Поймай падающую звезду

Антология современного сербского рассказа

Универсум сербской «малой прозы»

Антология современного сербского рассказа, открывающая книжную серию «Сербское Слово», представляет российскому читателю лучшие произведения этого жанра сербской литературы. Заглавием антологии послужило название одного из сборников рассказов знаменитого Драгослава Михаиловича.

Когда мы говорим о прозе, в сербском культурном сообществе, как и в других странах мира, предпочтение отдается роману. Несмотря на это, по единодушному мнению критики, рассказ безусловно является весьма значимой составляющей современной сербской литературы. Именно это призвана засвидетельствовать антология «Поймай падающую звезду», составителем которой стала публицист, эссеист и переводчик Любинка Милинчич, на протяжении десятилетий работающая на благо сербско-русских литературных связей.

В основе выбора произведений для антологии лежат целый ряд критериев: художественная ценность, формальная и содержательная изобретательность, тематическое и поэтическое разнообразие, авторское своеобразие. А также — не в последнюю очередь! — проступающее всюду искреннее уважение и внимание к традициям великой русской литературы. Ведь ее влияние на литературу сербскую, начиная с ранних этапов формирования последней и вплоть до сегодняшнего дня — уже в преобразованном виде и с иной интенсивностью — очевидно и огромно (о чем свидетельствуют многочисленные переводы русских классиков и современных писателей на сербский язык).

Наравне с другими задачами, цель антологии (как и открываемой ею серии) — помочь русским читателям составить собственное представление о том, что пишут сегодня сербские авторы, а также укрепить интерес русского культурного сообщества к сербской литературе, «проторить дорогу» новым переводам и новым изданиям книг сербских писателей.

Именно этому безусловно служат великолепные переводы избранных рассказов, сделанные лучшими современными переводчиками с сербского на русский — Ларисой Савельевой и Василием Соколовым.

Наряду с вышесказанным, значение настоящей антологии может оказаться еще более важным, если учесть общее, характерное для всех славянских литератур стремление писателей сделать свои произведения действенным, одновременно нравственным и эстетическим ответом современной эпохе с преобладающими в ней известными всем общественными настроениями. Литература в славянских культурах всегда была и продолжает оставаться явлением гораздо более высокого порядка, нежели нарциссоидное и солипсическое понимание искусства. Воплощая непримиримость в отношении к соглашательству и лукавству и стремление внести этическую коррекцию через эстетическую форму. Это отчетливо видно в антологии «Поймай падающую звезду». Содержательное и художественное разнообразие сербского рассказа конца XX и первых полутора десятилетий XXI веков отражает все существующие перспективы и всё разнообразие идеологий. Объективно, этот жанр вышел далеко за пределы любой литературно-критической спекуляции. Опираясь на богатую и ко многому обязывающую традицию, формировавшуюся в течение нескольких столетий, современные сербские авторы силой художественного воображения создают огромный «параллельный» мир, своеобразный прозаический универсум — несравнимо более уравновешенный и гармоничный, нежели мир исторической и политической повседневности.

Главная отличительная черта современного сербского рассказа в том, что в большинстве случаев этот жанр сумел избавиться от навязываемых ему прагматических и чисто функциональных требований времени, оставаясь таким, каким и должен быть по своей сути: искусством мечты и свидетельством понимания и широкого переосмысления жизни — что бы в данном случае ни означало само слово жизнь.

Сербские авторы, оптимально используя творческий потенциал своего языка и дух своей национальной и общеевропейской традиции и культуры — каждый в соответствии с собственной одаренностью, изобретательностью и силой воображения — сочиняли и сочиняют, писали и пишут рассказы, которые наверняка будут интересны читателям будущего.

Д-р Михайло Пантич,

профессор Белградского университета, писатель

Встреча весны

ПЕРЕВОДЫ Ларисы Савельевой

Йован Радулович

Михайло Пантич

Горан Петрович

Йован Радулович

Встреча весны

1

Через разбитое мячом стекло я осторожно просовываю голову в окно, кожей чувствую, как угрожающе, совсем рядом с моим лицом, торчат стеклянные ножи и штыки. Сейчас ни в школе, ни во дворе нет никого, кроме меня. Ногам и спине холодно, северный мартовский ветер проникает снизу в штанины и под свитер. Утром класс не проветривали, в нос бьет запах угля и пепла от вчерашней топки. На доске ясно видны следы мела — остатки арифметики и предложения «жеребец щиплет траву» — субъект и предикат.

Когда учитель вызвал Мичуку, чтобы он нашел в предложении субъект, Мичука без всякого стеснения заявил, что знает только про «пердикат». Мулица просто легла на парту от смеха, руками укрывая лицо, а учитель покраснел, за ухо выволок Мичуку к столу и сказал, что он и есть этот самый субъект — «жеребец». Мулица, заранее зная, что ее ждет, встала сама, в углу, из-под шкафа, вытащила коврик, подложила себе под колени — отбывать наказание.

На другой стене висит карта ФНРЮ — даже отсюда, да даже и с закрытыми глазами, я мог бы показать на ней столицы всех наших республик. Всякий раз, глядя на эту карту, я вспоминаю прошлогодние выборы. Пришел даже мой дед, нетвердой рукой он обвел карандашом то, что ему подсказали, я сложил его бюллетень и опустил в урну. Прохаживаясь среди других голосующих, пробираясь между партами, дед подошел к этой самой карте и, указывая палкой куда-то в район румынской границы, сказал:

— Арад! Большой город. Кони тащат трамваи. Одна потаскуха, наша, из Сербии, когда я прочел ей «Отче наш» по-нашему и сказал, кто мой святой, денег с меня не взяла, хотя я тогда был австрийским солдатом.

Зимой, каждый день учитель Иван посылает нескольких четвероклассников, что посильнее, в школьный сарай — там мы пилим дубовые поленья, топором колем, относим в квартиру к учителю, поддерживаем огонь в печке, наливаем водой большую алюминиевую кастрюлю. В этот раз мы переполошили всех учителевых кур, Мичука вытащил из гнезда только что снесенное, еще теплое яйцо, кокнул осторожно верхушку, снял ногтем осколки, выпил, пустую скорлупку бросил тут же, в печку. Вскоре заглянул учитель, осмотрел гнезда, пальцами подлезая под каждую курицу и спрашивая: «Что это с твоим яйцом сегодня, мадам Пеструшка?» Мы молча пилим дрова, не решаемся выдать Мичуку, знаем, что ему учитель Иван доверяет больше всех. Он такой пугливый, что часто оставляет Мичуку у себя ночевать.

Учитель держит нас в школе до кромешной тьмы, и кто знает, сколько бы еще держал, если бы за нами не приходили родители. В конце дня у нас обычно самый длинный урок — музыкальное воспитание. Мы поем про какого-то Янко, который столкнулся с турками, а они ему говорят, чтобы он убирался с дороги, бежал в горы, прыгал в воду или сдавался в плен. Янко ни на что из этого не соглашается, возражает, что он ни птица, ни жаба и ни баба, чтобы им уступать, и что он:

Герой, Королевич Марко,

Свистит моя сабля весь день, до мрака.

Эти последние слова мы повторяем несколько раз, и стараемся, чтобы получилось погромче.

Наконец-то мы наперегонки выбегаем из школы, с визгом и гиканьем проносимся через двор, разбегаемся по разным проулкам, спешим домой, в тепло — в классе остаются только Мичука и учитель Иван. Мичука мне потом рассказывал: учитель несет перед собой керосиновую лампу, а он проверяет, все ли двери и окна хорошо закрыты на ключ и засов. Потом они поднимаются в жилище учителя — на кухне тепло, плита раскалилась, учитель не жалеет дров, которые мы натаскали сегодня утром, в печи потрескивает и щелкает. В алюминиевой кастрюле кипит вода, пар, не имея выхода, оседает на стенах, они влажные. Учитель дважды поворачивает ключ в замке, кладет перед порогом топор, вытаскивает из-под кровати деревянное корыто, Мичука помогает ему снять с плиты кастрюлю с кипящей водой. Вода льется в корыто, комнату, как туманом, заволакивает паром. Учитель спрашивает Мичуку, всегда ли он моет ноги перед сном, Мичука отвечает, что всегда, учитель не верит ему, спрашивает, помнит ли он стишок про купанье и умыванье, Мичука начинает декламировать:

Кто лицо свое не моет?

Это ж ничего не стоит.

— Э-э, так-то! — весело говорит учитель, доливает в корыто холодной воды. Понемногу пар редеет, потом совсем исчезает. — А теперь, с Божьей помощью, снимай носки, — говорит учитель более строгим голосом.

Мичука медленно, нехотя, снимает самодельные «вездеходы» из резины, учитель стаскивает с него носки — пропотевшие, вонючие, липкие. Между пальцами у Мичуки грязь, ногти он стриг бог знает когда, под ними тоже черно.

— Фу! — как бы с отвращением говорит учитель, достает из ящика стола ножницы, внимательно и терпеливо стрижет ему ногти. Затем пробует воду пальцем, говорит:

— Ух, хороша водичка! Быстренько раздевайся.

Мичука стесняется, переступает босыми ногами по линолеуму, все, что делает учитель, неожиданно и странно. Если бы только он мог удрать, хоть и босым, разбить окно, прыгнуть вниз, пусть даже рискуя свернуть шею. Он начинает плакать, но это не помогает, учитель Иван снимает с него одежки одну за другой. Когда Мичука остается нагишом, учитель, чуть отстранившись от него, издает какое-то птичье восклицание, слегка хлопает его по попе, открывает шкаф, достает полотенце и мыло, Мичука дрожит и прикрывается спереди ладонями.

— В здоровом теле — здоровый дух! Теперь ты запомнишь, где в предложении субъект, — говорит учитель Иван, зачерпывает ладонями воду, окатывает Мичукину спину, намыливает, заставляет его окунуться, ласково приговаривает над ним, как будто это его сын, вытирает полотенцем и относит в кровать.

Ни одному Мичукиному слову я не могу поверить. Только диву даюсь, как ловко он плетет одну выдумку за другой. Но мне бы очень хотелось, чтобы как-нибудь вечером, после «музыкального воспитания», учитель позвал к себе в гости не Мичуку, а меня. Потом я бы мог, так же как и Мичука, не делать домашних заданий, а на «музыкальном воспитании» просто открывать и закрывать рот, вроде рыбы, выброшенной на берег.

Дверь класса дернулась, с другой стороны заскрежетал ключ, я одним движением, рывком, вытащил голову из окна, даже не думая, что могу порезаться, спрятался под стеной. Скрипнула дверь, но вместо учителя в классе показался Мичука, он достал из шкафа наше школьное знамя, которое зимой часто использовали и сваты на свадьбах.

— Я буду знаменосцем! — Мичукин голос разнесся по всей школе. — Никому его не дам, даже отцу!

Вчера учитель Иван, главный в нашей начальной школе, получил от районного начальства письмо — на сегодня назначен школьный праздник «Встреча весны» — значит будет прогулка. Пока он все это нам на уроке рассказывал, мы просто извертелись, скрипели партами, шаркали ногами, крутили в руках карандаши, краски, ластики. От радости готовы были тут же вскочить, высадить дверь и броситься встречать весну.

Учитель несколько раз повторил, что мы должны собраться перед школой в семь часов, а в половине восьмого отправимся «на природу», но первоклассники и второклассники как всегда явились гораздо раньше, как приходили и на уроки, и шумели больше обычного. Все они были с матерчатыми сумками через плечо, но сегодня там не было ни тетрадей, ни книг, ни коробок со счетными палочками. Все это осталось дома, на полке или в сундуке, а в сумки переселился черный хлеб, сыр и вареные яйца. Чтобы было чем подкрепиться на встрече весны.

Ученики строятся, первыми идем мы, четвероклассники. Вдруг неожиданно показалось солнце. Мичука впереди всех, знамя, до этого момента свернутое, расправилось, развивается по ветру — пасмурный день, густой, влажный воздух уже не кажутся нам такими мрачными и неприветливыми. Перед глазами красно-бело-синими цветами играет знамя, полощется на ветру, так же как и длинные юбки наших одноклассниц. Мичука часто, наклонившись под парту, заглядывает им под юбки, он говорит, что только одна Мулица носит шелковые трусы.

Учитель Иван закрывает дверь школы на ключ, сегодня мы туда не пойдем, у его ног мандолина и кожаная сумка, в ней, конечно, еда. Что там у него приготовлено для встречи весны, знает один Мичука.

2

Двадцать первое марта, начало «нашей школьной весны» совсем по-другому встречают в нашем доме.

Отец постоянно ругается, то и дело заглядывает в клеть, прикидывает, сколько сена и соломы осталось, хватит ли до появления первой зелени.

Дед скрипит зубами, натягивает поверх шерстяной душегрейки еще и тулуп, подсаживается к плите, засовывает грязные и мокрые ноги в духовку, проклинает всех чертей и самого дьявола.

— Что еще за школьная весна? Это самые гнилые дни. Кругом кашель, болезни, смерти, мрут ягнята, голодают овцы. Всё счастье, что весна уже не за горами! Только что-то не похоже.

— Сейчас нужно беречься, да сидеть поближе к печке, — говорит дед. — Зима мстит, хочет хоть напоследок взять то, что не успела.

Дождь никак не может решиться, только начнется и сразу затихает, как будто дразнит. Сплюнув тайком от матери в золу, дед добавляет: «Март еще хуже февраля. Никакая это не весна, пока не срежешь сочную ветку для дудки».

А я как бы ему назло напеваю:

Пока не услышит птичек наш дед,

Будет ходить — в тулуп свой одет!

В нашем доме никто не признает календарь и завтрашнюю дату — двадцать первое марта.

Где это видано, чтобы весну встречали без ласточек?

Начали появляться первые ягнята — овцы, тощие, голодные, с торчащими клоками шерсти, блеют на лугу, забираются в обглоданные еще осенью кусты. Когда овца с только что родившимся ягненком появляется возле кухни, дед уступает свое место у плиты мне — нужно согреть ягненка, обсушить его. Овца забывает о своем потомстве, занявшись в углу тощей охапкой сена, по всему дому полно овечьих «орешков». Мать хватает овцу, сцеживает в миску свернувшееся молоко, Мичука шепчет мне:

— Придуши ягненка. За шею. И скажешь, что сам сдох.

В этом году мы будем встречать весну вместе с ребятами из вачанской школы. Хотя Вачаны совсем недалеко от нашего села, они наши ближайшие соседи, но с ребятами оттуда мы встречались редко, дружить же — никогда не дружили. Так же как и наши отцы с их отцами. Иногда дома в их адрес отпускали резкие слова, например когда наш скот заберется на их землю или их коровы, овцы или ослы забредут в наши луга. Мы гоняли чужую скотину, травили друг друга собаками, забрасывали камнями. Мы сочинили про них издевательскую песенку:

Дерутся вачанцы

ногами, поганцы!

Друг друга избивают

и за уши таскают.

А они тоже в долгу не остались, поют про нас:

Милокусцы, хвостатые твари,

поскорей бы вы в ящик сыграли!

Пономарь Кузман подговаривал нас с Мичукой срезать с вачанских коров колокольчики, а Мичука еще к тому же очень ловко камнем сбивал им рога — из них Кузман в своем сарайчике делал костяные пластинки для игры на мандолине и расческе.

Мы подманивали молодым клевером их лошадей, отрезали им хвосты и гривы. Потом со злорадством наблюдали, как жеребята и мулы не знали куда деваться от мух и оводов, метались из стороны в сторону. И в Вачанах, и у нас прошел слух, что это дело рук какого-то ловкого мошенника. Гривы и хвосты Кузман продавал в Сплите, и нам с Мичукой перепадала кое-какая мелочь.

Мы двинулись вперед, навстречу весне, из загонов нас грустными глазами провожают овцы, стряхивают с шерсти дождевые капли, тоже радуются солнцу. Ветер налетает порывами, задирает у девчонок юбки. Видны голые коленки Мулицы, на них следы плетеного коврика. Не удивительно! Не проходит и дня, чтобы учитель Иван не наказал ее, вечно она стоит в углу, коленями на коврике, а все потому, что слишком много болтает, вертится, и кроме того учитель зол на ее мать, которая ему как-то сказала, что прекрасно понимает, зачем он оставляет Мичуку ночевать у себя.

С ребятами из Вачан мы должны встретиться около общинного виноградника — это как раз на полпути между нашими школами. Вокруг виноградника широкие луга, кучами навалены убранные с полей камни, сюда часто приезжают на маневры солдаты.

Мы спустились с дороги на тропинку, строй нарушился, наш небольшой отряд перемешался. Мичука протягивает мне знамя, костяшки его пальцев посинели от холода.

Перед нами раскинулась огромная котловина, ветер все сильнее, на склоне виден виноградник — старая лоза, срубленная, сложенная в кучи, лежит под кустами. Бегом спускаемся вниз. Что ж, я не слабее Мичуки, ветер и у меня не вырвет знамя из рук. Солнце скрылось; туча, черная и мрачная, надвигается на нас со стороны Динары. Все-таки мы прибыли на место сбора раньше вачанцев.

Мы забились в колючие кусты терновника, можжевельника и шиповника, прижались друг к другу, чтобы как-то согреться, а с вачанской стороны, на склоне холма показались ребята, они бегут, впереди парень со знаменем, Мичука пересчитывает их, говорит:

— Так и есть, их больше, чем нас… Но все равно с кем-нибудь из них я столкнусь.

Ветер забирается даже в штанины, задрал юбку на Мулице так, что видны ее шелковые трусы, туча не пускает на небо солнце, мерзнут уши, хорошо тому, кто взял с собой шапку! Мы все смотрим в ту сторону, откуда, подходят вачанские ребята, с ними двое взрослых. Один, в годах, усач, закутался в пальто, на голове маленькая шляпа, по одежде похож на наших отцов, когда они в базарный день отправляются в город, если кто не знает, никогда бы не сказал, что это школьный учитель, рядом с ним неуверенно ступает на высоких каблуках молоденькая учительница в брючках.

Учитель Иван, шепнув что-то Мичуке, направляется навстречу вачанским учителям. Мичука, откашливается, берет у меня знамя, набирает полную грудь воздуха и кричит навстречу ветру:

— Да здравствует братство и единство сербов и хорватов!

— Ура! — опережает нас учитель Иван, за ним повторяем и мы, но получается не так громко, слаженно и слитно, как в школе, наверное северный ветер относит звуки наших голосов в сторону.

С вачанской стороны кто-то кричит.

— Дорог мне брат, какой бы веры он ни был!

Детвора из обеих школ перемешалась, ветер бьет, кому в лицо, кому в спину — на середину выходит старый вачанский учитель, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, он держит речь:

— Дорогие дети, вот и пришла весна, снег растаял, зеленая травка появилась, набухают почки на деревьях. Пчелки в ульях пробуждаются из зимней спячки, подползают к своему окошку и смотрят, есть ли на полях еще снег и лед…

Та здоровая туча, которую ветер нес с Динары, уже накрыла виноградник, уронила на нас несколько крупных капель — хочет напугать, а старый учитель все мелет и мелет свое, про весну. Интересно, что бы сказал ему мой дед, если бы это услышал, какими бы ругательствами и проклятиями его наградил, как шуранул бы в сердцах кочергой о плиту?

— …Выберутся пчелки из ульев, расправят крылышки и полетят вперед. Сначала, спросят у яблоньки: «Есть ли у тебя мед для пчелок?» Яблоня ответит: «Нет еще, рано вы прилетели ко мне, мои цветы еще не распускались. Ступайте к черешне».

И тут начал учитель гонять бедных пчелок от одного дерева к другому, и нигде-то нет для них цветов. Голос его зазвучал громче, он обвел всех нас взглядом, в этот момент и ветер стих — улетел за горы, — и так закончил свой рассказ:

— Уже хотели они вернуться домой, как вдруг заметили под кустом маленький, голубенький цветочек. Это была фиалка, сладкая, пахучая, пчелки наелись и принесли в свой домик, в улей, первый мед.

Учитель раскланялся на все четыре стороны, засунул руку в карман, мы подумали, что он сейчас вытащит платок, и вдруг видим в его желтых от табака пальцах, как будто в сказке или в недавнем его рассказе, цветок — фиалку.

— Кто первым из учеников обеих школ найдет фиалку и принесет ее сюда, получит приз! — закричал учитель Иван.

3

Вот уж не думали мы, что сегодня здесь появятся грузовики с солдатами — они подъехали к нам со спины, по той дороге, по которой обычно едет общинный трактор, когда везет виноград или удобрения. Целых четыре грузовика, набитых солдатами, все в касках, трясутся в кузове.

Мичука дал одному из солдат кусок сыра, а тот ему свою винтовку. Теперь Мичука целится в вачанских ребят, щелкает затвором, приговаривает:

— Крк, фью! Один усташ готов! Крк, фью! Второй готов!

Я переворачиваю каждый листик под кустами, надеюсь, что мне повезет, что именно я найду фиалку и получу в награду что-нибудь вкусное из сумки учителя. И при этом подслушиваю разговор старого учителя с офицером. Похоже, нам придется отсюда убираться, потому что солдаты приехали на стрельбы, будут палить из винтовок и пулеметов.

— Да здравствует наша родная армия! — воскликнул вачанский учитель и щелкнул каблуками.

— Встреча весны продолжится на Крчиче, у Шпириной мельницы! — громко объявил учитель Иван.

На Шпириной мельнице никого не было, кроме ее хозяина Шпиро, молчаливого, перепачканного в муке. По просьбе учителя он открыл запруду, вода зашумела, жернова завертелись, сначала медленно, потом быстрее и быстрее. Учительница бросила в корзину горсть кукурузных зерен и получила пригоршню теплой желтой муки.

Мичука оставил знамя на мельнице, прислонив его к мешку с мукой, сейчас он занят тем, что сталкивает вачанских первоклашек в Крчич, в холодную воду. Он ловко сбивает их с ног, они падают в мелкую воду у берега, намокает их одежда и обувь, из сумок вываливается еда, они плачут, зовут учителей. Но на помощь надеяться не приходится, сейчас все учителя на мельнице, заняты едой и питьем, к тому же, никто не умеет так быстро и без дыма развести огонь в очаге, как Шпиро. Вачанские малыши выжимают носки, мокрыми натягивают их на ноги или же прячут в сумки, остаются в своей обувке босыми.

Со стороны виноградника слышна стрельба, ее звук через холмы доносит ветер, когда ветра нет, ее заглушает шум воды в Крчиче. Ученики обеих школ вытаскивают свои припасы, разбились на группы, соревнуются, кто быстрее все съест, вода уносит пустые бумажные кульки, шелуху от лука, яичную скорлупу.

Мичука подмигивает мне, я иду следом за ним, за мельницу, по бетонным ступеням, над самой водой, мы раздвигаем ветки, продираемся через кусты, выглядываем из-за камня — вачанский парнишка, похоже, это их знаменосец, уединился здесь, роется в своей сумке, волосы у него черные, торчат на затылке.

— Прямо как бездомный пес, — шепчу я Мичуке.

Мичука осторожно, словно не желая мешать, подбирается по камням к нему, прыгает на него со спины, валит на землю и кричит прямо в ухо: «Кукареку!» Чернявый катится вниз по склону, Мичука настигает его возле самой воды, опять забирается ему на спину.

Я приношу вражескую сумку, в ней, конечно же, все то же самое, что и в наших, но все же, кто его знает? Мичука подносит к шее Чернявого большой старый нож, тупой, перепачканный землей, он его стянул у бабки, жены старого Мркана, с этим ножом она в последние дни поста ходила на луг собирать в траве щавель и листья дикого салата.

— Я из тебя все кишки выпущу, если не дашь нам копченого мяса! — грозит Мичука.

— У меня нету! — сквозь слезы отвечает вачанский мальчишка.

— Открывай! — командует мне Мичука.

Я залезаю в сумку Чернявого, вытаскиваю еду, мяса действительно нет. Беру яйца и сыр, хлеб бросаю в воду, пусть лучше он реке достанется, чем его съест этот гад.

— Давай, раздевайся! Быстрее! — приказывает Мичука Чернявому и сам одной рукой сдергивает с его плеч помочи, тот снимает штаны, колено в крови, ободрал, пока катился вниз с обрыва. Заставляем его снять и трусы, Мичука хотел их искромсать ножом, но он совсем тупой. Я забрасываю одежду Чернявого за камни, мы грозим, что прирежем его как усташа, если он не сядет в воду, на дно мелкого Крчича.

Чернявый плачет, боится холодной воды, но все же медленно опускается, коснувшись ледяной воды вскакивает, кожа его вся в мурашках. Мичука дергает его за волосы и толкает.

Чернявый плюхается в воду, он уже не пытается встать и защищаться, только плачет. Прозрачная и быстрая вода Крчича, успокаивается в маленьком озерце, образованном его ногами.

Мичука протягивает мне нож, двумя руками тянет Чернявого за волосы, заставляет встать, тот, замерзший и дрожащий, смотрит на камни, туда, где валяется его одежда, не знает, что сделать, чтобы мы сжалились, мечтает скорее одеться и бежать домой. Учителей или других ребят поблизости нет, его плач не слышен из-за шума ветра и бурлящей воды, да и стрельба возле виноградника довольно сильная.

— Мы тебя отпустим, только повтори, что я скажу. Согласен? — спрашивает Мичука.

Чернявый кивает головой и первый раз вытирает слезы.

Мичука, немного подумав, говорит:

— Плевать я хотел на вачанского святого Анту.

Чернявый всхлипывает, но довольно внятно повторяет. Мичука продолжает:

— Смерть усташам!

Чернявый повторяет и это.

— А теперь повтори: чтоб мои родители сдохли.

Чернявый не хочет повторять, опять начинает плакать.

— Ну, тогда скажи: чтоб провалилась к чертовой матери вся моя родня, и живые, и мертвые.

Чернявый плачет все громче, повторять не хочет.

Длинные пулеметные очереди отдаются в Динарских горах и глохнут среди сосен, появляется солнце, а только что было так мрачно и холодно, что мне не верилось, что оно когда-нибудь выглянет. Отражаясь в воде Крчича, силуэт Чернявого дрожит, вытягивается, расползается, заплаканное лицо кажется гадким и злым. Мне становится страшно, я думаю, что в любой момент в Чернявом могут очнуться воля и сила — тут он нам и задаст, ведь он сильнее нас обоих, вместе взятых. Мичука тыкает его ножом в плотное бедро и говорит: — Повтори! — Чернявый наклоняется, по белой коже течет кровь, но быстро свертывается, должно быть, от холода. Не говоря Мичуке ни слова, я лезу за камни, бросаю Чернявому одежду, прислушиваюсь, вроде как кто-то идет, и бегу в сторону мельницы с криком:

— Тикай, учителя идут!

Михайло Пантич

Аля и один из тех дней

Эта моя сестра просто что-то удивительное. Совершенно особенное. Никогда не знаешь, что у нее на уме. Я не знал этого и тогда, когда рос рядом с ней, много лет назад, и не уверен, что знаю теперь, когда мы видимся редко. Но думаю я о ней постоянно. Ну, сами знаете, какой бывает любовь между братом и сестрой и все, что ей сопутствует: ссоры, милые мелкие пакости, недоразумения, каждодневный обмен колкостями и постоянные придирки, но при всем этом никакой ненависти, напротив, какая-то необъяснимая верность, сопровождающаяся довольно сильной взаимной ревностью. Несколько месяцев назад она переехала в другой город, на юг страны, в многоязыкую среду, нашла там себе нового мужа, он старше ее лет на пятнадцать, приличный человек, вдовец, пенсионер, в прошлом трудился в какой-то небольшой мастерской. Я, когда узнал про него, подумал, вот, наконец-то Аля, так ласково зовут ее родственники, получит то, чего всегда хотела.

Прежде, чем рассказывать дальше про мою вечную неуверенность в ней, нужно кое-что объяснить. Аля любила выходить замуж. В ее случае это можно было приравнять к сильной простуде. Выйдет из дома и простудится, либо влюбится. Я выхожу замуж, говорит. И выходит, а что вы думали. В первый раз мы с мамой обрадовались. Мама — преподавательница истории, науки очень поучительной. Первый муж мамы, Алин отец, умер, когда той было три года. Потом прошло много времени, Аля превратилась в девушку, самую красивую в нашем квартале и на всех ближайших улицах, которые входили в границы моего детского мира.

И тут в нашем доме появился новый мужчина, мой будущий отец, а потом родился я. Этот мужчина, мой так называемый отец, покинул нас, когда мне было полтора года. Я не помню его даже туманно, не знаю, жив ли он, существует ли. Мама и Аля о нем никогда ничего не рассказывали, скорее всего, чтобы защитить меня от боли и унижения. Но, судя по всему, и я готов поклясться в этом на уголовном кодексе, дело было в том, что этот придурок раскатал губу на мою молоденькую и хорошенькую сестру, у него потекли слюни, как и у всех мужиков, и между ним и мамой тут же все было кончено. Мы остались втроем, в небольшой квартирке в Новом Белграде, на верхнем этаже Китайской стены, так местные жители прозвали наш дом. Я рос рядом с моей златовласой сестрой, разница в возрасте была у нас четырнадцать лет, это такой срок, за который мир успевает дважды измениться, и с усталой и очень грустной мамой, за спиной которой была смерть Алиного отца, мужчины, которого она действительно любила, и неудача с донором спермы, благодаря чему родился я.

И так до тех пор, пока Аля не вышла замуж в первый раз.

Отлично, подумал я тогда, теперь у меня будет своя комната, маме тоже полегчало, потому что они с Алей с трудом находили общий язык. Сейчас я думаю, виной всему была нетерпимость между красавицей, чья красота увядает, и другой, только-только расцветающей, пусть даже речь шла о матери и дочери, впрочем, может быть именно в этом и было дело. Как бы то ни было, я делил комнату с Алей, моей родной сестрой, и первым обнаженным женским телом, которое я увидел в своей жизни и осознал, причем осознал в полном смысле, до конца, завороженный им, не в силах освободиться от мыслей о нем, отстраниться от его головокружительной притягательности, было ее тело. И какое тело! Здесь кончаются все слова этого мира, они бессильны выразить его красоту. Пока я был малышом, Аля, и сама зачарованная собственными изменениями, и сама влюбленная в свои бедра, живот и грудь, совершенно естественно не замечала моего присутствия. Она раздевалась и одевалась у меня на глазах всегда, когда хотела, часами разглядывала себя в зеркале, а когда, предполагаю, в первый раз распознала в моем до той поры детском любопытстве искру мужской похотливости, начала меня провоцировать, соблазнять. Между нами в этом смысле никогда не было никаких соприкосновений, но это ничего не значило. Она стала героиней моих самых ранних мальчишеских фантазий, чаще во сне, чем наяву, я же, и это тоже мое предположение, служил ей легко доступным и безопасным учебным пособием для отработки способов заигрывания, тех самых, что предваряют опасные связи.

Нас с мамой она покинула в первый раз, когда ей было двадцать четыре года, вышла замуж, как я уже сказал, и отправилась в свадебное путешествие. Но только мы начали привыкать к тишине в доме, ведь телефон теперь не звонил пятьдесят раз на дню, как Аля вернулась, прямо из этого самого путешествия, в нашу с ней общую комнату, которую я уже было начал переустраивать на свой вкус. У десятилетних мальчишек всегда серьезные жизненные планы, а я, хорошо это помню, был в том возрасте очень серьезным и ответственным, с развитым воображением и сексуальными фантазиями: скрещенные ноги учительницы географии произвели на меня исключительно сильное впечатление.

Потом Аля, ее полное имя было Владана, вышла замуж второй раз. Едва начав говорить, в полтора года, она не умела произнести свое имя и сама себя называла Алей, так это и осталось на всю жизнь, прижилось. Мы с мамой обрадовались, конечно же. Мама, вспомнив отчасти и собственную судьбу, сказала, ну что ж, не страшно, бывает, и добавила, тут уже не имея в виду себя, что, может, на этот раз Але повезет. И в каком-то смысле оказалась права. Поначалу было похоже, что все в порядке, некоторое время она даже реже давала о себе знать, наслаждаясь всеми преимуществами жизни в браке. Я сказал себе, хорошо, прекратились метания и поиски, теперь она успокоится.

И, как всегда, ошибся.

Аля прожила во втором браке несколько лет, время, за которое моя комната приобрела совершенно другой вид, а я стал хорошо развитым, скажу даже видным, старшеклассником из Нового Белграда, к которому заходили послушать пластинки одноклассницы, а однажды, в предновогодней эйфории, когда люди неосторожно отдаются всевозможным страстям, некая Ясенка, теряя самообладание, прокричала с кровати, где когда-то спала моя обожаемая сводная сестра:

— Ох, боже мой, что ты со мной делаешь, не надо, прекрати, не делай этого.

И в самый разгар приготовлений к встрече с Дедом Морозом Аля снова вернулась. Она вошла в дом без звонка, без стука, ведь это был ее дом, поставила на пол в крохотной прихожей две большие сумки, которые на мгновение показались похожими на двух слонов в переполненном троллейбусе номер пятнадцать, тогда по Новому Белграду еще колесили троллейбусы, и сказала, не задумываясь, без каких-либо комментариев и подробных объяснений:

— Вот, я приехала.

Мы с мамой переглянулись. Аля попросила меня, довольно растерянного, помочь ей отнести сумки в нашу комнату. Именно так она и сказала, «в нашу комнату», и следующие два года, в течение которых я никак не мог решить, куда поступать, а мама постоянно болела, мне пришлось делить ее с молодой, по-прежнему красивой, очень аккуратной женщиной, моей сводной сестрой Алей, преподавательницей сольфеджио в музыкальной школе. Я всегда завидовал, что слух у нее лучше, чем у меня. Когда кто-нибудь ударял по клавише рояля, Аля сразу говорила: «Это соль». Или: «Это си-бемоль».

А мне на ухо слон наступил, один из тех, из троллейбуса, но я очень люблю музыку, и как любой бесталанный поклонник этого вида искусства не могу продемонстрировать ничего другого, кроме немого восхищения по отношению к тому, кто в состоянии верно пропеть детскую песенку.

Прошли и эти два года, и наконец я, все это время выбиравший между правом и теорией музыки, ведь всем бесталанным неизбежно достается лишь теория, определился и выбрал программу занятий более эротичную, связанную с преступлением и наказанием. Сегодня я, поклонник «The Ramons» и «Sex pistols», в черном костюме и при галстуке, с дипломатом в руке, тружусь в процветающей адвокатской конторе. Услышав, что Аля в третий раз выходит замуж, я только пожал плечами, что ж, рано или поздно это должно было снова произойти, особых эмоций новость у меня не вызвала, а мама, уже серьезно больная и измученная операциями, только сочувственно прошептала:

— Главное, чтобы она была счастлива, что поделаешь, ошибиться может каждый. Вот так и у меня получилось с твоим отцом, но ничего страшного, зато у меня есть ты. В любом зле всегда кроется и что-то полезное или красивое, вот, например, чем была бы Европа без наполеоновских войн. Да и не так уж это много — три раза, ее проблема в том, что она слишком красива и не умеет любить никого, кроме самой себя, но уж в третий-то раз, пожалуй, все будет в порядке. Всем известно, Бог любит троицу.

Да мы уже и привыкли, да, сначала радовались, потом ворчали, слегка, потом вместе с Алей страдали, тоже слегка, потом нам стало смешно, а под конец мы просто привыкли. Я уже говорил, Аля была волшебницей. Все ее замужества проходили как по маслу. Она никогда долго не раздумывала. Влюблялась, охватит ли ее «любовный трепет» или кто-то обратит внимание на ее красоту, как тут остаться равнодушной, такое приятно слышать даже тогда, когда это неправда. Но если говорить о ней, то это была правда в кубе. И тут она решалась. А стоило ей решиться, не успеешь глазом моргнуть — уже замужем.

Потом пришла зима, одна из самых страшных, какие я помню, деревья в новобелградских парках трещали от холода. Мама умерла. Две недели ее тело держали в холодильнике, в морге, на Новобежанийском кладбище земля смерзлась так, что могилы не копали. По прошествии этих пятнадцати коматозных дней, когда я ходил, как лунатик, холода наконец ослабли и дирекция кладбища сообщила, что восстановлен обычный порядок работы. Помню толпы на дорожках, очередь перед кладбищенской часовней, в те дни много непогребенных ждали своего часа. На маминых похоронах была Аля, ее третий муж, несколько знакомых с мамой старушек из нашего подъезда и я. Шел ледяной дождь, на земле он тут же превращался в тонкую ледяную корку. Когда могильщики, все как один с лицами красными от мороза и влитого в себя алкоголя, закончили свое дело, мы с Алей и ее мужем пошли на парковку. Они подвезли меня до дома по закованным в лед улицам, не захотев немного посидеть со мной в нашей квартире, хотя так полагается. В другой раз, сказали они, смотри какая погода, а нам до дома ехать несколько часов.

И вот так, когда все закончилось, я остался один. Я сидел в нашей с Алей комнате, траурно одетый, в полной темноте, и смотрел в окно, вниз, на широкий опустевший проспект, похожий на заледеневшую реку. Дождь тем временем превратился в густой липкий снег, который валил так, как будто начинался ледниковый период. И я думал, что он покроет все, и мою боль тоже.

Когда умирает кто-то близкий, время останавливается, стремится вернуться назад, и картины прошлого заполоняют сознание. Прошлое ужасно, оно постоянно возвращается в виде боли, оно ужасно настолько, что почти парализует ужас настоящего. Не могу сказать, что хуже — прошлое, это гнездо с клубком всех страданий, которые не может излечить никакое время, даже если живешь, как черепаха, медленно и долго, или настоящее, в котором снова проживаешь все полученные травмы, проживаешь их в худшем из всех возможных мест — в голове, в мыслях, к тому же постоянно пополняя их всё новыми. И я больше ничего не жду, потому что любое ожидание заканчивается новой болью. А в особенности я ничего больше не жду от людей. Я вовсе никакой не мизантроп, а уж тем более не женоненавистник, в моей жизни было вполне достаточно и мужчин, и женщин, которых я любил и которые любили меня. Вот, Аля по-прежнему меня любит, я в этом уверен, так же как и я люблю ее, и все-таки, я не могу сказать, что знаю, что такое любовь. Что, в общем-то, не так уж и важно, важно, что я ее чувствую. И чувствовал, действительно чувствовал.

Но все это так мало по сравнению с усилиями, которых требует само существование и которые почти непереносимы. Объясню, почему.

Аля вернулась на излете зимы, не прошло и месяца после маминых похорон. На этот раз она поселилась в маминой комнате. Когда она пришла, меня дома не было, я застал ее уже в квартире, у нее был свой ключ. За тот неполный месяц, прошедший с нашей последней встречи, она заметно изменилась, стала какой-то тихой и замедленной, собственно, ничего странного, она уже начала входить в средние, зрелые годы, хотя, несмотря на это, сохраняла привлекательность. Она по-прежнему относилась к числу тех женщин, на которых задерживается взгляд. Через два дня после ее третьего возвращения я в первый раз открыто признался себе в том, что меня очень тянет к собственной сестре, точнее говоря, я осознал существование этого давно зародившегося, разросшегося и постоянно подавляемого желания, которое никогда не воплотится в реальность. Я знал, что это грех, и даже одно только это желание делало для меня невыносимым все, что я делаю и о чем думаю.

Человека можно выдрессировать лучше любой обезьяны, лошади, собаки или дельфина, обучить всему, кроме одного — контролировать собственные мысли и подавлять собственные желания, особенно те, которые ужасают его самого. Например, мечтать о том, как в качестве достойного сына своего извращенного так называемого отца проникаешь в собственную податливую златовласую сестру, которая старше тебя всего на каких-то четырнадцать лет, которых вполне достаточно, чтобы добраться пешком до края света и вернуться оттуда с пустыми руками и тьмой самых невероятных историй в голове, например о том, что фараоны женились на собственных сестрах, чтобы сохранить чистоту крови династии. Это влечет за собой тьму вопросов, от которых цепенеет сознание, а ощущение невыносимости становится хроническим состоянием существования. Да, существуют разные тягостные вопросы, так же как существуют и вопросы лишние и плохие, а еще и глупые, и на глупые вопросы невозможно дать умные ответы, ха, это была весьма ясная констатация.

Существуют и такие вопросы, которые сильнее нас, перед ними мы молчим. Некоторые вопросы трудны и с упорством требуют от нас отвечать на них снова и снова. И вот так, когда я осознал, что мое влечение к родной сестре, той самой, которую я мальчишкой видел стоящей обнаженной перед зеркалом, — это грех, перед которым не могли устоять даже фараоны, передо мной возник вопрос Бога. Это один из наиболее трудных вопросов, особенно если вы не приучены верить. Я верить не приучен. Бога, как мне помнится, в нашей квартире упоминала только Ясенка, тогда, давно, в предновогодней эйфории. Бог, должно быть, обитает в людях, а собственно, где же еще, просто я пока недостаточно мудр, чтобы увидеть Его и подойти к Нему.

До Бога нужно дорасти. Всю жизнь я пытаюсь до Него дорасти, заслужить Его, но так и не знаю, правильное ли это направление. Может быть вместо того, чтобы стремиться к Нему, мне следовало бы стараться стать меньше и склониться как можно ниже, вот в чем вся сложность моего вопроса: как стать достойным Бога? Я не знаю даже того, откроется ли мне когда-нибудь ответ на него во всей своей полноте и силе, но я, действительно, работаю над этим, делаю все, что могу, стараюсь, мечтаю о таком дне. И мне не мешает, что это никому не заметно, даже Але, самому близкому мне существу. Я усмирил свою гордыню и больше не удивляюсь ничему. И так все люди без исключения болезненно заняты собой. Я думаю об этом тогда, когда, обычно поздним вечером, после того как набережная пустеет, шагаю вдоль Дуная, а Дунай — это безусловно одно из возможных проявлений Бога. И любовь — тоже проявление Бога. Вот, все-таки, если хорошенько вспомнить, я своей любовью смог ободрить несколько человек, напомнить им, что жить стоит даже вопреки невыносимости каждого дня под облаками. И это не так уж мало. Это, в сущности, самое главное, что может быть.

Опять замужество, сказал я самому себе, и отъезд в городок на юге страны, где люди на одном языке говорят, а на другом — видят сны.

А потом я, по приглашению Али, ранней весной, это были последние дни марта, приехал в это небольшое местечко, где она жила теперь со своим новым, четвертым, мужем, слесарем-сантехником. У них был дом на самом берегу красивейшей, прозрачной горной реки, которая журчала в моем сне и ночью, и я с первого взгляда увидел, что они прекрасная пара. Аля быстро нашла себе работу, учительницы музыки в средней школе, а он, звали его Мирослав, но все его ласково называли Медо, постоянно ходил по вызовам; когда в небольшом городке есть только один мастер, со временем он становится специалистом «широкого профиля». Не было ничего такого, что мой новый зять не смог бы починить, и люди, что поделаешь, такова наша природа, иногда этим злоупотребляли, но ничего страшного, Мирослав был добряком. Все ему было просто: и заменить сгоревший электросчетчик, и установить новые отливы для дождевой воды на крыше соседского дома, а уж о всяких мелочах не стоит и упоминать, такого каждый день набиралось о-го-го сколько. Стоит где-то чему-то сломаться, тут же бегут к Медо.

Только по субботам он не работал, но не потому, что был адвентистом или кем-нибудь в таком роде, а потому, что страстно увлекался рыбалкой и считался таким специалистом по ловле форели и хариуса, которому во всей округе не было равных. Он знал каждый омут и каждую стремнину на десяток километров от города и вверх и вниз по течению и по субботам, хоть на дворе холод, хоть сорокаградусная жара, облачался в рыболовный костюм и отправлялся на реку пешком, если намеревался рыбачить где-то поблизости, или на машине, если хотел забраться подальше, в направлении гор и ущелий. Да, и еще, и это тоже важно сказать, он обожал классическую музыку, что почти немыслимо для человека, который учился ровно столько, сколько нужно, чтобы приобрести самую немудреную профессию, и думаю, эта его бесхитростность и страсть к музыке и привлекли Алю. Познакомились они совершенно случайно, когда Аля вместе с коллегами из своей новобелградской школы возила детей то ли на хоровой смотр, то ли на экскурсию, сейчас уж не помню, и по дороге к какому-то историческому памятнику, тоже не помню, какому, монастырю или пещере, остановились в этом самом его городке. С этого все и началось, один телефонный звонок, потом другой, а для Али, об этом я уже говорил, и из-за этого я сам себе кажусь скучным, замужество вообще не было какой-то проблемой, скорее это напоминало перелистывание, постоянную смену телевизионных каналов, три секунды на этом, пять секунд на том… Да-а-а, опять решила в корне изменить свою жизнь.

И изменила. Кто стучится, тому откроют, кто ищет, тот найдет. Аля наконец-то нашла. Дом у реки, приятную работу, мужчину, который говорит только тогда, когда ему есть, что сказать, и при этом знает наизусть всего Равеля. Невероятно, но факт, как в развлекательном приложении к газете «Политика», вот, случается и такое, иногда бывает и так.

Они пригласили меня погостить, и я, надо же, принял приглашение.

Встретили они меня как самого близкого родственника, а я действительно таким и был. Выделили мне комнату наверху, под самой крышей, с балконом, смотревшим на эту божественную речную стремнину, ничего от меня не требовали, только то и дело что-то предлагали, не хочешь ли того да не хочешь ли этого. А мне и на самом деле ничего не было нужно, только немного отдохнуть и отоспаться вдали от городского шума и ежедневного, скучного, рутинного правового состязания с маньяками, педофилами и убийцами. Разумеется, я не взял с собой свою коллекцию дисков с ранним панком и «ZZ top», но чем-то всегда приходится жертвовать, такова жизнь, она постоянно требует от нас усмирения инстинктов, привычек, желаний, что в данном случае даже не казалось мне особенно трудным, потому что мое пребывание здесь не должно было продлиться больше пяти-шести дней, именно таковы были мои намерения, я считал это приличным и ни для кого не обременительным.

В течение дня мои хозяева занимались своими делами, я гулял или читал, а по вечерам мы собирались вместе за легким ужином, выпивали немного красного вина или чая, слушали классическую музыку и разговаривали. Мирослав несколько лет назад немного раньше положенного возраста вышел на пенсию, ему надоело работать в фирме, да к тому же он не знал, как ему, работая, одновременно справляться с множеством частных вызовов и заказов. Ха, он рассказал мне об этом симпатичную историю, сейчас вам ее перескажу. Решив выйти на пенсию, он отправился сообщить об этом директору фирмы. Да что же ты вдруг, Медо, на пенсию, уговаривал его директор, да ты сейчас в самом лучшем возрасте, да такого мастера мы на всем свете днем с огнем не сыщем. Какая пенсия, ты нам нужен, и сам знаешь, как народ говорит, лучше на войну, чем на пенсию. С войны хоть кто-то да возвращается, с пенсии пока еще не вернулся никто. И не вернется, пока солнце светит да дождь идет.

Тем не менее, Мирослав распрекрасно отправился на пенсию, через некоторое время женился на Але, и они стали образцовой семейной парой. Удивительные они, такие пары, никогда не поймешь, кто для кого создан, пока это само не проявится, но так уж жизнь распорядилась.

В пятницу вечером Мирослав мне сказал:

— Я подобрал тебе снаряжение, завтра пойдем ловить рыбу.

— С удовольствием, но я смогу только смотреть, я никогда не ловил рыбу.

— Не беспокойся, все когда-то бывает в первый раз. Я тебе покажу, как это делается, если понравится, получишь удовольствие, не понравится, ничего страшного, ты же не год потратишь, всего один день. Аля даст нам с собой бутерброды и термос с чаем, прихватим и фляжку, чтоб согреться, если замерзнем. Сдается мне, завтра будет хороший день для рыбалки, форель уже давно отнерестилась, теперь она голодная, хватает все, что попадется, и ловится отлично. Конечно, уровень воды высоковат, но я знаю места, где можно ловить с берега или на мелководье.

Договорились.

Он разбудил меня перед рассветом. Тихо постучал в дверь моей комнаты, я к тому времени уже сам начал просыпаться, у меня легкий сон, особенно, если нужно куда-то рано ехать, мне и будильник ни к чему.

В гараже мы натянули на себя тяжелые, непромокаемые рыболовные костюмы, все снасти, аккуратно упакованные, уже лежали в багажнике. Аля, полусонная, завернувшись в одеяло, вышла поцеловать нас на прощанье.

— Ну, езжайте, — сказала она, — отдохните хорошенько.

Удачи нам она не пожелала. Но даже я, полный дилетант, знал, что рыбакам никогда не следует желать удачи. Такое говорят горнякам, а не бездельникам, собирающимся целый день провести у воды.

Выехав, мы направились в сторону ущелья, только-только начинало светать. Ехали мы с полчаса, потом остановились возле дороги на небольшой посыпанной галькой парковке у самого леса, а потом еще минут десять по извилистой крутой тропинке спускались к реке, которая бешено скакала по камням. Мы прошли вниз по течению еще метров двести, течение здесь было более спокойным, но с несколькими быстринами, берега — в зарослях ивняка и бузины с набухшими почками.

— Это мое любимое место, — сказал Мирослав и зашел в воду почти по пояс. — Сначала просто смотри, что и как я делаю, а потом потихоньку и сам начинай, увидишь, это нетрудно. Забрасываешь и следишь за поплавком, а когда рыба потянет, просто легонько дергаешь на себя, вот и все. Вот так, смотри, — он ловко закинул удочку.

Потом проделал это еще несколько раз, и был такой момент, когда я увидел, как поплавок вдруг замер, а потом довольно быстро двинулся вверх по течению. Мирослав потянул удочку к себе, ее верхушка согнулась и спустя пару минут в садке затрепыхалась его первая рыба, красивая пятнистая речная форель с желтоватым брюшком и темно-коричневой спинкой. Бог был явно в ударе, когда создавал это живое существо, форель рода Salmo.

Он вышел на берег, снял рыбу с крючка и вернул ее в реку.

— Я выпускаю обратно все, что поймаю, мне важна не рыба, а рыбная ловля, — объяснил он.

Я-то до этого момента был уверен, что рыбаки ездят на рыбалку только затем, чтобы вернуться с полным садком.

— Ну вот, видел? Теперь попробуй. Спустись метров на пятьдесят вниз по течению, там примерно такая же глубина как и здесь, и забрасывай. Нужно терпение. Удача новичков любит, а кроме того, я тебе уже говорил, сейчас как раз такое время года, когда поймать рыбу легче, чем летом: от жары уровень воды падает и еды у нее вдоволь. Бери вторую удочку, она легкая, удобно будет замахиваться, тебе почти не придется делать усилие.

Чего я только за свою жизнь ни передумал, и продолжаю делать это до сих пор, но мне и в голову не могло бы прийти, что я когда-нибудь буду стоять на берегу горной реки, сопротивляясь ее течению, и забрасывать в воду леску с крючком на конце. У человека существует миллион способов прожить один день своей жизни, это был мой миллионный способ. Но все равно я вошел в реку на четыре-пять метров от берега, и когда вода дошла мне до середины бедер, отмотал леску и забросил ее так же, как это делал Мирослав. Сначала дело шло плохо, но с каждой новой попыткой получалось все ловчее, и вдруг приманка, которую Мирослав называл «нимфа», прицепленная к концу лески, улетела довольно далеко от меня и шлепнулась в воду. Поплавок передвигался по поверхности воды очень быстро, а когда течение увлекло его куда-то совсем вправо, я его вытащил и снова забросил. И посмотрел на Мирослава. Он, в нескольких десятках метров от меня, снимал с крючка еще одну только что пойманную рыбу.

