Кристофер Хитченс

И все же…

© 2015 by Estate of Christopher Hitchens

© Перевод на русский язык. Е. Мордашев, 2017

© Издание, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2017

* * *

Че Гевара: Расставание

Когда вскоре после победы революции Кастро Эрнесто Гевара возглавил Национальный банк Кубы, его обязанностью стало ставить подпись на новеньких купюрах в 10 и 20 песо. И он не без презрительной рисовки выводил на них свой боевой позывной «Че». Жестом, превратившим купюры в объект вожделения коллекционеров из стана левых, он продемонстрировал явную склонность к выходу за рамки монетарной экономики и того, что принято называть «денежными отношениями». Это был порыв одновременно мечтателя и аскета, и он, вероятно, подытоживал талант Гевары как импровизатора, так и человека расчетливого.

Во время моего недавнего визита в Гавану в связи с работой над документальным фильмом для Би-би-си, посвященным 30-летию со дня гибели Гевары, я обнаружил, что сейчас там в обороте четыре законных платежных средства. Самым почитаемым был и остается доллар США. Ни одна из экономик стран зоны Панамского канала не станет пренебрегать универсально применимым зелененьким символом. Некогда доллар был прерогативой кубинской номенклатуры и тех, кто имел доступ в валютные дипломатические магазины, ныне денежки «от дяди Сэма» можно обменять даже на улице, чтобы после расплатиться ими в отелях или свежеприватизированных ресторанах, где их принимают куда охотнее песо. Второй по значимости является особая валюта — купоны «Интур», отпечатанные министерством туризма Кубы и предназначающиеся исключительно для иностранных туристов. Огромные участки пляжей побережья, в особенности в районе Варадеро под Гаваной, превращены в резервации для проживания специфической когорты «интернационалистов». Третье платежное средство — «конвертируемый песо», купоны, приравненные к долларам. И, наконец, это собственно кубинский песо, обесцененный настолько, что даже те, кто протрет вам стекло, пока вы ждете зеленый свет на перекрестке, без звука возвратят вам протянутую кучу денег.

Вот на них-то и красуется лик Че Гевары. И по иронии судьбы, это обстоятельство символизирует верность режима равнодушно-презрительному отношению Че к деньгам. А под стилизованными постерами героя-команданте с подписями-лозунгами вроде «Социализм или смерть» молодая поросль Гаваны, как и во времена Сэма Джанканы и Джорджа Рафта, продает свои гибкие тела. Сувенирно-туристический хлам расходится через киоски прямо у памятных мест, связанных с пребыванием в Гаване Эрнеста Хемингуэя. В среде либерально настроенной части писательской братии, как и давно живущих на Кубе американцев, только и разговоров, что о всплеске уличной и иной преступности. По той же иронии судьбы эта тема «преступников поневоле» актуальна и в Лос-Анджелесе, и в Нью-Йорке. Неужели и здесь все происходит из-за отсутствия работы и невозможности ее найти? Или же с обществом что-то не так? Ведь совсем еще недавно Марта Геллхорн[1] уверяла своих читателей, что, дескать, в Гаване ни о каком хулиганстве и речи быть не может. Призраком прошлого кажется древний и полузабытый диспут на тему «морального и материального», будто на облупившемся фасаде проступают наспех замалеванные, зримые черты Че.

Прилетев с Кубы в Канкун (Мексика), я купил номера «Майами геральд» и «Нью-Йорк таймс». На первой странице «Геральд» новость о том, что Гектор Сильва, кандидат от «Фронта национального освобождения имени Фарабундо Марти», избран мэром Сан-Сальвадора. Дальше в газете говорилось, что многие из тех, кто поддержал будущего мэра на выборах, не желают снять значки, на которых Сильва так смахивает на Че Гевару. Когда я в 1987 году брал у него интервью, этот решительный и красноречивый Сильва показался мне скорее потенциальной жертвой политического убийства, чем истинным кандидатом.

На первой странице «Нью-Йорк таймс» репортажи из Заира, заявление Лорана-Дезире Кабилы о том, что восставшие к июню овладеют столицей. Корреспондент газеты, как обычно ссылающийся на мнение «западных дипломатических источников», утверждает, что это произойдет куда раньше. После свержения Батисты Че Гевара с распростертыми объятиями принял на Кубе силы сандинистов, пребывавших тогда в эмбриональном состоянии, и «Фронт имени Фарабундо Марти». А одним из его последних поступков перед отбытием в Боливию стал визит на озеро Танганьика для поднятия духа деморализованных противников Мобуту. (На этот раз он довольно скептически оценил М. Кабилу, тактика которого здорово отдавала родо-племенными чертами, а сам он явно тяготел к мегаломании, да и не особо церемонился с дезертирами и пленными.) И все же Мобуту можно было считать крупным бриллиантом в африканской короне ЦРУ. Так что, по-видимому, не всем историческим насмешкам уготовано было происходить за счет Гевары.

Поверхностный итог значимости Че в основном сводится к символике и идолопоклонству. Частично в гламурном варианте: в фильме Эндрю Ллойда Уэббера «Эвита» Антонио Бандерас создает слегка идеализированный образ Гевары. Придворный кубинский фотограф Альберто Корда, запечатлевший выражение несгибаемой решительности на лике команданте, обеспечил Че вечное амплуа «борца с капитализмом» в среде представителей слегка «революционного» поколения 1960-х годов. (А вот и возмездие от этого же поколения: концерн «Оливетти» в одной из реклам использовал широко известный плакат с Че Геварой, снабдив его припиской: «ЕГО бы мы точно наняли на работу!») Правительство Кубы предприняло ряд юридических шагов, желая положить конец производству популярного в Европе пива, названного в честь самого известного из коммунистических великомучеников.

Культ образа Че во многом обязан своим существованием ранней и романтизированной гибели команданте. Джордж Оруэлл сказал как-то: мол, заполучи Наполеон пулю в лоб из русского мушкета где-нибудь у ворот Москвы, как его тут же навеки зачислили бы в ряды величайших в истории военачальников со времен Александра Македонского. А Гевара не только пережил свои идеалы, но и сама гибель его послужила основой для зарождения мифологии. Разъезжая на ослике по горным плато, он якшался с беднотой. И не раз живописал картину своей гибели. И был с презрением отвергнут и предан как раз теми, кого так рвался вызволить из рабства. По роду занятий исцелял хворых и увечных. Фотоснимки убитого Че Гевары — с бородой, полураздетого, со следами ранений — чем не параллель с Голгофой? И место, где он обрел вечный покой, также потонуло во мраке неизвестности. Якобы сохранилось множество реликвий — вещиц, ему некогда принадлежавших. Поговаривали даже о видениях…

Для сравнения отпечатков пальцев с теми, что имелись в соответствующих учреждениях Аргентины, ЦРУ и его боливийские коллеги распорядились отрубить Геваре кисти рук. Впоследствии они были переправлены на Кубу одним из сбежавших туда из Ла-Паса[2] сотрудников. Мы должны быть благодарны Кастро уже хотя бы за то, что он не выставил на всеобщее обозрение мумифицированные останки команданте по примеру ленинского мавзолея. И еще: я специально наводил справки в Гаване — ни один из снимков убитого Че Гевары так и не был опубликован на Кубе. «Кубинский народ», как мне напыщенно заявили в киноархиве, «помнит товарища Че живым». Действительно, им ежевечерне показывают живого Че Гевару — рубящего сахарный тростник, выступающего с приветственными речами перед кубинскими пионерами, с трибуны ООН, шагающего по просекам джунглей Сьерра-Маэстра и взгорьям Боливии.

Все бесследно исчезнувшие отмечены в Латинской Америке особым трагизмом. Повсюду от Буэнос-Айреса и до Гватемалы вы найдете комитеты одетых в траур madres[3], требующих сообщить им о местонахождении пропавших сыновей и дочерей. Есть и соответствующие «комиссии по установлению истинных обстоятельств», зачастую сообщающие об очень страшных вещах. Че Гевара с полным правом может считаться самым известным «бесследно исчезнувшим» в Западном полушарии. Когда Джон Ли Андерсон, автор самой объективной и завораживающей биографии Гевары, описал в прошлом году обнаруженное им место предполагаемого захоронения команданте (пока что сведения не могут считаться абсолютно достоверными, но, скорее всего, упомянутое место находится под одним из участков взлетной полосы военного аэродрома Валлегранде в Боливии), этот факт не мог не вызвать всплеска интереса к судьбам других без вести пропавших в Боливии.

Еще один способ описания и придания оригинальности и новизны наследию Че Гевары — представление его символической фигурой «магического реализма». В своих «Дневниках мотоциклиста», записках о путешествии через весь южноамериканский континент в начале 50-х годов Че Гевара, тогда еще студент-медик, делится впечатлениями о лепрозориях. Свой 24-й день рождения он отметил в одном таком учреждении в Перу, пациенты которого угостили его «писко» — местным самогоном из мускатного винограда. Будучи под хмельком, Че Гевара произносит спич:

«Раздел Америки на непонятные, иллюзорные нации — полнейшая чепуха. Мы — единая раса метисов, которых отличает зримое этнографическое сходство, населяющие континент от Мексики и до Магелланова пролива. И вот, в попытке покончить с этим узколобым провинциализмом, предлагаю выпить за Перу и за Объединенную Америку!»

Как он позже описывал это событие в письме матери:

«Альберто, считающий себя прямым потомком Перона, произнес настолько впечатляющий и демагогический спич, что наши гостеприимные хозяева со смеху покатились… Аккордеонист без пальцев на правой руке пользовался палочками, привязанными к запястью, певец был незрячим, да и почти все там были калеками — все дело в особой невротической форме заболевания, так распространенной в той местности. Все там очень напоминало сцену из фильма ужасов — отблески керосиновых ламп на речной воде, мелькание лучей фонариков, увечные… А само место исключительно приятное…»

Пьяненький юный Че в джунглях, излагающий прокаженным идеи панамериканизма, — подобную сцену Вернер Херцог наверняка не решился бы описать, что же касается Гарсия Маркеса, тому и в голову не пришло бы ничего подобного. (Маркес однажды в присутствии одного из моих друзей заявил, что, мол, чтобы описать жизнь Че Гевары, ему потребовалась бы тысяча лет (или миллион страниц). Его документальное произведение «Операция „Карлотта“» — открыто прокубинский, истинный панегирик Фиделю, повествование о поездке в Анголу, где вскользь упомянут и состоявшийся чуть раньше визит Гевары в Конго.) Но такие разные, казалось бы, писатели, как Хулио Кортасар и Николас Гильен[4], оба считали Че Гевару источником вдохновения. Если уж Че и воздвигли памятник, то сложен он из воображения латиноамериканских литераторов.

Если — по примеру Андерсона — считать жизнь Че Гевары хроникой предреченной гибели — то ее можно рассматривать и как череду логически связанных глав и притчей. Притча первая — перед нами предстает бунтарь в духе героев Джеймса Дина и Джека Керуака. «Че» — приставка, отчетливо указывающая на аргентинское происхождение ее обладателя, означает что-то вроде «приятель», «друг» — родился в ирландско-испанской семье обедневших аристократов из рода Линч. Он всегда был само обаяние, хулиган и сердцеед. Период усмирения сексуальных позывов, похоже, не затянулся надолго: с необычайной прямотой он повествует о недвусмысленных физических симптомах либидо, что бывает нечасто у тех, кого принято считать профессиональными революционерами. Его семья не скрывала крайне негативного отношения и к нацистам, и к Перону, хотя в Аргентине тех лет это было чревато серьезными неприятностями.

Эрнесто принимал весьма активное участие в молодежной жизни, хотя активность эта здорово отдавала показухой — помогал беженцам из франкистской Испании, задирал пронацистски настроенных школьных учителей и институтских преподавателей. И в этом юноша мало чем походил на отца — Эрнесто куда меньше ненавидел Перона уже за то, что тот, по крайней мере, был националистом и терпеть не мог «этих янки». Еще юноша хоть и страдал от астмы, но ни в какую не желал смириться с недугом. Вниманием, уделяемым им спорту, активному времяпрепровождению на свежем воздухе, одним словом, всему, что закаляет физически, он весьма напоминает Теодора Рузвельта. Именно воля и еще раз воля сформировала его дальнейшее отношение к жизни.

Следующая притча — решение Эрнесто сделаться врачом. Благодаря этому он встречался со многими опытными врачами-социалистами и, таким образом, из первых рук получал сведения о том, как обстояли дела со здравоохранением в регионе. В «Дневниках мотоциклиста», в известной степени закрепивших образ шалопая в духе героев Дина — Керуака, мы найдем массу ценных идей и подробных описаний, относящихся именно к этому периоду становления Че. Тема «эффекта радикализации», оказываемого медицинским образованием на молодых идеалистов — выходцев из среднего класса, воистину достойна вполне приличной монографии. В ходе странствия по югу Америки на Гевару произвела неизгладимое впечатление встреча с Уго Пеше, врачом-лепрологом из Перу, марксистом по убеждениям. Этот человек, автор книги о катастрофически низком уровне развития стран Анд под названием «Меридианы безмолвия», 10 лет спустя получил в дар авторский экземпляр книги Че Гевары «Партизанская война» с дарственной надписью. Разумеется, ее автору были весьма интересны вопросы, связанные с социализацией и национализацией медицины. (Еще одним, кто попытался осилить первое издание, был президент США Джон Кеннеди, для которого ЦРУ молниеносно перевело книгу на английский и который по ее прочтении срочно распорядился о формировании «сил специальных операций» — материализация тезиса Режиса Дебре[5] о том, что «революция революционизирует контрреволюцию».)

Третья притча — перед нами убежденнейший интернационалист. Будучи ребенком от интернационального брака, Гевара женился на перуанке, а детям выхлопотал гражданство Мексики. Ему было предоставлено кубинское гражданство, от которого он впоследствии отказался. Гевара погиб в стране, обязанной названием Симону Боливару, и неподалеку от города, названного в честь одного из соратников Боливара. Че Геваре нравилось примерять образ Дон-Кихота, скитальца без роду и племени, борца за справедливость. «Я вновь чувствую своими пятками ребра Росинанта, снова, облачившись в доспехи, я пускаюсь в путь», — писал он родителям, покидая Кубу. (Аласдер Макинтайр[6] первым уловил здесь связь со скептическим высказыванием Маркса, считавшего, что «странствующие рыцари неприемлемы ни в каком обществе».) И действительно, Че довольно поздно пришел к марксизму. Он сам считал, что коренной и фундаментальный поворот в его мировоззрении пришелся на 1954 год, то есть на период пребывания в Гватемале, где он воочию убедился в безжалостности и цинизме, с которым ЦРУ расправилось с правительством Хакобо Арбенсы Гусмана[7].

Обстоятельства этого переворота достаточно полно изложены в книге Стивена Шлезингера и Стивена Кинзера «Горькие фрукты». О подготовке путча, соучастии США в заговоре против президента Гватемалы, о роковых последствиях этого шага для всех без исключения гватемальцев, в особенности для коренных жителей страны — майя, — не так давно стало известно после рассекречивания части архивов ЦРУ, а также в результате обнаружения тайных массовых захоронений на территории Гватемалы[8]. В исследовании Кинзера-Шлезингера Гевара упомянут лишь вскользь. А Джон Ли Андерсон со скрупулезной точностью воссоздал картину его участия в описанных выше событиях.

Че Гевара прибыл в Гватемалу в декабре 1953 года после довольно продолжительных странствий по континенту. Он решил задержаться в этой стране для того, чтобы всерьез задуматься о своей дальнейшей судьбе — обстановка в Гватемале была накалена до предела, в воздухе отчетливо пахло как революцией, так и контрреволюцией. И, надо сказать, чутье его не обмануло. После избрания на пост президента страны реформатора Хакобо Арбенсы Гусмана наметились две тенденции, которых так опасались реформаторы, — с одной стороны, обострились революционные ожидания беднейших слоев населения, с другой — подтверждались худшие опасения США. (Напряженность атмосферы того периода великолепно представлена в романе Гора Видала «Темно-зеленый, ярко-красный».) Че Гевара решил поставить на службу новому режиму свои знания и умения врача, рассчитывая стать чем-то вроде «босоногого лекаря», исцеляющего крестьян. Несколько отрезвленный бюрократическим скептицизмом, с которым был воспринят его замысел, он поначалу просто смешался с толпой разных бродячих бунтарей и революционеров, заполонивших столицу Гватемала-сити после поражения в битвах с Сомосой, Трухильо и Батистой. По прибытии в Гватемалу Гевара писал домой:

«Я получил возможность объехать владения „Юнайтед фрут“[9] и вновь убедиться в том, насколько ужасен этот капиталистический спрут. Я поклялся перед портретом товарища Сталина, что не успокоюсь до тех пор, пока не увижу этого капиталистического спрута уничтоженным. В Гватемале я отточу свои умения…»

Легендарный штурм казарм Монкада на Кубе уже состоялся в июле того же года, и Гевара успел познакомиться (сначала как врач) с некоторыми из кубинских эмигрантов — сторонниками Фиделя Кастро. Беседы в основном вертелись вокруг темы предстоящей схватки с северным колоссом и местными его прислужниками. И действительно, из описания бесед следует, что они, по сути, являются постижением основ ленинизма. Братья Даллес и их пособники организовали вооруженное вмешательство с целью дестабилизации положения законно избранного президента Хакобо Арбенсы Гусмана. И воспользовались поддержкой могущественных соседей, в частности генерала Анастасио Сомосы. Отыскали и наняли марионетку в лице военного — полковника Кастильо Армаса, а затем силами состоявшей из наемников группировки вторглись из соседнего Гондураса в Гватемалу. Гевара вместе со своими друзьями-«интернационалистами» взирали на все это со смесью стыда и недоверия, с растущей уверенностью в том, что их прогнозы о неосуществимости стратегии постепенного, поэтапного достижения желаемого результата подтверждаются практикой, причем, у них на глазах. Но они были бессильны что-либо изменить.

Находясь под защитой посольства Аргентины, куда загнал его давным-давно предсказанный им путч, Че Гевара немало часов и дней провел в обществе отчаянных бойцов, которым в последующие десятилетия суждено было возглавить партизанскую войну в Сальвадоре, Никарагуа и Гватемале. Все вместе они анализировали уроки поражения. И главным упущением, по их мнению, было то, что Арбенса не стал раздавать оружие народу. И вдобавок не счел необходимым принять меры против хитрого манипулирования населением, которое ЦРУ осуществляло с помощью местной печати. Момент был критический: молодой человек получил незабываемый опыт в период формирования характера. А до этого, как не раз заявлял сам Гевара, он лишь поигрывал в революцию. И с этого момента уже не отпускал шуточек в адрес Сталина. Скорее, укрепился во мнении о бескомпромиссности «социалистического лагеря» и приступил к изучению основополагающих трудов «генерального секретаря», ушедшего в мир иной незадолго до того и еще не развенчанного.

Следующая притча — Гевара осознает главное жизненное призвание. Гватемальский крах требовал воздаяния. Империализм должен был заплатить за самонадеянность и бесчеловечность сильного. Че пишет полное отчаяния письмо другу: правительство Арбенсы предано и низложено, все как в Испанской республике, вот только без присущих ей бесстрашия и фанатичной преданности. C негодованием Че отвергает все, что говорят и пишут о якобы творимых сторонниками Арбенсы актах жестокости, мрачно добавляя: «На первых порах одну-две расстрельных команды следовало бы сколотить, но дело в другом — будь эти расстрелы на самом деле, правительство нашло бы возможность нанести ответный удар».

Из Гватемалы Че Гевара тайком направляется в Мексику, где состоялась его встреча с молодым Фиделем Кастро. Нет нужды подчеркивать, что она просто не могла не состояться. Не так давно Гевара приступил к интенсивному изучению коммунистической литературы и не менее интенсивно отдался подготовке к ведению партизанской войны[10]. (Иконографическое примечание: когда яхта «Гранма» с партизанами на борту причалила к берегам Кубы, и все бойцы тут же натолкнулись на засаду, во всех последующих описаниях подчеркивается, что после боя в живых осталось 12 человек, и это, в свою очередь, породило легенду о том, что, дескать, их осталось столько же, сколько у Христа апостолов.)

Троцкий некогда заметил, что революционеров отличает не только готовность убивать, но и готовность умереть. Сражавшихся против Батисты кубинцев возглавляли Фидель Кастро, Гевара, Камило Сьенфуэгос[11] и Франк Паис[12]. Повстанцы во многом соответствовали прописанному Троцким образцу и снискали популярность у кубинцев. Провокаторы, осведомители и дезертиры расстреливались на месте, но на первых порах Че Гевара не проявлял особого рвения в расправе. Так, в провинции Камагуэй он выгнал из партизанских рядов одного бойца по имени Герман Маркс, добровольца из США, за чрезмерное рвение в карательных мерах и расстрелах пленных. Но Андерсону удалось откопать еще одну весьма любопытную деталь. Сразу же после захвата власти Кастро поручил Че Геваре заняться зачисткой полицейского аппарата Батисты. Че без промедления приступил к делу, сформировав в портовой крепости Ла Кабанья импровизированный военно-полевой трибунал, в который на правах исполнителя смертных приговоров был включен возвращенный Маркс.

Некоторые расценивают такого рода «народные суды» затеей хоть и неприглядной, но продиктованной необходимостью. Герберт Мэтью из «Нью-Йорк таймс» попытался оправдать их существование, «если взглянуть на них глазами восставших кубинцев». (Газета так и не напечатала его откровения.) Но корреспонденты других зарубежных изданий пришли в ужас от массовых казней, санкционированных самим Фиделем Кастро, которые происходили на стадионе в Гаване. Рауль Кастро зашел еще дальше в Сантьяго, расстреляв из пулемета 70 захваченных в плен сторонников Батисты. Их трупы потом сгребли бульдозером и свалили в траншею. В ответ на упреки друзей и семьи Гевара в свою защиту приводил 3 довода. Первое, заявлял он, все арестованные, находившиеся в крепости Ла Кабанья были допрошены и предстали перед судом. Однако быстрота, с которой смертные приговоры приводились в исполнение, фактически сводит «на нет» его аргумент. Второе, как пишет Андерсон, «он без устали повторял своим кубинским товарищам, что Арбенса в Гватемале потерпел поражение именно потому, что не очистил вооруженные силы от враждебных элементов. Именно эта его ошибка и сыграла на руку ЦРУ, позволив внедриться врагам в режим и свергнуть его». Третье (и это был решающий аргумент), Гевара заявил своему бывшему коллеге следующее: «Подумай: в таких делах либо ты, либо — тебя».

Подобные методы и аргументы в их пользу насаждались не как временные, «чрезвычайные меры», а навсегда, как меры противодействия любой оппозиции. Именно за это Роза Люксембург и раскритиковала ленинизм. Пример Розы Люксембург был приведен в блестящем интервью, которое Че Гевара дал Морису Цейтлину, одному видному американскому исследователю международного рабочего движения, 14 сентября 1961 года. В ходе беседы новоиспеченный министр выступал за «демократический централизм», нахваливал пример Советского Союза и решительно отверг право фракций и диссидентов высказывать свое мнение — хотя бы в пределах компартии. Когда Цейтлин привел ему в качестве примера высказывание Розы Люксембург, Че Гевара невозмутимо заметил, что сама Роза Люксембург погибла «вследствие своих заблуждений» и что «демократический централизм — метод правления, а не только метод захвата власти». Иными словами, ясно дал понять, что его авторитаризм — основополагающий принцип, а не некий «тактический ход». И это на себе ощутили и Убер Матос[13], и другие — якобы «обуржуазившиеся» сторонники Кастро, а также троцкисты, отважившиеся критиковать фиделизм слева[14]. Все они были арестованы, судимы и приговорены к различным срокам заключения.

В этой последней притче Че Гевара признает, что в каком-то смысле его царству никогда не быть частью остального мира. Нередко те, кто тогда симпатизировал кубинской революции, от души надеялись, что она не повторит советскую модель. Были и такие, кто видел в «Че» воплощение своих идеалов. И они невольно оказались правы. В частных беседах Гевара вполне мог покритиковать страны советского блока, а уж в послесталинский период и подавно, причем доставалось им от него как раз за излишнюю мягкость. Они, мол, стремились к «мирному сосуществованию» с американской империей во внешней политике и тихонько сползали в капитализм во внутренней. Есть масса свидетельств тому, что он втихомолку симпатизировал маоистам — в особенности тезисам Линь Бяо[15] — «деревня против города», в которых тот утверждал, что обедневшее крестьянство мира окружит и раздавит развращенные мегаполисы за счет одного только численного превосходства. И Че высказывался бы куда откровеннее, если бы не тесная, хоть и не всегда искренняя дружба братьев Кастро с Москвой.

Естественно, его возмущал компромисс, достигнутый между Хрущевым и Кеннеди по вопросу советских ракет[16], а также прохладное отношение стран Варшавского договора к революциям в «третьем мире». В феврале 1965 года Гевара в своем обращении к участникам встречи «Афро-азиатской солидарности» в Алжире договорился до того, что назвал Кремль «соучастником империализма» за его холодную расчетливость в вопросе оказания помощи бедным и восставшим государствам. Это, а также хаос, в который Че вверг министерство промышленности, превратило его в мишень для нападок соратников по партии — тех самых неулыбчивых товарищей из компартии Кубы, для которых сами слова «романтика» или «приключения» были симптомами уклонизма. Че сняли с должности министра сразу же по возвращении из Алжира, а вскоре после этого он отправился в Африку, не имея на то ни официальных полномочий, ни ясной цели.

«Романтика» плохо сочеталась с его политикой в статусе министра промышленности. Французский экономист Рене Дюмон, один из благожелательных марксистов, в тот период консультировавших кубинцев по экономическим вопросам, вспоминает, как он долго изучал «сельскохозяйственные кооперативы». А изучив, заявил Геваре, что работники кооперативов в существовавшей схеме не чувствуют себя хозяевами. Француз убеждал создать систему поощрений для тех, кто выполнял дополнительные обязанности в межсезонье. Как пишет Дюмон, реакция Че Гевары была резко отрицательной:

«Он высказывался за некий идеал „социалистического человека“, с недоумением взирающего на меркантилизм мира, трудящегося на благо общества, в котором живет, а не ради выгоды. Он весьма критически относился к успехам промышленности Советского Союза (!), где, по словам Гевары, все выполняют и перевыполняют производственный план, но исключительно ради большей зарплаты. Гевара не считал советского человека действительно новым типом человека. Он приравнивал советских людей к „янки“, только несколько иного типа. Он наотрез отказывался участвовать в создании на Кубе еще одного „американского общества“».

Следовало бы упомянуть, что Гевара в этой связи не дал себя труда изучить американское общество, да и в США он побывал разве что для того, чтобы произнести речь с трибуны ООН, не проявив ровным счетом никакого интереса к стране. Когда Морис Цейтлин в очередной раз спросил его, чего бы он хотел от Америки, Че лаконично бросил в ответ: «Исчезнуть».

В аспекте явного сходства спартанской программы Че Гевары с еще одним экономическим фиаско, как, например, пресловутый «Большой скачок»[17], стоило бы сказать, что и себя он не щадил. Работал как вол, был абсолютно равнодушен ко всякого рода материальным благам, комфорту и занимался физическим трудом даже при выключенных камерах журналистов. Таким образом, он стремился приравнять себя к тем, кто терпит лишения, сражаясь в Африке или где-нибудь еще в мире, вкушает горькие плоды «холодной войны». Убийство Патриса Лумумбы[18] в Конго, вероятно, произвело на Че столь же глубокое впечатление, как и в свое время свержение Хакобо Арбенсы Гусмана в Гватемале. Он принадлежал к тем немногим, для кого убеждения и их воплощение на практике, по сути, одно и то же.

Правда, у него все-таки было чувство юмора. У меня хранится видеозапись его выступления в одном из первых выпусков «Встреч с прессой» в декабре 1964 года, во время которого он отвечает на вопросы акул телесетей. Когда кто-то из них перечислил ему, какие условия следует выполнить Кубе для получения благословения США, Гевара с улыбкой ответил: «О каких условиях вы говорите? Мы же не требуем от вас отказаться от расовой дискриминации». Айседор Фейнстейн Стоун, большой скептик уже по характеру своей профессии, и тот не сумел совладать с эмоциями: «Он был первым мужчиной, который показался мне не только симпатичным, но и настоящим красавцем. Его курчавая рыжеватая борода придавала его облику сходство и с фавном и вместе с тем с Христом, каким его преподносят на картинках в воскресных школах… Он говорил с потрясающей рассудительностью, зачастую скрывающей апокалиптические видения».

Похоже, что тех, которых боги решили уничтожить, они начинают величать «харизматичными». Последние несколько лет жизнь Гевары постоянно двигалась под уклон. Чем больше усилий затрачивал он на призывы, увещевания и служение примером для всех, тем меньших результатов достигал. В том, что касалось экономики Кубы, споры на предмет того, что же все-таки является первоочередным — «моральные» или же «материальные» стимулы — все более запутывались по мере отказа системы, существовавшей на одних лозунгах, от средств материального поощрения.

Что же касалось фронтов «мировой революции», как достаточно подробно описывается у Андерсона, межконтинентальная деятельность Че Гевары (Азия, Африка, Латинская Америка) то опережала время, то запаздывала, однако никогда не попадала в точку. Так, например, он поддержал катастрофическую партизанскую операцию в родной аргентинской глуши — катастрофическую потому, что она явила собой не только жуткий провал и привела к гибели всех ее инициаторов, а заодно и ни в чем не повинных людей, но еще и потому, что ознаменовала наступление эпохи радикальных политиков-полубандитов в Аргентине. Как и Троцкий в период изгнания, Че Гевара иногда делал во многом верные прогнозы и даже анализировал причины событий. Но хватало его только на грезы о новом «интернационале».

Гевара был одним из первых, кто сумел оценить всю важность войны во Вьетнаме. Именно там ненавидимая всеми американская империя показала себя уязвимой как в моральном, так и в военном отношении. Но самое известное выступление Гевары на данную тему, в котором он призвал распространить опыт Вьетнама на весь земной шар, в те времена здорово отдавало самонадеянной гигантоманией, а сегодня и подавно. Его вояж в Африку для борьбы с Мобуту[19] и белыми наемниками в Конго, чтобы открыть таким образом второй фронт против апартеида и колониализма, практически не получил моральной и материальной поддержки. Его унизили на поле брани, его планы были сорваны вследствие заговора против Бен-Беллы[20] в Алжире и того, что танзанийцы вдруг решили дать задний ход. Спешно покидая позиции у озера Таньганьика в 1965 году, Че Гевара и не пытался тешить себя иллюзиями:

«Это было безрадостное, бесславное и отрезвляющее зрелище. Я вынужден был бросить тех, кто умолял взять их с собой. В этом отходе не было ни намека ни на возвышенное благородство, ни на желание дать отпор… одно только хныканье, когда [я] стоявший во главе отступавших велел отдать швартовы».

Здоровье Че Гевары — еще один аспект, в отношении которого он не строил иллюзий, — значительно ухудшилось за время его пребывания в Африке, а между тем ему шел 40-й год. Ему было предельно ясно, что остается лишь одна возможность нанести решительный удар по отвратительной империи. Он давно приглядывался к Боливии, плоскогорье которой протянулось и на другие страны, и партизанская война, которую удалось бы развязать там, неизбежно перекинулась бы на весь регион. Ни большие высоты, ни пустынная местность, ни крайняя слаборазвитость региона, казалось, не смущали Че, правда, до тех пор, пока уже не стало слишком поздно, хотя в тот период он уже подумывал о своей смерти, разумеется, героической, в безвыходной ситуации.

Реконструкция событий боливийской кампании по Андерсону сверхобстоятельна и убедительна. Не вызывает сомнений, что боливийские коммунисты расценивали авантюру Гевары как непростительное «вмешательство в их внутренние дела» и что Москва разделяла их мнение на этот счет. Упорные слухи о том, что Кастро был безмерно рад отделаться от своего слишком уж исступленного сотоварища, Андерсон считает безосновательными. Победа революции или на худой конец вооруженное восстание против правящего режима в любой из стран Латинской Америки значительно укрепило бы позиции Гаваны и положило бы конец ее изоляции и зависимости извне. Посему Гавана, сколько могла, держала руку на пульсе событий в Боливии.

