но это трудно и беспокойно. Не случайно эта порода всегда начеку: свобода вещь тревожная. В отличие от нас, птица принимает эту тревогу.

Он замолчал, ожидая реакции, которой не последовало. Саския прилежно продолжала его массировать.

– Изучать птиц – значит погружаться в радикально иной жизненный опыт. Меня иногда спрашивают, как избежать антропоморфизма, естественной склонности все истолковывать с собственной точки зрения; три четверти времени поведение пернатых непостижимо. Было бы ошибкой пытаться объяснить его: так чудесно уважать их непроницаемость. И это тоже придает их породе истинное благородство: бо`льшая часть их действий не преследует никакой практической пользы.

Когда разговариваешь, лежа на животе, проблема в том, что не видишь выражения лица собеседника.

– Вам совершенно неинтересно то, что я рассказываю?

– Вовсе нет. Это очень познавательно.

«Познавательно»: он с трудом переварил это слово. «Познавательно» – звучит почти оскорбительно. Он замолчал до окончания массажа, что заботило Саскию не больше, чем его монолог. Ее устраивало все: и когда он за ней ухаживал, и когда дулся, и когда пытался ее поразить, и когда дарил цветы или впадал в отчаяние, – она вроде бы даже не замечала перепадов его настроения.

Зато за состоянием его спины следила с неусыпной бдительностью. В понедельник она сказала ему:

– Вы не делали упражнений в выходные.

– И правда.

– Нельзя забывать. Вы сейчас формируете мускулатуру, от которой будет зависеть вся ваша дальнейшая жизнь. Два дня перерыва – это много потерянного времени.

– Мне нравится быть горбатым. Прикосновение к горбу приносит счастье.

– Горбуны преждевременно умирали от асфиксии. Вы же не этого хотите, верно?

– Итальянский писатель Эрри де Лука утверждал, что горбун – это человек, чьи крылья растут внутрь спины.

– Очень красиво, но совершенно неверно. Прошу вас относиться к моим предписаниям серьезно.

Ее тон, горячей привычного, воодушевил его, и Деодат решился написать любовное послание, которое и оставил на ее письменном столе в конце сеанса. На следующий день она приняла его со своей обычной доброжелательностью. Он дождался массажа, чтобы заговорить с ней.

– Вы прочли мое письмо?

– Да.

– И как вы собираетесь реагировать?

– Как видите.

– Вам совершенно все равно, что я до безумия влюблен в вас?

– Я этого не говорила.

– А что же вы сказали?

– Ничего.

– Вы толкаете меня на самоубийство.

– Даже не думайте!

– А вам-то что за дело?

– Вы мой пациент.

Ответ ошеломил его. Она, казалось, тоже была удивлена тем, что сказала. Он воспользовался этой брешью в панцире кинезиолога, чтобы подняться, схватить ее и поцеловать. Она не сопротивлялась – ни во время поцелуя, ни во время того, что за ним последовало. Ему даже показалось, что она проявила энтузиазм.

– Вы позволяете такое всем пациентам?

– Это впервые.

– Почему?

– Не знаю. Вы не оставили мне времени на раздумья.

Это вошло в привычку. Пять раз в неделю в конце сеанса вместо массажа они занимались любовью. Поскольку он был последним пациентом в течение рабочего дня, это не нарушало ее расписания. Но и тянуть время не стоило: Саския торопилась вернуться к мужу.

– Вы его любите?

– Это вас не касается.

– А меня, меня вы любите?

– Это вас не касается.

– Все-таки немного касается.

У нее был особый дар уходить, не ответив. Деодат смотрел, как она торопливо удаляется: «Малиновка. Только малиновка способна на такие фортели. Ни одна другая птица не допустит подобной неверности». Он примерял к ее поведению нравы пернатых, во-первых, потому, что любил ее, а еще потому, что к ней были неприложимы все правила человеческого адюльтера: со всей очевидностью Саския не испытывала угрызений совести и не терзалась. Когда он занимался с ней любовью на массажном столе, то прекрасно видел, что никакие треволнения ее не посещают.

– Вам этого достаточно? Вы не хотите узнать меня получше?

Она пожимала плечами. Никакой пренебрежительности в ее поведении. Она спала с ним, вот и все. Было бы из-за чего огород городить.

Это его восхищало. Как бы и он хотел, по ее примеру, перенять повадки зяблика! Он страдал от человеческой привязанности к женщине столь уравновешенной, что в ней не оставалось ничего человеческого. Он проклинал себя за то, что упрекал своих бывших подружек в вечной неудовлетворенности: он бы зарыдал от радости, если бы Саския проявила хоть долю того, что он принимал за исключительно женский изъян, поскольку воплощал сейчас мужской аналог неудовлетворенности.

Да, он был глубоко не удовлетворен этой связью. И возмущен тем, что кинезиологу большего и не нужно. А когда он начинал ей же жаловаться и она в конце концов говорила то, что он сам произносил тысячу раз в подобных случаях («Наверное, нам пора остановиться»), он испытывал муки мученические.

«Пожинаешь то, что посеял», – думал он, и вместо утешения это рассуждение вгоняло его в еще большие терзания. Как ужасно оказалось любить! «В любви всегда один страдает, а другой скучает», – гласила поговорка. Он столько раз был тем, кто скучал, что теперь с ужасом открывал для себя противоположную роль. Он горько сожалел о скуке, той элегантной и приятной позе, столь далекой от унижения, в котором отныне существовал.

– Вам со мной скучно?

– Нет, ничего подобного.

«Естественно, она же малиновка. Хватит уже приписывать ей человеческие эмоции».

– А вы скучаете по мне, когда меня нет?

Глаза малиновки округлялись от удивления, что являлось ответом красноречивым и доводящим до отчаяния.

Сколько раз он советовал своим бывшим возлюбленным радоваться тому, что они имеют, вместо того чтобы сожалеть о том, чего у них нет. Угодив в собственные сети, он был сражен. «Какая странная судьба! Страстно увлеченный птицами с самого детства, теперь я сам влюбился в птицу, и это катастрофа».

Вместе с тем он не мог удержаться, чтобы не продолжить свою тактику обольщения. Когда она выполняла вместе с ним упражнения, призванные укрепить его спину, он пытался покорить ее беседой.

Он рассказал ей о своем докладе в Лиге защиты птиц. В присутствии самого Алена Бугрен-Дюбура[29] и других почтенных ученых мужей он изложил основные тезисы своей диссертации об удоде хохлатом. Эта птица в изобилии водилась в Египте во времена фараонов, где ее странный вид вызывал разнотолки. Следовало ли видеть в ней врага сокола Гора?[30] Была созвана комиссия из наимудрейших жрецов, дабы обсудить этот важный вопрос и со всей серьезностью решить, следует ли истребить птицу, чей головной убор напоминал пародию на короны царствующих особ. Именно в этот момент одно из худших бедствий Египта и обрушилось на страну. Полчища саранчи уничтожили добрую часть посевов и, без сомнения, прикончили бы и оставшееся, если бы не колонии удодов, которые, привлеченные лакомыми насекомыми, успели сожрать их.