— Забрасывай, забрасывай! — крикнул он мне. — Рыба так и снует, наверняка что-нибудь поймаешь.

И я продолжил забрасывать. В какой-то момент, когда мои движения стали почти механическими — забросить, дать течению натянуть леску, вытащить, снова забросить, — я вдруг обнаружил, что человек, стоящий над водой, начинает думать иначе, чем в любом другом месте и ситуации, ну, например, чем сидя у себя в комнате. Рядом с текущей водой мысль сначала тоже растекается, а потом вдруг разом сгущается, ты осознаешь самого себя полностью, до мельчайшей частички своей души, слышишь собственное сердце. Хм, подумал я, тут, должно быть, есть какая-то магия, над водой жизнь словно замирает, и ты вдруг видишь ее всю, целиком, во всех подробностях. А ведь живешь годы и годы, чего только ни перевидишь и ни передумаешь, наглядишься на чужие смерти и все чаще начинаешь думать о собственной, столько всего с тобой наслучается, что перестаешь управлять своими воспоминаниями, они посещают тебя по собственному желанию, когда захотят, и исчезают потом куда-то, куда им самим вздумается, и ты понимаешь, что в конце концов тебе и сказать нечего. Мудрость остается на дне реки, как золото на дне сита у золотоискателя над ручьем…

А потом, стоя над водой, ты переживаешь откровение, и тогда до тебя доходит — каждый день, который тебе дан, нужно прожить как можно полнее, каждый день нужно отдавать себя чему-то или кому-то. И не надо из-за этого чувствовать угрызения совести, каждый день нужно чем-то наслаждаться, одним или другим, нужно кого-то любить. Не позволяй боли переходить в привычку, потому что самая мучительная боль — именно та, которая стала привычной. Об этом говорит Уистен Хью Оден, и он прав, потому что боль, к которой притерпелся, ты носишь в себе так же, как изнасилованная женщина носит зачатого при насилии ребенка. И что дальше — и с ним никак, и без него никак. Боль, которую причиняют нам другие, нужно принять и вскрыть усилием мысли и воли, а потом отвергнуть или приручить, и заслужить тот миг озарения, который в конечном счете все же наступит и который стоит того, чтобы ради него жить. В сущности, подумал я именно тогда, самое лучшее — когда время протекает от одного такого мига до другого, так же как протекает оно у Мирослава, от субботы до субботы, от озарения до озарения. И тогда ты сможешь сказать себе, что ты искуплен.

Я себя не обманываю, я знаю, что в жизни нет слишком большого смысла, а еще меньше в ней от Божественной сущности. Самая малость радости, самая малость несбывшихся желаний, немного любви, страсти и ревности, как у Али, и слишком много невыносимого. Все остальное — лишь миражи, маски, которые мы носим так долго, что со временем они срастаются с нашими лицами. Человек — как пустой глиняный горшок, который откликается эхом, вечно нам нужен кто-то другой, какой-то так называемый отец, какая-то златовласая единоутробная сестра, чтобы определить для себя, констатировать, кто мы и что мы, вечно нам нужны объятия, которых мы ждем и никак не можем дождаться. Но даже когда, в конце концов, дожидаемся, они длятся недолго, протекают быстро, хм, а вот и сравнение, быстро, как вода этой горной реки.

Вот за этими раздумьями меня и настиг электрический разряд, из тех, что посылает высшая сила. Верхушка моей удочки резко нагнулась к воде, я дернул, видимо, сильнее, чем следовало, но оттого, что был полностью захвачен происходящим, я не думал, что делаю. Тем не менее, рыба оказалась на крючке и через секунду вылетела вверх из воды на целый метр, за этот миг я даже успел рассмотреть ее серебряное тело. Она рванулась вниз по течению, и мне оставалось только крепко держать удочку, потому что она, используя силу воды, тянула все сильнее и сильнее.

— Главное, держи внатяжку, не ослабляй, она никуда не денется. Сидит крепко и скоро устанет. Иду к тебе, — кричал бегущий по берегу Мирослав, а я не чувствовал ничего, кроме биения в горле собственного сердца.

Не знаю, сколько все это длилось. В общем, вскоре я начал потихоньку подтягивать рыбу к себе. Она сопротивлялась, я чуть отпускал леску, но тут же снова тянул, был момент, при ее последнем сильном рывке, когда я подумал, что она все-таки сорвется, но она удержалась, и я подтянул ее прямо себе под ноги. Мирослав подставил садок. В нем забилась дивной красоты розоватая форель.

— Это калифа, — сказал Медо. — Калифорнийская форель, такую большую я давно не видел.

Он аккуратно снял рыбу с крючка, подхватил под жабры и протянул мне.

— Я же говорил, новичкам везет. Поцелуй ее и отпусти. Она это заслужила.

Я так и сделал.

— Отлично, дружище, — обнял он меня. — Молодец, и похоже, у тебя есть талант. Как-нибудь мы с тобой это повторим, даю слово. А теперь пойдем, выпьем по стакану глинтвейна и обедать, Аля теперь готовит, как повар высшего разряда.

В машине мы ехали молча, у меня в голове вертелись разные мысли.

— Вот, видишь, я оказался прав, — проговорил вдруг Мирослав.

— Ты про что?

— Да про то, что лучше пойти на пенсию, чем на войну. На войне рыбу не половишь.

Я рассмеялся. Мне нравился Мирослав, Аля наконец нашла кого-то, кто ей подходит. По крайней мере я на это надеюсь. Мне бы очень хотелось, чтобы так оно и было, и говорю я это отчасти из эгоистических соображений. Я открыл для себя новую страсть и понял, что день, проведенный у воды, стоит столько же, что и пять дней обычной жизни.

В тот же вечер я уехал, на автобусе.

— Приезжай к нам опять, как только сможешь. Здесь просто прекрасно, правда? — сказала Аля. — Я устала от бесконечных скитаний. Любовь не ищут, ее ждут. И если ждать достаточно долго, она приходит.

— Давай руку, дружище, — сказал Мирослав и другой рукой похлопал меня по плечу. — В следующий раз отвезу тебя на новое место, не хуже этого.

Они проводили меня до остановки, автобус уже рокотал включенным мотором. Я поднялся в салон, сел на свое место, они продолжали стоять, ожидая, когда шофер приведет автобус в движение. Когда мы тронулись, я помахал им, они махали в ответ до тех пор, пока нам было друг друга видно. Хорошо иметь кого-то, кого любишь, еще лучше кого-то, кто любит тебя, тогда у боли гораздо меньше шансов перехватить инициативу.

Сейчас я сижу в своей пустой новобелградской квартире, слушаю «The Clash» и вспоминаю тот божественный день, один из тех дней. Может, я хочу слишком многого, когда думаю, что таким должен быть каждый день. Но разве это важно, если это просто-напросто невозможно, и лишь изредка, благодаря случайности, выдается действительно наполненный день…

И поэтому он намного дороже.

Ночь. Аля, должно быть, сидит возле окна, слушает шум воды и читает какую-нибудь нотную запись, любимую партитуру, переполненная любовью ко мне, к Мирославу, ко всему свету. Потом встает, снимает с постели покрывало, готовится лечь спать. Быстро переодевается, в полумраке комнаты белеет ее нежная кожа. Гасит ночник над изголовьем и прижимается к мужу. Постепенно засыпает, и по мере того, как ее охватывает сон, наполненный тишиной, все более и более глубокий, ее мысль, что наконец-то она счастлива, отделяется от нее и улетает куда-то, одна, сама, в какие-то никому не доступные пределы. Да, все самые лучшие мысли, родившись однажды, продолжают существовать где-то вне нас, и совершенно отделившись от этого мира, на что им нужно известное время, сколько — не знаю, поднимаются к облакам и соединяются с вечностью.

Я думаю об Але. И о Мирославе.

Но мне что-то грустно, почему не знаю, так просто. Мысль о смерти тяжела и над водой.

Как сказал Джон Уэйн в одном старом ковбойском фильме: «Пусть закончится и это, и я отправлюсь на Страшный суд счастливым».

Горан Петрович

Природоведение и обществоведение

Мы ехали в Матарушка-Баню смотреть на голую женщину. И это было совсем не так просто, как можно подумать, прочитав первую фразу. Нам не хватало того, чего и по сей день не хватает большинству людей — времени и денег. Несмотря на то, что мы были детьми (каждому из нас совсем недавно перевалило за десять). Вечно одно и то же, повсюду в мире одна и та же проблема — недостаток времени и денег.

Что касается времени, не то, чтобы его у нас не было, но мы должны были его «украсть». Поездка до Матарушка-Бани в пыльном пригородном автобусе занимает около получаса. Дальше, прикинули мы, нет никакого смысла смотреть на голую женщину, если в запасе не будет хотя бы одного часа. И наконец еще полчаса потребуется на возвращение. Если сложить все вместе, то каждый из нас должен был покинуть зону родительского контроля на целых два часа. Тогда это было немало. Места нашего передвижения были известны: школа — городской парк — центральная площадь — дворы — проходы между гаражами… Никаких шансов, что родители так долго не будут интересоваться, где мы. Такое тогда было время. Поэтому мы разработали сложный план. Говорю со стыдом: каждый из нас обманул своих домашних, сказав, что якобы идет к товарищу, а тот к другому товарищу, а тут еще и третий товарищ… Наши вымышленные траектории пересекались столько раз, что если бы нас вдруг кто-то спросил, как мы собираемся провести те субботние послеполуденные часы, наши версии разошлись бы во многих пунктах.

Что касается денег, не то, чтобы их у нас не было, каждому дома что-то выдавали, в зависимости от возможностей. Но было хорошо известно, на что эти деньги тратятся. Крендель, бублик, йогурт, шоколадка «Мир животных», картинки с футболистами, детское приложение к газете «Политика»… Два билета на пригородный автобус стоили недорого, но все равно нужно было сэкономить, откладывая из обычных карманных сумм десятку за десяткой, да так, чтобы не заметили родители. Такое тогда было время. Любовь детей не покупали с помощью денег. К тому же, в доме всегда кому-то что-то было нужно. За покупками отправлялись не потому, что не знали, чем бы заняться.

Несмотря на близость, Матарушка-Баня была для нас, мальчишек, местом культовым. (Девочки предпочитали более удаленную от нас и более известную Врнячка-Баню, видимо из-за обязательного фотографирования «У Крчмаревича», где в их распоряжении были обе, самые важные, разновидности костюмов: принцесса в кринолине и сербский национальный). Повторю, Матарушка-Баня была культовым местом для мальчиков. Дело в том, что некоторые из нас слышали, что туда приезжают женщины, которые никак не могут забеременеть, и там, после того как они некоторое время попьют минеральную воду и попринимают ванны, с ними происходит что-то, в результате чего живот у них вырастает «до подбородка». Кроме того, некоторые слышали от старших, что в Матарушка-Бане, за висячим мостом, есть одно кафе, куда приезжают нелегально играть в карты богатые люди из самого Белграда — в покер или в «очко» на большие суммы денег. Значит весь белградский бомонд считал Матарушка-Баню особым местом, достойным гораздо более продолжительного пути, чем наша поездка на местном транспорте. Были там и другие привлекательные вещи: таинственные виллы, носившие поэтические имена супруг и дочерей довоенных хозяев, вкуснейшие чевапчичи в ресторане отеля «Жича», пирожные с кремом в молочном ресторане над рекой, тоже очень хорошие, были торговцы крем-содой, медом и сладостями, тир с пневматическими винтовками, двухсотлетние старухи, которые выносили на дорожки парка для продажи вязаные крючком скатерти… Но нас интересовала исключительно и только она — молодая голая женщина.

Курортный парк казался нам очень большим. Позже выяснилось — это не вполне так. Впрочем, это совсем не важно. Мы ехали туда не гулять или бегать по парку, а сидеть на скамейке в самом его центре, там, где был круглый бассейн-фонтан, из трубки которого разбрызгивалась вода, а в облаке из мелких капелек стояла бронзовая фигура обнаженной женщины, нет, скорее девушки, которую все называли «Купальщица». И не то, чтобы мы ее раньше не видели, в Матарушка-Бане мы все бывали не раз, но всегда с родителями, с надоедливыми младшими братьями и невыносимыми старшими сестрами. И никогда не было возможности просто сидеть на «главной» скамейке сколько захочется и разглядывать «Купальщицу» как следует, рассматривать сначала с головы до пят, а потом с пят до головы. Именно поэтому мы и договорились, разработали сложный план, накопили денег, каждый по пять десяток, наврали родителям и в заранее выбранный субботний день ввязались в беспрецедентную авантюру — отправились в Матарушка-Баню. Не позвав одного из наших товарищей, который всем, что с ним происходило, делился со своей сестрой-близняшкой, а та немедленно доводила это до сведения их отца и матери. Нам было жалко, но поступить иначе было просто невозможно. Мы совещались и советовались, устраивали тайные голосования, но все кончалось одной и той же констатацией: он слишком болтлив. Ненадежен. Мы не могли идти на риск быть разоблаченными.

Хотя, стоило нам сделать первые шаги, как все чуть не погибло. При посадке в пригородный автобус, кондуктор — усатый дядька, развалившийся на своем отгороженном от пассажиров месте, такой важный, будто он контролирует вход в самолет, да, именно такой — спросил что-то вроде: «Куда это вы собрались, пионеры?» Такое тогда было время… Дети не могли просто так, одни, болтаться, где им вздумается. К счастью, кто-то из нас нашелся, протянул деньги на билеты и очень убедительно ответил, что мы с учительницей, показав при этом на какую-то пассажирку, которая вошла перед нами и теперь уже была в передней части автобуса. Так что мы выкрутились.

На голую женщину, то есть на скульптуру обнаженной девушки в фонтане-бассейне мы смотрели неполный час. Один из нас перепугался, увидев в парке соседа по дому, гимназиста — вдруг тот сегодня же вечером расскажет его родителям, где встретил их сына, и принялся умолять нас вернуться как можно скорее. Хотя отчасти его успокоило, что сосед, проходя мимо нашей скамейки, помахал нам, подмигнул и вытянул указательный палец в сторону «Купальщицы». Теперь-то мне все ясно. Сосед не вечно был гимназистом, когда-то он был просто мальчиком. Похоже, и он по тем же причинам, что мы, в свое время ездил в Матарушка-Баню. И все прочитал на наших лицах, как в открытой книге. Мальчики, которых не «отклеить» от скамейки напротив прекрасной статуи. Да, вот тут следует добавить самое главное: «Купальщица» была красавицей! Скульптор отлил фигуру в натуральную величину, сохранив классическую красоту молодой женщины, не делая лишних акцентов ни на одной из особенностей ее тела и ничего при этом не скрывая, включая грудь, соски, верхнюю и нижнюю часть живота, бедра…

Казалось, «Купальщица» только что вынырнула из зеленоватой воды бассейна-фонтана, поднялась на «морскую» скалу из дробленого камня, не стыдясь своей наготы, а вместе с тем и стыдясь, потому что голова ее была слегка склонена, а взгляд обращен к воде, в которой она отражается и в которой вся ее красота удваивается. И все описанное — прямо напротив нас, то толкающих друг друга локтями, то не моргая уставившихся на скульптуру.

На обратном пути возникли проблемы. Чтобы все было ясно — я перепугался, я не принадлежал к тем героям, которые, струсив, потом хорохорятся, пересказывая произошедшие события. Это был тот же самый пыльный пригородный автобус, и значит, все мы должны были пройти мимо того же усатого дядьки, кондуктора. Когда мы начали проходить, он спохватился и спросил что-то вроде: а где же, пионеры, та ваша учительница? А когда один из моих товарищей показал на какую-то женщину впереди, кондуктор нагнулся, заглянул ему прямо в лицо и рявкнул что-то вроде: какая такая учительница, сопляк! И дальше добавил что-то вроде: вот сейчас скажу водителю подогнать автобус прямо к отделению милиции, ты что, дураком меня считаешь, сегодня же суббота, школы закрыты! К счастью, мой товарищ сохранил присутствие духа, холодный как бутылка крем-соды, вынутая из ящика с колотым льдом, он даже с некоторой обидой ответил, что речь идет об особом, дополнительном занятии по природоведению и обществоведению… Организованном в курортном парке для лучших учеников… Что это за вопрос: почему? Да потому что в парке растут разнообразные растения и деревья, и мы на живых примерах можем подготовиться к районной олимпиаде. Кондуктор почесал затылок, провел ладонью по усам, шмыгнул носом и махнул рукой, давая понять, что мы можем подняться в автобус. Тем дело и кончилось.

В Матарушка-Баню я потом ездил бессчетное число раз. Однажды, не помню в каком году, даже провел там целых пять недель, из-за позвоночника, серьезно деформированного вследствие того, что я слишком много сижу за письменным столом. Таинственные виллы, построенные во времена до той войны, были забиты беженцами этой войны, недавней. Казалось, даже парк населен подавленными людьми, стоявшими вдоль дорожек и предлагавшими «лишнюю» гуманитарную помощь: консервы, упаковки риса или макарон, зубную пасту неведомого названия и происхождения, все то, что им присылали в слишком больших количествах и что они теперь надеялись продать хоть за бесценок, чтобы купить то, что им на самом деле нужно… Осень давно вошла в свои права, бассейн-фонтан стоял без воды. Трубка не работала. Опавшие листья наслаивались и гнили вокруг скалы из дробленого камня, посреди опустевшего окружающего ее моря… «Купальщица», однако, осталась такой же. Такой же, какой изваял ее, теперь я знаю, Драган Панич, талантливый скульптор, учившийся во Франции, в знаменитой Школе изящных искусств. «Купальщица» была слегка зеленоватой, может быть от патины, которая образовалась в складках бронзового тела. И в этом было единственное отличие… Уверен, скульптору Паничу и не снилось, каким важным окажется это его творение. Возможно, не столько для художественного воспитания, сколько для познания таких предметов, как природоведение и обществоведение.

Love Me Tender

ПЕРЕВОДЫ Василия Соколова

Драгослав Михаилович

Светлана Велмар-Янкович

Вида Огненович

Радован Бели-Маркович

Милица Мичич-Димовска

Давид Албахари

Радослав Братич

Милован Марчетич

Васа Павкович

Любица Арсич

Горяна Чирянич

Елена Ленгольд

Драгослав Михаилович

Бесплодная осень

1

В тот год дождливое лето в горах обмануло грибы.

С самого начала июля на Мален навалились холодные, жестокие грозы, сменяющиеся плескучими ливнями и тихой моросью. А между налетами дождей, которые как бы отправлялись передохнуть, на холмы и долины его отрога, называвшегося Дивчибар, опускался холодный туман, прятавшийся в оврагах и обволакивающий ветки сосен и буков, превращаясь в некое подобие сыворотки. Шумело и плескало сверху, чавкало снизу, и мир, казалось, отсырел навсегда. Из труб цедился тонкий прогорклый дым, который ложился на буйную малахитовую траву.

Грибы на Дивчибаре появились в середине лета, раньше срока. Ночью начали кое-где топорщиться белые и коричневатые шляпки, а неожиданно одинокие подберезовики, пропитанные влагой, в попытках согреться прижимались к мокрым стволам. На полянах забелели нечастые вчерашние майские рядовки и луговики. Сосновый бор стыдливо покраснел от розовоногих сыроежек, которые я предпочитал не трогать, вдоль дорог и тропинок желтели ранние маслята, прозванные крестьянами навозниками, от которых руки целыми днями пахнут чем-то полузабытым. Недоверчиво выглянули первые вишневые фески подосиновиков, а на дальних крутых берегах ручья вполне мог улыбнуться тебе коренастый, сверху коричневый, снизу чуть зеленоватый боровик, которого в горах зовут медвежонком.

Так прошло дней десять, почти до самого конца июля. И тогда, не дожидаясь, пока ненасытные грибники запасутся добром, с появлением жаркого солнца как ножом отрезало, все вдруг исчезло. На леса и склоны равномерно и тревожно опустилось бесплодие, и в лесу ничто съедобное не радовало глаз. Оставалось только в недоумении задаваться вопросом: где та красота, которую ты только что наблюдал?

В августе погода была переменчивой, но лесных даров это не прибавило, а теплый сентябрь и начало октября ознаменовали приход бабьего лета с желтизной берез и багровой листвой буков. Это радовало безумных полуголых туристов, которые с палками в руках уже три или четыре месяца шастали по горе, да еще пастухов, пока не собиравшихся спускаться со стадами в села, радостно всем объявляя, что «внизу в этот год, слава те, Господи, кукуруза вымахала в три метра, а на каждом стебле по три початка».

Но грибники впали в отчаянье. В самом конце сверкающего сентября грибной сезон дал о себе знать, возобновился, но так вяло и нерешительно, что никто не мог точно сказать, начался ли он или же, напротив, заканчивается.

До полудня, сидя у окна за пишущей машинкой, я наблюдал вдалеке растерянных грибников, шастающих по лесу, и по тому, как они легко помахивали корзинами и мешками, я с некоторым злорадством отмечал про себя их неудачу.

Сидя за столом, я вслушивался, как стонет гора от грибниковых рыданий.

2

Именно из-за грибов у меня с соседом и приятелем Ацой возникли некоторые трения.

Он, как и большинство местного люда, ранним утром отправлялся по грибы, и хотя улов его тоже был скудным, все же кое-что ему удавалось развесить на просушку около дома. Блуждая по далеким ручьям и расселинам, что-то он там все-таки находил. Я же мог выходить из дома только после полудня, и, естественно, мне уже ничего не доставалось. Потому что, пока я собирался, все уже было собрано другими.

Но у моего приятеля была еще одна нехорошая привычка. Время от времени он появлялся под моим окном, держа над своей полотняной шляпой еще одну шляпку — большую рядовку или толстый боровик. И отвратительно при этом ухмылялся.

— Где нашел? — спрашивал я его, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри у меня все кипело.

— Да тут, — небрежно отвечал он, — в твоем имении.

Так я с гордостью называл несколько своих соток вокруг дома.

— У ручья. Ты ведь ничего не замечаешь.

В один прекрасный день я не выдержал и заявил:

— Ты меня не уважаешь! Только неблагодарные подмастерья не почитают своих наставников!

Потому что когда-то я и в самом деле, на свою беду, учил его, лично посвящая в грибные секреты. Разъяснял, какие из десятка собранных им видов годятся, а какие нет. Именно поэтому в последние годы, особенно с тех пор, как он разведал мои тайные места, я все чаще стал корить его. А почему бы и нет, если уж дело дошло до того, что стоило мне чуть задержаться и не приметить гриб, как он тут же срывал его прямо перед моим носом!

— Только плохие подмастерья, — цинично изрекал он, — не обгоняют своих состарившихся наставников!

Ладно. Пусть его. Он помоложе меня, года на три. Мне шестьдесят шесть, ему шестьдесят три или четыре. Бог с ним.

Вскоре, оказавшись на рынке без него, я заключил там доверительный договор. Ничего особенного, с обычными крестьянами. Договор как договор.

И вот в одно прекрасное утро Аца, как обычно, заходит ко мне, чтобы выпить по чашке кофе. И выкурить по сигарете — пребывая в периоде воздержания, я изредка позволял себе нарушить его.

Вдруг — с удивлением замечает он — я по уши загружен работой. На обеденном столе у меня расстелены газеты, и я на них — чищу. В двух-трех пластиковых мисках и в большой рыночной корзине рядом со мной сложены крупные боровики и симпатичные румяные подосиновики.

Аце, похоже, кофе не в то горло попал. Закуривает сигарету и садится напротив меня.

— Где это ты набрал? — вроде как интересуется.

— Здесь, — говорю, — в лесу.

Он с шумом выпускает из ноздрей дым, и струи его выглядят весьма враждебно.

— Лес на горе, — молвит. — Очень интересно.

Думает о чем-то, размышляет.

— Ты же в это время обычно не ходишь.

— А вот, — говорю, — сегодня вышел пораньше. Ну и повезло. Возьми нож, если не против помочь.

Аца послушно берет нож и начинает чистить вместе со мной.

И так вот он мне раза два-три помог. Еще засветло мы успевали развесить грибы на лесках для просушки.

Но не исключено, что после этого я попал под скрытое наблюдение из окон его дома. Потому что однажды рано утром, как раз тогда, когда я выпроваживал своего тайного поставщика, услышал вдруг Ацин голос:

— Где ты, осел, их набрал?

А ведь известно, что такие вопросы грибникам не задают!

Ослом назывался мой тайный визитер, владелец трехколесного велосипеда с моторчиком. На нем он в состоянии накрутить аж километров двадцать по окрестностям.

Осел что-то отвечает ему. И Аца с сигаретой, не дожидаясь, пока он укатит на своей автотележке, уже входит. У меня же на столе, естественно, груда разнообразных доказательств.

— Ха-ха-ха! — говорит он.

— Да уж не шпионишь ли ты за мной? — спрашиваю я. — А если б это женщина была, ты бы тоже заявился поглазеть на нее?

— Ха-ха-ха! — повторяет он. — Меня беспокоит твое финансовое положение. Ты ведь на эту дрянь всю пенсию готов потратить. А мне потом придется тебя кормить.

— Чем издеваться, взял бы лучше нож да помог бы. Самому мне с такой кучей не справиться.

Он воздел указательный палец:

— Ты испоганил свой грибной образ! Честный грибник так не поступает!

Я вроде как не догоняю:

— Как не поступает?

— Честный грибник грибы не покупает! Честный грибник срывает грибы собственной рукой! Грибник, не соблюдающий это правило, достоин презрения!

— Где это записано? — говорю я сердито. — Нигде это не записано!

— Здесь записано! — отвечает он. С патетическим видом достает из кармана какой-то листок бумаги, гасит сигарету, чтобы не мешала:

— И сейчас ты это вместе со мной подпишешь — или я стану тебя презирать! И всем буду рассказывать, как я тебя презираю!

Угроза весьма серьезная. Я дорожу своей репутацией и не могу себе позволить подвергнуться такому риску.

Беру эту бумагу. Оказывается, он, как только услышал и увидел «осла» на трицикле с корзиной боровиков, рванул бегом домой и там на скорую руку все это нацарапал.

На листочке было написано примерно следующее:

Кодекс Общества честных грибников. Членом Общества честных грибников может стать только честный грибник. А кто не является честным грибником, тот не может стать членом Общества честных грибников. Каждый член Общества честных грибников должен соблюдать Кодекс честных грибников. Кодекс честных грибников ставит перед членами общества лишь одно условие: честный грибник обязан рвать грибы только собственной рукой. Тот, кто принимает грибы в подарок или даже покупает их, что является вопиющим поступком, не заслуживает звания честного грибника. Недостойный грибник исключается из здоровой среды честных грибников, то есть из Общества честных грибников, и подвергается общественному презрению. А. Живанович.

— Ну, ты даешь! — говорю я. Конечно же, я не могу опозорить свое честное имя.

— Ты это, — продолжает он угрожающим тоном, — подпишешь, или я тебя подвергну общественному презрению!

— Да ты не спеши, — пытаюсь я выкрутиться. — Я днями напролет занимаюсь своим дурацким сочинительством, сидя за пишущей машинкой — ты даже представить себе не можешь, какой я дурень! — И, конечно же, некогда мне по грибы ходить. Только соберусь, а вы уже все обчистили. Так что, надо же мне как-то приспосабливаться.

— Меня, — говорит он сурово, — твои дурацкие дела ничуть не интересуют! Дурень ты! — Ну и что! Меня другое интересует: твоя честь. Ты честный человек?

— Да, — выдавливаю я из себя. — Я известен своей честностью!

— Тогда подписывай! — велит он.

И я — а куда денешься? — подписываю. Становлюсь вторым членом знаменитого Общества честных грибников и вторым подписантом славного Кодекса честных грибников.

Потом мы вместе почистили эти боровики и подготовили их к сушке.

— Но чтоб ты знал, — напоминает он, — я понятия не имею, откуда у тебя эти грибы! Я такое поведение — презираю! Да и себя немножко, потому как помогаю тебе в твоей афере.

3

После этого мы с Ацей вступили в кое-какие переговоры, причем преимущество в них было на моей стороне.

— Если ты полагаешь, — сказал я ему, — что честный грибник не должен унижаться, покупая грибы, то ничуть не лучше, если он отправляется по грибы на машине. Честный грибник — пешеход. И если в походе за грибами используется такое техническое средство, как автомобиль, можно сказать, что моральный облик такого грибника сомнителен.

А у него была какая-то допотопная машина, которая, как ни странно, все еще ездила и которую у него отнял сын, работавший врачом в Валево. И когда тот навещал отца на горе, Аца тайком от меня садился в эту развалюху и возвращался с полным багажником. При этом он был настолько испорчен — держись подальше от бывших подмастерьев! — что никогда не сообщал мне, куда направляется, не говоря уж о том, чтобы взять меня с собой.

Так что, используя мораль в качестве аргумента, я уговорил его хотя бы разочек прихватить с собой и меня.

И вот однажды, ранним октябрьским утром отправились мы к горному приюту, вниз по дороге на несколько километров. Нам казалось, что там мы найдем нетронутые места. Посетители приюта по грибы не ходят, а окрестные жители, сочли мы, уже спустились в города. Грибные места тут вряд ли были богатыми, но мы думали, что их тут, по меньшей мере, много.

Рассовав по карманам мешочки, мы взяли еще и по торбе. А я вдобавок прихватил свое знаменитое оборудование, по которому все обитатели горы узнавали меня — крепкий суковатый русский посох, синий шведский перочинный нож острее бритвы и легкую, но прочную корзину из Багрдана. На голове у меня, естественно, была соломенная шляпа, изготовленная в Бечее. Такой международной экипировкой, достойной Объединенных Наций, может обладать только грибник высшей категории.

Сели мы в Ацину машину, и я принял на колени своего четырехлетнего Тузика. Небольшой сварливый дикарь, подобранный здесь же три года тому назад, с шелковистой бежевой шерстью и белым фартучком на груди, с примесью гончей, он был живым и гордым созданием, постоянно демонстрирующим готовность искусать кого попало. Благодаря своему скверному и настырному характеру он часто попадал в неприятное положение. При всем этом он обожал кататься на машине и шататься по лесу и потому на коленях у меня дрожал от возбуждения; восьмилетнюю бородатую госпожу Юцу, очень милую и добродушную крупную дворняжку, уже несколько отяжелевшую, я оставил дома, что весьма удивило ее. И еще присоединился к нам Ацин знакомец и сосед по Валеву, который собирался просто-напросто размяться, не претендуя на грибы.

Добрались мы до каменистой промоины справа от асфальтированной дороги, где за чьим-то домом начиналось что-то вроде грунтовки. И Аца погнал по ней свой потрепанный довоенный «фольксваген».

Через двести метров мы встали. Тут начинался широкий травянистый язычок со склонами по обеим сторонам, которые, чуть поднявшись, покрывались небольшими березовыми и сосновыми рощицами. Отсюда мы могли начать пешую авантюру.

Чтобы не мешать друг другу, мы разделились. Аца с приятелем выбрали верхнюю сторону, прямо по направлению к рощам, более подходящую для пешего хода, а мы с Тузиком решили пройтись по левому тенистому склону, который, если по правде, обещал чуть больше.

Договорились встретиться на этом же месте через два часа. А чтобы не заблудиться, условились время от времени аукаться. Лучше было бы пересвистываться, заложив два пальца в рот, но этому мы так и не научились.

4

В сопровождении Тузика спускаюсь по левому склону. Он круче и глубже, чем казался сверху. Через сотню метров я останавливаюсь перед полуразвалившимся плетнем вокруг какой-то хижины, которая стоит еще ниже, и поворачиваю вправо, двигаясь параллельно Аце.

Я на откосе и осторожно спускаюсь к невидимому дну промоины. Попадаю в высокий тенистый смешанный лес, в котором растут сосны и буки со стволами обхватом в полметра. Справа, высоко наверху, словно какие-то небесные срубы, возвышаются два-три заколоченных досками строения, которые отсюда кажутся мне огромными.

Я стою в широком пересохшем русле, которое должно ожить в сезон дождей, в засохшем иле с разбросанными крупными черными камнями. И начинаю потихоньку двигаться вверх. Куда приведет меня этот подъем — не знаю.

И все-таки мечтаю о том, как встречу царский боровик весом в килограмм, и потому внимательно оглядываюсь по сторонам. По берегам сумрачного естественного окопа, при условии, что растения на них сохранили влагу, можно, как подсказывает мне опыт, встретиться со своей мечтой. Потому и шурую посохом в подсохшей высокой траве, надеясь обнаружить ее спутниц — оранжевых лисичек и более светлых ежевиков, а также тех, кого я по неразумию считаю ядовитыми. Но все кругом сухо, и нигде ничего нет.

Время от времени вскарабкиваюсь и на более крутую правую сторону; левая более пологая, но я не хочу слишком удаляться от Ацы. Там, под толстенными стволами, нахожу только почерневшие обломки известняка, обросшие длинными бородами засохшей травы, и более ничего интересного. Все кругом усыпано почерневшими иголками и листьями и завалено черными ветками, в которых я то и дело путаюсь. Думая о том, что на некогда ухоженных участках перед домами могли бы прижиться мелкие боровички, белые или подберезовики: пробираюсь сквозь сухостой к домам. И опять — ничего. Только две-три кучи бытовых отходов — хозяева, похоже, не придумали лучшего способа, чтобы отметить свое летнее пребывание.

Вновь спускаюсь в промоину. Помогаю себе посохом и корзиной.

Начинаю движение, а тишина вокруг наступила страшноватая и таинственная, и только время от времени слышу за спиной пса, обследующего сухую траву и помойки. Пес чихает и фыркает, отмечая этим обнаруженные запахи.

— Эй! Аца! — кричу отсюда. — Эй!

Остановился в ожидании ответа. Никто не откликается. Наверное, язычок, на котором мы расстались, не такой уж и узкий. А если друг мой направился к противоположному склону, то расстояние между нами, должно быть, немалое, к тому же разделенное возвышенностью. Если переберусь через промоины, думаю я, то мы сблизимся и наверняка друг друга услышим.

Потихоньку поднимаюсь по пересохшему руслу, перепрыгивая с камня на камень или обходя их. Кажется, не удастся мне приблизиться к поляне. Даже похоже на то, что я слишком забрал влево и потихоньку отклоняюсь от намеченного пути. Это не очень хорошо.

Еще некоторое время пребываю в сомнениях, потом решаю повернуть направо. Пора выбираться отсюда.

— Тузик! Тузичелли! — зову я.

Только что слышал, как он прямо за моей спиной брехал на какого-то зверя, а теперь он здорово отстал, бешено кого-то облаивая. Наверное, погнался за одичавшей кошкой, которая спряталась от него на дереве. Капля крови гончей в его жилах не может смириться с тем, что ему опять не удалось удовлетворить свою страсть.

— Тузик! — кричу и посвистываю я. — Тузинетти, я пошел! Давай, Тузильоне!

Но его отсутствие не волнует меня. Даже если мы сильно удалимся друг от друга, он найдет меня по запаху. Полает еще немного, потом отправится вслед за мной.

Поднимаюсь наискосок по крутому склону. Задыхаюсь и чувствую, как по спине стекают капли пота. Иногда останавливаюсь, отдыхаю и прислушиваюсь, потом опять карабкаюсь. Посматриваю в направлении солнца, и время от времени обнаруживаю его на противоположной стороне, в верхушках буков и сосен, которые, кажется мне, становятся все величественнее. Все вокруг меня настолько пересохло и так шуршит под ногами, что о грибах я уже и не думаю. Если какой тут и сохранился, сам мне под ноги попадет.

Так я проковылял четверть часа, и очутился наконец на солнечной поляне. Солнце, что просматривается с нее, стоит довольно высоко, значит, сумерки еще не скоро. Передо мной раскинулось какое-то пастбище на таких же холмах. Места, с которого я отправился в поход, отсюда мне не видать.

Задыхаясь, присел на большой камень. Набрал в легкие воздуха и кричу:

— Аца! Где ты, Аца!

Одновременно стараюсь свистом подманить собаку.

Никто не отзывается, и я повторяю эту процедуру еще два-три раза.

И вот уже Тузик, разукрашенный прилипшими к шерсти травинками и репьями, выскакивает из ближних кустов. Тяжело дыша, заваливается набок у моих ног. Я глажу его по спине, убираю с головы прицепившуюся траву.

— Эй, Аца! — опять кричу. — Отзовись, Аца!

— Э-э-й! — отвечает мне тонкий голосок с противоположной стороны. — Э-э-й!

— Я здесь, Аца! — продолжаю я. — Где ты, Аца!

— А-а-а! — отвечает мне голосок. — А-а-а!

Видно, что-то он мне объясняет.

— А-а-а! — кричу и я ему в ответ.

Хорошо, думаю, теперь мы опять вместе.

Начинаю осматриваться. Прямо передо мной, у самого противоположного склона, вижу достаточно большой, но плохо обустроенный — вроде как начали ограждать поперечными лесинами, да потом бросили — двор какого-то хутора. Три-четыре строения означали в нем, видимо, жилую хибару, сенник, конюшню и птичник, но отличить их друг от друга было трудно. Широкие двери халупы были когда-то распахнуты, а теперь лежали на земле. Во дворе и около него озабоченно клевали что-то уже подросшие цыплята, хрюкали несколько поросят. Очень живо было в заброшенном дворе.

Как бы Тузик, думаю я, ни полетел туда, чтобы разобраться по некоторым вопросам с цыплятами и поросятами, после чего мне придется объясняться с хозяевами. Поэтому достаю из торбы его поводок и пристегиваю к ошейнику. Он настолько устал, что даже не реагирует.

Но наискосок от меня, наверное, в продолжение того язычка, от которого мы разошлись, раскинулась, занимая весь склон, березовая роща лет эдак двадцати, и белые стволы деревьев выглядят совсем как равномерно всаженные в землю зубочистки. Я вижу перед собой левую опушку, от которой начинается пастбище. Правая подходит к ближнему селу, а поперек нее краснеет только что проложенная полоса дороги.

Пейзаж выглядит привлекательно. Если где и могут быть отличные белые, так только там. Лишь бы только в роще сохранилось хоть немного влаги. Я встаю и направляюсь к березняку.

Спускаю Тузика с поводка. Он словно прочитал мои мысли, и на всем скаку устремился к белоснежным стволам. Там вскоре и исчез.

Через выпас с короткой выщипанной травкой выхожу на поперечную дорогу и вижу, что она прорыта, похоже, мощной техникой до самой красной глины под самой опушкой березняка. Слева она теряется где-то на плоскогорье — красная полоса просто исчезает в зеленой траве, — справа превращается во что-то вроде улицы в поселке, в котором можно заметить несколько обитаемых домов. Все прочие — заколочены, покинуты до следующего лета.

Из придорожной канавы, глубиной почти в метр, поднимаюсь на поросший лесом холм.

Березовая роща изнутри вовсе не такая стройная и не такая привлекательная. Как и тот смешанный лес, из которого я только что выбрался, она заросла высокой сухой травой, под которой прячутся какие-то овражки, канавки и промоины. Склон тоже не такой уж пологий, и я продвигаюсь весьма медленно.

Полно поваленных молодых деревьев, некоторые уже засохли, иные еще живы, хотя редкие их листья пожелтели. И на этих поваленных, как и на живых деревьях, полным-полно березовых серо-белых трутовиков, похожих на поставленные ребром ладони. Где-то я читал, что их можно употреблять в пищу, хотя лично я никогда не пробовал. Вынимаю из кармана ножик и осторожно срезаю три-четыре гриба. Нюхаю — запах от них исходит дивный, как от лучшего боровика или от маслят — и кладу их в корзину. Но они совсем как деревянные — кто с ними сможет справиться? Зато, иронизирую я про себя, послужат неопровержимым доказательством того, что сегодня я ходил по грибы.

Между тем, не все кругом пересохло. С легким ужасом замечаю, что трава усеяна коровьими лепешками, местами даже свежими, усыпана козьими и овечьими орешками. Здесь разводят скотину! Сколько раз я видел, как ленивые овцы, выпущенные из загона, в карьер несутся на грибные места — и как только эти тупые создания запоминают их? — и за несколько минут все там подъедают. А коровы языком слизывают шляпки, как будто знают, что ножки у этих грибов несъедобны. И если ты идешь следом за коровами, то видишь только пеньки обезглавленных грибов, которые торчат из земли, словно чьи-то деревянные пальцы. Только бездарный грибник-дилетант может равнодушно относиться к этим убийцам грибов.

Посматриваю вправо-влево в надежде поскорее освободиться от этих незваных коллег. Может, не стали они забираться так высоко? Поднимаюсь прямо вверх, стараясь найти местечко, свободное от экскрементов, чтобы обнаружить, наконец то, за чем сегодня отправился. Бесполезно. Всюду полно навоза.

Опять натыкаюсь на дом. Высокий, темно-серый и тоже заколоченный. И под ним опять-таки — свалка. Вспоминаю анекдот, рассказанный одним французским интеллигентом лет двадцать тому назад. Его отношение к мужчинам отличалось тем, что он вынужден был скрывать его. Так вот, однажды он с таким же приятелем отдыхал в укромном уголке Швейцарии. Они гуляли по большому ухоженному лесу, в сплошной зелени которого яркими пятнами выделялись желтые деревянные короба для мусора. И вдруг в один прекрасный день где-то вдалеке среди деревьев они увидели нечто белое. Что бы это могло быть? Давай посмотрим. Приблизились, и там, среди опавших листьев, нашли белый пластиковый пакет с надписью — «Универмаг “Белград”». Нет спасения от сербской цивилизованности!

Не хочется мне подниматься выше дома. Там может оказаться еще хуже, чем здесь. Как к нему подобраться, ведет ли к нему сверху дорога? Где они берут воду? Но эта загадка не занимает меня настолько, чтобы ради ее решения продолжать карабкаться по всем этим колдобинам. Сворачиваю налево.

Здесь, под домом, коровьих лепешек вроде бы нет. Или чабаны слишком воспитанные, чего от них трудно ожидать, и не лезут сюда со скотиной, или хозяева, обозлившись, не позволяют им этого делать. Свой посох я держу как сапер миноискатель, и шарю им в высокой, местами по колено, траве, но он всего лишь спасает меня от переломов ног и рук в замаскированных травой ямах. Грибов, в поисках которых я брожу, как не было, так и нет. Меня обуревает желание увидеть хотя бы поганку — она бы означала, что поблизости есть и другие грибы. Но все вокруг сгорело, нет даже поганок.

Через пару сотен метров я поворачиваю налево. Возвращаюсь в обратном направлении, только чуть ниже. И — никаких изменений. Только сухая трава и бесчисленное множество трутовиков на деревьях. Не знаю, может, именно они когда-то служили трутом, когда огонь высекали кремнем, но если бы это были именно они, то их можно было набрать столько, что весь Белград только и высекал бы искры из кремня.

Выхожу на какую-то просеку, вроде тех, что делают в лесах в противопожарных целях или при прокладке высоковольтных линий. Она с десяток метров шириной, всё, видимо, было вырублено и вычищено несколько лет тому назад. Молодые осинки, березки и рябинки проклюнулись и уже достают человеку до колена. Но листва у них редкая и пыльная, они задушены высохшей травищей, и выглядят бедненько и печально. В счастливые времена рядом с ними охотно соседствуют и грибы, особенно подосиновики (подосиновики в осиннике — какое прекрасное зрелище!), а иногда и белые, там они нежатся, совсем как кошки на теплой печке. Сейчас, конечно, ничего этого нет. Напрасно мой посох-миноискатель усердно обнюхивает землю в поисках молодых красавцев. Нет ничего, и все тут.

Я отказываюсь от дальнейших поисков. Подзываю Тузика, который скачет вокруг меня:

— Давай, Тузик, пошли отсюда!

Он радостно подбегает и пристраивается к ноге. Он всегда радуется, когда понимает, что мы отправляемся домой.

5

Спускаемся вниз, в поселок. Хочется как можно скорее выбраться из этого хаоса.

Выходим на красноватую дорогу около какой-то вырубки, похожей на озерцо. Сразу за дорогой начинаются дома.

Выходит старушка в платочке, что-то в обеих руках несет. Крестьяне вечно что-то куда-то несут.

Здороваюсь с ней, она приветливо откликается.

— Это твоя псина? — спрашивает. — Не покусает?

— Нет, нет, — отвечаю. — Не бойся.

Вечно они собак опасаются, будто те — их заклятые враги.

— Я и не боюсь, — говорит, — да кто знает, какой у него характер? Ты что, по грибы пришел?

— По грибы, — говорю. — Только их что-то нынче нет совсем.

— А что? — спрашивает. — Тебе жить надоело? Или есть совсем нечего?

И грибы их тоже пугают. Даже те, кто их собирает, дома не едят, а относят на продажу.

— Не то и не другое, — отвечаю. — Просто нравится.

— А, — говорит, — ты просто помешался на них, причем давно. Ну да ладно, пусть тебе повезет.

— Дай Бог и тебе, — отвечаю.

И она уходит. Позволяю ей отойти подальше.

Еще немного толкусь тут, как будто ищу что-то, а когда она скрывается за домами, иду по ее следам к месту, с которого поднимался на холм.

Выхожу на околицу. Сейчас на том месте, которым я недавно прошел, пасется стадо овец. Рядом с ним какая-то крестьянка.

Моментально беру Тузика на поводок. Как-то раз они с Юцей около моего дома так облаяли и погнали стадо — овец в тридцать, что мы догнали скачущую скотину только за третьим холмом. Не знаю, у кого голова болела больше — у меня или у пастуха. Он мне несколько раз припомнил мать мою родную, безумную и шарахнутую.

Заставляю Тузика идти у правой ноги, чтобы отсечь его от созерцания животных, здороваюсь с женщиной и прохожу повыше стада в направлении плоскогорья. Удалившись, замечаю слева от себя весьма крутой и короткий склон, поросший деревьями и выглядящий многообещающе. Отпустив собаку, сразу направляюсь вниз. И забываю дать знать о себе Аце.

Сразу замечаю, что и здесь пасется скотина, но ниже, и еще ниже, и еще чуть ниже — должно быть, все-таки что-то есть. Кроме того, склон этот, похоже, совсем рядом с той промоиной, по которой я добрался сюда. И Аца никак не может оказаться далеко от этого места.

Смело отправляюсь вниз по склону. И в самом деле, пройдя каких-нибудь метров сто, замечаю что-то в глубине.

Неужели они? Кажется, несколько штук! Везучему грибнику везет — но только в конце и никогда в начале.

Спешу, опираясь на посох и, конечно же, озираясь, чтобы чего не пропустить. Сюда, похоже, скотина не забирается. Слишком крут склон для состарившихся пастухов.

Спускаюсь еще метров на пятьдесят, и они на самом деле — тут. Не бог весть какие — несколько поврежденных и объеденных слизняками. Средних размеров белый, старый и потемневший, три-четыре рыжика, с надгрызенными и позеленевшими краешками, и пара ложных рыжиков с белыми донцами шляпок.

Ложные рыжики не трогаю, настоящие чищу, осматривая на предмет червей; больше половины приходится выбросить. Колеблюсь по поводу белого: не червивый, но мясо уже потемнело и стало мягким под шершавой шляпкой. И все-таки беру его. Осторожно складываю свой урожай в корзину.

Рядышком вижу еще несколько грибных пеньков. Овцы, козы либо коровы все-таки добрались и сюда. Ничего хорошего в этом нет.

Потихоньку спускаюсь. Кустарник тут немного гуще и мельче, попадаются и проплешины. Останавливаюсь и осматриваюсь. Все еще ничего.

Сдается мне, что немного ниже должен быть если не ручеек, то хотя бы какая-то влага. Ну, еще немного, давай, давай, и вот уже дно оврага. Но ручейка нет. Как нет и грибов.

Оглядываюсь. Теперь кругом только лес, и плоскогорья, с которого я спустился, уже не видать. Не видно и места, с которого я начал спускаться.

Передо мной откос, по которому можно выбраться из оврага. Прихожу к выводу, что его вполне можно одолеть. И, поднявшись наверх, я окажусь рядом с язычком, на котором простился с Ацой. Потом еще немного влево, и вот мы наверху.

Подъем действительно не долог. Но, поднявшись на гребень, вижу перед собой новый спуск к новому оврагу. Лес стал гуще и больше, так что я ничего не вижу ни спереди, ни сзади.

Ничего не остается, как продолжать двигаться в том же направлении. Далеко я не успел уйти, потому, надеюсь, сумею выбраться.

Между тем, спуск очень длинный, да и становится все круче. Под ногами у меня толстые слои листьев и иголок, под ними — подгнившие ветки и невидимые камни и ямки. Так что я часто спотыкаюсь, иной раз едва удерживаясь на ногах. В лесу уже мрачновато, влажный воздух заметно похолодал.

Барахтаюсь пятнадцать, двадцать минут, но выхода так и не вижу. Наконец замечаю впереди ручей. Он небольшой, да и не бурный, по его берегам в глине множество отпечатков коровьих копыт. Сюда, похоже, пригоняют скотину на водопой. Слышу и Тузика, который неподалеку громко лакает воду.

— Тузик, — зову, — где ты? Тузик, ко мне!

Он стремительно выбегает откуда-то из-за моей спины, с высунутым языком и мокрой мордой.

— Где это мы?

Псина улыбается, шумно дышит боками и опять убегает.

Я опускаюсь к воде и умываю потное лицо. Сажусь на камень и осматриваюсь.

Сейчас бы, с помощью ручья, следовало поскорее выйти на направление к тому размыву, по которому мы с асфальтированной дороги поднялись на тропу, ведущую к дому в горах. Надо всего лишь вместе с ручьем повернуть влево, и мы выйдем, куда следует.

Но ручей, как ни странно, не поворачивает влево, где должен был бы соорудить тот самый размыв, а уходит направо. И в то время как слева он спокоен и скуден водою, справа отчетливо слышится журчание и клокотание. Что же там еще?

Боюсь остыть, сидя на камне, и потому отправляюсь в путь. Все-таки иду налево. Там должен быть выход.

Прыгая с камня на камень, перебираюсь на другой берег, где, кажется, тропа поудобнее. Прохожу по ней с сотню метров, после чего вынужденно возвращаюсь на правый берег. Замечаю, что течение становится все беднее, и ручей превращается в прозрачные лужицы, практически непроточные. Еще два-три раза перебираюсь с одного берега на другой, и тут ручей исчезает. Он тек от холмика, похожего на нахлобученную шапку, и был виден, а тут вдруг исчез.

Я призадумался. Эта шапка передо мной ничего хорошего не обещает, и я возвращаюсь вниз по течению.

Так потихоньку добираюсь до места, где я вышел к воде, и продолжаю идти в ту же сторону. Но уже метров через пятьдесят натыкаюсь на крутые берега, что вынуждает скакать по ручью с камня на камень. Обогащенный какими-то подземными источниками, этот поток бурлит и клокочет, как будто приближается к водопаду, и там уж я точно не смогу через него перебраться. Сейчас он уже похож на настоящую речку, и если я пойду вдоль нее, то, наверное, выберусь на Градац, речку, что протекает через Валево. И, если останусь в живых, через несколько дней выйду к Валево.