И уж конечно на случай провала революционерам был уготован статус вечных мучеников. Начиная с 1968 года, «года героической герильи», всех кубинских детей натаскивали с интонациями Баден-Пауэлла[21] «быть как Че». Эта весьма энергично проводившаяся в жизнь директива лишь подчеркивает то, что Кромвельский[22] аскетизм, которого требовал ото всех соратников Че Гевара, граничил с невозможным, даже с антигуманным. Внук Че, которого считают чуть ли не копией деда, — молодой человек по имени Канек — покинул остров, чтобы сделать карьеру хэви-металлиста в Мексике, и, надо сказать, многие из его ровесников хотели бы иметь такие же возможности.

С плененным в начале октября 1967 года Геварой хладнокровно расправились. Представленный агентом ЦРУ кубинского происхождения Феликсом Родригесом само-оправдательный отчет о последних часах жизни Че говорит сам за себя[23]. Родригес многословно описывает свои недовольство и возмущение, постоянно подчеркивает, что никак не мог повлиять на боливийских военных, но все это слова. Боливийский спецназ выполнил приказ сверху, и, судя по всему, спецназ понимал, что делает и чего от него хотят, невзирая на Родригеса. И как всегда бывает в подобных случаях, для приведения приговора в исполнение вмиг выискался «доброволец». Выжившие соратники Че сумели бежать, добрались до чилийской границы, где их встретил неизвестный в то время врач Сальвадор Альенде[24], который помог им попасть на остров Пасхи, а уж оттуда и домой.

Последние дни Гевары, которые он прожил с «достоинством и бесстрашием», в очередной раз доказывают, что лицемером он не был. Известие о его гибели внесло свою лепту в создание «бурного» периода 60-х, но символ этот создавали отнюдь не жесткие пуритане-революционеры, а как раз гедонисты-утописты. Таким образом, Че сумел достичь недостижимого, или хотя бы несочетаемого, — соединить эпоху рыцарства с эпохой революций (пусть несколько гротескным способом). И посмертному его достижению был уготован весьма короткий век.

Наш же век софизмов и калькуляций сместил очень многих доживших до нынешних времен актеров на второй план. Феликс Родригес, к примеру, прослужив во Вьетнаме и Сальвадоре, снова всплыл на поверхность в качестве «шестерки» Джорджа Буша в нашумевшем деле «Иран-контрас»[25]. Отвечая на вопросы сенатского комитета Джона Керри, он не нашелся что ответить, когда ему задали вопрос не совсем, правда, по теме: почему вы тогда не попытались спасти жизнь Че Геваре?

Как можно заключить из работы Ли Андерсона, мир той поры, когда Че Гевара решил пришпорить своего Росинанта, разительно отличался от нынешнего. Большинство стран Южной и Латинской Америки были под пятой военных «каудильо»[26]. Португальская империя прочно рулила в Африке. Вьетнам (пока что) был французской колонией. Иранского шаха вернули на трон. Нельсон Мандела был полуподпольным правозащитником. Алжир принадлежал Франции, а Конго Бельгии. Зона Суэцкого канала принадлежала Великобритании. И в ходе процессов, круто изменивших тогдашнее положение дел, Гевара сыграл хоть и малозаметную, но все же реальную роль. Исходный элемент мировоззрения, придававший ему уверенность и способствовавший его бесстрашию — идеалы коммунистической революции, — обрек его на историческое забвение. Уважительно и объективно поведав нам историю Че, Джон Ли Андерсон создал биографию Гевары, придав ей оттенок расставания с ним, что наверняка будет понято и по достоинству оценено и его читателями.

«Нью-Йорк ревью оф букс», 17 июля 1997 г.

Список Оруэлла

Мне легко заявить, что Джордж Оруэлл оказался принципиально прав, назвав фашизм, сталинизм и империализм тремя величайшими проблемами XX века, как и то, что правота его была бы немыслима без отстаивания интеллектуальной честности и независимости. Возникает вопрос: возможно ли было придерживаться всех этих положений, и притом одновременно?

Приведу характерную цитату из книги Пола Лашмара и Джеймса Оливера «Британская тайная пропагандистская война»[27], повествующей об истории Департамента информационных исследований (ДИИ) Министерства иностранных дел Великобритании:

«По репутации Джорджа Оруэлла, как объекта идолопоклонства левых, был нанесен сокрушительный удар, от которого не оправиться, после того, как в 1996 году вскрылось, что писатель тесно сотрудничал с рыцарями холодной войны из ДИИ и даже представил собственный черный список из восьмидесяти шести имен коммунистических „попутчиков“. В „Дейли телеграф“ в этой связи писали: „Некоторые посчитают это равносильным тому, как если бы герой романа „1984“ Уилсон Смит сделался добровольным помощником полиции мыслей“».

Это лишь одна из версий изложения событий, все сильнее раздуваемых в СМИ. Нетрудно продемонстрировать (даже на базе исключительно доказательств Лашмара и Оливера), что она абсолютна неверна. А именно их краткое описание я предпочел лишь потому, что в нем нет ненависти к Оруэллу, искажающей многие другие изложения данной истории.

Итак, лишь документально подтвержденные факты:

1. Существование оруэлловского списка интеллектуалов-сталинистов «вскрылось» отнюдь не в 1996 году — о нем в своей биографии писателя, впервые опубликованной в 1980 году, упоминал профессор Бернард Крик.

2. Черный список могут вести лишь те, кто облечен властью принимать на работу и увольнять. Внесенных в черный список лишают работы по политическим мотивам, не связанными с профессиональными качествами. Никакого другого значения ни сейчас, ни прежде у этого словосочетания не было и нет.

3. Даже если в «Дейли телеграф» подобное и пишут, не осмеливаясь прямо назвать «некоторых», кто так считает, Департамент информационных исследований никак не «полиция мысли» (не говоря уже о полиции мысли, как она описана на страницах «1984»).

Это далеко не все искажения, которым подверглись мотивы и поступки Оруэлла в стремительно распространяющейся, но поверхностной кампании «разоблачения». Тривиальные факты дела таковы. Когда-то Оруэлл со своим другом Ричардом Рисом любил играть в игру, которую сам Рис окрестил «салонной». Заключалась она в попытке угадать, кто из общественных деятелей в случае вторжения или победы диктатуры окажется коллаборационистом. Оруэлл то в шутку, то всерьез поигрывал в эту игру. В первый день нового 1942 года в длинном письме в «Партизан ревью» Оруэлл проанализировал разнообразие оттенков пораженческих настроений в среде британских журналистов и интеллигенции. В беспристрастном тоне он обратил внимание на странные альянсы весьма далеких группировок. Он также указал на возникающий у интеллектуалов соблазн приспособиться к власти и приводит в пример события по ту сторону Ла-Манша:

«И режиму Виши и немцам без особого труда удалось сохранить фасад „французской культуры“. Множество интеллектуалов оказались готовы переметнуться, а немцы — с не меньшей готовностью — их услугами, невзирая даже на „декадентство“, воспользоваться. Сегодня Дрие ла Рошель редактирует „Нувель Ревью Франсэз“, Паунд громогласно клеймит евреев по радио Рима, а Селин или, по крайней мере, его книги — ценный пропагандистский символ в Париже. Все они подпадают под раздел „культурбольшевизма“, но одновременно представляются козырями в игре против интеллигенции в Англии и США. Если немцы захватят Англию, произойдет то же самое, и думаю, мог бы составить, как минимум, приблизительный список людей, которые переметнутся». [выделение мое].

Обратите внимание на дату письма. Следует иметь в виду, что еще совсем недавно Советский Союз был военным союзником Гитлера — альянс громогласно защищали британские коммунисты, — а московское радио клеймило британскую морскую блокаду нацистской Германии как варварский способ ведения войны, направленный против гражданского населения. В 1940 году Коммунистическая партия Германии опубликовала заявление, в котором приводились диалектические обоснования того, что Британская империя хуже национал-социалистов. Оруэлл никогда не уставал подчеркивать то, что иллюзии или заблуждения подобного рода могут иметь реальные последствия. Он также не преминул упомянуть и указать интеллектуалов — Э. Х. Карра[28] как самого известного, — способных со зловещей гладкостью перейти на службу от одного диктаторского режима к другому.

Не менее важно, что в Испании Оруэлл видел, как широко коммунисты опирались на страх перед анонимным доносом, на стукачество и полицейскую слежку. Как раз в те дни официальным героем всех молодых коммунистов был Павлик Морозов, четырнадцатилетний пионер, который донес в советскую полицию на отца, укрывавшего зерно от государства. В результате Павлика убили крестьяне, и позже статуи ребенка-мученика ставили в СССР повсюду, а следовать его примеру был обязан каждый истинный партиец.

Отвращение Оруэлла к культу предательства выразилось не только в жестком стиле, которым он изобразил и осудил его в романе «1984». На протяжении всей жизни он ненавидел любые формы цензуры, проскрипций и занесения в черные списки. Даже когда в разгар Второй мировой войны из тюрьмы освободили сэра Освальда Мосли[29] — акт милосердия, вызвавший целый поток жалоб от мнящих себя антифашистами, — Оруэлл отметил, что ему было неприятно видеть, как левые протестовали против применения законодательного акта «хабеас корпус»[30]. Такой же линии поведения он придерживался в отношении возражавших против снятия государственного запрета на публикацию газеты «Дейли уоркер», заметив лишь, что эту привычку к нетерпимости многие переняли от самих редакторов «Дейли уоркер». В мае 1946 года он писал, что главная опасность раскола лейбористского движения, инспирируемого коммунистами, в том, что он «едва ли приведет к власти правительство коммунистов, а скорее будет способствовать возвращению консерваторов, которые, как я полагаю, представились бы русским меньшей угрозой, чем успехи лейбористского правительства».

Вот тут и собака зарыта. Крайне левые и демократические левые с разных сторон пришли к единому выводу о том, что сталинизм — не вариант социализма, а его отрицание. Оруэлл видел, как агенты Сталина убивали крайне левых в Испании, и был одним из немногих, кто пытался привлечь внимание к казни в 1943 году по приказу Сталина Генрика Эрлиха и Виктора Альтера, лидеров польского социалистического Бунда[31]. Для него столкновение со «сталинским интернационалом» было вопросом отнюдь не академическим или тактическим. Он воспринимал его как личную и весьма реальную угрозу. И во главе кампании по запрету или ограничению продажи его книг — внесению его и его произведений в «черный список» — стояли тайно сочувствующие коммунистам (как в издательствах, так и на государственной службе). Именно чиновник британского министерства информации Питер Смолка исподволь организовывал кампанию по запрету «Скотного двора». Поэтому можно сказать так: в конце 1940-х годов Оруэлл боролся за свое выживание как писателя и считал, что на карту в борьбе против Сталина поставлено сохранение демократических и социалистических ценностей.

Можно ли было вести эту борьбу, не отмежевавшись от «сил реакции»? Во всем, что Оруэлл в то время писал и делал, видно стремление провести это размежевание. Он помогал в составлении и распространении заявления «Комитета в защиту свободы», с протестом против увольнений с госслужбы по подозрению в политическом экстремизме и требованием отменить секретные процедуры аттестации и ввести следующие гарантии юридической защиты:

«(a) Лицу, в отношении которого ведется расследование, должно предоставляться право обратиться в профсоюз или к другому представителю, уполномоченному выступать от его имени.

(б) Все предъявленные обвинения должны подкрепляться обоснованными подтверждающими доказательствами, что особенно важно при предъявлении обвинений представителями МИ5 или Особого отдела Скотланд-Ярда, когда источники информации не раскрываются.

(в) Гражданскому служащему или его представителю должно предоставляться право подвергать перекрестному допросу свидетельствовавших против него лиц».

Подписанное в том числе Оруэллом, Э. М. Форстером, Осбертом Ситуэллом и Генри Муром заявление было впервые опубликовано в газете «Соушэлист лидер» 21 августа 1948 года. (Не могу удержаться, чтобы не отметить, что это произошло ровно за двадцать лет до дня вторжения советских войск в Чехословакию, а в момент публикации в Чехословакии полным ходом шла сталинизация и при содействии многочисленных якобы «беспартийных» подставных организаций проводилась этническая чистка немцев. Оруэлл был одним из немногих яростно протестовавших, предвосхитив Эрнеста Геллнера[32] и Вацлава Гавела[33] в понимании антинемецкого расизма как демагогического прикрытия авторитарного и националистического государства.) Этим обстоятельствам не нашлось места на страницах ни одной из опубликованных книг, в которых идет речь о предполагаемой роли Оруэлла как полицейского шпика, их авторы предпочли в ужасе отшатнуться при одной лишь мысли о том, что у писателя могли быть связи с британским Министерством иностранных дел.

Так насколько обширны были эти связи? 29 марта 1949 года в санаторий, где лежал больной Оруэлл, приехала Селия Кирван (помимо всего прочего, сотрудница ДИИ). И к тому же свояченица Артура Кестлера[34]. Благодаря именно этому Оруэлл в свое время познакомился с ней и сделал ей предложение. Они обсудили необходимость привлечения к борьбе с коммунистами социалистов и радикалов. Эта тема уже давно тревожила Оруэлла, что нетрудно заключить из хронологии попыток писателя добиться нелегального распространения «Скотного двора» в Восточной Европе. Писатель был явно неравнодушен и к самой мисс Кирван, посему кое-кто из защитников Оруэлла поспешил с выводом о том, что это, плюс его тяжелое физическое состояние вполне могли заставить его дать слабину. Подобное оправдание представляется мне сентиментальным и анекдотичным. Он сказал Кирван то, что сказал бы кому угодно и о чем неоднократно заявлял в печати: если речь заходит об искушении Москвой, многим видным левым с безупречной репутацией доверять не следует. 6 апреля он пишет Ричарду Рису письмо с просьбой отыскать и прислать «записную книжку ин-кварто в бледно-голубом картонном переплете» со «списком скрытых коммунистов и им сочувствующих, который я хочу обновить». Это само по себе доказывает, что изначально Оруэлл составлял список не по поручению государства. Нет сомнений и в том, что существовала еще одна записная книжка с именами давних приверженцев нацизма и их потенциальных пособников, но это не суть важно. Оруэлла обвиняют не в составлении списков как таковых, а лишь во внесении в них не тех людей.

Вследствие неизлечимой тупости британского чиновничества и «служебной тайны» переданный Селии Кирван список из тридцати пяти имен до сих пор недоступен общественности. В Государственном архиве Великобритании лаконично и глупо заявляют, что «документ не предоставлен Министерством иностранных дел». До определенного момента можно было бы считать, что данная мера призвана защитить от посмертной оценки Оруэллом тех, кто еще жив, однако теперь, по прошествии времени, не срабатывает даже этот абсурдный предлог. Кроме того, у нас есть записная книжка, пусть даже «необновленная», и никакого официального разрешения на то, чтобы самим сделать выводы, не требуется[35].

Безусловно, в том списке отразились личные обиды и странности Оруэлла. И практически не находят подтверждения слова Риса о том, что «это была своего рода игра — играючи, мы обсуждали, кто был платным агентом и чьим, прикидывали, насколько далеко в своем предательстве готовы зайти наши дорогие „bêtes noires“»[36]. Выражаясь точнее, только против одного человека мы выдвигали обвинение в том, что он агент, да и то с оговоркой «почти наверняка». Это был Питер Смолка, псевдоним Смоллетт, бывший ответственный сотрудник газеты Бивербрука и офицер ордена Британской империи, занимавший также солидный пост в Министерстве информации. Именно под его нажимом Джонатан Кейп отверг «Скотный двор». Впоследствии было окончательно установлено, что Смолка действительно являлся агентом советской разведки, то есть здесь имеет место стопроцентное совпадение оруэлловской версии о прямой иностранной вербовке с общепризнанными фактами. Как Оруэлл весьма деликатно сформулировал в письме к Селии Кирван, приложив к нему свой список, он «не такая уж и сенсация, и не думаю, что он станет для твоих друзей откровением… если бы это было сделано раньше, такие люди, как Питер Смоллетт, не пролезли бы на ключевые посты в сфере пропаганды, где они способны причинить нам немало вреда». Здесь «нам» — демократическим левым.

В тот же день Оруэлл написал Ричарду Рису о том, что дружба некоего парламентария-лейбориста со скандально известным Конни Циллиакусом[37] не доказывает, что он «криптокоммунист». И добавил: «Мне кажется, очень важно постараться оценить субъективные чувства людей, поскольку иначе никто не сможет предсказать их поведение в ситуациях, когда последствия определенных поступков очевидны даже тому, кто себя обманывает… Вся трудность в необходимости решить, где каждый человек остановится, и приходится рассматривать каждый случай в отдельности». Сотрудники сенатора Джозефа Маккарти[38] ни в малейшей степени не обладали подобным умением разбираться.

Лишь немногие комментарии и пометки длиннее десятка слов. Зато многие из них на удивление хорошо выдержали проверку временем. Кто возразит против такой характеристики Кингсли Мартина, как «разложенец-либерал. Весьма нечестен»? Или другой меткой оценки еще одного будущего редактора «Нью стейтсмен» Ричарда Кроссмана? «Политический карьерист. Сионист (кажется, искренний). Слишком нечестен, чтобы быть откровенным попутчиком»? Тут тонкая ирония: Оруэлл уважал честных ленинцев. Почти треть записей заканчивается приговором «Наверное, нет» или «Только симпатизирует» в графе, отведенной Оруэллом для указания партийности. Пристли охарактеризован как зарабатывающий огромные суммы на советских изданиях своих произведений, что, как теперь выяснилось, соответствовало действительности.

Некоторые критики, в частности журналистка Френсис Стонор Сондерс в книге «Кто заказывал музыку?» [Who Paid the Piper?], брезгливо сморщились, поскольку Оруэлл не обошел вниманием и национальную принадлежность, и то, что сегодня именуют «сексуальными предпочтениями». Исаак Дойчер назван «польским евреем», однако он и на самом деле был польским евреем. А вместе с тем о Луисе Адамиче сказано — почему бы и нет? — «родился в Словении, [а] не [в] Хорватии». Переменчивого, словно Протей, Конни Циллиакуса, фигуру в свое время крайне влиятельную, Оруэлл идентифицировать так и не смог и, выражая сомнение, вопрошает: «Финн? Еврей?» (оба варианта верны).

Должен признаться, я громко рассмеялся, прочитав, что Стивен Спендер назван лишь имеющим «склонность к гомосексуальности», а Том Драйберг — всего-навсего «гомосексуалистом». Госпожа Сондерс сквозь зубы процедила, что в те дни подобного рода обвинения могли доставить немало неприятностей. Может, и так, но только не в британской секретной службе и не в МИДе.

Обожавшего Сталина шотландского поэта Хью Макдиармида Оруэлл назвал «крайне антианглийским». Мой друг Перри Андерсон, главный редактор «Нью лефт ревью», тоже готов был ринуться в драку, пока я не показал ему энциклопедию «Кто есть кто», где Макдиармид назвал «англофобию» своим любимым досугом. Это тот самый Перри Андерсон, в чьей опубликованной в 1968 году в «Нью лефт ревью» работе «Компоненты национальной культуры» содержалась таблица с указанием этнических и национальных корней эмигрантской интеллигенции в Великобритании эпохи холодной войны, начиная с Льюиса Нэмира, Исайи Берлина, Эрнста Гомбриха и Бронислава Малиновского и кончая Карлом Поппером, Мелани Кляйн и, разумеется, Исааком Дойчером. Эту таблицу он перепечатал в своей книге 1992 года «Английские вопросы». И оба раза я его защищал. Подобное стоит знать.

В списке есть отдельные перегибы, так, Поль Робсон назван «ярым антибелым». Однако в остальном даже сравнительно осторожные суждения об американцах весьма проницательны. Генри Уоллес, редактор «Нью репаблик», смягчив линию журнала по отношению к Сталину, вынудил Оруэлла прекратить сотрудничество с этим изданием. А президентская кампания Уоллеса 1948 года своей опорой на коммунистическую партию и ее организации уничтожила и скомпрометировала американских левых на поколение вперед. Давние критики администрации Трумэна с левого фланга — в частности, И. Ф. Стоун — проявили достаточно интеллектуального и морального мужества, указывая на это еще в те времена.

Этот тривиальный эпизод враги Оруэлла усиленно раздувают как последний шанс очернить его правоту. Важно не забывать главного: ДИИ не интересовался и не занимался контрразведкой, а хотел лишь набрать убежденных социалистов и социал-демократов; от частного мнения Оруэлла никто не мог бы пострадать и не пострадал, и «приватно» он не говорил ничего из того, что не заявил бы публично. Также Оруэлл не знал лично большинство людей из «списка». Это важно, поскольку «стукачом» или подсадной уткой с полным основанием можно назвать лишь того, кто предает друзей или коллег в надежде на сделку с правосудием или иные выгоды. Под это определение никоим образом не подпадают оруэлловские оценки конгрессмена Клода Пеппера или вице-президента Уоллеса. Их карьере они повредить не могли — и не повредили. И ни одну запись в «списке» по язвительности и рядом не поставить с опубликованным в печати вызовом Оруэлла профессору Дж. Д. Берналу и другим редакторам «Модерн квортерли» — он желал узнать, убежденные они агенты Сталина или нет.

Как раз тогда в Германии американские офицеры конфисковывали, сжигали прямо на месте или передавали советским союзникам нелегально распространявшиеся издания «Скотного двора» Оруэлла. Писателю было действительно нелегко отстаивать независимость в противостоянии одновременно и со сталинизмом, и с западным империализмом. Но, во всяком случае, именно тупоумие государства помогало Оруэллу всю жизнь оставаться только жертвой, но никак не слугой. Заигрывавшему со Сталиным почти десять лет МИДу Великобритании в середине 1940-х годов неожиданно потребовался антисталинский запал. И в поисках надежных и честных писателей обратиться оказалось некуда, кроме левой газеты «Трибьюн». Не самый позорный момент в анналах британского социализма, как в ближней, так и в отдаленной исторической перспективе. И, кроме того, это одна из причин отсутствия в Великобритании как массового страха оказаться в стане неугодных, так и самой чистки в духе сенатора Маккарти. И сталинскому, и консервативному «предательству интеллектуалов» постоянно противодействовали такие группы, как «Комитет в защиту свободы». Никому посмертно не лишить Оруэлла его заслуг как борца за утверждение и сохранение традиций подлинной свободы мысли.

«Нью-Йорк ревью оф букс», 26 сентября 2002 г.

Орхан Памук: Осторожно! Не оступитесь!

Еще задолго до осени 2001 года западные читатели и критики были заняты интенсивными поисками писателя-романиста, драгомана и проводника на Восток. Отчасти тогда (да и сейчас) это диктовалось стремлением в очередной раз увериться в своей правоте. Все рассчитывали (рассчитывают и сейчас) отыскать некий «голосовой ответчик», достаточно ироничный и рациональный, настроенный больше на повседневность, чем на сверхъестественное, который принимал бы сигналы от самокритичных американцев и европейцев и в доходчивой форме ретранслировал бы их по назначению. Отсюда и популярность египтянина Нагиба Махфуза[39], который в своем каирском «литкафе» видится почти что «одним из нас» — в особенности после того, как обезумевший фундаменталист пырнул его ножом в затылок. Куда меньше шума вокруг менее сговорчивых писателей секулярного толка, таких как Абдельрахман Mуниф, автор пенталогии «Соляные города» («Cities of Salt»), или проживающий в Израиле палестинский прозаик Эмиль Хабиби, чей роман «Саид-пессоптимист» («Saeed the Pessoptimist») стал любимой книгой многих палестинцев (и кто удостоился национальной премии Израиля за лучшее произведение на иврите). В некоторых аспектах эти двое — строго говоря, не совсем и мусульмане.

Орхан Памук — склонный к миросозерцанию уроженец Стамбула, три года проживший в Нью-Йорке, какое-то время уже обсуждался в качестве кандидатуры на пост двустороннего толкователя-ретранслятора. Турция географически и исторически испокон веку служила «мостиком» между Западом и Востоком, и хотелось бы мне прочесть в какой-нибудь западной газете статью, которая не использовала бы эту оптимистичную метафору. (Не могу, правда, с определенностью утверждать, сколько «восточных» газет и теле- и радиостанций ее используют). Предыдущим романом «Меня зовут Красный» сам Орхан Памук как бы официально закрепил эту позицию, подробно остановившись на интерпретации исламского и западного в «постмодернистском» стиле, то есть сделав упор на тексте и подаче образов. После 9 сентября Памук стал первым, на ком «Нью-Йорк ревью oф букс» остановила выбор по причине достаточно скромных, если не сказать бесцветных эссе, в которых их автор не скрывал потрясения от ужасов и жестокостей и увещевал Запад не забывать о презренных мира сего. В Турции он высказывался за права курдов, а однажды отказался от государственной литературной премии. Кое-кто из его коллег-секуляристов посчитал, что Памук слишком уж рьяно выражает готовность «уравновесить» критику в адрес кемалистов и военных, выступающих в роли гарантов секуляризма в Турции.

В речи Буша, в которой он обращается к новым членам НАТО, произнесенной в Стамбуле в июне[40], кто-то из спичрайтеров американского президента догадался вставить в его речь цитату Памука о том, что, мол, самый живописный вид на Стамбул открывается не с азиатского и не с европейского берега, а — конечно же — с моста, «эти берега соединяющего». И самое важное, продолжал президент Буш цитировать Памука, «не столкновение сторон, цивилизаций, культур Запада и Востока». Нет, нет, самое важное — признать, что «другие люди других континентов и цивилизаций» — «в точности такие же, как и ты сам». De te fabula narratur[41], короче говоря.

Разумеется, по сути своей люди схожи, и даже очень. Но этот эволюционный фактор сам по себе отнюдь не исключает разных по ожесточенности конфликтов, которые, скорее, являются правилом, чем исключением. «Помните о том, что вы принадлежите к роду человеческому, и забудьте обо всем остальном» — эту фразу приписывают Альберту Эйнштейну. Этот позволяющий двоякое толкование призыв к амнезии плохо переводится в некоторых культурах, где самого Эйнштейна относят к сатанинскому выродку, появившемуся на свет из отвратительного еврейского чрева.

В своем новом романе Памук недвусмысленно дает понять, что сам он не так уж непреклонно «за» все это белое и пушистое «мостостроение». Сюжет хоть и запутан, но позволяет сделать определенные выводы. В центр повествования автор, умело сочетая взгляд в будущее с ретроспекцией, поместил мятущегося молодого турка Керима Алакусоглу, поэта, страдающего от творческого застоя и сексуальной неудовлетворенности, переживающего душевный кризис, совпавший с политическим. Место действия — городок Карс на границе Турции с Арменией. Поэту ненавистно свое имя, поэтому он решает прибегнуть к сокращению — «КА». Приняв участие в пустом и жестоком по сути и содержанию студенческом движении марксистско-ленинского толка, разогнанного в 1980 году военными-путчистами и подобно многим его сотоварищам оказавшийся в эмиграции в Германии, КА являет собой пример человека конченого. Он убеждает себя в том, что должен отправиться в провинциальный городок для проведения журналистского расследования — незадолго до этого там несколько молодых девушек покончили c собой из-за того, что им не позволили надеть паранджу. КА предвкушает встречу с девушкой по имени Ипек — увлечением молодых лет. Сразу же после прибытия туда городок погружается во тьму вследствие серьезной аварии, вызванной сильнейшим снегопадом. Город отрезан от цивилизации. То есть причина тому — снег, или по-турецки kar. Напрашивается клише — действие как бы замирает, вмерзает в настоящее.

И вот эта замерзшая в настоящем времени мизансцена знакомит нас с сообществом людей, от случая к случаю подрабатывающих на неквалифицированных работах, людей, угодивших в шестерни неумолимой государственной машины. Также показано зарождение исламизма и конкуренция национальных меньшинств. В городе труппа странствующих актеров, состоявшая из любителей Брехта. Разыгрывается нечто вроде шокирующей «пьесы в пьесе», когда сцену завоевывает царящее вокруг насилие. Будучи втянутым в социальные и религиозные конфликты, КА мечется между «снегом» в его макрокосмическом видении — белая, холодная, неприветливая масса, и микрокосмическом — каждая снежинка в отдельности как неповторимый шедевр природы. Созерцание уникальных по форме снежинок возрождает в нем поэта: КА создает стихотворный цикл. Но записи стихов пропадают после того, как по возвращении во Франкфурт КА гибнет от пули в квартале «красных фонарей».

Если говорить о написании портретов героев, роман разочаровывает именно потому, что образам явно не хватает целостности и завершенности. Ипек, например, буквально не сходит со страниц повествования, но читатель так и не усматривает в ней ничего кроме чудесной красоты. Действующие лица — исламисты, священнослужители, приспособленцы и оппортунисты — исправно проговаривают полагающееся им по роли. И автор не дает читателю ни малейшей возможности усомниться в том, что сам он считает исламистов самыми бесстрашными и убедительными. И это действительно так, невзирая на вложенную автором им в уста чушь. Несколько мальчишек-мусульман, приперев к стенке КА, заставляют его ответить на вопрос о погибшей девушке, которую он даже не знал:

«А сейчас у него и у меня есть к вам просьба. На самом деле мы оба не верим в то, что Теслиме покончила с собой, совершив грех самоубийства из-за давления со стороны родителей и властей. Это очень горько, но Фазыл иногда думает: „Девушка, которую я любил, совершила грех и убила себя“. Но если Теслиме на самом деле тайная атеистка, если она несчастная атеистка, которая не знала, что она атеистка, как в рассказе, и если она покончила с собой, потому что была атеисткой, это будет катастрофой для Фазыла».

Хочу предупредить потенциального читателя, что в книге масса диалогов столь же затянутых и ходульно-напыщенных, как этот, хотя в вышеприведенном примере удачно схвачено и то, как набожный люд готов сам загнать себя в угол, и его густо замешенный на жалости к себе солипсизм. Таков комплекс (не)полноценности, характерный для очень многих живущих в провинции турок, — они доходят едва ли не до мазохизма, если речь заходит о детальном описании их напастей, но стоит только кому-то из «чужаков» проявить хоть чуточку участия к ним, как они мгновенно ощериваются. Но правдивее всего автору удается обрисовать всепронизывающее чувство того, что секуляризм всегда сводился к нулю согласно принципу убывания. Актерской труппой руководят внешне сильно напоминающий Ататюрка (и преисполненный по этому поводу самомнения) престарелый фигляр по имени Зунай Заим и его изрядно потасканная и вертлявая спутница. Военные и полицейские не гнушаются пытками, лишь бы удержать власть. Их немногочисленные гражданские подпевалы представлены одряхлевшими экс-сталинистами, которыми верховодит будто сошедший с подмостков советского Агитпропа З. Демиркол (имя дано только в сокращении). Организовав в заснеженном Карсе путч, они насаждают собственную разновидность деспотизма, хотя читателю совершенно неясно, почему и как они намерены справиться с последствиями.

По контрасту, фанатики-мусульмане в большинстве своем представлены куда в более выгодном свете, в крайнем случае, автор снисходителен к ним. Мрачный предводитель «инсургентов» по нелепейшей кличке «Блю», человек, которому ни мужества, ни обаяния не занимать, вполне мог быть героем чеченской или боснийской войны. (Среди всех упоминаемых современных реалий ни о «Талибане», ни об «Аль-Каиде» ни слова.) Девушки, принесшие себя в жертву за право на ношение покрывала, выведены в романе так, будто их довели до отчаяния либо государство, не ведающее пощады, либо мужланы из ближайшего окружения. Другими словами, мы видим в них квазифеминисток, но в паранджах. Взявшие в руки оружие мальчишки — пропащие души, отправившиеся на поиски лучшей, духовной жизни. Среди исламистов встречаются и люди неумные, и откровенные подлецы, но это большей частью бывшие левые, решившие в корыстных целях сменить окраску. Самого КА переполняет чувством вины за то, что он все же впитал в себя «европейскость» за период своего франкфуртского изгнания, а также осознание того, что стамбульские буржуа, выходцем из которых он является, как правило, без лишних вопросов приветствуют любой военный путч. Сунай однажды изрекает:

«Чтобы в этой стране могли дышать те, кто хоть немного европеизирован, в особенности эти задаваки-интеллигенты, презирающие народ, существует потребность в светской армии, или же сторонники религиозных порядков хладнокровно перережут их и их крашеных жен тупым ножом. Но эти умники считают себя европейцами и брезгливо воротят нос от военных, которые на самом деле их защищают».