С того момента иерархи радикально поменяли свое мнение касательно данной породы: если удод и носит тиару наподобие монархов, то совсем не случайно, а исключительно во славу царства. Эта птица спокон веков защищала фараонов, что и послужило основой благоденствия Верхнего и Нижнего Египта. Следовало ли возвысить удода до статуса божества? Нет, династической птицей уже был Гор, нельзя все смешивать в одну кучу и к тому же вызывать ревность соколов, без которых тоже не обойтись. Тогда удод хохлатый удостоился второй после обожествления колоссальной награды: он сделался иероглифом. Разумеется, изображавший его иероглиф обозначал не хохлатого удода – что было бы слишком просто, – а, в зависимости от контекста этого архисложного языка, «защиту» или же прилагательное «прожорливый», а еще не самое вежливое насмешливое прозвище заик, безусловно из-за звукоподражательного намека на его крик, который переводился как УПУПА.

Деодат закончил свою диссертацию неутешительным выводом относительно всех правителей, которые не изменились со времен фараонов: пока власти предержащие не усмотрят конкретной надобности спасти какую-нибудь породу птиц, они и пальцем не шевельнут. Можно сколько угодно надсаживать горло, произнося прекрасные, благородные и справедливые речи и пытаясь доказать, что любой вид нуждается в защите и сохранении независимо ни от какой пользы, которую он и не обязан приносить, – это останется гласом вопиющего в пустыне. С политиками следует говорить на их языке, иначе и не надейся, что будешь услышан. Именно это обстоятельство и спасло удода хохлатого. Нашествия саранчи оставались реальной угрозой, и этого было достаточно, чтобы власти пребывали в страхе.

– И вот, в свои двадцать пять лет я стал исполнительным директором парижского отделения Лиги защиты птиц.

– А что – в Париже есть удоды?

– Нет, но есть богатые додики, которых можно убедить сделать пожертвования в ЛЗП.

Ален Бугрен-Дюбур завел привычку появляться перед камерами в компании молодого человека, чья внешность шокировала, а красноречие пленяло умы. За короткое время Деодат обрел определенную известность. Он покорял всех, за исключением собственного кинезиолога.

Он злился на себя за подобные мысли. Она ничего ему не должна. И кстати, вела себя по отношению к нему вполне порядочно. Она никогда ничего ему не обещала. Честно встречала его улыбкой и с такой же улыбкой прощалась.

– Я видел портрет Саскии кисти Рембрандта, она не так прелестна, как вы, – заметил он как-то вечером.

– Вкусы переменились. Я темноволосая, высокая и худая: в те времена меня сочли бы уродливой.

– Нет никаких оснований утверждать, что Рембрандт любил свою жену.

– Как вообще можно утверждать, что кто-то любит жену? Или знать это?

Деодат мог бы углубиться в тему. Но решил остановиться на этом загадочном высказывании: он мог трактовать его, как ему заблагорассудится.

– Почему мне не сделали операцию? Ведь теперь, кажется, горбатых детей оперируют?

– Вам было пятнадцать лет, когда поставили диагноз. Для операции слишком поздно. Да и ваш кифоз был довольно легким. Вот и лечение выбрали легкое, и его достаточно.

– Восемь лет корсета, а потом вы: я бы не назвал это лечение легким.

Она засмеялась:

– И что хуже? Корсет или я?

– Вы. Корсет я мог снимать на ночь. А вас я ночью чувствую острее всего.

– Если вы меня чувствуете, уже не так плохо.

– Я вас чувствую – это значит, что мне вас не хватает.

– Ощущать потребность и знать, что она будет удовлетворена, – это же хорошо.

– Она никогда не бывает удовлетворена.

– Вы слишком много жалуетесь. Не так уж вы несчастны.

Он решил, что не следует настаивать. Она вполне может лишить его своих милостей. Ему было недостаточно заниматься с ней любовью. Но лишиться этого было бы в тысячу раз хуже. Он даже не осмеливался задать ужасный вопрос, который неотступно его преследовал: а что будет, когда курс лечения закончится? Слишком уж боялся ответа, который нетрудно было предвидеть.

А пока что он смаковал то, что она ему давала, со страстной тоской неразделенной любви. Как ни странно, он предпочитал не те моменты, когда они занимались любовью, а те, когда она во время упражнений прикасалась к его спине, чтобы заставить остановиться, дать указание или проверить. Однажды, желая подбодрить изнемогающего пациента, она взяла его за руку: его пронзила волна удовольствия столь острого, что он постарался его скрыть, не умея найти ему достойное выражение.

Когда Саския бывала довольна движением, выполненным как следует, она говорила своим мягким голосом:

– Хорошо. Очень хорошо.

И Деодат испытывал доселе неизвестную радость – радость ребенка, на которого фея смотрит без отвращения, не обращая внимания на его уродливость и на то, что о нем думают; он осознавал, что эта женщина воздает ему должное, и его сердце переполнялось благодарностью к ней.

В тщетной надежде, что она расскажет ему, как провела выходные, он описывал свои собственные:

– Я никогда не принимаю участия в экспедициях по birdwatching[31], которые организует ЛЗП. Я люблю наблюдать за птицами в одиночестве. Оказаться запертым в палатке с другими человеческими существами и выслушивать их комментарии о синице-ремезе – это не для меня.

– Вы редко выезжаете из Парижа?

– Меня восхищают парижские птицы. И мне не важно, что здесь не так уж много разновидностей. Если действительно любишь воробьев, то начинаешь различать их индивидуальные особенности. И уже видишь не просто птичек, а Шарля, Максима или Жозефину. Их изобретательное презрение к человеческой породе меня завораживает. Они ничего не знают о наших нравах, но пользуются нашими крошками и частицами. Настоящий парижанин – это воробей, а вовсе не праздношатающийся брюзга. Хотите любить Париж? Забудьте про человека, смотрите только на существа, которые порхают с ветки на ветку и скачут вприпрыжку. Иногда я целые выходные не свожу глаз с одной-единственной воробьихи, которая живет в саду священника собора Нотр-Дам.

– Она должна была вас заметить.

– Это вряд ли. Может статься, что истинная благодать – это казаться совсем незначительным для того, за кем наблюдаешь.

Это «может статься» скрывало целый мир недомолвок, которые так и остались невысказанными.

Однажды вечером, пока они оба одевались, Саския посмотрела на него долгим взглядом. В момент ухода она сказала, что это был их последний сеанс.

– Вам следует продолжать делать двадцатиминутные упражнения каждый день.

Огорошенный, Деодат с трудом выдавил:

– Так я вас больше не увижу?

– Восстановительный курс окончен.

– Но я же не выздоровел! Я не могу жить без вас!