Нет, направление на Валево — не мое. Какого черта я забыл в Валево! Возвращаюсь назад.

Вновь в подходящем месте перепрыгиваю через ручей. И — теперь передо мной настоящая гора. Скалистая, крепенькая и, конечно же, поросшая лесом. Теперь ничего уже перед собой не вижу, кроме высокой горы и чистого светлого неба. Где же это я оказался?

6

Ползаю по каменистой горе влево и вправо, отыскивая подходящий проход. Мне все еще кажется, если заберусь на вершину, то найду, по крайней мере, дорогу на Валево. А там уж совсем просто. Но через полчаса понимаю, что опять ошибся.

Два или три раза приближаюсь к самому краю обрыва. Его граница, кажется мне, всего в нескольких десятках метров отсюда, добрался — и все получилось. Смущает только то, что за обрывом простирается все тот же дикий пейзаж со скалами и толстенными соснами. Когда, продираясь сквозь кусты, я добираюсь до места, где кончается обрыв, передо мной вновь возникает пропасть. И где-то внизу, наверное, опять такой же ручей, и опять начинается подъем.

Я слышал, что в таких случаях хозяину может помочь собака. Схватишь ее за хвост, гласит легенда, и он вытащит тебя туда, куда тебе надо.

Зову Тузика. После некоторой паузы он является. С любопытством заглядывает мне в глаза. Он из тех псов с характером, которые не боятся человеческого взгляда и всегда открыто смотрят тебе в лицо.

Я разворачиваю его от себя и хватаю за хвост.

— Давай, Тузило, — говорю. — Веди меня. Пошли домой.

Он повернулся, удивленно посмотрел на меня и сел. Тяжело дышит от усталости, вывалил длинный язык.

— Давай, Тузен мой, пошли домой, — повторяю я, приподнимаю его и ставлю на все четыре лапы. — Пошли домой! Двигай!

Однако он воспринимает все это как шутку и, оскалясь, делает вид, что хочет меня укусить. Щелкает клыками и крутит головой во все стороны.

Вот что значит содержать избалованных, необученных собак. Хватаю его за влажную морду и подтягиваю к своей голове.

— Ты, Тузенбах, — говорю ему, — такой же умный, как и твой хозяин: ничего не понимаешь.

Пес все с тем же любопытством заглядывает мне в лицо.

Что же делать, думаю я. В какую сторону податься?

Понятия не имею, что делать. Если б хоть покурить можно было, страдаю я. Я как раз сейчас переживаю один из многочисленных периодов решительного отказа от табака, что всегда случается со мной в самый неподходящий момент. Если бы я еще курил, думаю, и у меня были сигареты, то прислонился бы к дереву, засмолил, и табачный дым прочистил бы мне мозги. А так я могу всего лишь развалиться на подгнивших листьях и иголках, призывать на помощь и рыдать. И дать альпинистам возможность лет через пять обнаружить себя в виде живописно оскалившегося скелета, зубастого и побелевшего.

Отдыхаю минут десять, после чего трогаюсь. На штурм неба! — как сказали бы знаменитые революционеры. Вперед, на бородатые ели и косматые сосны! Через камни и рытвины, и до, мать ее, победы!

7

Мне просто худо делается, как только представлю, какой путь предстоит проделать. Теперь он даже не трудный, но каменистый, и все по горам. Кому под силу одолеть эту полосу препятствий, состоящую из подъемов и спусков под пятьдесят градусов, когда приходится скакать, словно горный козел, с камня на камень? Куда смельчака выведет такая «дорога»? Что ждет его на вершине?

Ничего не вижу, ничего не знаю и отчаянно не желаю ничего знать. Иду практически наугад, перебираюсь через первый попавшийся овраг. Иду, и пропади оно все пропадом.

Устал смертельно, ноют ноги и руки. Хорошо еще, что дома надел отличные, крепкие ботинки, которые здорово стягивают стопы и не пропускают воду, иначе я бы сейчас босиком топал.

Мое интернациональное снаряжение теперь, хотя бы частично, оправдывает свое назначение. Правда, шляпа из Бечея до середины полей промокла от пота и сильно обмякла; на привалах я снимаю ее с головы, которая дымится от жары, чтобы утереться давно уже промокшим платком. Но корзина из Багрдана, а особенно суковатый русский посох, так и прыгают в моих руках, совсем, как вьючные лошадки по кручам.

Глубокая грибная корзина, крепко сплетенная из жилистых ветвей моравской вербы, вообще-то предназначенная для иных целей, на спусках служит мне поддержкой, я могу опереться на нее всем своим весом. Она гнется подо мной и скрипит, но выдерживает, сохраняя при этом богатую добычу в виде нескольких, видимо, несъедобных трутовиков. А уже отполированный руками извилистый посох из неизвестного мне дерева, похожего на ясень — наверное, родом из Сибири, думаю я, и это придает ему в моих глазах некую таинственность — легкий и тонкий, с естественным образом изогнутой ручкой, демонстрирует свое многоцелевое применение. Я опираюсь на него на равнинах и неровностях, цепляюсь ручкой за ветки, когда хочу вскарабкаться на крутой откос или спуститься с него, пользуюсь им, как ступенькой, втыкая в землю и опираясь на него стопой. Он разнообразен и богат достоинствами, совсем как толстые и пестрые ярмарочные перочинные ножи с множеством инструментов, которые дают возможность исполнять двенадцать видов работ, и к тому же так восхищают детей и крестьян.

Часто поглядываю на небо. Успею ли выбраться до наступления темноты? Беспокойство придает мне новые силы, которые, однако, уже практически иссякли.

Часто падаю и шлепаюсь на задницу. Если, думаю, подведет меня позвоночник, которым давно страдаю, или сломаю ногу или руку — всё, конец. Никто меня здесь искать не станет, а если и станет, то точно не найдет. Но пока что все обходится без серьезных травм.

Я уже не понимаю, в каком направлении двигаюсь. Вроде бы все время тащусь вперед, правда, огибая препятствия, которые выставляет передо мной пейзаж, так что действительно ли я шагаю вперед, или сворачиваю налево, направо или даже назад — не знаю. Понимаю только одно: нельзя останавливаться.

Зная свои способности ориентироваться на местности, которые позволяют мне заблудиться даже в собственной квартире, меня особенно беспокоит то, что я нигде ничего не вижу. Если бы увидал хоть что-то, что помогло бы сориентироваться, мне бы полегчало. А так — просто куда-то прусь, ковыляю, тащусь, падаю и поднимаюсь, так что сам себе напоминаю муравья, который отыскивает переправу через широкую реку и никак не может найти даже соломинку, способную стать для него символом надежды.

Возникают передо мной какие-то продольные гребни, словно ножом врезанные в скалы и заросшие свежей высокой травой. Они не длиннее десяти метров и не шире полуметра, похожи на фермы моста через Мораву, по которым свободно бегали окрестные пацаны. Буки, ели, сосны и разнообразные кусты растут рядом с ними, на метр или два ниже. Мне кажется, что они венчают окончание всех этих невероятных подъемов и спусков, миновав которые, я окажусь прямо перед Ациной машиной.

Отважно направляюсь к первому из гребней. Чтобы вскарабкаться на эту естественную гряду, мне придется проявить еще большую чем прежде, ловкость и силу, и вновь мне на помощь приходят мои корзина и посох. Опираюсь, карабкаюсь с их помощью, отталкиваюсь ими. Иногда колени упираются мне в подбородок, и мне хочется растопырить ноги, чтобы оседлать гребень, как коня, и немножко передохнуть.

Наконец мне удается одолеть его. Еще несколько шагов — и, кажется, достиг цели. Теперь вижу, что гряда вдруг почти отвесно обрывается, с высоты в несколько метров погружаясь в скалистую почву, откуда вновь открывается вид на очередной бесконечный подъем. Природа опять сыграла со мной злую шутку.

Три или четыре раза обманули меня эти гребни. И тогда, обнаружив очередную гряду — вроде бы наверняка обещающую спасение — я спокойно заявляю:

— Врешь, не обманешь!

И под собственное пыхтение продолжаю шагать вдоль него, в направлении, которое направлением, собственно, и не является.

Время от времени бросаю взгляд на часы. Но никак не могу вспомнить, когда я расстался с Ацей: два, три, четыре часа тому назад, хотя это уже не имеет никакого значения. Больше всего я боюсь, что ночь застанет меня в горах. И потому все чаще поглядываю на небо.

Неожиданно этот головокружительный подъем заканчивается и без предупреждения переходит в достаточно пологую каменистую возвышенность длиной в несколько десятков метров, разукрашенную мелкими саженцами сосен. Меж камней пробивается высокая трава.

Я вижу, что наверху, передо мной, нет более ни рытвин, ни холодного мрака, ни толстых стволов. Горизонт чистый и широкий, а над всем этим голубеет огромное безоблачное небо. О, слава тебе, Господи, как говорят старухи.

Я здесь, восторженно думаю я. И спешу, помогая себе посохом и корзиной. Вперед! Мы пришли! Я выбрался!

— Тузик! — кричу. — Мы пришли, иди сюда!

Набираю скорость, как стайер перед финишем. Приблизившись к самой границе возвышенности, замечаю впереди проселочную дорогу.

Это что еще такое? Неужели по ней тащатся крестьянские воловьи упряжки? Где это я оказался?

Делаю еще несколько шагов, пока не выбираюсь на узенькую грунтовку. И обнаруживаю, что оказался на огромном овальном сгорбившемся плоскогорье. Все его пространство покрыто зеленью и белыми проплешинами, и оно в нескольких сотнях метров обрывается, переходя, видимо, в обрыв.

Это что еще такое, думаю я.

Поворачиваюсь налево, и взгляд мой в паре сотен метров упирается в глубокое темное ущелье, по ту сторону которого пробегает выбеленная асфальтированная дорога. По ней навстречу друг другу проносятся два автомобиля величиной с божью коровку. И я узнаю эту валевскую дорогу, ведущую к Дивчибару.

— Господи, — взываю я посреди глухой природы, — как ты сумел привести меня именно сюда? Если ты хотел показать мне место, на которое я выбрался из бездорожья, чтобы остаться тут навсегда, то у тебя это прекрасно получилось. Теперь я смогу комфортно покончить жизнь самоубийством, было бы только чем.

8

Стою в панике еще несколько мгновений, после чего, прихрамывая, ковыляю к самой пропасти. Вижу, что грунтовка рядом со мной идет по краешку плоскогорья опять куда-то в сторону Валево. (Какого черта сдалось мне это Валево!) Раскладываю рядом свое снаряжение и с трудом опускаюсь на выщипанную травку. Поворачиваюсь ногами к возвышенности и, опершись на локоть, наслаждаюсь видом. Будь я ребенком, умеющим летать во сне, распростер бы руки и полетел! Спланировав, словно ястреб, над пропастью, в мгновение ока прекрасно бы опустился на шоссе.

Тузик подбежал ко мне и прилег на бок, вытянув лапы, как и я, в направлении возвышенности. Зажмурился, словно намереваясь заснуть.

С того конца плоскогорья, где исчезала грунтовая дорога, нас осветил последний оранжевый луч солнца. И был он похож на безмолвный привет.

Я опустил засученные рукава толстой рубашки и прилег, подложив под голову руку.

— Только на минутку, — произнес вслух.

И тут же задремал.

Через пару минут проснулся. Показалось, будто ноги немного отошли. Да и в голове как-то прояснилось.

— Пошли! — командую собаке.

И встаю. Тузик послушно встает вслед за мной.

Собираю снаряжение и решительно направляюсь к ущелью.

— Если через полчаса, — добавляю, в то время как отчаявшаяся псина с недоумением смотрит на меня, — не доберемся до шоссе на Валево, то, считай, мы пропали.

Так что выбирать не приходится. Опираясь на посох и корзину, сползаю по крутому склону, и на каждом более-менее ровном местечке без камней делаю широкие шаги. Скольжу по траве и валюсь на бок, падаю на задницу и лечу на ней, как на санках. При этом рассыпаю свои грибы, но тут же старательно собираю и возвращаю их в корзину.

Встречаются на пути и серьезные препятствия. Большие деревья, толстые сломанные ветки, высокая сухая трава, под которой прячутся ямы и промоины, огромные скалы, склон градусов в пятьдесят — всё препятствует моему продвижению. Но я, не колеблясь, преодолеваю все, не оставляя себе времени на размышления. Принимаю к действию первое, что приходит в голову, и просто спускаюсь в избранном направлении.

У меня исцарапаны лицо и руки, и одежда моя все больше страдает. Куртку я давно набросил на спину, завязав на груди рукава, так что не мог определить, насколько она пострадала. Брюки на коленях и на заду в дырах, а вязаный жилет местах в трех порвался. Ботинки, остающиеся, как это ни странно, все еще в исправном состоянии, вместе с одеждой беспощадно заляпаны грязью. Но я не обращаю на это внимания и продолжаю рваться сквозь непроходимые заросли. И только взгляд мой не отрывается от того места, где нас ждет спасение.

На гору все ощутимее опускается мрак, и сердце мое замирает в страхе. Крепчает и горный октябрьский холодок, но я, вспотев, не замечаю его. И мучает меня только один вопрос: сколько еще осталось? Успею ли я?

Кое-как скатываюсь на дно ущелья. И опять на моем пути встает какая-то река. Прыгая шустрым козлом и соскальзывая время от времени в воду, не раздумывая, пересекаю ее. Теперь спасительный отрезок шоссе где-то высоко надо мной, и я не вижу его из-за помрачневшего уже леса. Но все-таки до него отсюда не больше ста метров, и я больше не могу промахнуться.

Приседаю на камень, чтобы вылить из обуви воду, и сразу же начинаю карабкаться по скользкому склону. Опять мне приходится сворачивать то влево, то вправо, обходя препятствия. Все чаще натыкаюсь на колючие кусты шиповника и терновника, на колючую горную сливу, на кусты ежевики и стебли других ягод, которые путаются у меня в ногах, а также на бог знает какие опасные кусты, которые образуют передо мной неприступную стену, сквозь которую мне никак не пробиться.

Опускаю голову, только так могу смотреть перед собой. Но упорно пробираюсь вперед, вытаскивая из одежды колючки, стараясь, чтобы они меня не слишком сильно оцарапали.

Так я пробираюсь пятнадцать минут.

Вдруг за большим кустом ежевики обнаруживаю гору мусора. В ней — уже ставшие классическими пластиковые пакеты и бутылки, какие-то сопревшие прутья, зола, просыпанная земля, сгнившие арбузные и дынные корки, расколотые кабачки, потрескавшаяся желтая тыква с рассыпанными почерневшими семечками и прочие отбросы. Куча откровенно смердела.

Такая помойка не может быть вдалеке от дороги. Братья сербы, восклицаю я мысленно, милые мои, я ваш! Обнимаю и целую вас! Вот я! Протяните мне руки! Рвусь прямо сквозь куст. Раскидываю его ветки и посохом, и корзиной, и руками. Наклоняю голову, чтобы не выцарапать глаза.

Потом ступаю прямо в центр свалки. Нога моя утопает в мусоре по щиколотку. Но меня это не волнует, я только стараюсь не упасть и не измараться еще больше.

И так вот делаю первый, второй и третий шаг в смердящей атмосфере. И уже вижу перед собой обочину шоссе. Я тут!

Еще немного побарахтаться. Вытаскиваю ноги из пакетов и бутылок, размахиваю посохом и корзиной. И оказываюсь прямо перед обочиной. Отсюда всего метр до дороги.

Смотрю наверх. Да, это то самое шоссе. Братья, вот он я!

Выбрасываю наверх снаряжение. Из последних сил выбираюсь на берег. Распахивая руки и расставляя ноги, выпрямляюсь посреди дороги.

Братья, объявляю вам, я прибыл! Я выкарабкался.

9

Вскоре меня накрывают сумерки. Чувствую, как из леса выползает горный осенний холод, который постепенно начнет щипать уши и щеки. Но пока он только радует меня.

Стою, раскорячившись, посреди белесого асфальта, как слепой котенок. Ноги мои дрожат, в бессилии опираюсь на посох. Начинаю пыхтеть и отдуваться, как трактор, пытаюсь исцарапанными и исколотыми руками хоть как-то привести в порядок одежду.

— Тузик, где ты? — обернувшись, зову ослабевшим голосом. — Мы пришли. Давай сюда, наверх!

Он внизу пробивается сквозь заросли и пытается выскочить на обочину. Получается у него только с третьей попытки.

— Иди сюда! — зову я его.

Он устало подходит и опирается на мою ногу. Я глажу его, снимаю с него репейники и колючки. Стараюсь осмотреть его на предмет обнаружения клещей.

— Оба мы изодрались, — говорю ему.

Он смотрит на меня снизу, потом облизывает ноги. Язык у него синий, как ятрышник.

— Пошли потихоньку…

Идем, пошатываясь. Болят у меня икры и бедра, грудь и спина, руки и ладони, а пятки мои горят, как на сковородке. Едва тащусь.

Не могу определить, где именно мы находимся, и далеко ли до того размыва, где мы разделились. Дорога перед нами все еще отчетливо видна, и заблудиться теперь просто невозможно. Но, думаю я, если мои приятели уже уехали, то до ближайшего поселка не меньше, чем километров десять, и меня при этой мысли охватывает паника. Все-таки, утешаю себя, если не раньше, то к утру непременно доберемся.

Тузик тоже обессилел, плетется по обочине. Обнюхивает кусты, устанавливая, кто и когда здесь проходил, и задирает лапу, оставляя сведения о себе.

И тут за спиной я слышу тарахтение какой-то машины. И вижу зажженные фары.

Я знаю, что жители Валево не любят, когда оскверняют святость их величества автомобиля, тем более с собакой у ноги, но все же голосую. Выхожу на проезжую часть.

Машина на подъеме, как ни странно, сбрасывает скорость, и я вижу, что в ней сидят четверо. Пропускаю ее и подхожу к задней дверце, изготовившись сесть.

— Ты ведь, Тузик, — говорю я предательски, — знаешь дорогу домой.

Хозяева наверняка не впустят его, а я уже не в силах топать пешком.

— Иди домой самостоятельно!

Жду, когда они откроют дверцу машины, и подаю им какие-то знаки. Но изнутри на меня смотрят четыре головы — две взрослые и две детские. Четыре пары глаз выпучились оттуда на меня, как будто увидели некое страшное чудовище. И после некоторого колебания машина врубает скорость — не может быть, с удивлением констатирую я — и быстро удаляется. И мне остается только смотреть ей вслед.

Тузик стоит напротив меня и глядит с разочарованным видом.

— Прости, — говорю я. — Как аукнулось, так и откликнулось.

И продолжаю ковылять дальше.

10

Прошел всего метров триста и за поворотом увидел промоину, а рядом с ней — Ацину машину. Фары у нее горят, и она медленно движется к выезду на шоссе.

— Эй, Аца! — кричу. Размахиваю посохом и корзиной. — Эй! Я здесь! Эй!

Увидит ли он меня? В ответ на это машина прерывисто сигналит, моргает фарами и решительно выезжает на дорогу. Выбравшись, поворачивает ко мне.

Я смотрю на нее влюбленными глазами. Нет на свете авто лучше древнего фольксика! Расцеловать его готов!

Аца подъезжает и, опустив стекло, спрашивает:

— Ты живой? Все в порядке?

— Все в порядке, — киваю я.

— Подожди, я развернусь.

Разворачивает машину на дороге, его спутник выходит, чтобы пропустить меня на заднее сиденье, и смотрит на нас убийственным взглядом. Если ему так хотелось прогуляться, то я предоставил ему возможность гулять до потери сознания.

— Мы три раза сюда приезжали, — говорит Аца. — Сигналили, звали. Ты что, ничего не слышал?

Устраиваясь на заднем сиденье, я отрицательно мотаю головой.

— Если бы ты не появился через полчаса, мы бы с Милое, — впервые слышу имя его приятеля, — отправились в полицию и вызвали пожарников.

Зачем же пожарников, устало думаю я. Приглашаю Тузика сесть рядом со мной. Он моментально вытягивается на сиденье и кладет голову мне на колени. Милое садится и закрывает дверцу. Оборачивается и как-то странно смотрит на меня.

— Морда у тебя красивая, — впервые за весь день произносит он. — Красная, как пион.

Я киваю. Потому меня и не приняли предыдущие автомобилисты. Испугались, что окочурюсь у них в машине.

Аца между тем досматривает мою корзину.

— Ну и набрал же ты грибков, — говорит, выбрасывая их поочередно в окно. — Один другого лучше!

У меня перехватывает дыхание, но все же отвечаю:

— Все во славу Кодекса честного грибника.

Он включает скорость, и мы трогаемся. Пока он о чем-то переговаривается с Милое, мы с Тузиком дремлем. Он похрапывает на моих коленях, я в такт тряске киваю головой в сторону переднего сиденья. Вздрагиваю, поправляю сползшие на кончик носа очки и выпрямляюсь, чтобы тут же опять задремать и клюнуть носом переднее сиденье.

Домой едем, думаю сквозь сон. Едем домой.

Светлана Велмар-Янкович

Улица Филипа Вишнича[1]

В самом начале улицы Вишнича есть песчаный незастроенный пустырь. Это все, что осталось от огромного пространства, простиравшегося над крутыми берегами дунайского русла: его границы еще можно определить по старым фотографиям, сделанным во второй половине девятнадцатого века, особенно на тех, которые снимали с крыши дома капитана Мишина. В этой полоске, что с годами становится все уже, поскольку она отступает перед тенями новых высоких зданий, день, словно усыпанный космическим пеплом, как бы теряет свое сияние. В центре этой полоски, похоже, находится надгробие шейха Мустафы, возведенное в 1783 году, вокруг него разбросаны потрепанные останки прошлого. Если спуститься ниже, к концу Симиной улицы, в направлении бывшей Высшей школы, границы былого пустыря как бы стираются, а над ней открывается бесконечная ширь.

Приходя сюда, Вишнич направляется прямо к надгробию: прислонившись к кладке и замерев, он ощущает опустевший свет, который воспринимает как тишину исчезновения. В этой необходимой ему тишине он чувствует себя свободным, насколько может быть таковым в своей темноте. Она и теперь повсюду вокруг него, ибо Вишнич не может иначе: он научился видеть во мраке, а не при свете.

Научился. Собственно, это было вовсе не учебой, а приобретением знаний на ощупь. Осознать этот опыт впервые он смог спустя долгое время после болезни, в результате которой потерял зрение. Когда болезнь ушла, он не мог говорить, потому что не стало разницы между днем и ночью, с помощью которой обычно определяют время: теперь он в одиночку ползал по бесконечному подземному ходу. Но и в этом ползании крылось нечто полезное: он все меньше зависел от окружавших его непроницаемых стен мрака. Так он потихоньку созревал для познания. Должно быть, наступила весна, потому что скорчившийся в своем мраке мальчик почувствовал, как что-то мягкое и одновременно упругое касается его: оно ласкало и притягивало мальчика к себе, и он отдавался этим ласкам. Эта доброта исходила отовсюду, и он старался запомнить ее. Мальчик понял, что у нее и в темноте есть свое имя и свой облик и что он узнает ее: это земля раскрывалась под солнцем и благоухала старыми смертями, пробудившимися семенами и червями. Мальчик внезапно пришел в себя и продолжил познание: он сидел у входа в чей-то сарай, его пальцы касались соломы, влажной и приятной, где-то рядом были овцы, сквозь протертые на коленях штаны ощущалось тепло. И он, наконец, избавлялся от страшного кошмара, ужас таял, узнавание продолжалось: ему было десять или одиннадцать лет, заканчивалось седьмое десятилетие восемнадцатого века, тоска, нависшая над селами Боснии и Герцеговины, превращалась в безумный мор, изощренные турецкие пытки вновь стали привычными, ветры веяли безнадежностью, а в Белграде, кажется, шейх Мустафа, самый главный дервиш, рассматривал проекты надгробия, которое он намеревался воздвигнуть. Он хотел, чтобы его похоронили в этом самом беспокойном городе, где он, непонятно как, обрел покой. Мальчик почувствовал, как время погружается во тьму, земля источает запахи, а растения проклевываются, а воздух собирается в тающие округлости, наполненные шумами. И он продолжал познавать: вот кто-то пробежал, это прошлепали маленькие, босые, неуклюжие ножки, и в отпечатках этих ножек остался прах жизнерадостности. Частицы этого праха опустились и на мальчика: в его внутреннем мраке и снаружи вспыхнули искры, существа прозрачной радости воспарили и осветили все вокруг. Мальчик закричал так, словно впервые в жизни вдохнул воздух, и крик его быстро растаял под весенними облаками. И только одна овца продолжала упрямо слизывать слезы с его лица, пока мальчик, потрясенный свершившимся в нем чудом, зарывался пальцами в ее руно.

Так в Вишниче зародилась маленькая, но серьезная точка, которая становилась все светлее. Может быть, это было, как у слепого гусляра, чистое счастье самого существования; может быть, это было осознание того, что несчастье, которое превратилось в жизнь, можно прекрасно пережить. Так или иначе, он опирался на эту точку, и она вела его по жизни. Он легко истолковывал знаки, которыми был полон мир тьмы, и начал понимать язык воздуха и земли. Встречавших длинноволосого певца удивляла уверенность, с которой он передвигался. Он в одиночку пробирался незнакомыми тропами так, словно это были давно хоженые дороги. Мрак открывался ему навстречу, и он был в нем своим. Он прислушивался к советам камней и воды, ветров и ущелий, зверей и насекомых: он уже давно ничего не боялся, потому что познал все. Но редко принимал советы людей: между Вишничем и ними было огромное расстояние, которое он мог мгновенно преодолеть, в то время как другие даже и не пытались. Они даже не подозревали, что Вишнич видит их, всматриваясь в издаваемые ими звуки. Чаще всего они с должным вниманием относились к отсутствию у него зрения, но еще чаще уклонялись от общения с ним. Они давали ему кров и делились с ним хлебом и солью, но при этом сохраняли дистанцию. Они прятались в собственной немоте, а он — пел.

Хотя они не принимали его, он все возвращал им пением. Его слушали, затаив дыхание, и проходили часы и вечера. Он приходил к ним как голос, с неизменным выражением лица и некоторой усталостью от страданий, но все еще достаточно светлый для того, чтобы, пребывая среди них, успокаивать их страх и ненависть. Он понял, что способен на это и что должен поступать именно так, поскольку, куда бы он ни попал, первым делом замечал в людях эти две силы. Обострив в вечных скитаниях слух и, благодаря этому, чутко улавливая перемены, он надеялся хоть когда-нибудь обнаружить иные силы. Но нет: все встреченные им были охвачены все тем же страхом и той же безликой ненавистью. Бесцельно блуждая по дорогам, пребывая в неизмеримом мраке, Вишнич не удивлялся тому, насколько его народ и турки похожи: разве что в его народе страх был глубже, а ненависть отчаяннее. Но, может, и не так; и у тех и у других эти скрестившиеся удвоенные силы со временем становились все более убийственными. Вишнич чувствовал, как пение привносит некий свет в мрачные человеческие души, и потому он все сильнее стремился достичь в пении такого мгновения, чтобы слушатели замерли, начав узнавать в воспетых судьбах судьбы собственные. В такие мгновения расстояние между певцом и слушателями словно сокращалось, и пустота, разделяющая их, исчезала, потому что они все вместе в одно мгновение узнавали шаги проходящей мимо них смерти. И тогда, освободившись в этот момент от страха, они на время становились внутренне чистыми.

Впервые он заметил это однажды вечером, когда мир был засыпан снегом. Его приняли в богатом доме турецкого бега, теплые залы которого пахли ванилью и сохраняемым покоем. За ужином Вишнича одурманило буйство звуков. После бездорожья, в котором он проваливался в снежную целину, словно в черную сыпучую трясину, и был готов заснуть под завалившим его слоем снега, он вдруг оказался в центре бушующих голосов, внезапно уверившись в том, что именно это поможет ему пережить сегодняшний день. Еще в полдень надежды на это не было. Окруженный вздымающимся и нарастающим шумом, Вишнич был благодарен тому, что случилось. Он чувствовал, как в нем растет какое-то давно забытое тепло, и когда он после ужина запел, голос у него не дрожал: сам неприкасаемый, он задевал всех. Может быть, именно поэтому все требовали продолжения: Вишнич запевал одну песню за другой. Наконец он начал ту, старую, о святом Саве и Хасан-паше. Он решился на это только после того, как достиг такой степени умиротворения, что забыл сам себя. Так и должно было случиться, потому что только так он мог совладать с теми стихами песни, которыми Хасан-паша, наказанный за свои злодеяния слепотой, заклинает:

— О, верни мне мои черные очи!

Это был триумф Вишнича: его голос слегка надламывался, и его слушателей охватывала дрожь, потому что в жалобе Хасан-паши на судьбу они слышали причитания Вишнича. А разве могло быть иначе? Они и подумать не смели, что этот слепой певец с надломом в голосе мысленно издевается над возбуждением, которое он намеренно вызвал у них и которое объединило их в переживаниях. Только он остался в стороне. Вишнича тоже охватило возбуждение, но лишь в тот момент, когда в эту песню он впервые включил собственные слова о наказании Хасан-паши. Каждый, кто хоть раз слушал ее, знал, что никто не лишал Хасан-пашу зрения. Вишнич сделал это. Тогда эти стихи сами пришли ему в голову, так легко, что он этого даже и не заметил. Но каждый раз, когда он повторял заклинание Хасан-паши, все в нем замирало, возбуждение охватывало его, голос и в самом деле надламывался, слова песни разбегались, а в памяти раздавался какой-то грохот. Ему показалось, что он исчезает, потому что пульс бился лихорадочно, а воздуха не хватало. Не то что не хватало, а просто он погрузился в какой-то небольшой мрак, совсем не такой, к которому он привык. Это ощущение никогда более не повторялось. Потом он произносил эти стихи десятки раз, каждый раз заманивая слушателей все в ту же ловушку, но подобное потрясение более не повторялось. Каждый раз, исполняя эту песню, он становился все холоднее, в то время как его слушателям казалось, что он горячится.

Так и этим вечером: Вишнич подошел к финалу песни, и по тишине, в которой звучал только его голос, он понял, что победил и этих сильных, но внезапно смягчившихся и просветленных турок. Песня оборвалась, взволнованное молчание было затянулось, но вдруг его прервал крик:

— Врешь!

Напряжение возросло. Кто-то бешено завопил в глубине зала и начал пробиваться сквозь стены чужого страха. Вишнич почувствовал, как тот, какой-то силач, вознесся над ним, напряжение нарастало, а тот уже бил его саблей плашмя по лицу, по шее, по груди, насильник вопил, а тишина в зале становилась все глубже; он врет, гад, Хасан не был слепым, он все выдумал, пусть признается, а Вишнич невозмутимо уклонялся от ударов, сабля била его по лицу, царапала шею, а гусляр, исполнившись радостью, все спокойнее и веселее улыбался. Тем не менее, погружаясь во тьму, он с изумлением подумал: с чего это он взял, что удастся пережить этот день? И только одна мысль пульсировала, мерцала в его сознании: пусть бьет его саблей этот насильник, может, это сам Хасан-паша, который вскоре ослепнет; точно, этот взбесившийся Хасан-паша, как только ослепнет, тут же прекратит избивать Вишнича, и он более ничего не почувствует, не увидит этих ударов, а просто погрузится в спокойную и мягкую бездну.

Потом его отхаживали несколько недель. Всё в том же турецком доме, на кухне. В запахе ванили, у стены, под шаги женщин. Насильник давно уехал, и у Вишнича от него остался только шрам на щеке. Но это ему не мешало. Когда он поправился, перед уходом его попросили опять спеть ту же песню. Он пел, а турки не слушали — вслушивались. В этом вслушивании сквозило некоторое недоверие, потому что они уже знали то, что еще не было известно Вишничу: говорили, что насильник погиб и что после смерти его изрубили на куски. Говорили, что глазницы его отрубленной головы были пусты.

С тех пор тяжкие мысли оставили его: он словно окончательно понял, почему он, слепец, обрел себя между людьми. Бунт начинался и разрастался, и он шел навстречу ему, влекомый ширившимся ужасом. Теперь, когда он понял, что песня ведет к небытию и уводит от него, ему стало понятно, почему она — лучшее лекарство от страха.

Вскоре он узнал еще кое-что. Это случилось в 1810 году, после битвы у Лозницы. Повстанцы едва отбились от турок, которые тем летом навалились со всех сторон, особенно со стороны Боснии. Десятки тысяч, они переправились через Дрину, исполненные решимости проучить, наконец, непокорный народ. Сербы дрались, им помогали и русские, казалось, сил хватит. Правда, не совсем было хорошо, что отбиваться приходилось на разных фронтах одновременно, и сопротивление повстанцев было бы куда как сильнее, если бы к ним присоединился Карагеоргий[2]. Казалось, что доверия к людям становилось меньше. Всем прекрасно было известно, что самые сильные воеводы если не враждовали, то просто ненавидели друг друга. Окрепшие сомнения, возникавшие по всякому поводу, подрывали решимость повстанцев, однако они сражались, как и прежде. Битва за Лозницу была жестокой, потому что турки хотели любой ценой взять эту крепость на Дрине. Она длилась три дня и три ночи: верх брали то нападавшие турки, то оборонявшиеся сербы. Вишнич пел три дня и три ночи. Он сидел за крепостной стеной, рядом с ним раздавались выстрелы и брань, люди стонали и гибли, турки наваливались, их крики звучали все ближе, гремели пушки. Вишнич пел в этом аду и чувствовал, как сербы слушают его, а турки — слышат: сербам он был нужен, а турки, похоже, боялись его. В мгновения затишья утихал и он, вслушиваясь в небеса, в их безмолвную пропасть: удивительная благодать исходила от них, пробуждая в Вишниче теплый свет. В течение этих трех дней, как только начинало казаться, что сербы вот-вот потерпят поражение, Вишнич понимал, что этого не произойдет, и начинал петь. Наверное, именно поэтому турецкие пушкари старались взять его на мушку: ядра рвались вокруг него, но, даже засыпав его осколками, они не в состоянии были оборвать песню, звучащую над Лозницей. И чем непонятнее становился исход битвы, тем увереннее был его голос. В один страшный момент, когда, казалось, все было потеряно, песня Вишнича прогремела над Дунаем, заглушая стрельбу и стоны умирающих, и повстанцы вновь бросились в атаку. И тут появился Карагеоргий со своим войском: битва закончилась, Лозницу отстояли.

Тем же вечером Карагеоргий пожелал увидеть певца, песня которого встретила его на крепостных шанцах. Пока его вели к Вождю, Вишничу в голову пришли слова. Если никому другому, то только Черному Георгию он мог высказать то, что накопилось в его душе. Но когда Вождь обнял его, Вишнич почувствовал, что этот большой и теплый человечище налился усталостью и мелким, острым мраком. Они обнимались, может, даже и перемолвились, за спиной у Вишнича полыхал костер, близилась полночь и становилось холоднее, восходил осенний месяц, а щека Вождя пахла порохом. Потом Карагеоргий замолчал, вслед за ним умолк и Вишнич. Вот так, в молчании, они преломили хлеб. Потом Вишнич внезапно протянул руку к Карагеоргию, чтобы коснуться его в знак приветствия, однако промахнулся, и рука не коснулась его. Вишнич в одиночестве удалился в свою ночь, Карагеоргий остался в своей.

В последующие годы в нем продолжал накапливаться тот излишек знания, который он не хотел ни включать в песни, ни предавать забвению. И никому не хотел рассказывать. Не хотел ни Стояну Чупичу, Змею из Ночая, ни Луке Лазаревичу, хотя они и любили его. Он чувствовал, что они не смогут услышать его или, как тогда с Карагеоргием, момент был неподходящим, и что тогда ему делать? Однажды он был в Ночае, у Змея в гостях, и долго слушал про то, как все тяжелее приходится сражаться и как все больше растет недоверие среди людей, и сразу понял: как хорошо, что он не проговорился. Время было неподходящее, да и его понимание этого еще не окрепло. Он припомнил тот сгустившийся в Карагеоргии мрак, и опять спохватился: с чего это вдруг он осмелился думать, будто все испытания остались позади, когда самое страшное еще только предстоит? Он решил помочь им: шел от одного поля боя к другому и пел. Его ожидало первое искушение: его слушали, он был нужен им, но было уже понятно, что теперь люди все меньше и меньше нуждаются в песне.

В 1813-м, в год страшного поражения, он был на Равне, рядом со Змеем из Ночая. Он пел семнадцать дней и семнадцать ночей. В последние дни и ночи все тише и слабее. В начале сражения ему показалось, что он очутился в одном из часто повторявшихся сновидений: опять он укрылся в каком-то шанце, опять вокруг него стреляли и ругались, стонали и гибли, турки наваливались и их крики раздавались все ближе, пушки гремели. В этой свалке раздавался голос Вишнича, но он понимал, что сербы все хуже слушают, а турки все меньше вслушиваются, потому что сербов становится все меньше, а турок все больше. Подмоги от Карагеоргия все не было, да и не могло быть. И теперь песня не могла уже пересилить все усиливающийся гул смерти и отсутствие надежды, растворяющейся в дожде и грязи. Напрасно в минуты затишья он вслушивался в небеса: безмолвная пропасть не открывалась, и Бог удалялся от него. Свет внутри Вишнича угасал. В семнадцатый день он уже не пел: с мукой в душе позволил проливному дождю, занявшему все пространство между небом и землей, залить ему и лицо, и руки, и гусли. Потом кто-то схватил его и поволок по лужам и по грязи, чтобы спасти, а он хотел остаться в Равне, рядом с мертвыми.

Но его спасли. В Среме, где он поселился, Вишнич постепенно стал понимать, что в нем теперь созрело полное, совершенное знание, скорее всего, о страдании. Когда-то, во время болезни, сгорело его зрение; теперь, после овладения знанием, в нем, похоже, сгорела песня.

На своей улице, прислонившись к надгробию шейха Мустафы, Вишнич видит, как здесь, чуть ниже, перед музеями Вука и Досифея[3], простираются поляны тишины, которые всегда остаются после ухода ночи. На это место, куда днем падает больше всего потоков света, которые даже штормовой ветер не в состоянии развеять, ночью опускается густой мрак, стекающий на улицу Вишнича. Здесь иной раз выпадают черные хлопья минувшего времени, которые в зимнюю полночь ветер смешивает со снежинками и пылью Млечного Пути. После того, как на старом Дорчоле поднялись новостройки, летом сюда, к началу улицы Вишнича, более не доносятся запахи Дуная, однако временами, как и прежде, здесь собираются тени мелкооптовых торговцев с бывшего Йованова рынка. Появляются стекольщики и старьевщики, портняжки и купчишки в своих покосившихся дощатых лавках. Они переговариваются, но слов не слыхать, потому что утренний ветер уносит их к мутной Саве или же западные потоки увлекают их к обширным равнинам. Однако теням это совсем не мешает, а улица Вишнича, некогда бурлившая рыночной суетой, днем остается улицей приглушенных шумов. Иногда чуть громче пропыхтит старый автомобиль, или со стороны Студенческого парка скатится шорох опавших листьев; иной раз залетают сюда и светлые детские голоса. Долгое время, может, целые десятилетия Вишнич готовится оторваться от надгробия, рядом с которым ему так хорошо, и спуститься по короткому переулку к Музею: он понимает, что надо бы это сделать ради Вука, но другого стимула у него нет.

Ради Вука? Одно время казалось, что он сможет рассказать Вуку хоть что-нибудь из того, что ему открылось. Наступил 1815 год, и молодой Вук приехал, чтобы послушать постаревшего Вишнича. Над Сремом воцарилась весна, пахло молодыми колосьями, а там, на другом берегу Савы, хозяйничало зло и назревал следующий бунт, и после каждого полудня на задворках монастыря Шишатовац, что на Фрушка-Горе, Вишнич пел для Вука. Три дня не было дождя, три дня палило солнце, Вук слушал и записывал, а гусляр чувствовал, как в нем опять нарастает теплая волна, о которой он и думать забыл. Он поверил в то, что когда закончит петь свои песни и когда молодой человек запишет их, то сможет закончить петь и начнет рассказывать. Именно Вук мог лучше Карагеоргия выслушать его; может, это и вовсе мог сделать только он. Одновременно, вопреки этому убеждению, возрастала боязнь, которая очень злила Вишнича. Возрастала она потому, что он все чаще замечал, как Вук, обладающий ужасной волей, вообще не хочет никого слушать. К нему он относился терпеливо, но Вишнич напрасно пытался обнаружить в этом терпении ту близость, которая обычно возникала между ним и его слушателями. Вук слушал иначе, с расстояния, которое Вишнич не мог определить, а его отношение к песням было другим: не песня захватывала Вука, а он захватывал ее. Тем не менее, Вишнич надеялся, что Вук хоть когда-нибудь задаст ему вопрос, который он хотел услышать — когда у него появятся новые песни? Те, что он пел Вуку, были уже старыми. Последние два года гусляр их потихоньку совершенствовал, но новых стихов не сочинял. Но если бы ему задали вопрос, то Вишнич бы заговорил. Рассказал бы молодому человеку о том, что мучает его, что есть граница терпения, за которой слово сгорает, и дорога к этой границе ведет сквозь отсутствие надежды. Надежда словно проваливается в ад только тогда, когда зло окончательно овладевает людьми. И тогда во все двери ломится смерть, человек не в состоянии сделать хоть что-то, а Бог не откликается. В таком искушении лучше всего приходится тем, кто уходит из жизни, а оставшиеся в ней сгорают, и слова исчезают в невидимых пространствах. Еще он бы рассказал ему о прошлом, о том как уходит оно и люди в нем, которых он видел незащищенными в дни предательства или поражений.

Однако дни шли, а Вук ни о чем не спрашивал. Иногда ему казалось, что слепой певец хочет ему что-то сказать, и что он, возможно, ожидает, что Вук попросит его об этом. Но он не знал, о чем следует спросить, тем более что ему не хватало времени задуматься над этим. Так и получилось, что, чем больше Вишнич пел Вуку, тем больше отдалялся от него. Но все-таки он ждал. В последний день пребывания в Шишатоваце Вук — уже в который раз — попросил его пропеть начальные строфы «Бунта». Вишнич запел, утро просыпалось в весеннем свете, Вук сверял каждое слово: он понимал, что записал восхитительную песню, и потому радовался, поглядывая на гусляра. Вишнич, обычно певший с прикрытыми глазами, с тенью отстраненности на лице, теперь весь был тут, уставившись сожженными зеницами на Вука. Он заглядывал в его душу и просто вкладывал в нее свои стихи о небесном знамении и нападении насильников. Охваченный волнением, Вук понял, что гусляр видит и зовет его. Поначалу он хотел отозваться на призыв: захотел было оборвать песню — она все равно заканчивалась; хотел спросить, когда можно будет снова приехать за новыми песнями. Одумавшись, он улыбнулся про себя: в этом не было никакого смысла. Этот человек, сидящий перед ним, ничего не видел и, похоже, ничего не знал. Это была просто библейская неопалимая купина, не осознающая, почему она горит. В этот раз Караджич едва дождался конца песни. Поспешно поблагодарил Вишнича, поспешно облобызал его. Вишнич прочитал в его касаниях вопрос, но понял, что он так и не задаст его.

После отъезда Вука казалось, что Вишнич заболеет. И тогда в третий раз его посетило прозрение: с чего вдруг он уверился, что кто-то заговорит так, как ему захочется? Он опять начал петь своим землякам, стал ходить по Срему и по Банату. Но в Сербию никогда больше не возвращался и никогда больше не пел хороших песен. В начале 30-х годов XIX века, перед самой его смертью, в селе Грка, в котором он жил, родилась легенда: говорили, что Филип Вишнич, старый слепой гусляр, раз в год, августовской ночью, когда раскрываются звезды, сам запрягает коней и скачет в ночь, под покров небесной пустыни, где поет печальную песню, которую никто и никогда не сумеет записать.

ПРИЛОЖЕНИЕ. В середине июня 1817 года архимандрит монастыря Шишатовац, поэт Лукиян Мушицкий, был не в настроении. Ему предстояло дело, которое заранее утомляло его и которого никак нельзя было избежать, потому как это было связано с его другом, Вуком Караджичем. В последнее время этот упрямец Караджич просто засыпал его письмами, в каждом требуя одного: чтобы Мушицкий обязательно вызвал к себе того слепого гусляра, Филипа, и внимательнейшим образом выслушал его. В первую очередь следовало узнать, нет ли у того новых песен. Если вдруг окажется, что есть, то Вук незамедлительно приедет. Далее, гусляру следовало рассказать Мушицкому все, что он помнит о своей жизни, а Мушицкий, требовал Караджич, должен все записать и выслать Вуку. Этот Караджич и вправду обладает способностью загружать своими делами других. Если бы он о чем другом попросил — совсем иное дело! Но ведь Вук знает, что он, Мушицкий, не очень-то разбирается в этой народной поэзии, а певцов, даже если они несомненно талантливы, воспринимает как напасть. Когда два года тому назад этот Вишнич пел здесь Караджичу, Мушицкий прятался так, чтобы не слышать их: протяжное пение утомляло его. Но что тут поделаешь, откладывать дело в долгий ящик не хотелось, и Мушицкий приказал доставить ему слепого гусляра. Он готовился к встрече, набирался терпения, но все оказалось напрасным. Одним прекрасным утром, почти что любезно приняв гостя, он моментально раскаялся: слепой Филип явился словно из чистилища: темный ликом, молчаливый, измаранный. Мушицкий сразу охладел, его терпение улетучилось. Узнав, что новых песен у того нет, он удовлетворился и стал рассеян; но когда Вишнич начал ему рассказывать о первых трех постигших его прозрениях, архимандрит оборвал его: это уже был чистой воды бред. Он отпустил гусляра, а Вуку написал, что новых песен у Вишнича нет, да и ждать их от него не стоит, потому что слепой гусляр, к сожалению, окончательно выжил из ума.

Вида Огненович

Смерть лебедей

Нет, нет, я вовсе не злюсь и не откажусь по этой причине от своих занятий, просто мне очень жаль, что меня не понимают, так сказать, в соответствующих инстанциях. Я не утверждаю, что мне специально мешают или чинят какие-то препятствия, нет, вовсе нет, по крайней мере не сейчас. Ну, а если бы и были такие попытки, то я бы с ними сумел справиться куда как лучше, чем с этими специфическими ухмылками, что не сползают во время моих докладов с лиц служак в канцеляриях, которые я посещаю по роду деятельности. Я имею в виду эдакую особую, загадочную улыбочку, непонятно, то ли сожаления, то ли скуки, или мягкого упрека, которой служащие приветствуют усилия наилучшим образом познакомить их с результатами моих независимых расследований. Нет, нет, я вовсе не зазнаюсь. Они этим кислым чиновничьим оскалом регулярно встречают и сопровождают все мои сообщения о результатах, а также о разработке планов дальнейших исследований, а это меня действительно сильно раздражает. Хотел бы я знать, что смешного они находят в моих докладах. Вот из-за этого у меня никак не получается окончательно объяснить им, почему я переживаю это трагическое событие как глубоко личную утрату и почему я хочу либо установить виновных в происшествии, либо признать случившееся несчастным случаем. Запутываюсь в очередной фразе, топчась на одном месте, а все потому, что эти их смешочки парализуют мою волю. Начинаю заикаться, будто язык у меня узлом завязывается. Так что ничего странного нет в том, что они меня всерьез не воспринимают.

Ну хорошо, давали они мне те сведения, которые я от них требовал, грех жаловаться. Познакомили меня с результатами обследования, которые исключают птичий грипп, потом разные протоколы с заявлениями первых свидетелей и еще кое-что. Но все это я получал под их холодные усмешки, которые вызывают у меня невыносимую тоску. Я ночами не сплю каждый раз до и после посещения этих учреждений, потому что только и думаю об этих их улыбочках, хотя поддержка мне просто необходима.

Впрочем, ладно, выдержу, не дам им себя сбить с толку. Я решил выяснить до конца, в чем причина этого лебединого мора, несмотря ни на какие препоны. И пусть они скалятся сколько им угодно. Плевать на это. Нет, нет, я понимаю, что означают эти улыбочки, точнее — ухмылки. Я прекрасно понимаю, что мое рвение в расследовании происшествия они принимают за серьезное психическое расстройство. Потому так и хихикают. Нет, никто из них вслух не говорит об этом, по крайней мере в моем присутствии, но я и так все понимаю. Мне все ясно. Но что тут поделаешь? Если я начну защищаться, стану убеждать их в том, что они ошибаются, будет только хуже, эти омерзительные так называемые улыбки перерастут во всеобщий хохот. А вот этого я бы уже не вынес, это уж точно.

По правде сказать, с некоторых пор мне кажется, что и жена моя время от времени сомневается в моем здравии, по крайней мере, когда дело касается этого случая. Она не укоряет меня, нет, нет, напротив, во всем меня поддерживает и охотно помогает, но иной раз, сортируя и складывая фотографии и бумаги с моими заметками, вдруг ни с того ни с сего начинает бормотать, тихонько, словно сама с собой разговаривает. «Слушай, похоже, я уже начинаю сходить с ума от всего этого. Боюсь, мы оба задохнемся в потоке этих твоих данных. Если бы ты, Дуле, — словно неожиданно замечает она мое присутствие, — что если бы ты не так глубоко влезал в это дело, спрашиваю я себя. Нет, мне не тяжело, ты только не думай, что я тебя укоряю, я только думаю про себя, нельзя ли было все это как-то иначе организовать, — испытывает она потихоньку мои рефлексы. — Скажем, что было бы, если бы ты передал все эти материалы в полицию или в Орнитологический институт, пусть бы они продолжили следствие, а ты бы помогал им как советник или задавал бы направление исследованиям. Что ты на это скажешь? У них и оборудование получше, и деньги, специалисты, глядишь, и работа быстрее пошла бы. А уж как бы они тебе были благодарны, я ничуть в этом не сомневаюсь, потому как ты за них уже половину дела сделал… Как ты на это смотришь, а?»

Я никогда не отвечал на эти ее «как ты на это смотришь», потому как смысла в этом не вижу. Ни одна, даже самая мельчайшая частица моей души и тела, ни на секунду бы не поверила в то, что моя жена может всерьез счесть, будто я такой неразумный. Она, которая прекрасно знает, что для меня значат эти сказочные существа, она даже в шутку не может подумать, будто я с катушек съехал. Нет, это был бы конец света. Нет и нет, это просто невозможно.