Проходящая через все повествование тема — местные жители озлоблены на тех, кто сумел достичь лучшей жизни, просто-напросто эмигрировав в некую анонимную «Европу», или же, живя на родине, нахватался европейских манер. Еще одна разновидность этой озлобленности, хорошо знакомая тем, кто занимается сравнительным анализом быта и ментальности обитателей малых городов и мегаполисов, — непреходящая ущербность оставшихся в стране, считающих себя людьми второсортными. Но озлобленность эта мутирует в куда более утешительную уверенность в том, что горожане их просто презирают. Лишь один персонаж — безымянный — нашел в себе силы высказать следующее:

«…если бы сегодня немцы открыли в Карсе консульство и раздавали бы всем бесплатно визы, весь Карс опустел бы за неделю».

Что же до времени прошедшего, в которое также вмерз Карс, здесь я в какой-то степени вынужден гадать на кофейной гуще. Хотя сокращение «КА», по всей видимости, представляет собой первые буквы имени и фамилии. Принимая во внимание явный интерес Памука к всякого рода шифру, эти буквы (К и А) выбраны отнюдь не случайно. Речь может идти о двух моментах: «Кемаль Ататюрк» — военачальник и создатель современной светской Турции. Другим вариантом могли бы быть «Курдистан и Армения», заместившие национальный подтекст в повествовании.

Памук не указывает причин своего выбора, однако избрание Карса в качестве места действия подразумевает, что он вполне мог воспользоваться обоими вышеприведенными элементами. Оттоманская империя уступила этот населенный пункт России в 1878 году, затем снова вернула в 1918-м, затем ненадолго снова уступила (на сей раз союзу большевиков и армян), и в конце 20-х гг. Карс стал местом, где турецкий национализм одержал победу, в результате чего и протянулась существующая до сих пор турецко-армянская граница. (Это событие было одним из многих пунктов послевоенных переговоров Вудро Вильсона, по завершении которых этот регион был «преподнесен» армянам.) В 1920 году именно из Карса Мустафа Суфи, легендарная личность и лидер турецких коммунистов, отправился вдоль границы в Анатолию через Трабзон и Эрзурум, города с романтическими названиями, чтобы вскоре погибнуть вместе со своими двенадцатью товарищами от рук членов праворадикальной группировки «Младотурки». Назым Хикмет обессмертил это убийство в поэме, до сих пор считающейся в Турции канонической. (Сам Хикмет, неофициальный лауреат по причине симпатий к коммунистам, не один десяток лет провел за тюремной решеткой и в изгнании.) Истинным же победителем из этих противоречивых сражений вышел Мустафа Кемаль, кто, будучи солдатом, внес свой вклад для отражения двух «христианских» вторжений на землю Турции и кто взял на себя всю полноту власти в ходе единственной в истории светской революции в мусульманском обществе. Тот факт, что впоследствии он сменил имя на «Кемаль Ататюрк» было частью его стержневой цели — придать Турции «западный облик», перевести на латиницу письменность, упразднить обязательное ношение мужчинами и женщинами религиозных головных уборов, официально ввести фамилии и вообще стереть в порошок исламский халифат, возродить который тщатся фундаменталисты теперь.

Памук превосходно отображает напластования прошлого, до сих пор сохранившиеся в Карсе, — в особенности армянские домишки, церквушки и школы — эфемерное напоминание о разрушенной и обесчещенной цивилизации под жутким саваном снега. От внимания автора не уходит и угрюмая отчужденность курдов. Расплатой за кемализм стало насаждение в Турции универсальной национальной идентичности, жестокое подавление любого этнического и религиозного разнообразия и водруженные повсюду бюсты сурово-неулыбчивого Ататюрка — символы власти и всемогущества военных, — на которые натыкаешься не раз и не два в повествовании Памука и которые не раз и не два становится объектом вандализма. (Ататюрк всю жизнь восторгался Французской революцией, но Турция, как в свое время было сказано и о Пруссии, скорее не страна, располагающая армией, а напротив, армия, располагающая страной.) В этих условиях от гражданина Турции требуется немалое мужество сказать «нет» официально авторизованной версии современного государства.

Впрочем, мужество в романе как раз отсутствует. Часть именитых ученых мужей Турции не так давно попыталась честно признать геноцид армян и подвергнуть критике официальные попытки дать ему рациональное объяснение. Главный инициатор этого начинания — Танер Акчам, который — и сам Памук хорошо понимает это — был вынужден опубликовать сделанные им выводы и заключения в Германии, как какой-нибудь презренный левак, — в то время как из романа Памука не составит труда уяснить, что все анатолийские армяне отчего-то решили собрать пожитки и скопом убраться подальше, оставив свое вековое наследие в качестве достопримечательности для охочих на зрелища туристов. Что же до курдов, Памук, изображая их как людей малоразвитых, сочувствует им.

Возрождение КА как поэта ввергает его самого, а заодно и нас, читателей, в состояние сравнимой с фатализмом пассивности. В самом начале повествования автор довольно скверно описывает, как в сознании КА зарождается задуманная поэма, но он ее не заканчивает из-за внезапного стука в дверь. Я усматриваю аллюзию с «Кубла Ханом» Кольриджа. Но через полсотни страниц, когда КА на сей раз вполне благополучно извлекает из подсознания еще одну поэму, мне на ум пришел вполне трезвый рассказ кого-то из Порлока, кто однажды в критический момент прервал творческие искания Кольриджа. Буквализм и педантизм Памука — злейшие его враги как сочинителя выдуманных историй. Он не доверяет читателю до тех пор, пока не обрушит на него водопад объяснений и пояснений самого что ни есть дидактического толка. Всю оставшуюся часть романа нас убеждают уверовать скорее в чудеса, нежели в реальность: КА просто усаживается в самые неподходящие моменты где попало и с ходу начинает строчить на чем попало вполне безупречные поэмы (правда, текст их не приводится). То есть, хоть и с трудом, в этом случае все же применимо клише «автоматическое письмо». Но я никак не мог отделаться от ассоциаций с Кораном или его «чтением вслух», которое и обеспечило пророку Мухаммеду репутацию медиума божественного.

КА представлен нам как человек, который принял или предпочел атеизм в качестве защитного эпидермиса. Его неверие суть одно и то же, что и его попытки обезболить воображение и снизить болевой порог восприятия. Его психика балансирует где-то на грани переносимого, и он всегда готов испытать потрясение от разговора с первым попавшимся собеседником. Но когда на его глазах фанатик-мусульманин хладнокровно убивает учителя, КА никаких чувств не испытывает. Лишь в обществе дервишей и суфиев — эти исламские секты выстояли после указов Ататюрка — КА растроган до слез, и душа его открывается. И все же:

«В нем усиливался страх того, что несчастье и безнадежность находятся где-то рядом, это было то ощущение, которое появлялось именно тогда, в детстве и в молодости, когда он был невероятно счастлив».

Словно принц Датский, столкнувшийся со сходной проблемой, КА испытывает облегчающий катарсис, принимая участие в постановке пьесы о насилии, выставляющей напоказ его собственные страхи и опасения. Памук часто и громогласно цитирует Чехова, и с самого начала лежащее на камине ружье в конце концов все же выпускает смертельный заряд. (Оно описывается как «Винтовка „Канаккале“», Канаккале — так по-турецки звучит название пролива Дарданеллы и берега Галлиполи — именно там Ататюрк и получил боевое крещение в статусе командира.) Еще один выстрел — из револьвера, — от которого гибнет КА, слышен лишь за сценой. Но каждый поймет, что месть исламистов как возмездие за его чужеродную непохожесть настигла его даже в сердце Европы.

Затянутый и местами неуклюжий роман Памука следует воспринять как культурное предостережение. И сегодня фигура Ататюрка настолько весома, что даже после его смерти в 1938 году западные державы силятся отыскать того, кто заместил или скопировал бы его. Какое-то время считалось, что достаточной харизмой обладает решительный секулярист Насер. Таким был Садат. Какое-то время таким был шах Ирана. А также Саддам Хуссейн…

Больше всего на свете желая обзавестись современным, но непременно «мусульманским» государством, США и ЕС в последнее время принимали все попытки Турции на модернизацию за чистую монету. Внимательный читатель «Снега» не станет безоговорочно принимать столь убаюкивающую концепцию.

«Атлантик», октябрь 2004 г.

Чернить так чернить

В классическом романе «Похождения бравого солдата Швейка», вышедшем в свет после Первой мировой войны, чешский писатель Ярослав Гашек упоминает о «партии умеренного прогресса в рамках законности» — политической формации, о которой испокон веку грезили власть имущие. Если ты в рядах столь почтенной партии, тебе уж не придется прибегать ни к какому политесу, тебе не грозит участь прослыть тем, кто сеет плевелы недоверия к властям или государственным институтам. Вместо этого (и скорее всего) из твоих уст будет звучать: «По обеим сторонам дела можно многое сказать». Или — «Истина где-то посредине». Или — «Белое и черное волей-неволей порождают почтенный серый цвет».

Как обычно, сатира защищает сама себя. Политическая формация, абсурдная на взгляд любого мало-мальски разумного читателя в Австро-Венгерской империи, большинством когорты нынешних американских политобозревателей возведена в идеал. Каково же самое тяжкое обвинение в адрес современного политика? Ну разумеется, «фанатик». А что же самое страшное, что может быть высказано в адрес этого самого «фанатика»? То, что он только и знает, что «вносить раскол и сеять смуту». Что в период ведения избирательных кампаний подвергается наибольшему остракизму? «Негатив» или, хуже того, «чернуха». Мол, такого рода линия поведения «распаляет, но никак не просвещает». (Забывают, правда, о том, что без тепла и света не бывает.)

Приведенный перечень уничижительных терминов говорит о многом, как и почти что повсеместное принятие СМИ нарочито неотесанной лексики. Вот свеженький «звездный» примерчик. Сенатор Джон Керри отнюдь не намеревался кичиться своей армейской службой, упомянув, что да, в армии служил. (То есть он явно не намеревался доказывать, что и демократы во время вьетнамской войны тоже не сидели сложа руки, и в этом смысле ничуть не уступали республиканцам.) Просто упоминание, не более. Но на его послужной список с разной степенью остервенения и искажения фактов накинулись все кому не лень, и ответ последовал незамедлительно. Когда я писал это эссе, передо мной был разложен номер «Нью-Йорк таймс» от 27 августа 2004 года с предвыборной рекламной статьей на всю полосу, обличавшей нападавших на Керри «Ветеранов ВМФ за правду». Эта дорогая платная публикация констатировала: «Это можно остановить. Просто нужно желание. Хватит мутить воду. Давайте по делу».

Кто был тогда прав, кто виноват — сегодня не суть важно. Важно то, что упомянутая рекламная статья не столько подвергала сомнению правоту ветеранов, сколько предупреждала о том, что никому из нас не дозволено выдвигать необоснованные обвинения. Раз уж кандидат поднял тот или иной вопрос, предполагается, что у него есть право на собственную трактовку при условии, что он не передергивает факты. Все остальное — от лукавого. А в призыве «давайте по делу» — пресловутая неотесанность лексики. Но Керри явно вынудили распространяться о службе в армии. Под самой рекламой красовалось пояснение «Оплачено Национальным комитетом Демократической партии США» вкупе с припиской: «Данное заявление не одобрено ни одним из кандидатов или уполномоченных ими комитетов». Сегодня даже законодательство предписывает нам уверовать в то, что при сборе денежных средств партии независимы от своих кандидатов (из чего вытекает, что «Ветераны ВМФ за правду» претендуют на некую аполитичность, всячески отмахиваясь от всего, что могло бы вызвать подозрения в позорной ангажированности).

Но возможна ли вообще та самая «аполитичность»? Есть ли возможность избежать ее, если ты ввязался в политические игрища? Есть ли нечто такое, из чего политический капитал уже никак не сколотить? Сами по себе эти вопросы — чисто риторические — уже наводят на размышления. Поскольку все электоральные метафоры тяготеют к спорту, пестрят терминологией типа «центровой», «нападающий» или «защитник», почему бы и в политике не обзавестись мячиками для игры? (Разумеется, если воспользоваться метафорами рыночными, речь здесь идет скорее о краткосрочных дивидендах, нежели о фундаментальном сколачивании политического капитала.)

Опросы общественного мнения показывают, насколько сильно продвинулся когнитивный диссонанс. Миллионы людей ответят на соответствующие вопросы так: а) обе партии практически неотличимы друг от друга и б) обе партии погрязли в партизанской войне друг против друга. И эти две точки зрения вовсе не обязательно противоречат друг другу: межпартийные конфликты вполне могут разгореться по совершенно ничтожным вопросам, иными словами, мы имеем дело с тем, что Фрейд в свое время и в несколько ином контексте охарактеризовал как «нарциссизм малых различий». Лет эдак 10 назад сочетание этих двух не совсем ясных, но довольно заметных различий породило концепцию существования якобы внушающей доверие третьей стороны под водительством Росса Перо[42], утверждавшего, что политику надлежит быть вне политики и что правительство должно дать дорогу управленцам. Это заблуждение, как и трогательная вера в то, что одна партия всегда лучше другой, слагаются из почти что равных пропорций наивности и цинизма.

Чем пристальнее мы вглядываемся в нынешний дискурс, тем более странным и бессодержательным он предстает. Нам выпало жить в эпоху, перенасыщенную обожествлением личностей и пристальным вниманием к частной жизни. Дело зашло так далеко, что кандидаты бьются за возможность поучаствовать в ток-шоу, которые ведут чуть ли не психотерапевты. Тем самым они признают, что их «личность» дискутабельна и в этом аспекте является предметом разногласий. Даже я, человек, далекий от мира Опры Уинфри, вряд ли поспорю с этим. Мало в мире тех, кто избрал бы себе в друзья или любимые людей, исходя из их политических убеждений, а не личных качеств. И тем не менее попытайтесь вслух предположить, что психопатическая составляющая политика, будь то Ричард Никсон или Билл Клинтон, сама по себе предмет обсуждения, и вы тут же очень скоро убедитесь, что вас обвинят в «переходе на личности», в «охоте за ведьмами» и в «чернухе». Обвинения эти чаще всего исходят от тех, кто превратил свою жизнь в придаток партийного механизма и украсил каминную полку подретушированным портретом или фото очередной «личности» на почетном посту.

Политика по определению олицетворяет (или же должна олицетворять) расхождение во мнениях. С поправкой на современность она выражает (или, как минимум, отражает) или имитирует отличия мировоззрений, которым положили начало Эдмунд Берк[43] и Томас Пейн[44]. Этому различию грозит участь быть искаженным, в особенности в лишенном гармонии обществе, но исказить его до неузнаваемости все же невозможно. Следовательно, при господствующем засилье посредственностей, людей продажных, поглощенных исключительно собственными благами, опошляющих различия в мировоззрениях, выкрикивая направо-налево путаные призывы и лозунги, разве не обязаны мы тем выше оценивать других, тех, кто стремится максимально четко и недвусмысленно сформулировать упомянутые различия?

И все же мы, как представляется, страшимся противоречий, видя в них угрозу и для себя лично. В результате в ходе избирательного «процесса» множество важных тем замалчивается, их тональность приглушается, в результате их рассмотрение превращается в нечто сродни блужданию по лабиринту. Позвольте мне выбрать три важные темы, которые гарантированно не всплывут на поверхность в год президентских выборов: «война с наркотиками», смертная казнь и «Клятва верности»[45]. Политикам не составляет труда догадаться, что ни один из кандидатов, заинтересованный в продвижении своей программы, не посягнет на консенсус в обществе по трем упомянутым вопросам — то есть мы должны продолжать «войну с наркотиками», и не важно, что там нас ждет впереди, что смертная казнь есть неотъемлемый элемент закона и порядка и что «Клятва верности» есть свидетельство признания Господа Всемогущего[46]. Каждый из трех пунктов символизирует многое — роль государства в частной жизни гражданина, отношение Соединенных Штатов к международному праву и четкую границу разделения сфер влияния религии и правительства, — являясь и несомненным доказательством того, что рамки договоренности по всем трем пунктам не шире и не глубже изначально принятых обществом на веру. Сомнений быть не может, разве можем мы в принципе рассчитывать на какое-то расхождение во мнениях по этим трем пунктам? Разве сосредоточение внимания на обыденщине не является результатом, пусть частично, отвлечения внимания от вещей серьезных? Просто эти псевдобаталии по вопросу проявления сенатором Керри воинской доблести в дельте Меконга до боли напоминают отрихтованную и расфасованную версию «дебатов» по поводу иракского конфликта, когда обе стороны отчаянно делали вид, что достигли согласия по главному вопросу, хотя на деле никто из них на 100 % не был согласен даже с самим собой. Тотальная неискренность и малодушие лишь усиливают поляризацию.

Как ханжество служит комплиментом, получаемым добром из рук зла, так и, как мне представляется, славословия в адрес «приверженности и тем, и другим» есть своего рода стремление воздать должное социальному плюрализму, столь типичному для Америки. Столь многообразное и большое общество в большой степени зависит от соблюдения этики «неагрессивности» — так нынче обозначается показное проявление терпимости. На деле же пресловутое многообразие требует куда больше именно политического плюрализма. Как, например, в свое время единство мнений относительно того, что работорговля в Америке была слишком уж жутким и чреватым расколом вопросом, так и не предотвратило ужасы Гражданской войны, лишь отсрочив их.

Этот экскурс в прошлое сам по себе ставит точку на слащавом утверждении о том, что политики в те милые стародавние времена все же были благовоспитаннее, а тяготение к «чернухе» — суть порождение дней нынешних. Отбросим в сторону относительно безобидную «чернуху», имеющую место быть; это просто миф — считать, что в добрые старые времена все было куда благовоспитаннее. Да, случалось и такое, что в середине 50-х Эдлай Стивенсон[47] заявлял, что, дескать, лучше проиграть выборы, чем солгать, но ранее в том же самом ХХ веке Эд Крамп из Мемфиса (Теннесси) обвинил своего оппонента в том, что тот якобы тайно доил его, Крампа, корову через пролом в заборе. В детстве я любил слушать дуэт музыкантов-сатириков (исполнителей и композиторов) Майкла Флэндерса и Дональда Суонна, выпустивших несколько превосходных альбомов. Одним из хитов стала песенка про гиппопотамов, обожавших валяться в грязи. Припев звучал так:

Грязь, грязюка, слава тебе!

Ничто не дарует такую прохладу, как ты!

Вперед, за мной — в грязь!

От души поваляемся в ней, в славной грязи.

Сегодня дочь Майкла Флэндерса Лора — дама язвительная — представляет на студии Эла Фрэнкена «Эйр Америка» шоу, в котором кто угодно может изрекать все что угодно в адрес Дика Чейни[48] и компании Халлибертон[49], Джорджа Буша и Осамы бен Ладена, группы «Карлайл»[50] и других членов невидимого правительства. Так, вперед! Где бы мы были без нашего традиционного американского популизма, узаконившего и пустившего в оборот термин «разгребатель грязи»[51], который Тедди Рузвельт бросил как-то в сердцах в качестве оскорбления. Грязь так грязь, «чернуха» так «чернуха». Насколько скучнее было бы жить, если бы кто-то не окрестил в свое время Ричарда Никсона[52] «торговцем автохламом», а Барри Голдуотера[53] — психопатом, готовым швыряться атомными бомбами. Так что, раз уж взялись крушить, нечего ныть по перевернутым столам.

Во время выборов, когда Томас Джефферсон[54] сражался с Джоном Адамсом[55], избиратели, меньшие по количеству и лучшие по качеству, выбирали между президентом Американского философского общества и президентом Американской Академии науки и искусства. «Ну разве можно вообразить себе людей более культурных и обаятельных?» — воскликнет кто-нибудь из неисправимых идеализаторов прошлого. И все же стоит прислушаться к тому, что звучало тогда в адрес этих кандидатов, в особенности Джефферсона — его обзывали и прелюбодеем, и распутником, и бордельным зазывалой, и атеистом, и даже дезертиром, смалодушничавшим перед лицом врага. Нет сомнений в том, что появление партий и «фракций» после ухода на покой Джорджа Вашингтона поставило избирателей перед зачастую нелегким выбором — впрочем, не без пользы.

Соединенные Штаты любят громогласно заявить о себе как об образцовой нации, о модели общества, основывающейся и на демократии, и на этническом многообразии. Не будет преувеличением заявить, что от успеха или же провала этого начинания зависит очень и очень многое. Но существуют и гораздо лучшие способы демонстрировать их правоту, нежели цепляться за тоскливую пародию двухпартийной системы, считающую главной добродетелью способность уходить от острых вопросов и откладывать решение насущных проблем.

Нечет Огайо

Весь этот конфликт, скорее всего, прошел бы мимо меня, если бы не Кеньон-колледж. Мечта приглашенного лектора или идеал кинорежиссера, ищущего натуру для фильма из студенческой жизни. Расположен на лесистых холмах Огайо, в городке Гамбьер, примерно в часе езды от Коламбуса. Его литературный журнал «Кеньон ревью» основан Джоном Кроу Рэнсомом в 1939 году, а среди выпускников — Пол Ньюман[56], Э. Л. Доктороу, Джонатан Уинтерс, Роберт Лоуэлл, председатель Верховного суда Уильям Ренквист и президент Ратерфорд Б. Хейс[57]. Студенты этого учрежденного епископальной церковью колледжа хорошо воспитаны, из состоятельных семей и преимущественно белые, однако это отнюдь не вотчина Буша — Чейни. Приехав туда на выступление через несколько дней после президентских выборов, я обнаружил, что кампус все еще гудит. Вот что произошло в Гамбьере, штат Огайо, в решающий день 2004 года.

Избирательные участки открылись в 6.30 утра. На весь город с населением 2200 жителей (включая студентов) было всего две машины для голосования и подсчета голосов (с кнопкой прямой регистрации в электронной системе). Десятью днями ранее мэр Кирк Эммерт созвал комиссию из представителей двух ведущих политических партий по наблюдению за ходом выборов и заявил, что этого будет недостаточно вследствие большого количества зарегистрированных избирателей. (Ему, как и многим другим, было известно, что сотни студентов зарегистрировались в Огайо, поскольку это был важнейший «колеблющийся» штат.) Ходатайство мэра проигнорировали. Разумеется, из всего лишь двух машин (которых должно было быть больше) одна вскоре после полудня вышла из строя.

В 7.30 вечера того же дня на момент официального закрытия участков очередь из желающих отдать свой голос все еще тянулась от центра городка до парковки. В результате федеральный судья распорядился соблюдать в округе Нокс, где расположен Гамбьер, закон штата Огайо, предоставляющий право голоса всем вовремя пришедшим. Стоящим в очереди любезно раздали «карты на право голосования» (участие в голосовании — право, а не привилегия), но этого было уже мало. Когда все эти 1175 избирателей района опустили свои избирательные бюллетени, было уже около четырех утра, и многим пришлось прождать целых 11 часов. В духе народного карнавала подвезли пиццу, банки с прохладительными напитками, появились и гитаристы, чтобы придать яркому моменту настроение. Обнаружились телевизионщики, а молодые американцы вели себя словно на кастинге у Фрэнка Капры[58]: весело и добродушно пропускали вперед пожилых избирателей, дописывали в ноутбуках недоделанные сочинения, многие голосовали впервые, и все были убеждены, что долгое ожидание на холоде — ничтожная плата за это. Общий настрой выразила Пиппа Уайт[59], сказав, что «даже после 8 часов 15 минут ожидания у меня оставались силы. Это говорит о том, насколько все это важно». Ободряющая мысль.

У студентов Кеньона было одно преимущество, и они совершили одну ошибку. Преимущество состояло в том, что их президент, С. Джорджия Ньюджент, сказала им, что для голосования их освободят от уроков. Ошибка состояла в отказе от предлагавшихся им поздно вечером бумажных избирательных бюллетеней, из-за иска, поданного для ускорения избирательного процесса юристами отделения Демократической партии в Огайо. Когда стали раздавать избирательные бюллетени (для последующего машинного подсчета под контролем председателей демократической и республиканской комиссии по наблюдению за ходом выборов округа Нокс), кто-то закричал из окна здания общественного центра: «Не используйте бумажные избирательные бюллетени! Республиканцы собираются подать иск, чтобы их не подсчитывали!» После этого большинство приняло решение о машинном голосовании.

На остальной территории Огайо кастинг у Капры ничего не напоминало. Репортеры и очевидцы рассказывали об избирателях, не выдержавших изнурительного ожидания, нередко ссылаясь на нежелание работодателей считать голосование уважительной причиной опоздания или отсутствия. Так или иначе, подобные сбои чаще наблюдались на избирательных участках в рабочих и, скажем прямо, негритянских округах. Кроме того, возникло немало споров по поводу «временных» бюллетеней, вроде выдаваемых в том случае, когда избиратель может доказать свою личность, но не регистрацию на данном избирательном участке. Эти сбои можно списать на головотяпство или некомпетентность (хотя в 1992 и 1996 годах голосующих в Гамбьере было гораздо больше, а очереди — значительно короче). Теми же головотяпством и некомпетентностью можно было бы объяснить и другие странности в Огайо — от машин, перенаправивших голоса из одной колонки в другую, до машин, приписавших удивительное число сторонников неведомым маргинальным кандидатам, а также машин, показавших, как долго ждавшие очереди избиратели якобы каким-то образом не смогли отметить свой выбор в верхней части бюллетеня в пользу кандидатов в президенты Соединенных Штатов.

Тем не менее для проверки любого из вышеперечисленных сбоев необходимо либо сравнение бумажного следа бюллетеней с работой машин, или судебное решение о проверке самих машин. Первого нет, а второе пока не получено.

Не знаю, какой идиот в Гамбьере кричал избирателям не доверять бумажным бюллетеням, но знаю немало людей, убежденных в грязной работе в ходе решающего голосования в Огайо. Некоторые из этих людей известны мне как чистой воды психи и параноики, чьи одержимые теорией заговора умы могут запросто отрицать или в упор не видеть никаких объективных причин высоких результатов республиканцев. (А познакомился я с некоторыми из них так: в ноябре 1999 года я написал статью с призывом пригласить на предстоящие президентские выборы международных наблюдателей, поскольку у меня вызывали озабоченность законы, ограничивающие участие в голосовании, нелегальные фонды для подкупа, отказ в доступе независимым журналистам к средствам массовой информации и махинации с законами штатов для отстранения от голосования «преступников». В конце концов мне удалось победить официальную дискриминацию избирателей в моем родном городе Вашингтон, округ Колумбия, и поставить под вопрос «надежность или неприкосновенность» новой технологии машин для голосования. С тех пор я и дружу с этими кретинами.) Тем не менее есть и не кретинские резоны для пересмотра результатов выборов в Огайо.

Во-первых, расхождения от участка к участку и от округа к округу. Так, в округе Батлер, например, кандидат демократов на должность председателя верховного суда штата получил 61 559 голосов. Пара Керри — Эдвардс[60] набрала там примерно на 5000 голосов меньше — 56 243. Это весьма заметно контрастирует с поведением в данном округе республиканского электората, подавшего за своего кандидата в судебный орган власти почти на 40 тысяч голосов меньше, чем за Буша и Чейни. (Последняя тенденция в виде уменьшения количества голосов с верхней части списка бюллетеня, где указаны главные кандидаты, на сегодня является наиболее общей, возможно, в масштабах штата и страны.)

В одиннадцати других округах все той же демократической кандидатке в судебный орган К. Эллен Коннелли удалось обойти кандидатов в президенты и вице-президенты от демократической партии на сотни, а где-то на тысячи голосов. Что ж, возможно, перед нами сметающая все преграды, харизматичная будущая кандидатка, и именно миссис Коннелли — та сила, с которой придется считаться в национальном масштабе. Или, возможно, вся закавыка в особом воздухе Огайо? Похоже, в этом штате много чудаков. В округе Кайахога, куда входит город Кливленд, на двух преимущественно «черных» участках в Вест-Сайде проголосовали точно так же. На избирательном участке 4F: Керри — 290, Буш — 21, Перутка — 215. На избирательном участке 4N: Керри — 318, Буш — 11, Баднарик — 163. Мистер Перутка и мистер Баднарик — кандидаты в президенты от конституционной и либертарианской партии соответственно. Помимо этого высокого положения они также обладатели запоминающихся (но звучащих не слишком по-афроамерикански) фамилий. В лучшем для Ральфа Нейдера в 2000 году общее число голосов, отданных на избирательном участке 4F всем кандидатам независимых партий, равнялось 8.

В округе Монтгомери на двух избирательных участках из-за неясности волеизъявления избирателей зафиксирован неучет почти 6000 избирательных бюллетеней. Это значит, многие люди ждали своей очереди проголосовать, но, когда та подошла, не смогли определиться, кто должен стать президентом и отдали голоса исключительно за кандидатов на менее значимые должности. Только на этих двух избирательных участках неучет из-за неясности волеизъявления составляет 25 %, и это в округе, где средний неучет — всего 2 %. Неучет на избирательных участках, где победили демократы, был на 75 % выше, чем на республиканских.

На избирательном участке 1B в Гаханне, округ Франклин, компьютеризированная машина для голосования зафиксировала в общей сложности 4258 голосов за Буша и 260 голосов за Керри. Однако на нем всего 800 зарегистрированных избирателей, из которых на выборы пришли 638. После того, как «сбой» обнаружили и устранили, президенту досталось на 3893 меньше голосов, чем его наградил компьютер.

Участки Конкорд Саут-Вест и Конкорд Саут в округе Майами смогли похвастать явкой в духе Саддама Хусейна — 98,5 % и 94,27 % соответственно, — и на обоих подавляющее большинство голосов отданы за Буша. Округу Майами также удалось отчитаться о 19 тысячах дополнительных голосов за Буша после того, как 100 % избирательных участков сообщили результаты в день выборов.

В округе Махонинг журналисты «Вашингтон пост» обнаружили, что многие стали жертвами «перескакивания голосов», заключающегося в том, что машины для голосования отображали выбор одного кандидата после того, как избиратель отдавал предпочтение другому. Некоторые специалисты в области программного обеспечения выборов диагностировали это как «проблему калибровки».

Машины, как и люди, ошибаются, а сбои наверняка неизбежны, и нет сомнений в том, что многие избиратели Огайо смогли проголосовать быстро и без гротескных аномалий. Но меня поражает другое: практически все случаи слишком длинных очередей или вопиющей нехватки машин имели место в демократических округах или участках, и практически во всех случаях, когда машины выдавали немыслимые или невероятные результаты, страдал кандидат фактических или потенциальных избирателей демократической партии, которых обманули, сбили с толку или издевательски почли за людей, хронически неспособных проголосовать, или же внезапно сделали их сторонниками маргинальных неудачников.

Само по себе это могло бы свидетельствовать против любого заговора или организованных подтасовок, поскольку достаточно умные люди, пожелай они заранее предопределить исход голосования, озаботились бы, пусть для вида, придать несоответствиям и препонам характер более равномерного распределения. С этим вопросом я обзвонил всех своих умнейших друзей-консерваторов. В ответ я услышал: смотри, что произошло в округе Уоррен.

После закрытия избирательных участков, под предлогом неуточненной обеспокоенности терроризмом и угрозой национальной безопасности, чиновники «забаррикадировались» в здании администрации округа Уоррен и не допустили к контролю подсчета голосов ни одного репортера. Заявили о десятибалльной опасности террористической угрозы (по шкале от одного до десяти). При этом чиновники ссылались на информацию, поступившую от агента ФБР, несмотря на отрицание Федеральным бюро всякой причастности.