Она вздохнула, ласково взяла его за руку и сказала:

– Если уж вы будете пренебрегать упражнениями, делайте хоть одно, самое элементарное: то, где вы упираетесь ладонями в стену и наклоняетесь вперед, держа спину прямо. Это простенькое движение может вас спасти.

На улице она погладила его по щеке, повернулась и ушла. Застыв на месте, Деодат простоял целую вечность.

Добравшись в конце концов до дому, он рухнул. «Восемь лет корсета, два года интенсивной кинезитерапии, все для того, чтобы я держался прямо, – и в финале я даже на ногах не стою!»

Он схватил большой альбом Рембрандта, который держал у изголовья, и начал лихорадочно листать его в поисках разгадки, которая могла бы его спасти. Увы, с каждой новой страницей красота неумолимо ускользала. Внезапно ему в голову пришел вопрос, который он должен был задать себе еще два года назад: «А этот чертов голландец писал птиц?»

Он не знал, была ли подборка в его альбоме исчерпывающей, но обнаружил там одного-единственного представителя пернатых: на этюде к картине, который назывался «Восточная голова с райской птицей». И птица, лежащая перед безразличным восточным человеком, была мертва. «Вот что могло бы пролить для меня свет», – сказал он себе, плача.

Если бы порода птицы не была обозначена в названии, он не сумел бы определить маленький трупик как райскую птицу. «Наверное, сорокопут» или, скорее, какая-нибудь адская птица. По крайней мере, Рембрандту хоть раз пришло в голову написать птицу. Деодат всегда поражался тому, какое количество художников вообще никогда не обращались к образу птицы. Он прекрасно понимал, что не все должны разделять его увлечение. И однако, птицы были единственными представителями животного мира, с которыми люди сталкивались ежедневно, достаточно поднять глаза к небу, и ты увидишь хоть одну. Не писать птиц было ограничением столь же абсурдным, как никогда не писать небо.

Он называл это явление неблагодарностью Ласко[32]. Шедевры знаменитой пещеры изображают замечательных животных: зубров, бизонов, лошадей, но напрасно искать там оленей или самых распространенных птиц, а когда ты их наконец обнаруживаешь, то оказывается, что они нарисованы столь же схематично, что и наименее интересное из созданий, человек. Искусству присуще естественное стремление обращаться в первую очередь к чему-то необыкновенному.

«Придется научиться жить без малиновки», – собравшись с духом, ясно сказал себе он. И снова заплакал. Ни разу не заговорив с ним о любви, Саския дала ему больше, чем все женщины, которых он знал раньше.

Человек, только что переживший глубокую любовную травму, либо надолго замыкается в одиночестве, либо тут же женится. Деодат совершил вышеозначенную глупость.

Он всегда нравился женщинам, а известность лишь усугубила этот эффект. Выбор пал на первую же, сказавшую, что любит его: он так надеялся услышать подобное признание из уст Саскии, что новенькой оставалось лишь воспользоваться всей накопившейся притягательностью этих слов.

Наутро после свадьбы Серена сменила манеру речи. Деодата это позабавило бы, если бы не сопровождалось и радикальной переменой голоса. Когда она восклицала: «Твою мать, где мои гребаные башмаки?» – он не узнавал речевой аппарат той, кто сказала ему: «Милый, я отдаю свою жизнь в твои руки».

Если бы такое случалось лишь время от времени, он бы не обратил внимания. Но отныне в присутствии мужа Серена выражалась именно таким образом. А больше всего задело супруга то, что при появлении любого третьего лица к жене возвращался прежний, изысканный чудесный голос, так очаровавший его когда-то.

Он осмелился затронуть тему.

– Как, мы всего два дня женаты, и ты уже нудишь?! – вскричала она.

Он ничего не имел против позерши, но с трудом выносил базарную торговку. В речевом эквиваленте это было нечто вроде бигуди у законных жен минувших времен: едва выйдя замуж, женщина уже не стеснялась в присутствии мужа выставлять себя напоказ с розовыми пластиковыми папильотками по всей голове. Деодат определил этот феномен как «словесные бигуди».

Эффект контраста между языком, используемым при других, и тем, который она приберегала исключительно для супруга, был не единственной причиной. Словесные бигуди сопровождались и всеми симптомами брачного утомления: преувеличенные вздохи, возведенные к небу глаза, постоянная усталость. Ничего забавного в этом не было.

– Если ты уже такая после трех дней замужества, что же будет через три месяца?

– Ну вот. Ты опять!

– Давай разведемся.

Предложение было встречено бурей оскорблений, которая убедила мужа не сдавать позиций. Адвокат, получивший заявление о разводе, глянул на дату бракосочетания и констатировал:

– Бьете все рекорды.

К счастью, молодая чета еще не успела купить квартиру, да и вообще что бы то ни было. Делить им предстояло только странные воспоминания.

Однажды утром Деодата скрутила ужасная боль в спине. Страдая в одиночестве перед чашкой кофе, он вспомнил последние слова Саскии. Он встал, вытянул руки под прямым углом и развернул таз, стараясь держать спину прямо. Он повторил отжимание множество раз. Через пять минут боль прошла.

Он уселся обратно и допил кофе с чувством глубокого удовлетворения: избавившись от торговки, он получил возможность думать о той, кого любил. Если потребовалась эта злосчастная женитьба, чтобы ушла горечь при мыслях о Саскии, то все к лучшему.

Мальва сдала экзамены на степень бакалавра без особого блеска и решила, что немедленно начнет работать.

Красивая девушка, которая не желает продолжить учебу, всегда служит мишенью для саркастических насмешек. В лучшем случае ее трезвый подход встречает одобрение и понимающие улыбки.

Роза поделилась своим беспокойством с мужем:

– Ростом Мальва метр семьдесят. Карьера манекенщицы ей не светит. Как она будет зарабатывать на жизнь?

– Кажется, у нее есть какой-то план, – ответил Плющ.

И оказался прав. Среди клиентов художественной галереи матери фигурировала одна важная персона из фирмы Требюше, знаменитого ювелира с площади Вандом. Во время одного из вернисажей девушка обратилась к нему со следующей речью:

– Я смотрела вашу рекламную кампанию. Вы используете либо руки манекенщиц, либо их шею. Мне восемнадцать лет, и мое лицо еще нигде не засвечено. Оно могло бы стать символом ювелирного дома Требюше.

Бизнесмену было что ответить, просветив ее относительно специфики торговли в мире ювелиров, но он не стал этого делать. Дерзость Мальвы ему понравилась. О ее репутации дурочки он понятия не имел. К тому же у нее была кожа особенного отлива: этот перламутр ждал золота или серебра. Что он теряет, если попробует? И он пригласил ее на интервью.

Когда работники ювелирного магазина надели на нее различные изделия, она постаралась скрыть дрожь удовольствия. И тем не менее оно проявилось на сделанных фотографиях.

– Пара серег и колье – как же это меняет женщину! Сотни раз видел, и все равно ошеломляет, – заявила важная персона.