Хотя, опять же, временами мне кажется, что ее отношение ко мне самую чуточку изменилось, особенно в последнее время. Например, как она реагирует на новые важные сведения, полученные мной в ходе расследования. Я спешу домой, с нетерпением дожидаюсь, когда смогу показать их, вваливаюсь, вспотевший и задыхающийся, и захлебываюсь, рассказывая ей об этом. А она как-то так… Ну ладно, не скажу, что не интересуется, поддакивает мне, но только не чувствую я той прежней ее радости, нет в ее глазах тех веселых искорок, того искреннего участия в торжествах по случаю выявления новых фактов. Нет, не скажешь, что она равнодушна, что отстранилась, но все-таки мне кажется, что она уже не такая, как прежде. Ладно, ладно, может, мне все это только кажется, я преувеличиваю, все это я преувеличиваю. Но что если ей в один прекрасный день показалось, будто все, что я делаю, напрасная трата времени и нервов, и она только и ждет подходящего момента, чтобы выложить мне это? Что если она уже сегодня вечером бросит мне прямо в лицо свое решение закончить, что она так больше не может, что все это просто навязчивая идея обычного инженеришки, который решил прославиться, занимаясь тем, в чем ничего не смыслит? Может, именно сейчас она размышляет над тем, как мне все это преподнести. Да нет, нет, не верю, не верю и все тут. Все это я себе напридумывал. Нервы сдают, и я не могу отличить действительность от своих выдумок. Я не имею права терять уверенность в собственных действиях, ни в коем случае, нет. Я стал слишком чувствителен к тому, что происходит вокруг меня. Ничего удивительного, ведь я постоянно пребываю в таком напряжении, даже странно, что до сих пор не…

По правде сказать, я знаю, откуда этот червь сомнения взялся в моей голове и точит ее. Сам во всем виноват. Я совершил очень большую ошибку в самом начале своего личного расследования, и все ухватились за нее, решив, что это для меня самый что ни на есть диагноз. Я убежден, что жену, как и других людей, особенно тех, в ком я искал поддержки в своих расследованиях, больше всего смутило мое признание в том, что я стал болезненно зависим от этих тихих белых стай грациозных птиц. Да, да, я подтверждаю, вы не ослышались: болезненно зависим. И когда я впервые произнес эти слова, и сколько бы я ни повторял их позднее, я замечал, как присутствующие многозначительно переглядываются, ничуть не стараясь хоть как-то скрыть от меня свои взгляды.

Но это истинная правда. От них — я имею в виду лебедей — я был и остался зависимым. Свою здешнюю жизнь я делю на две части: до и после того дня, когда я открыл для себя этих прекрасных сказочных птиц. Что в этом непонятного или бессмысленного? Я ни разу не подходил к ним ближе чем на два метра, а мое настроение, с тех пор как я познакомился с ними, в значительной мере зависело от того, сколько времени я проводил у озера, любуясь стаями. С тех пор я так много узнал о них и каждый раз, изо дня в день наблюдая за ними, узнаю что-то новое. Слежу, спешат ли они мне навстречу, когда прихожу с полными пакетами корма, или нет. Обычно они быстро выплывали на мелководье, где я поджидал их, и это меня сильно радовало, а иной раз они делали это так медленно, лениво скользя по воде, что поначалу даже трудно было понять, плывут ли они вообще. Я тяжко страдал от их равнодушия, оно портило мне настроение. Кто-то накормил их до меня, разочарованно думал я, ожидая, когда они явятся на старательно составленный и приготовленный, экологически безупречный обед. Кто знает, какими отбросами их кто-то накормил? Может, даже белым хлебом — пугался я, ожидая их, — а тот несчастный даже не подозревал, насколько вредна для них такая пища. Или, может, что еще хуже, он бросал кусочки хлеба в воду, потому как в грязной воде на пищу прямо-таки набрасываются опасные бактерии. Все это с годами я изучил до мельчайших подробностей, наблюдая за их жизнью с близкого расстояния.

Может, мне действительно не следовало бы употреблять это выражение — болезненная зависимость, хотя я использовал его исключительно как метафору. Но что сейчас толковать, если даже кое-кто из моих друзей воспринял эти слова буквально. Так что ж, что случилось — то и случилось. А я ведь только хотел быть убедительнее и ничего другого. Я никогда этого не отрицал. С какой бы стати.

Если бы они только знали, как эти птицы возвышенны, насколько они гармоничнее нас, поверхностных и самодовольных людей. Все, что им известно о лебедях — это кич, жалкие базарные картины, на которых красуются важные лебеди на синем или зеленом фоне. Низкопробные маляры оптом срисовывают этих птиц с других подобных шаблонов, а ведь мало кто из этих псевдохудожников видел живого лебедя. Любители и покупатели этой жалкой пестрой мазни даже не подозревают, как сильно эти мазилы оскорбили благородных птиц.

Как почему, как это почему? Да потому что лебедь — птица выше нашего понимания. То, что они рисуют, просто-напросто жалкая мазня недоучек. Для того, чтобы написать лебедя, нужны рука мастера и ум. Как изобразить смиренное совершенство его тела, его таинственную божественную отрешенность? Эти птицы вне нашего восприятия. Чем больше я наблюдал их, тем больше убеждался, что их мир абсолютно непостижим для нас. Потому что мы не понимаем: все, что мы читаем о них в сказках, истинная правда, точно такая же, как и в научных исследованиях. Лебедь вам не какое-то украшение природы, особенно в парках, в которых он насильно запертый пленник и жертва бездарных наслаждений любителей красоты.

Лебедь — чудесная птица, о философии которой мы так мало знаем, потому что она укрыта от нас за равнодушным отношением ко всему банальному, к чему она относит и человеческий интерес к ним. Эта птица — божество, чудо из чудес. Возьмем хотя бы, например, насколько лебедь далек от чирикающих и посвистывающих синичек, от пестрого чванства павлина, от любых миленьких пташек, от глупой домашней живности или от агрессивных стервятников, которые с выпущенными когтями курсируют над миром слабого зверья. Нет, невозможно сравнивать их, потому что между ними нет никакого сходства. Лебедь, говорю я вам, совершенно особое и необъяснимое явление природы. Он ведь на самом деле хранитель всех особенностей пра-птицы, живая формула организма с унаследованным энергетическим зарядом древнего времени, потому что принадлежит к маленькой группе древнейших птиц в нашем сегодняшнем орнитологическом мире. А что мы знаем об этом? Мало, говорю я вам, очень мало, потому что смотрим на них надменно, поверхностно.

Например, мы думаем, что это мирная птица, неслышно скользит себе по поверхности воды, будто она сгустившийся воздух, но это, господа, только кажется. Поверьте мне, так они защищаются от нас и от грубой природы. Я изучал их движения, и вы не поверите, какое богатство заключено в их разнообразных знаках, какой у них стройный и интересный язык тела! Я фотографировал детали, снимок за снимком, я создал настоящую фотоазбуку и фотословарь лебединого языка. Я точно установил, что означают оба поднятых крыла, а что — только одно. Что они говорят, похлопывая крыльями и вытягивая тело параллельно водной глади, что означает однократное погружение клюва в воду, а что — нервное и частое его окунание.

Изгибая шею двумя дугами, назад и вперед, лебедь говорит, что он погружен в глубокое раздумье и не хочет, чтобы его беспокоили. Закинутая назад шея означает, что он отдыхает. Прекрасная выправка с вытянутой прямой шеей показывает, что он очень доволен, готов подключиться к компании, а также свидетельствует о желании поухаживать за дамой.

Лирически тихая птица словно проводит жизнь в глубоких раздумьях и мечтах. Она приходит в этот мир в тишине, безгласно, а смерть встречает предсмертным криком, которым, вероятно, сообщает о некой неизвестной и не испытанной нами мутации энергии. Мы, в силу своей безграмотности, называем это лебединой песней.

Птенец лебедя начинает самостоятельно плавать через час после того как вылупится, а на третий день уже приобретает загадочное чувство дистанции, выпрямляет шею… А как у них устроена семейная жизнь! Но об этом я вам расскажу позже.

Добавлю только одно — в старинной финской песне «Валгалла» есть такой стих: «Кто убьет лебедя, тот умрет в муках». Я верю этому. Правда, на самом деле верю. И потому жду, когда смерть найдет убийцу или убийц этих сорока семи лебедей. Я напомнил этот стих людям из Орнитологического института и других соответствующих учреждений, подчеркнув при этом, что старинные песни слагались на основе жизненного опыта. Конечно, последовали кивки головами в знак согласия, сопровождаемые все теми же улыбочками, в этом случае недвусмысленно оскорбительными.

Но ничего, я продолжаю ждать. Пусть они толкуют мою твердую решимость продолжить следствие, как им вздумается. Пусть я в чьих-то глазах буду чудаком-психопатом, пусть думают, что у меня совсем крыша поехала и что мне лечиться пора, меня это не волнует. Я во что бы то ни стало добьюсь правды. Если их поубивал один человек, то вытащу из него, зачем он это сделал. Если он сумасшедший, то его в психушку поместят, а я буду знать, что остатки стаи в безопасности. Если речь идет о группе, то всех ее членов надо вычислить и убедиться в том, что речь идет об организованном экологическом терроризме. Если это случайное отравление кормом, надо выяснить, где этот корм закупили, чем он отравлен и кто в этом виновен. Я не могу смириться и не смирюсь, пока не узнаю причины смертельного насилия, того, что именно произошло в то утро.

В то страшное утро я увидел смерть в самом жестоком ее проявлении. Тогда я понял, что в ней нет ни капельки от поэзии, она так беспардонно примитивна. Я это утро никогда не забуду. Не знаю, что должно случиться в моей жизни, чтобы из моего сознания исчезла та пустота, которая возникла, когда я узнал об этом, и чтобы затянулась рана в моей душе, появившаяся, когда я увидел на экране телевизора мертвых птиц. Этот зловещий туман, эта зашифрованная рукопись смерти и ее неизгладимая печать на телах мертвых птиц, эта горечь ужаснувшихся людей — все это нелегко стереть из памяти. Страшное известие о том, что безжизненные тела сорока семи лебедей с утра призрачно колышутся на глади городского озера, угрожающе прозвучало на фоне весенней дымки как знаковое, апокалипсическое предупреждение. Рваные серые клочья тумана парили над озером как зловонное дыхание неизвестной кровожадной твари. Я представил себе этого монстра, который, словно в сказке Андерсена, перед самым рассветом внезапно появляется из-под воды, яростно изрыгая ядовитое дыхание, убивающее спящих лебедей, и вновь погружается в озеро, оставляя после себя мертвую пустыню.

Весть об этом страшном море ударила мне в голову с такой силой, что не только чуть не разнесла своды черепа, но и едва не разорвала в клочья сам мозг. Прямо в зрачки врезалась эта суровая новость, когда я включил телевизор, чтобы посмотреть утренние новости. Мне показалось, что эта картина на моих глазах тысячекратно умножается под испуганными взглядами людей, которые пытаются спрятать детей, чтобы те не увидели жестокие кадры, на которых баграми достают из воды мертвых лебедей и бросают их в лодки. Толпы перепуганных людей, словно призраки, топтались на берегу. Какие-то рыдающие женщины бросали в озеро цветы. Какой мучительный мор, какой лукавый трюк смерти, какая бессмысленная расправа, думал я. Кто же это сотворил, какая злая сила, какой бессовестный случай? Я выбежал из дома и направился к озеру.

Хотя весна уже давно обозначилась своими ранними зорями, город в то утро, шестого марта, проснулся укутанным в туман, словно в какую-то липкую, темную паутину. Я несся вниз по улице, испуганный ужасным известием. Казалось, я очутился в незнакомой мрачной пустыне. Как будто по этому кварталу Копенгагена только что пронесся зловещий черный ветер, какая-то омерзительная гроза, оставившая на лицах людей серые следы и смятение в их испуганных взглядах. Все вокруг казалось мне искаженным и смятым — дома, машины, деревья и прохожие, да-да, и прохожие, они — в первую очередь. Смотришь вокруг и не знаешь, как удержаться на ногах, потому что и ухватиться-то не за что. Кажется, всё вокруг утратило равновесие и качается, сгибается, колышется. Люди бредут, будто забыли дорогу, потеряли цель, и толкутся, как попало, в охватившей их панике. Кто-то тащится еле-еле, кто-то, напротив, шустро и нервно несется куда-то, и они то и дело налетают друг на друга в этой неразберихе. Многие, вроде меня, обеспокоенно мчались по направлению к озеру, сталкиваясь с теми, кто уже возвращался оттуда. Все это происходило в зловещей, угрожающей тишине. Не было слышно ни обычного утреннего шума, ни голосов, ни даже тихих разговоров — только на лицах людей то и дело возникали странные судорожные гримасы.

Кто убьет лебедя, тот умрет, кто убьет лебедя, тот умрет, повторял я вполголоса и отворачивался, чтобы не смотреть, как подбирают из воды последних мертвых птиц. На мгновение серая пелена затянула глаза, и мне показалось, что я ослеп. И представшая тогда передо мной картина навсегда осталась связанной в сознании с внезапно наступившей слепотой. Навсегда остались в сознании гибкие изломанные шеи, лежащие на воде, как срубленные тонкие березки. И поникшие птичьи крылья, беспомощно свисающие, как сломанные руки в широких рукавах, с которых стекала вода, когда люди механически бросали в лодки тела прекрасных, навеки уснувших птиц. Меня и теперь не оставляет эта картина, не могу забыть ее, она неотвязно преследует меня, не дает покоя. Куда ни гляну, всюду вижу их, и не могу я сбежать от этой картины, как бежал я из страны и города, в котором родился и вырос.

Все это я несколько раз путано излагал устно, а потом предъявлял разным учреждениям в письменной форме в качестве обоснования намерения начать самостоятельное расследование. Сначала в полицию, потом служащим разных отделений Ветеринарного управления, городской Орнитологической станции, Управления водного хозяйства, Службы охраны городских парков и, естественно, Отдела по обслуживанию озера. Я надеялся, что моя искренняя, интимная исповедь станет достаточным обоснованием для расследования, но я ошибся. Не нужно оно было ни соответствующим муниципальным службам, ни хранителям озера, ни множеству других учреждений, которые были так необходимы мне для сбора документов и сведений, к чему я и приступил. Нет, никто не мешал моему расследованию, разве что я чувствовал, что его результаты вряд ли кто-то воспримет всерьез. Откуда я это знаю? Да по тем улыбкам было видно, я уже говорил вам.

Пусть их смеются, я продолжаю. Не понимаю, неужто так смешно то, что я хочу точно узнать причину гибели лебедей. И чтобы оскал сошел с этих лиц. И в самом деле, просто невероятно. Я предоставляю им собранные данные о том, чем посетители парка чаще всего кормили птиц, а также адреса магазинов, в которых покупали этот корм. А в ответ ничего, только этот глупый смешок.

Я передал им список из тридцати четырех лиц, которые пятого марта после обеда и вечером, накануне трагедии, гуляли у озера, семеро из них признались, что кормили лебедей, точнее, двое не лично, а их дети. Они приняли бумаги — и опять только смешки.

Я принес им свою запись доверительной беседы со сторожем, который первым увидел мертвые тела. Передал и его готовность выступить свидетелем. Мы рассмотрим, спасибо, и опять ухмылка.

Передаю отпечатанные в цвете копии своих фотоальбомов, отдельно портрет каждой птицы, отметив их, погибших, и на групповых, панорамных портретах. Я считал, что это пригодится и Орнитологической службе, и следственным органам полиции.

Взяли, спасибо, и опять ухмылочка.

Ладно, ничего, продолжу в одиночку, что делать.

Душан Барачки, технолог, специалист по альтернативным источникам энергии, каждый раз погружается в исключительно тяжкие для него воспоминания о том печальном дне, когда, как он сам утверждает, его доверие к действительности опасно поколебалось. И сдавленный голос лучше всего свидетельствует об этом. На самом деле его глубоко оскорбляет, как он говорит, то, что он оказался в полной изоляции, пытаясь выяснить причины опасного преступления. Вместо того, чтобы получить всестороннюю поддержку своего начинания, он вынужден постоянно оправдываться и чуть ли не извиняться за то, что каждые выходные, каждый свободный день и свободный час проводит, собирая и систематизируя данные о причинах мора, уничтожившего лебедей. И в этом он, как утверждает, довольно далеко продвинулся.

Я доставил им образцы зерен и другого птичьего корма из всех специализированных магазинов города, вместе со сведениями о продажах за первую неделю марта.

Все в порядке, улыбочка.

Вместе с несколькими подписантами петиции я сумел добиться проведения анализа воды, которая через фильтры отводится в озеро из городской больницы. Я предъявил им результаты!

Опять улыбочка, будто я принес им конфеты и поздравления с днем рождения.

А я работал над этим два месяца, столько мук претерпел, пока добился результатов. Я передал им имена людей, которые параноидально зациклились на птицах и проходят курс лечения в двух психоневрологических учреждениях. Таковых оказалось трое или четверо, но двое из них пятого марта после обеда выходили в город без сопровождения.

Что скажете, каковы данные? А соответствующие официальные лица хоть бы что, опять только улыбочки.

Ну да ладно, пусть у меня нет официальной поддержки, но и друзья мои не очень-то верят, что мой проект имеет хоть какой-нибудь смысл. Скорее, они прощают мне все это как нездоровому человеку, но не понимают меня и не готовы искренне поддерживать. И, как я уже говорил, я не могу больше положиться на свою жену, хотя она всячески старается убедить меня в том, что стоит на моей стороне.

Но я вновь и вновь спрашиваю себя, неужели она так и не смогла разобраться во всем этом? Разве она вместе с нашей дочкой не называла их нашими лебедями? Разве они не кормили их вместе со мной, разве сами не ходили все время на это озеро? Всех наших гостей водили туда показывать лебедей, потому что мы уже два года живем в двух минутах ходьбы от озера. Мы всей семьей относились к ним как к домашним любимцам. И как она сегодня может… Но не стану приписывать ей то, чего она никогда не говорила. Не хочу встраиваться в ее схему и обвинять в том, в чем меня сегодня обвиняют они. Хотя, должен признаться, вряд ли моя жена относится к группе тех лиц, кого я называю «они».

Я, знаете ли, даже в тот момент, когда услышал эту страшную весть, не поверил в то, что это просто несчастный случай. И теперь я практически на все сто уверен, что тут не обошлось без целенаправленных злонамеренных действий. И только равнодушные бездельники могут утверждать, что это просто случайность. Я-то вижу, отчего они так думают, это намного легче, чем засучить рукава и взяться за настоящее расследование. Хорошо, пусть, скажем, что это была просто случайность, но почему это произошло именно с этими птицами, почему их убили именно сорок семь, а не, скажем, двадцать три или тридцать шесть? Так вот, может быть, именно нумерология могла бы привести нас к разгадке. Действительно, как и почему некоторое количество лебедей пережили это убийство, именно этот вопрос не дает мне покоя.

Мне все время кажется, что случай спугнул убийцу, и в спешке он не успел расправиться со всеми. Поэтому я считаю, что это деяние не должно остаться безнаказанным, кто бы и что бы ни были в этом повинны. Я не остановлюсь, пока не выведу виновных на чистую воду, даже если расследование продлится до самой моей смерти.

В остальном же Барачки не самый разговорчивый человек, он весьма замкнут, если только речь не идет о лебедях. Он меньше всего склонен разговаривать о своем переезде в Данию, может быть, именно потому, что эта тема неизбежно всплывает в диалогах с теми самыми ухмыляющимися людьми. Все эти эмигрантские сказки — варианты одной и той же привычной схемы с минимальными различиями, грубо отвечал он, чтобы побыстрее покончить с заполнениями анкет. Он в этой стране живет уже почти пять лет. Нет, отвечает он, выбрал ее не потому, что она милее родной страны, а по той причине, что пришлось что-то изменить в собственной жизни. Выбор на эту страну пал по той причине, что прежде он целый год провел на стажировке в Ольборгском университете. Из них три месяца работал в цехе «Донг» по переработке органических отходов в сырье для энергетики. Он и теперь работает здесь в должности старшего научного сотрудника в группе планирования и инноваций. Первый год эмиграции был, говорит, как и у всех эмигрантов, нелегким. В семье сошлись на том, что жена София и четырехлетняя дочка Тина приедут после того, как он подпишет договор о постоянной работе, а это затянулось чуть ли не на целый год. И только на триста седьмой день после отъезда он смог сообщить жене, что обе они могут начинать паковаться, потому как утром он подписал этот важнейший документ.

Первые восемь месяцев он учил язык, четыре курса по пять часов ежедневно, со сдачей экзаменов в конце каждых двух месяцев, плюс заключительное испытание. Это было непременным условием, прописанным в договоре о найме на работу, так что он трудился в поте лица. Учился прилежно, как истовый карьерист. Не снимал наушников ни дома, ни в ресторане, ни в автобусе. Ходил в них и на улицу, и в универсамы. При этом вполголоса повторял записанные фразы из учебника, совершенствуя произношение. Учил грамматические правила, решал дома лингвистические задачки. Засыпал и просыпался по-датски, и во сне говорил на нем. Сдал заключительный экзамен, после чего неспешно, но упрямо переходил в повседневной жизни с английского на датский, меняя привычные, давно усвоенные языковые шаблоны, чтобы отработать деньги, которые фирма вложила в его обучение языку.

На каждый рутинный вопрос типа «как дела» он декламировал фразу: весьма неплохо, спасибо, что поинтересовались, — а если кто-то на ходу спрашивал, как он провел выходные, моментально отвечал фразой из учебника: как обычно, немножко работал, немножко отдыхал, как это принято. А если кто-то ненароком после вопроса о том, откуда он приехал, спрашивал, привык ли он уже к Дании, с готовностью отвечал: о да, это прекрасный город, люди замечательные, разве что климат немножко другой, но я к нему понемногу привыкаю. Так он и разговаривал, строго соблюдая правила учебников, довольный тем, что успешно овладел языком, пока в один прекрасный день коллега из Пакистана не сказал ему, расхохотавшись: слушай, парень, не сдавайся, язык — креативное пространство, оттянись немного, что ты декламируешь, как заведенный! В каком смысле заведенный, отреагировал Душко. Так ведь смешно, когда ты шпаришь, как по школьному учебнику. А что тут поделаешь, ты ведь и сам знаешь, какие здесь правила. Как что поделаешь, перейди, по крайней мере, на лекции для третьего курса, там уже не говорят о разнице в климате. Кстати, нормально, когда о климате говорю я, Паки, поскольку у меня здесь и в самом деле есть проблемы с холодрыгой. Эту фразу вставили в учебники наверняка из-за нас, пакистанцев, чтобы завести разговор. Ты же спокойно можешь эту фразу пропустить, поскольку разница в климате с твоей страной, думаю, не так уж и велика. Ты ведь европеец, мужик, а долдонишь о климате как какой-нибудь робот. Сам ведь сечешь, что они там нас не датскому учат, а тому, как нам правильно отвечать на то, что прописано. Это тебе и есть глобализация, парнишка, к этому и надо адаптироваться с помощью разговорных шаблонов, а не про климат им втирать.

Я понимаю, но если меня люди вежливо спрашивают, привык ли я к здешней жизни, тут, у них, что мне им отвечать? Ну так скажи: да! Или так: нет, еще не совсем, но когда это случится, ты будешь первым, кому я скажу об этом! Или так: не знаю, может, и привык, но я об этом не думаю. Или ответь: с чего бы мне привыкать, я ведь сюда не из пещеры на четвереньках приполз! Так и скажи им, это самый правильный ответ. То есть если ты на самом деле не из пещеры приполз на четвереньках, захихикал он, изобразив обезьянью походку. Для меня это стало первой эмигрантской лекцией, часто повторял Душан, вторую мне прочитали лебеди, и после них я перестал чувствовать себя несчастным перепуганным эмигрантом.

Этот пакистанец, Хосам Омар Аббас, его замечательный друг, редкий инженер из двадцати тысяч пакистанцев, работающих в Дании, однажды в солнечную субботу пригласил Душана на обед в свой любимый тайский ресторан «Новый сад» на Восточном бульваре, недалеко от озера. Запасись свободным временем, парень, напомнил он, этот ресторан рядом с озером, так что после обеда сможем полюбоваться лебедями. Что за лебеди, спросил Душан. А ты что, никогда раньше лебедей не видел, поверить не могу, что, в самом деле? Ну, не видел, и что тут страшного? Ничего страшного, просто они — здешняя достопримечательность, здесь их люди любят почти как Ее Величество королеву. Потому как они и в самом деле по-королевски прекрасны, вот увидишь.

Извини, Хосам, неужели эти птицы настоящие, спросил Барачки, недоуменно глядя в тот полдень на озеро как на естественную огромную солнечную открытку с множеством прекрасных птиц на спокойной глади воды, бликующей под солнечными лучами. Не-е-е, что ты, это искусственные птицы на искусственном озере, которыми искусственно любуются два искусственных датчанина, то есть мы с тобой, рассмеялся Хосам.

Тем же вечером Душан написал жене большое письмо, в котором рассказал о встрече с чудом. Я увидел посреди города настоящее Лебединое озеро. Ты не поверишь, но посреди города есть озеро, в котором плавает больше сотни лебедей (так ему поначалу показалось, позже он станет придирчиво точен во всем, что касается этих птиц). Мой товарищ был вынужден вскоре уйти, а я оставался на берегу почти два часа, потому как глаз не мог оторвать от этих прекрасных созданий. Я не в силах описать тебе это замечательное зрелище. Огромная стая покрывает все озеро, и каждая птица бесшумно скользит по воде, как будто она живет сама по себе, отдельно от всех, одна и единственная, и не только среди подобных себе, но и во всем мире. Какая изысканность, какая элегантность в скульптурных формах тела. Какая царственная, полная достоинства осанка. Какая нежность и утонченность в роскошно изогнутой линии длинной шеи. Представь себе, поначалу я даже подумал, что это прекрасно исполненные пластиковые фигуры. За это меня отругал мой товарищ Хосам, о котором я уже писал тебе, он долго смеялся надо мной. Это он привел меня на Лебединое озеро. Завтра я сам отправлюсь туда, чтобы как следует рассмотреть их. Я живу далеко от него, на другом краю города, так что направлюсь туда сразу после работы. Я пришлю тебе фотографии. Жалко, что я сегодня не взял фотоаппарат с собой.

В тот майский субботний полдень Душана Барачки накрыла глубокая эмигрантская очарованность исключительными птицами, и это очарование, по его собственному признанию, переросло в неизлечимую болезненную зависимость.

Сначала он, говорит, просто отправлялся по выходным любоваться ими, потом эти походы стал совершать все чаще, и длились они все дольше. Он купил бинокль, чтобы можно было получше рассмотреть птиц, и стал внимательно рассматривать каждую отдельно взятую особь. Дома он садился за компьютер, чтобы, увеличивая фотографии, найти у них какие-нибудь отличительные черты, с тем, чтобы на следующий день сразу опознать их. Он наделял птиц именами, следил за переменами в их жизни. Он знал, кто из них и в какой день останется в лебедином лагере на небольшом поросшем лесом островке. Он немедленно узнавал пришлых птиц, которые обычно появлялись весной, иногда их было много, а иногда всего несколько, они задерживались на озере ненадолго, от силы недели на две. Было там и три черных лебедя, фактически темно-серого цвета. Однажды весной вылупилось пять черных птенцов, так что если вся стая дружно курсировала невдалеке, они во всеобщей белизне выглядели как пестрое пятнышко. Той осенью черная семья улетела, остался всего один, который упрямо обихаживал белоснежную лебедь. У Душана есть целая серия снимков этой парочки. Однажды на озеро прилетел лебедь-трубач. Это редкая порода, обычно они живут в Австралии, сильная птица, обладающая громким, пронзительным голосом. Этот визит удивил гуляющих в парке и, очевидно, самих лебедей. Трубил он мощно, совсем как пароход, словно призывал кого-то, как правило, ранним утром и перед заходом солнца. Интересно, что тихие арктические молчуны держались так, будто вообще его не слышат. Он пробыл на озере всего дней десять. Никто не отвечал на его громогласные призывы и ухаживания, так что ему, видимо, надоело трубить впустую, не получая отклика. Мне показалось, говорит Душан, что нашим лебедям, уроженцам тундры, полегчало, когда он улетел.

Время шло, и я все больше понимал язык их тела. По движениям я понимал, кто из них злится, или сильно озабочен, и когда какая пара вступала в любовную связь, и когда они были готовы схлестнуться, даже если за этим никаких боев и не следовало. У меня полным полно снимков жестоких стычек между самцами, скорее всего, они происходили на почве ревности, но есть у меня и фотографии горячих поцелуев, когда гибкие шеи и скрещенные клювы принимают форму сердца. В двух особых больших альбомах хранятся фотографии всех пар, причем некоторые из них со своими птенцами. Они ведь, утверждает Душан, в семьях хранят верность, и только смерть одного из партнеров разбивает их союз. Он любил фотографировать их в начале лета, когда на озере появляются мамаши с молодью. Птенцам он приносил измельченный ржаной хлеб, потому как опасался, что зерно будет для них слишком твердым.

С каждым днем, говорит он, становился все более приверженным и преданным знатоком. Начиная с мая и до середины сентября, я чаще всего обедал на берегу озера, вместе со своими лебедями. Им я приносил корм, а себе — сэндвич или какие-нибудь фрукты. Часто в выходные дни таким образом обедало все семейство Барачки, разве что в подобных случаях жена София устраивала настоящий пир на природе, а дочка аккуратно насыпала кучки разных зерен на доску, которую Душан устанавливал на манер низкого турецкого столика на берегу, совсем рядом с водой. Даже маленькая Тина знала, что нельзя им бросать пищу в воду.

В рабочие дни к обеду с лебедями иногда присоединялась его коллега по работе, имя которой он старался не упоминать при Софии, хотя она ее хорошо знала. Коллега тоже была влюблена в прекрасных, благородных птиц. Она так и называла их — птичьи дворяне. В зимние месяцы, когда из-за суровых холодов птицы скрывались в своем лагере, он, как правило, брал отпуск и с Софией и дочкой Тиной отправлялся кататься на лыжах в Норвегию или в Сербию навестить родню. Остаток зимы он отдавал свободное время систематизации огромного фотоархива, посвященного родной стае, с нетерпением ожидая возвращения птиц на озеро. Зима — отвратительное время года, которое так долго тянется, жаловался он Хосаму, ты ведь знаешь, как мне не хватает моих птичек. А разве ты еще не привык к этому, вспомни, на лекции № 6 мы учились говорить о волшебных зимних вечерах, когда, кроме катания на коньках, мы можем наслаждаться разнообразными концертами, театральными представлениями и выставками. Похоже, ты прогулял это занятие, мой дорогой, издевался над ним Хосам.

Летом он старался не пропускать ни одного дня, София и Тина чаще всего сами отправлялись на отдых, а он проводил летние дни на берегу озера, потому что солнце заходило почти в полночь, что было настоящим праздником и для него, и для лебедей, и нередко к ним присоединялась та женщина, которую звали…

И вот нá тебе, какой-то сумасшедший однажды ночью ворвался к ним и в своем безумии хладнокровно уничтожил сорок семь великолепных птиц. Общественность взбудоражилась, газеты опубликовали десятки статей, интервью со сторожами, прохожими, орнитологами. Люди печалятся, спрашивают, как и почему, а те, кто обязан был установить, что на самом деле произошло, и отыскать преступников, молчат и хихикают. Как будто они уже смирились с тем, что это странное и неразрешимое происшествие следует закрыть и отправить в архив.

Так что, доктор, понимаете ли, я с этим не согласен, я ведь не сидел сложа руки все эти семь месяцев и не хихикал, но работал день и ночь. Число подозреваемых в моем расследовании уже сократилось всего до шести человек. Мне осталось только сконцентрироваться и действовать очень внимательно. Любая ошибка может привести к падению со скалы в пропасть. А этого я никак не могу себе позволить.

Я сейчас не могу ответить на ваш вопрос, что меня так привлекло, то есть приковало к этим птицам, что я нашел в них такого, чего нет ни в чем другом. Не могу сказать конкретно, что именно. Нет, тут нет никакой конкретной причины, просто эти птицы очень интересуют меня, может быть, просто они сильно отличаются от всего того, что мне было раньше известно. Да нет же, я и эту причину только что придумал, только для того, чтобы хоть как-то вам ответить. Нет никаких иных причин, доктор, нет их. Говорю я вам, я ощущаю болезненную зависимость от них. Стоило мне увидеть их безжизненные тела, заброшенные в лодку, я оказался в каком-то нереальном мире. Все жду, вдруг однажды приду на озеро и увижу, как они спешат ко мне на обед. Знаете, доктор, благодаря этим птицам мои способности к наблюдению невероятно обострились. Лебеди вылечили меня от верхоглядства.

Доктор, я и в самом деле верю, что лебеди — птицы-целители. В самом деле. Увы, я сейчас не могу использовать это лекарство, потому что нет у меня сил пойти на озеро и увидеть печальную картину, как грустно плавают несколько уцелевших бедолаг из большой стаи. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к этому жалкому остатку былого сообщества. Сейчас к ним ходит жена, приносит мне фотографии, но не спрашивайте меня, они так ужасно выглядят. В их глазах виден испуг, которого раньше никогда не было. Это и моя жена замечает. Кто знает, может, именно они выведут нас на убийцу, они наверняка почувствуют его на расстоянии, если он станет прогуливаться у озера, а он наверняка захочет там прогуляться. Нет, я в самом деле уверен, что убийца именно так и поступает, причем регулярно. Да, да, у меня есть основания так думать. Только мне надо собраться с силами, и я могу спокойно предпринять новое расследование…

Барачки посвящал в свои огромные и детальные знания о птицах очень ограниченное число собеседников, поскольку не переносил пустопорожнее туристическое любопытство. Для этих невеж и болванов разница между уткой и лебедем состоит только в длине шеи. Туристы, иначе не скажешь, тупые туристы, их резонерство оскорбляет птиц-философов. Они не доросли до их уровня не только своими эмоциями, но и разумом. Они в своем воодушевлении не видят в них ничего, кроме красоты и длинных шей. Так ведь у жирафа тоже длинная шея, злился Душан, не шея делает лебедя драгоценнейшим существом, а нечто более глубокое, но вы в этом смысле настоящие дальтоники, не видите красок мира.

Мало найдется людей, которые прошли его строгий заговорщический отбор. Кроме жены Софии, здесь оказались три-четыре родственные души, отобранные из секты постоянных наблюдателей, с которыми он познакомился на привычной площадке у озера. Далее, несколько приятелей, Хосам в первую очередь. И, наконец, та самая женщина, имя которой он никогда не упоминает в присутствии Софии, хотя оно ей хорошо знакомо. Они регулярно посещают его. Он ничего не скрывал от них в процессе расследования, с ними он делился своими наблюдениями о целебном воздействии птиц, и они стали для него настоящими внимательными собеседниками.

Да, да, доктор, уверяю вас, это совершенно точно. Концентрированное наблюдение за поведением лебедей гарантированно смягчает состояние тревоги, сердечную аритмию и нервозность. В этом я убедился на собственном примере, и это в любой момент готова подтвердить женщина, имя которой я никогда не упоминаю при Софии. Пусть вас не смущает обывательское убеждение домохозяек, что лебеди красотой и плавными движениями действуют в некотором роде как естественный седатив. Нет, напротив, эти чудесные птицы активизируют вас, заставляют думать, помогают вам решить такие проблемы, которые в других обстоятельствах вам никогда не удастся устранить. Например, соотношение действительного и несуществующего. Это мой вопрос, доктор. Действительно ли лебеди присутствуют в этом мире, думаю я, действительно ли существует сознание у лебедей, действительно ли они присутствуют в этом нашем мире? Или все же прочтение их деликатных знаков переносит нас в какие-то их собственные измерения действительности, которая нам доступна лишь частично, и потому мы трактуем ее совершенно произвольно. Это две параллельные реальности, доктор, разве не так, а ведь мы свою считаем единственно верной. Такими вопросами я задавался, наблюдая, как отстраненно они проводят часы между небом и водой, едва замечая серьезность земных обстоятельств, в недостижимой дали от нас. Но опять-таки, они вовсе не асоциальны, напротив, живут в стаях. Вот я опять и спрашиваю себя. То есть, думаю, смог бы я войти в их мир, и как?

Вы, доктор, наверняка скажете, что это обычная эмигрантская паника. Все у него перемешалось в голове, скажете вы. Но не надо, прошу вас, я не выношу эти песни о привыкании и адаптации, приспособлении, принятии, интеграции, включении, исключении, самости, слабости, понимании, ассимиляции, толерантности. Все это чистой воды риторика, говорю я вам. Проблема в чем-то другом.

И я в самом деле думаю, что хватит меня держать здесь. Я не утверждаю, что для меня это — потеря времени, я даже и думать не думал об этом. Мне было приятно побеседовать с вами, я вижу, вас интересует тема лебедей, и это прекрасно, но я очень отстал в своем расследовании. Поэтому я очень прошу вас как можно скорее отпустить меня домой, чтобы я смог заняться своими делами. И, пожалуйста, отметьте в справке решительно, что я абсолютно способен заниматься этим. Подчеркните, что я был здесь, у вас, только из-за их ухмылочек. Доктор, они просто уничтожают меня этими своими смешками, понимаете, уничтожают меня! Учтите, я не говорю — унижают, но уничтожают. Это совершенно разные вещи, причем очень разные, и они это хорошо знают. И еще, скажите, пожалуйста, сестрам и другому здешнему персоналу, чтобы они перестали меня постоянно расспрашивать о причинах смерти лебедей, я просто не могу выносить этого.

Радован Бели-Маркович

Возвращение Лазара Дражича

Поезд остановился у вокзала в Валево. Тут путь и заканчивался, рельсы были загнуты вверх и замурованы в бетонные балки, а вокруг простиралась продуваемая всеми ветрами равнина. Сыпал мелкий снег, тополя у складских бараков задумчиво уставились в небо, а издалека доносился протяжный зовущий голос; вероятно, лошадь его обладателя, пока тот справлял нужду у плетня, куда-то уволокла телегу. До родного села мне оставалось три часа пешим ходом. Из Валева легче всего выбраться по Мислопольской улице. Она идет по правому берегу Колубары, а у таможенного поста раздваивается: влево уходит белесый тракт на Лайковац, направо — размытая дорога, которая, огибая горы, подбирается к небу, почти под самые облака, к тому солнцепеку, в который понатыканы наши дома и хлева, так что я не сомневался: моя дорога — вот эта самая, размытая; мне вообще редко когда приходилось выбирать, и уж тем более место, где довелось родиться.

Ну, вот и начался рассказ, так что подошло время, хотите вы того или нет, сообщить: я — Лазар, из рода Дражичей, что живут в Верхней Псаче. Возвращаюсь я из Германии, из Мюнхена, в одиночку и бочком, словно пес, который побаивается получить на ходу пинок под зад. Никаких вещей на себе не тащу, но все равно меня ломает и корчит, будто нынче в сыром стогу переночевал. Все марки, что заработал, при мне. Не так уж их и много, но все равно имею право шагать по Мислопольской как богатый человек, потому что Мислопольская — нищий переулок по сравнению с любой самой зачуханной штрассе. Приходится рассматривать эти некогда прекрасные ауслунги, что разбросаны по обеим сторонам улицы, словно нищенские пожитки — вывески, зазывающие к кузнецу, шорнику и сапожнику, а вот той вещицы, что мне позарез нужна, вот ее-то и нет в витринах нигде: а нужен мне ранец, школьный, синий, с желтым клапаном и карманами по бокам!

Именно такой я однажды возжелал. В то нищенское время он казался мне невероятно красивым, ничего прекраснее я до той поры не видывал, вот и подумал: случись мне его встретить — сразу же заполучу, несмотря на то, что все, на что глаз положу и подумаю — моё! — тут же как-то незаметно и потихоньку от меня уплывает.

По правде говоря, этот синий ранец был не единственной вещью, на которую я глаз положил и которая мне в душу запала, но он был первым, а первую вещь забыть невозможно, так что самое время — и кое-кто наверняка именно так бы и поступил — спросить себя: а не для того ли я притащился из Мюнхена сюда, чтобы на Мислопольской купить этот, честно сказать, пустяшный ранец? Как будто других ранцев, куда как красивее, на свете нет, по которым, особенно в большом мире, нетрудно узнать благородного человека.

Вот так я шел и размышлял, а снег сыпал, словно в какой-нибудь сказке. Короче говоря, за каких-то два десятка шагов я все все вспомнил: есть вещи, которые позабыть нельзя, даже если думаешь, что запамятовал их, и каждый в душе своей отчетливо их видит, пока в очаге догорает полено, а в темной ночи заметенные снегом бедняки зовут свою скотину.

Я увидел этот ранец той ветреной послевоенной весной: однажды утром он засиял в нашей школе, которая до войны была жандармской конюшней, и можно было разглядеть, что ранец тот был сработан из какой-то шелковистой синевы, с желтым клапаном и карманами по бокам; самый красивый ранец, какой только мне довелось повидать в своей жизни или во сне. С ним пришел мой сосед, Милош Сандарич, который получал посылки от американского дядюшки. Я тяжко расстроился из-за такой красоты, этот ранец все время так и стоял перед моими глазами. До той поры для меня ничего тоскливее школы не было, а теперь я бегом мчался в нее, чтобы полюбоваться этой шелковой синевой, этим небесным шелком, из которого, говорят, делают цеппелины, и я верил, что ранец Милоша может летать, стоит его лишь чуть-чуть приспособить для этого дела.

У меня должен был появиться такой: тут нечего было предаваться пустым мечтаниям, нечего было выжидать, пока на меня счастье ни свалится само по себе.

Я думать забыл обо всем прежнем. Отказался от салок, «казаков-разбойников», «штандора» и «чижика». Перестали меня радовать консервные банки и желтые гильзы со свалки за стрельбищем, и к правлению не ходил смотреть, как мужики долбнями забивают лошадей. Той весной привязалась ко мне печальная думка о том, что Дражичи совсем не такие, как Сандаричи, а вовсе нищеброды и горемыки, у которых в жизни-то ни праздников не бывает, ни даже белых рубашек. Впрочем, нам немного свезло, когда новые власти признали отца Байкулу, по вине конокрадов лишившегося ноги, инвалидом, но ни на какой ранец мне все равно рассчитывать не приходилось; ни на похвалу от учителя Гойко за отличную учебу и еще более отличное поведение, даже если бы я отблагодарил его шматом ветчины или стаканчиком виноградной ракии, потому как я вечно последним из худших был, а в первых рядах появлялся только тогда, когда оплеухи отвешивали, да на горох коленками ставили, да когда в подвал запирали, так что для задней парты я просто незаменимым кадром был. Так вот я и тосковал, высыхая изнутри, словно лужа под солнечными лучами. Возненавидел я соседа Милоша, и ненависть эту скрыть невозможно было, потому как она из меня просто высыпала, как парша в волосах, и только ненависть эта удерживала меня от того, чтобы не расхвораться. Правда, не всегда эта ненависть во мне возникала. У Милоша никогда вшей не находили и не лупили его за грязные ногти и слюнявые губы. У него и матросский костюмчик был, и бескозырка с синими ленточками, к тому же и настоящие туфли, да и сам он был какой-то особенный и величаво красивый, особенно когда солнышко ему в затылок светило. И тогда я совсем забывал про ранец, не говоря уж о ненависти, и так меня эта его внешность захватывала, что я ею чуть ли не греховно наслаждался.

Но, так или иначе, ни мира, ни покоя мне его ранец не давал. Купить я такой не мог, в подарок тоже было не получить, не говоря уж о том, чтобы отнять его силой. Милош был крупный, сильный, а я — хилый, росточка никакого, и, кроме всего прочего, все во мне было как-то так устроено, чтобы выставить меня в неприглядном свете, особенно гнилые зубы, которые я так и не научился прикрывать губами, да целая россыпь расчесанных прыщей.

Вот и пришлось мне в конце концов этот ранец украсть, так что в итоге я и спер его, в субботу, когда мы играли в прятки, уговорившись, что водила, прежде чем отправиться на поиски, досчитает до ста. Запихал я Милошев ранец в свою торбу из козьей шерсти, хотя и был на волосок от того, чтобы быть застуканным пацанами, бросившимися во все стороны в поисках схрона, да и сам Милош, который водил, мог и не зажмуриться.

Боже мой — это я сегодня думаю, так же почти, как и тогда — отчего вся эта глупость, пусть даже и обычный ранец, становится величайшей ценностью, да еще такой, что ты только втайне можешь наслаждаться его красотой, всего лишь благодаря секретному обладанию предметом, которого нет и не может быть ни у кого?

Напрасно я тешил себя подобными мыслями. Две ночи и день провел я без сна и пищи, осознавая, что перешагнул черту, что на всю свою жизнь так и останусь прокаженным и никто никогда не отзовется на мое пожелание доброго утра.

Родители Милоша были не только богатеями, но и хитрованами. Отняли у них многое, но они смолчали в тряпочку и даже сумели завязать с новой властью отношения. Уже в понедельник на первый урок заявились три члена местного комитета, чтобы выяснить обстоятельства и найти преступника. Один из них, смуглый и желтоглазый, пришел с секатором, и я подумал, что они отрежут мне пальцы. Второй изображал из себя кого-то вроде секретаря, а третий, непрерывно барабаня пальцами по столу, с видимым удовольствием потребовал от дежурного немедля принести розги.

Я признался; учитель так и старался ткнуть мне пальцами в оба глаза.

Я отвел его, комитетчиков и весь класс к школьной поленнице. Там его и обнаружили, замаранного и помятого. Какой-то бледный червяк ползал по ранцу, да и клапан покрылся чем-то вроде ржавчины, но все равно память о его шелковой синеве, этой небесной сини, я сохранил на всю жизнь, как и выражение лица Милоша, печальное и гадливое, не сходившее с него, пока меня конвоировали к школьному крыльцу, сопровождая руганью и щипками, от которых надолго остались синяки.

Учитель Гойко принес сверкающую никелем машинку и выстриг на моей голове крест-накрест две полосы, чтобы ныне и впредь засвидетельствовать появление в Верхней Псаче отъявленного вора. Я смотрел то в проолифенный потолок, то на черную доску, то блуждал взглядом по карте Европы, мысленно прощаясь со всеми, кто меня знал. Дежурный, выполняя приказ учителя, повернул портрет президента лицом к стене, так что нигде ни жалости, ни спасения не было, никого, кто мог бы по-человечески понять меня. Состриженные волосы падали к моим ногам. Я и не подозревал, что они такие жесткие и мертвые, и что на моей голове столько лишаев. Потом меня заперли в подвале, забитом сломанными стульями и колыбельками, оставшимися после супружеских учительских пар, которых направляли в верхнепсачскую школу в наказание. Колыбельки эти, казалось, поскрипывали, будто кто-то, спрятавшийся за рассохшейся кадкой, раскачивал их, а из всех углов посверкивали маленькие крысиные глазки. Выпустили меня, только когда вытянулись тени деревьев, а я их побаивался — особенно одного вяза, который скрипел под ветром, как зубы у конокрадов, дравшихся когда-то под его кроной.

Дома мама Срчика прижимала мои ладони к горячей плите и секла меня, голого, березовыми прутьями до тех пор, пока я не описал старое рядно, лежащее у ядовито зеленого комода, а отец Байкула, как только доковылял ночью домой, достриг мою голову как попало, ступеньками; и как только ему хватило силенок так меня уделать! Материны розги не позволяли мне сесть на стул, так что стоял я, прислонившись к косяку, а голову то и дело ронял на грудь, совсем как пьяный отец.

После всего этого в школу я пришел только на третий день. Еще на ступеньках Милош Сандарич двинул мне своим ранцем в нос. Прочие встретили меня дружной руганью и дразнилками, а на большой перемене какой-то пес застрял на школьной пасеке, так что учитель Гойко две розги измочалил, пока ни заставил меня вот так, полураздетого, с короткими рукавами и штанинами, влезть прямо в пчелиный рой и отстегнуть на псине ошейник.

Рой разозлился и распух, словно грозовое облако, и загудел вокруг меня.

Рассказывают, тогда отец мой Байкула два дня сидел на крыльце и выстругивал из липового обрубка новую ногу. Рассказывают, как наследство дядья между собой делили; как острыми топорами размахивали; вилы через колено ломали, а дубовые бревна в полтора метра вдоль распластывали. Материли, рассказывают, всё на земле и на небесах сущее, а тетки под занавес доски на полу в нужнике разобрали, так что отец, прямо с только что выструганной ногой, по пояс в братнино говно окунулся, после чего мать его в жестяном корыте выкупала, а новую деревяшку выкинула прямо в тихую ночь, осиянную звездами. Рассказывают, что наутро кобыла Нона заржала; что солнышко пригрело, и двор задымился словно блин на сковородке; что взлетела с тына голодная ворона, каркая так, будто ломоть сыра обронила. Говорят, небеса разверзлись и земля сотряслась, а я не видел ничего и ничего не слышал.

Весь я распух, как огромный волдырь, и душа моя куда-то утекла. Пчел вытаскивали изо рта моего, из глаз, из ушей и носа. Трясла меня, кружила и бросала в беспамятство дикая лихорадка. Мама Срчика обкладывала меня мясистыми листьями белокопытника и заворачивала в только что содранную овечью шкуру. В сумерках посверкивали в воздухе блестящие вязальные крючки, и кто-то долго отрезал тупым ножом куриные ноги, а бабочка билась в закопченное стекло керосиновой лампы. Меня знобило, но все же я почувствовал ветерок, ворвавшийся в дверь: приехала тетка из Валево и часами, казалось, прикладывала к моему изголовью апельсин — то крохотный, величиной с бусинку, то огромный, размером в тыкву; укладывала его тонкими пальцами, которые пахли так, будто тянулись ко мне из какого-то прекрасного потустороннего мира.

Я поклясться был готов, что на веках моих разлеглась вся Верхняя Псача, а лицо усеяли синюшные пятна, так что пришлось вызвать ко мне доктора Банковича. Мои побаивались доктора, особенно мама, когда отец после того, с конокрадами, оказался в больнице, а платить нечем было, так что матерый Грозданич, мастер с железки, а при случае и зубодер, вырвал у нее клещами три золотые коронки, чтобы покрыть расходы да тягловых волов спасти от продажи на скотном рынке в Валево, купола которого были краше, чем на церкви в Псаче. Но доктор Банкович ни копейки не взял, ни за осмотр, ни за медицину, да и добавил еще: «Примите мои соболезнования», — положив к моему изголовью монетку.

Так что я перемог кое-как болезнь, а осенью отдали меня в город, в Валево, к мастеру Мате Почеку обучаться слесарному делу. В Псаче говорили: «Это ремесло ему пригодится для воровских дел». Квартировал и столовался я у тетки, в Кланичской улице, напротив дубильни Милана Китановича, откуда тянуло страшной вонью, словно с раскопанного собачьего кладбища. Вот там-то я и насмотрелся разных ранцев и сумок: утром сонная тетка — пока я крошу черствый хлеб в крутой кипяток, в котором, словно плевки, плавают островки перегоревшего жира, а однажды в нем оказалось что-то вроде жабы — тайком открывает дядькину сумку, черную, железнодорожную, похожую на сундучок, и во мрак ее, полный разных тайн, привезенных из путешествий, опускает белую булку и кусок ветчины, нарезанный тонкими пластами. Нет, эта сумка ничуть не походила на тот ранец Милоша, синий, ни капельки, но я все равно взирал на нее с уважением, размышляя о расстояниях, которые ей доводилось преодолевать, до тех пор, пока тетка, сидя у окна, ни замечала, как на горизонте исчезает красный огонек последнего вагона дядькиного поезда, после чего, вызванный каким-то мне неизвестным манером, являлся унтер-офицер первого класса Ягош Ракочевич, перед чьим желтым ранцем я был готов преклонить колени, но только ни в коем случае не коснуться его руками, подозревая, что в нем хранятся разные военные предметы и секретные бумаги, а самому воину я был благодарен за доверие, с которым он оставлял меня сидеть на кухне, рядом с сапогами, шапкой и мокрым дождевиком, в кармане которого вполне могли быть и деньги.