Вне всяких сомнений, округ Уоррен представляет собой часть республиканской территории штата Огайо: в прошлый раз за Гора там проголосовало всего 28 %, а в этот раз за Керри — 28 %. А потому на первый взгляд этот округ вовсе не то место, где у Великой старой партии[61] была малейшая необходимость «подавлять» избирателя. Казалось бы, это говорит в пользу отсутствия заговора. Однако даже у неизменности общего количества избирателей есть свой странный аспект. В 2000 году Гор прекратил показ предвыборных рекламных роликов в Огайо за несколько недель до выборов. Кроме того, он столкнулся с оппозицией со стороны Нейдера[62]. Керри потратил в Огайо огромные деньги, никакой конкуренции со стороны Нейдера не было, и тем не менее в округе Уоррен он получил ровно тот же процент голосов.

Как ни взбалтывай, как ни смотри на свет, в выборах в Огайо что-то не сходится. Массовые нарушения заставили провести формальный пересчет голосов, завершившийся в конце декабря результатом на 176 голосов меньше за Джорджа Буша — как и при первом подсчете. Но это было бессмысленное занятие ради успокоения, поскольку попросту нет никакой возможности проверить, например, сколько «перескока голосов» могли незаметно произвести компьютеризированные машины.

Следует отметить и другие, более случайные факторы. Руководитель канцелярии губернатора штата Огайо, Кеннет Блэкуэлл, был сопредседателем кампании Буша — Чейни в штате и одновременно в открытую исполнял свои обязанности на выборах в родном штате. А штаб-квартира компании «Диболд», производящей безбумажные машины для голосования с сенсорным дисплеем, расположена в Огайо. Председатель ее правления, президент и генеральный директор Уолден O’Делл, видный сторонник Буша и сборщик пожертвований в 2003 году, провозгласил, что будет «стремиться помочь президенту получить голоса выборщиков Огайо в следующем году». (Смотрите статью Майкла Шнайерсона «Взлом результатов голосования», «Вэнити Фэйр», апрель 2004 года.) «Диболд» вместе со своим конкурентом «Электрон Системс энд Софтвэр» регистрируют более половины голосов, поданных в Соединенных Штатах. Конкуренция эта не очень остра, а еще менее острой ее, возможно, делает тот факт, что вице-президент «Электрон Системс энд Софтвэр» и директор стратегических исследований «Диболд» — братья.

Лично я не склонен придавать вышесказанному большого значения, поскольку олигархия, стремящаяся к подтасовке результатов выборов, скорее всего, не станет, словно бы желая вписаться в сценарий Майкла Мура, заявлять о себе столь открыто. В любом случае все руководители канцелярий губернаторов штатов — ярые приверженцы одной из партий, а каждая счетная комиссии во всех 99 округах штата Огайо состоит из двух демократов и двух республиканцев. Председатель правления «Диболд» вправе, как любой другой гражданин, высказывать свои политические пристрастия.

Тем не менее одному успокаивающему объяснению я больше не верю. Отвечая на обвинения во вмешательстве в голосование, часто говорили, что для этого потребовался бы «столь масштабный заговор», в который оказалось бы втянуто опасно большое количество людей. Действительно, от некоторых обвинений со смехом отмахивались даже отдельные демократы в Огайо, говоря, что тогда и они должны были бы быть частью плана. Ставки здесь очень высоки: один перебежчик или ренегат с вескими доказательствами мог бы пожизненно засадить в тюрьму его организаторов и навсегда дискредитировать участвовавшую в мошенничестве партию.

У меня была возможность поговорить с рекомендованным мне экспертом, который не верит, что имело место выраженное мошенничество. Она связана с производством этих машин и пожелала остаться анонимной. Разумеется, сказала она, подобное вполне осуществимо, и «в курсе» будут лишь очень и очень немногие. Это возможно из-за небольшого количества фирм-изготовителей и еще меньшего (учитывая практику приема на работу в эти фирмы) круга людей, понимающих технологию. «Машины ввели в эксплуатацию, не проведя проверок, чтобы удостовериться, что ими не „управляют“, и без сравнительных испытаний», — объяснила она. «Машинные коды — не общественное достояние, а потому ни одна из этих машин не конфискована». В этих условиях, продолжила она, можно манипулировать как количеством, так и процентом голосов.

В старые недобрые времена Таммани-холла[63], сказала она, приходилось ломать счетные контакты на рычажных машинах, и при внимательном расследовании сломанные контакты автоматически компрометировали машину. Благодаря технологии сенсорного экрана о грубости и предсказуемости прежних мелких политических бандитов речь больше не идет. Однако на новой машине была искажающая «настройка», и это можно было бы определить, конфисковав несколько из них. Сегодня суды Огайо отказываются от любых попыток сделать избирательные машины штата, перфокарты или сенсорные экраны предметом достояния общественности. Ни мне, ни кому-либо еще не ясно, кто же обслуживает машины…

Наконец, я спросил ее, каким могло бы быть логическое основание для установления факта любой подтасовки, имевшей место. «Как я поняла из прочитанного, — сказала она, — обе партии всегда признавали результаты опросов избирателей сразу после выхода с участков для голосования». Это, как я мог ей подтвердить из непосредственного опыта, действительно так. Но тем не менее оставалась вторая проблема. Поэтому я спросил: «А если бы все, назовем нейтрально, аномалии и сбои, распределились бы вдоль одной оси: другими словами, если бы они шли в ущерб только одному кандидату?» Мой вопрос был гипотетическим, поскольку она не изучала события в Огайо специально, однако ответ последовал незамедлительно: «Тогда это было бы крайне серьезно».

Я никак не статистик или не инженер и (как и многие демократы про себя) не думаю, что Джон Керри когда бы то ни было должен стать президентом какой бы то ни было страны. Но я всю жизнь рецензирую книги по истории и политике, делая пометки на полях, когда натыкаюсь на неверную дату, любую другую фактическую ошибку или отсутствие пункта в доказательствах. Это встречается в любой книге. Но если в результате всех ошибок и недосмотров неизменно выходит, что страдает или выигрывает одна-единственная точка зрения, рецензия на книгу будет разгромной. Федеральная избирательная комиссия, слишком долго выставлявшая себя на посмешище, должна заняться Огайо. Компания «Диболд», также производящая банкоматы, не должна больше получать от государства ни цента, пока не создаст систему голосования, сравнимую по надежности с банкоматами. А к американцам, приходящим реализовать свое избирательное право, больше не должны относиться как к крепостным или статистам.

«Вэнити Фэйр», март 2005

Становясь американцем

Пока мы в самый канун Рождества ждали включения камер в вашингтонской студии, ее хозяин — мой faux bonhomme[64] Пат Бьюкенен[65] — как бы между делом поинтересовался моим гражданством и статусом, на основании которого я проживаю в стране. Я невинно ответил, что подал бумаги на получение гражданства, но нацбез тонет в потоке заявлений. Тут зазвучала музыка, предваряющая следующий раздел программы — посвященный выставлению религиозной символики в госучреждениях, — и я глазом не успел моргнуть, как Бьюкенен принялся допытываться, как у меня, иностранного атеиста, хватило наглости заявиться сюда и читать американцам лекции об их христианском наследии.

Симулирование негодования — это de rigueur[66] в мире новостей американского кабельного телевидения, однако неподдельность собственной ярости удивила меня ничуть не меньше дешевизны подстроенной Бьюкененом ловушки. Я свыше двадцати лет живу в Вашингтоне — и все эти годы Бьюкенен умолял меня прийти на свою передачу! В этой стране у меня родилось трое детей, и все трое — самые настоящие американцы! Безупречные аттестации о полном соблюдении всех требований закона из скучной переписки с Налоговым управлением США! Однако, по мере того как краска гнева сползала со щек, до меня стало смутно доходить, что возмутился я не вероломным попранием Бьюкененом собственного лицемерного гостеприимства. Скорее я почувствовал, как осквернен сам мой очаг как таковой. Не смей приказывать мне убираться домой, начальник. Я дома.

Все еще остывая от негодования в лимузине, который вез меня домой, я понял, почему мне даже в голову не пришли единственно верные слова: «Не смей разговаривать со мной в подобном тоне, ты, немецко-ирландский фашистский пустозвон. Мне не надо извиняться за свое присутствие перед таким подонком, как ты. Говори это Чарльзу Кофлину[67] и Чарльзу Линдбергу[68] и не бей в спину нашим мальчикам в Ираке». Ответь я так или типа того, я бы устыдился, либо сразу, либо спустя некоторое время. (С другой стороны, втайне не перестаю стыдиться, что не ответил, — впрочем, тогда «чудак» начинался бы с буквы «м». Неизменно надеясь сохранить чистый и незамутненный английский, не могу не признать, что ругаться лучше по-американски.)

Мой английский друг и коллега Мартин Уокер написал снискавшую успех биографию нашего однокашника по Оксфорду президента Клинтона под названием «Президент, которого мы заслуживаем». В Лондоне книга вышла под не менее красноречивым названием «Президент, которого они заслуживают». Я только что закончил работу над краткой биографией другого президента, Томаса Джефферсона, где писал о «нашей» республике и «нашей» Конституции. И даже не заметил этого, пока не приступил к окончательной редактуре. Что нужно для того, чтобы иммигрант заменил «ваш» на «наш»?

Никакой присяги на благонадежность, никаких принудительных заявлений о лояльности от меня никогда не требовали. Я написал тысячи статей, сотни раз выступал в СМИ и на публике, часто по важнейшим для действующего правительства проблемам, и никто и никогда не спросил меня, какое я имею право на это. Мои дети — граждане США единственно потому, что родились на американской земле (ни одна страна в мире не может похвастать подобной щедростью). Едва я получил грин-карту[69], как сотрудники иммиграционной службы приветствовали меня словами: «Добро пожаловать домой!» Более того, не способный ни к чему, кроме как писательство и выступления, я оказался под мощной защитой Первой поправки, и мне не приходилось (как прежде) думать о законах о клевете и других крупных и мелких ограничениях, стесняющих мое ремесло в той стране, где я родился.

Но я об этом не думал. Кое-кто, возможно, уже тихо возмущается: «Легко говорить тебе. Для кого английский язык — родной. Белому. Выпускнику Оксфорда». Практически того не осознавая, я думал так. «Ты достаточно везучий, но сразу видно, что ты британец». Однако процесс постепенного взаимного осознания или чего-то в этом роде шел, и вынужден признать, дошел до критической точки и вылился именно в ту форму, которой я больше всего противился — в форму клише. Действительно, для меня тем событием, «изменившим все», было 11 сентября 2001 года. В поисках не клишированных, а более точных форм выражения и данного наблюдения, и его последствий я принялся прочесывать прессу — американскую прессу, — используя ее как своего рода зеркало. И всякий раз натыкался, что такая-то и такая-то глупость исходит от «европейцев», однако полагал, что речь шла скорее не о высмеивании моего англо-кельтского-польско-немецко-еврейского происхождения (хотя это было так), а о тех «европейцах», кто, наподобие Жака Ширака, убеждал американских друзей не чувствовать себя простаками и не тушеваться. Au contraire…[70]

Никто не может надеяться и ожидать, что подобное чувство, как я бы выразился, перерастет в прочную привязанность ума и сердца. Прожив в столице страны много лет, я никогда особенно ее не любил. Однако когда она подверглась нападению, став такой чертовски уязвимой, я ощутил единство с ней. И знаю, что теперь единство это уже ничему и никому не разрушить. Да, да, упреждая ваш вопрос, я легко назову имена арабов, иранцев, греков, мексиканцев и других, чувствовавших то же, что и я, и говоривших об этом практически без слов. В 2001 году я тем не менее изо всех сил попытался выразить это словесно. Лучшее, что мне удалось тогда сказать, что в Америке твой интернационализм может и должен быть твоим патриотизмом. Мне до сих пор не дает покоя неуклюжесть, с которой я это выразил. В конце своей книги о Джефферсоне я куда пафоснее заявил, что Американская революция — единственная революция, которая продолжает находить отклик в сердцах. Думаю, мог бы уточнить и добавить, что закоренелый шовинист и изоляционист Пат Бьюкенен, неизменно нападавший и до сих пор продолжающий на меня нападать, — это хронический неамериканец.

«Атлантик», май 2005 г.

Лермонтов: обреченный юноша[71]

Касаясь исследований «Героя нашего времени», невозможно обойти замечание Владимира Набокова: «Сколь бы огромный, подчас даже патологический интерес ни представляло это произведение для социолога, для историка литературы проблема „времени“ куда менее важна, чем проблема „героя“»[72]. С характерной заносчивостью превознося собственный перевод романа 1958 года, Набоков выдвинул ложную антитезу или противопоставление без противоречия. «Историку литературы» необходимо в определенной мере быть если не «социологом», то историком. Львиная доля немеркнущего очарования этой книги теряется вне контекста, и всем имеющимся в моем распоряжении изданиям переводов — и 1966 года Пола Фута, и теперешней весьма искусной версии Хью Аплина — недостает справочного материала, без которого короткий и запутанный шедевр Лермонтова оценить нелегко. Эти пять изящно отточенных историй, повествующие о недолгой жизни обреченного юноши в напоминающей «Расемон» манере, самым озадачивающим образом пребывают в «своем времени».

Доставляющие равное удовольствие элементы времени и героизма фактически сливаются в самом общем определении как самого романа, так и его автора — байронизм. И такое уподобление, без всяких сомнений, справедливо. Ранняя русская литература была тесно связана с европеизирующей и либеральной тенденцией «декабристской» революции 1825 года, горячо поддержанной и Пушкиным, и его наследником Лермонтовым. А подражание восставших духу Байрона по глубине и размаху было почти культовым. В 1832 году Лермонтов даже опубликовал короткое стихотворение «Нет, я не Байрон»:

Нет, я не Байрон, я другой,

Еще неведомый избранник…

Я раньше начал, кончу ране,

Мой ум немного совершит…

В двух последних строках слышится предвидение — почти страстное желание — ранней и романтической смерти. А в 1841 году, за несколько месяцев до смерти, Лермонтов пишет стихи еще более пророческие:

В полдневный жар в долине Дагестана

С свинцом в груди лежал недвижим я;

Глубокая ещё дымилась рана,

По капле кровь точилася моя…

Дагестан, как Чечня и Осетия, территории Южного Кавказа[73], которые в то время покорял и подчинял царизм. (Это был русский участок описанной позднее Киплингом «Большой игры», простиравшейся до северо-западной пограничной провинции Индии и Афганистана.) Лермонтова дважды ссылали служить на Кавказ в наказание. В первый раз он оскорбил власти стихотворением на смерть погибшего в 1837 году на дуэли Пушкина, обвинив царский режим в травле поэта. Во второй раз он попал в беду из-за того, что сам дрался на дуэли с сыном французского посла в Санкт-Петербурге. В 1841 году на Кавказе недалеко от того места, где дрался на дуэли его «Герой нашего времени» Печорин, Лермонтов сошелся в следующем поединке с офицером-однополчанином и погиб на месте. Эту одержимость дуэлями и возможным самопожертвованием Набоков называет трагической, поскольку, по его выражению, «сон поэта сбылся». Что ж, тогда тем более нам во что бы то ни стало необходимо как можно больше знать о тогдашних реалиях.

Как и у Байрона, в жилах Лермонтова, потомка наемника XVII века Джорджа Лермонта, текла шотландская кровь. (Сам Пушкин был отчасти эфиопом по происхождению, поэтому мультикультурализм и многонациональность сыграли свою роль в развитии русской литературы; кроме того, в те времена своего рода золотым стандартом был также сэр Вальтер Скотт, и именно его «Шотландских пуритан» Печорин читает в ночь перед дуэлью.) На страницах «Героя нашего времени» Лермонтов постоянно возвращается к Байрону. У близкого друга Печорина, доктора Вернера, «одна нога… короче другой, как у Байрона». О главном предмете ухаживаний, княжне Мери, с восхищением сказано, что она «читала Байрона по-английски и знает алгебру». (Большинство русских той эпохи читали Байрона во французских переводах.) В меланхолическом настроении Печорин размышляет: «Мало ли людей, начиная жизнь, думают кончить ее, как Александр Великий или лорд Байрон, а между тем целый век остаются титулярными советниками?» Он одобрительно говорит о стихотворении «Вампир», в то время считавшемся принадлежащим перу Байрона.

Трудности возникают именно при переходе от байронического к ироническому. Публикация романа в 1840 году вызвала критические нападки из-за самого названия. Как можно было представлять героем столь дурного, аморального молодого человека, как Печорин? В вялом предисловии ко второму изданию Лермонтов писал: «Наша публика так еще молода и простодушна, что не понимает басни, если в конце ее не находит нравоучения. Она не угадывает шутки, не чувствует иронии; она просто дурно воспитана». Но где в названии ирония? И снова надо набраться смелости не согласиться с Набоковым. Абсолютно ясно, Печорин никоим образом не выведен «героем». Даже в глазах восхищающегося им верного старого солдата Максим Максимыча (один из рассказчиков, которым все меньше доверяешь) Печорин предстает пусть и харизматичным, но равнодушным и безответственным человеком. Он скучает, отрешен от происходящего и полон смутного внутреннего недовольства. Объективному читателю, если таковые есть, Печорин кажется черствым, а порой садистом. В самом конце последней истории он демонстрирует немного инициативы и порыва при захвате казака-убийцы, но при подавлении кавказцев на войне действует преимущественно по приказу. Если это и байронизм, то байронизм «Корсара» — законченный индивидуализм. Ни намека — или делается вид, что ни намека, — на идеализм или принципы.

Нет, ирония неизбежно обращена именно ко «времени». Печорин и Лермонтов расплачиваются с обществом и военными их же монетой. Раболепие и апатия России принимается как должное: прозаично говорится о плети, а потом о приданом в пятьдесят душ. Пьянство в армии носит характер эпидемии, снобизм и фаворитизм — правило на аристократических курортах, которыми изобилует Кавказ. Славная русская война, призванная цивилизовать мусульманские племена, жалка и жестока с обеих сторон. С какой стати Печорину в этих условиях принимать что бы то ни было так близко к сердцу? Во время случайной встречи со старым Максим Максимычем — самая трагическая сцена в романе для меня — Печорин отталкивает его, как принц Хэл Фальстафа. Женщины — существа, чье влияние на мужчин следует презирать, при возможности за это можно и должно мстить. Таким образом, роман вызвал скандал, представив молодого офицера из хорошей семьи как зеркало общества. Посмотритесь в него, если так уж хочется, но не лицемерьте по поводу увиденного.

Возможно, полезнее проследить не сравнительно самоочевидное влияние Байрона, а скрытое — Пушкина. Незадолго до бессмысленной гибели Пушкин, к бесконечному отвращению Лермонтова, пошел на компромисс с царем и правящими кругами. Даже в стихотворении «Смерть Поэта» Лермонтов сокрушенно упрекнул в этом своего героя, вопрошая: «Зачем он руку дал клеветникам ничтожным, / Зачем поверил он словам и ласкам ложным, / Он, с юных лет постигнувший людей?..»

Фамилия героя пушкинского «Евгения Онегина» происходит от названия северной русской реки Онеги. «Герой» лермонтовского «Героя нашего времени», Григорий Печорин, назван в честь Печоры, реки, текущей немного севернее. Один русский критик отметил, что если Онега течет к морю спокойно и ровно, Печора — бурна и необузданна. Очевидно, частью замысла Лермонтова было пойти дальше и заострить ситуацию еще сильнее, чем у предшественника. Это становится ясно, когда в результате фантастического совпадения Печорин узнает, что дуэль, на которую его спровоцируют, задумана как его убийство. В качестве ответного удара он разрабатывает стратегию, позволившую ему убить своего противника Грушницкого, испытывая к нему не больше жалости, чем к раздавленному таракану. Когда мертвый Грушницкий рухнул в ущелье, вырвавшееся у Печорина и обращенное к доктору Вернеру и к природе восклицание — «Finita la commedia!»[74] — шедевр лаконизма.

Более чем соблазнительно предположить, что Лермонтов заставил Печорина сделать то, что не смог Пушкин: раскрыть заговор с покушением на свою жизнь, а потом действовать беспощадно и с холодной решимостью, покарав убийцу неотвратимой смертью. Предположение тем более пугающее, что в собственной жизни и смерти подобной решимости он проявить не смог. Царь Николай I в нескладном письме жене осудил «Героя нашего времени». (Превосходный мастер расшифровки литературных и общественных совпадений Энтони Поуэлл однажды выразился так: «Несмотря на большие размеры России, число людей, действительно способных оказать влияние на ее политическую, общественную, культурную жизнь, было очень невелико. Поэтому стихи младшего офицера могли стать настоящим бельмом на глазу самого царя».) Прибыв на поле чести, Лермонтов, похоже, отказался стрелять в спровоцировавшего дуэль идиота. Убитый на месте, он так и не услышал царского комментария: «Собаке собачья смерть». Однако его непоколебимое равнодушие к случаю восходит к двум хорошо отработанным сценариям XIX века: презрению аристократа на эшафоте и стоицизму революционера перед расстрелом. Декабристы, по-своему восхищаясь обоими, ставили их в пример.

Остается вопрос, который, по-видимому, не удастся прояснить никогда и на который в своем предисловии к переводу Аплина лукаво намекает Дорис Лессинг. «Я часто себя спрашиваю, — пишет Печорин, — зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь? К чему это женское кокетство?» «Женское кокетство» не в женщине. О том же, только по-другому, пишет Набоков, замечая:

«Вообще женские образы не удавались Лермонтову. Мери — типичная барышня из романов, напрочь лишенная индивидуальных черт, если не считать ее „бархатных“ глаз, которые, впрочем, к концу романа забываются. Вера совсем уже придуманная со столь же придуманной родинкой на щеке; Бэла — восточная красавица с коробки рахат-лукума»[75].

Комплекс Казановы — неугомонное и неразборчивое ухаживание за фактически нежеланными женщинами — нередко выступает прикрытием симптомов подавляемой гомосексуальности. Бурная деятельность Байрона в этой сфере (или лучше сказать сферах?) уже давно общепризнанна. Поуэлл отмечает, что, хотя дуэль Пушкина формально спровоцирована мнимым прелюбодеянием жены, «в нее также тайно вовлечены гомосексуальные круги».

В романе Печорин дан от лица нескольких рассказчиков: друга, первого лица и автора, замечающего о нем: «Его кожа имела какую-то женскую нежность». В самом Лермонтове, по словам Тургенева, было немало детскости, придававшей его облику — как минимум, в юности — характер скорее привлекательный, нежели отталкивающий. Кажется, у женственного литературного персонажа преобладала воля к жизни, тогда как у мужественного автора романа — стремление с нею расстаться.

«Атлантик», июнь 2005 г.

Салман Рушди: Гоббс в Гималаях[76]

Возьмите публицистическую статью комнатной температуры из недавно прочитанных или ту, которую вы, возможно, читаете сейчас или собираетесь пробежать глазами в будущем. Найдите в ней место, где говорится, что мусульманскому недовольству не будет конца, пока не решена проблема Палестины. Возьмите первую попавшую под руку пишущую принадлежность, вычеркните слово «Палестина» и подставьте «Кашмир». Затем уделите уяснению вопроса столько времени, сколько сможете позволить. А потом… Я собирался сказать «прочтите этот роман», но понял, что его вместо этого следует в первую очередь рекомендовать как стимул для разъяснения.

Подобное представление сложного и запутанного произведения художественной литературы может показаться банальным и прямолинейным, но я за него не извиняюсь. Как и Палестина, Кашмир был частью Британской империи (и служит фоном, на котором разворачивается действие отдельных эпизодов «Раджийского квартета» Пола Скотта[77]). Как и Палестина, он одновременно обрел независимость и раскололся в ходе стремительного британского бегства в 1947–1948 годах. Это единственный штат Индии с большинством мусульман, и давний объект притязаний Исламской Республики Пакистан. За него вели несколько «конвенциональных» войн и десятилетиями шли «неконвенциональные» партизанские и антипартизанские боевые действия, и из-за него мир не раз оказывался на грани ядерной конфронтации. И если в ближайшие годы и суждена губительная термоядерная случайность, то ее спусковым механизмом, скорее всего, станет Кашмир. Кроме того, именно озера, долины и горы Кашмира и были тем горном, в котором выплавился «основанный на вере» альянс Пакистан — Талибан — Аль-Каида. Самую ожесточенную и долгую схватку исламский джихад ведет не с Западом или евреями, а с индуистской/светской Индией. Это война не Востока против Запада, а Востока против Востока.

Мне это известно, поскольку я немного изучил этот вопрос и бывал на удерживаемой пакистанцами стороне Кашмира, где мне сказали, что хотя люди всегда будут сражаться даже за самые засушливые и пустынные «трофеи», есть места, настолько красивые, что за них мало кто сам не захочет умирать. Салман Рушди знает об этом не понаслышке: он из семьи кашмирцев, родившийся в Индии мусульманин, а ныне (можно ли сказать — поневоле?) нечто вроде западного космополита. После разнообразных изнурительных экскурсов он откатывает сюда, на священную и светскую территорию, прославившую его, прежде чем сделать печально известным, — оспариваемую территорию «Детей полуночи» и «Стыда».

Он бы не согласился с простотой моих предыдущих абзацев, заявив, что кашмирцы как таковые полиморфный и полицентрический народ и достойны избавления и от неуклюжести, и от покровительства больших братьев. Именно поэтому свою историю Рушди начинает в Лос-Анджелесе, где пейзаж и экология тоже меняются от квартала к кварталу, где шанс есть у всех форм и аспектов «разнообразия» и где одной из первых мы встречаем дородную «домоправительницу» многоквартирного дома, без обиняков названную «последней представительницей легендарного рода картофельных ведьм из Астрахани». (Нежданным бонусом становится то, что эта могучая материнская фигура говорит на местном диалекте идиша.) Ее предназначение состоит в том, чтобы успокоить прекрасную Индию, неземную девушку, которой очень не нравится ее имя и которая тайно занимается боевыми искусствами в целях самообороны.

Следующим на сцене является Макс Офюльс[78], отец Индии и американский дипломат непревзойденного лоска и глянца. И он, как и его прототип, происходит со спорной и выжженной земли — эльзасского фронтира между Францией и Германией. Он обладает сейсмическим чутьем гонимого еврея и оригинальным умением ладить с женщинами. Повествование начинается с его убийства в Калифорнии слугой по имени Шалимар, а роман — предыстория этого преступления. И лишь затем мы переносимся собственно в Кашмир, сам служащий фоном Шалимара Шалимар — это древнее название «императорского сада Великих Моголов… густыми зелеными террасами нисходящего к зеркалам озер».

Рушди не пренебрегает в Кашмире ни магическим и мифическим, ни впечатлением, которое тот производит на приезжающих и захватчиков. Полковник индийской армии Хамирдев Сурьяван Качхваха, солдафон-раджпут[79], посланный держать неблагодарных местных жителей в узде, подвержен обратной версии происходящего с людьми из селения Макондо в книге Маркеса[80]: не приступам бессонницы, ведущим к амнезии, а наплывам воспоминаний, ведущим к бессоннице. И он, с его жаждой порядка и уважения, которого он так и не удостаивается, — двоюродный брат незадачливых полковников и майоров из романов Джозефа Хеллера и Пола Скотта. Молодой акробат и клоун Шалимар, урожденный Номан Шер Номан, — это номинальное эхо Одиссея в пещере Полифема подчеркивается намеком на старый индийский эпос «Рам и Лила», в котором «чистую Зиту похитили, и Рам сражался, чтобы ее вернуть». Когда Номан клянется своей первой любви страшной клятвой, обещая убить ее и всех ее детей, если она когда-либо от него уйдет, мы видим тут величайшее высокомерие.

Его торжественность не смягчает даже свойственный Рушди юмор. (Никогда не понимал, почему у писателя, умеющего так смешить, столь серьезная репутация.) «Вазван», знаменитый «банкет из тридцати шести блюд как минимум», можно превзойти лишь более редким «банкетом из шестидесяти блюд максимум». Деревенские старшины соперничают друг с другом в вопросах кухни, кухонных горшков и связанных с ними предобеденных и послеобеденных (не говоря уже об обеденных) театральных развлечениях. Индийское дано в переводе на безукоризненный англо-индийский или индийский английский («На самом деле ее имя — Бхуми, Земля, но друзья зовут ее по фамилии Бунньи, которая, сэр, означает любимое дерево Кашмира»).

Однако главной темой становится трагедия, как в древнегреческом смысле фатума, так и гегелевском — столкновения прав. В одном месте Рушди фактически излагает краткую новейшую историю кашмирского конфликта. Но рассказывает ее не «напрямую», а перемежая с официальными отчетами Макса Офюльса, как американского посла в Нью-Дели. Это сделано с захватывающим дух мастерством, словно пентименто[81], из-под которого проступают фигуры Джона Кеннета Гэлбрейта[82] и Дэниэля Патрика Мойнихэна[83], и помогает продемонстрировать деградацию жизни и этики Кашмира. Кашмирцы были в целом миролюбивыми и не особо религиозными в течение многих поколений, но потом подверглись массированному наступлению политики «разделяй и властвуй», в которой конфессиональные различия были использованы по максимуму. На ислам по очевидным причинам упирали пакистанцы, а индийские власти нередко дергали исламские струны для изоляции светских националистов. Мы видим этот цинизм в туманящемся взоре новопроизведенного генерала Качхвахи, полномочия которого все расширяются, соответствуя прозвищу его «военного лагеря» — «Эластик-нагар», а сам он делается все неразборчивее в своих методах. Ощущается этот цинизм и в жизни селян, где на смену прежней дружбе, длившейся поколения, приходят ядовитое недоверие и сектантство. И вскоре уже вовсю орудуют скучные роботы Аль-Каиды, которых воплощает мулла, сделанный из металлолома. (Еврейские родители Офюльса погибли в Страсбурге, тщетно веруя в то, что родовая библиотека «переживет любых железных мужчин, с лязгом вторгающихся в наши жизни».)

Кто страдает сильнее всего, когда силы святости и уверенности решают выжечь регион дотла? В древности и сегодня ответ один и тот же — женщины. И Рушди отлично это понимает.

«Фирдаус Номан в недоумении покачала головой: „Никак не возьму в толк, чем женское лицо может оскорбить религиозное чувство мусульманина?“ — рассерженно спросила она. Анис взял ее ладони в свои. „У этих дебилов все завязано — извини, маедж, — на сексе. Они считают научным фактом, что от волос женщины идут токи, которые провоцируют мужчину на сексуальное насилие; они думают, что от трения женских ног друг о друга — даже если они до пят прикрыты — возникает особый сексуальный жар, который через ее взгляд передается мужчине и будит в нем низменные инстинкты“. Фирдаус брезгливо всплеснула руками. „Ну конечно! Мужчины — животные, но за это почему-то должны расплачиваться мы, женщины, — старая история! Я думала, они изобрели что-нибудь поновее“»[84].

При всем при том «старая история», в конце концов, и является нитью сюжета. Каждая женщина в романе или несчастна, или толста, или запугана, или боится за своих детей, или боится своих детей, мужа, или любовника, или какого-то бандита. В голосах и лицах братьев Гегру и братьев Карим можно почувствовать момент сочетания злобного тестостерона и плебейского негодования, проклевывания и срастания щупальцев фашизма и садизма.

В Кашмире для изгнания подобных демонов традиционно использовалось искусство комедиантов. Но современным жертвам в этом катарсисе безжалостно отказано. Деревенская труппа может надеяться сыграть представление в честь старого доброго имама Зейна аль-Абидина, стремившегося преодолеть разногласия и сплотить все многообразные конфессии страны, но за стенами театра улицы вскоре заполняет орущая толпа, а потом слышится грохот танков и артобстрела. В этих широтах могут быть деревни, в которых чувства родства и солидарности пересиливают племенные или религиозные пристрастия, но достаточно всего пары фанатиков, чтобы в кратчайший срок уничтожить обходительность, формировавшуюся поколениями. Этот ужасный урок предназначен не только для Кашмира.