Мальва улыбнулась. Она знала, что все куда сложнее и таинственнее. Не стоило говорить, что носить великолепные драгоценности – это искусство, а она еще слишком молода, чтобы владеть им в полной мере.

– В этом что-то есть, – сдержанно заметил гендиректор фирмы, увидев фотографии.

Первая презентация наделала много шума. Единодушно признали, что изящество нового лица придает особый блеск шедеврам ювелирного искусства. В Париже гадали: кто эта девушка? Кому принадлежит этот облик, идеально подчеркивающий сияние драгоценных камней, этот невероятно гипнотизирующий взгляд?

Требюше соблюдал установленную процедуру. Некоторое время он держал все в секрете, а потом представил девушку журналистам. Этот момент обычно чреват риском: подействует ли ее магия? Не разочарует ли она? Перышки и носок все оценили, но вот услышат ли они ангельский голосок?

Имя, которое принесло девочке столько огорчений, став причиной многих ее бед, очаровало всех. Оно позволило ей отныне обходиться без фамилии. Остальное соответствовало: у Мальвы был талант давать туманные ответы. Она на собственном опыте убедилась, что мир ненавидит красоту и жаждет свести ее к глупости. Вместо того чтобы придумать себе легенду, она скрыла тот факт, что мысль выступить как лицо марки Требюше принадлежала ей. Таким образом, глава компании получил возможность рассказывать всем, кто был готов его слушать, что, когда он открыл это лицо «во время очередной вечеринки, на которой одинокая красавица отчаянно скучала», на него снизошло озарение: она, и никто другой, станет его музой.

Это заявление было встречено с восторгом. Мальву полюбили. Она сыграла тонко, отвергнув все предложения, которые ей поступали.

– Вы носите драгоценности, как никто другой, – говорили ей. – Чем вы это объясняете?

– Я по-настоящему люблю их.

Она не рассказывала, кто научил ее этой любви. Это не касалось никого, кроме нее. Даже Роза ничего не знала о тайне Штокрозы.

– Любить по-настоящему – не слишком ли? В конце концов, ведь это просто украшения.

– Любить не значит переоценивать. Некоторые драгоценности меня не вдохновляют. Ценность украшения определяется той любовью, которую оно вызывает. Некоторые художники обладают способностью вдохнуть душу в металл и камень или же, точнее, подать и оправить их так, что душа выявляется сама. То, что происходит между изделием, наделенным душой, и тем человеком, который его носит и заставляет эту душу трепетать, называется любовью.

– Бывает ли, что вы отказываетесь позировать с какими-то гарнитурами?

– Конечно. Но не из каприза, а потому, что некоторые мне не идут, и потом, я не могу любить их все.

У Мальвы был талант обрывать разговор, когда она чувствовала, что ее пытаются завести слишком далеко. Не добавив ни слова, она уходила.

Ей все время предлагали дополнительные контракты: роли в кино, шефство, показы одежды, презентацию духов и, конечно же, демонстрацию других ювелирных изделий, кроме дома Требюше. Ей хватало мудрости отказываться без колебаний. Она осознавала всю уязвимость своей роли: если раньше ювелиры не желали выбирать какое-либо «лицо марки» или «музу», то именно потому, что главное место они отводили драгоценностям. И она ни в коем случае не желала оттеснять их на второй план. Наоборот, она как раз умела держаться в тени, когда надевала какое-нибудь чудесное изделие. Если она и думала, что создана для этой работы, то как раз потому, что считала себя ничтожно малой величиной.

Единственным человеком, сыгравшим важную роль в ее жизни, кто восхищался ею, была бабушка. Мальва слишком любила Штокрозу, чтобы думать, будто та ошибалась на ее счет. Однако она не забывала и то, сколько людей, обоснованно или нет, считали ее глупой, а посему была начеку.

Ее одолевала куча поклонников. Она была недостаточно тщеславна, чтобы просто послать их всех подальше. У нее случилось несколько более или менее интересных романов, и она быстро пришла к выводу, что, если не влюбиться, такие связи становятся скучны. Мужчины, которых она бросала, говорили, что она холодна, как драгоценный камень.

«Из-за Тристана я никогда больше не влюблюсь, – думала она, не испытывая ни малейшего сожаления. Она считала чудом уже то, что ей удалось зарабатывать себе на жизнь. – Моя собственная мать считала, что я на это не способна».

Париж, который вечно точит зубы на знаменитостей, теперь стирал эти зубы о Мальву, так и не сумев укусить ее. Молодая женщина уклонялась от ударов, и никто не знал, на чем ее подловить. Она держалась невероятно спокойно. Казалось, она вообще не обращает внимания на колкости и никогда их не парирует. Истина заключалась в том, что ей с самого детства выпало столько оскорблений, что у нее вошло в привычку даже не замечать этого. А ровное настроение, которое она демонстрировала, сталкиваясь с несправедливыми обидами, было сродни повадкам истинной аристократки.

– У этой малышки потрясающий класс, – говорили степенные матроны, видевшие в ней идеальную невестку.

Мужчины были скорее заинтригованы, чем покорены. Такой красоте чего-то недоставало, но чего именно? Вопрос был слишком деликатен, чтобы они всерьез заинтересовались им.

Книги, которые вдруг привлекают нас без всякой видимой причины, иногда являются глашатаями судьбы – так Мальве в детском отделе какого-то книжного магазина попался «Рике с Хохолком» Перро, и она почувствовала, что ей необходимо это прочесть. Маленькая чудесная сказка ее бы очаровала, если бы она с такой полнотой не узнала в ней себя: «Та красавица – это я. Она не столько глупа, сколько лишена разума».

Примечание внизу страницы привлекло ее внимание: «В старинных фарсах „вложить разум“ или „научить уму“ означало приобщение к физической любви». Мальва перечитала сказку в свете новой информации. Получалось, что уродливый Рике пережил кучу галантных приключений, а вот красавица – ни одного. «Это правда, – подумала она. – Как давно в моей постели не было мужчины? Увы, моя ли вина, что все они меня утомляют? А может, будь во мне разум, я сумела бы найти удовольствие в их обществе? Но, – продолжила рассуждать она, – если для этого мне нужно встретить Рике с Хохолком, то, чтобы обрести разум, я должна буду заставить себя принять любовь чудовища».

Если бы она не превратила эту сказку в незаслуженно мазохистское чтение, она смогла бы оценить изысканное отсутствие в ней морали. Чувствуется, что Перро с нежностью относится и к красавице, и к Рике. Он хочет освободить обоих от абсурдного заклятия, дабы дать им не менее абсурдное счастье, которого те достойны, как все люди.