Кроме этих ранцев, сумок и портфелей, каких я только ни повидал: генеральских, на которые день-деньской пялятся десятки солдат и ни слова не смеют сказать по их поводу; бухгалтерских, с которыми следует обращаться аккуратно, потому как их хозяева ежедневно просматривают книги; министерских, набитых документами, которые убеждают, подтверждают, исследуют, угрожают, приказывают, а иной раз и так заклинают, что у простого человека башка лопается; студенческих, несколько вызывающих, будто они и сами интересуются поэзией, и в которых каждый может найти доказательства того, что их хозяин созрел для желтого дома; тьма тьмущая таких портфелей и ранцев продефилировала передо мной, ранцев с характером, а один мне особо пришелся по душе, именно здесь, на Мислопольской улице, из синего пластика, с желтым клапаном и с карманами по бокам — да только мне его было не осилить. Отец денег мне не давал, а посылал половину пенсии по инвалидности напрямик тетке, мастер же Почек подмастерьям не платил, напротив — они сами ему возмещали за каждый сломанный напильник или сверло.

И так вот мне удалось заметить, что все на этом долбаном свете как-то вечно и бесконечно повторяется, но только грешный человек со своими желаниями остается все таким же неудовлетворенным. Я испугался, что все-таки не удержусь и что-нибудь стырю, так что долгое время думать даже не смел о том самом ранце, и вообще о чем-нибудь таком, что заняло бы в моей душе его место, а даже если и задумывался, то тотчас же замирал от страха, что кто-то меня на этом поймает.

Но память не сразу исчезает. Помнил я свою Верхнюю Псачу и ее людей; надеялся получить депешу хотя бы из двух слов — отец умер — чтобы вернуться на круги своя; пусть и на отпевание в церкви святого Иеремии со всеми ее картинами — замученными женами, иссохшими старцами и хвостатыми чертями, вооруженными косами, трезубцами, зелеными мечами и сплетенными в бичи змеями в каком-то неземном темно-зеленом свете, — написанными так, будто занавес, скрывающий ад от грешного человека, поднят, и я сам отыскивал в аду муки для себя самого; надеясь все же, что на дне этого дьявольского царства встречу и Милоша Сандарича — куда же мы друг без друга!

Милош, наверное, хорошо в жизни устроился, люди с такой фигурой да с таким затылком никогда впросак не попадают, думал я, тайком желая ему — есть уж там ад или нет его, кто знает — по меньшей мере местечко в битком набитом вагоне поезда, следующего в Германию, в которую я, отслужив срочную, вынужден был отправиться — а куда деваться, если уж я сам с собой разговаривал, как с покойником.

В тесном коридоре этого проклятого вагона один парень — затылок у него был совсем как у Милоша, да и сам он был фигуристый красавчик с таким же точно ранцем за плечами — блевал кровью у моих ног. Мне как-то сразу стало его жалко, и тут же я все простил ему, как родному. А что я мог поставить ему в вину, кроме того, что ранец этот несчастный был его, а не мой? Однако, вглядевшись в его лицо, я понял, что это не Милош, и мне стало противно, что это не он… Точило это меня до самого Мюнхена, да и потом, стоило только вспомнить. Я сокрушенно качал головой и мысленно уже привязывал петлю к трубе, на которой буду вешаться.

В итоге я чуть с ума не сошел: во всем Мюнхене не найти было такой ранец — синий, с желтым клапаном и карманами по бокам. Ни в Мюнхене, ни во всей этой швабской стране, так что я решил купить его в Валево, как только вернусь. Только терзала меня одна мысль: есть ли еще они там и не сняли ли их вообще с производства. По моему разумению, я мог сильно промахнуться, потому как такие ранцы давно уже приказали долго жить, но надежды я не терял.

Человек не испытывает счастья после того, как желания исполняются. Желания со временем тончают, становятся ничтожными и смешными. Счастье, если оно вообще есть, состоит в вечной любви к страданию. Вот она-то и есть та самая нежность, которая истощала и убивала меня во всей той стране швабской, где я зарился на чудеса, разыгрывающиеся, казалось, только для меня — и пришлось мне смириться с собственным ничтожеством.

Едва сойдя с поезда, я направился на Мислопольскую. И купил этот ранец. Нашел его в шорной мастерской, что у самого моста. Стоил он две тысячи семьсот. В марках — примерно пять… и немного мелочи. Я страшно устал и, разглядывая себя в ауслунгах, пришел к выводу, что лицо у меня выглядело болезненно.

И вот, наконец, я добрел до того самого перекрестка, что был в самом начале рассказа. Туда — Верхняя Псача, само имя которой невозможно воспринимать без насмешливого удивления, сюда — шоссе в Лайковац, логово железнодорожников, в котором царят картеж и пьянка; однажды железнодорожники в Лайковаце избили какого-то столичного поэта. Ранец в моих руках смерзся, скрючился, как снулая рыба, но дело было вовсе не в холоде, суть состояла совсем в ином: сам ранец скончался, угас. Напрасно я прижимал его к груди и пытался согреть своим дыханием; его шелковая синева, небесная голубизна просто-напросто сгорела, из нее более не возносились в небо радужные мосты.

Смеркалось, а до Верхней Псачи и дома Дражичей оставалось еще часа три ходу, если только человек не несется сломя голову, представляя, как ему возрадуются все живые и покойные, и даже те, что еще не родились — хотя псачские перипетии кому угодно крылья подрежут, так что в Верхнюю Псачу можно войти только на четвереньках, с пониманием того, что на твои плечи в любой момент могут набросить саван.

И все-таки, думал я, несмотря на все это, здорово после стольких лет появиться на родном пороге, хотя отец мой Байкула вместе со своей липовой ногой преставился давно, а мать Срчика — в прошлом году, в Михайлов день. Я не смог проводить их ни к алтарю церкви святого Иеремии, ни до Сакаркучского кладбища. Оба раза хозяин отказался дать мне урлауб, да и мои просьбы были высказаны так, будто мои покойники еще живы, хотя я еще тогда был уверен, что там будет кому выкрикнуть мое имя, может, кто-то из мрачных дядьев — которые снесли крышу с нашей хибары, разобрали ограду, отняли землю, продали кобылу Нону и промотали деньги — или подколодных теток, которые готовы были подмешать мне в вино яду, а в ухо мое затолкать жука-короеда.

И вот, пока снежинки таяли в воздухе, я понял, что не стоит входить в село с этим смешным ранцем под мышкой. Вдруг бы меня увидели родичи Милоша? Сам-то он неизвестно где пропадает, но все равно, люди всё припомнят, потому что с обитателями Верхней Псачи никогда ничего не случается, но если что и произойдет, то запомнят навсегда, как запомнили какого-то Епура, который живого щегла проглотил.

Нашел я какой-то обломок доски, разгреб под старым буком прелые листья и зарыл в них тот ранец, совсем как когда-то припрятал его в школьной поленнице.

Никто меня не заметил. Снег сыпал, словно в сказке, а я хохотал и победоносно колотил ногами по земле, пока кто-то не хлопнул меня по плечу и не обозвал дураком.

Милица Мичич-Димовска

У перекрестка

Женщина знала, что заснуть больше не получится. Тонкая пелена сна упала с глаз, открывая явь, словно поле, над которым поднялся туман, и оно предстало перед взором наблюдателя в виде голой мерзлой пустоши.

В голове у нее все еще прокручивались картины приснившегося пространства, какие-то ванные комнаты и нужники в конце больничных коридоров, по которым она блуждала, а потом оказывалась на усыпанном щебнем пространстве между рельсами, умудряясь в последний момент обойти ямы с тлеющими на дне углями.

Она окончательно проснулась, одинокая, в гостиничном номере, ощущая, как ее охватывает холодная действительность, которую не мог обмануть никакой сон. Серый сумрак номера, будто инеем пронизанный неоновым светом, проникающим в окно с улицы, станет для нее — и она чувствовала это — задником сцены, на которой разыграются тягостные репризы дневных событий, пройдет скрупулезный просмотр допущенных ошибок и проступков. Она видела миниатюрный циферблат ручных часов, на котором дрожали электронные цифры. Было десять минут четвертого. С тех пор как она возглавила на предприятии бухгалтерию, предварительно став любовницей шефа, пробуждение среди ночи, посреди нездорового сна, стало восприниматься ею как данность, как неумолимый факт.

Вот и сейчас, остановив взгляд на часах (своим черным кожаным ремешком они напоминали ей летучую мышь с растопыренными крыльями), она знала, что избежать предстоящих воспоминаний не удастся. Прошло неполных два часа, как она лежала на этой кровати со своим директором, который в каждой командировке требовал, чтобы они сняли какую-нибудь комнатенку, дачу или гостиничный номер. Видела нависшее над ней лицо, напряженное и сосредоточенное на исполнении акта телесной близости. Едва сдерживалась, чтобы не оттолкнуть его. Несмотря на то, что она была его любовницей, чувства близости у нее так и не возникло. Ее задачей было расчетливо подстраиваться под него, надев на лицо маску похотливости, и она выполняла ее прилежно, опасаясь, что директор бросит ее и тем самым лишит привилегированного положения в фирме.

Год тому назад она впервые использовала возможность стать чьей-то любовницей из корыстных побуждений. Или по нужде, как она обыкновенно убеждала себя, словно это могло оправдать ее унизительный статус. Статус члена добропорядочной семьи.

Она пребывала в браке уже восемнадцать лет, выйдя замуж в двадцать два года. У нее были сын и дочь. Ее муж руководил гигантским предприятием, которое никак не могло приспособиться к изменчивым условиям рынка. Когда оно обанкротилось — а тянулось это несколько месяцев — с ним случился инсульт.

Подложив подушку повыше и удобно устроившись на кровати, она отчетливо увидела, как развивалась болезнь мужа. Началось это как-то несерьезно, даже напоминало нелепую шутку. Они пили кофе. Перед этим она разбудила его от послеобеденного сна, и он поднялся хмурый, словно с похмелья, но не раздраженный, что в последние дни стало привычным. Рухнул в кресло всей своей тяжестью — так ей показалось, когда она наливала кофе в чашку, не отрывая взгляда от струи. Она решила по любому избежать разговора о том, как друзья оставили его с носом, растащив все, что только можно было; одним из них был и ее нынешний директор. Она завела разговор о предстоящем дочкином выпускном, о том, какое платье ей лучше сшить. Протягивая чашку, она посмотрела на него, с удивлением заметив ухмылку. «Чего это ты смеешься?» — спросила она. Он, запинаясь, ответил: «Я не смеюсь». Его правая губа поползла вверх, как будто он улыбался только одной половиной лица. Попытался принять чашку, но рука не послушалась. Она безжизненно свисала с подлокотника. «Надо бы еще немного соснуть», — произнес он, едва выговаривая слова. Она попробовала устроить его в кресле поудобнее, но тело так отяжелело, что его оказалось невозможно сдвинуть.

В больнице он пробыл два месяца. Все эти шестьдесят дней пролетели для нее мгновенно. Был конец учебного года. Выпускной вечер у дочки прошел хорошо, о чем свидетельствовали фотографии. Сын, которому исполнилось шестнадцать, закончил очередной класс с отличием. Женщина любила дочку, а к сыну испытывала болезненную привязанность, еще и потому, что он был хром на одну ногу. По правде говоря, хромота была почти незаметной, так что даже не приходилось носить ортопедический ботинок. В этом была ее заслуга, десять лет она упорно и неустанно массировала сыновнюю стопу, с того самого момента, когда у двухмесячного ребенка установили врожденную аномалию. Она любила покупать ему подарки. За отличные успехи в школе на этот раз она побаловала его весьма дорогими фирменными кроссовками и джинсами.

Выйдя из больницы, муж укорил ее за то, что она за два месяца потратила на глупости почти все сбережения, но она снесла упреки молча, с затаенным упрямством. «Теперь нам следует изменить образ жизни, теперь мы нищие, я не могу зарабатывать, как прежде», — сказал он ей грустно, смирившись с судьбой.

Он бродил по дому, приволакивая ноги, по-детски радуясь, если ему на очередном осмотре говорили, что прогресс налицо, что последствия удара почти исчезли и что он будет здоровым пенсионером. Женщину сначала раздражало это его примирение с тем, что произошло, она уговаривала вернуться на работу и показать, на что он способен. «Ты ведь еще молодой, — говорила она ему. — Что такое пятьдесят два года? Да ничего. Опять станешь таким, каким был». Она старательно напоминала ему про их лучшие годы, убедительно воссоздавая картины совместных отпусков, путешествий, вспоминала его деловые успехи, свои достижения, тоже деловые, но не такие серьезные, как его (все-таки она была обыкновенным экономистом, а он — руководителем, от которого зависело все предприятие). «Помнишь, бывало, заведешь машину — и вперед. Дети на заднем сидении, я — впереди, штурманом, и с раннего утра на море, пока прохладно, кофе в термосе…» — начала она, и голос задрожал от нежности. Она посмотрела на него, и все сразу стало ясно: его не порадовали воспоминания, напротив, лицо помрачнело, а во взгляде сверкнуло презрение. Вечером, когда дети вышли в город, он навалился на нее, упрекая в холодности и отсутствии интереса, мял ее тело, приходя в ярость от собственного бессилия. Но даже если время от времени ей удавалось удовлетворить мужа, это практически не влияло на его поведение. Он оставался замкнутым и продолжал ревновать.

«Надоела мне твоя ревность». Женщина улыбнулась, услышав собственные слова, сказанные ему, как будто он был здесь, рядом, а не в семидесяти километрах, отделявших их город от столицы, от этой гостиницы и этого номера на пятом этаже. «Ты ревновал, когда для ревности не было никаких причин. Сумма ревности, подсчитать. Все только счета, счета, счета, — подумала, — все только счета, с покрытием или без».

Женщина взяла сумку, которую оставила на полу, рядом с кроватью. В ее внутреннем кармане, закрытом на молнию, лежал конверт с деньгами. Прежде чем открыть его, она включила лампу на тумбочке, вновь взглянув на призрачный циферблат часов. Цифры вспыхивали голубым светом, показывая десять минут пятого. «Уже», — подумала она, утешившись скорым наступлением утра. В конверте было две тысячи динаров. Констатировала, совсем как в своей бухгалтерии: «Купюрами по двадцать динаров». Это была неучтенка, ее часть отката от продажи служебного помещения в Белграде, которое принадлежало — она не знала точно — то ли прежней фирме, то ли новой, которая отделилась от старой и которую возглавлял мужчина, ставший ее любовником.

Женщина подумала, что все было неплохо исполнено, эта продажа, их приезд (директоров, юристов, шефов отделов продаж) формально на семинар экономистов в концертном зале гостиницы «Славия». Там же они сняли номера, поскольку семинар был рассчитан на два дня, но участники из других городов хотели немного развлечься, раз уж оказались далеко от дома. Ее директора не интересовало мнение экономистов, университетских преподавателей, разных теоретиков. «Все они утописты», — любил повторять он. Нравилось ему производить впечатление остроумного человека.

В самом начале их связи ему достаточно было показать палец, и она заливалась почти истерическим смехом. Когда она в первый раз оказалась в его постели, то подумала: «Боже мой, если я ничего не чувствую, никакого возбуждения, а уж о любви тут тем более речи нет — так чего же боюсь?»

Куда больше она боялась, что ее накажут за собственные подписи. Она расписывалась везде, где только ей велели. Для порядка читала тексты и сверяла цифры. На бумаге все сходилось, все было точно подсчитано, но она-то знала, что это только так кажется, все данные подделаны, подогнаны. Иногда она понимала, что кроется за этими фальшивыми данными, но, в основном, особенно в последнее время, подписывала счета, не вникая в их содержание, стараясь ничего не проверять.

Ночами дневная уверенность и легкость, с которой она визировала бумаги, внезапно сменялась хладнокровной серьезностью следователя. Она сама себе стала следователем: «Где отчеты о командировках? Что это за счета? Вы, как главный бухгалтер, должны были знать, что эти сведения сфальсифицированы. Где товар, закупленный в счет этого кредита? Не знаете или, что еще хуже, знаете…» В итоге она, навечно опозоренная, оказывалась в тюремной камере.

Купюры были новенькие, плотные и хрустящие. Получив их после обеда в ресторане, она почувствовала себя контрабандисткой. Все дела были обстряпаны в том ресторане. Фирму, купившую помещение, тоже представляли руководители — директор, шеф отдела продаж, юрист, а в качестве украшения присутствовала секретарша, явно чья-то любовница, молодая блондинка с глубоким декольте, которая то и дело вставала, куда-то уходила и вскоре возвращалась, бесстыже крутя задницей. Они, конечно, тоже получили свои доли отката. Потом они все вместе отправились на послеполуденное продолжение дискуссии о новых методах в экономике, как бы зарабатывая себе алиби.

Вечером они опять встретились за ужином с горячительными напитками, на этот раз в гостиничном ресторане.

Днем женщина не успела обойти магазины и потратить деньги. Пачка банкнот, пока она держала ее в руках, пахла чем-то пресным, сырым мясом и эссенцией. Ее чуть не стошнило от этого запаха. На самом же деле вонь исходила из открытых дверей ванной комнаты, смердело дезинфекцией.

«Он даже душ не принял», — подумала она о директоре. Спешил присоединиться к обществу, расположившемуся в ресторане. Она смотрела, как тот поспешно одевается, почти на бегу, стремясь уйти как можно скорее. Ей пришлось напомнить ему о галстуке. Даже сама повязала его, намеренно полуголая, в одной комбинашке, приблизившись к нему. Он шлепнул ее по ляжке и сказал: «Можешь присоединиться к нам, если пожелаешь». Она ответила: «Нет, спасибо, я устала».

И в самом деле уснула, как только он ушел. Но и во сне она не забывала о том, что в чем-то провинилась, что она в гостинице, и одновременно в больнице, и на вокзале, и бесцельно слоняется, не зная, куда и зачем нужно идти.

Если бы можно было опять заснуть, вздохнула она. Если бы подумать о чем-нибудь хорошем! Например, что купить детям. Дочка хотела несессер с комплектом косметики, а сын — диктофон «Сони» со встроенным радиоприемником. Его желания для нее всегда превращались в увлекательные экспедиции. И чем они были сложнее, тем ей было приятнее. Вот и сейчас ее ожидал поход по магазинам электротехники. Она представила себя у прилавка, как делает вид, что ровным счетом ничего не понимает в этих делах, и как продавцы стараются ей угодить. Представила и некоего случайного покупателя, вежливого и предусмотрительного, который вступил с ней в беседу, а она с нежностью и гордостью в голосе сообщила ему, что покупает для сына диктофон, а он-то точно знает, как выбрать лучшее…

Она увлеклась, но подкравшийся долгожданный сон увлек ее в пространство, напоминающее больницу, правда, без кроватей и больных, по крайней мере она их не заметила. Откуда-то возникли два санитара и сообщили ей, что сына только что искупали и надо, чтобы она одела и обула его. Это обеспокоило ее. Она вошла в другую комнату, отодвинув клеенчатую занавеску цвета сырого мяса. Увидела сына, который стоял в яме. Над ее краями возвышался его торс, голый и белый. В его вещах она сразу заметила ботинки с толстыми ортопедическими подметками. «А где твои кроссовки?» — с укором спросила она, стараясь не показывать свой страх. «Разве ты не знаешь, что я не ношу кроссовки?» — ответил он. «Это неправда! — возмутилась она, подходя к нему со спины, в то время как он дергался в яме, словно заводная игрушка. — Немедленно вылезай оттуда!» — прикрикнула она, ухватила сына за плечи и принялась отчаянно, что было сил, трясти его. Эта тряска и разбудила ее.

Когда она, приподнявшись, открыла глаза, два молочно-белых цилиндра на люстре закружились. Она зажмурилась, и перед ее внутренним взором возникло лицо сына с упрямым и печальным взглядом. Она вновь открыла глаза. Белые цилиндры были недвижны. Она опустила босые ноги на пол, подошла к окну и раздвинула занавески.

Внизу, на перекрестке, сквозь покров темноты пробивался неоновый свет. Трамвайные рельсы выстроились в четыре ряда.

Женщина увидела, как на улицу, раскачиваясь и скрежеща, сворачивает трамвай. Из его окон лился слабенький, как из сиротской хижины, желтоватый свет. Можно было различить темные согбенные фигуры немногочисленных пассажиров. Ей захотелось присоединиться к ним, сесть на потертое сиденье и погрузиться в бесконечное круженье этого трамвая, не задумываясь над тем, куда он ее увезет.

Давид Албахари

Тайное общество

1

— Тайное общество по изучению прозы Виктора Дугайлича, — произнес человек, — основано более ста лет тому назад. Следовательно, за пятьдесят лет до вашего рождения Общество активно исследовало и анализировало то, что позже вошло в рассказы и романы, которые вы написали в течение последних двадцати лет. Знаю, это звучит несколько странно, но, если потребуется, я могу подтвердить свои слова документально — мы храним протоколы регулярных ежемесячных заседаний Общества, результаты экспертиз, сделанных по специальному поручению, а также обширную переписку его членов, в которой отражены интересные, а иногда и острые дискуссии по разным аспектам, порою очень странным. Например, о соотношении цвета волос и духовных склонностей героев ваших исторических романов или, скажем, по проблемам влияния психологически активных субстанций на малые формы вашей прозы.

Человек умолк и посмотрел на Виктора Дугайлича:

— Вы курите гашиш, не так ли?

— Да, — ответил Виктор, — но…

— Понимаю, — сказал человек, — вы не знаете, что следует думать обо всем этом. Я вас очень понимаю. Вы наверняка думаете: если бы меня остановил незнакомый человек и принялся рассказывать о каком-то Обществе, основанном за пятьдесят лет до моего рождения с целью исследования различных аспектов моей же прозы, то я послал бы его к черту. Иначе говоря, я понимаю ваше недоумение, знаю, почему вы колеблетесь, и потому не намереваюсь торопить вас. Так или иначе, но сейчас подошло время начать наш литературный вечер. Однако я буду весьма признателен, если после его окончания вы уделите нам минут пятнадцать вашего времени.

— Конечно, — ответил Виктор, пожал человеку руку и вернулся в кабинет организатора программы, невысокой блондинки с водянистыми глазами.

— Что-то вы побледнели, — удивилась блондинка. — С вами все в порядке?

Виктор вспомнил про утомительную поездку, раннее пробуждение и тошноту, вызванную нелегким перелетом из Белграда в Ганновер.

— Командир экипажа под конец даже перестал предупреждать о зонах турбулентности, — отговаривался он, — потому что они следовали одна за другой, как литеры в наборной кассе.

Блондинка предложила ему чай. Он согреет желудок, сказала она, и избавит от тошноты, а на ужин они пойдут после выступления. «А пока что, — добавила она, — к вам наверняка вернется аппетит». Произнеся это, она улыбнулась и отправилась за чаем.

Оставшись в кабинете, Виктор, покачивая головой, мысленно повторил все, что сказал ему человек. Как такое вообще возможно? Правда, человек сказал, что у него есть доказательства, но Виктор не был готов поверить ему. Откуда кто-то мог знать, когда Виктор родился, чем он станет заниматься и, кроме всего прочего, будет ли он наслаждаться психологически активными свойствами неких субстанций? Да такого просто-напросто не может быть, подумал Виктор и застонал от приступа тошноты.

Блондинка, которая как раз появилась в дверях с чашкой чая в руках, заохала:

— Если бы я не знала, что вы здесь, то подумала бы, что скулят брошенные щенки!

— Скулю, потому что мне ничего другого не остается, — откликнулся Виктор, но объяснять, что означала эта его фраза, отказался.

Блондинке его ответ не очень понравился, и она, надувшись, протянула Виктору на подпись договор и расписку.

Виктор прекрасно понимал, что происходит: он, собственно, находился сейчас у нее в гостях, и хозяйка хотела, чтобы все происходило по ее воле. Он попытался смягчить ситуацию, делая комплименты и расхваливая ее наряды — в частности, красные чулки с черным узором, но блондинка раскусила его игру и отвечала кратко и равнодушно.

Между тем, в ходе литературного вечера ее профессионализм возобладал над обидой, и она не позволила, чтобы малейшая тень предыдущего недоразумения омрачила мероприятие. Виктор был ей благодарен, потому что и без того не очень жаловал публичные выступления, особенно такие, на которых, как этим вечером в Ганновере, приходилось говорить не на родном, а на одном из чужих языков. Кое-как он совладал с робостью, несмотря на то, что человек, рассказавший ему о тайном обществе по изучению его прозы, сидел в первом ряду, уставившись на него косившим Глазом. Виктор пересчитал присутствующих: их было восемнадцать. Может, все они члены тайного общества? Может, они уже знают, о чем он им расскажет? Но если это так, то зачем же они пришли?

Вялые аплодисменты отметили окончание вступительного слова, настала очередь Виктора. Как ни странно, читал он хорошо, без единой ошибки, и сразу почувствовал, как настроение исправляется. После него тексты продолжил читать актер. Естественно, он читал немецкий перевод, и Виктор, который свою часть выступления исполнил по-сербски, никак не мог поверить, что оба текста принадлежат его перу. Попросту говоря, немецкий перевод звучал, как нечто совсем иное, несмотря на то, что ритм предложений и некоторые формы полностью соответствовали оригиналу. Чуть позже Виктор понял, что больше не думает об этом, но вновь неспешно и пристально рассматривает лица слушателей, пытаясь разглядеть тех, для кого его имя и творчество значат нечто большее.

Собственно говоря, он надеялся, что «значат нечто большее», потому что если бы это было не так, то существование тайного общества не имело бы смысла. Он с нетерпением подписал несколько книг, обменялся несколькими визитными карточками, после чего подошел к человеку, который сообщил ему о существовании Общества.

— Вы прекрасно читали, — сказал человек, — безупречно. Я даже в какой-то момент подумал, что вы не сумеете дочитать на таком накале, но, к счастью, мое предположение оказалось ошибочным.

— А члены тайного общества? — спросил Виктор. — Много ли их пришло?

— Не много, — ответил человек и указал на группу, стоящую у выхода.

Виктор насчитал шесть человек — четверо мужчин и две женщины, но только пересчитав их поголовно, обнаружил, что все они держат в руках по одной его книге.

— Вы хотите сказать, что в обществе насчитывается гораздо больше членов?

— По правде говоря, — ответил человек, — я не знаю. Точнее, этого не знает никто. Иногда нас собирается много, иной раз — всего ничего.

Только Виктор собрался спросить, где они собираются, как кто-то коснулся его плеча. Обернувшись, он увидел блондинку. Похоже, она сумела восстановить свою позитивную энергию, потому как улыбка ее вновь стала любезной. Блондинка напомнила Виктору, что пора идти на ужин, актер и критик были уже готовы, и теперь ждали только его. Виктор нерешительно глянул на человека из тайного общества, но не успел и слова вымолвить, как тот заверил его, что все в порядке, они подождут. Человек повернулся и вышел из зала, члены общества, выстроившись в колонну по одному, направились вслед за ним. Блондинка взяла Виктора под руку и повела в противоположную сторону, к дверям, ведущим в ее кабинет, и только когда они оказались в темном коридоре, он вспомнил, что даже не поинтересовался, где состоится встреча с членами Общества.

2

Однако во время ужина он решил, что не стоит беспокоиться по этому поводу. Тайному обществу наверняка было известно многое из того, о чем он даже не подозревал, так что они точно знали, где Виктор окажется после ужина. Как известно им и то, подумал он, что я закажу мусаку из баклажанов. Потому Виктор постарался сосредоточиться на том, что хотел выразить критик в своем длинном, почти бесконечном монологе.

— В конце концов, — подвел черту критик, — мы можем прийти к справедливому выводу: книга полностью меняет представление об этой части мира. Прочитав ее, мы перестали быть такими, какими были до ее прочтения.

— Такую книгу в любом случае следовало бы прочитать, — сказал Виктор и спросил, о какой именно идет речь.

— О вашей, — ответил критик и нахмурился.

Актер было рассмеялся, но быстро прикрыл рот ладонью и закашлялся.

— Извините, — произнес Виктор, — похоже, я потерял нить беседы и что-то неправильно понял.

Блондинка поспешила на помощь.

— Ничего страшного, — пролепетала она, — этого вполне можно было ожидать в ситуации, когда мы разговариваем не на своих языках, а пользуемся исключительно английским.

Все дружно принялись кивать головами и говорить о лингвистической монополии английского языка. Оказалось, актер и критик придерживаются совершенно противоположных взглядов, так что блондинке и Виктору оставалось только умолкнуть. Заказали пирожные и кофе, но дискуссия не утихала, и блондинка вновь включилась в разговор. Виктор несколько раз посмотрел на часы, надеясь, что этот жест послужит сигналом к прощанию. Он и без того не понимал, о чем те спорят, потому что, заметив, что Виктор не следит за дискуссией, они перешли на немецкий. Это заметно раскрепостило их, и теперь Виктору казалось, что он присутствует не на дискуссии, а становится свидетелем примитивной ссоры. Однако прошло всего лишь несколько минут, и они перестали спорить, принявшись улыбаться друг другу, так что Виктор вообще перестал что-либо понимать.

Он даже не был уверен в том, что помнит название гостиницы, в которой он остановился, хотя и знал, что она расположена напротив железнодорожного вокзала, и блондинка предложила проводить его, от чего Виктор упорно отказывался, утверждая, что он справится сам. Тогда блондинка попросила актера показать Виктору дорогу к гостинице; актер охотно согласился, и они вдвоем направились к вокзалу, в то время как блондинка с критиком ушли в противоположном направлении. Перед расставанием блондинка расцеловала Виктора в обе щеки и поблагодарила за великолепный литературный вечер, а критик крепко пожал ему руку и пожелал новых замечательных книг. Рукопожатие оказалось неслабым, и в течение нескольких следующих мгновений Виктору пришлось терпеть легкое болезненное пульсирование в кисти руки, но позже, когда он зашагал рядом с актером, это ощущение исчезло.

И тут актер спросил:

— Вы ведь сейчас встречаетесь с членами тайного общества по изучению прозы Виктора Дугайлича, не так ли?

Виктор, в свою очередь, ответил на вопрос вопросом:

— Вы тоже состоите в нем?

— Да, — отозвался актер, — уже шестнадцать лет.

— Но моя первая книга вышла, — воскликнул Виктор, — только восемь лет тому назад!

— Я знаю, — отозвался актер, — это было первое, что я услышал, придя на собрание Общества. Нам раздали тексты с заголовком: «Нынешние и будущие произведения», и еще там сообщалось, что приближается мгновение, когда первая ваша книга выйдет в свет. Правда, они ошиблись в предвидении, написав, что книга появится через семь лет — ее напечатали только через восемь.

— Я подготовил ее к изданию годом раньше, — сказал Виктор, — но у издательства возникли какие-то непредвиденные обстоятельства, и рукописи пришлось месяцев десять ждать своей очереди.

Некоторое время они шли молча, но потом, выйдя на площадь перед железнодорожным вокзалом, Виктор спросил:

— Но как они все это узнали?

— Кто?

— Члены тайного общества.

Актер глянул на него и улыбнулся:

— Об этом вы их спросите сами. Кстати, вас уже ждут.

И в самом деле, перед входом в «Гранд-отель Муссман» уже стояли люди, те самые — отметил про себя Виктор, которые присутствовали на литературном вечере. Они все так же держали в руках по одной из его переведенных книг, а у женщин их было даже по три.

3

К этому времени Виктор Дугайлич издал пять книг (шестую перед отъездом передал редактору издательства «Лагуна»), но первые две мало кто знал. Похоже, они не были известны и тайному обществу по изучению его прозы, которое, тем не менее, знало о каких-то абсолютно незначительных деталях его жизни. Этот факт, эта нескладуха в соотношении важных и мелких обстоятельств начала все больше раздражать его, особенно когда они расположились в ресторане неподалеку от гостиницы. Актера с ними не было; он удалился, предварительно поздоровавшись с членами Общества, что заставило Виктора задуматься о том, какими критериями руководствовалось Общество, отбирая своих членов, рассаживающихся в этот момент за столами. Точнее, это были два стола, которые быстро сдвинули и уставили графинами с водой, чашками с кофе, чаем и тарелочками с пирожными. Тайное общество, похоже, знало, что Виктор — сластена, потому что перед ним оказалась солидная порция шоколадного торта, его любимого лакомства.

— Отлично, — произнес Виктор, — давайте начнем.

Он ухватил ложечкой кусочек торта и отправил его в рот. Члены тайного общества наблюдали за ним. И тут они практически одновременно принялись поедать свои пирожные, пространство вокруг них наполнилось звяканьем бокалов и столовых приборов. При этом никто из них не проронил ни слова, будто они ожидали сигнала, так что Виктор в конце концов отложил ложечку и начал:

— Да, я в своей прозе восхищаюсь тишиной, но это не значит, что мы должны сидеть молча. Смею предположить, у вас есть ко мне некоторые вопросы?

Члены тайного общества продолжали хранить молчание.

— Если вам не о чем спросить меня, — продолжил Виктор, — то я сам начну расспрашивать вас.

Он рассмеялся, словно произнес что-то веселое, но никто не отреагировал, и его смех резко оборвался.

Над столами, за которыми расселись члены Общества, вновь воцарилась тишина. Все они, как заметил Виктор, уставились на него, а он, попросту говоря, совсем не знал, что следует делать. Наконец, отозвалась девушка, сидевшая рядом с человеком, который днем разговаривал с Виктором. Она открыла книгу, лежавшую перед ней на столе, и прочитала:

— Говорящий никогда не поймет того, кто молчит.

Виктор вежливо улыбнулся, несмотря на то, что почувствовал, как им овладевает раздражение.

— Хорошо, — произнес он, — эти слова действительно есть в моем романе, но я никогда не рассчитывал на то, что они будут восприняты настолько буквально. Молчание — хорошая штука, никто в этом не сомневается, но я не имел в виду, что вообще никогда не следует говорить.

Виктор посмотрел на девушку, прочитавшую эту фразу, та потупилась и вымолвила:

— Это не из романа.

— Почему вы считаете, — спросил ее Виктор, — что это не из романа?

Девушка еще ниже склонила голову. Казалось, она целиком, без остатка, старается вжаться в свой стул.

— Это фраза из одного вашего рассказа, — прошептала она, — а не из романа.

— Это не так! — воспротивился Виктор. — Я уверен, что это из романа «Голос тишины».

Он привстал и потянулся за книгой, лежащей на столе. Однако девушка его опередила, и Виктору пришлось буквально вырвать томик из ее рук. Разглядев его, он не смог скрыть удивления. Это была вовсе не его книга. Точнее говоря, у него не было такой книги, хотя на обложке стояло его имя. Судя по оглавлению, это действительно был сборник коротких рассказов, причем ни одно из названий не было ему знакомо.

— Что это такое? — спросил он неуверенно. — Откуда у вас эта книга? Если это розыгрыш, то сейчас самое подходящее время, чтобы его прекратить.

— Это не розыгрыш, — произнес человек, первым разговорившийся с Виктором. — Впрочем, я уже говорил вам, что нам известны многие вещи, о которых вы даже не подозреваете. Если вы откроете книгу и посмотрите на титульный лист, то увидите, что ее издадут в 2010 году.

Человек помолчал, но некоторое время спустя, когда все прочие члены тайного общества уставились на него, добавил:

— Посмертно.

Виктор закрыл глаза. А когда открыл их, то увидел, что все смотрят на него. Это всего лишь сон, подумал он и ущипнул себя за бок. Боль он ощутил, однако ничего вокруг не изменилось. Дрожь, охватившая икры, постепенно распространилась по всему телу. Он попытался вытащить из кармана пиджака носовой платок, но отказался от этой затеи, потому что пальцы не повиновались ему. Виктор не мог поверить, что все это происходит с ним, но все же осознал, что просто обязан спросить:

— Как это случится?

Когда он произносил эти слова, на их лицах не отразилось никаких чувств: их нисколько не удивляло то, что сидящий перед ними писатель — их писатель! — скончается через годик-другой. Только один юноша пролистал тетрадку, в которой он только что-то старательно писал, и сказал:

— В транспортном происшествии.

— Никогда не любил летать, — произнес Виктор. — Это ведь авиационная катастрофа, не так ли?

Юноша опять заглянул в тетрадку:

— Тут написано: «Погиб в транспортном происшествии». Других сведений нет.

И тут Виктор взорвался:

— Что ты хочешь сказать этим — «других сведений нет»? И почему что-то известно, а что-то иное — нет? Я жду ответа, причем немедленного!

Он ударил ладонью по столу, и вода во всех бокалах заколыхалась. И хотя он не слишком повысил голос, посетители ресторана за другими столиками стали поворачиваться в их сторону.

— Кричать ни к чему, — заявил человек, первым заговоривший с ним. — Вы должны понять, что мы собрались здесь с вами как с писателем, а не как с человеком.

— Но ведь одно от другого неотделимо, — воскликнул Виктор. — Писатель не может стать писателем прежде, чем станет человеком!

— Вы уверены в этом? — возразил человек. — И если да, то как вы объясните следующую цитату: «Как человек писатель может участвовать в государственном перевороте, но как писатель он вдыхает жизнь в это действие только в одиночестве, в тиши своего кабинета, наедине с собой, без чьей-либо помощи». Вам знакомы эти слова?

— Конечно, — ответил Виктор. — Это из моего эссе о поэтике короткого рассказа.

— А не отличаются ли эти две точки зрения друг от друга? — продолжил человек.

— Отличаются, — согласился Виктор.

Человек посмотрел ему прямо в глаза:

— В таком случае, которая из них верна?

— Что это, — опять взорвался Виктор, — вы меня судите? Я совершил преступление? И вся эта история с тайным обществом, основанным за пятьдесят лет до моего рождения — что это за детские игры, кто все это выдумал?

— Никто ничего не выдумывал, — сказал человек. — Впрочем, это вы занимаетесь выдумыванием и тем самым творите. А мы — простые читатели.

— Если все это именно так, — возразил Виктор, — то где все те доказательства, о которых вы говорили при нашей встрече?

Это была для него спасительная соломинка, потому что рассказ о тайном обществе, которое знало о нем за пятьдесят лет до его рождения, был по меньшей мере смешон. Но хотелось бы знать, кто сообщил им о том, что он покуривает гашиш?

Человек раскрыл лежавшую перед ним папку:

— Здесь у меня только копии. Оригиналы хранятся в собрании рукописей Университетской библиотеки, пользоваться ими можно только по особому разрешению. Хотя, нет никакой разницы в том, ознакомитесь вы с оригиналами или с копиями, потому как все документы исполнены на немецком языке.

— Вы только дайте мне их, — в нетерпении воскликнул Виктор, — и я уж как-нибудь разберусь.

Человек пожал плечами, закрыл папку и подтолкнул ее по столешнице к Виктору:

— Могу только добавить, что основные документы частично повреждены влагой, проникшей в капсулу, и практически нечитаемы. Значительную часть текстов мы восстановили, но приблизительно треть их безвозвратно утрачена.

— Что за капсула? — спросил Виктор, принимая в свои руки папку. — О чем это вы?

Человек вздохнул и взмахнул ладонью:

— Мы могли бы избежать всего этого, если бы вы были более терпеливым и готовым выслушать нас. Все прошло бы, как положено, по порядку, а не так — как попало.

— Вы совсем не такой, как в своих рассказах, — неожиданно вновь подала голос девушка, сидевшая рядом с человеком. — Они такие размеренные, спокойные, ничего скоропалительного в них не происходит. Вы же производите впечатление человека, который не может спокойно усидеть на своем месте.

— А вы могли бы спокойно усидеть на месте, если бы нечто подобное случилось с вами? — возразил Виктор. — Я чувствую себя героем чужого рассказа.

— Вы полагаете, мы себя чувствуем иначе? — отозвалась женщина средних лет в клетчатом жакете.

— В таком случае, — заявил Виктор, — мы должны расспросить друг друга, кто в чьем рассказе находится, потому что это — наверняка не мой рассказ!

Он принялся вынимать бумаги из папки; это были копии, снятые с каких-то перепачканных и измятых документов.

— Если уж они почти погибли в упомянутой капсуле, — продолжил Виктор, — то, может быть, хоть кто-то из вас объяснит мне, в чем тут дело?

Он просмотрел еще пару листов, и только тогда осознал, что над их составленными столами вновь воцарилась тишина. Виктор поднял голову и увидел, что все опять уставились на него.

— Что же случилось? — спросил он. — Разве никто ничего не знает про капсулу?

— Дело не в капсуле, — отозвалась женщина в клетчатом жакете. — Дело в легкости, с которой вы отдали свой рассказ кому-то другому.

— Какой рассказ? О чем это вы? — Виктора опять охватил прилив гнева. — Это ведь не рассказ, все это происходит на самом деле!

— Хорошо, не рассказ, — продолжила женщина. — Но как вы тогда объясните вот эту цитату: «Вся жизнь — рассказ. Даже если мы верим в то, что самостоятельно принимаем решения, то все равно остаемся героями чьего-то рассказа, невольными героями, исполняющими чужие замыслы и воплощающими чужие желания».

— Только не говорите, что это написал я! — резко возразил Виктор.

Однако женщина утвердительно кивнула:

— Опубликовано в посмертном сборнике.

Виктор сник. Он вдруг представил себя мертвым, укутанным в саван, и вздрогнул от холода, который в миг охватил все его тело. Он мог заплакать, он умел это делать, но быстро понял, что его слезы никого не тронут. Читатели немилосердны, подумал он, и ему стало немного легче. Он даже проглотил кусочек торта и запил водой.

— Вы говорили, что нам хватит минут пятнадцати, не так ли? Боюсь, прошло намного больше времени, так что я, если больше никто не хочет ничего добавить, вернулся бы в гостиницу. Завтра мне рано вставать.

Никто не произнес ни слова.

Виктор допил воду из своего бокала и поднялся:

— Вы ничего не рассказали мне о капсуле.

— Все эти бумаги, — ответил человек, — находились в капсуле, обнаруженной во время закладки фундамента новой городской ратуши в 1901 или, возможно, в 1902 году. Как я уже говорил, она была не очень плотно закрыта, поэтому земля и влага проникли внутрь и повредили некоторые документы, копии которых находятся в переданной вам папке. И папку, и копии вы, конечно же, можете оставить себе.

— Спасибо, — поблагодарил Виктор. — А вы остаетесь?

— Остаемся, — ответил человек, а поскольку Виктор все еще стоял у стола, добавил: — Вы найдете гостиницу?

— Как тут не найти? — сказал Виктор, взмахнул в знак прощания рукой и вышел.

4

Ресторан располагался неподалеку от гостиницы, напротив железнодорожного вокзала. Номер Виктора окнами выходил во двор, и потому в нем было тихо. Он быстро разделся, влез в пижаму, лег на кровать и принялся рассматривать бумаги из папки. Они, конечно же, все были на немецком языке, слишком сложном для его элементарных познаний, полученных на многочисленных, но так и не завершенных курсах. Он понимал некоторые слова, а то и целые предложения, иной раз даже короткий пассаж, но суть все равно уловить не мог, особенно когда старался понять смысл самых старых текстов, оказавшихся наиболее поврежденными. Первый лист, на котором полностью сохранилось только название, должен был представлять, судя по заголовку, «отчет о видении Виктора Дугайлича, писателя и учителя». Текст занимал две страницы, но его невозможно было прочесть, кроме нескольких чудом сохранившихся слов. Прочие страницы были в более пристойном состоянии, за исключением одной, по которой, очевидно, прошлась рука цензора, потому что некоторые строчки были наглухо замазаны черным, а оставшиеся настолько не связаны между собой, что Виктору ничего не удалось понять. Где-то в середине текста ему показалось, что мелькнуло слово «концлагерь», но оно тоже ни о чем ему не сказало, поскольку он никогда не бывал в концлагерях, да к тому же и родился после Второй мировой войны.

Несколько скрепленных страниц являли собой устав, или правила тайного общества. Тут скудные познания Виктора в немецком языке отступили перед жесткими юридическими формулировками, оказавшимися для него неприступной крепостью. С протоколами заседаний правления тайного общества он справился легче, но его разочаровало то, что они в основном были посвящены административным вопросам. Виктор обратил внимание на имена членов правления, хотя они ему ни о чем не говорили. Знакомым ему показался только Курт Швиттерс, бывший членом правления с 1925 по 1932 год. Но почему известный дадаист, подумал он, заинтересовался каким-то безумным тайным обществом, посвященным еще не родившемуся человеку? И почему вообще «тайное» общество, а не открытое? Может, вся эта игра просто была проектом дадаистов, может, он был их ребенком, существующим в каком-то из их произведений, может, они сотворили его с помощью своих слов, как некую версию Голема в духе дадаизма?

— Ерунда! — воскликнул Виктор во весь голос, и слово пронеслось по комнате словно пуля. Он захлопнул папку, встал и направился в ванную комнату, чтобы помочиться. Все это, то есть, ничего из этого не могло быть правдой. Кто-то придумал эту историю, подготовил фальшивые документы и попытался разыграть его. Но кто? И зачем кому-то понадобилось так серьезно вкладываться в обычный розыгрыш, чтобы посмеяться над ним, далеко не самым известным балканским автором?

Он нажал кнопку сливного бачка и вернулся в комнату. Лечь в постель Виктор даже не попытался, потому что знал — уснуть не удастся. Оделся, причесался и вскоре оказался перед гостиницей. Площадь была пуста, и только на противоположном ее конце виднелся лениво машущий метлой уборщик в оранжевом жилете. Если он продолжит в таком же темпе, подумал Виктор, то вряд ли до утра выметет всю площадь. Он зашагал к железнодорожному вокзалу, который, хотя и был ярко освещен, но выглядел заброшенным. На полпути Виктор передумал и направился к уборщику, если это, подумал он, вообще был уборщик. Разве одно только тайное общество могло стать ловушкой? Почему бы и уборщику не быть частью этого плана? Почему, в конце концов, всему Ганноверу не быть иллюзией, городом, существующим только в воображении того, кто все это придумал?

Между тем уборщик заметил, что Виктор приближается к нему, и прекратил размахивать метлой. Виктор, уверенный, что тот готов убежать, прибавил шаг, но уборщик не шевельнулся. Он стоял неподвижно, пока Виктор не приблизился к нему вплотную и только тогда заметил, что уборщик вовсе не мужчина, а женщина.

— Меня ждете, не так ли? — спросил Виктор.

— Да, — ответила женщина.

— Я был уверен в том, что смерть приходит с косой, — продолжил Виктор. — Метла мне даже в голову не могла прийти, хотя теперь понимаю, что так — гораздо практичнее.

— Ну, какая там смерть! — рассмеялась женщина. — Я работаю в городской библиотеке. Метла у меня для маскировки, а так я просто присматриваю. Мы знали, что вы не заснете и, скорее всего, выйдете прогуляться, и поэтому мы…

— Кто «мы»? — оборвал ее Виктор. — Кто знал об этом?

— Члены тайного общества, — ответила женщина. — Кто ж еще?

— А откуда они, то есть, вы, узнаёте, что произойдет в будущем?

— Вы слишком много спрашиваете, — сказала женщина. — Я вступила в Общество только в прошлом году.

— Почему?

— Потому что моя лучшая подруга сделала это еще три года тому назад.

— А почему она это сделала?

— Это вы у нее спросите, — ответила женщина.

Виктор отмахнулся. Весь этот разговор был ни к чему. Женщину с метлой подбирали тщательно. Кто-то позаботился о том, чтобы в случае, если Виктор проявит любопытство и настойчивость, его собеседнице нечего было сказать.

— И что бы вы сделали, если бы я не подошел к вам, а свернул бы в какую-нибудь улицу? — спросил он.

— Пронаблюдала бы за вами, — ответила женщина.

— А если бы я скрылся?

Женщина не сразу собралась с ответом:

— Что вы имеете в виду? Как бы скрылись?

— А вот так, исчез бы, и всё. Свернул бы в какую-нибудь улицу, вы — за мной, всматриваетесь, а меня-то и нет. Растворился, исчез, будто меня и не было.

— В таком случае, — ответила женщина, — я должна буду составить рапорт и представить его исполнительному комитету тайного общества, хотя, насколько я помню, нигде ничего не говорилось о том, что вы исчезли в Ганновере.

— Значит, — поинтересовался Виктор, — если об этом нет никакой записи, то это и не может произойти?

Женщина посмотрела на него с нескрываемым удивлением:

— Если бы ничего этого не было, тогда сам процесс чтения стал бы абсурдным. Не говоря уж о сочинительстве.

— Вы правы, — согласился Виктор, — вы абсолютно правы.

Помолчав некоторое время, он опять спросил:

— И что вы сейчас станете делать?

— Если вернетесь в гостиницу, то еще немного помашу метлой, а потом отправлюсь домой.

— Вы живете одна?

— Да.

Виктор протянул руку и отнял у нее метлу:

— Тогда я провожу вас домой. Годится?

— А ранний подъем? Что мы с этим будем делать?

— Скажем, — произнес Виктор, — что я отказался от этого рассказа и решил написать новый.

— Я всегда хотела стать героиней какого-нибудь рассказа, — сказала женщина, ухватила Виктора под руку, и они двинулись широкими шагами. — Только хочется, чтобы конец не был печальным.

— Чего я терпеть не могу, — откликнулся Виктор, — так это рассказов с печальным концом.

5

Виктор проснулся часов в пять утра: по крайней мере такое время показывали часы на ночном столике. Лампа рядом с часами продолжала гореть, и груди женщины отбрасывали длинные тени на ее лицо. Виктор осторожно выпрямился, встал и принялся искать одежду. Женщина даже не шевельнулась; она дышала глубоко и равномерно, над верхней губой выступили мелкие капельки пота. Выйдя из комнаты, Виктор направился в кухню. Он намеревался выпить кофе или по крайней мере апельсинового сока, после чего отправиться в гостиницу, собрать вещи и поспешить в аэропорт. На дверце холодильника висели какие-то записки, календарь и открытка с видом Риги. Внутри Виктор обнаружил только яблочный сок; кофе ему так и не удалось найти. Он налил сок в стакан и сел за стол. Пил его не спеша, делая глоток каждые двадцать секунд, и как раз в тот момент, когда он сделал последний, в дверях кухни появилась женщина. Голая, только в черно-белых тапочках, одной рукой она протирала глаза, второй чесала живот. Она ничего не сказала, да и Виктор промолчал. Женщина села за стол, протянула руку и взяла стакан Виктора. Подождала, пока он наполнит его, после чего залпом выпила содержимое, до последней капельки. Поставила стакан на стол, тыльной стороной ладони вытерла губы и посмотрела на Виктора:

— Значит, по-твоему, это не печальный конец?

— Это вообще не конец, — ответил Виктор.

— Нет?

— Нет.

— Возьмешь меня с собой?

— Нет, — сказал Виктор. — Я остаюсь здесь.

— В Ганновере?

— Да.

Женщина покачала головой.

— Не верю я тебе, — сказала она, — не знаю, почему, но не верю. Все равно, — добавила и поднялась, — это ничего не меняет. Пойду приму душ, и, надеюсь, ты за это время исчезнешь.

Виктор промолчал. Подождал, когда она выйдет из кухни, потом дождался звука закрываемой двери ванной и шума воды, после чего, как будто уже нечего было больше ждать, вышел в прихожую, посмотрел в глазок, открыл дверь вышел на лестницу. Спускался он медленно, ступенька за ступенькой, и только оказавшись в холле, вспомнил, что не захлопнул дверь квартиры этой женщины.