В 2000 году в журнале «Нью-Йорк ревью оф букс» была опубликована серия репортажей из Кашмира индийского писателя Панкаж Мишра, где он пришел к поразительному выводу о том, что сегодня невозможно ни понять, ни выяснить, что именно там происходит. Если, скажем, сожгли село, то количество возможных преступников с разных сторон и проведение операций под вражеским флагом сводит на нет все попытки анализа. Рушди мастерски передает этот гоббсовский кошмар, описывая зловещие замыслы генерала Качхвахи.

«Армейские уже наладили связи с потенциальными перебежчиками, и, когда потребуется, их по-тихому можно будет использовать для уничтожения врага изнутри. Труп боевика можно будет переодеть в военную форму противной стороны и подкинуть с оружием в руках в любой дом. Затем исполнитель скроется, индийские солдаты окружат дом, изрешетят пулями уже убитых, чтобы люди думали, будто их защищают»[85].

Сквозь этот хоровод теней неумолимо приближается фигура Шалимара/Номана, поддерживаемая неутолимой жаждой личной мести американскому еврею, так ловко соблазнившему его красавицу жену. Из заснеженных северных гор он шлет в Лос-Анджелес телепатическое сообщение:

«Все, что я делаю, приближает меня к тебе и к нему. Мой каждый удар — тебе и ему. Предводители наши несут смерть во славу Аллаха и во имя Пакистана, я же убиваю, потому что я и есть сама Смерть»[86].

В последних строках легко узнаваема цитата из другого индийского эпоса, «Бхагавадгиты», — «Я и есть сама Смерть: разрушитель миров». Насколько я помню, именно эти слова, увидев вспышку и пламя над Аламогордо[87], произнес Роберт Оппенгеймер.

Этот сплав психопатического с апокалиптическим — несомненная квинтэссенция «ужаса» нашего времени — переносится в Америку другим «фактивным» пассажем, перемежающим присутствие Номана в Лос-Анджелесе с беспорядками 1992 года[88], и первой попыткой обрушить Всемирный торговый центр в 1993 году[89]. Даже предпочитая анонимность, Номан тем не менее неплохо вписывается в безумный лос-анджелесский мир обвиняемых-знаменитостей, предназначенных специально для них корпусов окружной тюрьмы и особых адвокатов в судах. Кроме того, он без особого труда вливается в процветающее городское сообщество гангстеров и заключенных строгого режима. А одна из его мишеней (стараюсь выдать как можно меньше) становится адептом параллельного мира личной безопасности — последней области знаний, в которой господину Рушди не требуется брать уроки у кого бы то ни было.

Это очень серьезный роман на очень серьезную тему, созданный в высшей степени серьезным писателем. Для его чтения не нужно знание всех деталей конфликта в Кашмире. Как не нужно и предпочтения одной из сторон, хотя вынесенные в эпиграф слова Меркуцио из «Ромео и Джульетты» — «Чума на оба ваших дома» — намекают на отношение Рушди к индийской и пакистанской политике. Вместо поисков некоего банального «послания» я должен сказать, что Рушди говорит нам: нет больше селений Макондо. Нет больше стран Шангри-Ла, если это на то пошло. Миновали времена, когда в мире могло быть что-то экзотичное, магическое (или хотя бы отдаленное). Маска клоуна Шалимара сброшена, а его акробатика стала формой мастерского побега, благодаря которому он перенесся в «наш» мир. Как он говорит в заключение своего зловещего телепатического сообщения из Гималаев — «Я очень скоро приду».

«Атлантик», сентябрь 2005 г.

Моя одиссея по красным штатам[90]

Ментальное деление нашего Союза на красные и синие штаты не ново. Сто лет спустя после «Прокламации об освобождении рабов» покойный Дэниэл Патрик Мойнихэн — квинтэссенция парня из северо-восточного мегаполиса, хотя и родившийся в Талсе, штат Оклахома, — был заместителем министра в администрации «Новых рубежей», когда услышал новость о том, что его президент застрелен в Далласе. И пока все остальные в Вашингтоне метались, велеречиво вопя о поисках убежища или «потере американской невиновности», Мойнихэн обзванивал знакомых. И в первую очередь настаивал на необходимости незамедлительно «увезти Освальда из Далласа». Случись с ним что-нибудь в камере полицейского управления Далласа, трагедии и тайне не будет конца. Прежде всего, во что бы то ни стало надо уберечь арестованного Освальда.

Нечто подобное я знаю от многих людей. Штаты бывшей Конфедерации — не совсем Америка. Их население — разумеется, стараясь избежать клише, не говоря уж о страшном слове «стереотип», — возможно, чересчур подвержено мрачным мыслям и кровавым забавам: насмешками над водителями из других штатов в перерывах между посягательствами на невинность либо домашних животных, либо (нельзя не считаться с фактами) ближайших родственников. А все тамошние политики — деревенщина.

Предостережения Мойнихэна аукнулись очень скоро, когда в 1964 году Линдону Джонсону пришлось защищать от Барри Голдуотера свою должность, доставшуюся ему случайно, при трагических обстоятельствах. Сенатор Голдуотер сунулся в Нью-Йорк, где попытался обналичить аризонский чек и, к своему негодованию, был отвергнут. Возможно, разгневанно фыркнул он, всем было бы лучше, если бы северо-восточное побережье отпилили от страны и позволили уплыть. Вскоре, на выборах, Линдон Джонсон разбил его в пух и прах. Это были последние выборы, в которых оба кандидата были южанами (если только вы не считаете Джорджа Буша-старшего техасцем), но с тех пор больше ни один демократ не получал поддержки большинства белых мужчин (не говоря уже о Юге). В 1956 году, когда Эдлай Стивенсон проиграл Дуайту Эйзенхауэру и Ричарду Никсону, демократы в ночь подсчета голосов могли радоваться, поскольку за них были Алабама, Миссисипи и обе Каролины, как почти всегда со времен Реконструкции Юга[91].

Поэтому в некотором смысле мы наблюдаем перевертыш старой картины. И он не лишен противоречий: я брал интервью для «Вэнити Фэйр» у Барри Голдуотера в связи с его уходом из сената, и он красноречивее всего осуждал надменное поведение правых христиан. (Одним из его врезавшихся в память намерений было «дать пинка под зад Джерри Фалуэллу»[92].) А совсем недавно я беседовал со своим другом Филипом Боббиттом, племянником Линдона Джонсона и известным техасским либералом, противником смертной казни. Он преподает право в Техасском университете в Остине, а некогда был старшим директором в клинтоновском Совете национальной безопасности. «Когда я путешествую за границей, и люди спрашивают, откуда я, — произнес он, когда мы смотрели на торжественно открытый его прадедом купол остинского Капитолия (построенный на 4 метра выше вашингтонского оригинала), — я неизменно говорю, что я из Техаса».

Как мольеровский Журден из «Мещанина во дворянстве», который с удивлением узнал, что всю жизнь говорит прозой, я, лишь отправившись в это путешествие, с удивлением понял, что 23 года — большую часть взрослой жизни — я прожил на Юге.

Линия Мэйсона — Диксона[93] идет прямо к северу от нас, вашингтонцев, деля страну там, где Мэриленд переходит в Пенсильванию, и чуть ниже, по высотам, освященным Геттисбергом. В округе Колумбия достаточно примет Диксиленда: летом становится очень жарко и душно, а районы сильно сегрегированы. Самое его существование — результат обеденной дележки между Томасом Джефферсоном и Александром Гамильтоном, по итогам которой Гамильтон получил свою схему консолидации госдолга, а виргинские рабовладельцы — огромный участок болотистой земли. Но большинство наших мемориалов воздвигнуто в честь Союза, а не Конфедерации, и у нас есть Всемирный банк и Международный валютный фонд, и во время выборов в Округе[94] голоса они не считают, а взвешивают, и демократы так или иначе всегда побеждают.

Мнения о том, как далеко в Вирджинии начинается настоящий Юг, разнятся. Кто-то говорит о Фредериксберге, родном городе великой Флоренс Кинг, автора «Оса, где твое жало?» [Wasp, Where Is Thy Sting?]. Белые работяги или «красношеие» — всего лишь грубое прозвище «вэспов»[95]. В любом случае я давно уже считал, что первая в этом акрониме буква не требуется вовсе, а последняя — нужна вряд ли. (Ирландец и католик Уильям Фрэнк Бакли[96] вполне «вэсп»; а агрессивному белому, англосаксу и протестанту Джорджу Уоллесу[97] до «вэспа» всегда было далеко. Поскольку «вэсп» — это не этническая принадлежность, а класс, — еще один трюк, который можно узнать в округе Колумбия.)

В любом случае к тому времени, как вы доберетесь до Ричмонда, — спор уже неактуален, так как настоящий Юг начался. Здесь была столица Конфедерации, и его лесистые улицы и площади, окаймляемые Монумент, авеню- и массивные статуи Ли, Дэвиса и Джексона, настолько несокрушимо благородны и традиционны, насколько можно пожелать. (Недавнее добавление глупой статуи Артура Эша, размахивающего теннисной ракеткой, когда остальные выставляют мечи, знамена и пушки, это именно тот жест, в котором жива южная галантность.) Объехав все это рыцарство, я прямиком устремился на соревнование «Национальной Ассоциации гонок серийных автомобилей». Ладно — у «Ассоциации» тоже есть свое рыцарство. Ее герои известны как «гладиаторы с радиаторами».

На Юге вы часто замечаете, что люди абсолютно не возражают, если живут по собственным клише и стереотипам. В окрестностях «Ричмонд Интернешнл Рейсвей» множество пикапов и трейлеров, дымящих барбекю и флагов простирается до горизонта. Преобладает «Доблесть прошлого»[98], но нередки и (хотя всегда ниже или особняком) «Звезды и полоски»[99]. На отдельно стоящем флагштоке поблизости видел «знамя Конфедерации» с портретом Хэнка Уильямса-младшего[100] и припевом его песни «Если бы Юг победил (У нас было бы все)». Оттенок самопародии мне понравился. Часто встречается черный флаг «Движения родных военнопленных и пропавших без вести». Багажники скрипят под тяжестью огромных кулеров и скрипят тем паче, если к ним прицепляют гордые, гигантские трейлеры. Шорты носят те, кому даже джинсы противопоказаны. Не редкость татуировки (часто воинственные). Повсеместно встречаются майки с изображением покойного Дэйла Эрнхардта[101], Галахада рыцарства «Ассоциации», который в 2001 году врезался в стену на скорости 290 км/ч. Пожелай вы лишить этих людей права на ношение оружия, вам пришлось бы разжать множество холодных мертвых (и пухлых) пальцев. Сигареты «Бейлис» («Плавный старт! Победный финиш!») одобрены и рекламируются звездами «Ассоциации». Саму традицию гонок заложили водители тюнингованных авто, которые убегали ночами по грязным дорогам от властей ради доставки контрабандного спиртного всем желающим. Вызывавший восторг публики вставной номер на этом шоу исполнил некий Даг Брэдли, переделавший бензиновую газонокосилку в блендер, способный произвести пятьдесят ледяных «маргарит» со скоростью, близкой к сверхсветовой. Агенты Бюро алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ — единственная должность в Вашингтоне, которую я всегда хотел получить, — должны считать уикенды «Национальной Ассоциации» самым горячим временем.

Потакание слабостям прерывается, когда гонщики завершают ознакомительный круг и громкоговорители призывают к молитве. Бейсболки прочь. При пении «Знамени, усыпанного звездами» руки прижимаются к груди, а на последней, взметающейся в самую высь ноте над гоночным треком с уханьем, от которого сердце уходит в пятки, низко проносятся четыре сверкающих истребителя «F-16» в строю и под гром аплодисментов возвращаются в Сэндстон. Для оправдания этих колоссальных расходов ВВС на гонках установлен вербовочный пункт, а армия, ВМС, национальная гвардия, береговая охрана и корпус морской пехоты выставили по гонщику с машиной, соревнующихся с «Твиззлерс», «M&M’s», «Эдвилом», «Хоум дипоу» и «Виагрой». Реклама на пивной палатке у самого трека гласит о ее принадлежности добровольцам из учебного стрелкового батальона морской пехоты в Куантико («Просто сбор средств на наш ежегодный бал», — сказал мне заправляющий там смышленый молодой человек).

Болтаясь тут, можно подумать, что бог был республиканцем и почти наверняка белым. Великая старая партия вербует избирателей на мероприятиях «Ассоциации» с февраля 2004 года — только сейчас здесь 180 тысяч человек — и бывший губернатор штата, сенатор Джордж Аллен, отличившийся как религиозными, так и президентскими завываниями, не поленился прибыть сюда. Так же поступил и нынешний губернатор, Марк Уорнер, «упоминавшийся» как будущий кандидат от демократов. А во второй вечер текст клятвы верности флагу читала мать ефрейтора Лесли Джексон, погибшей в Ираке молодой черной женщины. («Национальная Ассоциация гонок серийных автомобилей» массированно «агитирует» афро-американцев, хотя во всех ее трех чемпионатах участвует лишь один темнокожий гонщик, а в комитет «этнокультурных различий» введен Мэджик Джонсон[102]; при этом запрещены цвета Конфедерации в любой из франшиз НАСКАР.)

Приобнятый у пивной палатки парой парней, я вскоре понял, что был им как фонарный столб пьянице: то есть скорее для опоры, чем для освещения. Стеариновая бледность Чарли усилилась после впечатляющей финальной «дозаправки» — он сильно шатался, когда припал на мое плечо, и, рыдая, поведал историю своего устройства для сборки глайдеров. «Соберет любую херню, — проговорил он отрывисто. — Любую». Он как раз пребывал на острой грани между мгновенной дружбой и мгновенной враждебностью. Его довольно смазливый приятель Майк был тощ, напоминал волка и мог говорить достаточно быстро, но исключительно с помощью костыля нецензурщины. Вскоре я узнал, что он поладил с «людьми пустыни» (местными арабскими мигрантами), которые управляют бензоколонками, что у него ребенок с пуэрториканкой, что у него есть три ствола и что он не выносит черных мужчин моложе себя, а еще, что его дед и отец служили. (Сам он не пошел, поскольку война в Ираке была ради «драной бочки нефти».) Учитывая все это, я сомневался, что он неопределившийся избиратель. Он плотник, и когда один из его любимых гонщиков перешел из-под крыла «Хоум дипоу» к «Лоус», он сразу же нашел для своего бизнеса нового спонсора. «Дело среди фанатов „Ассоциации“ известное, — сказал Джерри Рид, местный энтузиаст и спортивный журналист, — если их любимца поддерживает „Виагра“ они начнут ее принимать, даже если она им и не нужна». Когда гонка закончена, победитель проезжает круг почета в противоположном направлении — традиция «Ассоциации», священная с тех пор, как ее семнадцать лет назад заложил Алан Кулуики. Позже он погиб, как ни странно, в авиакатастрофе, причем самолет принадлежал спонсору, а именно «Хутерс». В честь гонщика этот ритуал называют «польским кругом почета».

В Гражданскую войну Западная Вирджиния пошла другим путем, отколовшись от Вирджинии и оставшись с Союзом. И по мере продвижения в горы вы слышите все больше песен, заставляющих вас понять, что вы находитесь на земле, за которою когда-то сражались. Разумеется, в завываниях всех сортов кантри вы услышите много жалости к себе. («Перемотав одну из этих песен назад, — заявили мне, — вы в конце концов протрезвеете, а затем вернете автомобиль, собаку и жену».). Однако прорывается и некое полыхающее непокорство, как в хите 1984 года «Боже, благослови США» Ли Гринвуда, исполняемом сегодня на национальных съездах Республиканской партии.

Однако на сей раз я здесь в поисках галантности. В курортном отеле «Гринбрир», находящемся в Уайт-Салфер-Спрингс, для выхода к обеду требуются пиджак и галстук, а многие из сотрудников унаследовали свои рабочие места. главная особенность — зелень густых лесов, безупречных газонов и полей для гольфа, простирающихся до туманных Аллеганских гор. Пять президентов времен до Гражданской войны (Ван Бюрен, Филлмор, Пирс, Бьюкенен и Тайлер) проводили приятные летние отпуска в коттедже на территории, а денди и красавицы приезжали сюда на воды. Глядя отсюда — с Юга, — легко вообразить, как, сложись все немного иначе, столицей США, вполне естественно, мог бы стать, скажем, Ричмонд. А сложись все немного иначе в эпоху холодной войны, американский Капитолий мог бы быть в «Гринбрире». Во времена правления Эйзенхауэра в полной тайне глубоко под землей прямо у этого роскошного отеля соорудили временный Капитолий. Бункер в толстенной железобетонной оболочке уходит в склон горы на глубину 220 метров. 25-тонная стальная дверь защищала его западный вход. Кресел в «залах» сената и палаты представителей достаточно, но места совсем мало. Электростанция способна обеспечивать потребности около 1100 человек максимум 40 дней — настолько простиралась фантазия проектировщиков, учитывавших взрыв и предсмертный сумеречный блик радиации. Именно здесь должны были бы приниматься наши заключительные законы. «Гринбрир» стал бы последним местом отдыха.

Многое о местных говорит то, что на протяжении почти трех лет массированных земляных, взрывных, проходческих и бетоноукладочных работ никто не произнес ни слова. Местная строительная отрасль пережила серьезный бум, и сегодня многие вам скажут, что были в курсе происходящего, однако с начала работ в 1958 году и вплоть до откровений о существовании этого местечка в «Вашингтон пост» в 1992 году страна абсолютно не ведала, что Вашингтон был всего-навсего временной столицей. Даже сегодня нельзя не заметить несоразмерно большой для столь маленького, как Уайт-Салфер-Спрингс, городка аэропорт и прямую железнодорожную ветку, связывающую населенный пункт с округом Колумбия. В настоящее время бункер из эксплуатации выведен, а защита национальной безопасности приняла другую форму. В одном из просторных вестибюлей «Гринбрира» я познакомился с мистером Джоном П. Картером, отличным малым, у которого на визитке вытиснен герб. Претерпев немало издевательств от службы безопасности аэропорта, он решил получить лицензию пилота, купить собственный самолет для деловых поездок и впредь не унижаться перед федеральными властями. Он поведал мне, что старая «Сессна» «довольно хороша и дешева, а в долгосрочной перспективе еще дешевле». Точно не знаю, можно ли (и как именно) это обосновать, но в подобном воззрении проглядывает нечто характерное для южан.

Всего в нескольких минутах езды от «Гринбрира», в городе Лексингтон, штат Вирджиния, крепостью стоит Вирджинский военный институт, а в кампусе университета Вашингтона и Ли находится не только саркофаг Роберта Э. Ли[103], но и могила его любимого коня. А оттуда рукой подать до городка Нэчурал Бридж, где 11-я федеральная автострада проходит по естественному мосту высотой 65 и шириной 12 метров. Его арка, кажущаяся творением человеческих рук благодаря удивительной симметрии, простирается на 27 метров. В 1750 году этот диковинный природный объект увидел Джордж Вашингтон, а затем приобрел в собственность Томас Джефферсон. Однако люди, заправляющие тут сегодня, которые берут входную плату за осмотр, и наводнившие все восковыми копиями, а также устроившие популярный музей монстров, не дадут вам полюбоваться чудом природы. Вместо этого на протяжении всего туристического сезона они каждый вечер представляют программу под названием «Драма Творения» с чтением фрагментов из книги Бытия под аккомпанемент церковной музыки. Что может быть нелепее? «Дизайн» мира поражает отсутствием естественных мостов. «Создатель» не удосужился соединить полуостров Сан-Франциско с округом Марин или Манхэттен с Бруклином. Для этого пришлось ни много ни мало дожидаться эволюции человека, с трудом сформулировавшего научные подходы. Одним из пионеров этой работы был Томас Пейн, непризнанный отец-основатель и один из первых разработчиков железного моста, высмеивавший Библию как длинную сказку преступлений и фантазий. Его друг и покровитель Томас Джефферсон взял бритву и вырезал из Нового Завета все злобное, глупое или мифическое. В результате его издание оказалось очень коротким[104]. То были люди, фактически основавшие светские Соединенные Штаты, однако сегодня на родной земле Джефферсона благочестивые верующие торгуют жевательной резинкой и дрянными сувенирами и приписывают случайное формирование горных пород божественному промыслу.

Юг быстро разочаровывает, но также стремительно снова пленяет. Следующий увиденный мною Лексингтон — а Массачусетс отнюдь не монополист этого топонима — находился в Кентукки. Кентукки еще один, но более мирно вышедший из Вирджинии штат, а его университет, носящий милое название Трансильвания, даже старше учрежденного Джефферсоном университета Вирджинии. Экономика Кентукки, напоминающая кубинскую, почти полностью зависит от удовольствий, считающихся пагубными, и если Куба — это сигары, ром и табак, то Кентукки — это бурбон, табак и скачки. В телетрансляциях дерби камеры показывают великолепие шляп и лошадиной плоти, а фермы часто напоминают холмистые феодальные владения в Нормандии или Оксфордшире, однако, придя на ипподром Кинлэнд в Лексингтоне, вы видите толпу, неотличимую от собирающейся на гонки «Национальной Ассоциации»: это говорит о народной любви к королевскому спорту. Экскурсия на винокуренный завод по производству бурбона несколько разочаровала, поскольку бесплатная дегустация из программы уже исключена, однако позже, в лексингтонском ресторане, меня воодушевила картина бара, утопающего в клубах синего дыма, — и это уже через год после принятия муниципального закона, запрещающего курение. «Думаю, — весело сказал один из посетителей, — тут к этому закону просто не относятся всерьез». Тем не менее по всему городу видны выцветшие вывески бывших табачных складов и аукционных домов. С исчезновением поддержки цен на табак исчезнет такое понятие, как мелкая семейная табачная компания, а с исчезновением «Табачной дороги»[105] вся структура Старого Юга изменится настолько, что мы и представить себе не можем.

Нужно ли мне было искать шаблоны? Захочешь найти — найдешь. Но именно сейчас вполне правомерно порассуждать, что если ты считаешь себя южанином, то, скорее всего, ты родом из большой семьи, почти наверняка имеющей отношение к армии или военно-промышленному комплексу. У тебя есть некие (хоть и запутанные) отношения со Спасителем. А еще у тебя крайне негативное отношение к федеральным властям. К этому можно добавить, что, скорее всего, ты живешь там, где и твои предки, чтобы чувствовать американскую историю. В Хантингтоне, Западная Вирджиния, где сувениры в аэропорту традиционно изготовлены из угля, мне очень просто сказали: «Вам здесь понравится. Большинство местных — англичане». Действительно, великий англофоб Менкен[106], автор термина «библейский пояс»[107], писал также и об удушающем Дикси англосаксонском «паразитическом поясе». «Те же люди, живущие в том же месте» — так куда деликатнее сформулировал эту мысль Элиот[108] в своей знаменитой лекции «Поклоняясь чужим богам», прочитанной в университете Вирджинии. У многих американских городов и округов своя кампания «по сохранению наследия», однако одной из верных примет того, что вы на Юге, служит распространенность придорожных указателей, монументов на полях сражений, конных статуй и мемориальных досок. Здесь никак не «Соединенные Штаты Амнезии», по презрительному замечанию Гора Видала, — тут места, где прошлое воспринимают всерьез.

Это вдвойне верно и в отношении Техаса, и образа мыслей техасцев. Ведь именно в техасском Маршалле была последняя штаб-квартира Конфедерации: множество проигравших сепаратистов продержались тут несколько дней со дня пожара Ричмонда до церемонии в Аппоматтоксе[109]. Последняя линия обороны — особая отметина в истории этого региона, однако Аламо также символизирует тот факт, что у Техаса своя декларация независимости, своя революция, своя государственность (а также катастрофическая авантюра с Конфедерацией перед возвращением в Союз). В Остине и сегодня можно увидеть, где располагалось французское посольство в Техасе, равно как и дипломатическое представительство Техаса на лондонской Сент-Джеймс-стрит. Каждое утро техасские школьники сразу за клятвой верности флагу США обязаны произносить клятву верности техасскому флагу.

Всегда хочется избежать клише «страна контрастов», однако чем больше техасцы стремятся уйти от своей репутации, тем полнее ей соответствуют. И чем сильнее меняются, тем больше остаются низменными. Вы, возможно, удивитесь, узнав, что слоган «Не связывайтесь с Техасом»[110], красующийся сегодня на бамперах многих пикапов и подкрепленный «смит-вессоном», придумали для экологической кампании штата по борьбе с загрязнением. Я заехал к Кинки Фридману, на его ранчо и приют для бродячих животных в сказочно красивом городке Хилл-Кантри близ Остина. Самый известный еврей и представитель богемы штата «Одинокой звезды»[111] баллотируется на пост губернатора с программой, решительно превозносящей ковбойский дух. «„Ковбой“ — это великое слово. Ковбоем был Ганди, ковбоем был Иисус, ковбоем был Мандела — надежные ребята». Невероятность этой формулы оттеняет тот факт, что сегодня коров перегоняют менее 2 процентов техасцев.

Ларри Макмертри, потратившему годы на развенчание ковбойского мифа в своей беллетристике («я назвал их фашистами»), удается управлять четырьмя крупными книжными магазинами. Каждый из них — оптовый склад (наконец-то цивилизованное техасское книгохранилище учебной литературы) в Арчер Сити, городке с населением всего в 1500 душ, расположенном вдали от всего, одном из тех мест, где падают все цыплята, если стихает ветер. Он сказал мне, что любой заходящий в магазин почти наверняка будет не из города. Несмотря на это мещанское болото, он подчеркивает, что центр Гарри Рэнсома в Техасском университете в Остине располагает одним из прекраснейших литературных собраний в мире. Там можно увидеть библиотеку Ивлина Во, вкупе с его мебелью, а также бумаги и рукописи Джеймса Джойса, Д. Г. Лоренса, Исаака Башевиса-Зингера, Роберта Лоуэлла, Грэма Грина, Сомерсета Моэма, Тома Стоппарда, Джона Фаулза и все 900 кг архивов Нормана Мейлера[112]. В Форт-Уэрте, где, по мнению многих кончается Юг и начинается Запад, три первоклассных художественных, музея, а имена Ротко и де Менил — почти синонимы Хьюстона.

Другой великий живой писатель Техаса, Джон Грейвс, — автор прекрасной книги «Прощание с рекой» [Goodbye to a River] — тоже живет в глуши, близ Глен Роуз. Он уважает шероховатость и угловатость техасского характера и кальвинизм, позволивший этим строгим поселенцам выжить и врасти в эту суровую землю, однако теперь, когда кальвинизм сыграл эту роль и больше не нужен, он может быть занозой в заднице. «Хотел бы я жить в мире, — тихо сказал он, — где можно было быть религиозным и в то же время думать». Всего в нескольких милях по шоссе от того места, где он живет, расположен Музей свидетельств сотворения мира: жалкое шоу уродов, представляющее организмы, якобы настолько сложные, что могли быть сотворены и одухотворены только божественной рукой и все в один день…

Сухопутная граница Техаса имеет протяженность 2018 километров, а потому дух фронтира здесь отнюдь не пустой звук, и к 2025 году большинство населения штата составят латиноамериканцы. Впрочем, само слово «ковбой» изначально происходит от «вакеро» и воплощает испанскую имперскую идею. Однако вы можете видеть и реакцию в возникновении таких городов, как Плейно, неподалеку от Далласа. Здесь стройные ряды новой жилой застройки в стиле вилл, перемежающихся церквями, школами и обязательными футбольными полями, создают совершенно новый избирательный округ состоятельных религиозных белых граждан. Это, и один из компонентов кошачьи хитрого плана нового районирования, призвано послужить формированию будущего республиканского большинства. (Десять лет назад техасским демократам принадлежали обе палаты законодательного собрания штата и губернаторство. Теперь им остается лишь удивленно взирать на то, как стремительно штат превратился из синего в красный.)

В качестве своей последней остановки я выбрал Атланту, намереваясь заехать в город Кеннесо, где местное законодательство обязывает владеть оружием. («Вооруженное общество — приличное общество», как любят говорить некоторые.) Но в итоге предпочел нанести визит профессору Юджину Дженовезе, бывшему марксисту из Бруклина, который перебрался на Юг вместе с исследовательницей женой Элизабет, где они стали выдающимися историками региона. Полагаю, искал я сентенции, и как минимум одну они мне подарили. Юджин хвалил какую-то работу о Юге историка Эрика Фонера, ньюйоркца до мозга костей, когда его перебила жена и сказала: «Не так уж эта работа и хороша. Ей не хватает трагизма».

И в этой фразе заключено все. Не способный забыть поражение в прошлом, не ладящий с федеральными властями (но с легкостью сходящийся с вооруженными силами) и недостаточно большой, чтобы навязать себя остальной стране, Юг продолжает «возрождение» и переосмысление себя, вечно раздвигая свои границы и пределы — и вечно в них упираясь.

«Вэнити Фэйр», сентябрь 2005 г.

Индейки приземлились

День благодарения, самобытнейший и уникальнейший американский праздник, не возбуждает ни негодования, ни взаимных обвинений. Нет в нем утомительной необходимости дарения подарков, присутствия на богослужениях, почитания умерших. Он напоминает дар или даже (светское для некоторых читателей понятие) бесплатный обед — весьма обильный и прекрасный. И в этом празднике отчетливо слышится голос щедрой Америки: «Почему нет?» Безусловно, присутствуют и семейные ценности, но ненесемейных тоже не обойдут и пригласят. Двери открыты хоть и не как в пасхальный седер, однако кому зазорно вспомнить об отверженном и изгнанном ближнем в день подобного национального торжества?

Именно этот праздник иммигранты вроде меня часто называют любимым. И возможно, это отнюдь не парадокс, поскольку традиция его празднования стихийно заложена робкими и тем не менее честолюбивыми иммигрантами. Но те люди мигрировали в обе Америки, а не в Соединенные Штаты.

У вас может выйти приличная ссора из-за неблагодарности, которой отплатили пуритане коренным американцам, давшим им кукурузу и индеек суровой зимой. В День Колумба вы можете жарко спорить с теми, кто терпеть не может конкистадоров или не сошел на здешние берега у Плимутского камня[113] или на острове Эллис[114]. («Это не к нам» — как холодно проговорила секретарша «Последнего призыва» Луиса Фаррахана[115] в ответ на мои слова о том, что ее босс срочно хотел связаться со мной по телефону.) Даже Хэллоуин удручает оттенком человеческих жертвоприношений и протестантского господства. Однако День благодарения действительно идет с тех времен, когда на месте ссорящихся разноконфессиональных колоний возникли США, и это прекрасный и всеамериканский праздник.

Как у многих хороших вещей, его начало — гранитная челюсть и искренняя речь Авраама Линкольна. Это ему виделось (как не может не видеться из композиции его Геттисбергской речи), что необходим день, который равно принадлежал бы всем свободным гражданам демократической республики. Нас не должно беспокоить, что, выступая в апреле, он назвал рядовой календарный день конца ноября, и еще меньше должно нас беспокоить, что, упомянув «бога», он не указал конкретной религии. Может ли хоть одна страна обойтись без собственного дня, и кто кроме демагога или сентименталиста избрал бы подобие Пасхи или Песаха? Союз лишь охранялся от любой возможной угрозы и фанатизма: просто будьте благодарны. Если в День благодарения и предполагался некий церемониальный или религиозный момент, а мне очень хотелось бы, чтобы это было не так, он все равно не убил бы его дух, если бы требовалось читать вслух или хотя бы распечатывать на нескольких подставках для столовых приборов вторую инаугурационную речь Линкольна.

Любая попытка придания большей грандиозности была бы обречена на провал. Стоит вспомнить спасшую Союз ужасающую войну или требовавший чрезмерных усилий фундаментализм «города на холме» Уинтропа[116]. В любом случае есть и другие дни, в которые можно подобное праздновать или отмечать. Мне самому неизменно импонировала трезвая мудрость Бенджамина Франклина, как-то раз предложившего вместо орла сделать американской национальной птицей индейку. В конце концов, отмечал он, орел несъедобный и высокомерный хищник, тогда как индейка безобидна, питательна, экономна, трудолюбива и щедра. Едва представив себе возможные лозунги («Там, где гнездятся индейки», «Индейки приземлились», «На крыльях индеек» и, наконец, «Индейки юриспруденции»), я с удивлением подумал, что столь непочтительный отец-основатель мог быть только у очень потенциально сильной страны. Мне бы хотелось полюбить индейку. Но ее неизменно фаршируют, подают с клюквенным соусом и подливкой и заедают тыквенным пирогом, который я, к сожалению, тоже не смог полюбить.