Как бы то ни было, под впечатлением от собственного толкования сказки, глубоко задетая Мальва стала с подозрением приглядываться к уродливым людям. У нее спирало дыхание, и она бросала на них презрительные взгляды. Нашлись низкие душонки, которые подметили эту ее особенность. Именно поэтому одному ведущему модного телевизионного шоу пришла в голову мысль пригласить в студию звезду ювелирного дома и столкнуть ее с молодым блестящим орнитологом отвратительной наружности. «Вот посмеемся», – заявил он своей команде. Чтобы напустить тумана, он пригласил также известного производителя шин и выдающуюся спортсменку.

Мальва, у которой не было телевизора, не знала ни одну из этих знаменитостей. Требюше настойчиво рекомендовал ей принять участие в передаче, собиравшей значительную аудиторию. Молодая женщина сочла это тем более допустимым, что как раз тогда ей в руки попалась книга Деодата «Неведомое царство». Ей показалось интересным его утверждение, что самые великие цивилизации отводили птицам огромное место, а наша отправляет их в вольеры. У египтян птицы были божествами, по образу которых создавались многие иероглифы. У греков и римлян наблюдение за их полетом являлось священным занятием и помогало предсказывать судьбу. В свой золотой век персы видели в «Беседе птиц»[33] самый возвышенный мистический источник. Бо`льшая часть геоглифов[34], этих загадочных произведений искусства американских индейцев, оценить которые можно только с высоты богов, представляет мифологических птиц. В двенадцатом веке Франциска Ассизского осенила гениальная мысль: воробей вдохновил его на создание монастырского устава. Все религии сходны с шаманизмом в том, что они воспринимают птицу как посредника между Небом и Землей, между Божеством и человеком. Тот факт, что на сегодняшний день к выживанию этого крылатого посредника относятся с таким пренебрежением, красноречиво свидетельствует о нашей собственной краткосрочности, на которую мы сами же себя и обрекли. И поскольку орнитология остается последним бастионом в мудром стремлении к вертикальности, не пора ли мобилизовать все силы, чтобы срочно поддержать ее, вместо того чтобы видеть в ней лишь милое времяпрепровождение горожанина с биноклем?

Молодая женщина закрыла книгу, задаваясь вопросом, почему в жизни не интересовалась орнитофауной. «А ведь я люблю птиц», – сказала она себе, тем самым отреагировав, как и 99,99 % всех людей. Крайне редко можно встретить человека, который ненавидел бы птиц. Но если исчезновение панд берет за душу любого, то судьба множества птиц оставляет совершенно равнодушным, поскольку их так трудно отличить одну от другой. Практически невозможно поймать взгляд птицы, а если все-таки удается, то в нем нельзя прочесть ничего, напоминающего наши чувства. В этом смысле птица является как бы небесной рыбой. Даже самые ярые защитники животных преспокойно едят треску на том основании, что ей сложно приписать собственные переживания. Антропоморфизм еще не избыл свои лучшие годы.

Будь Мальва более обыкновенной, она поискала бы Деодата Эйдера в «Гугле» и обнаружила бы его фотографии. «Встретимся на съемочной площадке, успеется», – подумала она.

Передачу, в которой она должна была участвовать, записывали в четверг после полудня. Приглашенные были вызваны к половине третьего дня. Обычно они освобождались где-то к девяти вечера. И все это ради ток-шоу, которое длилось максимум полтора часа. Каждую звезду препровождали в именную гримерку, где ее ожидали роскошный букет цветов, бутылка лучшего шампанского и блюдо с фруктами – как залог грядущего счастья. Знаменитость вздыхала с облегчением при виде столь теплого приема. Ее оставляли на час в одиночестве, затем посылали гримершу, которую она встречала с радостью Эдмона Дантеса, обнаружившего в застенке аббата Фариа. Увы, наведение красоты быстро заканчивалось. Очень скоро гость снова оказывался в одиночестве, тем более невыносимом, что считал, что его вот-вот вызовут. Так проходили часы, ни длительность, ни давящее воздействие которых приглашенный оценить не мог.

Наиболее распространенная практика, к которой прибегали заложники, состояла в том, что они выходили из своих гримерок якобы в поисках удобств и неизбежно натыкались на человека, стоящего на посту, заявлявшего с преувеличенной любезностью: «Туалетная комната у вас в гримерке».

На самом деле запись никогда не начиналась раньше половины шестого. Три часа пустого ожидания преследовали единственную цель: сделать гостя более уязвимым, увеличив тем самым вероятность того, что он сорвется перед камерой. Знаменитость, которая сходит с катушек во время якобы прямого эфира, – это же манна небесная для аудитории.

– Думаю, у этой Мальвы потрясающий потенциал истерички, – заявил ведущий. – Чтобы никто, кроме гримерши, не совался к ней.

Несмотря на большой опыт, это было самое долгое одиночество на памяти молодой женщины. Когда она поняла, что ее заточение неотвратимо, она прибегла к особой технике, которую выработала еще в раннем детстве и, о чудо, не утратила с возрастом: она стала смотреть.

Смысл заключался в том, чтобы выбрать любой предмет, лучше всего самый обычный, и вглядываться в него до тех пор, пока он не раскроет свою тайну. Для нее не существовало вещей незначительных, были только вещи, на которые никто не смотрел достаточно глубоко, чтобы они выявили свою странность.

Мальва пренебрегла букетом цветов и блюдом с фруктами – слишком просто – и выбрала коробку с бумажными платками, без рисунка, простую прямоугольную картонку, из которой торчал бумажный хвостик. Она устремила на нее глаза и сосредоточилась. Минут через десять магия начала действовать: коробка стала прозрачной и появилась фосфоресцирующая ткань платков, паутинное кружево, сравнимое с чудесными изделиями Брюгге и Кале. Что до краешка платка, который выглядывал из коробки, он был муаровой дымкой, чье легкое плиссе навевало сравнения с искусными творениями «Бернины»[35]. Умозрительно можно было увеличить платок до размеров рулона шелка и мысленно выкроить из него одноразовое платье, настолько же невесомое в носке, как сама нагота.

Прогноз ведущего не оправдался: тем, кто очень тяжело переносил изоляцию, оказался Деодат.

День плохо начался. Фанатичный книжный червь, он остался без новых поступлений. Отправившись в книжный, где обычно затоваривался, он пролистал первые страницы более дюжины томов, но ни один его не привлек. Продавец попытался дать совет, но не убедил. Этот всеядный читатель не смог ничего подобрать по вкусу: эссе, романы, сборники рассказов, великие классики, начинающие авторы – все падало у него из рук. Отчаявшись, он перешел в отдел «Орнитология» – лишь для того, чтобы удостовериться, что ни одна новинка от него не ускользнула.

Пришлось уйти несолоно хлебавши. Он ненавидел ощущать себя книжным изгоем, как если бы ни одна книга не оказала ему внимания: Деодат пребывал в твердом убеждении, что это произведение выбирает себе читателя, а не наоборот. «Изгой» этимологически означало «выжитый из рода», что всегда казалось ему довольно странным, но только не при данных обстоятельствах, когда он чувствовал себя сирым и покинутым.