6

Телефон зазвонил, когда он укладывал вещи в дорожную сумку. Звонок прозвучал десять раз. Потом он умолк, но загорелась лампочка, извещающая об оставленном сообщении. Виктор еще раз осмотрел гостиничный номер, заглянул в ванную, в шкаф и под кровать, после чего закрыл сумку. Лампочка на телефоне старательно моргала, но он больше не смотрел на нее. Вышел из номера, спустился в холл и отдал ключ.

— Одну минуту, — сказал молодой человек за стойкой и протянул конверт, в котором была книга.

Виктор сунул конверт в боковой карман дорожной сумки и спросил:

— Как выглядела эта женщина?

— Это была не женщина, — ответил портье, — а мужчина.

— Вы уверены? Точно не женщина?

— Да, уверен, — ответил молодой человек не без сарказма в голосе. — Редко у какой женщины бывают борода и усы.

Вчера ни у кого не было ни бороды, ни усов, подумал Виктор, хотя это еще ничего не значит. Нет особой проблемы в том, чтобы их наклеить, актеру, например, или женщине, с которой он провел ночь. Он взял сумку и направился к выходу, чтобы сесть в такси, которое, как язвительно заверил его портье, вот-вот должно подъехать. И в самом деле, такси подъехало, Виктор расположился на заднем сиденье, велел таксисту поспешить в аэропорт, после чего надорвал конверт и вытащил книгу. Как он и догадывался, это был сборник коротких рассказов, которые будут изданы после его смерти. Он начал читать первый рассказ, потом перескочил на второй, а затем и на третий. Что-то здесь не так, подумал Виктор, потому что эти рассказы вовсе не походили на те, которые он обычно писал. Правда, некоторые фразы звучали вроде бы похоже, но все остальное, в особенности сюжеты, резко отличалось от всего написанного им прежде. Неужели я настолько изменился, подумал Виктор, что не могу сам себя узнать? Он перелистал книгу, нашел страничку с заметкой об авторе и прочитал:

«Виктор Дугайлич, рассказчик и романист, один из самых значительных авторов Балканского полуострова. При жизни опубликовал шесть книг. Рассказы данного сборника воссозданы студентами славистики нескольких германских университетов на базе набросков и записок, оставшихся после его смерти».

— Что за чертовщина, — пробормотал Виктор, — откуда еще взялись эти студенты?

Таксист посмотрел на него в зеркальце:

— Вы что-то сказали?

— Нет, — ответил Виктор и посмотрел на часы: до вылета оставалось пятьдесят минут. — Но если мы не поспешим, то опоздаем.

— Если поспешим, — отозвался таксист, — то заплатим штраф.

— Я заплачу, — пообещал Виктор, и тут же почувствовал, как таксист придавил педаль газа.

Он вновь обратился к справке об авторе, и тут заметил предложение, которого — он был готов поклясться! — только что тут не было: «Погиб в Ганновере во время транспортного происшествия осенью 2007 года».

— Потише, пожалуйста, помедленнее! — крикнул он таксисту и похлопал его по плечу; тот обернулся к пассажиру:

— Думаете, слишком быстро? Не беспокойтесь!

И пока таксист улыбался ему, Виктор Дугайлич смотрел, как автомобиль вылетает на встречную полосу и врезается в грузовик с прицепом. Надо было остаться у той женщины, подумал он, после чего услышал, как корежится и ломается металл под оглушительный грохот и скрежет. Это длилось недолго — пять, от силы шесть секунд. Потом наступила тишина. А потом и ее не стало.

Родослав Братич

Фотография без отца

Все мы подавлены ужасной раной на шее отца, с которой свисают и тянутся слизистые нити, совсем как на колышках, по которым вьется созревающий горох. Он тает прямо на наших глазах, и никто ему при этом слова сказать не смеет.

Расцветшая отцовская рана цветет и лопается, разбрызгивая сукровицу во все стороны. Пусть яд вытечет из его раны. На краях она схватывается корочкой, густая слизь затвердевает. Из центра течет черная сукровица, стягивает ему горло и причиняет дьявольскую боль; рана превращает отца в карикатуру. Нерв, тянущийся от уха и разветвляющийся по всему лицу, сковывает голову, пульсирует, перенося яд и горечь. Он жестоко напоминает ему о хрупкости жизни.

Я сижу у кровати, на которой лежит отец, похожий на распятие. Язык одеревенел и у меня, и у него, его слова скоромны и отвратительны. Он смотрит сквозь меня прямо в сливовый сад. Исчезает среди деревьев в неизвестно каких таинственных пределах. (Словно молится о спасении, а мы этого не слышим.) Там он увидит мяч с прилипшей к нему щетиной Ешниного борова. Теперь он знает, кто спрятал его и превратил в демона. Теперь ему доступны разгадки всех тайн, своих и чужих.

Отцовская рана, открывающаяся вновь и вновь, получена им на прошлой войне, и теперь она возвращает его в грязные окопы, чтобы напомнить о пережитых им муках. Так жизнь возвращается на круги своя и превращается в страдание.

Я вижу, как он сжимает потные ладони и в мыслях опять идет в атаку. Но шейные мышцы коченеют, от чего отец вздрагивает, стискивает зубы и судорожно пытается приподняться на кровати. Будто его со всех сторон окружили толстые слои мрака, пронизанные призывами сдаться. Каждое его движение вызывает слезы; мне нечем помочь моему родителю. Он медленно поворачивает голову к фотографиям, висящим на стене, чтобы впитать от них еще немножечко жизни. На одной из них, в окружении детей, с геройски вскинутой рукой, стоит его отец, полный сил и здоровья. Наверное, сейчас эта фотография кажется ему фальшивой. О, как огромна дистанция между тем, что он видит, и тем, что чувствует! Лицо отца покрылось влагой; нет, это не слезы, но пот и судорога минувшего. Как раз теперь он вспоминает что-то из своей молодости. Проклятие, хоть бы на мгновение все это повторилось! На губах его выступает горькая пена. Она тут же засыхает, твердеет. Пена на губах и во рту. Кажется, сейчас она взорвется внутри него и обрызгает здоровую родню. Выступает краснота, похожая на запал гранаты. А как он нас ругал и требовал, чтобы не ковырялись у развалин стен и поваленных заборов, где еще таятся бомбы и другие боеприпасы, оставшиеся после двух войн! Мы смеялись над ним, издевались до тех пор, пока граната не оторвала обе руки Джорджеву сыну. Так он и по сей день ковыляет, размахивая обрубками рук.

«Малый, ты где?» — отец постоянно окликает меня, всматриваясь, насколько я похож на него. Я вижу, как шевелится его язык, как он шепчет что-то. Сквозь окна и двери доносятся обрывки разговоров о том, что его болезнь неизлечима. Но кто решится так вот, сходу поверить в это? Я вглядываюсь в изможденное лицо — щеки горят, но отец ничего не видит, его глаза уже потухли. Из них, как из угольных ям, поднимаются дым и гарь. Они окутывают пространство и делают все вокруг неясным. Наверняка он принимает нас за призраков. А сколько доброты, сколько отваги источал этот человек прежде!

Никто не заглядывает в наш дом, опасаясь подхватить заразу. Все торопятся куда-то, лишь бы подальше отсюда, забираются в горы драть лыко с лещины, чтобы потом замочить его в воде и покрыть им конюшни. Потому как дождь постоянно заливает, все кругом гниет, и картина мира безвозвратно разлагается. Если это продолжится, то скоро настанет конец света, случится новый потоп и новое начало. И стоит только кому-то запричитать, как всех охватывает беспомощность и отчаяние.

Не приехали к отцу из Воеводины четыре его брата, которых он постоянно звал в бреду и которые перед войной добровольно переселились на новые земли. Некому зарыдать и разогнать болезнь, полыхающую, словно лесной пожар. И только Шпиро вышагивает перед правлением кооператива и кричит: «Это саботаж! Сейчас, на самом пике действий и пропаганды, когда чуждые силы хотят поработить нас, он себе разлегся!»

Но не хочет он замечать того, как его и любая другая жизнь расходуется понапрасну.

Вчера, после ужина, внезапно заспешил к нам поп, волоча за собой свою черную пелерину и подметая ею дорожку. Выглядел он взъерошенным, как большая черная птица, оказавшаяся вдруг в окружении диких зверей. Я вижу, как ветер треплет его рясу, забрасывая полы на ветки придорожных кустов, а он стягивает их с колючек и поддергивает повыше. Пес полетел ему вслед, но он от него отобьется, даже взлетит, если потребуется. Словно послал его владыка дать отцу разрешение на уход в иной мир.

Нет Мията, который пришел бы, чтобы жестоко обругать своего родителя, а потом в страхе и раскаянии шлепнуть себя ладонью по губам. Нет и Босильки, которая столько раз просила отца разжечь ей на пасеке трут или навоз, чтобы начать наконец откачку меда. Слишком она любила отцовскую руку, которая не раз ложилась на ее грудь. Нет и Косы, которая все знает о том, что случается не только у нас, но даже и в соседней Италии. Знает, кто в день освобождения Билечи спалил портрет Муссолини, знает, кто с кем разругался, знает, почем мы итальянцам продаем лошадей и ослов, знает, почем этой осенью латиняне будут продавать нам сушеные фиги и вино. Точно так же знает, кто убил короля Александра и что будет в церкви на Страстную пятницу. Знает все вчерашние и завтрашние новости.

Отец ухватился ладонью за дверной косяк, ощупал его — картина столкновения творца со своим творением. Какая-то сила стремится прижать отца к земле, но он поднимается и распрямляется. Словно не опираясь на ноги, словно где-то внутри у него что-то оборвалось и сделало его безумно неуверенным в движениях. За стеной что-то шевелится, будто засада там засела; все вступило в заговор против него, и через мгновение грянут колотушки и колокольца, возвещающие смерть. Так они подадут Углеше знак вытащить краденые, уже пожелтевшие кооперативные доски и приступить к строительству гроба. О Боже, слышит ли хоть кто плачущий детский голос, уже много дней подряд доносящийся из-за дома?

В его шепоте отец превращается то в настоящего героя, то в несколько сомнительную личность: мало кто знает, как он вел себя, когда был украден кооперативный каймак. Но мы-то знаем, что именно он поймал воров, забравшихся в нашу конюшню, знаем, как он противился вырубке леса и продаже извести за границу. «Римляне рубили, турки, австрияки, да и все прочие, кто на нас наседал. А теперь и новая власть рубит и нас гнобит… Не позволю, чтобы землю нашу разоряли, не дам, и все тут!» Оборонял все, что его отец и сам он сотворили.

А потом вдруг всем в один прекрасный день пришлось высказаться: кто за Сталина, а кто за Тито. Отец стонал, вызывая у Шпиро подозрение. Он не воспринимал никакой политики — любая казалась ему лживой.

«Кто знает, по кому он рыдает и о ком печалится?» — говорил Шпиро, пребывая в полной готовности схватить его и допросить, если на то будет разрешение. Но и он побаивался поганой отцовской болезни, черной, как яд атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. «Не знаю, чего он там шепчет и по-каковски… Следовало бы обыскать топчан, на котором он лежит!» Я невольно вздрогнул от этих слов, под диким взглядом Шпиро, упертым в крышу дома, в его кровлю, будто он вот-вот бросится разбирать ее. Но угрозы так и остались угрозами. Спасли отца болезнь и молчание. Но я-то хорошо знаю: будь он здоров, стал бы критиковать кооперативную и всякую другую власть, что раздает указания крестьянам и хватает их за горло, которая хочет срубить наш старый дуб, в дупле которого он прятался во время войны, спасаясь от всеобщей резни. Он ушел в партизаны в самом начале, но кто знает, как бы он сегодня объяснил все то, что ему самому было непонятно, и на каких истинах стал бы заикаться.

Мама ковырялась около покосившегося забора, стараясь изо всех сил выполоть одуванчики с грядки, где рос ранний зеленый салат, с корнем вырвать щир и лебеду, подготовить землю к посадке лука и свеклы. На таком трудолюбивом существе просто должны оставаться следы боли. Руки ее были в мозолях от лопаты и мотыги. Вместо того, чтобы сидеть рядом с отцом, слушать и запоминать его слова. Напрасен весь ее труд, сорняки весь огород заполонили, душат и уничтожают его. Добрались они и до стены дома, облепили ее с южной стороны, где больше солнца. Всё и вся должны защищаться от всепроникающего разрушения и гниения. Не хватает времени даже почувствовать боль от укола вязальных спиц в ладонь. Она хирела от непосильных трудов быстрее, чем должна была бы и могла. Задыхаясь от усталости и волнения, она вваливалась в дом, выхватывала из шкафчика бутылочки с лекарствами и вливала их отцу в рот, отыскивая глазами икону Пресвятой Богородицы на стене. И тогда во взгляде ее светилась слабая надежда. Все равно как в легкой улыбке отца, появлявшейся на его лице, когда боль немного стихала. Потом из уголка его губ стекала струйка желтой жидкости с сильным и неприятным запахом.

Шпиро развязал кампанию по сбору и уничтожению инвентаря, оставшегося от старого и прогнившего королевства и прочих капиталистических структур, но отца она не коснулась. У специального столба, вкопанного перед зданием правления кооператива совсем как для повешения преступников, стоял небольшой столик с какой-то немецкой надписью. Вокруг этого столика, словно около какого-то монстра, толпился народ, а Шпиро тянул свою шею из кооперативного окна и заявлял: «Я знаю, что многие прячут по домам больных, знаю, на каких покрывалах развлекаются некоторые личности!» Может, он имел в виду отцовское вышитое покрывало, подарок путешественнику, сувенир из Баната.

А здесь, на расстоянии вытянутой руки, у очага, отцу колет глаза недоделанная бочка для воды, которую осталось совсем чуть-чуть дострогать и набить на нее стальные обручи. Инструменты он развесил по стене в полном соответствии с движениями своих мастеровитых рук. Все инструменты были на виду, но что-то вечно пряталось и скрывалось. Затерялось долото с округлым лезвием, само по себе закатилось куда-то и пропало. Большая стамеска и бурав висели над дверью; они ощущали пот отцовских рук, проникший в дерево и металл. Даже знаменитый Видак Мастилович не мог направить струю из запруды, чтобы вода попадала на мельничное колесо, пока отец не показал ему, как это сделать. Здесь и бочонок для ракии с девятью крепкими обручами, который он начал делать. В нем мы будем хранить ракию, закупленную специально для празднования именин, дней всех святых и других православных праздников. Глядишь, кто-нибудь да напьется, позабыв про военный голод и все прочие ужасы, которые довелось пережить. Все это мучает и грызет отца, но кто видит это?

Отцовские губы извиваются в болезненной гримасе, как будто именно сейчас он хочет сказать нам нечто очень важное, поведать тайну, которую он сохранил, пройдя множество лагерей. Но гортань его испускает лишь тихий стон.

Из окна доносится запах молодой травы, соскучившейся по старательному косарю. Только теперь становится очевидным, насколько сурова природа, как каждый стремится плюнуть в больного, унизить его. Бабочка в нашем доме внезапно застывает на стене, и отец наверняка злится, что плохо ее оштукатурил. Она кажется ему кривой и желтой. И вот-вот обрушится на его грудь. Солдатские ботинки висят на гвозде, прибитом над кроватью, их удерживают крепко завязанные шнурки. Рядом повисли патронташ и рюкзак, повидавший еще первую войну. Кто бы мог подумать, что на стене соприкасаются два всемирных пожара! На клапане рюкзака видна дырка, проделанная пулей, прошедшей сквозь мышцы отцовской руки. Рюкзак этот — настоящая хрестоматия, полная воспоминаний. Чего только в нем ни доставляли контрабандой не только в Герцеговину, но и в Далмацию — от желтой махорки из Требиня до сушеных семян самых разных целебных трав. Только об этом можно было бы сочинить настоящий роман, но жизнь и болезнь отца повернули русло в другом направлении, наступило смешение времен: что было, что стало, что будет. Однажды отец принес из Боки полный рюкзак женских пряжек, иголок и шил для пошива обуви. (Не зря стали говорить: «Колет, как шило Огненово!») Как-то ему всегда удавалось счастливо избегать жандармских глаз и кулаков. Ему никогда не нравилось, когда жандармы спрашивали: «А как нам добраться до Шипанича?» Он прикидывался дурачком, который никогда не слышал про эту деревню. «Что это за дурацкие Шипаничи?» — удивлялся он и заметал следы, поскольку твердо знал, что жандармы по добру не ходят, а только по злому навету. Позолоченные карманные часы с цепочкой лежали закрытыми на комоде как некая святыня, работающая сама на себя и никому ничего не показывающая, тикая без завода и без всякого присмотра со стороны. Их носил только дед при жизни, торжественно извлекая их из суконного галифе, чтобы посмотреть, давно ли минул полдень, и лишний раз полюбоваться чудесным движением стрелок. Впрочем, он дивился всему и всем восторгался. Вечером он с удивлением всматривался в знаки циферблата, будто это были внушительные цифры общинного банка, вслушивался и проникался их тиканьем, напоминавшим биение пульса, до тех пор, пока сон окончательно не овладевал им. («Тик-так, и жизнь проходит!») Как будто ждал, что из этого механизма вот-вот появится дух его отца, которому следует низко поклониться. Он никак не мог понять, почему так быстро пролетела молодость, почему неумолимо тают и сокращаются дни его жизни.

Но теперь никто больше не помнит проповедей носатого и всегда чуточку пьяного попа Зимонича, который всем, от мала до велика, твердил: «Не делай другим пакостей, потому как сам себе зло этим творишь!» Но кто ж ему поверит? Да и сам поп иной раз забывал свои слова, и однажды так шибанул Алексину сучку камнем, что та скулила весь божий день и корчилась среди своих щенят. «Он не за всех одинаково Богу молился, за хворого и за здравого, за крепкого и за немощного. Если б он по справедливости поступал, то одни бы не подыхали от голода, а другие с ума бы не сходили от обжорства!» — говорила всем и каждому Ешна без всякого стеснения.

Танасий, что сидит под грушей (всю молодость в ее тенечке провел), бросает камешки в трубу Миятова дома, но тогда только, когда тот его не видит. А вот и Димитрий, весь потный и понурый, сожалеющий, что поздно пришел и не успел во все эти дела ввязаться. Дождь не прольется, если он о том первым не объявит. Знаю, сразу начнет причитать и плакаться о своем родном брате, с которым он годами не разговаривает и которого сторонится, будто тот ему кровный враг, а не самый близкий на свете человек. Будто не одной титькой их мать кормила. Аж страшно делается и верить в то неохота, даже если тебе сто раз подряд об этом расскажут.

Жара становится все сильнее в эти дни ожидания и отцовских мук. Иссохшая трава жалостно торчит из потрескавшейся от жажды земли. Покрывается Ешнина голова седым волосом, будто на ней парик вырос. Горячий ветер и в тени обжигает крепче, чем на припеке. Словно лето нынешнее вышло из-под контроля, и мир окружающий вновь погружается в хаос.

Пересохшее треснутое деревянное корыто больше ни на что не годится. Пчелы лениво слетаются к бывшему болотцу, а мы вспоминаем, каким оно было, и хоть малый миг этими воспоминаниями живем. Ящерицы и жабы носятся, толкутся в этом божьем огне и царапаются. Только бы змеи в водосборник не залезли, а то нам и напиться неоткуда будет. Когда они спариваться начинают, то сплетаются в клубок и так замирают на несколько часов.

Если Танасий малость получше всмотрится, то поймет, что уже не раз в жизни видел такой пейзаж, а это значит, что его жизнь печально повторяется. Если глянет он наверх, в крону дерева, то увидит, что торчит там Никодий, застрявший в ветках. Как будто в эту жару немного помутилось в голове. Он рассказывает о большом паводке, что ему прошлой ночью приснился. Снилось ему, как вода несет и дома, и людей, и скотину: «И все так вот парят над водой, и никто не тонет. И вдруг, откуда ни возьмись, ил появился и замутил воду. И тут Огнен оказался, худой и бледный, и одним махом бочку воды выпил. И ветер поднял его и унес в облака!»

— Дождемся мы дождя когда-нибудь? — спрашивает кто-то, а мы его и не видим. — Может, это болезнь Огненова всем нам проклятье? — Молодая девушка промчалась по дороге, заскочила к Стамене. А мы и не заметили, чья она. Не успела порог перешагнуть, как тут же вынула белую грудь и столкнулась с женщиной, у которой руки в тесте были, потому как она ржаной хлеб собиралась печь, и которая странно так на нее посмотрела.

— Выскочила у меня родинка среди ночи… Приснилось мне, как из нее кровь хлынула. А из раны свет пролился и всех нас осиял! Слышу звон в ушах какой-то и с ума схожу от него. Что-то с нами будет? — кричит девушка. Но нет ни на этот, ни на другие многие вопросы ответа, потому как молчит Стамена. Кто знает, может, его так и не будет никогда.

Ящерицы и шмели дохнут в этой всеобщей драме. Тебе их тоже жалеть следует. Скотина околевает, ее гонят на водопой к обмелевшей речке; а пока вернется, опять ее жажда мучит. О, что за напрасный труд эта жизнь! Общественные бидоны из-под воды печально стоят в нашем водосборнике, уже тронутые ржавчиной. Никто их не трогает, хотя есть еще самая малость на дне резервуара; все боятся заразиться жестокой отцовской болезнью. И никто больше не спрашивает у нас чугунную печку для обжарки кофейных зерен, которую привезли вернувшиеся из Воеводины. На дороге чуть выше нашего дома, на самой заре раздается песня. Кто-то лопается от здоровья и с радостью себя тешит.

Из отцовского закутка доносится табачный дух, вызывая желание закурить. Такой табак при всем желании спрятать не удастся. Отцовская трубка лежит на деревянном блюде — на дне ее скопились сажа и никотиновый яд. Он сегодня уже и припомнить не может Мията, который ему эту трубку привез из Дубровника.

Отец дернулся и застонал. Мать, как по сигналу, выскочила с большим жбаном на плече. Эта борьба с несчастьем — единственное, что еще позволяет ей жить. Она возвращается, неся комки снега, чтобы утолить отцовскую горечь и жажду.

Мой плач раздается с утра, но никто и не думает утешать меня. «Что это у вас малый днями напролет поет?» — кричит Шпиро, ухо которого прослушивает весь Биш.

Жесткими ладонями отец хватается за снег, как за спасательный круг. Он открыл рот, чтобы высвободить огонь, выгнать его изнутри. Глотает снег и прикладывает его к ране безостановочно. О, есть ли муки страшнее его мук? Боль опять охватывает его и разрывает горло. Мать склоняется над ним, жизнь бы отдала, если бы смогла. Вынимает левую грудь, чистую и белую, как летнее облако, подносит ее, словно к ребенку, и цедит молоко на рану. Точно как лик Богородицы над мучеником. Смешивается сукровица раны с белым молоком из материнской груди. Прикладывает к ней листы подорожника, лютика и полыни, смешанные с медом. Эти травы всегда вместе прикладывают. Так уж получилось, такими их природа создала. И в конце накладывает на рану цветы сушеные, которые прислал некий знахарь Салатич из Богдашича. Пока она все это проделывает с раной, треск в балках и стропилах разносится по всему дому. От него у всех нас кровь в жилах стынет. Догадывались мы, что он означает.

Нет больному лекарства. Погрузившись в тайны свои, попрятанные по углам и ящикам всего дома, утихомирился отец без слов и стенаний. Окоченело лицо его, сморщенное и пожелтевшее. Голова скатилась на правый бок, руки поднялись во взмахе — уловили они момент распятия.

Мать уже не плачет — стонет. Елисавета рыдает и печалуется, поминает предков (путая некоторые имена), заклиная их и требуя, чтобы они на том свете приняли отца как полагается. Упала на порог, и так, вся в черном, перекрыла дверь, и не дает никому ни войти, ни выйти.

И только когда тело обмыли (не будем вдаваться в подробности, ибо все это печаль и страдания), укутали его в новый белый саван и уложили в Углешин гроб (сам Углеша пьян и ему все равно), женщины в черном сразу бросились к старым шкафам и комодам в поисках отцовской фотографии. Ешна впивается ногтями в ткань обивки и вытаскивает ящики из-под кровати. (Мигом собралась толпа народа, явились даже те, кому отец ни разу «Бог в помощь» не сказал.) Всякий готов был поклясться, что отец стоял со всеми на семейном фото, что висело над его кроватью. А сейчас все дивятся и крестятся, потому как его лик с фотографии исчез… Некоторые опять-таки говорят: «Может, фотография выцвела и исчезла, когда Огнен помер? С ним вместе ушла в никуда?» Все перерыли, но фотографии нет как нет, будто он даже на воинскую книжку не снимался.

— Как же мы его оплакивать будем, как причитать-то станем, если портрета нету? На кого мы смотреть будем? Скандал прямо-таки какой-то! — кричит Госпава. Потому что мертвеца в Герцеговине, если человек умрет от тяжкой болезни или утонет, сразу в гроб заколачивают. Не дают болезни просочиться из гроба, который тут же зарывают, а то еще и воском все щели заливают.

Среди всех этих метаний, поисков и разрухи Лыска в коровнике громко заревела, высказывая свою коровью боль. Жажда ее замучила, переела соли.

Перерыли они все сундуки и торбы, коробки, убранные с глаз долой и от копоти, и еще раз убедились, что фотографии нигде нет. Когда всю мебель перевернули, что годами в доме оседала и приживалась, Госпава (которая прямо в мой лоб уставилась) крикнула: «Пусть малый поближе к гробу встанет, прямо отец вылитый, будто головами поменялись! Пусть на него смотрят, пока покойника оплакивают!» И всем тут же полегчало. Ее голос как колокол спасения прозвучал, будто что-то с неба свалилось и прямо под ноги им. Утихли общее смятение и неразбериха. Черный цвет женских платков далеко окрест возвещал о том, что смерть — это ужас, боль, плач и причитания.

Такого вот, замурзанного и заплаканного, схватили меня две женщины и принялись раздевать. Ешна тащит свитер в одну сторону, Госпава — в другую. Им все равно, что голова моя не пролазит, и что швы по кромке меня хуже ножа режут. Тащат и тянут в разные стороны, словно распять меня хотят. (Я-то знаю, это Госпава мстит мне за то, что я в тот раз ей окно разбил.) Напрасно я вырываюсь и спрятаться стараюсь, все равно донага меня раздели. Совсем будто мать меня только что родила, разве что пуповины и последа нету. Смотрю, отцову одежду из дома выносят, вернее сказать, двумя пальчиками за края тащат, бросают в кучу, а потом руки тысячу раз моют. Схватили меня поперек живота и сунули в жестяное корыто с теплой водой, в то самое, где только что отца обмывали. А края его железные холодом отдают, чувствуется, миг только прошел, как их смерть коснулась. В стонах и причитаниях тонут крики мои. Драят меня ногтями и мочалами, стискивают тело стальными ледяными пальцами. Елисавета со всей силой мне задницу намыливает и промеж ног тоже, попал ей волосок под ноготь, она его и вырвала. Поднесла к носу, будто веточку полевой полыни нюхает. Госпава говорит: «Пусть хоть чистеньким на тот свет попадет», — глядя на меня, как на красавца-мертвеца. Елисавета меня малость спиртом протерла, «чтоб черви не сразу жрать принялись…»

И только Велизар мимо смотрит, видно, тоскует, что у него вся картошка на поле без дождя засохла. Или прикидывает, как ему крышу хлева залатать, потому как соломы нет и нынче не будет. Всегда он где-то в облаках витает, его ничто никогда не волнует. Будто вечно жить собирается и никогда не подохнет. Но чуток еще времени прошло, и тишина и покой настали, как в часы искупления.

Как только меня выкупали и надушили, сразу одевать принялись. Кто-то за спиной уже шепчет: «Еще не остыл, еще трупной вони нет!» Поначалу напялили на меня белую отцову рубаху (странно, что не выкинули ее в стерню), а я в одном ее рукаве целиком помещаюсь. Потом надели отцовские бриджи с галунами, после чего ботинки, которые мать на шерсть выменяла у Имоткини (мы ее еще Имоцкиней называем). Наконец очередь подошла отцовского желтого пиджака, в котором я совсем утонул, но зато он меня хоть от недобрых взглядов укрыл и от дурного глаза спрятал. В карманах отцовских всегда орехов полно было, я и сейчас слышу, как они там перекатываются. Подвернули рукава и вытащили мои запястья; тянет меня Мият за пальцы, хочет их из суставов вывернуть. Какая-то женщина с волосатым лицом, совсем как у мужика, дерет меня гребнем по волосам, причесывает. Мать вот-вот в обморок упадет, ничего вокруг не видит.

Кто-то сказал, что покойник готов. Он же меня схватил и посадил у отцовского гроба. Услышал я бормотание какое-то и скрежет зубовный вампиров, что трупу радовались. Три женщины в черном пали на колени рядом с покойником в гробу; платки их сами по себе на землю попадали. Будто рыданий и причитаний от них востребовали.

Некая Косара, рыдая, объявила, что дух покойного останется жить в мастерах, которых он после себя оставил. Описывает его стать, лицо, руки, ноги, будто смертельно была влюблена в него. (Мать бы сдохла от ревности, если бы в разуме была. Может, и пощечину бы ей влепила прямо у гроба.) Величает его, но ничего придумать не может, что пересилило бы образ смерти. Некая Латинка, которая с самого начала впала в транс, объявила, что огромная утрата и большое несчастье, что такое юное дитя, совсем еще ребенок, уходит под землю. Еще сказала, что мой труп украсит кладбище, сделает его окрестности прелестными… И никто таким речам ничуть не дивится. Только Токица и Милия толкутся среди народа и смотрят, взаправду ли я умер. Токица заплакал, слишком уж он глубоко погрузился в это событие. Женщина била себя в грудь и причитала: «Где ж твои книжки, где друзья твои и учителя, боль ты моя сердечная…» Впадала в отчаянье и теряла сознание, а женские рыдания сопровождали ее, совсем как школьный хор. (Многие из них оплакивали свою судьбу, и свою, и чужую.) В голосе Велизара больше исступления, чем печали. Пауна, рыдая, рвет на себе волосы, но голос ее не попадает в тональность. Как будто она участвует в репетиции главного во всей Герцеговине отпевания. Сильней всех рыдает Митар (кто бы мог подумать, что у него такое мягкое сердце), а Пауна стала просить меня передать приветы покойникам.

— Передай привет Стояну, и скажи, что оба его птенчика живы… Скажи Стаке, что Митар так и не женился! — Некоторые слова преображаются в распахнутой глотке Госпавы и обжигают, как костры в Духов день. Никто бы не удивился, если бы вдруг грянул гром, и всё живое восстало бы против смерти. (Но нет грома!) Какая-то женщина обняла могилу своей дочери и целует холодный надгробный камень. Рвет на кусочки собственную печень. Вокруг свежего холмика собрались люди и рыдают; мужчины голосят грубо и сурово.

Ноги у меня онемели, в ледышки превратились. Чувствую, как по ним что-то ползает, наверное, жуки и черви, потому что имеют на то право.

Рядом ворона вспорхнула, ей ли ни радоваться, что все это не ее заботы!

Косара, плача, объявляет, что «покойник прекрасен как вила». Так что я впервые услышал от нее такую похвалу в свой адрес. Такие слова, видно, ей совсем не просто даются.

И вот, пока оплакивают то меня, то отца, слышится блеянье овец, которых Небойша режет для поминального ужина. Взмахивает ножом и режет им горло, просто ужас, смотреть сил нет. Откуда у него такая ловкость и стальная отвага?

Слово берет Шпиро, председатель кооператива. Смотрит куда-то поверх наших голов. Все мы сразу ниже его ростом стали. Будто он к самому Господу Богу обращается. Вертится его разжиревшая от кооперативной сметаны шея. Похвалил покойного, помянул его, после чего и говорит: «Все заблуждения сторонников Коминформбюро скроет земля сыра!» И сразу переходит к проблемам возведения запруды, ремонта школы и отвода земель под новое кладбище. Пришепетывает, слюна изо рта во все стороны летит. Совсем как на общем собрании. Заводит речь про обновление и строительство, о прокладывании нового шоссе по целине и полям. Мать каждого на уши поставит, ежели кто против слово скажет. Тут он мимоходом и отца задел, но поток речи его в сторону увел, и более отца не вспоминает. Народ притих, не знает, гадает, плакать ли дальше или нет. Закончив речь про шоссе, Шпиро умолкает. Будто ждет аплодисментов хотя бы от школьников, но нет здесь ни их, ни учителей. Помощник в спину его толкает, напоминает, что покойника зарывать пора. Но Шпиро всё свое гнет. Пошло у него, вот и не может остановиться. Помешать ему тоже ничто не может!

Кум Никодий, что меня всё локтем подталкивал, как только плакальщицы закончили вопли и причитания, подхватил меня и нацелился в могилу опускать. А как пришел в себя, как увидал, что сотворить собрался, так горько и заплакал… И только тут я понял, что жив я, и что я просто отцовская фотография для оплакиванья.

Смотрю на Методия, как он замахивается и ударяет киркой, задевая отцовский гроб. Будто колодец роет, потный от усердия. Женщины и мужчины подходят, бросают горсти земли на покойника. А кое-кто и монеты бросает мертвецу, чтобы он на том свете гульнуть мог. Кто-то спокоен, будто присутствует на священной тризне. Всяких тут много лиц и морд. Но землю размывает, и вода переносит ил (и кости человеческие) с одного места на другое. Из пекла в рай, из рая в пекло. Всех нас уравняет, и станет больше строгости и порядка.

Кладбище нас со всех сторон окружило. И только виднеется маленькая узкая калитка, во входных воротах прорезанная. Через минуту многие позабудут о том, где только что были.

Мы возвращаемся домой из гробовой пустоши, я и мама, с черными мыслями и предчувствиями. Не могу припомнить ничего, что бы отвлекло меня от отцовской фотографии. Во всем я вижу отцовское лицо.

Когда все они, вернувшиеся с кладбища, как следует наелись и напились, когда пошли разговоры, далекие от смерти и похорон, некий Стоян Мастилович грянул песню во весь голос. Какая-то тетка напротив него закричала, и слилась песня с причитаниями. Стоян говорит: «Любил покойник спеть!» — и как бы оправдался за все.

В тот же день поздним вечером прибежал Прокопий, чтобы отхватить отцовскую косу, самую острую в округе, а вместе с ней запросил наковаленку и брусницу с бруском. Будто только ждал этого случая. Сердце у него кровью исходит, всё ему мало, не хочет видеть нашей печали и слез. Вслед за ним явился мельник и потребовал семь мешков, сотканных из лучшей шерсти, с особым рисунком посередине. После ужина приперлась Круна со своим вздернутым острым носом, которая своим умом затмила всех вокруг, начиная с Сотворения и до сего часа. Попросила венгерскую машинку шерсть чесать, первую в наших краях, которую отец привез, вернувшись из плена. Мать всем им отказала, и Круна со злостью свой нос по траве повернула и чесанула сквозь сливовый сад. А поутру, словно свататься, Мойсей заявился, который, кажется, и на похоронах не был. Попросил у нас четыре тележных колеса, привезенных из Воеводины, собранных вручную из особого железа и крепкого дерева. А день спустя эти колеса пропали. Мы так и не узнали, кто их украл, но вор побоялся их на свою телегу ставить, потому как мама сразу бы объявила: «Это мои!»

Во всех вещах все еще чувствовался отцовский глаз, который всё примечал и всем управлял. Чувствовалось, как он пальцем о стену царапается в подтверждение того, что он все еще тут. Елисавету он много чему научил. У Димитрия остался ткацкий станок, который он сам сделал из явора, с легким веретеном для сучения нитки. А Мияту досталось конское седло, на которое громоздится его Босилька со своими раскоряченными кривыми ногами. Любила она подойти к отцу и прижаться горячим женским бедром.

Напоминают об отце и его одежда, тюфяк и перина, набитая куриными перьями, сваленные в кучу на задворках. Кто-то перину распорол, и из нее летят перья, словно небо побелело и заснежило вдруг. Но только всё это сгниет. Всю ночь Круна пальцами прощупывала отцов тюфяк, мы видели это, в надежде отыскать дукат-другой, который, может, отец в болезненной горячке позабыл вытащить. И не боится ведь она в полнолуние столкнуться нос к носу с отцовской душой, которая, как Госпава говорит, мечется здесь, шатается.

Вдруг на рассвете вспыхнул огонь у самого нашего дома. Все мы, голые и босые, выбежали с шумом и криком, да только увидели, что это кто-то поджег отцовские простыни, тюфяк и перину. Огонь так полыхнул, что чуть на наш дом не перекинулся.

«Одним шпионом Коминформбюро меньше!» — сказал Шпиро кому-то рядом с собой. А тот ему отвечает: «Да он никогда за Коминформбюро и не был!» — «Был бы, если бы не заболел так коварно!» — сказал Шпиро и шмыгнул в густую тень, которую языки пламени отбрасывали на кусты, прятавшие его черную фигуру. Но вскоре огонь стих, а потом и совсем погас.

А дети всё бегают от меня, дотронуться боятся. Велизар кричит: «Ты смотри, покойник воскрес!» А Ешна добавляет: «Дьявол его черную душу унес, смотри-ка, вампиром заделался! Мы его оплакали, а он воскрес… Должно быть, это вовсе и не он, а душа его бежит от вампира! И опять нам дерьма в водосборник набросает, чтоб нам пить нечего было!»

Перед сном слышу я отцовский шепот, укоры и ругань. Что ни сделаю, отец говорит: «Не годится!» Гонится за мной, хочет побить и затоптать. Вижу его высохшее исчезающее лицо, вижу, как морщится он, принимаясь за любое дело. Его заглушает рев нашего вола, который, как только отец умер, не перестает жалостливо и монотонно мычать. И никому другому не позволяет впрячь себя в ярмо.

Днями напролет собирали мы с огорода и с поля то, что удалось спасти от великой суши. (А Ешна, проходя мимо, всеей пятерней крестилась, дивясь, как и все ее домашние, почему это меня не зарыли.) Рожь мы связали в снопы и крест накрест сложили их в скирды. Сложили так, как отец это делал, а сверху забросали сеном, чтобы зерно не гнило. И только мы приготовили длинные тонкие цепы (будто змей бить собрались), чтобы снопы на гумне обмолотить, как мама ночью во сне подскочила и крикнула что-то неразборчиво. Утром, когда мы ее разбудили, она сказала: «Приснился мне отец, велел все снопы переложить, сгниет жито, заплесневеет как никогда!»

Мы тут же принялись снопы перекладывать, сразу все перебрали, потому как иное зерно в колосе уже от тепла проклевываться начало.

За что мы ни возьмемся, мать говорит: «Отец бы это не так сделал!» И мы бросаем всё в тревоге и волнении.

Все вещи нам о нем напоминают и кусают нас. Какие-то тени мятутся вокруг нашего дома, и ночью, и днем, и в грозу. То нам кажется, что отец давно ушел от нас, то похоже, будто вчера это было. А когда в сумерках услышим стук на чердаке, то знаем, что это его сильная рука ударяет и бдит над нами.

Милован Марчетич

Исход

Дед моего деда по маме, Хмурый, много раз говорил мне, что здание, в котором мы «по праву семейного наследования» проживаем с момента его постройки, проклято, и было бы хорошо, если бы все мы, всё выжившее поколение нашего рода, в один прекрасный день покинули его. Каждый раз после разговоров о проклятии, он вспоминал про какой-то подземный ход, который, по его словам, начинается в подвальном помещении здания, за какой-то таинственной дверью, о которой никто ничего не знает. Дальше тот подземный ход будто бы идет под Бульваром и Пионерским парком и системой проходов и лестниц опускается все глубже, оставляя над собой другие государственные и жилые здания, парки и улицы, пока наконец не приводит к выходу, о котором также никто ничего не знает, кроме того, что он находится у реки.

Я не очень-то верил в эти байки, по крайней мере в ту часть, что рассказывала о подземном ходе. Потому что я, как и прочие родственники, очень хорошо знал дом, каждый его закуток, все его парадные и тайные уголки. Но что касается проклятия, то в него я верил больше, в том числе и потому, что были тому кое-какие доказательства, хотя понятия «доказательство» и «проклятие» не очень-то сочетаются между собой. И все-таки я не смел даже предположить, что в относительно недалеком будущем стану подолгу размышлять о проклятии — почти всю осень и всю зиму, начиная с того октябрьского дня, когда и само это строение, и все наши жизни так драматически изменились.

К одному из первых доказательств проклятия можно отнести происшествие, которое случилось в 1928 году в строении, на месте которого позже был возведен наш дом. Тогда некий человек воскликнул, что он попал в «разбойничью пещеру», а другой открыл стрельбу из револьвера, убив двоих и ранив троих, в том числе и того, кто поднял крик (несколько месяцев спустя он тоже скончался от полученных ран)[4]. Разумеется, этот инцидент невозможно было исключить из истории унаследованного нами здания, так что проклятие, как бы это парадоксально ни выглядело, нависло над ним задолго до его возникновения. А прилипло оно к нему еще и по той причине, что от закладки фундамента до завершения строительства прошло целых тридцать лет. Не говоря уж о том, что за этот период приключилось несколько локальных войн, и даже одна мировая, что в ее развязывании обвинили именно ту страну, в которой должен был быть возведен этот «Скадар на Бояне»[5], что после той войны эта страна перестала существовать как таковая… Говорили, что тянет со строительством сам король, поскольку знаменитые Тарабичи предсказали, что, как только стройка будет закончена, его убьют. И в самом деле, за два года до окончания строительства и переезда в него короля застрелили на юге дружественной страны[6]. И все же я припоминаю, что в здании, из которого мы переехали, в депутатов стреляли один единственный раз, чему наша родня и была свидетелем. Но позже, с годами, по сегодняшний день, на этом месте практически ежедневно слышалась перестрелка, потому как на фундаменте старого здания воздвигли кинотеатр «Одеон», в котором практически каждый вечер раздавалась киношная стрельба.

Итак, в новое здание Скупщины мы переселились в 1936 году, правда, сделал это наш далекий предок по мужской линии со своими тремя женами, две из которых во время переезда были беременны. Прочие расползлись по другим местам, а нас в новое жилье привезли, как слепых котят, в одном комоде и в двух креслах. Через три года после переезда Скупщины в новое здание там состоялось ее последнее предвоенное заседание, так что следующие два года прошли относительно спокойно. Во время Второй мировой войны в здании располагалась немецкая комендатура, а после ее окончания здесь сменяли друг друга скупщины страны, которая то и дело меняла названия, пока окончательно ни распалась.

Сразу после войны мои предки были свидетелями и сфальсифицированных выборов, и внезапного исчезновения нескольких депутатов, то есть их переезда в тюрьму, а после завершения выборов — свидетелями очень частых заседаний и аплодисментов одному единственному человеку. Этот человек со странным именем и фамилией, и даже со странной кличкой, этот новый хозяин Скупщины и всей страны был, как вы уже догадались, Йосип Броз, по кличке Тито. Всегда элегантно, с иголочки одетый, куривший, как мне рассказывали, большие душистые сигары, он любил пошутить со служащими и обслугой, но бывал и очень злым и жестоким. Мои предки больше всего боялись именно его, но и любили его больше других. В Скупщине он не работал, а просто заезжал туда время от времени, иногда реже, иногда чаще, нам же казалось, что он появлялся тут, когда хотел послушать аплодисменты в свой адрес.

Его власть длилась долго, так что казалось, что Тито будет жить вечно, — казалось людям, но не нам, крысам. Он умер на западе страны, потом его тело доставили в столицу, и тут началась Великая осада. Мимо гроба с посмертными останками целых три дня и три ночи тянулась бесконечная колонна, шли простые люди, а также местные и иностранные главари: президенты, председатели правительств, короли, вожди белых, черных и желтых людей… Но и это прошло, наступило напряженное время, так называемые годы «зловещего ожидания». Чувствовалось, что-то гниет в стране и в самой Скупщине. Вскоре опять начались громкие скандалы и драки, и тянулось это несколько лет, пока большинство тех, кто пользуется в общении другими языками или ударениями, ни начали расходиться, естественно, в сопровождении драк и скандалов.

Дед моего деда по матери, Хмурый, свои громогласные размышления об исходе подкреплял рассказом о том, как в один прекрасный день Тито появился в Скупщине как будто из-под земли, даже не появляясь в дверях. Дед сказал, что это внезапное появление Тито ужасно испугало всех, кто в тот день оказался в здании, в том числе и крыс, и миф о бессмертии и величии этого человека еще больше укрепился во всеобщем сознании. Вы догадываетесь, что прапрадед Хмурый объяснял это внезапное появление существованием подземного хода, то есть он утверждал, что маршал и президент попал в Скупщину именно этим путем.

Через несколько лет после распада появилась новая сильная личность, которую мы запомнили по оттопыренным ушам и по торчащим в разные стороны прядям волос. Хотя он тоже редко появлялся в Скупщине, по поведению прочих приходящих и уходящих из нее было заметно, что он — их хозяин. Как и во времена правления Тито, кое-кто верил, что он тоже будет властвовать вечно, но, как нам известно, и его правлению наступил конец в тот октябрьский день, когда толпа ворвалась в здание, подожгла и разграбила его.

Кто-то именно сейчас может сказать: так ведь это кусочек истории государства или истории государственного здания, при чем здесь крысы, к чему вся эта болтовня? Возможное возникновение подобного вопроса говорит о том, что пришла и мне пора представиться читателю, поскольку это имеет весьма серьезное значение для дальнейшего повествования. Надеюсь, вас не очень шокирует, если скажу, что в крысином мире я профессиональный библиотекарь, то есть историк и географ (в качестве отдельных профессий в нашем роду таковые не существуют), и много еще кто, словом, я всесторонне образованная крыса. А знания я получил в равной мере как от своих старших родственников, так и от людей, перелистывая книги, рассматривая фотографии и чертежи, глядя телевизор, если охранник засыпает, вслушиваясь в депутатские разговоры и переговоры, так вот и набрался знаний. Если кого-то удивляет мое знание человеческого языка, то ему следует припомнить, что мы, крысы, живем с людьми испокон века, слушаем их, смотрим, чем они занимаются, и учимся. Если бы у камней был хотя бы крохотный мозг, они бы за такое долгое время тоже выучили человеческий язык. И во-вторых, мы появились в мире на миллион лет раньше людей. Об этом говорит нам не только теория Дарвина, но и те несколько книг, способствовавших росту нашего самосознания, которые неизвестно как попали в библиотеку Скупщины вместе с историографическими материалами, оригиналами конституций, сборниками законов, схемами, служебными бюллетенями, протоколами, стенограммами… На телеканале «Нэшнл Джиогрэфик» я просмотрел цикл передач, с переводом на сербский, о новых открытиях в области происхождения видов и их эволюции. Только мне одному удалось посмотреть все передачи цикла до единой, что помогло значительно обогнать в развитии двух своих помощников.

Один из выводов, к которым я пришел, листая книги, глядя телевизор, слушая людей и наблюдая за ними, был таков: мы, крысы, и без помощи книг знаем людей так же хорошо, как и они нас. Я довольно быстро понял, что это весьма логично, принимая во внимание то, что мы более слабый вид — и потому стараемся возместить недостатки своего развития как можно более тщательным изучением вышестоящего вида, владеющего миром. Хотя некоторые из нас вовсе не считают, что развиты менее людей.

Те, кто так думают, выступают со следующей оригинальной теорией. Во время Великого удара, когда тот камень врезался в Землю, почти все живые существа на ее поверхности, весившие больше девяти килограммов, погибли, потому что камень был так велик, а удар настолько силен, что всех, кто ходил по Земле, подбросило вверх, после чего, как и следовало ожидать, все они брякнулись на поверхность. (Вес именно в девять килограммов получен на основании изучения людьми соотношения веса тела и последствий воздействия силы притяжения на это тело, если оно неожиданно подбрасывается вверх. Нам, крысам, точность этих расчетов кажется весьма убедительной.) Одним из последствий Удара стал Потоп (высота волн цунами превысила сотню метров, а некоторые ученые утверждают, что и все триста), который уничтожил многих из тех, кто скрывался в пещерах, норах, в своих гнездах и других подземных и надземных укрытиях. После Удара и Потопа диплодоки, цератозавры, динозавры, аллозавры, тиранозавры, горгозавры, бронтозавры, апатозавры, струтиомимы, игуанодоны, стегозавры, трицераптосы — почти все, кто откладывал яйца и ходил, ползал и скакал по Земле, но был тяжелее девяти килограммов, были разорваны на куски. Наш род тоже ужасно пострадал, однако в меньшей мере, нежели другие виды, возможно, потому что мы уже в то время были отличными пловцами. После апокалипсиса наступило время мелких млекопитающих, а среди млекопитающих самыми выносливыми и самыми интеллектуальными оказались как раз мы — крысы.

Учтите, я вам пересказываю не какой-то крысиный миф, а то, что написали люди, а мы это после изучили в библиотеке. В том сериале на «Нэшнл Джиогрэфик» они пошли еще дальше. Там говорилось о том, о чем я со своими помощниками разговариваю с величайшим раздражением, но и с естественной гордостью: именно наши предки, праотцы нынешних крыс, обитающих в каналах, на берегах, в болотах, подвалах, всех этих длиннохвостых тварей, которые пожирают все, что оказывается перед их мордой, которые переносят болезни и неудержимо плодятся, все мы — родня людям, и наши пути развития разошлись только после Большого удара и Потопа!

Должен признаться, что я сразу воспринял эту теорию, и верю в нее сегодня. Впрочем, у нас есть и другие источники, мы получаем знания не только от людей. Мы обладаем знаниями, полученными не только из книг и телепередач, но переданными нам в туманном и одновременно отчетливом виде из глубины веков, вошедшими в нашу плоть и кровь, знаниями, которые трудно передать словами, но которым мы доверяем так, что никто не в силах заставить нас отказаться от них. Люди вовсе не обязательно должны быть подобны нам в своем физическом облике, разница между нами огромна, но сходство все же очень большое: в поведении, уме, физической выдержке, прожорливости, хищнической и сексуальной потенции…

К таким выводам я пришел после долгого размышления в течение недель, которые предшествовали упомянутым выше октябрьским дням. Новые знания привели меня в полный восторг. Иногда мне казалось, что я даже начинаю любить людей, наших заклятых врагов. Именно потому, что в эти дни я был занят поиском наших общих корней, те октябрьские дни так сильно удивили меня. И только позже мои братья рассказали, что примет близящихся перемен было более чем достаточно.

Люди толпами валили в Скупщину со всех сторон, но прежде туда полетели камни и бутылки с горючей смесью, а до камней и бутылок объявился слезоточивый газ. Горели шторы, двери и окна, мебель в коридорах. Духота стояла смертельная. Рев толпы и грохот шагов становился все громче. Я был сильно удивлен, однако быстро понял, что они протестуют против президента страны, и эта акция была гораздо решительнее той, девятого марта, гораздо сильнее всех протестов, которые случались в последние десятилетия. Когда массы прорвались, внутри уже не было никого из тех, кто работал в здании, не было даже охранников. Они бежали через черный ход. Большинство нашего брата, крыс, уже находились в самых потаенных укрытиях, но кое-кто все же пострадал от дыма и газа, в основном те, у кого было неважно со здоровьем, но кто-то из-за того, что пытался бежать из здания через восточный сквер и далее, мимо Почтамта к Ташмайдану. Кто-то расстался с жизнью от ударов ботинками и деревянными палками, троих убила группка юношей и девушек, устроивших на нас охоту метлами. Такая же метла отправила деда моего деда по матери, Хмурого, на вечную свалку.