Разумеется, в этом и состоит приличествующая случаю явная скромность. Все знают, что будет. Никто не ждет, что подадут икру и дичь на взбитых сливках с сахаром и изысканной мадерой. Вся суть в том, что в полдень приходится есть то, что в ресторане не закажет даже самый невзыскательный посетитель. Может быть, ложная скромность лучше отсутствия всякой скромности.

Все этот не важно. И я абсолютно уверен (на самом деле знаю), что многие столы на День благодарения уставлены вегетарианскими лакомствами для всей семьи. И не важно, если вы считаете Нормана Роквелла[117] величайшим пошляком и отменным живописцем. Множество людей во всем мире, в том числе немало коллег по великой журналистской профессии, практически кормятся, описывая Соединенные Штаты как хищную, когтистую птицу, которая набрасывается на чужие скромные обеды. И, разумеется, ни одной стране не захотелось бы представлять себя на своем гербе пернатым, кудахтающим, прожорливым и неспособным летать продуктом естественного отбора. Тем не менее я стал одним из тех, кого праздник Дня благодарения радует, а не пугает. Однажды, в расположении армии США в пустыне у иракской границы, я схватил тарелку с тем, что, видимо, должно было быть индейкой вкупе с переработанной клюквой и тыквой. Это было худшая — безоговорочно худшая еда — из всего, что я когда- либо ел. Но в солдатской столовой я со всех сторон видел американцев всех мыслимых обличий и вероисповеданий, радостно утверждающих свое единение в страшной жаре поздней осени. И этот праздник никоим образом не мог их разделить. Пусть это всегда будет так, и можно скромно его за это поблагодарить.

«Уолл-стрит джорнел», 23 ноября 2005 г.

Ба, обман

Прежде меня обуревало тихое, но жгучее желание написать всего одну, но окончательно разгромную антирождественскую колонку и найти достаточно снисходительного редактора, готового публиковать ее каждый декабрь. Примером для подражания мне служила пародийная статья о Дне благодарения, сочиненная несколько десятилетий назад Артом Бухвальдом, ежегодно перепечатываемая и неизменно вызывающая интерес читателя. Однако постепенно я осознал, что эта надежда тщетна. Надо писать новую статью каждый год. Отчасти потому, что ситуация углубляется и обостряется — и все злокозненнее — каждые двенадцать месяцев. И начинается с каждым годом все раньше: в этом году, пробираясь через зал аэропорта на День благодарения, я натолкнулся на зловеще лыбящегося двурогого и в смятении всех органов чувств принял его за огромного окровавленного лося. И только когда органы восприятия пришли в норму, понял, что это вернулся бич рода человеческого — северный олень.

Вскоре после того как я проглотил эту горькую пилюлю, меня пригласили на программу кабельного телеканала MSNBC «Скарборо кантри», чтобы обсудить гипотезу о том, что олени были древним символом христианства, а посему заслуживают как минимум защиты Первой поправки, если не обязательного изображения на каждом торговом центре в стране. Мне говорят, что это шоу никто больше не смотрит — и я, разумеется, не знаю практически никого, кто бы его смотрел, — поэтому должен вам сообщить: ведущий заявил, что символом христианства также были хвойные деревья и что этот взгляд разделяли отцы-основатели. И даже процитировал со своего телесуфлера несколько туманно-теистических высказываний Бенджамина Франклина и Джорджа Вашингтона, в которых не было ничего даже отдаленно христианского. Когда я указал на последнее обстоятельство и присовокупил, что рождественские деревья, святочные полена и тому подобные предметы были символами праздника зимнего солнцестояния задолго до регистрации рождения в регионе Вифлеем, на меня обрушился шквал оскорблений, словно в студию я вероломно вломился, а не был приглашен сотрудниками «Скарборо», впадавшими во все большее отчаяние. А когда я присовокупил, что как-то не совсем в духе Крошки Тима приглашать сезонного гостя, а потом приказывать ему заткнуться, мне было сказано, что отныне я вычеркнут из списков «Скарборо». Страшная угроза: в отеле «Трепло» нет мест.

Это была уместная демонстрация того, что я всегда ненавидел в декабре месяце — атмосферу однопартийного государства. Во всех средствах массовой информации и во всех газетах бесконечные обращения к одной и той же теме. Во всех общественных местах, от вокзалов до универмагов, настойчивый грохот торжественной пропаганды и одинаковой музыки. Коллективное веселье и принудительная радость. Время тратится на глупости в детских садах. Пресные экуменические послания президента, у которого есть более насущные дела и который по конституции обязан избегать выражения каких бы то ни было религиозных предпочтений.

Однако даже этого однопартийного единодушия недостаточно для истинных сторонников жесткой линии. Лозунги следует уточнить. Не «Счастливых праздников», или даже «Веселого йоля»[118], или бодрых диккенсовских «Поздравительных приветствий». Нет, все баннеры, и речевки, и песнопения должны быть посвящены исключительно прославлению дня рождения Дорогого Вождя и авторитета Гения Руководства. По случайному стечению обстоятельств 19 декабря в «Нью-Йорк таймс» поместили статью, повествующую о трудностях, с которыми столкнулись христианские миссионеры, работающие с северокорейскими перебежчиками, в том числе с неким господином Паком. Приводятся слова одного миссионера, горестно посетовавшего, что «он знал, ему не удастся переубедить господина Пака. Знал он это, поскольку господину Паку и другим перебежчикам христианство напомнило „северокорейскую идеологию“». Интересная мысль, если ее немного развить. Давайте просто скажем, что рождение Дорогого Вождя действительно празднуется как чудо, сопровождавшееся небесными знамениями и пением птиц по-корейски, и это обязательное поклонение и неукоснительное почитание и вправду способно духовно опустошить.

Наши христианские энтузиасты, очевидно, слишком глупы и слишком закомплексованы, чтобы оценить подобное. Показательный симптом их закомплексованности состоит в ярости по поводу того, что общественные места не украшают религиозной символикой ежегодно, а новейший пример их негодования мы можем наблюдать, когда этому обычаю не последовали дворцы частного потребления. Кампании «Фокс Ньюс» против «Уолмарта» и других магазинов, соблюдение которыми официального дня праздника фанатично и пунктуально, но не дотягивает до полной ортодоксии, — одна из самых зловещих и в то же время смехотворных кампаний за всю историю. Если эти болваны ничего не знали о подлинной протестантской традиции, то им следует иметь в виду, что именно это язычество и искажение и заставили Оливера Кромвеля — моего любимого протестантского фундаменталиста — запретить празднование Рождества вообще.

Ни один верующий в Первую поправку не может позволить себе зайти так далеко. Однако по всей территории Соединенных Штатов существуют миллионы хорошо оборудованных зданий, большинство из них освобождены от уплаты налогов, а некоторые получают государственную поддержку, куда каждый желающий может в любое время прийти и, если того захочет, весь день и всю ночь праздновать чудесные роды беременной девственницы. Места эти называются «церкви», и они вынуждают прохожих смотреть на дисплеи и рекламные щиты и слушать звон колоколов с колоколен. Кроме того, они могут рассчитывать на бесчисленные радио- и телевизионные станции, транслирующие их службы. Если и этого недостаточно, то будь они прокляты. Будь прокляты они все.

«Слэйт», 20 декабря 2005 г.

A. Н. Уилсон[119] — непрерывный спуск под гору[120]

Покойный Кристофер Хилл[121] — возможно, не идеал А. Н. Уилсона как историк — как-то раз рассказал мне анекдот в своей интеллигентской манере, слегка заикаясь. «Пятого или шестого мужа Барбары Хаттон[122] спросили о брачной ночи, о том, что он чувствовал как последний из обладавших знаменитой наследницей Вулворта, и тот ответил: „Ну, я знаю, что надо было д-делать, но не совсем понимаю, как это сделать и-интересным…“»

Подобного рода опасения могут посетить и тех, кто берется писать о падении британского могущества в первой половине XX века. Основные очертания — или важнейшие удержания, захваты и маневры, если хотите, — достаточно хорошо известны. Смерть Старой Королевы[123] в 1901 году; грязная и дорогостоящая война в Южной Африке, ставшая предвестницей беспощадной вражды со злобным внуком королевы, кайзером; обескровившая страну «Великая война», два десятилетия слабоумия и расслабленности, отмеченных такими глупостями, как восстановление золотого стандарта и близорукое задабривание непримиримых диктаторов; еще одна катастрофическая война, приведшая к неохотной уступке мировой гегемонии Соединенным Штатам. Более или менее честь спасают титаническая стойкость Уинстона Черчилля и неожиданно долгое правление Елизаветы II, но оба этих истощающихся актива резко теряют доходность.

Уилсон не слишком далеко отходит от этой хорошо проторенной дороги. Он несколько раз приводит — а скорее неубедительно завершает повествование — часто цитируемы замечание Дина Ачесона[124], что Великобритания «потеряла империю и пока не обрела свою роль». Это достаточно банальное наблюдение, сделанное в Вест-Пойнте в 1962 году, могло бы пройти незамеченным, не приведи оно в ярость Черчилля. Все это также осталось за рамками исследования Уилсона, завершающегося началом 1950-х годов и планируемого как трилогия (вместе с предшествовавшими «Викторианцами»), третий том которой на подходе.

Должен сказать, я его жду. Уилсон действительно умеет сделать рассказ интересным. Добивается он этого, умело чередуя события макро- и микрокосмические. В какой-то момент проводит нас с экскурсией по великой Имперской британской выставке в Уэмбли 1924 года с роскошными экзотическими павильонами, представленными Индией и Малайей, и прочной скульптурой принца Уэльского из чистого канадского сливочного масла. (Мало кто помнит, но после Первой мировой войны под властью Англии очутилось больше территорий, чем в 1914 году.) Затем пред нами проходят похороны индийского парса Шапурьи Саклатвала, первого парламентария от коммунистической партии, и когда прибывает следующий траурный кортеж с гробом Редьярда Киплинга, окрестности крематория еще украшены красными флагами (это произошло в 1936 г). К этому времени некогда изваянный из масла и некогда лояльный принц Уэльский мутировал в упрямого и мятежного короля Эдуарда VIII, чье сексуальное подчинение «разведенке» из Балтимора Уоллис Симпсон спровоцировало первое в истории страны отречение. (Рассказывая о последних словах отца этого импульсивного мальчика, старого короля Георга V, Уилсон выражает обычное сомнение, что тот на смертном одре спросил: «Как там империя?» Однако не агитирует и за то, что на самом деле умирающий монарх, имея в виду уже подорвавшую трон женщину, задал вопрос: «Как этот вампир?»[125]). Отвергает он и достаточно хорошо подтвержденное мнение о том, что молодой Эдвард был «эгоистичным сибаритом, сочувствующим нацистам», говоря, что в основе этой «истории» лежит «детское» желание в нее поверить, хотя (о чем он не упоминает), это было с неохотой подтверждено видным историком королевской семьи Филипом Зиглером.

Не важно. Возможно, Уилсон не воздает должного и Э. М. Форстеру, однако пишет в духе его старой максимы «Только соединить»[126]. В особенности, и весьма умно, Уилсон делает это, когда показывает нам все образы растущего американского влияния, которое, медленно набирая силу, внезапно возникло перед британцами после 1945 года как полная неожиданность. Американкой была первая женщина, заседавшая в Палате общин (Нэнси Астор). Американкой была влиятельная мать Уинстона Черчилля. Американкой была жена Киплинга. Стэн Лорел и Оливер Харди, первый — из английского мюзик-холла, а второй — с Глубокого Юга[127], образно представлены Уилсоном как дуэт, основанный на англо-американской двойственности Генри Джеймса. И не важно, что расщепление атома, радар и телевидение были английскими открытиями, а джаз и кино, как и глобальные реализации всех больших идей, произошли на американской стороне Атлантики. (С началом Второй мировой войны британцы прекратили телетрансляции и вели пропагандистскую борьбу преимущественно по радио — средству массовой информации, где господствовал вещавший из гитлеровского Берлина американец ирландского происхождения Уильям Джойс, или «лорд гав-гав».) У этой истории есть и более широкий хибернианский[128] подтекст. Двумя британскими стоеросовыми начальниками, ответственными за Бойню в Амритсаре[129] в апреле 1919 года, а следовательно, и за моральный конец британского владычества в Индии, были генерал Реджинальд Дайер и губернатор Майкл О’Дуайер. Оба — ирландские протестанты-юнионисты[130]. И именно ольстерские юнионисты защищали их в парламенте, в то время когда в самой Ирландии свирепствовали английские карательные отряды, и именно сэр Генри Уилсон — глава Куррахского мятежа 1914 года — заявил, что если будет потеряна Ирландия, окажутся биты все карты империи. Читая эту книгу, я неожиданно вспомнил ее прославленную предшественницу, «Странную смерть либеральной Англии» Джорджа Дангерфилда. Подобно Дангерфилду A. Н. Уилсон умеет завуалированно ввернуть анекдот и мистическое совпадение и подхватить манеру, с которой из-за спины сфотографированных на хорошо ухоженном газоне людей блаженно бормочет трагедия.

Спустя 92 года и либералы, и консерваторы, и марксисты одинаково считают август 1914 месяцем начала — как сказано в названии автобиографии Леонарда Вулфа[131] — непрерывного спуска под гору. Уилсон предостерегает нас от ошибки воспринимать прошлое, глядя на него в телескоп из настоящего времени, — хотя сам не может от этого освободиться. Механизация войны, превознесение государства, массовая мобилизация народов, предпочтение, отданное демагогам, и разрешение на геноцид под предлогом войны — все это заставило бы удивленно вскинуть брови самого самоуверенного викторианского империалиста.

В моменты всеобщей глобализации «телеграмм и гневных попреков»[132], ультиматумов и кампаний, войн и тревог Уилсон по контрасту подчеркивает спокойное, непоказное, частное, едва не докучное умение многих британцев считать положение отчаянным, но не серьезным. Он погружается в мир реформаторски настроенных сельских викариев (пара из них достаточно безумны) и их благотворительных ассоциаций, начавших возмещать ущерб, нанесенный викторианскими трущобами и викторианской фабричной системой. И, возможно, слишком хорошо осознавая, что традиционным образцом этой привычки «достоинства» и скромности выступает суровая фигура Джорджа Оруэлла, чрезмерно старается отойти от общепринятого и бросает «Дороге на Уигана-пирс» удивительный упрек в том, что это «священное писание» чернорубашечников. (Быстрый взгляд на соответствующее примечание показывает, что это странное суждение основывается на частной беседе с вдовой сэра Освальда Мосли — не раскаявшейся нацистской сукой голубых кровей, скорее всего даже не читавшей книги и наверняка не заметившей отчаяния Оруэлла на тех ее страницах, где он пишет о глупости некоторых рабочих, позволивших ее мужу себя одурачить.) Тем не менее в те времена, когда сэра Освальда Мосли принимали всерьез, около 70 тысячам европейских евреев удалось спастись за Ла-Маншем. Уилсон называет имена Поппера, Певснера, Шолти, Фрейда, Менухина и Элтона (мог бы добавить Кестлера и Дойчера, а также упомянуть, скольких из них интернировали и третировали), но, возможно, лучше всего неловкость передает история Евы Нойрах, попавшей в оборот к хозяйке одной вечеринки.

— Откуда вы?

— Берлин.

— О, ясно, не важно.

В вышеприведенном случае спрашивающей почти наверняка хотелось проявить галантность к немке, а не еврейке. Однако настойчивая вежливость и традиции докучного гостеприимства живучи. (Мне рассказывали, как светская львица Сибил Колфакс, обнаружив среди своих гостей на одном из подобных суаре Альберта Эйнштейна, додумалась его развлечь, начав с вопроса: «Вы слышали, что безумный старый Выпивоха обобрал Мопсиху до нитки — и сбежал с новой подругой?» Именно по этой причине Ивлина Во и можно считать социальным историком той эпохи.)

На обложке книги священная для современной памяти контрастная фотография шедевра Рена, собора Святого Павла, в дыму и пламени пожара после нацистского авианалета. Однако рассказ о Второй мировой войне — считающейся многими британцами, а больше американцами, кризисом, оправдывающим и узаконивающим все, — Уилсон ведет в скептическом, едва не горьком тоне. Во-первых, войны можно было бы избежать, если бы политика предшествующих десятилетий была менее эгоистична и пассивна. Во-вторых, методы ее ведения нередко были весьма близки к криминальным, в частности уничтожение немецких городов и гражданского населения. В-третьих, начавшись с умиротворения нацистов и фашистов, завершилась она капитуляцией сталинизму и оптовой распродажей в пользу зарождающейся американской империи. На протяжении прошедшего десятилетия среди британских историков раздавалось несколько рыкающих голосов ультратори, утверждавших то же самое. Некоторые из них реакционны в строгом смысле слова и ностальгируют и по Джозефу, и по Невиллу Чемберлену. Уилсон полагает, что Великобритания удачно избавилась от колоний, а социальные реформы послевоенного лейбористского правительства были благородны, как по намерениям, так и по результатам. В этом состоит приятное отличие.

Покойный Джон Маггеридж, сын Малколма, однажды рассказывал мне, как в начале 1950-х годов, возвращаясь из Кении, попутно посетил Зону Суэцкого канала, Кипр и Мальту даже без британского паспорта. Странно подумать, как давно и как недавно это было. Уилсон обладает способностью писать о прошлом без снисходительности и оценивать его без сантиментов. Мне трудно сказать, где он возьмет необходимый объем последующего материала. Прямо по курсу лежит Великобритания Маргарет Тэтчер — имевшей слабость, если не силу приверженности, как выражалась она сама, к «устоям викторианского общества». А затем придет очередь Великобритании Тони Блэра, возродившего социал-демократию в сплаве с посттэтчеризмом. Оба они по-своему опровергли Дина Ачесона, показывая, что у Великобритании была возможность выступать посредницей между Вашингтоном и Брюсселем. И оба показали, что в британском постколониальном арсенале остались патроны. И есть еще вопрос, который Уилсон почему-то не рассмотрел, — применение английского языка как лингва франка во всех сферах — от управления воздушным движением до Интернета. Догадываюсь, что Уилсон отнюдь не сторонник американского глобализма. (Редкой и очевидной уступчивостью или просто эвфемизмом было назвать реакцию Ширака и Шредера на операцию в Ираке «скептической озабоченностью».) Однако последнее слово, возможно, вновь осталось за Барбарой Хаттон. При спуске на воду длина корпуса триумфа британского судостроения «Титаника» превосходила высочайший в мире нью-йоркский небоскреб Вулворт-билдинг. Через несколько десятилетий Хаттон предоставляла под резиденцию американскому посольству свой лондонский особняк, намного превосходящий великолепием Карлтон-Хаус-Террас[133]. А несколько лет назад родители моих друзей вместо традиционного магазинчика на углу начали ходить в универмаг «Вулворт», прежде презрительно именуемый ими «сельской лавкой». Британскость совершила громадные отступления как на поле боя, так и на рынке, но подчас отошла лишь до ближайшего американского супермаркета, и быть может, именно это и делает ее интересной.

«Атлантик», январь/февраль 2006 г.

Ян Флеминг — вверх задом[134]

«Хочу предположить, что анальная озабоченность „Бриллиантов“ показательна не как хрестоматийный пример особых одержимостей человека-крысы[135], но как поверхностный след более глубокого феномена. Мне хотелось бы сказать, что вселенная Бонда основывается на некой обсессивно-компульсивной логике, но логике, объяснимой скорее с альтюссерианских и идеологических, а не фрейдистских и психологических позиций, логике, в которой присутствует не столько возврат к инфантильной сексуальности, сколько надежды и тревоги, порожденные послевоенной культурой».

— Дэнис В. Аллен. «Алиментарно, доктор Лейтер»: анальная озабоченность в романе «Бриллианты вечны».

Вышеприведенный отрывок взят из сборника статей «Ян Флеминг и Джеймс Бонд: культурология агента 007», одноименного с симпозиумом, проведенном в 2003 году Индианским университетом. Блумингтон, как ни странно, является хранилищем большой части книг и бумаг Флеминга. Среди них, как пишет Эндрю Лайсетт в своей превосходной биографии, и единственная неопубликованная работа Флеминга «Волнующая страна» — довольно неутешительный отчет о поездке в Кувейт в 1960 году. (Книга не понравилась заказавшей, но не проследившей за ее разработкой «Кувейтской нефтяной компании». Так что это отнюдь не случай неизменной у Флеминга романтизации британского постколониализма.) Теперь подумайте над следующим:

«Суть Феликса Лейтера, персонажа, представленного ничтожеством, в том, что тот, американец, исполняет приказы британца Бонда, и Бонд постоянно делает все лучше его, оказываясь не храбрее или преданнее, но умнее, хитрее, жестче, изобретательнее, воплощая маленькую старую Англию, своими тихими методами и скудным бюджетом вертящую громадной Америкой, повсеместно запустившей щупальца многомиллиардных ассигнований».

Кингсли Эмис, «Досье Джеймса Бонда».

Думаю, никому не удалось бы лучше высмеять «постмодернистскую» конференцию по работам Флеминга и семиотике Бонда, чем автору этого пассажа. Однако кажется, даже Эмис чувствовал, что романы Флеминга не стоит принимать за чистую монету. Триумф Бонда над Лейтером в «Бриллиантах» — он приказывает ему поискать спрятанные камни в мертвеце — скорее пример британского «стержня», а не британской дотошности. Сам Бонд почти всегда называл себя «англичанином», но в преждевременном некрологе в «Таймс» из позднего романа «Живешь только дважды» сказано об его отце-шотландце и матери-швейцарке, то есть, выходит, он был вовсе и не англичанин. Тем не менее нет никаких сомнений в том, что агент ЦРУ Лейтер сделан из неудобоваримого картона — своего рода джеймсианской амальгамы — для отражения превосходной утонченности Бонда. (Мой собственный весьма незначительный вклад в изучение Бонда состоит в указании на то, что «Лейтер» — это фамилия богатой американки, вышедшей замуж за лорда Керзона, обеспечив ему состояние, а себе положение в обществе в ту давнюю пору, когда Черчилли, Вандербильты и Асторы роднились семьями.) Во всем остальном Феликс Лейтер действительно может быть прочитан как своего рода знак или шифр.

«Шифр» и nom de guerre[136] Ле Шифра, номенклатурного рэкетира из французской компартии, возможно, самого одиозного садиста из всех злодеев Флеминга. Он фигурирует в первой опубликованной книге о Бонде, «Казино Рояль», и единственной, по которой не сняли «серьезного» фильма. Фарсовая и неканоническая экранизация с участием Питера Селлерса и Дэвида Нивена заставляет задуматься о том, что могло бы выйти, сделай по настоянию Флеминга Нивена первым Бондом вместо Шона Коннери. (Подбор актеров не был сильной стороной Флеминга, пригласившего своего соседа по Ямайке Ноэла Кауарда сыграть роль доктор Ноу, — представите себе, если захотите.) Теперь, кажется, собираются снимать новый «Казино Рояль» с Дэниелом Крэйгом. Возможно, вы запомнили господина Крэйга, сыгравшего безнадежно жалкого и никчемного южноафриканского еврея в смехотворном спилберговском «Мюнхене» («единственная кровь, которая меня тревожит, — еврейская кровь»). Вернулись, так сказать, туда, откуда пришли.

Мое собственное отрочество пришлось как раз на явление Урсулы Андресс из пены ямайских бурунов в «Докторе Ноу» — имени, подходящего как нельзя лучше. (Многим своим членоподъемным героиням Флеминг давал дурацкие, издевательские прозвища: от Пусси Галор до Кисси Судзуки, но Урсула Андресс — единственное поразившее меня натуральное порнографическое имя.) У Андресс много можно было заметить: от пояса для ножа на талии до лезвия у бедра, а затем лихорадочно перелистать исходный текст, лишь чтобы убедиться в том, что Флеминг связывает героиню со сквозной темой и награждает мальчишеским задом. По поводу этого решения Кауард писал Флемингу: «Знаю, сегодня наш кругозор расширяется с каждым днем, но, старина, о чем ты мог думать?»

Во всяком случае, я впервые в жизни обнаружил книгу, которую прочли все (в том числе мои прыщавые сверстники). И это оказалось очень удобно для обмена текстологическими мнениями. Сегодня, однако, могу с уверенностью сказать, что большинство американцев младше определенного возраста знают о Флеминге преимущественно или исключительно благодаря кино. Только в этом виде продукт был готов для универсального экспорта.

Люди любят снисходить до брендового снобизма и претенциозности Сэвил-роу (или Бонд-стрит), но это лишь внешнее проявление двух важнейших элементов этих книг. Когда Флеминг начал публиковать свои истории, Британия как раз выходила из длительного периода послевоенной суровости и единообразия, и уже можно было с чистой совестью снова подчеркивать роскошь и стиль. Подобное развитие событий отчасти отождествлялось с возвращением к власти консерваторов и позволило Флемингу откровеннее, чем ему удалось бы несколькими годами ранее, выразить свои прочерчиллевские и имперские взгляды.

Второй элемент, а именно характерная смесь из тонко выделанной кожи, костюмов хорошего покроя и клубной уверенности лондонского Уэст-Энда, имел огромное значение в обращении к американской англофилии — самой, может быть, своеобразной англофилии, заставившей Соединенные Штаты клонировать Управление стратегических служб, а позднее создать ЦРУ по образцу и подобию британских MИ-5 и MИ-6. Сам Флеминг посодействовал этому процессу, посетив во время войны Вашингтон от управления военно-морской разведки Великобритании и составив длинную служебную записку о том, как Лондон может помочь «кузенам». В 1960 году ему довелось нанести еще один визит, встретившись с Джоном Ф. Кеннеди для обсуждения ряда безумных схем по устранению Фиделя Кастро. (В 1961 году журнал «Лайф» опубликовал список чтения президента-мальчишки из «десятки» книг, где на девятом месте стояла «Из России с любовью». Нам дорого обошлись эти подростковые вкусы.) Между тем президент Эйзенхауэр, категорически отказавшись поддержать англо-франко-израильское вторжение в 1956 году в Египет, принудил британский империализм к унизительному отступлению в Суэце. Флеминг имел все основания принять это близко к сердцу: как минимум временная невменяемость тогдашнего британского премьера сэра Энтони Идена заставила его взять длительный отпуск и отправиться к месту частного ямайского убежища Флеминга, в отель «Золотой глаз».

Таким образом, центральный парадокс классических историй Бонда в том, что они, внешне посвященные англо-американской войне с коммунизмом, полны презрения и неприязни к Америке и американцам. И не только политического презрения или зависти к пенису власти, набирающей силу, со стороны власти, клонящейся к закату, но и культурного презрения. И не просто культурного презрения вообще, но конкретного отвращения к плебейскому интересу Америки в двух краеугольных камнях Бонда — сексу и потребительству. «Бейсбол, залы игральных автоматов, хот-доги, безобразно большие задницы, неоновое освещение» — так собирательно описывает Америку Тигр Танака в романе «Живешь только дважды». А какова реакция на комплимент Бонду со стороны утонченной Татьяны Романовой, сравнивающий его с американской кинозвездой? Резкая отповедь: «Ради бога! Худшее оскорбление, какое можно нанести мужчине!» Это и другие проявления отвращения к голливудскому духу (оно же ощущается и в романе «Только для твоих глаз») сами по себе парадоксальны. И обратите, пожалуйста, внимание на акцент, сделанный на «безобразно больших задницах». Кажется, здесь не обошлось без неких измерений. Флемингом эти южные полушария промерены, и размер их имеет весьма немалое значение.

Боюсь, что упоминание Татьяны Романовой обязывает меня сказать, что Флеминг описывает ее в остальном несравненные ягодицы как «развитые физическими упражнениями настолько, что несколько утратили плавные женственные очертания и чуть-чуть походили на мужские». Другими словами, были не совсем как у мальчика. Как совладать с лавиной информации по этому вопросу? Из биографии Лайсетта мы узнаем, что у молодого Флеминга не только имелась наставница, чей псевдоним был Филлис Боттом[137], но и возлюбленная по имени Моник Паншо де Боттом. Возможно, это совпадение (кажется, почти заговор), однако, если верить тому же преждевременному некрологу в «Таймс», якобы написанному «М», осиротевшего Бонда отправили жить к тетке в деревушку с «чудным кентским названием» Петт Боттом. «Я просто любовно ее похлопал», — говорит, погладив японскую цыпочку по заду так, что та легла, австралийский мужлан «Дикко» Хендерсон из «Только для твоих глаз». «И зачем бабам задница, в конце концов?» Готовый ответ на этот вопрос есть у самого Флеминга. Своей покладистой будущей жене, разделявшей, кажется, отдельные его пристрастия, он писал так: «Я — инструмент, предназначенный для изгнания бесов из тебя и должен исполнять свой долг, как бы трудно мне ни было. Поэтому готовься пить несколько дней коктейли стоя».

Перебирая в памяти действительно запоминающиеся (или, лучше сказать, бросающиеся в глаза?) сцены в его беллетристике, становится ясно, что Флеминг больше озабочен пытками, нежели сексом. Правда, задница самого Бонда никогда не оказывается под угрозой (Кауард немедленно положил бы любой из них конец), однако другие нападки, угрозы и издевательства повторяются с явным сладострастием и любовью. Даже Саймон Равен в восторженной рецензии на «Казино Рояль» возмущается ничем не оправданной сценой пыток.

Однако жеманничать тут нет смысла. Не будь Флеминг закоренелым садистом, самовлюбленным типом и латентным извращенцем, мы никогда бы не узнали ни Розы Клебб, ни Аурика Голдфингера, ни Эрнста Ставро Блофельда. И, сказав о первоначальном замысле Бонда как фигуры, призванной с британской стороны поддержать «особые отношения с США», я должен добавить, что талантливость серии состояла отчасти в том, что ей удалось выйти за рамки холодной войны. Возможно, переход начался после «Из России с любовью». Кто бы поверил в параноидальный рассказ о стрелявших в папу в 1982 году болгарах, если бы не памятные всем болгарские роботы Москвы из авантюрного романа? Эти истории — своего рода мост, переброшенный из периода идеологической войны в наше время, когда страх перед фригидным колоссом или «обменом» ядерными ударами сменился страхом перед вырвавшимся на волю психопатом и «грязной бомбой». И сколь бы ни было последнее глупое выражение анальным (бомба, смастеренная в туалете, скорее желание, нежели реальная возможность), его изобрел именно Флеминг и из недр КГБ передал в наш мир колумбийского картеля, русскую мафию и другие «негосударственные формирования», наподобие Аль-Каиды. Недавно я заметил, что «СПЕКТР» — это анаграмма «Респект», названия маленькой британской партии во главе с упивающимся властью микроскопическим мегаломаном Джорджем Галлоуэем, человеком, поддерживающим дружеские связи с Саддамом Хусейном.

Кроме того, достаточно современна (по крайней мере, со стороны особых отношений) периодически накатывающая холодная неприязнь к Франции. И Ле Шифр, и Голдфингер работают на французских коммунистов. Роза Клебб благодаря пронизывающей Париж атмосфере предательства орудует в нем без труда. Париж Бонд находит пустым и лицемерным, как циничную шлюху. «У Парижа нет сердца, — пишет Флеминг, — он заложен туристам, заложен русским, румынам и болгарам, заложен подонкам со всего мира, которые постепенно захватили этот город». Это размышление из «Вида на убийство», опубликованного в 1960 году в сборнике коротких рассказов «Только для твоих глаз», где сдержанного сочувствия удостаиваются даже мятежники Кастро (Карибы хоть и были британским задним двором, но это лучше, чем быть грязным прудом янки).