Когда он понял, что гримерка оказалась тюрьмой и никаких посещений ждать не приходится, он проклял себя еще горше за то, что не прихватил с собой книгу. «Навсегда потерянные часы!» – ярился он. Мобильник сообщил ему об отсутствии сети; что до висящего на стене телефона, он был только внутренним. «Все предусмотрели».

Деодат глянул на бутылку «Дейц» в ведерке со льдом. Рядом издевательски красовался единственный бокал: «Кому захочется пить такое шампанское в одиночку?» Ради эксперимента он вышел – почти удивившись тому, что дверь не была надежно заперта снаружи, – и нос к носу столкнулся с парнем, который, очевидно, был его сторожем. Напрямую спросил, не желает ли тот выпить вместе с ним шампанского. Невозмутимый тюремщик ответил, что не имеет права.

Вне себя от злости, Деодат вернулся в камеру: «Орнитолог, посаженный в клетку, это ж надо было додуматься!» Когда его охватывало бешенство, он знал, что единственный способ успокоиться – это поглядеть на птиц. Но в гримерке не было окон. Он кинулся к надзирателю и заявил, что ему нужна гримерка с окном.

– Ни в одной гримерке нет окна, – ответил цербер и глазом не моргнув.

Деодат рухнул на диван. «Они хотят, чтобы я сорвался, и у них получается», – подумал он. В критических ситуациях он превращался в скворца и колотился лбом обо все четыре стены, как если бы рядом кто-то бил в тамтам. Предпочтя мятеж безумию, он выскочил из гримерки и пустился бежать по коридорам в поисках окна; эскорт несся по пятам, пытаясь призвать его к порядку. Наконец он нашел застекленный проем и погрузился в созерцание неба.

– Будьте добры вернуться к себе, месье.

– Отстаньте!

В конце концов он заметил стрижа, кружившего высоко в небе. Ни одно зрелище не могло бы дать такого ощущения свободы: глядя на стрижа, Деодат почувствовал себя птицей в полете. Он позволил себе витать столько времени, сколько потребовалось. Когда понял, что кризис миновал, он покинул тело стрижа и поплелся обратно в гримерку. Заметив, что страж следует за ним по пятам, он сделал рывок, оторвался от него и влетел в гримерку, в точности похожую на его собственную.

Вторжение неизвестного, хлопнувшего дверью у нее за спиной, вывело Мальву из созерцательной медитации. Если бы ее восприятие не было обострено упражнением, которому она предавалась более часа, она, конечно же, испытала бы отвращение при виде Деодата. Теперь же первое, что она почувствовала: это существо только что парило в небе.

– Не знала, что павлины могут летать, – сказала она.

Голос у нее был мелодичнее, чем у Навсикаи, когда та приветствовала Улисса на берегу.

Деодат, совершенно не понимавший, что происходит, перехватил мяч на лету.

– Павлины вообще странные птицы, – сказал он. – Возьмем хотя бы их манеру распускать хвост. Они так демонстрируют свою привлекательность и заявляют о воинственных намерениях. В этом-то как раз нет ничего странного. В человеческой породе тоже часто встречается, что те преимущества, которые служат соблазнению, одновременно служат и защите. Но даже в отсутствие самки, соперника или угрозы можно застать павлина, когда он веером распускает хвост без всяких внятных причин.

– Может, он просто получает удовольствие от собственной красоты?

– Когда ни одно зеркало не передает его отражения?

– Иногда как раз отсутствие любого отражения позволяет почувствовать себя красивой.

Деодат понял, что за ее словами стоит личный опыт.

– А как вы поняли, что я павлин?

– Когда вы вошли, я сначала увидела, что вы птица: вы только что парили в воздухе, хотя не могу сказать, с чего я так решила. Потом я заметила вашу склонность к чрезмерности. Не сердитесь, что я говорю без обиняков: вы как будто считаете делом чести распустить веером все уродство мира. Вы в это вкладываете столько же щегольства, сколько павлин, когда распускает свои перья. Вы не орнитолог?

Они представились друг другу. Раз препятствий более не существовало, они налили шампанского в единственный бокал и выпили, прикладываясь к нему по очереди. Это приворотное зелье подтвердило, что они безвозвратно влюблены.

– Должна предупредить вас, что у меня нет разума.

– Слова, которыми вы меня встретили, этому противоречат. Что до меня, то кажется излишним напоминать вам о моей плачевной внешности.

– У вас такой красивый голос. Для вас распускать хвост означает говорить.

– Вы читали «Рике с Хохолком»?

– Прошу вас, остановитесь. Я себя чувствую совсем голой.

– Это не единственная сказка Перро, которую вы мне напоминаете. Как там называется та, где юная девушка, дав напиться старухе-нищенке, обнаруживает, что каждое ее слово превращается в драгоценный камень?

Они обменивались любезностями, пока бутылка не опустела.

– Хотите, я схожу за другой бутылкой к себе в гримерку? – спросил Деодат.

– Который час? – Мальва ответила вопросом на вопрос, однако влюбленный мгновенно понял ее:

– Пять часов. Вы правы, они издеваются над нами. Идемте отсюда.

Они улизнули по-английски. Люди с телевидения пытались их удержать; они приводили самый страшный, на их взгляд, довод:

– Если вы уйдете, вас больше никогда не пригласят на эту передачу.

Мальва и Деодат расхохотались и со всех ног бросились к первому попавшемуся такси.

Они разрешили квадратуру круга: гипнотический экстаз первых шагов любви у них наложился на спокойную уверенность в том, что их связывает вечность. Эта любовь обошлась без клятв – словесных уз маловеров.

Разумеется, разразился скандал. В ярости от столь непростительного пренебрежения, ведущий «предал дело гласности», изложив свою версию событий: влюбившись с первого взгляда и потеряв всякое соображение, манекенщица и орнитолог продемонстрировали свою полную невоспитанность и удрали без всяких извинений и объяснений, настолько им не терпелось предаться страсти.

Передача наделала много шума. Вступила в дело желтая пресса, падкая до сенсаций. Влюбленные понятия об этом не имели. В день их встречи они попросили таксиста отвезти их на ближайший вокзал (им оказался вокзал Монпарнас), где прыгнули в первый же поезд, направлявшийся, как оказалось, в Нант. Мальва слышала, что в этом городе есть заброшенная готическая часовня, переделанная в роскошную гостиницу. Там они сняли номер с витражным окном и любили друг друга под перекрестьем стрельчатых арок. Мобильники они отключили на целую неделю. Каждый вечер они выходили прогуляться по городу и поужинать. Журналисты ежедневной газеты «Уэст-Франс» их засекли, но, тронутые тем, что парочка выбрала Нант для первых любовных радостей, сохранили секрет.