Больше всего я опасался за библиотеку. Разумеется, я не смог бы спасти ее, но мои новые открытия заставили даже в такой опасной ситуации не покинуть ее, так что я предпочитал не задумываться о собственной безопасности. К счастью, в библиотеке было не очень дымно. Я решил оставаться в ней, пока хватит сил, и ежечасно сквозь перила галереи, на которой стояли витрины с книгами, осматривал помещение. Я стерег то место в витрине, где находились самые важные для меня книги: «Происхождение видов» Дарвина, несколько изданий по биологии, одно из которых было посвящено грызунам. Я перепугался, когда люди принялись открывать витрины, читать названия на корешках, а потом набивать книгами сумки, которые вытащили из-под курток и рубашек. Я подумал: а на кой им эти сумки, если они пришли свергать президента!? Но сразу стало понятно, зачем они им нужны. Кто-то снимал со стен и небольшие картины, которые можно было спрятать под курткой. К счастью, до «моих» книг они не добрались, потому как понеслись дальше.

Услышав вечером крики толпы, мы поняли, что переворот удался, что тот сильный человек с оттопыренными ушами и взъерошенными волосами больше не правит страной, а тем самым — и зданием, в котором мы живем. Все стихло только на рассвете. Разумеется, мы не сразу покинули свои гнезда. Это произошло только на следующий день, и то ближе к вечеру. Но в тот день, до обеда, кто-то бродил по Скупщине, слышался скрип дверей и звуки отодвигаемых стульев, чьи-то шаги. От этих звуков у нас кровь стыла в жилах, и нам было намного страшнее, чем во время вчерашнего штурма и гвалта. В самый отчаянный момент я подумал, что это колобродят духи тех двоих, что погибли в этом здании, или тех, кто когда-то здесь работал или приходил сюда, но умерших естественной смертью. Но вскоре я понял, что это может быть дух только одного человека, дух бывшего президента Тито. В тот момент я был более чем уверен, что это здание проклято. И тогда я принял решение покинуть его, причем организовать и осуществить этот исход предстояло именно мне, как самой сознательной крысе в этом здании.

Время шло, и я все больше укреплялся в мысли о необходимости исхода. Я разработал план и познакомил с ним обоих своих помощников и нескольких самых уважаемых членов сообщества, убедив их в целесообразности этого предприятия. Но поскольку уже похолодало, мы решили дождаться весны. Что же касается нашего отношения к людям, то после всего произошедшего в Скупщине у моих братьев и сестер пробудились деструктивные чувства. Кто-то из них призывал в качестве мести начать уничтожение библиотеки, больших картин, стильной мебели, ковров, словом — всего ценного. Мне вместе с помощниками и членами Комитета по исходу было нелегко отговорить группу не делать этого. Да, одни люди уничтожили с десяток наших родственников и угрожали нашим жилищам, другие бросили нас, оставив без пищи и отопления, но такова уж наша судьба — жить вместе с ними и рядом с ними, поэтому мы должны терпеливо переносить последствия их близости и их капризов, капризов, от которых они страдают не меньше нас. Я призывал братьев приберечь силы на черные дни, недели и месяцы, которые нам предстоит пережить. Как бы они ни презирали людей, я видел, что даже самым мстительным крысам их все больше не хватает, им даже не хватает страха перед ними, не хватает случаев, когда им приходится бежать от людей и хитрить, спасая жизнь. Не считая спорадических истерик, нам в основном удалось снизить их деструктивное отношение к людям и их имуществу. Это стало испытанием моих способностей к руководству переселением. Мы всё больше погружались в зиму.

Зиму мы пережили почти все, хотя некоторые из нас уже перебрались в соседние дома. Мы же искали двери, ведущие в подземный ход, в существование которого верил мой прапрадед. Мы так и не нашли их, хотя этим путем, даже если бы обнаружили его, мы не стали бы выбираться из Скупщины. После трех дней изучения плана Белграда и рассмотрения всех возможностей, всех рисков и опасностей, мы решили покинуть здание, перейдя Бульвар и Пионерский парк. Далее продолжили бы вдоль Венца Андрича и Добриньской улицы, через Финансовый парк и улицу Гайдука Велько, потом перебежали бы через пути Железнодорожного вокзала и спустились бы к Саве. Подразумевалось, что исход начнется глухой ночью и завершится на рассвете.

Как мы спланировали, так и сделали. Двинулись в путь в середине марта, с субботы на воскресенье, в три пополуночи. Эта наша важнейшая ночь была не по времени года теплой, ясной, с полной луной, что мы восприняли как добрый знак. Мы вышли в полуподвальное окно в восточной стене здания, глядящей на Почтамт, а когда мы пересекли Бульвар и вошли в парк, то почти натолкнулись на какого-то человека, спавшего на скамейке, какого-то пьяницу. Наш писк разбудил его. Он оперся на локоть и увидел нас, сотни крыс, ползущих по дорожке парка. Он проводил нас растерянным взглядом, молча, перепуганный и, вероятно, не верящий глазам своим: то ли ему это приснилось, то ли он действительно стал свидетелем крысиного шествия.

Венец Андрича и улицу Сербских владетелей мы перешли без приключений, скатились вниз по Добриньской, в Финансовом парке сделали первый привал. К счастью, мы не встретили ни одной кошки, да и если бы на нас напала какая-нибудь, я думаю, что ей крепко бы досталось от нас. Сначала я шел во главе колонны, потом недисциплинированные и нетерпеливые собратья вынудили меня отстать, так что улицу Адмирала Гепрата я пересек последним.

Еще одна вещь способствовала моему отставанию. Переселение, безусловно, было моей идеей и моим делом, но кое-что с самого начала замедляло мои шаги. Это была библиотека. Я все еще не мог представить ни одного дня своей жизни без нее. И когда мы продолжили путь, я все больше думал о ней, по каковой причине и отстал от общей колонны. Где-то посередине второй половины парка я остановился под деревом и загляделся на то, как мои собратья переползают Неманину улицу. Когда мне показалось, что они уже пересекли ее, я решил вернуться. Чтобы не натолкнуться еще на кого-нибудь, кто отстал сильнее меня, я вновь добрался до улицы Адмирала Гепрата, поднялся по ней и, пройдя церковный двор, очутился у кинотеатра «Одеон», здания, на чьем месте некогда располагалась старая Скупщина, из которой наша семья шестьдесят пять лет тому назад двинулась вверх, к новому зданию.

К цели я добрался уже на рассвете. Я вошел в парадные двери, преодолев перед этим ступени между двумя бронзовыми конными статуями, не спеша прошелся по холлу и коридору, ведущему к нашим гнездам. Я не прятался, не спешил, ковылял, как старая библиотекарша, иногда даже желая, чтобы появился охранник, чтобы он помчался за мной, чтобы добить меня метлой или чем-нибудь еще. Я был бы не против, даже если бы он пристрелил меня из револьвера, и это не составило бы ему особого труда, потому что я бы не побежал от него. Кто знает, думал я, может, он меня и заметил бы, но позволил спокойно пройти. Ему, наверное, было так одиноко в огромном пустом здании, что в компании крысы становилось веселее.

Я добрался до своего гнезда, рухнул навзничь на кровать, сооруженную из чистой бумаги и лохмотьев ковра, закинул передние лапы за голову и стал ловить последние сонные мысли. Вскоре и заснул. Проснувшись назавтра около полудня, увидел внизу, в ногах, на тюфячке, также сделанном из бумаги, двух своих спящих помощников, Кривого и Длинного. Я подумал, что прямо сейчас заплачу от счастья.

Я не хотел бы сейчас оправдываться за то, что отказался от исхода. Я не чувствую угрызений совести, потому что исполнил свою миссию избавления племени от проклятого здания. Два моих помощника вернулись, поскольку были преданы мне, и это для меня значило очень многое, но в принятии ими такого решения все же преобладало чувство ответственности за дальнейшие исследования отношений между крысами и людьми. Внизу, у реки, в прибрежных складах, среди других людей и крыс, без библиотеки, наши исследования наверняка бы прекратились. Наверное, следовало бы признать, что к Скупщине нас привлекало само место, обычные, повседневные жизненные привычки, а также, не могу исключить, и проклятие этого места, от которого наша троица, в отличие от наших менее образованных братьев, все еще не полностью освободилась.

Мои сыновья, дочери и внуки ушли с Серой, моей первой женой. Я даже не простился с ними. Самое главное, а я верю, что это правда, они живыми и здоровыми добрались до берега, распределились по складам и магазинам, на пристанях. Я абсолютно верю в рассказ о том, что несколько молодых крыс сумели пробраться в международный вагон и теперь живут в одной западноевропейской столице. Одним из них, как говорят, оказался мой внук. Эта новость меня особенно обрадовала. Тогда же мне рассказали, что тамошние крысы крупнее и выглядят не совсем так, как мы — морды у них длиннее, а усы — короче.

Известно, что в городах мы, крысы, руководствуемся следующим правилом: там, где нет людей, нет и пищи, и не только пищи, но и многого другого, к чему мы привыкли. Сменявшиеся охранники, удовлетворяли нашей привычке и потребности жить рядом с людьми, придерживаясь определенных правил. А правила эти, как бы нам, крысам, ни было тяжело их придерживаться, совсем несложные. Старайся быть скрытным, то есть чтобы люди тебя как можно реже видели, не оставляй свои экскременты на местах, принадлежащих людям, не задирай их кошек, не уничтожай их полезные вещи и в первую очередь не трогай их деньги… Да, и не трогай их деньги. Можешь с тыльной стороны прогрызть стильный шкаф, витрину или комод, можешь зубами подправить резной дуб, можешь поселиться в дорогом кресле, можешь из ненужных бумаг свить себе гнездо, но деньги не трогай!

Итак, теперь Кривой, Серый и я одни в Скупщине. Общество нам составляют всего лишь трое скучающих охранников. Мы каждый день ходим в библиотеку, но наши исследования не такие интенсивные, как были до переселения. И вообще жизнь наша изменилась. Много времени мы проводим в поисках пищи. Находим ее в основном вне здания, охранники после себя почти ничего не оставляют. Нет больше того оживления, что царило здесь в прежние времена, когда все племя жило здесь. Не хватает нам того человеческого шума, который когда-то так мешал и пугал нас. Тем не менее, иногда, в редкие минуты веселья, мы так резвимся, что забираемся на депутатские скамьи. Боремся, кувыркаемся, скользим по лакированным поверхностям, подражая человеческим фигуристам, которых мы видели по телевизору. Или кто-нибудь из нас поднимается на трибуну, становится на задние лапы и держит речь, в то время как оставшиеся двое изображают депутатов, то есть серьезно слушают оратора, хлопают передними лапами, а в конце вместе с оратором ударяются в оглушительный смех. И звучит в большом дворцовом зале эхо нашего писка. Потом мы завершаем эту игру, которая становится все медленнее, и, подталкивая друг друга, подставляя подножки, возвращаемся в библиотеку. Чем ближе мы подходим к библиотеке, тем сильнее падает наше настроение. Словно неудержимая буря, обрушиваются на нас троих воспоминания. Мы расходимся по своим гнездам, молчим и печалимся.

И в заключение я добавлю: все эти события во мне, крысе, которая живет и размышляет рационально, следя за тем, чтобы никому не причинить неприятности, пробудили, так сказать, очень серьезный и опасный порок, они научили меня все меньше придерживаться одного из важнейших правил жизни рядом с людьми. С недавних пор я начал трогать их деньги. Началось это совершенно неосознанно: я начал грызть банкноты, измельчать их чуть ли не в прах, свивая из них крысиные гнезда и делая другие разнообразные вещи — пирамиды, полушария, коллажи… После пожара в Скупщине, после специальной пены и воды пожарных здесь осталось много банкнот, отечественных и иностранных. Есть местечки в этом здании, куда нога человека не ступала более полувека, есть и места, где денег хватает. На них чаще всего изображены люди: президенты, национальные герои, ученые, писатели, самые знаменитые личности рода человеческого. Несмотря на то, что они сотворили с моим родом, я сумел не возненавидеть людей, но, тем не менее, стал меньше, чем прежде, уважать их. Может, поэтому я и грызу доллары, швейцарские франки, евро, фунты, динары, лики королей, полководцев, президентов, ученых, писателей…

Васа Павкович

Последний разговор

Когда пятнадцать лет тому назад я переехал из Зренянина в Белград, маме исполнилось шестьдесят два года. Она, как говорили в моем родном Банате, была крепкой вдовой, здоровой и легкой на подъем.

Через несколько месяцев после моего переезда в Белград и поздней женитьбы на Сане, мама завела себе новую привычку. Однажды она сообщила нам по телефону, что в среду приедет в Белград и проведет в нем целый день. Я сказал ей, что она прекрасно знает, как мы работаем — я до четырех, а Саня — до пяти, и потому ей было бы лучше приехать в Белград в субботу или в воскресенье, на что она возразила, сказав, что в Белграде лучше всего бывать в будни, когда в ее любимых уголках мало народа. А любимыми уголками еще с тех пор, с конца сороковых, когда она жила в женском общежитии на Звечанской улице, были Калемегдан, Ташмайдан, парк у Югославского драмтеатра, Карагеоргиевский парк…

— Я знаю, как вы работаете, и потому не хочу вам мешать, так что днем побываю в дорогих моему сердцу местечках, — сказала мама и добавила: — Вам я дам знать о себе вечером.

— Ни в коем случае! — ответил я маме. — Ты должна прийти к нам!

— Если получится, загляну на чашечку кофе, а если нет — я еще не забыла дорогу на автовокзал! Не волнуйся, сынок, я тебе позвоню, как только вернусь в Зренянин.

Я пытался возражать, но мама, похоже, заранее заготовила веский аргумент, объявив:

— Слушай, сынок, я решила приезжать в Белград два раза в месяц, но не хочу вешаться вам на шею и вмешиваться в вашу жизнь. Я счастлива, что ты женился, что вы с Саней нашли друг друга, и потому не хочу быть для вас обузой. Так что тебе придется согласиться с моим решением. А когда у меня будет настроение и если вы не будете против, то я загляну к вам на Врачар, а если не получится — так, боже ж ты мой, ничего страшного! Не бери в голову!

Я думал, что мама будет соблюдать новый ритуал не более трех-четырех месяцев, то есть съездит несколько раз, а потом забудет, но она с присущим ей упрямством все последующие годы, из месяца в месяц, с ранней весны до поздней осени каждые пятнадцать дней приезжала в Белград. Каждый раз в будний день, и всегда с учетом прогноза погоды. Иногда часов в шесть вечера заглядывала к нам с Саней, предварительно отдохнув в Карагеоргиевском парке, но чаще всего уезжала в Зренянин, откуда с некоторым облегчением звонила из нашего старого дома, примерно в половине девятого вечера…

Обычно накануне поездки она сообщала нам об этом по телефону, и однажды я решил украдкой проследить за ней, чтобы узнать, как выглядят эти ее визиты в Белград.

В середине девяностых, когда инфляционный кризис в Сербии только начал стихать, предвещая разразившийся через три-четыре года страшный военный кризис, однажды, ранним утром, взяв предварительно отгул, я оказался на белградском автовокзале. Помнится, был сентябрь, погода приятная, хотя и немного ветреная. Я надел длинный серый плащ, а на голову водрузил серую же шляпу. Мама никогда не видела ни этого плаща, ни шляпы, и к тому же страдала близорукостью, так что я был уверен, что моя слежка останется незамеченной. Едва я вступил на территорию автовокзала, как дикторша объявила: «Пассажирский автобус “Банат-транса” из Зренянина прибывает к шестому перрону!»

Признаюсь, у меня слезы на глаза навернулись, когда на ступенях автобуса я увидел маму в ветхом, давно вышедшем из моды темно-коричневом пальто с серым воротником и в элегантных ботинках такого же цвета. Она осторожно ступила на перрон, после чего решительно, не оборачиваясь, зашагала, как я и ожидал, к рельсам, по которым трамваи бегут к Калемегдану, а в противоположном направлении — к Славии и Сейму. Шагая за ней метрах в пятнадцати, я мог не только видеть ее, но и каким-то чудесным образом представить нас обоих героями короткометражного учебного фильма о наружном наблюдении. Вскоре подошла «двойка», мама вошла в первый вагон, я — во второй, и после тяжкого подъема в калемегданскую горку мы прибыли к началу Парижской, после чего решительно проследовали к Князь Михайловой. Я, стоя во втором, видел, как мама сидит в первом вагоне, трамвай был полупустой. Как я и ожидал, она вышла у Калемегдана. Я тоже выскочил и, повернувшись к ней спиной и ссутулившись, переждал, пока она не пройдет мимо меня, не обратив внимания на мою фигуру… Я без особых затруднений следовал за ней по тропинкам Калемегдана. Какое-то время она шагала уверенно, решительно, хотя ей уже было ближе к семидесяти, чем к шестидесяти, но тут она опустилась на скамейку. Тогда, в поисках свободной лавки, я свернул на соседнюю дорожку, стараясь двигаться так, чтобы мама не обнаружила меня, да и чтобы мои действия оставались незамеченными для других случайных наблюдателей или прохожих. Она сидела на скамейке уже целых полчаса, неподвижно уставившись в какую-то точку, размышляя, похоже, о давней трагической гибели моего отца. Или о моей сестре в Австралии… Или о моем позднем, приговоренном к бездетности браке. Первым пунктом ее отдыха в тот сентябрьский день, как, вероятно, и в другие дни, были скамейки неподалеку от памятника «Благодарность Франции». Потом она шагала к памятнику Победителю. Какое-то время она стояла у низкой металлической ограды, глядя на Новый Белград, потом возвращалась и опускалась на свободную скамейку, где проводила следующий час. В тот сентябрьский день, который я посвятил наблюдению за ней, в Зоопарк она не заходила, хотя иногда посещала и его.

На Калемегдане она оставалась примерно до начала первого, после чего спустилась к Душановой улице, села в трамвай «двойку», на котором она уже путешествовала, и направилась к Ташмайдану. Вышла из него у Юридического факультета, и я вышел вслед за ней, не опасаясь попасться на глаза в толпе шумных студентов. На Таше мы сидели на скамейках, которые разделяли метров тридцать, до четырех пополудни. Часом раньше мама купила в киоске плескавицу, я же решил в тот день поститься, чтобы наказать себя за непристойную слежку. Неожиданно, едва мама успела перекусить, на скамейку рядом с ней опустился старик. Они коротко поговорили, и вдруг мама сначала отвернулась, а потом и совсем отодвинулась подальше от этого пенсионера. Он протянул к ней руку, но едва я решил привстать, как убрал ее, поднялся и, не простившись, двинулся в моем направлении. Пока он медленно ковылял мимо, я успел рассмотреть багровое лицо алкоголика с солидным стажем, и все мне стало ясно.

Оглянувшись, я увидел, что мама снова сидит, как обычно, прислонившись к спинке скамейки, и рассматривает парк и гуляющих по нему прохожих… Вскоре после четырех она поднялась, а я напряженно ожидал, что она предпримет далее. Она вошла в телефонную будку и раза три-четыре набрала какой-то номер. Я не сомневался, что она звонит мне. И когда я уже совсем было решился бросить все и подойти, мама повесила трубку и быстрыми короткими шагами направилась к трамвайной остановке напротив Юридического факультета.

Признаюсь, с этого момента было совсем нелегко уследить за мамой. Пока мы на трамвае ехали к Славии, я думал, что она выйдет на площади, у «Макдоналдса», или продолжит путь по Неманиной, к автовокзалу. Если выйдет на Славии, значит, отправится на Врачар или в Карагеоргиевский парк, а если продолжит путь к Неманиной, то в этот раз к нам с Саней не зайдет. Вероятно, не желая дожидаться моего прихода, она решила вернуться в Зренянин, и я позволил ей купить билет и спустя минут десять сесть в автобус. Так закончился этот ее «поднадзорный» визит, и я не сомневался, что примерно так выглядели и все прочие ее поездки. На первый взгляд простенькие, может, по чьему-то мнению, и вовсе ненужные, они много значили для мамы, и она с упорством Сизифа предпринимала их из сезона в сезон, из года в год.

Когда мы с Саней отправлялись на летний отдых, она приезжала в нашу квартиру, чтобы поливать мои амариллисы и африканские фиалки, а если ее привычные поездки совпадали с каким-нибудь праздником, она оставалась у нас на обед. Но и после этого она по обыкновению сама уезжала на автовокзал, возвращалась домой, в тихий городок на Бегее. Мамины поездки в Белград стали неотделимой частью нашей и ее жизни, и часто мы с Саней удивлялись, когда около девяти вечера звонил наш городской телефон, и мама сообщала, что добралась до дома, что устала, но чувствует себя хорошо и передает нам привет! И тогда мне часто приходилось изображать, будто я прекрасно помню ее предыдущий звонок, которым она регулярно и вежливо сообщала о предстоящем на следующий день ритуальном посещении столицы.

Я часто раздумывал о том, как сильно достижения техники меняют и формируют нашу повседневную жизнь. Я говорю об этом в связи с появлением мобильных телефонов и их значительной ролью в маминых визитах.

В начале нового века мама приблизилась к середине своих семидесятых, и у нее все сильнее стали проявляться признаки старения и ослабления не только тела, но и разума. Она сгорбилась, кожа потускнела, морщины стали более выразительными, у нее появилась привычка повторять один и тот же рассказ по несколько раз. Она забывала, о чем начинала говорить и что хотела сказать. Это был обычный груз ее лет, но дополнительным отягчающим обстоятельством было то, что она ни в коем случае не желала отказаться от традиционных периодических поездок в столицу.

Словно сопротивляясь ухудшению здоровья и утрате прежних своих возможностей, мама продолжала приезжать в Белград. Мне казалось, что каждая ее поездка становится все более и более рискованной. На несколько осторожных напоминаний она отвечала резко, начисто отбросив мысль о снижении количества поездок или изменении регулярности визитов. Я все-таки еще раз предложил ей приезжать в выходные, чтобы мы с Саней всегда были у нее под рукой. Она, конечно же, продолжала твердить, что в будние дни толкучка на Калемегдане и Таше намного меньше, и что она не намерена менять ни дни, ни время поездок, ни места, которые, подчеркнула она, наполняют ее жизнью.

Поэтому я решил купить ей мобильный телефон, чтобы мы смогли поддерживать регулярный контакт — вообще и в особенности во время ее поездок в Белград. Так что я в любой момент мог знать, где она находится. И прийти на помощь, если потребуется.

Мама быстро освоилась с новинкой.

Поначалу она регулярно и часто использовала появившийся мобильный телефон, говорила коротко, иронично, как бы в шутку. Но с течением времени сократила количество звонков, а чтобы ей не досаждать, я тоже уменьшил число звонков до двух в день. Утром и часа в два. Она же обычно звонила с автовокзала перед тем, как возвратиться в Зренянин.

Если же она иногда посещала Карагеоргиевский парк, то в такие дни после обеда заглядывала в нашу квартиру на Врачаре, и я с грустью замечал, что она быстро стареет, отправляясь в безвозвратный путь. Путь, который должен пройти каждый, в том числе и те, кого мы любим больше всех на свете. Мою озабоченность усилили три случая, о которых мне мама сообщила сначала с Калемегдана, а потом еще два раза из парка у Югославского драмтеатра, попросив прийти за ней, потому что она забыла, где находится трамвайная остановка. Я бежал сломя голову и находил ее сидящей на скамейке с мобильником в руке, то и дело оборачивающейся, чтобы поскорей увидеть меня.

Теперь, когда я рассказываю о ее последней поездке в Белград и о роли новейших технологий, а именно мобильной связи, в нашей жизни, мамы уже нет в живых.

Это случилось два года тому назад, когда мама предупредила нас о поездке накануне, а в девять следующего утра сообщила, что отдыхает на Калемегдане. Когда после трех фраз мобильная связь внезапно оборвалась, я ненадолго задумался в своем служебном кресле, вспоминая о том, как в день моего наблюдения она сидела на скамейке близ памятника «Благодарность Франции». Только теперь она в моем представлении выглядела как-то меньше, медленнее, подверженной опасности…

Я готовил периодические отчеты для Промышленной палаты, контролировал девятизначные колонки цифр на экране компьютера и не успел глазом моргнуть, как закончился рабочий день. Выходя из конторы, я вспомнил, что мама не давала знать о себе целый день, но решил, что она вот-вот позвонит, а сейчас, скорее всего, просто отдыхает в Карагеоргиевском парке, собираясь навестить нас.

И тут зазвенел мой мобильник. Голос у Сани был встревожен, в нем звучала не свойственная ей озабоченность:

— Я звонила маме, но абонент недоступен!

— И я тоже, это что-то со связью, она позвонит! — отвечал я, успокаивая и Саню, и себя.

Я пришел домой, умылся, разогрел обед, ожидая Саню, чтобы поесть, и еще раз набрал мамин номер, но голос автомата опять ответил, что абонент недоступен. Признаюсь, тогда я впервые ощутил неприятное чувство, которое постепенно перерастало в страх. Пришла Саня. На ее лице читалась сильная озабоченность… Я позвонил в Зренянин, но телефон напрасно надрывался в моем родном доме.

Мы молча сидели. И ждали.

Саня еще раз набрала мамин номер, но абонент вновь был недоступен.

Было уже семь вечера, но мама по-прежнему не давала знать о себе.

— Что-то случилось! — сказала Саня. — Случилось что-то нехорошее!

— Не переживай, все в порядке! — неубедительно вымолвил я, стараясь успокоить жену.

В восемь вечера звонка мы так и не дождались, абонент опять был недоступен.

Саня сказала, что она пойдет на Ташмайдан, мне предложила отправиться на Калемегдан, чтобы обыскать в парках все дорожки — может, мы найдем маму или хоть какие-то следы ее пребывания.

Спускаясь в трамвае к Неманиной, я еще раз набрал маму, но абонент все еще оставался недоступным.

Я вышел из трамвая у Городской библиотеки и тут же направился к центральной аллее Калемегдана. Обыскал все вокруг памятника «Благодарность Франции», у павильона «Цветы Зузорич» и еще раз прошелся по этим дорожкам. Напрасно я на пустых скамьях в темноте и при слабом освещении разыскивал маму. В это время позвонил мобильник, Саня сообщила мне, что на Ташмайдане мамы нет, и она отправляется домой.

Я позвонил с мобильного в Зренянин. И опять ничего.

О, Господи!

Может, надо было сразу звонить в службу спасения? Но ведь они в случае чего сами позвонили бы нам? Или сообщить в полицию? Но они бы тоже уже сообщили нам?

Любые действия вдруг показались мне бессмысленными, каждый шаг становился безнадежным.

Я стоял на выходе из Калемегдана, не зная, куда направить стопы.

Вернуться домой — и что?

Кому звонить?

Что делать?

Куда идти?

И так я стоял, а мимо меня шли молодые и немолодые прохожие. Кто-то толкнул меня, кто-то обругал походя, кто-то смеялся, хихикал, где-то рядом слышалось шуршание автомата, вырабатывающего воздушную кукурузу. Я стоял, размышляя над следующим своим шагом.

И вдруг я внезапно вспомнил запомнившуюся мне фразу: «Оставь, пусть сердце ведет тебя!»

Я простоял так несколько минут, после чего направился к Военному музею. Подойдя к памятнику «Благодарность Франции», инстинктивно почувствовал, что следует повернуть влево, и я, пройдя по променаду, отправился к Победителю.

Выйдя на круглую освещенную площадку, я увидел в темноте десятки тысяч огней Нового Белграда.

Вся эта размеренная и зыбкая жизнь за рекой, жизнь, о которой я ничего не знал и о которой ничего не узнаю…

Пребывая в трансе, я подошел к Победителю с правой стороны.

Там узким полукругом стояли три скамейки.

Две боковые были свободны, на центральной сидело маленькое, сгорбленное черное существо.

Я приблизился к скамейке, и сердце мое было готово вырваться из груди.

Она сидела здесь, на этой скамейке.

Я приблизился к ней шага на три, она подняла голову, и в бледном освещении я увидел, как улыбается ее потерянный взгляд. В руке у нее был мобильный телефон, а в ее улыбке я прочитал слова, которые запомнил на всю жизнь: — У меня кончилась батарейка, сынок, но я знала, что ты меня найдешь!

Любица Арсич

Тигристее тигра

Начнем, пожалуй, с ее красных туфель из жатой кожи, которые перед тем, как войти в его видеопрокат, долго стояли в витрине лавки неподалеку от светофора, такие одинокие среди множества черных моделей. Прохожие, останавливающиеся у светофора, на мгновение закрывали телами яркое красное пятно, сияющее сквозь заляпанное стекло витрины. Их муаровые разводы напоминали шкуру пылающего тигра, высохшую траву в саванне, вспышку выстрела взбалмошного охотника и бегущее тело. Потом, когда загорался зеленый, толпа расходилась, сделав опять видимой маленькую сцену борьбы красного и черного, и казалось, что рубин из королевского ожерелья медленно тонет в темной воде.

Какой-то неопрятный пидерок в черных очках однажды примерил их, вертясь перед зеркалом, демонстрируя ему большие стопы в черных нейлоновых чулках, что выглядывали из-под подвернутых джинсов. Они подходили ему, как два смешных клюва на ногах шамана племени, который величаво и гордо обращается к своему птичьему предку. Продавщицы в своих несчастных, застиранных рабочих халатах, с руками в надорванных карманах жмущиеся к квадратной печке, следили за каждым его движением и, будто не веря своим глазам, сочувственно перемигивались. Им казалось, что его старушка мать ничего такого не желает замечать и просто тихо радуется, когда поздней ночью слышит его возвращение домой.

Пидерок остановился на черных лакированных туфлях с бархатными бантами, а на ее ноге красные сидели как влитые, уменьшившись в размере благодаря ловкости продавщицы, которая жестом фокусника извлекла из коробки настоящую пару соответствующего размера. Тридцать седьмой, пожалуйста, да, замечательные, я их беру.

В ее комнате начинаем рыться в вещах. Надеваем на нее темную маечку боди, сквозь которую просвечивают еще более темные сосочки. Трико в обтяжку, с пряжками и разрезами, с темными бретельками на светлых плечах служит хорошим камуфляжем для спрятавшегося тела. Как это — спрятавшегося? Прячущегося уже несколько лет от кошачьей ласки и настоящего прикосновения, которое словно острыми ножницами надрезает здесь и здесь ее обманчивый корсет честной давалки, и он расходится, освобождая ее от лживых мук соблазна. Поэтому мы сбрасываем его, и она остается в леггинсах, которые отчетливо обрисовывают линию попки, и в красных туфлях, которые она купила сегодня после полудня.

Рассматривает их, обувает и сбрасывает, гладит и нюхает, прижимает к щеке, чтобы ощутить шероховатость жатой кожи. Время всегда что-то стирает, выравнивает шероховатости, но все-таки существует нечто, над чем время не властно. Одно единственное слово или взгляд могут вернуть воспоминания о том, что, казалось, давно выцвело и исчезло. Вот она, маленькая девочка, гладит подарки, полученные на день рождения, спит с ними, разговаривает с воображаемой блузкой, которая делает вид, что не видит ее сквозь целлофановый дождевик.

Ее парень — настоящий геморрой, скажем это открыто, потому что мы спали с ним еще до этой возвышенной женщинки. Назовем все своими именами, это заученное траханье с трезвой головой, которая постоянно напоминает телу, чтобы оно не упрямилось и выглядело пристойно, чтобы не перевозбуждалось, потому как не пристало такое тому, кто держит ее рядом с собой. Некультурно слишком громко вздыхать и стонать, может, ей даже не стоит наслаждаться, потому как это портит общее впечатление, привносит элементы дикости, нарушающей порядок. Он один из тех вечно обиженных мужиков, которые мысленно страдают от всего на свете и потому со злостью и презрением относятся ко всему, что гордо ходит по земле, к любому проявлению радости жизни, тем самым навсегда изгоняя радость из своей постели.

Поскольку нам больше хочется писать, нежели вяло трахаться, мы вовремя смываемся, приведя ее к нему в кровать, такую разгоряченную, в красных туфлях и с сиськами покрупнее наших, со спрятавшейся в кустистых зарослях дырочкой пошире, которая доставит ему муки спелеолога, дайвера в полном облачении. Может быть, эта симпатичная женщина, эта кошечка сможет сделать так, чтобы он чуток сошел с ума и расслабился, принялся шуровать по шкафам и ящикам, вышвыривая из них тайную коллекцию вибраторов, резиновых и пластиковых членов, которые он, когда никто не видит, разглядывает у задернутых штор и ласкает взором, представляя, что они висят у него между ног, и благодаря им — о, сладость! — он вызывает головокружение вечности у нескольких женщин сразу. Бросить их в мусорный бак, послать на Новый год какому-нибудь гимназисту, подарить беженцам-соседям или же, правда, он еще не до такой степени чокнулся, тайком от сторожа засунуть их в зоопарке в обезьянью клетку.

Раз уж о нем зашла речь, следует добавить вот это: старомодным людям он кажется эдаким грубым Зевсом, с мужественными, словно скрещенные молнии, бровями, с темной трехдневной щетиной, настоящий стражник во дворце Гарри Поттера. Но только в ванной у него жуткий бардак, куча грязного белья, украшенная заскорузлыми носками, унитаз, превратившийся в полигон для исследования пресловутого закона Мерфи, в соответствии с которым зубная щетка всегда падает именно туда, причем выдавленной на нее пастой вниз. Он постоянно прихорашивается, еженедельно расходует по куску мыла, он из тех, кому человеческий запах напоминает о чем-то живом, возбуждающем, что выводит его из равновесия.

С ней на самом деле случилось нечто необычайное. Она вывела на прогулку собаку и стояла рядом с деревом, когда он неожиданно заметил ее выдающуюся, круто обтянутую задницу, потом ее ноги и туфли, мерцающие рядом с обоссанным кустиком травы, совсем как пепельница, забитая непотушенными окурками. Носком туфли она отшвырнула какой-то сверток, к которому устремился ее пес. В такие обычные, но всегда невероятные мгновения она могла поступить только единственным образом. Сказать «чао» и пройти не слишком быстро, надеясь, что когда все это окажется за спиной, произойдет чудо, которое повторит только что происшедшее уже на следующем углу, когда он придет в себя и, не обращая внимания на панику, перехватившую горло, поймет, что ему следует сделать.

К счастью, она вытащила сигарету и попросила у него огонька. Он приблизил пламя зажигалки к ее глазам, совсем-совсем обычным глазам девушки на выданье, оглядел ее груди и руки, которые уже готовились обхватить его шею, и безвольно отвел ее в свою квартиру и свою постель.

Может, это несколько необычно, но теперь она видит случившееся с известного расстояния, которое образовалось со временем. Их встреча, перенесенная в нечто типа прозрачности, в прозрачную среду, которую не волнует прочность и пушистость, а разве могут выглядеть иначе вещи, уже принадлежащие прошлому, превратившиеся в тени и ветер. Будто они всю жизнь знакомы. Словно никогда и не встречались. Потихоньку привыкают, шаг за шагом, друг к другу, а это страшно трудно — позволить кому-то, кто до сегодняшнего дня бродил незнакомцем по улицам, приблизиться к тебе, бормоча какие-то глупые слова о том, как короткое время состоял в несчастном браке, как не может иметь детей, при этом не требуя ничего такого, что каждый мужик должен найти в женщине, чтобы королем покрасоваться перед ней.

Ну что это за фраер, как заставить его хоть немного побаловаться, пошутить, а потом серьезно поговорить, держась за руки, ласкаясь и обнюхиваясь, совсем как два щенка.

Вдруг они одновременно заплакали. Он рассказывал ей о прошлых днях, о которых все еще жалеет, когда в бесконечных играх в джамбо с приятелями царила сама беззаботность. Она только промолвила, глядя со стороны, что понимает его, освещенного зеленым глазком работающего в машине радиоприемника. Ей показалось, что он намного моложе своих настоящих лет, с кудрявыми, коротко подстриженными волосами и профилем бронзовой статуи. Может, и не красавец, но ему идет поношенная куртка из дешевой кожи. О том, что им было надо, они не говорили. Да пропади оно все пропадом, так им было страшно и так печальны они были. Страдали от того, что не любят друг друга.

Они свернули в кафешку. Густые волосы неопрятными прядями падали ей на рубашку. Похожее на только что распустившийся цветок лилии, из волос выглядывало ее бледное личико, слегка увядшее и не накрашенное, умытое быстрыми слезками, с морщинками и необузданным смехом, который раздражал его, потому что смех этот ничем вызван не был, но звучал неотвратимо, как судьба, кашель или раскаянье.

Сидели в кафе. Он разглядывал столики, повторяя слова какой-то испанской песни, не обращая внимания на тех, кого злила слишком громкая музыка и кто молча жестикулировал, и когда они смотрели в свои чашки, на их лицах неожиданно появилось человеческое выражение. Сидевший в углу плечистый парень в клетчатой рубашке и шарфе, толстым узлом повязанном вокруг шеи, о чем-то спорил с официантом.

— Чего на самом деле хочет эта рыбка, — думал он, а ее волосы падали на глаза, и непрерывный хохот делал ее лицо другим, превращая в подвижную маску, которую она, видимо, снимала только на ночь. И все то, что мог подсказать его опыт, подкрепленный многочисленными, оказавшимися впоследствии точными предчувствиями, не убедило его в том, что под этими грубыми знаками нежности, сопротивления, опасливой сдержанности и трогательного самолюбия, которые светились сквозь вздрагивающую кожу, действительно кроется настоящее лицо женщины. Лицо, которым природа одарила ее от всего сердца, а не то, которое она делала сама или с помощью других людей. Очевидно, она может открывать его и демонстрировать только в одиночестве, когда рядом с ней нет никаких зеркал или витринных стекол, в которые можно было бы уставиться. А что если вдруг случится — не только с ней — и что она неожиданно увидит свое лицо, которое упорно прячет, скажем, начиная с тринадцати лет, и больше не сможет и не захочет узнавать его? Наверное, ей повезет умереть почти молодой, задолго до того, как морщины завершат создание маски, которую никто больше не сможет снять. Может быть, этому скрытому лицу, очищенному от печальной и бесконечной озабоченности жизнью, повезет, и соседние домохозяйки снимут его, поговорят о нем, умоют и наденут вновь.

Не исключено, что кто-то из тех, кто, промокший и озабоченный, входит в кафе, чтобы заказать рюмку вермута, оросит ее лоб святой водицей, наблюдая потом, как эти капельки, подгоняемые теплом лампочки с потолка, быстро превращают его в ложе смерти со свечами. Если бы это случилось, какой-то другой мужчина помог бы ему увидеть ее лицо, вслед за ним его бы увидел еще кто-то, и ее жизнь не проходила бы понапрасну.

Женщины бросали меня, сказал он ей в промежутке между глотками, я им не был нужен, потому что мне больше нравится удовлетворять себя самостоятельно, глядя какую-нибудь добротную порнушку.

Признаем, что мы не в состоянии до конца проникнуть в золотые сны мужчин, что противоречит нашему несомненному дару чтения чужих мыслей, мы не в состоянии понять их чувственный бред или наслаждение одинокого дрочильщика, потому что мы, на манер античных философов, лелеем аристократическое презрение к онанизму как к забаве, присущей исключительно рабам и сатирам. Потому мы прислушиваемся, о чем говорят красные туфли, которые она обула, чтобы напомнить об их первой встрече, об их стуке, когда она прохаживается, решившись на этот раз попытаться сделать все, чтобы приблизить его к себе. Она приготовит ему на ужин что-нибудь вкусненькое. После кофе она нежно возьмет его за руку и скажет так: твоя нежность и твоя любовь помогут мне пережить эти страшные минуты, в которые я ощущаю, как безвозвратно уходит время.

Она принесла показать ему одну фотографию. Фотографию, она была уверена, которая должна подействовать на него и пробудить милость к женщине и веру в ее добрые намерения. На ней заплаканная девочка с плюшевым тигром в руках стояла перед клеткой с настоящими тиграми.

Она спросила маму, страдает ли тигр от того, что не может поехать на море, после чего, видимо, испугавшись настоящих больших животных, бросила игрушку в клетку к тиграм. Испуганно заплакала, пряча лицо у мамы подмышкой, прячась от беды, которая вдруг навалилась на нее, от чужих людей и от солнца. Отец девочки подскочил к клетке, молниеносно выхватил игрушку и, благополучно отскочив, оказался между дяденькой с козьей бородкой и теткой с жирно нарумяненными щеками. Большие кошки даже не шевельнулись. Тигрица в драгоценной шубе опустила голову на лапы, тигр отошел к прохладной стене. Тут каким-то образом оказался уличный фотограф с полароидом и сфотографировал ее, заплаканную и прижимающую к груди плюшевого тигренка.

Этой девочкой была она. Когда она покажет ему фотографию, и он увидит ее такой беспомощной, то наверняка погладит ее по голове и скажет что-то хорошее, как это сделал в тот день ее отец, как сделал бы это ее мужчина. Она зайдет в ближайший видеопрокат, чтобы взять для него какой-нибудь фильм, из тех, что нравятся ему, приключенческий, но без лишней крови.

Ее красные туфли продолжали бубнить. Левая сказала правой: — Слушай, бэби, наших женушек называют слабым полом, но ты посмотри на мужиков. Представь себе, чего от этих несчастных можно ожидать. А они еще ведут тебя в танце, потому что якобы сильнее. — Брось, надменно отвечала правая. — Эти мужики — сплошное разочарование. Если не извиняются за то, что он у них маловат, то предупреждают, что в случае чего он у них может не встать. Или он у них как будто из дерева, и они не знают, что с ним делать, или у них вообще никакого воображения нет, как и у многих женщин.

Да, вздохнули обе туфли про себя, оказавшись на приличном расстоянии друг от друга, поскольку в тот момент перепрыгивали через лужу, все мы страдаем от недостатка воображения.

Успешно преодолев лужицу, она еще раз остановилась, чтобы проверить, точно ли фотография лежит в сумочке, сама превратившись таким образом в фотографию женщины в красных туфлях, заглядывающей в свою сумочку, которую накрывает туманная ночь, совсем как слой жира затягивает остывающий в кастрюльке суп. Кстати, здесь еще несколько ее фотографий: как она утром бежит по этой же улице на работу, несет пакеты с мусором и овощами, возвращается от парикмахера, прогуливает щенка, покуривая у дерева. Заходит в видеопрокат, чтобы поменять кассеты, любезно перекинувшись несколькими словами с работающим там юношей.

Мы еще в самом начале заметили, насколько важен поход в видеопрокат — в красных туфлях, которые упорно пробуждали надежду на то, что тягомотину повседневности можно превратить в радость. Так мало надо для того, чтобы жизнь обрела смысл.

Тип, который выдавал кассеты, уже обратил на нее внимание, обозрев ее круглую попку и крепкие груди, которые она носила совсем не так, как прочие женщины. Она просто вызывала и зазывала, как это иногда женщины делают, как бы наивно, разыгрывают волнение, перехватив его взгляд. Она могла сказать что-нибудь не тупое, но плевать я хотел на эти фразы, когда у нее такая сытая жопка и отличное вымя, а выходя с кассетами, шагает как кошка, вытягивая ноги. Он подолгу смотрел ей вслед. А почему бы и нет? Может, достаточно будет просто предложить ей, хотя сомневаюсь, что она бы согласилась, потому что, когда он, стоя за прилавком, перебирал кассеты, она сдвигала лопатки, стараясь отставить их подальше, как будто каких-нибудь полчаса тому назад натрахалась от души, а теперь посмотрит фильм и продолжит это дело.

Про этого типа мы можем рассказать только то, что мы увидели на бегу, проходя мимо видеопроката и время от времени выбирая там фильмы, но не очень часто, потому что нам больше нравится ходить в кинотеатр. Он высок и коротко стрижен, отличный экземпляр, правда, слишком похож на других, с лицом плакатного Брюса Уиллиса. Но его взгляд, когда кто-то погромче хлопнет дверью, делается беспокойным и почти детским, как будто он стоит рядом с клеткой, в которой хлопает крыльями птица.

Слегка сутулясь, чтобы не стукнуться головой о притолоку, она вошла в видеопрокат, не оставляя никаких шансов на то, что это произойдет, раздумывая, чего бы ей попросить, но в помещении не было никого. Она сначала села, разглядывая плакаты, потом встала и сняла с полки несколько кассет, и тут за ее спиной появился тип.

Выскочил из какого-то подсобного помещения. Едва она повернулась, как сразу поняла, что должно произойти. Однажды на море она разделась догола, чтобы надеть купальник, и тут замок в дверях щелкнул, и перед ней появился самый красивый разбойник из тех, кого ей доводилось видеть. На нем были миниатюрные плавки из искусственной кожи с тигриными полосками, тело гибкое и стройное, загорелое, как у всех приморских жителей. В правой руке, на которой сверкала металлическая гладиаторская перчатка, он держал стальную цепь, служившую ему смертоносным оружием, а на шее висел огромный золотой крест, вздрагивающий в наступившей тишине. И тут он поступил совсем по-детски. Стащил плавки из искусственного тигра. Она, умело скрывая страх, без тени удивления посмотрела ему прямо в глаза: — Видала я побольше и потверже, — сказала. — Потому смотри, справишься ли ты со мной, мне ведь кто-то вроде негра нужен.

Она так удивила его, что он махнул цепью по стене, разбив стекло на окаймленной рамкой картинке, изображающей инопланетянина в обнимку с Бэтменом. Она спокойно взяла кассету и вышла из проката, и только потом, отойдя на приличное расстояние, споткнулась о дыру в асфальте. Левая туфля опять спросила правую: — Как ты думаешь, каков он в кровати? — Все они думают, что сильно оригинальны, — ответила правая, вытряхивая на ходу камешек, — но всегда говорят одно и то же. И женщины дают им, но и они повторяют одно и то же. Мужчины и предусмотрительны, и неуклюжи, и сказочны, бэби. — По мне так не мешало бы ему быть немного пониже. — Зачем? Ты что, не любишь высоких? — спросила правая. — У тех, что пониже, эта штука входит под правильным углом, — умничала левая туфля. — А правая предупредила: — Смотри, когда завалимся к какому-нибудь парню, делай вид, будто ничего не случилось.

Парень встретил ее нервно. Плита испортилась, ужин пришлось готовить на мангале, без особого успеха пытаясь не забрызгать угли маслом из-под картошки. Несколько раз он даже прикрикнул, смотри что делаешь! Что это он раскричался? Разве нельзя нормально сказать? Она даже и не расслышала его, ей было совершенно безразлично, что он говорил. Трахались они, словно по принуждению, несмотря на то, что она из последних сил старалась поймать блистательный угол, под которым она скользила по нему, извивалась, пока он курил, мысленно погрузившись неизвестно куда, в какой-то курортный бассейн с сернистой водой, где он годами не бывал, но по темпераменту, во всяком случае, соответствовал. Тиская ее мышцы, менял позы просто так, без всякой системы, именно тогда, когда ей начинало нравиться, а однажды даже влепил ей пощечину, требуя, чтобы она закричала, кричи, кричи, пусть хоть кто-нибудь наконец услышит. Фильм они не посмотрели. Фотографию она ему не показала.

Опять начался дождик, как раз в момент, когда она вошла в кафешку, решив переждать его здесь, чтобы не портить туфли. Села за столик прямо напротив видеопроката. Там горел свет. Фраер наверняка еще не ушел, иногда он обслуживал страдающих бессонницей любителей кино до поздней ночи. Она вглядывалась сквозь струйки текущей по влажному стеклу воды. Шизануться можно, подавляя в себе боль. Существует такая вещь, как обледенение. Вода превращается в лед при температуре в ноль градусов, но иногда случается так, что в холода воздух перестает шевелиться, и вода забывает заледенеть. Температура может опуститься на пять градусов ниже нуля, и только тогда возникает лед.

Тип закрыл свой видеопрокат и проверил замок. Выйдя, он обнаружил, что она сидит одна. Вошел в кафе и направился к ее столику. Он стоял над ней, когда она вынимала из сумки фотографию.

— Пацанка какая-то, — сказал он, подтянув к себе стул и показывая на девочку с плюшевым тигренком. А потом беззаботно, даже как-то небрежно ухватил ее за подбородок, чтобы поцеловать. Она, припоминая обеспокоенность взгляда бывшего насильника в тигровых плавках, растопыренной пятерней отстранила его губы.

— Стоять! — произнесла она разнеженно, обращаясь к нему, как к укрощенному жеребцу, в то время как носок красной туфли искал под столом его черный ботинок.

Горяна Чирянич

Нуньес де Бальбоа

Это уже точно приобрело характер мании, но я давно не могу заснуть без книги. Даже если смертельно устаю. Может быть, потому что не хочу думать, потому что ночью мысли приходят черные.

Усталость была так сильна, что свалила бы с ног и бегуна: путешествие подразумевало три самолета и поезд — всё в один день. А тут, в пункте назначения, в собственной квартире, которая превратилась в летнее убежище, читать совсем нечего. Стараюсь не перегружать багаж и не тащить из Белграда книги.

Из-за постоянных переездов наша испанская библиотека развалилась, я сама в этом виновата; остатки книг в картонных коробках стоят не распакованными уже лет десять.

Прибыли мы на место в сумерки, которые здесь, на юго-западной оконечности Европы, наступают после десяти, подкрепились в ближайшей корчме, и моя дочь — единственное, что осталось от семьи — сразу заснула.

Кручусь по дому, оцениваю чистоту: не так уж и много пыли за десять месяцев! Но я знаю, что пыль всего лишь повод для того, чтобы покрутиться рядом с зеркалами — лицо спокойное. Каждый приезд в Пуэрто, особенно в первые несколько часов или даже дней, вызывает особое душевное состояние — атаки прошлого, невозможность защититься от них, отступление перед призраками. Многолетний опыт не помог мне избавиться от этого.

Спасенные вещи и тряпки из стенных шкафов — следы семьи, воспоминания о которой храню только я, иностранка, — обвиняют меня в небрежности. Я посвятила им целый роман, но в реальной жизни этого недостаточно — эстетическое искупление становится эффективным только после смерти.

Сижу в своей спальне, уставившись на упакованные книги. По той ли только причине они томятся в коробках, что вечно не хватает денег сделать вдоль одной из стен полки? Или есть еще какая-то? В эти ранние часы я не в состоянии бороться с внутренними голосами, которые, признаюсь, возникают во мне. Встреча с ними, со всеми этими книгами, даже если бы я ограничивалась стиранием с каждой из них пыли, заставила бы невольно обратить внимание на название, и это вызвало бы мощные воспоминания, сравнимые с разглядыванием фотографий того времени, которое я по привычке называю счастливым. А я давно перестала рассматривать фотографии! Сколько раз пыталась подступиться к ним, но не сумела почувствовать ничего, кроме еще большей боли. Кто-то уже сказал, что воспоминание — всего лишь память о первом воспоминании. Инстинктивно, как любая Божья тварь, уклоняешься от боли, хотя прекрасно понимаешь, что со временем она только усиливается, и столкновение с ней, лицом к лицу, все время откладываешь, при этом сознательно подвергая себя риску. Не только дремлющая боль, но и боязнь погружения в нее постоянно нарастает. Неужели ты ждешь, когда книги рассыплются в прах?