Однажды Флеминг признался, что надеялся «рассказывать историю так быстро, чтобы никто не заметил эксцентричности». Как же. Его «эксцентричности» торчат, как ягодицы Татьяны Романовой. Ему следовало сказать, что он надеялся ускорить темп и тем самым провести читателя мимо точки, где кончается вера. Мелкие детали, изделия, принадлежности и аксессуары играют роль помощников фокусника. Они отвлекают внимание от зияющих лакун сюжета, поразительной глупости якобы умнейших злодеев и пренебрежения собственной безопасностью, выказываемого якобы хладнокровным агентом, попадающим во все ловушки. Еще один критик Умберто Эко, чьи интерпретации ошарашили бы создателя Бонда, писал так:

«Флеминг много времени уделяет фотографически точной передаче знакомого, поскольку через знакомое он может манипулировать нашей способностью к опознанию подлинности. Нашей доверчивостью манипулируют, ее обольщают, уводя в сферу возможного и желаемого. Здесь повествование реалистично, внимание к деталям обострено, а в остальном, как только речь заходит о неправдоподобном, все ограничивается несколькими страницами и неявным подмигиванием».

Киноиндустрия видела этот трюк насквозь и знала, как с помощью подобного, но более заметного подмигивания доносить его до масс и придавать видимость литературы даже чтиву Флеминга. Флеминг писал в расчете на Голливуд, сколь бы сильно его ни презирал.

«Атлантик», апрель 2006 г.

Иски к власти

Как сторонника применения военной силы против формирований Аль-Каиды, Талибана, Саддама Хусейна, меня нередко спрашивают, не стал ли я под старость лет республиканцем. На самом деле республиканцем я был всю свою жизнь, независимо от того, сколько реакционеров-республиканцев от Брента Скоукрофта до Патрика Дж. Бьюкенена не согласны с этим утверждением. Не в том смысле, что я за воссоединение Ирландии, — хотя я за, — но в том смысле, что я против всех форм монархии и абсолютизма. Четверть века назад я переехал в Соединенные Штаты, отчасти сбегая от британской королевской семьи (чье паблисити, увы, последовало за мной через Атлантику), а отчасти потому, что независимым автором проще быть в стране, у которой есть писаная конституция и законодательно закрепленный Билль о правах. После варварского нападения на американское гражданское общество 11 сентября 2001 года я решил перестать манкировать своими обязанностями и подал заявление на получение гражданства, и хотя мои бумаги, кажется, сгинули в ужасающем водовороте под названием «Ведомство национальной безопасности», я считаю себя стоящим в очереди на принесение официальной клятвы защищать конституцию от всех врагов, внешних и внутренних.

В январе этого года я оказался вовлечен в две судебные тяжбы, одну — в стране проживания, а другую — в стране рождения, и обе связаны со злоупотреблением властью. В первом случае, директор Американского союза гражданских свобод Энтони Ромеро спросил меня, не соглашусь ли я стать истцом в процессе против Агентства национальной безопасности (АНБ) и косвенно против Министерства юстиции. Было установлено, что АНБ занималось массовой несанкционированной слежкой за американскими гражданами. Мне представлялось ясным (и это утверждается в иске), что это нарушение Первой и Четвертой поправок Конституции в отношении права на неразглашение конфиденциальной информации, с которой имеют дело репортеры, ученые и юристы, работая на Ближнем Востоке и в Западной Азии, и в том, что это являлось необоснованным вторжением в личную жизнь. Именно Первая поправка позволяет мне зарабатывать на жизнь. Но дорога она мне не поэтому, а потому, что она направлена против любого попрания свободы слова. Поэтому я согласился.

А затем мне надо было заполнить анкету о моих контактах и поездках в такие страны, как Иран, Ирак, Афганистан, Пакистан, и Индонезия, обо всех путешествиях, которые я совершил по заданию этого журнала за несколько последних лет. Там был вопрос о том, имелись ли у меня контакты с лицом или группой лиц, которых правительство Соединенных Штатов могло бы рассматривать как связанных с террористами. Я задумался. Большинство из тех, с кем я перезванивался и переписывался по электронной почте в Ираке и Афганистане, посвятили себя борьбе с силами бен Ладена. Но потом было еще одно небольшое дело, в которое я оказался вовлечен. Двух человек собирались посадить на скамью подсудимых в лондонском суде: один из них, Дэвид Кео, — бывший сотрудник аппарата кабинета премьер-министра Тони Блэра, а другой, Лео О’Коннор, — предполагаемый получатель от Кео некоего документа. Якобы в документе сказано следующее: 16 апреля 2004 года президент Джордж Буш предложил произвести бомбардировки штаб-квартиры телекомпании «Аль-Джазира» в Катаре и обсуждал это намерение только с Тони Блэром. А я бывал в представительствах компании, и у меня там есть друзья, а иногда я появлялся на ток-шоу «Аль-Джазиры». Поэтому я, возможно, подпадаю как минимум под один из пунктов о контакте с подозреваемыми в терроризме. Я оказал в Вашингтоне кое-какую помощь освещавшей эту историю команде репортеров лондонской газеты «Дейли миррор» и связался с известным британским юристом Джеффри Робертсоном, который на основании «Закона о свободе информации» подготовил от имени «Аль-Джазиры» запрос в Лондон, чтобы ознакомиться с соответствующим меморандумом.

Обе эти тяжбы возымели достаточно значимые последствия. В первом деле в нашем иске утверждается, что президент Буш прямо нарушил закон: в «Акте о негласном наблюдении в целях внешней разведки» 1978 года, или «Акте», сказано: «наблюдения с использованием радио- электронной аппаратуры… и прослушивание телефонов, устных и электронных сообщений на территории страны может осуществляться на базе ограниченного перечня оснований». (Курсив мой.) В этом «ограниченном перечне оснований» нет слов «тайным президентским указом». Во втором деле, если утверждение верно, это означает, что был бы разбомблен важнейший узел коммуникации в нейтральной и дружественной Соединенным Штатам стране (помимо всего прочего предоставляющей свою территорию для размещения Объединенного Центрального командования ВС США). Я попытался было представить себе возможную реакцию в арабском мире, но у меня не хватает воображения. Давайте просто скажем, что это пробило бы большую и дымящуюся дыру в дипломатии «дружелюбия» Карен Хьюз[138]. Кроме того, возникло бы подозрение, что американская бомбардировка багдадского представительства «Аль-Джазиры» в 2003 году, в результате которой погиб репортер, не была прискорбной случайностью.

Обсуждая эти вопросы, я в некотором роде уже балансирую на грани нарушения закона. Поскольку мы подали свой иск, администрация Буша издала «белую книгу»[139] и дала согласие на слушания на Капитолийском холме относительно правомерности задействования АНБ против американских граждан. Но это было отнюдь не первой реакцией власти на разоблачение программы слежки. Сначала из Белого дома гневно заявили о том, что, кто бы это ни сделал, он нарушил закон и оказал помощь и пособничество врагу. Для установления источника утечки информации было инициировано уголовное расследование. А в Британии Королевская прокуратура намерена отложить начало процесса против Кео и О’Коннора до получения согласия на место закрытого рассмотрения дела от Джека Стро, министра иностранных дел Блэра. (Британское законодательство опирается на «Закон о государственной тайне», позволяющий правительству засекретить даже информацию, являющуюся общественным достоянием, что в США было бы нарушением Первой поправки. Еще одна пришедшая мне в голову главная причина, почему я сменил одну страну на другую.) Иначе говоря, обратите внимание, дорогой читатель, с этим делом вас и не собираются знакомить в принципе!

Давайте разберемся основательно и предоставим слово противной стороне. С 1978 года, когда «Акт о негласном наблюдении в целях внешней разведки» («Акт») стал законом, ситуация изменилась. Действующие в международном масштабе группы джихадистов стерли различие между «зарубежной» и «отечественной» территорией. Силам правопорядка требовалось срочно реагировать. В официальном документе Министерства юстиции утверждается, что конгресс разрешил президенту устанавливать слежку без санкции суда, когда после 11 сентября принял резолюцию «О предоставлении полномочий на применение военной силы в борьбе с терроризмом» («Резолюция»). В решении Верховного суда по делу «боевика» Ясира Эсама Хамди, сказано, что в «Резолюции» в качестве «обычной практики ведения войны» предусматривается содержание под стражей «в стесненных условиях». Теперь Министерство юстиции хочет сказать, что слежка с использованием электронных средств не менее «обычная практика ведения войны». О, Авраам Линкольн тоже приостановил действие акта Хабеас корпус[140] во время гражданской войны.

Тем не менее никуда не уйти от того факта, что в «Резолюции» ни слова не говорится о слежке. И не республиканцы ли фетишизируют «первоначальное намерение» и противятся выявлению скрытых или появлению новых толкований действующего законодательства? Более того, после принятия «Резолюции» конгресс внес в «Акт» поправки. Поэтому нельзя утверждать, что «Резолюцией» конгресс намеревался заменить или отменить «Акт». Этого нельзя утверждать, даже приняв вырвавшийся в итоге у критиков «Акта» аргумент относительно его неконституционности. Если акт, по мнению Буша, нарушает баланс разделения властей, предоставляя чрезмерные полномочия конгрессу, президент должен просить законодателей изменить, или отменить его, или обратиться с ходатайством б его отмене в Верховный суд. А до тех пор он является законом страны, который президент присягал соблюдать и исполнять. И если цитировать Верховный суд, нелишне напомнить, как в его решении от июня 2004 года в ответ на намерения администрации продолжать удерживать «боевиков» под стражей без суда сказано, что «состояние войны не предоставляет президенту карт-бланш». И если сны порождают обязательства[141], то войны — соблазн для правителей присваивать себе чрезвычайные полномочия. В свое время Буш назначил генеральным прокурором Джона Эшкрофта, настолько слабо представлявшего себе Конституцию Соединенных Штатов, чтобы провозгласить, что в Америке «у нас нет царя, кроме Иисуса». В этом идиотском заявлении лишними были два последних слова.

И если теперь по аналогии с бессудным задержанием Хамди, фактически военнопленного, такой же «обычной практикой ведения войны» будет признан несанкционированный судебным решением электронный шпионаж за американцами, то трудно сказать, что не последует дальше. Обыски офисов компаний и домов без соответствующего ордера? Предварительная цензура прессы? Именно здесь аналогия с Линкольном становится более релевантной. Простодушный Эйб действительно попытался сам приостановить действие акта Хабеас корпус. Но председатель Верховного суда постановил, что это вправе сделать только конгресс, и Линкольну пришлось передать дело на Капитолийский холм. И я никогда не слышал, чтобы эта репрессивная мера хоть немного сократила войну или ускорила принятие «Прокламации об освобождении рабов», однако, возможно, оказала психологическое воздействие, продемонстрировав решимость юнионистов не останавливаться ни перед чем. Важно бдительно следить за этим: мы уже находимся «в состоянии войны» с негосударственными формированиями столько же, сколько продолжалась гражданская война. Нам бесконечно повторяют, что это будет долгая борьба. Но в таком случае нам тем более важно знать, каковы наши права и обязанности. Администрация пытается эту мысль заглушить, фактически заявляя: «Это — чрезвычайная ситуация. Бойтесь. Доверьтесь нам». Какая нечестная болтовня. Наше разведывательное «сообщество» с его многомиллиардным сверхсекретным бюджетом оставило нас незащищенными 11 сентября. Единственным родившимся и выросшим в Америке гражданином США, воевавшим в рядах Талибана, был Джон Уокер Линд из округа Марин. Джордж Тенет[142], услышав о пожаре башен-близнецов, спросил, имеет ли это какое-то отношение к тому парню из летной школы в Миннесоте. За это Буш наградил его Президентской медалью Свободы. Когда ЦРУ не фильтровало «грязные» разведданные по Ираку, с ними просачивалась вражеская пропаганда, дискредитировавшая саму идею возможности «смены режима» в той стране. Эти люди даже не отчитывались перед Бушем: «санкционировав» в конце 2001 года внесудебную слежку, он обнаружил, что АНБ уже приступило к ней без всякого разрешения. В ФБР, на которое свалились тонны полученного в результате сырого материала, признали, что его обработка оказалась практически бесполезной тратой сил и времени. А стоит ли ждать от организации, на штаб-квартире которой до сих пор красуется имя Дж. Эдгара Гувера (шпионившего за Мартином Лютером Кингом и шантажировавшего его, пытаясь довести до самоубийства), вопрос: а законно ли это? Это и другие основания для озабоченности невозмутимо закрыл бывший директор АНБ, генерал Майкл Хайден: «Я могу однозначно заявить, что благодаря данной программе у нас появилась информация, которая в противном случае была бы недоступна». Что ж, возможно. То же самое можно было бы сказать, если бы всех нас вынуждали вытряхнуть содержимое «BlackBerry» на его вместительные колени.

Ввязавшись в судебный процесс по защите гражданских свобод, вам заведомо придется объединиться с людьми, вам неприятными. Я стал сторонником «Американского союза защиты гражданских свобод» тридцать лет назад, когда тот растерял немало приверженцев, защищая гарантированное Первой поправкой право «Американской нацистской партии» проводить парад в еврейском пригороде Скоки, штат Иллинойс. Я сказал Энтони Ромеро записать меня истцом, но мне было интересно узнать, кто еще будет истцом. «Национальная ассоциация адвокатов по уголовным делам» — отлично. Представители этой группы жаловались, что незаконное подслушивание телефонных разговоров нарушает адвокатскую тайну и делает практически невозможным представление подзащитных из отдаленных районов, не летая к ним каждый раз для личной встречи. «Совет по американо-исламским отношениям» — гадость. Эти люди рационалистически толкуют мусульманский фундаментализм и в свое время выгораживали сумасшедшего эстрадного певца Юсуфа Ислама (бывшего Кэта Стивенса), подстрекавшего к убийству Салмана Рушди. И тем не менее какой безумной и жалкой должна быть Служба национальной безопасности, чтобы не пустить в страну трансатлантический рейс только потому, что на его борту был этот певец. Профессора Ларри Даймонд и Барнетт Рубин из Стэндфордского и Нью-Йоркского университетов соответственно — хорошая компания. Даймонд был членом переходного правительства Ирака, прежде чем, разочаровавшись, подал в отставку, а Рубин остается бесценным советником при ООН и правительстве Афганистана. Для борьбы с врагом эти два человека сделали больше, чем когда-либо удалось Джорджу Тенету, но теперь они считают, что их старые друзья и контакты не хотят свободно говорить по телефону или писать по электронной почте. Для меня это тоже очень важно, как и для вас, поскольку, хотя мой вклад был незначителен, такие журналисты, как Джон Бернс и Питер Берген, сделали для сбора разведданных об Аль-Каиде куда больше, чем ЦРУ или АНБ. Наложите ограничения на исследовательскую работу подобных людей, и национальная безопасность окажется под угрозой. На нашей пресс-конференции 17 января в трехсотлетие со дня рождения Бенджамина Франклина я сказал, что это печальный, но подходящий повод почтить память человека, который (а) был вдохновляющим председателем на Конституционном конвенте и б) пролил свет на освободительную силу электричества.

Еще один незаурядный соистец — Джеймс Бэмфорд, чьи книги об АНБ «Дворец головоломок» и «Вместилище тайн» являются основным источником знаний общества о гигантском агентстве, о существовании которого долгое время не было даже известно. Благодаря Бэмфорду и другим, мы теперь знаем, что АНБ шпионило за американскими гражданами, отказывавшимися от участия во Вьетнамской войне, пытаясь доказать, что за антивоенными и правозащитными движениями стояли иностранные державы. Слежка велась за всеми без разбора — от «Черных пантер»[143] до квакеров, а Дэвида Кана, автора «Взломщиков кодов», первого писателя, докопавшегося до этих фактов, поместили под тщательное наблюдение. Именно эти широкомасштабные злоупотребления властью и привели к сенатским слушаниям, созванным Фрэнком Черчем, сенатором от Айдахо. На этих слушаниях был запущен процесс импичмента Ричарда Никсона, и они стали главной причиной принятия «Акта». Именно Федеральный суд в Восточном округе Мичигана, в который мы подали свой иск, впервые постановил в 1972 году, что прослушивание без ордера телефонных разговоров американцев в целях национальной безопасности — неконституционно. Позже это решение против Никсона оставил в силе Верховный суд. А если так же поступит Суд, в составе которого преобладают сторонники Буша, мои друзья-неоконсерваторы станут жаловаться, что я подрываю позиции «президента военного времени». На это у меня готов ответ: стоит отдать эти полномочия или права одному президенту на неопределенный срок и без необходимости отчитываться, их получат все следующие президенты. Слежка разрастется как сорняк, и вам никогда не удастся узнать, шпионят ли за вами, или добиться исключения из списка подозреваемых. Очевидно, эту элементарную истину мог уразуметь даже Джон Эшкрофт: «Я слышал от своего друга, что он против общегосударственного удостоверения личности, поскольку не хочет, чтобы будущий президент Клинтон получил слишком много власти». Во всех этих сегодняшних дискуссиях о «Патриотическом акте» и «гэбэшном государстве» часто приходится наблюдать, как виднейшие либеральные демократы дают стрекача или с энтузиазмом присоединяют свои голоса к хору, поющему хвалу полицейскому режиму (как уже было в 1996 году после теракта в Оклахома-Сити[144], когда запаниковавший Билл Клинтон продавил «Закон о борьбе с терроризмом и о применении смертной казни»), а ценности либерализма последовательно отстаивают отдельные видные консерваторы, такие как Гровер Норквист и бывший конгрессмен Боб Барр. С ними обоими я, готовясь подписать иск «Американского союза защиты гражданских свобод», встретился за обедом в перерыве конференции «Национальной стрелковой ассоциации США». Что ж, теперь Боб Барр тоже выступает в туре «Американского союза защиты гражданских свобод». Итак, если сторонников Второй поправки можно мобилизовать для защиты Первой и Четвертой, меня это абсолютно устраивает.

А что в этой войне с терроризмом имеет отношение к «Аль-Джазире»? На вопрос репортера «Дейли миррор» у церкви 8 января в Вирджинии Колин Пауэлл (сопровождавший Буша 16 апреля 2004 года) сказал: «Вы спрашиваете меня о встрече двухлетней давности, поэтому я не помню». (На вопрос «Вэнити Фэйр» Пауэлл ответил: «Мое процитированное вами высказывание никак не подтверждает того, что я был на встрече, где подобное могло обсуждаться. 16 апреля во время визита Блэра я присутствовал, но не обязательно при каждом разговоре премьера с президентом, который происходил в тот день. У меня нет записей бесед, чтобы все это восстановить, но ни я, ни президент никогда всерьез такую идею не воспринимали».) Этому опровержению явно не хватает категоричности. Создается впечатление, что такой разговор либо (а) если имел место, то запомнился, либо (б) кажется настолько невообразимым, что его можно прямо и твердо отрицать. В ответе с Даунинг-стрит, 10, на запрос на основании «Закона о свободном доступе к информации» подтверждается, что в бумагах секретариата кабинета министров «содержится информация, которая имеет отношение к вашему запросу» касательно «меморандума или стенограммы разговора президента Буша с премьер-министром о бомбардировке штаб-квартиры телекомпании „Аль-Джазира“ в Катаре». Затем сказано, что раскрытие указанной информации «нанесет или с большой вероятностью сможет нанести ущерб отношениям между Соединенным Королевством и другими государствами». В соответствии с законом кабинет министров вообще имеет право на отказ от обсуждения этого вопроса по соображениям национальной безопасности, поэтому странно, что в письме косвенно история подтверждена. И, разумеется, если ничего особенного тут нет или если президент всего-навсего скверно пошутил, и стенографистки неправильно поняли, то мы все спускаем на тормозах. Однако почему в таком случае правительство хочет засадить за решетку двух британских граждан?

Когда мне потребовалось сделать фотографию, чтобы проиллюстрировать эту статью, мы с фотографом поехали до развилки в Вирджинии, где стоит большой придорожный указатель «Разведывательный центр имени Джорджа Буша: ЦРУ». Нам удалось сделать несколько снимков, прежде чем появились шесть полицейских машин, и крупные мужчины, схватившись за пистолеты, приказали нам держать руки на виду. С немалым трудом нам удалось убедить их, что они не вправе изымать у нас пленку. Мы были на государственной земле Культурно-исторического парка Потомак, под голубым небом Америки и мощной защитой Конституции и рядом со знаком, мимо которого за год проезжают миллионы автомобилистов. Что же происходит в безлюдных местах, пока шесть патрульных машин транжирят деньги налогоплательщиков? По моему опыту в странах, где не скрывающиеся фотографы привлекают внимание полиции, граждане являются собственностью государства. Долг истинного республиканца состоит в противостоянии банановой республике и банановым республиканцам и банановым демократам, чтобы Билль о правах пережил и эту войну (как все предыдущие). Когда 24 января Генеральный прокурор Альберто Гонсалес пришел на юридический факультет Джорджтаунского университета, группа студентов развернула плакат с надписью: «Те, кто жертвует свободой ради безопасности, недостойны ни того, ни другого». И ни того, ни другого не получат, могу добавить я. Слова эти принадлежат Бенджамину Франклину.

«Вэнити Фэйр», апрель 2006 г.

Кровь, но ни капли нефти![145]

Намеренно или нет, первыми словами названия своей книги Питер Бейнарт тревожит и бередит американских левых. «Борьба за правое дело» — ностальгическая, молитвенная формула все еще очень много таящая в себе для уцелевшей сборной солянки «прогрессистов», а пользуются ею обычно для напоминания о гражданской войне в Испании и особенно об американцах, уходивших на нее под прикрытием знамени батальона имени Авраама Линкольна, а сражавшихся под умелым командованием Коминтерна. Из сегодняшнего дня этот эпизод героизма и предательства представляется замечательным преимущественно тем, что это был единственный раз в современной истории, когда американские радикалы протянули руку помощи или напрямую оказали поддержку в «иностранном конфликте». Их высочайший моральный пример, независимо от того, насколько плохо все закончилось, на самом деле представляет великое исключение из правила.

Увидев название, я надеялся, что Бейнарт начнет с развенчания мифа о «преждевременном антифашизме» и укажет, что в противном случае в тот период американские левые действовали бы совместно с изоляционистами, а на определенном этапе даже приняли бы идею официального военного союза Сталина и Гитлера. Микроэлементы подобного мышления дожили до наших дней: и Гор Видал, и Патрик Дж. Бьюкенен все еще продолжают грезить фигурой Чарльза Линдберга, чье влияние столь искаженно представлено сквозь традиционно-скучную еврейскую перспективу в духе Нью-Джерси в романе Филипа Рота «Заговор против Америки». (Запевала сегодняшнего сайта Antiwar.com, красующийся Джастин Реймондо, тоже слагает оды во славу харизматической мужественности и власти Линдберга.)

Вместо этого Бейнарт начинает рассказ с кампании Генри Уоллеса 1948 года, на фоне которой развивается действие еще одного романа Филипа Рота «Мой муж — коммунист». В тот год стратегическое большинство американских левых усердно работало на человека, который отдал бы Сталину Восточную (а то и часть Западной) Европы с тем же безразличием, с которым — когда напали на самого Сталина — уступил ее Гитлеру. Пойди кампании Генри Уоллеса так, как предполагалось, ее главным внутриполитическим итогом стало бы избрание Томаса Э. Дьюи. Впрочем, эра трезвомыслящих «либералов холодной войны» началась и без того. В своей книге Бейнарт решающим шагом в этой эволюции считает учреждение в январе 1947 года в вашингтонском отеле «Уиллард» союза «Американцы за демократическое действие». Присутствовали на этом событии Хьюберт Хамфри, Уолтер Ройтер, Элеонора Рузвельт, Артур Шлезингер-мл., Дэвид Дубински и личный герой Бейнарта Рейнгольд Нибур.

Нетрудно сформулировать то, что привлекает в этой группе Бейнарта: Генри Уоллес с невероятно реакционной узостью и замкнутостью выступил против плана Маршалла по оказанию помощи Европе, но якобы за гражданские права и право на труд. А «Американцы за демократическое действие» стали выдающейся организацией, не только поддержавшей план Маршалла и видевшей коммунизм насквозь, но занимавшей передовые позиции в отношении Нового курса и равноправия черных американцев, вторя выступавшей почти сто лет назад в отеле «Уиллард» миссис Джулии Уорд Хау, которая была как «труба, зовущая только вперед и никогда не дающая сигнал к отступлению». Бейнарт воздает должное незаслуженно забытому Байарду Растину, бывшему подлинным гением движений правозащитников и демократических социалистов, однако именно особое внимание к Нибуру придает книге познавательность, поскольку этот велеречивый старый протестантский теолог неизменно предостерегал от американского высокомерия.

Цель Бейнарта перекроить эту традицию для войны с джихадизмом и вновь позиционировать американских либералов как друзей демократии и равноправия и дома, и за границей. Администрация Трумэна представляет яркий пример того, чем он восхищается: от десегрегации американских вооруженных сил до готовности противостоять коммунизму в Греции, Турции и Корее, по мере возможности опираясь на местные демократические силы, а не на региональных олигархов. Он стремится представить траекторию роста реформ внутри страны — особенно поразительно бурный расцвет правозащитного движения — как безупречное соответствие со «сдерживанием» за рубежом и демонстративной готовности применения силы, вплоть до термоядерной силы, способной уничтожить все. Результат: процветание дома и «мир благодаря силе» за рубежом.

Этот ретроспективный оптимизм тоже во многом чересчур дистиллированный. Во-первых, победившие в 1945 году союзники решили не трогать фашистские деспотии в Испании и Португалии и в рамках новой «концепции национальной безопасности» принять на службу гитлеровских шпионов и специалистов-ракетчиков от Рейн-харда Гелена до Вернера фон Брауна. Во-вторых, всегда были левые (в первую очередь И. Ф. Стоун), понимавшие, что кампания Уоллеса была поражением попутчиков. В-третьих, были либералы центристских убеждений, выражавшие серьезную озабоченность политикой Вашингтона в 1953 году в Иране, в 1954 году в Гватемале, в 1958 году в Ливане (все эти эпизоды Бейнарт опускает) и в других местах и не считавшие холодную войну лицензией на империализм. И наконец, возможно, никогда больше не было столь высокомерной риторики — или практики, — как во времена Новых рубежей[146] (врезавшихся в память ораторскими приемами Шлезингера). Не прошло и полутора десятилетий после собрания в отеле «Уиллард», как великосветский любимчик американских либералов поставил Америку на грань глобальной катастрофы на Кубе и уготовил Соединенным Штатам унизительную роль наследников французской империи в Индокитае, и все ради того, чтобы оттянуть претворение в жизнь единственной перезревшей идеи: прекрасного плана Растина с маршем на Вашингтон[147]. В возмущении Новых левых нет никакой тайны. Предательство Джоном Ф. Кеннеди основополагающих принципов «Американцев за демократическое действие» оказалось глубже, чем были готовы принять даже самые доверчивые либералы.

Это не извиняет тех, кто вновь обратился к после- вьетнамскому изоляционизму, а затем рассматривал появление «Трех К» («Красных кхмеров» в Камбодже, Аятоллы Хомейни в Иране и сталинистской фракции Хальк[148] в Афганистане) исключительно как приглашение Америке «вернуться домой». И неоднократно случалось, что кризис, от которого уклонялись либералы, повторялся, и им благополучно пользовались (или даже за него хватались) консерваторы. В первую очередь американские правые (и «жизненно важный центр»), скорей всего, не допустили бы свержения шаха или Сомосы. Нетрудно заработать пропагандистские очки на утверждении, что правящие круги Соединенных Штатов часто сами выступают творцами своих несчастий. Тем не менее это не освобождает граждан страны от необходимости при столкновении с цыплятами из любого другого курятника решать, стрелять или не стрелять в этих птиц, олицетворяющих дурное предзнаменование. И в инстинктивных реакциях, как с немалым сожалением признает в итоге Бейнарт, правые более однозначны.

Джимми Картер не был Генри Уоллесом, но согласно истории либерализма Бейнарта в послевьетнамский период проявляется тот же самый образ мышления — самообман относительно Империи зла, — что дало правым новый большой шанс. В этом повествовании роль «Американцев за демократическое действие» оттесняется выходом на первый план Скупа Джексона и ныне забытого конгрессмена Дейва Мак-Керди, искавших «третий путь» разрешения кризиса в Центральной Америке. Последовавший распад советской системы, кажется, отдаляет от нас некоторые из этих споров сильнее, чем они того заслуживают. (При всем том предвестником был спор Пола Бермана и Майкла Мура, когда первый написал статью «Мамаша Джонс» с критикой сандинистов, а второй подверг ее цензуре.) Бейнарт преуменьшает важность отказа Рональда Рейгана от «взаимного гарантированного уничтожения», давней двухпартийной доктрины сдерживания, внезапно (и справедливо) признанной нестабильной и аморальной. Помимо того, что этот сдвиг в политике хорошо сработал в «реальном мире», а как решение о переходе к стратегической оборонной инициативе оказал ощутимое влияние на Михаила Горбачева, он также породил громкую и бессмысленную либеральную шумиху о «замораживании» ядерных вооружений. Другой большой спор того времени — по поводу введения санкций в отношении Южной Африки — дал левым моральное превосходство на год или два, но в конечном итоге их приняли и Рейган, и Маргарет Тэтчер.

Если бы американский либерализм всерьез хотел восстановить свой моральный авторитет после окончания холодной войны, идеальную возможность предоставляло возрождение таких однопартийных, вождистских и агрессивных государств, как Великая Сербия и Великий Ирак. И хотя первый президент Буш заручился поддержкой Организации Объединенных Наций, а также сирийских и египетских военных для восстановления суверенитета Кувейта, сделал он это без какой-либо заметной поддержки левых и центристов, слишком брезговавших замарать руки проблемой нефти. (Теперь мы почти со стопроцентной уверенностью можем сказать, что если бы Саддам Хусейн удержал Кувейт, то получил бы атомную бомбу.) В Боснии, где не было никакой нефти, но был геноцид, администрация «Новых демократов» в конце концов решилась принять меры, и снова без поддержки большого и последовательно-антивоенного крыла американской политики, представители которого безостановочно причитали о скатывании в болото. Большинство традиционных правых тоже хранили молчание или были настроены враждебно. Среди тех, кто настаивал на солидарности с Боснией, были отдельные левые, преимущественно из американской еврейской общины, такие как Зонтаг, а также несколько традиционных «ястребов», однако, возможно, заметнее всего (в случае, не затрагивающем государственные интересы Израиля) показали себя растущие неоконсерваторы. Как участник той дискуссии могу засвидетельствовать, что многие из пробоснийски настроенных левых старались в большей или меньшей степени убедиться, что их требование интервенции был кошерным, поскольку тут не замешаны интересы национальной безопасности Соединенных Штатов. Кровь, но никакой нефти!

Все это было мрачной прелюдией к кризису, обрушившемуся на Соединенные Штаты осенью 2001 года. Еще до конца того ужасного дня было ясно, что скажут левые из академической, журналистской среды и Голливуда. Большая часть тогдашней риторики забыта (но не мной), и сегодня те, кто никогда в принципе не хотел сражаться в Афганистане, вольны жаловаться, что война с Аль-Каидой в Ираке — отвлечение от борьбы, против которой они всегда выступали. Тем не менее каким-то непонятным образом эта двуличная позиция передалась большому числу американских избирателей. Возможно, эти люди несведущи, как жалуется Бейнарт (посмотрите, многие из них считают, что за атаками на Всемирный торговый центр стоял Саддам Хусейн), но они не настолько глупы, чтобы верить, что президент вторгся в Ирак, чтобы отомстить за папу, или набить казну Халлебуртон, или в угоду генералу Шарону. Не настолько они глупы и доверчивы, чтобы полагать, что, если бы не присутствие коалиции, в Ираке не было бы ни одного джихадиста. Подобные глупости — особенно последнее — прерогатива демократической интеллигенции, и не только типов с MoveOn.org, но и таких фигур, как Гарри Рид, Барбара Боксер и Альберт Гор. Я не большой поклонник сенатора Джозефа Либермана, но его высказывания уменьшают его политический вес по сравнению с Генри Уоллесом в 1948 году. И как из этих рядов может выйти новый Трумэн?