Через неделю они вместе включили мобильные телефоны: на обоих обрушился шквал ругани. Они тщательно сохранили наиболее оскорбительные послания от ведущего и дали их прослушать коллегам, которые тут же изменили свое отношение к делу. Пресс-секретарь ювелирного дома Требюше поняла, что с этой передачей работать им больше никогда не придется, и обнародовала запись со всеми грубостями ведущего: общественное мнение повернулось против него и поздравило влюбленных с их отступничеством.

Вернувшись в Париж, они купили большую квартиру на четвертом этаже старого дома на улице Турнель. Никто не мог понять их выбора: особняк был роскошным, но обветшалым и свет едва проникал на извилистую улочку. Но они оба влюбились в романтическое жилище, расположенное недалеко от площади Вогезов.

Даже папарацци были шокированы грязными выпадами ведущего телешоу. В итоге парочку оставили в покое. Когда молодые люди прогуливались вместе, они являли образ любви настолько убедительной, что вызывали уважение. Отныне их снимки можно было видеть не на первых полосах в желтой прессе, а на пятнадцатой странице журнала «30 миллионов друзей»[36] с глуповатыми, но трогательными подписями, вроде: «Орнитолог нашел птицу своей мечты».

Конечно, их пытались подловить. Во время одной из бесед Мальва напрямик призналась, что потребности семьи обеспечивает в основном она. Некоторых это покоробило.

– Манекенщица зарабатывает больше, чем орнитолог, – заметила молодая женщина, пожимая плечами.

Деодат снискал всеобщее понимание, заявив:

– Мне с моей внешностью сам бог велел стать жиголо.

Мальва, которая не замечала уродства молодого человека с тех пор, как полюбила его, не поняла, в чем заключался юмор высказывания.

У сказок в литературе своеобразный статус: они пользуются безмерным уважением. Двусмысленность сказки исходит из того факта, что под видом обращения к детям она адресована также, а может, даже прежде всего, взрослым. Когда Жан Кокто снимал «Красавицу и Чудовище», он понимал, что среди его зрителей будет больше взрослых, чем детей.

«Рике с Хохолком» относится к жанру сказки. Французские сказки в основном кончаются хорошо. Никого не смущает, что они подчиняются детскому правилу счастливого конца, что в подавляющем большинстве литературных школ, достойных этого имени, рассматривается как признак дурного вкуса.

Любовь в литературе – столбовая и донельзя заезженная дорога, можно сказать, ее «pons asinorum»[37]. Видимо, данный сюжет обладает неотразимой притягательностью. Мировых классиков, которые не посвятили ему ни строчки, можно пересчитать по пальцам одной руки.

Однако если и существует непреложный закон для шедевров любовной литературы, так это то, что они должны заканчиваться очень плохо. Иначе получится бульварное чтиво. Такое впечатление, что великий писатель в надежде на прощение за то, что не устоял и вступил на эту дорогу, прилаживает к ней трагический финал в качестве покаяния.

«Счастье в преступлении» Барбе д’Оревильи является грандиозным исключением. Расширим наш обзор, включив в него шедевры, где сюжет не исчерпывается любовью: «Война и мир», «Дамское счастье» остаются редкими литературными примерами, где любовная история заканчивается хорошо.

Хоть я и поглощаю книги в огромных количествах, само собой разумеется, мне было не одолеть все шедевры в мире, но в 2015 году я прошла через поучительный эксперимент: прочла от начала до конца «Человеческую комедию» Бальзака. Сто сорок семь произведений весьма различного объема и качества, конечно, но надеюсь, никто не станет спорить, что в целом речь идет о шедевре. Перед нами амбициозный литературный проект, который поставил себе целью описать весь мир без изъятья.

Из ста сорока семи книг в тридцати пяти любви отводится весьма незначительное место. Итак, остаются сто двенадцать, в которых любовь играет важную, а то и решающую роль в развитии повествования. Из этих ста двенадцати историй семь заканчиваются хорошо, а то и очень хорошо. Точности ради должна отметить, что три из этих ста двенадцати произведений не окончены: мы не можем строить догадки относительно их финала. Оговорим также, что, с моей точки зрения, «хорошо заканчиваться» означает прежде всего «не заканчиваться плохо». И маленький утешительный всплеск под занавес, как, например, любовный и деловой успех детей Цезаря Бирото, не представляется мне достаточным, чтобы счесть, что роман, названный его именем, получил счастливую развязку.

А любовь? В этом вопросе Бальзак демонстрирует то обезоруживающую наивность, то исключительную осведомленность. Так и хочется сказать, что его эрудиция основана на незаурядном любовном аппетите (наивность проистекает из аппетита, и обратное тоже верно) и впечатляющем личном опыте. Короче, искушенный обжора. Я склонна доверять свидетельству подобного человека.

Итак, шесть процентов бальзаковских любовных историй заканчиваются хорошо. Это не так много, но цифра отлична от нуля. Как если бы Бальзак хотел сказать, что в кровавой и исполненной опасностей войне, которая и есть любовь, иногда все же возможны триумфы. Урсула Мируэ[38], несмотря на тысячу козней, все же выходит замуж за виконта де Портандюэра; их брак очень удачен. Княгиня де Кадиньян[39], после многих лет беспутной жизни, возносится на вершину любовного счастья благодаря персонажу, с которым более всего отождествлял себя сам Бальзак.

Если бы Деодат и Мальва были героями Бальзака, они купили бы роскошный экипаж, на котором и разъезжали бы после полудня по Елисейским Полям под восхищенными взглядами сливок общества. По четвергам они принимали бы в своем особняке друзей из предместья Сен-Жермен, и все восхищались бы очаровательными туалетами хозяйки дома.

Поселившись в менее престижных условиях, Деодат и Мальва познали неспокойное дамоклово счастье, в осознании постоянной опасности, что лишь обостряло их иступленный восторг.

Их приглашали повсюду. Сами того не зная, они стали новой модной парой и страшно удивлялись великолепному приему, который им оказывали.

На самом деле, Деодат и Мальва, вовсе не чувствуя себя сообщниками, были едины в тревожной странности, с которой так часто смотрели друг на друга. Сколько раз, встречаясь, они думали: «Это он» или «Это она», с изумлением, близким к страху, – «Кто это необыкновенное существо, отныне являющееся центром моего мира?». И тогда Деодат приносил избраннице бокал шампанского, из которого они вместе завороженно пили.

В глубине души они благословляли любовные разочарования, которые им пришлось пережить: не будь тех горестей, они, возможно, предположили бы, что их исключительность – общий удел и что это нормально – каждый вечер и каждое утро открывать для себя столь необъятную радость.

Они рассказывали друг другу не все, и вовсе не из пустого кокетства, а сознавая, что в каждом из них есть частица невыразимого. Однако они никогда не прибегали к тем дразнящим умолчаниям («Не стану тебе все выкладывать, дорогой»), которые возбуждают простофиль в любви. Так, Деодат никогда не заговаривал о Саскии, а Мальва сохранила тайну драгоценностей бабушки.