Скоро вскрытие этих четырнадцати коробок станет для меня, если уже не стало, вскрытием гроба, извлеченного из могилы, а ведь мертвых беспокоить нельзя, говорил мне Хосе Антонио, словно предугадывая будущее. Я знаю, так оно и будет. Хватит того, что я вижу, как десятка три книг, выпавших из развалившейся коробки, валяются на комоде: желтеют и сохнут, умирая. Смотрю на них, как на распотрошенную дичь, но ведь это не мой трофей, не я их выбирала и покупала: «Всемирная история» в десяти томах, популярное сочинение начала того века; устаревшее издание «Словаря Испанской Королевской академии»; «Римские императоры» Гибсона; Конрад; Пио Бароха; «Тысяча и одна ночь» в двух томах; несколько номеров поэтического журнала «Литораль» из шестидесятых… Кое-что мне знакомо по другим переводам или в других изданиях, но эти книги больше того, что в них написано, и совсем в малой мере — свидетельство разложения материи.

С тех пор как я их положила сюда, как будто для сбора пыли, мне противно на них смотреть, а уж тем более брать в руки. Тем не менее, сегодня ночью у меня других нет. А как иначе заснуть?

Наконец перебираю их, принюхиваюсь к названиям и выкладываю: лопатка, бедренная кость, ключица, череп… Что-то из них мне незнакомо. Кучку растрепанных книжечек, которые закрывали своими тельцами солидные издания, я не листала ни разу и не знаю, что они скрывают под переплетами. Неприглядные послевоенные издания, когда не хватало средств на приличную полиграфию и переплеты, печатались на газетной бумаге, они похожи на агитки победителей — школьные пособия по истории или брошюры для продвижения культуры в широкие народные массы. Книга «Титаны Испании», серия «Капитаны», издатель «Вице-министерство народного образования Испании», Мадрид, 1945 год. Тускло-голубые картонные корочки крошатся под пальцами; обложка отстала, как только клей высох; желтые страницы шершавой бумаги разрезаны вручную, так что листы, прошитые грубой хлопковой ниткой, слежались слоями, как известковая стена. При неосторожном касании корешки рвутся, а кусочки хрупкой бумаги сыплются с книги, словно конфетти.

Из шести тетрадок о шести капитанах — Колумб, Кортес, Бальбоа, Писарро, Вальдивия и Хименес де Кесада — я, наконец, выбрала номер третий, отпечатанный арабскими цифрами на переплете. Правда, я не знала, кто такой Нуньес де Бальбоа, просто слышала где-то красивое имя. Произношу его вслух, звучание привлекает меня — первое слово утопает где-то глубоко в полости рта, частица «де» нравится языку, словно мостик к другому слову, которое лопается на губах, как пузырь.

Решение принято, и сейчас, как всегда перед тем, как углубиться в забег по книге, занимаю стартовую позицию, заглянув в первые и последние страницы: исследую трассу, рассматриваю детали. Книжица малого формата, напечатана крупным шрифтом, сто шестьдесят страниц основного текста, но имя автора нигде не упоминается. Понятно: новые власти в послевоенной Испании популяризуют идеалы патриотизма и католической веры, а эти идеалы противоречат индивидуализму гражданского общества. Интеллектуальный труд, укрывшийся за анонимностью, кажется беспристрастным, непререкаемым и вечным, и нет ни малейшего сомнения в том, что цензура дополнительно позаботилась об этом: внимательно причесала и очистила тексты от авторских следов современности и от всего личного.

Как и все книги, купленные Хосе Антонио в молодости, а не его родителями, эта тоже подписана почти торжественно, полным именем с двойной фамилией, причем пером, трижды обмакнутым в черные чернила — буквы постепенно бледнеют, но следующие уже опять яркие. Прочитав, он и тут оставил узнаваемые следы, тоненько подчеркивая графитовым карандашом отдельные пассажи, строки или слова: моторика не была его сильной стороной, рука у него частенько плясала.

Наконец я погружаюсь в основной текст, отдавая ему должное с дозой того преимущества, которое обычно сопутствует блаженному неведению: «После четырех плаваний Колумба по тем самым Западным Индиям, которые первооткрыватель принял за страны Азии, отважные испанские воины начали крейсировать в тех краях, открыв тем самым освоение Нового Континента и одновременно его колонизацию…» Текст приемлемый, изобилует информацией. После вступительных пассажей он сосредоточивается на двух экспедициях, одобренных в Бургосе, направленных на освоение берегов Твердой Земли (Tierra Firme) 9 июня 1508 года. Не ускользает от меня и случайное совпадение: повествование начинается в такой же летний день, но пятьсот лет тому назад. Если это какой-то потусторонний знак, поданный мне здесь, в Пуэрто, у пристани, от которой отплывали в Америку первые корабли, то я опасаюсь, что никогда не пойму его иначе, как призыв продолжить чтение. Впрочем, при чем тут вмешательство оккультных знаков, нумерологии, звезд… Хватит с меня и того, что встреча со следами, оставленными предыдущим читателем, прошла для меня спокойно.

Уже после нескольких первых страниц мое первоначальное отвращение к растрепанным книжкам обернулось уважением к тексту, а привычная сонливость перешла в бодрое чтение — ведь я так мало знаю о том времени, только общие места… Так что имею ли я право презирать популярное издание?

«Приходящие о Новой Земле известия, рассказы и хроники возвратившихся были первыми ушатами холодной воды, которые вернули полет фантазии к действительности. Они сильно отличались от первых сообщений Колумба о близости к передовым и цивилизованным владениям Великого Хана, богатых золотом, серебром, драгоценными камнями и пряностями, чьи экзотические территории процветают, но остаются неизведанными и труднодоступными. Не хватало множества важных сведений, а беды Нового Континента, о которых стало известно, никого не могли радовать. Следовало завозить туда кобыл, овец, коров и быков. Падре лас Касас даже вспоминает свиноматок, взятых на борт на Канарских островах, утверждая, что “от этих восьми супоросных свиней пошли в рост все свиньи, которые сейчас есть и будут во всех Индиях”».

Цитату священника о свиноматках подчеркнул Хосе Антонио.

Описывается curare, ядовитая трава, которой воины туземных племен натирали наконечники стрел, и страшные муки, в которых умирали пораженные ими люди, если не успевали вырезать зараженное мясо. Один из двух капитанов, которые повели эти суда через Атлантику, Алонсо де Охеда, «был мал ростом, но ловок, гибок и необыкновенно отважен. Его прозвали Рыцарем Девы из-за преданности культу Девы Марии, во время предыдущего пребывания на Твердой Земле он с переменным успехом сражался с индейцами и однажды сам себе выжег бедро, в которое угодила отравленная стрела».

На этот раз на корабле Охеды мораль хворала, экипаж не был исполнен энтузиазма. Перечисляются различные причины колебаний и опасений испанских моряков, возникших по пути в Индию. «Погибель первого поселения на Антильских островах, города, основанного Колумбом, давшим ему имя королевы, и уничтоженного отважным индейским племенем, стало одной из главных причин, которые подпитывали трусость. Говаривали, что призраки отцов-основателей, людей развращенных придворной службой, потому не слишком мужественных, скончавшихся от голода и лихорадки, приветствовали путешественников, прибывавших на своих хрупких, потрепанных каравеллах, завернувшись в плащи, скрывая лицо под широкими полями шляп и неустанно блуждая по улицам города. А если кто-то из куражливых живых, какой-нибудь амбициозный юнец из Эстремадуры или ветеран сражений с итальянцами, приближался к этим теням, собравшимся внизу, то они вздымали руки, распахивали плащи и с церемониальной и учтивой вежливостью демонстрировали свои кости и гладкие черепа».

Поскольку капитаны двух экспедиций поссорились в самом начале и отправились разными маршрутами, текст рассказывает только об одном флоте, под командованием Охеды. Добравшись до Антильских островов, Охеда на короткое время останавливается у Испанского острова (ныне Гаити), после чего отправляется дальше по Карибскому морю, к заливу Ураба. Но во время пребывания на Испанском острове на всякий случай разделяет флот: два корабля с полутора сотнями вооруженных матросов, провизией и лошадьми он оставляет под командованием единственного «интеллигента» экспедиции, адвоката Мартина Фернандеса де Энсисо, приказав ему позже последовать за собой. Однако Охеду преследуют неприятности: бурное море, бунт на корабле, вынужденная остановка на Кубе. Тут пути капитана и адвоката расходятся. В то время, как Энсисо направляется к заливу Ураба, след Охеды теряется между Ямайкой и Испанским островом, на который он хотел вернуться.

Известий о капитане нет, и на корабле, которым командует нерешительный Энсисо, возникает смута, достигшая апогея в момент, когда в бочке, плывущей по морю, матросы обнаруживают слепого человека. Они узнают этого оборванца. На Испанском острове он умолял сначала Охеду, а потом и Энсисо, взять его с собой, но они отказались сделать это. Бедно одетый высокий блондин с мечом за поясом заявляет, что его имя — Васко Нуньес де Бальбоа. Падре лас Касас, который в своих анналах не высказывает особой симпатии к конкистадорам, описывает его как «рассудительного, готового к услугам, прекрасно относящегося ко всем, обладающего прекрасными манерами и симпатичного». И эта цитата священника тоже подчеркнута.

Несостоявшийся капитан Энсисо поначалу впал в бешенство и пригрозил слепому путешественнику высадить его на ближайшем необитаемом острове. Однако таковой им никак не попадался, и у Энсисо было время поразмыслить. Он решил принять слепого в команду, поскольку ему были нужны именно такие люди, решительные и добросердечные, каким и был этот чужак тридцати лет от роду.

Уроженец Эстремадуры, родившийся в обедневшей рыцарской семье, Нуньес де Бальбоа в юности служил у некоего деревенского дворянина в Могере (этот город знаком мне по родившемуся там поэту Хуану Рамону Хименесу), но вскоре кабинетная работа у старика ему надоела, и он записался в морскую экспедицию Родриго де Бастидаса, который в 1500 году отплыл из Кадиса (пристань которого я вижу из своего окна) и продвинулся на сто миль дальше Колумба, до залива Ураба. Экспедиция Бастидаса, как и многие другие, завершилась бесславно. Он утопил свои корабли, изъеденные червоточиной, а экипаж едва спасся, добравшись до Испанского острова. Там Нуньес де Бальбоа попытался скрасить существование, основав сельскохозяйственное имение, но влез в долги, с которыми так и не смог рассчитаться, и потому вынужден был бежать из островной колонии. Никто не захотел принять его на борт кораблей, отправлявшихся в Испанию или в новые экспедиции к Твердой Земле, потому что королевский указ, изданный в метрополии, запрещал делать это в отношении должников. Кстати, ростовщики и адвокаты так быстро размножились в новых колониях, что судебные процессы парализовали любого рода деятельность, и некоторое время спустя новый указ из метрополии запретил в Индиях адвокатскую деятельность.

Выходит так, что Нуньес де Бальбоа шагнул в историю, выйдя из бочки. Это мне нравится, все тут сходится. Его забавное имя не сходило с моих уст однажды вечером в Мадриде, в далеком 1983 году. Иногда случается так, что книга сильно увлекает вас, удваивая сознание, и вы словно читаете двойной текст: напечатанные строки и одновременно между ними — собственный рассказ. Вспоминаю, как я произносила мадридскому таксисту «нуньес де бальбоа» и при этом смеялась над собой, словно ошиблась или неловко пошутила, ожидая при этом, что таксист отзовется на шутку: губное «б», затем носонёбное «л» вместе со следующим «б» взрываются на моих губах, как петарда или проколотый пузырь. И в самом деле вижу перед собой пузыри и детишек. Я еще не знаю, что Нуньес де Бальбоа — имя собственное, точнее, двойная фамилия. Мой испанский в то время был весьма скудным: в разговоре я оперировала несколькими основными словами, а понимала его, опираясь на интуицию и внятные ассоциации. «Ниньо» значит «ребенок», а буква «с» в окончании слова указывает на множественное число: поначалу я представляла себе каких-то детей, которые, судя по ономатопее второго слова, протыкают воздушные шарики. Наконец, воображение сводит все это к образу озорника, который устраивает бучу на ровном месте.

Таксист беспрекословно воспринял названный мною адрес, а я во время поездки повторяла про себя топоним, вызвавший у меня приступ веселья. Поездка была короткой, я и представить себе не могла, что улица Нуньес де Бальбоа была в самом центре, в прекрасной части старого города, неподалеку от гостиницы «Италия», в которой я поселилась, на Гран Виа.

Я вхожу в величественное здание с подъездом, отделанным темным мрамором, и старинным лифтом из кованого металла — все это говорит о былом величии Мадрида и заставляет принять серьезный вид.

Я отправилась на ужин к дипломату из посольства Югославии. Это приглашение удивило: мне только что исполнилось двадцать шесть, и это была моя первая служебная командировка. Я приехала в Мадрид, чтобы отыскать следы великого писателя и подобрать место для установки мемориальной доски, а учреждение, в котором я работаю, вне всякого сомнения пользуется авторитетом в государстве. И все-таки от моего внимания не укрылось: авторитет учреждения стал не единственной причиной приглашения к дипломату. Я ему понравилась. Он подтвердит эту догадку позже в официальном письме, в конце которого приписал: «Мне приятно видеть молодежь, которая знает, каким путем ей следует идти. Предполагаю, вы станете кем-то и чем-то». Эта приписка тоже удивила меня, а также позабавила. В устах карьерного дипломата это «кем-то и чем-то» означало как минимум директора, управляющего или что-то похожее, а я в принципе не желала меняться: правда, я уже выпустила два стихотворных сборника, однако вела неформальный образ жизни, можно сказать, богемный, и всего лишь за полгода до поездки в Мадрид моталась автостопом по Европе.

Накануне в посольстве Югославии я познакомилась с несколькими дипломатами: все они были из разных республик и общались между собой частично официально, частично с иронией. Со мной они общались доверительно, и каждый из них открывал мне какие-то полутайны, которые я уже позабыла — еще тогда поняла, что они несерьезны. В лабиринте комнат и кабинетов на улице Веласкеса царили настороженность и перешептывания, хотя, на первый взгляд, каждый занимался своим делом, сугубо в рамках своих должностных обязанностей. В открывающемся настежь мире наши дипломаты выглядели заржавевшими винтиками: недоверчивые люди, носители бог знает каких невероятных секретов. Тем более меня удивило то, что дипломат высокого ранга пригласил меня к себе домой на ужин. Может, он хочет раскрыть передо мной карты, сказать мне о том, чего я не знаю, но должна знать?

Это был серьезный и достойный человек, но в то же время чем-то перепуганный, к тому же заметно осторожный. Может, он просто понимал ничтожность собственной миссии: в великой стране, переживающей период возрождения, он обманным путем представлял ослабевшее государство с уже проявлявшимися признаками разложения, — здоровым.

На ужине меня ослепила роскошь квартиры. Я запомнила великолепный фарфор, сверкающие серебром столовые приборы, мебель в столовой была просто музейная. Дипломат и его жена в возрасте примерно моих родителей принимали меня сердечно, однако атмосфера была, на мой вкус, слишком церемонной. Я была единственной гостьей, и оказанное мне почтение опять-таки сильно удивило меня. Помимо временного задания в Мадриде, моими главными козырями были молодость и способность самостоятельно мыслить — полная противоположность протоколу и дипломатии. Из разговора я не запомнила ни одного слова, ни плохого, ни хорошего, а только торжественно-сердечную атмосферу, а также то, что Нуньес де Бальбоа за одну ночь преобразился: из озорника с петардами и воздушными шариками превратился в понятие чего-то исключительного, в синоним покрытой патиной роскоши и старинного блеска. И это всё. Ласковое приглашение дипломата не имело особого веса, чтобы стать воспоминанием; здесь, в Мадриде, случилось столько иных, более важных происшествий. Не пройдет и двух лет, как я стану жить в Империи, в которой не заходит солнце, недалеко от улицы Нуньес де Бальбоа, имя которой станет постоянной частицей повседневности, адресом друзей, галерей, дантистов… Но я еще долго не буду знать, кому принадлежит это имя.

На морской пучине, неподалеку от порта Новая Картахена, корабль Энсисо встретил шлюпку, на которой Франсиско Писарро, заместитель капитана Охеды, и с ним тридцать четыре человека спаслись от кораблекрушения. Лукавый, недоверчивый и нерешительный вождь, адвокат Энсисо заподозрил, что Писарро предал Охеду; склонный к интригам, он во всем видел заговор. Вопреки желанию, он принял потерпевших кораблекрушение на свой фрегат, осознавая, что присутствие на нем опытного мореплавателя Франсиско Писарро поставит под сомнение его право командовать. Но Карибское море и в этот раз сыграло с испанцами злую шутку: при входе в залив Ураба корабль Энсисо также тонет. Команда спасается на шлюпках, но оружие, скот, продукты, включая документы, подтверждающие полномочия Энсисо как руководителя, погибают.

Добравшись до селения Сан-Себастьян, вместо деревянного форта и трех десятков крытых соломой хижин они застают пожарище. Моряки голодны, а отчаявшийся нерешительный Энсисо никому не внушает доверия — нет в нем командирской жилки. Он вступает в перепалку с Писарро, который хочет отправить людей на шлюпках к Испанскому острову.

В драматических перипетиях, типичных для авантюрных завоевательных походов, когда обстоятельства требуют импровизации, решимостью естественного и неоспоримого вождя выделяется вчерашний слепой бродяга, Васко Нуньес де Бальбоа. Дело в том, что он никак не хочет возвращаться на Испанский остров, где он наделал столько долгов, к тому же он хорошо помнит эти края по первому пребыванию на Твердой Земле с капитаном Родриго де Бастидосом десять лет тому назад. Он уговорил две сотни моряков двинуться с ним вдоль реки Дарьен, на западном берегу залива Ураба, потому что там, выше по течению, подальше от моря, простирается плодородная долина. Но, черт побери, этой прекрасной долиной владеет касик Семако, и вместо журчания воды и пения птиц их встречают индейские копья и стрелы. Уже в первой стычке с индейцами Нуньес де Бальбоа проявляет храбрость, сам бросается в атаку, подбадривает других, подавая им пример. На поле боя он доказывает морякам, возможно, и самому себе тоже, что родился лидером. Они успевают захватить поселение, не потеряв ни одного человека, после чего в честь Девы Марии, к которой Нуньес де Бальбоа взывал во время битвы, торжественно нарекают его Санта-Мария-ла-Антигуа дель Дарьен.

Земля действительно плодородная, индейское племя касика Семако оказывается покорным и идет на сотрудничество, и двести колонистов основывают первый кастильский город на территории Нового Континента. Путем аккламации Нуньеса де Бальбоа выбирают градоначальником, а в это время адвокат Энсисо и морской капитан Франсиско Писарро с горсткой моряков возвращаются в цивилизованный мир.

Жизнь в только что основанной колонии, управление городом и неустанное исследование все новых территорий в глубине материка требуют борьбы на три фронта: бунты и борьба за власть среди самих испанцев; враждебность земли в облике дикой природы, тропических болезней и воинственных племен; наконец, невидимая гидра метрополии — придворные интриги, бюрократические и судебные силки в Испании, далекие и долгие путешествия королевских эмиссаров с приказами и указаниями о том, как править и владеть в колониях.

На первом фронте Нуньес де Бальбоа действует решительно и в то же время милосердно. Умеет покарать предателя самым жестоким образом, но не из ненависти, а только в качестве устрашения; чаще прощает. Первые колонисты — люди грубые, большую часть из них в эти дикие места привела жадность, а градоначальник Дарьена, склепанного из дерева и соломы, являющегося скорее мечтой, нежели городом, ловко использует свою харизму, чтобы усмирить недовольных и предотвратить заговоры.

На другом фронте, в борьбе с неприступной природой и туземцами, он опирается прежде всего на свою физическую силу, чтобы потом, пройдя школу государственного мужа, максимально воспользоваться своим дипломатическим даром — редко кому из конкистадоров удавалось малой кровью и долгими переговорами превратить индейских вождей в союзников.

Для схваток на третьем фронте у Нуньеса де Бальбоа практически нет оружия: от метрополии его отделяет океан, а он, как обычно, не заручился поддержкой при дворе. Он предан испанской короне, но с королем ему не всегда везет — известно, что это зависит от того, в какую сторону дуют придворные ветры. Многие завистливые эмиссары мечтают сломать ему шею — посредственные людишки терпеть не могут ярких личностей, и как только узнают, что у тех нет поддержки, тут же стараются перебежать им дорогу, используя проверенные методы подхалимажа и доносительства. Один из самых упрямых врагов Нуньеса де Бальбоа, неустанно плетущий против него козни при дворе, есть не кто иной, как адвокат Энсисо, на борт корабля которого он некогда поднялся из бочки. Этому в книге посвящена целая глава. Я теряюсь в именах советников и бакалавров; в исторических сведениях о дворцовых связях, родословных и унциях золота; в актах и цитатах из трансатлантических посланий; в толкованиях придворных вымыслов, сплетен и полуправды. Из всего этого я создаю совершенно четкое представление о царившей при дворе атмосфере. С облегчением и симпатией к Бальбоа я, наконец, возвращаюсь к приключениям в Новом Свете, хотя предыдущие страницы предвещали неминуемую катастрофу.

Обладая некоторое время свободой действий, градоначальник Дарьена творил чудеса на открытой и освоенной им территории. Поселенцы в большинстве своем любили его, и пока ему было что давать им, сохраняли преданность. Индейцы его уважали и держали, данное ими слово, но за все это время у него было всего лишь два безусловных союзника: женщина и собака. Молодая индеанка Анаянси, дочь всесильного касика Карете, которого он победил в бою и подчинил, полюбила его той любовью, которая заставляет позабыть о кровных связях и, ломая границы, превращается в сказание о любви. Хрупкая, но необыкновенно красивая, она несколько раз спасла ему жизнь, предупредив о заговорах: по собственной инициативе она вращалась среди своих соплеменников, как заправский шпион. Также спас ему жизнь при обстоятельствах, которые скоро стали легендарными, пес Леонсико: помесь дога и гончей, он стал для него правой рукой в экспедициях внутрь материка. Во время самой большой, которая обеспечила Нуньесу де Бальбоа место в истории, Леонсико проявил себя так, что, как свидетельствуют записи, общим голосованием было решено выделить ему долю добычи золотом и гигантскими жемчужинами, пронесенными через девственный лес.

Индейцы распространяли среди испанцев легенды о неком касике по имени Дабаибе, обладающем баснословными богатствами и живущем в увенчанных облаками неприступных горах, вершины которых можно увидеть только два дня в году. Эти легенды смешиваются со сказаниями о волшебном море, омывающем берега райской страны, и все это вместе взятое подстрекало испанцев непрерывно исследовать, снаряжать экспедиции, которые уводили их все глубже в сердце континента. Во время одного из таких завоевательных походов, как, вероятно, частенько бывало и в других случаях, «пищи у нас было меньше, чем золота» — сообщает Нуньес де Бальбоа в послании, направленном Его Величеству испанскому королю в январе 1513 года.

Первого сентября того же года он отправился из города Санта-Мария-ла-Антигуа дель Дарьен искать то самое море, о котором индейцы рассказывали сказки и которое испанцы, хранители мечты о юге, называли Южным.

В анналах Андреса де Вальдеррабано, писаря, участвовавшего в походе, перечислены все трудности, сопровождавшие их в пути. В течение двадцати пяти дней их испытывали дожди, ветры, тропические насекомые, звери, болота, джунгли, горы, смерти, стычки с туземцами, нехватка продовольствия.

Но потом, «на рассвете двадцать пятого дня они продолжили подъем на Анды, пронизываемые ледяным ветром. Примерно в полдень между горными вершинами, которые становилось все тяжелее одолевать, один из разведчиков, индеец, повернувшись к капитану, указал ему на голый пик, который скрывал в облаках свою вершину, лишенную растительности, дав жестом знать, что оттуда они увидят море. Бальбоа моментально понял жест, и его охватило предчувствие исторического момента. Им руководила гордость: стремление к золоту было преодолено стремлением совершить историческое открытие, и он подал группе знак рукой — остановиться. После чего в одиночестве начал тяжкое восхождение к указанной вершине. Его люди с волнением следили за ним, задерживая тяжелое дыхание. Они смотрели, как уменьшается его фигура, поднимаясь все выше и выше, и — как он останавливается! А потом увидели, как он снимает шляпу и падает на колени с истовостью верующего. Васко Нуньес де Бальбоа своими собственными глазами смотрел на море, которого не касался своим взглядом ни один обитатель Старого Континента! На голой вершине его фигура вырисовывалась на волшебном голубом небе (тут автор текста, а может, и сам Вальдеррабано в волнении забыл разогнать густые облака из предыдущего абзаца) с солнечной аурой вокруг головы — его светлые волосы вспыхнули, словно пламя. Для людей старой европейской культуры только что родилось Южное море.

Теперь поднялись воины и, добравшись до своего вождя, все преклонили колени рядом с ним. Падре Андрес де Вера, примкнувший к экспедиции в качестве воина, несмотря на то, что был священником, пропел ”Те Deum”, и хриплые голоса этих грубых людей, которые перешли перешеек, раздались в этом исконно языческом тропическом окружении, которое совсем скоро познает мощь и плодородие католической веры (слово плодородие, подчеркнутое в книге графитовым карандашом, должно быть, запало в душу цензору, если только не сам он, пребывая в читательском возбуждении, дописал его).

Последовали объятия, и все воины поклялись, что до самой смерти будут верны Васко Нуньесу де Бальбоа. После этого капитан громко, на все четыре стороны света объявил, что принимает во владение всю эту землю и все берега Южного моря во славу кастильского суверена. Какие-то воины в это время свалили дерево (автор, вероятно, подразумевает, что сначала они спустились с отвесных скал, лишенных всякой растительности), соорудив из самых больших его веток крест, а затем водрузили его на вершине таким образом, что оба конца перекладины указывали на два океана, омывающие перешеек. Руководимые интуицией, достойной изумления, они верно оценили историческое значение этого мгновения, так что приказали писарю, Андресу де Вальдеррабано, составить акт о церемонии открытия».

В этих актах, в течение столетий хранимых всеми поколениями, под именем конкистадора подписались шестьдесят пять воинов. Последним поставил подпись писарь.

Итак, мы узнаём, что Нуньес де Бальбоа, озорник с петардами, слепой пловец из бочки, открыл Тихий океан, ни больше, ни меньше.

Вскоре после эпохального открытия для Бальбоа наступают тяжкие времена. Из Испании прибывает помпезный флот в составе двадцати пяти каравелл, и с первой сходит во главе свиты душный старец Педрариас Давила, новый градоначальник Дарьена и губернатор новоназванной колонии Кастилья де Оро.

Возвращавшиеся с Твердой Земли в Испанию сильно преувеличивали, рассказывая байки о золоте, которое Нуньес де Бальбоа добывает в своих походах, так что все поверили, будто он таскает драгоценный металл из моря сетями, словно рыбу. Эти рассказы привели испанскую корону к желанию переименовать Твердую Землю в Золотую Кастилию, чем еще больше разгорячили испанцев мечтами об Эльдорадо, так что сопроводить нового губернатора Педрариаса Давилу вызвались десять тысяч человек. Флот отправился в плавание с двумя тысячами избранных.

Новости и инструкции медленно пересекают Атлантику, они, как правило, противоречивы: хорошие и плохие, легенды и документы, истина и ложь… Отправляя флот с новым губернатором, король еще не знал, что Нуньес де Бальбоа выполнил его заветное желание: Испания открыла Южное море, и тем самым раз и навсегда доказала современную теорию, гласящую, что Земля круглая.

Старец упрям. Своей крепкой, но несправедливой рукой он быстро погубит Дарьен. Священники с Испанского острова, где на некоторое время остановился флот, прозвали его Furor Domine. О его характере красноречиво свидетельствует тот факт, что в путешествие через океан он прихватил с собой собственный гроб. Не успев получить от короля назначение на пост губернатора Золотой Кастилии, этот человек умер, тем самым несказанно, но слишком рано обрадовав своих должников. Во время отпевания рядом со склепом он внезапно восстал из мертвых, открыв крышку деревянного гроба и, к ужасу присутствовавших, приподнялся и сел. С тех пор он не расставался со своим гробом, в который частенько ложился отдыхать. Еще одно событие иллюстрирует его характер: на пути в Золотую Кастилию, он приговорил некоего невнимательного слугу к смерти через повешение и исполнил приговор прямо на корабле, в открытом море.

Нуньеса де Бальбоа, который беспрекословно подчинялся королевской воле, старец возненавидел с первого мгновения. Возненавидел его молодость, его непосредственность, готовность трудиться наравне с моряками, он ненавидел его дипломатические способности и дружбу с индейцами. На карту поставлена его голова, он обвинен в различных тяжких проступках, его провозглашают непокорным испанской короне. Его лишают свободы, но не общепринятым способом: для знаменитого подсудимого делают деревянную клетку, которую губернатор размещает в собственном доме.

Тем временем до короля дошло фантастическое известие, заверенное актом, об открытии Южного моря, и суверен отправляет в Золотую Кастилию соответствующую награду конкистадору. Но градоначальник Дарьена вместо того, чтобы немедленно вручить своему узнику полученные от двора важные документы, устраивает для него издевательский сюрприз: свадьбу. Он женит его на своей старшей дочери, несмотря на то, что девушка находится в Испании. Этот брак так и остался на бумаге, и молодожены так никогда и не встретились. Впрочем, жизнь Нуньеса де Бальбоа продолжает висеть на волоске.

Что же случилось на самом деле? Указом короля Фердинанда Католика Нуньес де Бальбоа назначен первым губернатором Панамы, но прежде чем отправить его туда, старец начинает новый процесс с предопределенным исходом — смертной казнью. На главной площади Дарьена он велит немедленно отрубить своему зятю голову, а в качестве тестя и единственного законного наследника устанавливает власть над берегами, которые никогда не видел и не увидит.

Цензоры текста, который я дочитываю — осталось прочитать только «Эпилог», — упустили два предложения, которые подчеркнул внимательный читатель Хосе Антонио. «Испания всегда была неблагодарна своим героям и капитанам». Сказать это после Гражданской войны от имени победителя, который сражался за возвращение к старым ценностям, да еще в книге, призванной прославлять достижения отечества, действительно было политическим грехом.

Еще раньше, в другом месте, где описывается человечность Нуньеса де Бальбоа, анонимный автор защищает его от упреков других историков в том, что в сражениях с туземцами он использовал собак: «Это были времена всеобщей жестокости, и я в самом деле не верю, что нас, свидетелей ужасов современной войны, когда человек все свои творческие силы направляет на то, чтобы совершить ужаснейшие и самые массовые разрушения, может удивить то, что в критические моменты они использовали охотничьих собак, а также палили из аркебуз и мушкетов, чтобы найти выход из тяжелого положения». Этот современный комментарий выглядит слишком общо, но все-таки, о чем все-таки думал автор, сочиняя этот текст в 1944 году? О немецких концлагерях или о бомбардировках европейских городов союзной авиацией? Цензор совершенно определенно думал о последнем, однако он упустил из виду, что подвергает сомнению все предложение, фактически ликвидирует анонимность и запроектированную перспективу вечности.

Между страницами 146 и 147 я нашла короткий волосок, цвет которого мне хорошо знаком. Я внимательно держу книгу, чтобы дочитать ее до конца и чтобы не выпала ее составная часть, оставшаяся от человека. Разве я не знала об этом раньше? Каждое проявление любопытства, в том числе и читательского, обладает своей ценностью.

Наконец я закрыла книгу и тихо поднялась, чтобы навестить нашу уснувшую дочь, и только тогда погасила свет. Вижу, как темнота редеет в окне, и прикрываю глаза: пока я не заснула, их может растревожить заря. В пространстве между сном и явью мелькают тени и искаженные контуры, группирующиеся в бледное воспоминание.

Прошли годы с тех пор, как я вообразила себе озорника с петардами — для кого-то пятнадцать лет, а для многих из нас целая жизнь. Вернувшись в свою страну, разодранную и съежившуюся, как шагреневая кожа, я убедила себя в том, что ни в каком другом месте, кроме Белграда, невозможно начать сначала. Я вновь выхожу в люди. На открытии одной выставки в подвалах Конака княгини Любицы ко мне подходит старичок в застиранном сером плаще. И только когда он представился, я узнала его — дипломата с улицы Нуньес де Бальбоа. Я вижу перед собой не только постаревшего, но и сломленного человека. Спрашиваю его о жене. Он машет рукой, поминает трагедию прошедших лет, как будто я понимаю, о чем он говорит: предполагаю, что речь его о том, что касается всех нас.

— Я слышал хорошие отзывы о вашей новой книге, — говорит он, и даже упоминает название.

— Вы читали ее? — живо интересуюсь я; в ней многое сказано о нашем общем опыте жизни в Испании.

— Нет, но очень хочу прочесть. Разве вы не знаете, что мы, здешние пенсионеры, — тут он улыбкой побежденного намекает на то, что я приехала из-за границы, — не можем позволить себе такую роскошь, как книга.

Я попросила человека, который однажды принимал меня в своем мадридском доме, написать адрес и на следующее утро послала ему книгу. Бандероль ушла с горькими мыслями: куда уж горше… ореховая скорлупка, волны истории… Тогда, на почте, после непременного препирательства по поводу содержания штампа «печатное издание» на бандероли, содержащей личное послание, нахлынули воспоминания про улицу Нуньес де Бальбоа, дипломатию, церемонии и неясные предчувствия, как и сейчас, перед тем, как наступит поздний сон, возникает озорник с петардами, слепой бродяга, Южное море, голова на плахе… И только намного позже — по правде говоря, совсем недавно — совершенно случайно я узнаю, что бывший дипломат из Мадрида в тот день, когда мы встретились в подвалах княгини Любицы, был в трауре по случаю трагической гибели сына.

Чего только ни путается в голове, лежащей на подушке, и сейчас, заплатив обол за все свои переезды, в первую летнюю ночь в брошенном доме в Пуэрто, утомленная чтением и воспоминаниями, наконец, засыпаю. Мертвецким сном.

Елена Ленгольд

Love Me Tender

1

Элвис благоухал сказочно! И рука его не потела, хоть он и держал мою ладонь в своей уже целых две минуты. Второй он обхватил меня за талию. Крепко, как следует! Довольно решительно. Я всего его чувствовала. Немножко щекотали нос блестки его высокого воротника. Восхитительный человек этот Элвис! Поет будто только для меня, пока мы вот так танцуем. Он шепчет, а слышат его все. Ладно, у него микрофон, но все-таки.

Love те tender, love те sweet, never let me go… Не знаю, кто бы захотел отпустить тебя, елки-палки. Что касается меня, то можешь вертеть мной так до самой смерти. Или пока не свалимся в этот бассейн, один черт.

You have made ту life complete, and I love you so… Я каждому его слову верила. И так хотелось ему об этом сказать. Но просто некогда было, да и не совсем все было в порядке. Мужик пел, и все смотрели на него и, что хуже всего, смотрели на меня, и микрофон тут болтался между его и моими губами, а губы эти были так трагически близки, и кто знает, что бы с нами случилось в какой-нибудь другой обстановке. А ведь хотела я ему сказать именно это, что верю ему, пока он поет. И чтобы бросил он этот микрофон, и чтобы воспарил на крыльях своего сверкающего серебристого плаща, и чтобы унес меня отсюда, сначала на пляж, на песочек, а потом куда ему угодно.

Love те tender, love те long, take те to your heart. For it’s there that I belong, and we ’ll never part… И пока пел это, обещая, что мы с ним никогда не расстанемся, Элвис нежно, но без всякой задней мысли, проводил меня к столику, еще раз взмахнул полой своего плаща над моей головой, и устремился к очередной туристке средних лет, которую увел точно так же, как и меня, на минуту-другую, оторвав от разгоряченного улыбающегося мужа.

Всё, конец. Никто больше не смотрел на меня, головы за всеми столиками вокруг бассейна вновь повернулись к этому фальшивому Элвису — правда, мне ни разу не доводилось танцевать в объятиях настоящего Элвиса, но этот был, безусловно, самый элвистый Элвис, которого мне довелось почувствовать рядом с собой. Наверное, теперь я буду только о нем и думать, слушая настоящего Элвиса — вот этого я и боялась.

Элвис уже танцевал с маленькой коренастой немкой, которая визжала где-то под микрофоном, пытаясь спеть с ним дуэтом, но ростом для этого не вышла, так что время от времени слышался только издаваемый ею писклявый звук, будто кто-то запускал новогодний фейерверк. Но Элвис все ее попытки перекрывал своим роскошным элвисским голосом, и, не позволяя сбить себя с толку, протащил немку дважды вокруг бассейна, и элегантно возвратил ее мужу.

Я боялась расплакаться. Вот так, ни с чего. Прямо здесь, в разгар своего сорок шестого дня рождения, на берегу моря, прямо на ужине, который начинался исключительно приятно. Что-то со мой не так, подумала, если хватает, чтобы этот фальшивый Элвис, прокрутив меня дважды вокруг бассейна, затуманил мне голову? Муж мой потягивал свой коктейль из широкого бокала со вставленным в него бумажным зонтиком, спокойно поприветствовав меня им, когда я вернулась за столик.

Напрасно я старалась поймать взгляд Элвиса.

Невозможно было с этим смириться: только что мы обнимались, здесь, у всех на виду, он шептал мне все эти свои слова, а минуту спустя даже перестал смотреть в мою сторону. Элвис просто не имел права быть таким же, как прочие мужики. Я чувствовала, что Элвис не смеет разочаровывать меня. Потому что если Элвис меня разочарует, то куда вообще скатится этот мир?

Еще разочек, пролетая мимо нашего столика, он бросил на меня взгляд и украдкой послал воздушный поцелуй. Я, вливая в себя седьмой мартини, ответила ему улыбкой.

2

Муж уже заснул. Я стояла на балконе нашего гостиничного номера и смотрела вниз, на бассейн. За столиками вокруг него не было ни души. Только какой-то парень в аккуратной желтой униформе не спеша собирал пепельницы, свертывал скатерти, закрывал оставшиеся солнечные зонтики…

Вода в бассейне была неподвижна. Только луна смотрелась в ней. И отражались огни окрестных отелей. Все вокруг стихло. Парки закрылись, туристы, возжелавшие продлить ночь, разошлись по клубам.

Хотя мне это казалось совершенно невозможным. Разве можно желать уйти куда-то после Элвиса? Разве что… К самому Элвису?

Я обернулась и посмотрела в комнату. Он крепко спал. И до самого утра разбудить его не могла никакая сила.

Тихо, совсем тихо я прошла в ванную и посмотрелась в зеркало. Да, мне сорок шесть, но я загорелая и влюбленная. А ведь известно, что именно по этим причинам женщины внезапно и необъяснимо хорошеют. Я прыснула на себя духами, особенно в те места, которые, я надеялась, придутся по душе Элвису, и вышла из комнаты с сандалиями в руках. Надела я их только в лифте…

Вежливый портье без возраста, которому не хватало до пенсии всего пару сезонов, сначала не хотел поверить собственным ушам, но, видимо, привыкнув на своем рабочем месте и не к такому, спрятал в карман символическую банкноту и все же сказал, в каком номере проживает Элвис. Он озабоченно смотрел, как я опять направлялась к лифту. Я услышала, как он сказал вроде бы про себя:

— Желаю счастья, мадам!

3

Он, наверное, стоял у самых дверей, когда я постучала, Элвис тут же возник передо мной. На нем уже не было плаща и сверкающего воротника, но все равно это был он. Вне всякого сомнения. Безупречно черные волосы, зализанные к затылку, две-три пряди, упавшие на лоб, баки, касающиеся мочек ушей, сверкание белоснежных зубов, выглянувших из-за приоткрытых губ, когда он увидел меня, идеально загорелое лицо, больше похожее на маску, высокие, ярко выраженные скулы, идеальные рот и улыбка, постепенно исчезающая с лица. Что-то между настоящей улыбкой и презрительной гримасой.

Левой рукой он все еще держался за дверную ручку, а правая взлетела куда-то в воздух, приблизительно на высоту лица, и замерла там, слегка напоминая вопросительный знак. Как будто не он, а его рука спрашивала, кто это такая, откуда она меня знает и что ей от меня надо.

Так мы и стояли несколько секунд, и было похоже, что никто из нас ни слова не вымолвит первым. Я чувствовала, что во рту у меня внезапно все пересохло, дыхание остановилось. Я слышала биение собственного сердца. Оно колотилось сильно и равномерно. Оно мешало мне думать. Хотя, если бы оно и замолчало, вряд ли бы я смогла думать в этот момент о чем-то разумном. Я просто смотрела на него, и казалось, что это будет продолжаться вечность. Потому что за пару этих секунд я сумела рассмотреть все, что только можно было увидеть. За спиной Элвиса просматривалась часть комнаты, большая кровать со смятыми простынями, где-то там стояло большое кресло с пошлыми подлокотниками в виде львиных голов, на которое был сброшен его шуршащий пиджак. Я углядела и туалетный столик рядом с кроватью, и меня развеселило огромное количество флакончиков и коробочек на нем, как будто здесь проживала напудренная молодящаяся старушка, а не мужчина. Я увидела и два чемодана у дверей, один огромный, зеленый, другой поменьше, на крышке которого была наклейка в виде серебряной гитары. Все это я обозрела за пару секунд. Заметила даже, что полы рубашки Элвиса торчали из-за пояса брюк, а на ногах у него были обычные клетчатые тапочки, точно такие же, в каких ходил по дому мой муж. Эти тапочки показались мне невероятно странными на его ногах.

Стало ясно, что Элвис заговорит не скоро. Рука его все еще была вопросительно согнута, выражение лица оставалось прежним, только одна бровь приподнялась и слегка шевельнулась шея, позволив голове чуть опуститься. И все. И он ждал вопроса. Пришлось заговорить мне, иного выхода не было.

Тихо, настолько тихо, что сама себя едва расслышала, я спросила:

— Вы позволите войти?

Долю секунды Элвис вроде бы размышлял, но потом легко, как большой кот, отошел в сторону и дал мне пройти. И продолжал молчать. Рукой указал мне на кресло, в которое был брошен его пиджак. Похоже, он и не собирался убирать его. Я прошла мимо Элвиса, временами ощущая на себе его взгляд. Взяла пиджак, аккуратно переложила его на кровать, после чего уселась в кресло.

Элвис стоял передо мной. Я подумала, что с ним частенько такое случается. Женщины стучат в его дверь после полуночи. Он или слишком удивился, или его это ничуть не удивило. Середины тут не было. Сначала я хотела спросить его именно об этом, но особого смысла в таком вопросе не было.

И только тогда я увидела за дверью мини-бар. Элвис направился к нему и, остановившись за стойкой, наконец заговорил:

— Если не ошибаюсь, ты пила мартини?

Сердце у меня прямо подпрыгнуло. Он не только вспомнил меня, он знал, что я пила этим вечером!

— Да, — ответила я, — спасибо, с удовольствием выпью еще один мартини.

Элвис как-то сразу успокоился. Если он и выглядел удивленным несколько первых минут, то теперь стало ясно, что к нему полностью вернулось самообладание. В одной руке у него был стакан виски для себя, в другой — мой мартини. Протягивая мне бокал, он сказал:

— И со мной случается бессонница после мартини.

И тут я просто рявкнула на него:

— Нет! Не из-за мартини моя бессонница! Ты…

И больше я не смогла произнести ни слова. Огромный гадкий комок застрял у меня в горле. Тот самый комок, который возник там, когда я закончила свой танец с Элвисом вокруг бассейна. Ужасно унизительное чувство, когда ты понимаешь, что сейчас разрыдаешься перед совершенно незнакомым мужчиной, и знаешь, что он это знает, и знаешь, что твой кончик носа внезапно покраснел, совсем как у малого дитяти, и что слезы стали накапливаться в уголках глаз.

Элвис как будто ничему не удивлялся. Он присел на подлокотник моего кресла, верхом на одну из львиных голов, погладил меня по голове и очень нежно сказал:

— Ах, душа моя! Ты и в самом деле грустишь…

А я только кивала головой. Совсем как сдавшийся ребенок, решивший наконец расплакаться.

4

Где-то между третьим и четвертым стаканчиком виски Элвис рассказал мне, как однажды ночью, удивив самого себя, он женился на болгарской укротительнице львов. Она была слегка косоглазой, однако с кнутом обращалась великолепно. И это ему понравилось. Они прожили вместе всего два года, и все это время напролет они спорили о том, кому за кем следовать: ему ли за цирком или ей за командой Элвиса, и когда это наконец их утомило, они решили идти каждый своей дорогой. Она продолжила размахивать своим кнутом и спокойно стоять перед распахнутыми пастями зверей, а он — шептать на ушко дамам по террасам европейских отелей.

— Ты правильно поступил, — сказала я Элвису. — Человек не должен изменять своей мечте. Что бы ни случилось. Брак — величайший убийца мечты.

— Но ведь не все же так отвратительно, душа моя?

— Нет, конечно, не все так отвратительно. Но… временами бывает так грустно. Иногда я ловлю себя вот на чем. Он сидит в своей комнате и занимается какими-то своими делами. Я сижу в другой комнате и безуспешно пытаюсь хоть на чем-то сосредоточиться. И тут мне приходит в голову мысль, что я могла бы подойти к нему и, скажем, уговорить хоть на какой-то секс по-быстрому. Он бы согласился. Он всегда соглашается. И только соберусь, только встану и направлюсь к его комнате… И тут бросаю взгляд на журнальный столик, а там у меня в чашке дымится какао, которое я только что сварила, вкусное, сладкое какао, которое я так люблю, и — тут же передумываю. Конечно же, не хочется, чтобы какао остыло. И говорю себе: ладно, сначала какао выпью, а потом к нему в комнату. Но стоит мне только так подумать, как уже становится ясно, что ничего из этого не выйдет. Знаю, что обманываю себя. Понимаешь, в это мгновение я люблю больше какао, чем его. И что тогда человеку делать? Ну что?

Элвис смотрел на меня так, будто на самом деле понимал.

— Однажды ночью мне приснился Бог, — начал он. — У Бога не было лика, он не был похож на человека. Он был каким-то вьющимся растением, которое обвивалось вокруг палки или дерева, черт его знает… На моих глазах этот вьюнок рос и по спирали взбирался на эту палку, а мне во сне было ясно, что это Бог, который именно в этот момент демонстрирует мне смысл времени. Не знаю, сумею ли я тебе это объяснить. Этой палкой в центре был я. Этот вьюнок был Богом в пространстве времени. Скорость, с которой вьюнок рос, была скоростью течения моей жизни. Что-то в этом роде…

Наверное, мы с Элвисом прилично напились, потому что мне показалось, будто я точно знаю, как выглядит этот вьюнок. Я даже чувствовала, как мелкие белые цветочки распускаются вокруг меня, по всему телу. Листочки вплетаются в мои волосы. Я даже почувствовала, как где-то в районе груди стебелек подбирается вверх к моей шее, и только вопрос времени, когда он обовьется вокруг нее и примется душить меня.

5

Оба мы болтались на волнах. Каждый на своем надувном матрасе. Муж прикрыл бейсболкой лицо, а руки заложил под затылок. Нас грело приятное вечернее солнце. Пляжный гул смешивался с музыкой, раздававшейся в трех прибрежных кафешках. И детский визг. И старик, который неспешно входил в море, смачивая ладонью части своего тела, как будто мгновенное погружение в воду грозило ему смертью. Кто знает, может, и так — разве я что-нибудь знаю об этом? И молодая парочка неподалеку от нас страстно обнималась в воде, так что я прямо почувствовала, как ее ноги охватывают его бедра. И как он придерживает ладонями ее задницу. Все это в одно мгновение я увидела совершенно отчетливо. И в центре всего этого лежала я, ожидая неизвестно чего.

Я точно знала, что в это мгновение сказал бы каждый из этих людей, которые уже постепенно исчезали из моей жизни.

И я знала, что смогла бы им ответить.

Вьюнок по-прежнему обвивался вокруг моей шеи и ждал.

Я опять посмотрела на мужа. Мне был знаком каждый миллиметр его тела. И не было на нем ни малейшей частицы, которая была бы мне особенно противна. Все это каким-то необъяснимым образом стало моим, навсегда. Эти волоски на ногах, этот юношеский изгиб бедер, эти ухоженные ладони, эти родинки, которые по какой-то причине не выносили поцелуев, я наизусть знала и то, что не было доступно взгляду, то, что лежало на матрасе и было скрыто плавками, знала ту твердость, которая любила прижиматься ко мне по утрам, я знала запах его дыхания, я знала, что даже в своих самых безумных фантазиях он не мог подозревать, о чем я в эту самую секунду думала.

И когда солнце наконец зашло, он замерз и снял бейсболку с глаз. Проморгался и посмотрел на меня:

— Ну что, пошли?

Я улыбнулась в ответ и кивнула.

Еще только разочек, сказала я вьюнку. Только сегодня, потерпи.

Нежно-зеленый росток — я хорошо рассмотрела его — вырос именно в это мгновение и обдал мои глаза каким-то прохладным ветерком, похоже, угрожая мне. Или именно в этот момент начало смеркаться? Не уверена…

Йован Радулович

Михайло Пантич

Горан Петрович

Драгослав Михаилович

Светлана Велмар-Янкович

Вида Огненович

Радован Бели-Маркович

Милица Мичич-Димовска

Давид Албахари

Радослав Братич

Милован Марчетич

Васа Павкович

Любица Арсич

Горяна Чирянич

Елена Ленгольд

Центр книги Рудомино

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Филип Вишнич (1767–1834), сербский гусляр, автор и исполнитель народных песен.

2

Карагеоргий (1762–1817), руководитель Первого сербского восстания против Османской империи, основатель династии Карагеоргиевичей.

3

Вук Караджич (1787–1864), сербский лингвист, создатель литературного сербского языка; Досифей Обрадович (1742–1811), сербский просветитель и реформатор.

4

Здесь речь идет об убийстве двух и ранении трех депутатов от Хорватской крестьянской партии, в том числе Степана Радича, которых 20 июня 1928 года расстрелял из револьвера в Скупщине Королевства сербов, хорватов и словенцев Пуниша Рачич, депутат от правящей Радикальной партии.

5

В сербской народной песне «Строительство Скадара», этого города на Бояне, ныне албанском, а в средние века — сербском, символизирует строительство или любое другое дело, которое невозможно завершить.

6

Речь идет о покушении на югославского короля Александра в Марселе, в 1934 году.

Content

Поймай падающую звезду
Антология современного сербского рассказа

Универсум сербской «малой прозы»

Встреча весны

Йован Радулович Встреча весны

1

2

3

Михайло Пантич Аля и один из тех дней

Горан Петрович Природоведение и обществоведение

Love Me Tender

Драгослав Михаилович Бесплодная осень

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Светлана Велмар-Янкович Улица Филипа Вишнича

Вида Огненович Смерть лебедей

Радован Бели-Маркович Возвращение Лазара Дражича

Милица Мичич-Димовска У перекрестка

Давид Албахари Тайное общество

1

2

3

4

5

6

Родослав Братич Фотография без отца

Милован Марчетич Исход

Васа Павкович Последний разговор

Любица Арсич Тигристее тигра

Горяна Чирянич Нуньес де Бальбоа

Елена Ленгольд Love Me Tender

1

2

3

4

5

Примечания