Прошло время, так и не притупив накала их тревог. Они не поженились. Мальва никогда не говорила с ним утомленным голосом законной жены, а Деодат не позволял себе насмешливых высказываний супруга.

Едва не став горбуном, он сохранил чуть сутулые плечи; ей нравилась его осанка, будто ждущая ласки. А он кружил вокруг нее, чтобы полюбоваться со всех сторон, и цитировал Барбе д’Оревильи: «Профиль – это подводный камень красоты или же самое неоспоримое ее подтверждение».

Весной пара певчих славок свила гнездо на каштане прямо у их окна. Деодат не уведомил об этом событии свою организацию, он предпочел умолчать о чуде. На памяти орнитолога это был первый случай, когда столь редкую птицу можно было увидеть в Третьем округе Парижа.

Примечания

1

Прием в саду (англ.).

2

Имеется в виду миф об Атридах: Орест с помощью своей сестры Электры убил свою мать Клитемнестру в отмщение за убийство ею ее мужа и его отца Агамемнона. Ранее Агамемнон по указанию прорицателя Калхаса был готов принести в жертву богам еще одну свою дочь, Ифигению, но во время жертвоприношения богиня Артемида заменила девушку ланью. (Здесь и далее примеч. перев.)

3

Имеется в виду замок Равенстайн (бывшая собственность короля Леопольда II), в котором теперь разместился Королевский гольф-клуб Бельгии.

4

Речь идет о замке Пон д’Уа XVII в., принадлежавшем отцу писательницы барону Пьеру Нотомбу с 1937 по 1965 г.

5

Строка из стихотворения Артюра Рембо, перевод Н. Яковлевой.

6

Для этого (лат.).

7

«Я рождена любить, не ненавидеть» (Софокл. Антигона. Перевод С. Шервинского и Н. Познякова).

8

К праотцам (лат.).

9

Тем более (лат.).

10

«Ты не хочешь знать» (англ.).

11

Александр Виалатт (1901–1971) – французский писатель, критик и переводчик.

12

«Рике с Хохолком» (в других переводах – «Хохлик») – сказка из сборника Перро «Рассказы, или Сказки былых времен» об уродливом, но очень умном принце, которому фея в утешение дала способность наделять умом ту, кого он полюбит.

13

Роман французского писателя, поэта и драматурга Жана Кокто «Ужасные дети» (1929). В основе сюжета – история о живущих в сумеречном доме инфантильных подростках, брате и сестре.

14

Идиот – от греч. idiōtēs – «собственный, свой, частный». Глагольная форма этой основы означает «живу, пребываю отдельно, сам для себя». В Древней Греции «идиотэс» называли тех, кто уклонялся от участия в общественной жизни, не ходил на голосования, занимался только своими личными интересами.

15

Стадия зеркала – термин психоаналитической теории Жака Лакана. В своих ранних работах Лакан рассматривал стадию зеркала как этап развития ребенка в возрасте от 6 до 18 месяцев. Начиная с 1950-х гг. Лакан описывал стадию зеркала уже не как определенный момент в жизни ребенка, но как структуру субъективности или парадигму Воображаемого.

16

Способ существования (лат.).

17

Штокроза – растение семейства мальвовых.

18

Сарданапал – имя последнего ассирийского царя у многих древних авторов и античных историков. Сарданапал отличался склонностью к роскоши, его дворец поражал воображение.

19

Человек-слон (англ. The Elephant Man) – знаменитый британец Джозеф Меррик (1862–1890), страдавший редчайшей болезнью, вызвавшей чудовищные деформации тела.

20

Цитата из басни Лафонтена «Ворона и лисица» в переводе И. Крылова:

«Какие перышки! какой носок!

И, верно, ангельский быть должен голосок!»

21

Вольная трактовка строки из стихотворения Франсуа Вийона «Парижанки»: «Il n’est bon bec que de Paris», дословный перевод: «Только тот клюв хорош, который из Парижа», смысл – «парижанка любую заклюет» или «парижских дам язык длинней» (в переводе В. Дмитриева).

22

Во дворце Фонтенбло есть двор Прощания. В апреле 1814 г. Наполеон Бонапарт подписал в Фонтенбло свое отречение от престола и 20-го числа того же месяца в этом дворе прощался со своей старой гвардией, чтобы отправиться на остров Эльба.

23

«Souvent femme varie, bien fol est qui s’y fie» – эти слова приписывают Франциску I. Рассказывают, что он, разговаривая со своей сестрой Маргаритой Ангулемской, вырезал их алмазом на витраже замка Шамбор.

24

Намек на волшебную сказку «Красавица и чудовище» («La Belle et la Bête»), широко распространенную в европейском фольклоре. Послужила основой для многочисленных экранизаций. В искаженной надписи «La belle est bête» имеется игра слов: по-французски «чудовище» и «глупая» пишутся одинаково.

25

Пс. 126: 2.

26

Перевод В. Микушевича.

27

По произношению Лейде (Leïde) похоже на laide – «уродливая».

28

В нидерландском, как и во французском, языке Саския (Saskia) оканчивается на «а».

29

Ален Бугрен-Дюбур (Allain Bougrain Dubourg; р. 1948) – известный французский тележурналист, режиссер, продюсер, главная тема которого – изучение и защита животных. Президент Лиги защиты птиц с 1986 г.

30

Гор – египетское божество, изображалось в виде человека с головой сокола или просто сокола.

31

Наблюдение за птицами (англ.).

32

Пещера Ласкó или Ляскó (фр. Grotte de Lascaux) во Франции – комплекс подземных галерей, прославленных наскальными рисунками. Живописные и гравированные изображения, которые находятся там, появились примерно в XVIII–XV тысячелетиях до н. э. Иногда Ласко называют Сикстинской капеллой первобытной живописи.

33

«Беседа птиц» (Мантик-ат-тайр) – мистическая поэма персидского поэта Аттара (1148/51–1220).

34

Геоглиф – гигантская фигура или узор, нанесенный на земле. Некоторые из них так велики, что увидеть их целиком можно только с воздуха.

35

«Бернина» (BERNINA) – знаменитая марка швейных и вышивальных машин, созданная в 1893 г. швейцарцем Карлом Гегауфом.

36

Журнал благотворительной организации «30 миллионов друзей», целью которой является борьба против жестокого обращения с животными и воспитание молодого поколения, способного проявлять любовь и заботу о животных.

37

«Ослиный мост», «мост для ослов» (лат.). Средневековые школяры так называли теорему Пифагора, так как слабые ученики («ослы»), заучивавшие теоремы наизусть, не могли ее преодолеть. Современное значение – камень преткновения или средство, помогающее преодолеть трудность, понять что-либо труднодоступное.

38

Героиня романа Бальзака «Урсула Мируэ».

39

Героиня романа Бальзака «Тайны княгини де Кадиньян».

Content

Амели Нотомб
Преступление графа Невиля. Рике с Хохолком

Преступление графа Невиля

Рике с Хохолком

Примечания