Другими словами, все сравнение с «Американцами за демократическое действие» безнадежно неверно. В 1948 году бескомпромиссные оказались достаточно принципиальными, чтобы покинуть ряды Демократической партии и предложить свой собственный список кандидатов. И их наивность в отношении СССР можно отчасти понять. В то время думающий человек мог, по крайней мере, считать, что государственный социализм — шаг вперед по сравнению с монополистическим капитализмом и войны необходимо избежать любой ценой. Однако в данном случае противники компромисса — не только активисты и ядро сбора партийных средств, они также уклоняются от однозначной оценки врага, который даже не пытается представить себя разделяющим ценности Просвещения и, более того, неуязвим для более грубого довода «взаимного гарантированного уничтожения». Советское руководство никак не желало самоубийства, а исламистские фанатики ни о чем другом и не мечтают. В этом контексте самообольстительную и безжизненную веру Бейнарта в то, что Саддама Хусейна можно было бы сдержать, никто всерьезнее разделяет. Он выдает себя, говоря, что продолжение жестоких и неизбирательных санкций могло бы привести к саморазрушению баасистского режима. А почему бы не попытаться представить, как выглядел бы Ирак в день подобного саморазрушения? Скорее всего, это не была бы «бархатная революция», а Руанда или Конго в Персидском заливе? Сейчас дела обстоят плохо, однако было бы, несомненно, хуже.

Поэтому сколь бы скверно ни был обоснован и исполнен импровизированный переход администрации Буша к политическим переменам в регионе, он скорее сравним с отказом Рейгана от периода застоя в холодной войне. И я не вижу признаков того, что американские левые и либералы понимают, что значит вновь сделаться партией статус-кво. В своем самообольстительном и самонадеянном подзаголовке, утверждающем, что эту войну смогут выиграть только либералы, Бейнарт тщетно пытается разделить остаток надвое. Во-первых, это война против варианта апокалиптического фашизма, где терроризм — лишь проявление. Во-вторых, большая часть либералов уже продемонстрировала готовность довольствоваться объедками и сдала много позиций недавно перестроившимся и неуклюжим правым антиизоляционистам. Со временем, оглянувшись назад, мы сможем вынести вердикт о том, какая из этих двух грубых ошибок была решающей. Между тем грубый обратный перевод названия Бейнарта — Хиллари в 2008 году — перспектива, дающая слишком мало простора для либеральной мечты.

«Атланик», май 2006 г.

Как неаппетитно

В январе этого года меня пригласили прийти и выступить на открытом собрании группы Республиканская еврейская коалиция. Темой доклада была программа ООН «Нефть в обмен на продовольствие» или, другими словами, то, как коррупция в Организации Объединенных Наций фактически помогла Саддаму Хусейну финансировать множество русских, французских и британских друзей своего режима. Я очень хотел подробно рассказать об этой чудовищной схеме, и для меня не имело значения, что у меня было мало общего с группой, столь любезно предоставившей мне трибуну. Было назначено время и место (старая церковь в центре Вашингтона), и даже, помню, я сказал организаторам, что готов выступить за прокорм, и жду чисто символического гонорара.

А едва появились предварительные уведомления о событии, как Мортон Клейн из Сионистской организации Америки стал затевать скандал. Беря в те дни телефонную трубку, я неизменно слышал просьбу репортера «Форвард» или другой подобной газеты прокомментировать его заявления. Из того, что я долгие годы говорил об Израиле и израильской политике, Клейн оценил далеко не все. Он ярился от одной мысли, что меня решила пригласить консервативная еврейская организация. И для него не имело значения, что высказываться меня просили не о сионизме, и уж никак не о том сионизме крайнего толка в духе Жаботинского, исповедуемого фракцией, чьим глашатаем он является. Все кончилось тем, что собрание отменили. Я получил еще массу звонков от представителей Республиканской еврейской коалиции, в которых они критиковали Клейна, от чистого сердца давая мне понять, что внезапно разразившийся конфликт был заранее спланирован, и горячо заверяли, что мое приглашение все еще в силе. А потом телефон погрузился в милосердное молчание.

Я родился не вчера, и в еврейской общине Вашингтона у меня были свои источники, а потому быстро выяснилось то, что мне и без того было ясно, а именно — я оказался случайной жертвой спланированного конфликта. Итак, можем считать, один ноль в пользу Мортона Клейна, и можем отменить тощий чек, предназначавшийся моему любимому объекту благотворительности (Патриотическому союзу Курдистана).

Полагаю, Клейн и Республиканская еврейская коалиция были вполне в своем праве. У меня есть признанное право, за которое я буду биться насмерть — выражать свою позицию по палестинскому вопросу. Но у меня нет признанного права на выражение этих воззрений — потенциально возможное даже при обсуждении Ирака и деградации Организации Объединенных Наций — на собрании частной группы, придерживающейся противоположных взглядов. Также у меня нет абсолютного права критиковать Теодора Герцля[149] и все его труды с трибуны, принадлежащей нейтральной организации. А такого рода учреждения, в свою очередь, вправе делать выбор и принимать решение и даже его пересмотреть.

Я упустил такой шанс привлечь к себе внимание. Сегодня не могу открыть свою электронную или голосовую почту, чтобы не прочесть или не услышать о притеснениях, обрушившихся на профессора Нью-Йоркского университета Тони Джадта. Кажется, его пригласили выступить на собрании, устраиваемом группой под названием «Нетворк 20/20» в польском консульстве в Нью-Йорке, а потом отвечавший за организацию мероприятия польский дипломат решил, что с учетом взглядов профессора Джадта на Израиль вечер не стоит потенциальных проблем, и выступление отменили. И теперь я слышу о гневном письме, осуждающем эти притеснения и подписанном как минимум 114 интеллектуалами и опубликованном в «Нью-Йорк ревью оф букс» (вот где слава). Как смеет польское консульство отказать в предоставлении трибуны героическому диссиденту Джадту! И как смеет Антидиффамационная лига или ее председатель Авраам Фоксман (не совсем понятно, кто звонил) даже по телефону жаловаться полякам?

Я живу без оглядки на Фоксмана. Он был первым плакальщиком на похоронах фашиствующего болтуна Меира Кахане, принял пожертвования в сумме 250 тысяч долларов от беглого подонка Марка Рича и пролоббировал его амнистию Биллом Клинтоном (за что Уильям Сафир требовал его ухода с поста, чего он не сделал). Какой жалкий придурок может потребовать от подобного человека штампа «кошер»? А Антидиффамационная лига, борющаяся не с антисемитизмом, как ей следует, а преимущественно с еврейской критикой Израиля? Тем не менее эти возмущенные 114 подписантов сочли ее «организацией, занимающейся защитой гражданских прав и народным просвещением». Несомненно, с иронией. С той же, с которой они оказывают такое доверие Фоксману. Однако на каком основании этой критике Израиля следует предоставлять право голоса на тех квадратных метрах города Нью-Йорка, которые являются польской территорией?

Удивительная раздутость этой шумихи напоминает прием, оказанный критическому анализу еврейско-американского влияния на внешнюю политику США Джона Миршаймера и Стивена Уолта[150]. И у двух этих эпизодов действительно есть нечто общее. Снова абсолютно заурядные высказывания против Израиля и политики США представлены как героически оригинальные. Снова делаются намеки, что решившихся на них храбрецов давят железной пятой. Снова не делается различий между частными организациями и общественной сферой. Миршаймер и Уолт закончили жалобой на преследование из-за грубого высказывания о них Алана Дершовица! Какая жалость к себе.

У профессора Джадта есть своя трибуна в Институте Ремарка в Нью-Йоркском университете. Однажды он пригласил меня там выступить. Он не пригласил бы меня, будь я сторонником Кахане, и, хотя я выступаю за право партии «Ках» проводить свои собрания, я буду протестовать, если ей предоставят для этого Институт Ремарка. Кажется, это различие стоит подчеркнуть в то время, когда у свободы слова много смертельных врагов, успешно помешавших, например, и всем подписавшим письмо Джадта редакторам, и опубликовавшему его журналу перепечатать датские карикатуры[151]. Ведь для этого необходимо мужество. А для подобного протеста — нет.

«Слэйт», 23 октября 2006 г.

Глядите, кто отчаливает и драпает

По сообщению «Ассошиэйтед Пресс», в воскресенье утром Генри Киссинджер, прибыв с официальным визитом в Лондон, заявил в интервью журналисту Би-би-си, что военная победа в Ираке невозможна. В действительности сказал он следующее:

«Если под „военной победой“ имеется в виду формирование иракского правительства и его власть над всей территорией страны, его способность обуздать гражданскую войну и межконфессиональные столкновения в период поддержки политических процессов демократизации, я не верю, что это возможно».

Несколько уточнений свидетельствуют, что на самом деле Киссинджер ведет речь скорее о политической, нежели военной победе, однако можете говорить о нашем Генри все, что угодно, но родился он не вчера. Он не мог не знать, почему задавался этот вопрос и каков должен быть ответ, чтобы в сообщениях информационного агентства «Ассошиэйтед Пресс» появился заголовок подобного рода: «Киссинджер — военная победа в Ираке невозможна».

Вместе с увольнением Дональда Рамсфелда, назначением Роберта Гейтса и тем священным трепетом, с которым ожидаются выводы «Группы изучения Ирака», это означает, что вся администрация Буша — или большая ее часть — сейчас отчаливает (если не просто «драпает») и ищет в этом деле партнеров. (Нельзя не признать, что президент поступил умно, представив все так, будто Рамс-фелда уволил не он, а избиратели.) Судя по всему, свои «реалистические» советы Киссинджер давал даже якобы самым оголтелым ястребам администрации, а именно вице-президенту. А несколько дней тому назад на обеде в честь недавно избранного президента Мексики я видел его фланирующим с таким старейшиной «Группы изучения Ирака», как бывший конгрессмен-республиканец Ли Гамильтон. И в то же воскресенье, словно замыкая этим круг взаимной поддержки, «Нью-Йорк таймс» щедро предоставила страницы этим взглядам и их сторонникам, превозносившим едва ли не неземные лидерские качества Роберта Гейтса.

Вся мудрость этих сфер сводится к необходимости проведения консультаций с ближайшими иракскими соседями — Сирией и Ираном. А учитывая, что этим двум режимам совсем недавно удалось уничтожить другой наиболее обнадеживающий демократический эксперимент в регионе — краткое появление неоккупированного независимого Ливана, — в котором доверенная Хезболла сегодня деловито насаждает собственную версию сектантского «беспредела», похоже, что однозначно несентиментальный процесс двинулся полным ходом.

То же самое без труда далось Бейкеру, поддержавшему фактическую аннексию Ливана сирийцами. Накануне войны в Персидском заливе и Бейкер, и Буш-старший, вербуя баасистский режим Хафеза Асада в циничную коалицию против Саддама Хусейна, закрыли глаза на уничтожение суверенитета Ливана. Месяцем ранее Бейкер, ссылаясь на бесспорный дипломатический принцип, сказал: «Я считаю, что с врагами надо вести переговоры». Однако в его случае это больше напоминает разговор со старыми друзьями, невзначай раздувающими войну, убивая американских солдат и мирных иракцев. Возможно ли, чтобы они остановились, узнав, что вывод американских войск лишь вопрос времени?

Практически одновременно с этим заявлением Бейкер с немалым самодовольством поведал о том, что его больше не спрашивают о решении оставить в 1991 году Саддама Хуссейна у власти.

Небезынтересно бы узнать, а как сам он воспринимает свой вклад в эту крупную сделку реальной политики, который вопреки его представлениям не предан забвению. Не менее интересно было бы пролить свет на его тогдашние переговоры в Багдаде. Миллионы иракцев никогда не забудут предательства своего восстания против Саддама 1991 года. И коли зашла речь, боятся повторения. Опасения новой измены особенно сильны среди шиитов и курдов, вместе составляющих большинство населения, однако, судя по публикациям в СМИ, «Группа изучения Ирака» не посещала курдский север страны. И если Бейкер считает, что дело закрыто, это показывает нам, на каком уровне он «слушал».

В 1991 году, для тех, кто продолжает настаивать на важности задействования дополнительных войск, непосредственно на театре военных действий находилось полмиллиона солдат коалиции, уже одержавших триумфальную победу. Ирак был напичкан оружием массового уничтожения, ждущего только обнаружения инспекторами Специальной комиссии ООН. Братские могилы были свежи. Силы сектантов-ополченцев — незначительны. Влияние Ирана, еще не оправившегося от опустошительной агрессии Саддама Хусейна, — ограничено. Сирия — воздадим Бейкеру должное — «с нами». Иракские баасисты были деморализованы стремительным и унизительным изгнанием из Кувейта и полностью изолированы даже от традиционных покровителей в Москве, Париже и Пекине. Никогда не было лучшей возможности «устранить коренную причину» и избавиться от диктатора, представлявшего постоянную угрозу подданным, соседям и миру в целом. Вместо этого его властные полномочия позорно подтвердили, а жуткий двенадцатилетний период санкций помог ему обогатиться и создать неимущий, необразованный, безработный класс, ставший одной из «коренных причин» нового социального сбоя в Ираке. Представляется, что человек, в первую очередь за все это ответственный, вряд ли должен так восхвалять себя и вряд ли стоит так повсеместно восхвалять его в качестве образцового примера той государственной мудрости, которая нам сейчас нужна.

«Слэйт», 20 ноября 2006 г.

Ориана Фаллачи и искусство интервью

Ниже приведена выдержка из интервью с деятелем, которого в нашей медийной культуре считают «мировым лидером»:

Дэн Разер: Господин президент, надеюсь, вы воспримете этот вопрос в духе того, как он будет задан. Прежде всего, мне жаль, что я не говорю по-арабски. Говорите ли вы по-английски… хотя бы немного?

Саддам Хусейн (через переводчика): Угощайтесь кофе.

Разер: У меня есть кофе.

Хусейн (через переводчика): Американцы любят кофе.

Разер: Это правда. И я тот американец, который любит кофе.

И другое интервью с другим «мировым лидером»:

Ориана Фаллачи: Когда я пыталась заговорить о вас здесь в Тегеране, люди испуганно замолкали. Не осмеливались даже произнести ваше имя, Ваше Величество. Почему?

Шах: Думаю, от избытка уважения.

Фаллачи: Мне хотелось бы у вас спросить: будь я не итальянкой, а иранкой и живи здесь, думай так, как думаю, и пиши так, как пишу, я имею в виду, критикуй я вас, вы бы бросили меня в тюрьму?

Шах: Возможно.

Разница здесь не только в качестве ответов двух диктаторов-убийц. Оно — в качестве вопросов. Мистер Разер (посреди интервью в одном из дворцов Саддама и уже зная, что его интервьюируемый не говорит по-английски и пользуется услугами исключительно собственных переводчиков) начинает, почти извиняясь, задавать вопрос, и оказывается совершенно сбит с толку не относящимся к делу замечанием о кофе. Остается неясным, вернется ли он к вопросу, который, как надеялся, будет воспринят в том духе, в котором он собирался его задать, и нам так никогда и не удастся узнать, каков именно этот «дух». И во взятом в феврале 2003 года интервью Разер не спросил Саддама Хусейна о, скажем, скверном положении с правами человека. И этого ему хватило, чтобы обеспечить так называемый журналистский «прорыв». В итоге интервьюируемый смог беспрепятственно разглагольствовать излюбленными газетными штампами, а компания CBS подставила ему мегафон, транслирующий их на весь мир:

Разер: Вы боитесь быть убитым или захваченным в плен?

Хусейн: На все воля Аллаха. Мы верующие. Мы верим, что наша судьба в его руках. Жизнь без имама, без веры не имеет смысла. Верующий верит, что последнее слово за Аллахом… ничто не может изменить волю Аллаха.

Разер: Но, по моим сведениям, вы противник всякой религии.

В действительности, последний вопрос я выдумал. Дэн Разер просто выслушал предыдущий ответ и перешел к следующему вопросу в списке об Усаме бен Ладене. Возможно, кто-то подсказывал ему не наседать. По крайней мере, не было вопроса, начинающегося: «Господин президент, каково это быть…»

Напротив, когда якобы светский шах тоже начал твердить нечто противоположное и залепетал о своей глубокой религиозной вере и личных встречах — «не во сне, а наяву» — с пророком Али, Ориана Фаллачи открыто выразила скептицизм:

Фаллачи: Ваше Величество, я вообще вас не понимаю. Мы так хорошо начали, а теперь… какие-то видения, призраки.

(Потом она спросила Его Императорское Величество — несомненно, с опаской косясь глазом на выход: «Эти видения были у вас только в детстве или позже, уже у взрослого?»)

В сентябре со смертью от рака семидесятисемилетней Орианы Фаллачи в любимой ею Флоренции ушло нечто и в искусстве интервью. Ее идеально героический период пришелся на семидесятые — быть может, это был наш последний шанс избежать окончательного триумфа культа звезд. На протяжении того десятилетия Ориана Фаллачи прочесывала весь мир, донимая знаменитых, власть имущих и преисполненных собственной значимости до тех пор, пока те не давали согласие с ней поговорить, после чего уменьшала их до человеческого размера. Встретившись в Ливии с полковником Каддафи, она спросила в лоб: «Известно ли вам, насколько вы нелюбимы и непривлекательны?» Не щадила она и тех, кто пользовался куда более высоким и всеобщим признанием. Для разминки в разговоре с Лехом Валенсой она, чтобы помочь ведущему антикоммунистическому лидеру Польши почувствовать себя непринужденно, поинтересовалась: «Кто-нибудь вам говорил, что вы похожи на Сталина? Я имею в виду физически. Да, тот же нос, тот же профиль, те же черты, те же усы. И того же роста, на мой взгляд, той же комплекции». Генри Киссинджер, в апогее своей почти гипнотической власти над средствами массовой информации, писал о своей встрече с ней как самом катастрофическом из всех своих интервью. И нетрудно понять, почему. Этот хорошо подстрахованный со всех сторон человек, всегда находившийся под защитой мощных покровителей, приписывал свой успех следующему обстоятельству:

«Суть в том, что я всегда действовал в одиночку. Американцам это очень нравится.

Американцам нравится ковбой, ведущий за собой вереницу фургонов, скача впереди на лошади, ковбой, в гордом одиночестве въезжающий в город или в деревню, не имея ничего, кроме коня. Возможно, даже без пистолета, поскольку он не стрелок. Он добивается всего лишь потому, что оказывается в нужное время в нужном месте. Короче, покоритель Дикого Запада… Этот удивительный романтический персонаж как нельзя лучше мне подходит, поскольку одиночество всегда являлось неотъемлемой частью моего стиля или, если хотите, образа действий».

Ни Киссинджеру, ни в целом «американцам» не понравился этот пассаж, когда во всей своей цветущей пышным цветом нелепости он всплыл в конце 1972 года. В действительности Киссинджер невзлюбил его так сильно, что начал утверждать, будто его неверно цитируют или искажают. (Кстати, всегда будьте настороже, когда политик или звезда заявляет, что его слова цитируют «вырывая из контекста». Цитата по определению представляет собой отрывок, вырванный из контекста.) Однако в данном случае Ориане удалось произвести магнитофонную запись, расшифровку которой она впоследствии опубликовала в книге. И все смогли ознакомиться с бредовыми мыслями Киссинджера о своем сверхъестественном сходстве с Генри Фондой. Книга называется «Интервью с историей».

Ни названию, ни автору смерть от скромности явно не грозила. Начали судить да рядить, говоря, что Ориана просто сука-провокаторша, использующая для достижения результата свою привлекательность, чтобы вытягивать из мужчин компрометирующие их признания. Помню, как шептались, будто она не трогала ответы, но перефразировала вопросы, чтобы они казались острее, чем были на самом деле. Так случилось, что последний слух мне представилась возможность проверить. На Кипре, в ходе интервью с президентом Макариосом, одновременно являвшимся предстоятелем православной церкви, она задала ему прямой вопрос о сильной любви к женщинам, и последовавшее в ответ молчание воспринималось как своеобразное признание. (Для цитирования этот отрывок из «Интервью с историей» слишком пространен, но являет собой блестящую линию ведения допроса.) Многие мои знакомые греки-киприоты были шокированы и убеждены, что их любимый лидер никогда ничего подобного не говорил. Будучи немного знаком с батюшкой Макариосом, я не преминул воспользоваться шансом и спросить его, читал ли он соответствующую главу. «О да, — проговорил он абсолютно серьезно. — Там все именно так, как я помню».

Порой интервью Орианы действительно влияли на ход истории или, как минимум, на темп, скорость и ритм развития событий. Беря интервью у пакистанского лидера Зульфикара Али Бхутто сразу же по окончании войны с Индией за Бангладеш, она предложила ему сказать, что он на самом деле думает о своей индийской оппонентке, госпоже Индире Ганди («старательная школьница-зубрилка, женщина, лишенная инициативы и воображения… Будь у нее половина таланта ее отца!»). Госпожа Ганди сначала затребовала полную версию текста, а затем отказалась прибыть на подписание мирного договора с Пакистаном. Бхутто пришлось направить в погоню за Орианой дипломатического представителя, сопровождавшего ее вплоть до Аддис-Абебы, куда она отправилась брать интервью у императора Хайле Селассие. Посланник Бхутто умолял ее не включать слова о Ганди и истерично заявил, что, если она этого не сделает, под угрозой окажутся жизни 600 миллионов человек. Репортерам и журналистам зачастую труднее всего противостоять апелляциям к всемирной значимости их работы и необходимости быть «ответственными». Ориана не уступила, и господину Бхутто пришлось публично признать свою ошибку. Будущий «доступ» к власть имущим для нее абсолютно ничего не значил: она действовала так, словно у нее единственный шанс сделать запись, и она ее делала.

Возможно, лишь одному западному журналисту удалось дважды взять интервью у аятоллы Хомейни. А из тех долгих дискуссий мы узнали огромное количество информации о характере непреклонной теократии, которую он вознамерился установить. Вторая встреча была успехом сама по себе, поскольку в конце первой Ориана сорвала с себя чадру, которую ее заставили надеть, и назвала ее «дурацкой средневековой тряпкой». Она рассказывала мне, что после этого драматичного момента ее отвел в сторонку сын Хомейни и признался, что единственный раз в жизни видел, как отец смеется.

Помните ли вы хоть одно недавнее интервью с крупным политиком? Обычно в памяти застревает лишь дурацкий ляп или отдельные бессвязные бормотания. А не поленись вы заглянуть в текст, чаще всего выясняется — причина тому тусклый или невнятный вопрос. Попробуйте почитать стенограмму очередной президентской «пресс-конференции», и посмотрите, что вас удручит сильнее: тихий ужас от синтаксиса главы исполнительной власти или неуклюжие и заумные старания журналистов. Вопросы Орианы всегда были четко сформулированы и логичны.

Она досконально изучала жизнь и деятельность интервьюируемых, прежде чем встретиться с ними, и каждая из опубликованных ею стенограмм предварялась многостраничным очерком, посвященным политике и образу мыслей респондента. Она следовала курсом «психологии индивидуума», как любил говаривать Дживс. Поэтому ее провокационный или дерзкий вопрос казался не вульгарной попыткой шокировать, а своевременно брошенным вызовом, обычно после длинных тирад собеседника, и нередко облекался в форму утверждения. (К примеру, в случае Ясира Арафата: «Подведем итог: вы вовсе не желаете мира, на который мы все надеемся».)

Общепринято и просто объяснять деградацию интервью сиюминутными и развлекательными установками телевидения. Однако считать это истиной нет никаких веских оснований. На заре телевизионной эры Джон Фримен — бывший член кабинета министров и дипломат, а также редактор журнала «Нью стейтсмен» — стал родоначальником, возможно отчасти позаимствовав у Эдварда Мэроу, пытливого стиля интервьюирования и добился удивительных откровений от таких прежде не раскрывавшихся общественных деятелей, как Ивлин Во. Телевидение позволяет постоянно бить в болевую точку: как-то журналист BBC Джереми Паксман задавал один и тот же вопрос уклончивому политику консерваторов свыше десяти раз. Оно же предоставило нам огромное преимущество крупного плана, нанесшее колоссальный ущерб изворотливым типам наподобие Ричарда Никсона.

Существует даже целая новая пьеса Питера Моргана (автора «Королевы»), в основу которой положена стенограмма первого после Уотергейта интервью, «предоставленного» Никсоном Дэвиду Фросту. На Фроста тогда жестко набрасывались за торг об обмене простых вопросов на доступ (и выплату Никсону 600 тысяч долларов, — свыше 2 миллионов на сегодняшние деньги, — плюс процента доходов от эксклюзивного права, что, в свою очередь, привело к допросу самого Фроста, учиненному Майком Уоллесом в программе «60 минут»). Однако, несмотря на весь пиетет, от интервью осталось послевкусие невольного признания Ловкачом Диком своей неправоты, плюс незабываемого и крайне современного заявления о том, что «когда что-то делает президент, это не может быть незаконным».

Тем не менее со временем освоились и политики, а телевизионные интервью превратились в еще одну составляющую процесса «раскрутки». (Также они сделались более коротким и рутинными, а показателем их успешности стало недопущение «ляпов».) Эпизодически наступала заслуженная расплата. Эдвард Кеннеди[152] явно не верил своему счастью, когда Барбара Уолтерс, вызвав его для первой после Чаппаквиддика телевизионной «экзекуции», — начала спрашивать, как ему удалось справиться, — однако и представить не мог, насколько скверно будет выглядеть, когда в 1979 году Роджер Мадд задал ему не менее приятный вопрос, почему он хочет стать президентом.

Сам нередко давая телеинтервью, я постепенно начал замечать немногочисленные неписаные правила игры. Большинство интервьюеров знают, что, желая прорекламировать свою книгу или донести свою точку зрения или попросту во избежание получения волчьего билета на телевидении, вы будете активно участвовать в их шоу. Поэтому Чарли Роуз, к примеру, знает, что вам не захочется молчать, когда он начнет передачу, очень уверенно произнося: «Ваша книга. Почему именно сегодня?» (или гораздо больше слов в той же связи). Как и Сэм Доналдсон, тот же Ларри Кинг мастер задавать милые якобы вопросы. («Итак, вы немало преуспели. Права на фильм — отлично. Женитьба на малышке, которую все обожают. Тут вы — хозяин положения. Что с этим?») Вскоре вы начинаете замечать, что напряжение снижается при появлении заставки телекомпании, хотя Роуз к этому не прибегает, и порой может, а иногда и решает удивить вас, заставив говорить долго. Простейший способ снятия напряженности воистину элементарен: заданный спокойным тоном скучный, научного плана вопрос Тима Рассерта или абсолютная невозмутимость Брайана Лама, которую я видел поколебленной лишь однажды, оказавшись гостем студии вместе с коллегой-журналистом Ричардом Брукхайзером. («У тебя рак?» — «Да». — «Где?» — «В тестикулах»… «Небраска — вы на связи, слушаю вас».) И, разумеется, преступное товарищество в гримерке, куда соперники сходятся для снятия грима и более-менее ведут себя так, будто знают, что встретятся на следующей неделе. А потому крайне редки подлинные телевизионные события наподобие припадка гнева Клинтона с Крисом Уоллесом. И случаются они практически всегда из-за отклонения интервьюируемого от сценария. Самым дотошным интервьюером в пору своего телешоу «На линии огня» был Уильям Фрэнк Бакли. И если ты покидал серию передач, досадуя, что не смог в качестве приглашенного сделать для нее все, вина была целиком и полностью твоя. Шанс тебе предоставлялся. Но в то время подобное открыто провозглашалось идеологической борьбой.

Еще одна причина деградации интервью заключается в растущей способности лидеров и знаменитостей приспосабливаться к тем вопросам, которые им задают. «Находясь рядом с Орианой, я всегда ощущал, что происходит нечто грандиозное», — сказал мне Бен Брэдли, бывший одним из первых редакторов, понявших значимость ее материалов. «В наши дни интервью берут у множества людей, этого отнюдь не заслуживающих. А редакторы заказывают недостаточно интервью, способных сказать сами за себя». Даже находясь в конце лета 2001 года в самом уязвимом положении, Гари Кондит тем не менее мог позволить себе роскошь привередничать, выбирая среди алчущих телеканалов (и, на мой взгляд, сделал мудрый выбор в пользу Конни Чанг в качестве бесстрашной дознавательницы).

А затем пиарщики нервных субъектов начали давать от ворот поворот людям, слишком хорошо делавшим свою работу: это приключилось в Вашингтоне с нашей коллегой[153] Марджори Уильямс, оказавшейся, к несчастью для себя, попросту чересчур проницательной. (Возможно, то же самое было в деле с Али Джи, и по аналогичным причинам.) Пришло время, когда политические лидеры больше не желали рисковать, встречаясь с Фаллачи. И она отнюдь не безуспешно переключилась на беллетристику. И все чаще, опираясь на опыт своих поездок, указывала на наступление исламизма. В ее романе «Иншалла», написанном под впечатлением от первых мусульманских террористов-смертников в Бейруте в 1983 году, есть нечто воистину предостерегающее. А приближаясь к порогу смерти, она решила сама дать интервью и стать Кассандрой, предупреждающей о катастрофе.

Несмотря на все это, она ненавидела слушать и неохотно отвечала на вопросы. В апреле я отправился на встречу с ней в Нью-Йорк, где у нее был маленький городской особняк, и она более или менее прямо сказала мне, что я могу оказаться последним человеком на земле, с кем она говорит. К тому времени у нее нашли двенадцать различных опухолей, и один из врачей спросил, скорее желая подбодрить, в силах ли она объяснить, почему до сих пор жива. Ответ у нее был. Она продолжала жить, чтобы обвинять исламистов, и обвинять настолько оскорбительно и прямо, насколько возможно. Исчезла худощавая молодая женщина, некогда отдавшая дань романтике «третьего мира» и левых партизан. Вместо нее была миниатюрная высохшая итальянская синьора в черном (в самом деле восклицавшая «Мамма миа!»), неистово носившаяся по крошечной кухне, готовя мне самую жирную колбасу из всех, что я когда-либо ел, и утверждавшая, что мусульманские иммигранты в Европе — авангард нового исламского завоевания. «Сыны Аллаха плодятся как крысы» — далеко не самое сильное выражение из ее знаменитой полемической книги «Ярость и гордость», написанной в свете сполохов 11 сентября 2001 года и ставшей в Италии бестселлером. Она получила свою долю желаемого после долгого и угнетающего отхода от дел из-за болезни. Она снова сделалась известной, на нее обрушились иски оскорбленных групп, пытавшихся заставить ее замолчать, и она сумела вернуться на первые страницы. Одержимость гигиеной и плодовитостью других — скверный знак: речь Орианы (фактически даже не речь, поскольку она едва дышала) пестрела ругательствами. Некоторые из них приведу по-итальянски — «brutto stronzo», «vaffanculo»[154], — а другие опущу. Несогласные с ней или не видящие такой же, как она, опасности были всего-навсего «cretini» и «disgraciatti»[155]. Словно ты оказался в аэродинамической трубе площадной брани. Другим плохим знаком было то, что она начала говорить о себе в третьем лице: «Фаллачи».

Всю жизнь она боролась с любыми проявлениями клерикализма и фундаментализма, а теперь отвращение и ненависть к исламу бросили ее в объятия церкви. Она сказала мне, что новый папа, которого она назвала просто «Ратцингер», дал ей одну из своих первых личных аудиенций. «Он восхитителен! Он целиком и полностью со мной согласен!», но помимо заверений, что его святейшество на ее стороне, больше не сказала мне об их разговоре ни слова. Четыре месяца спустя, почти в тот самый день, когда Ориана умирала, папа действительно произнес знаменитую речь, в которой обратился к средневековым аргументам против ислама и сумел разжечь гнев, еще на шаг приблизивший нас к подлинному столкновению цивилизаций. Однако на сей раз мы были лишены оценки его взглядов со стороны Фаллачи или удовольствия видеть его принужденным объясняться или оправдываться перед ней. Ей удалось совершить свой последний «прорыв» и сохранить его только для себя.

«Вэнити Фэйр», декабрь 2006 г.

Имперские глупости[156]

Пятьдесят лет назад русские танки крушили дома в Будапеште, а британские военные самолеты бомбили международный аэропорт Каира. Совпадение этих двух преступлений и катастроф заставило выставить себя идиоткой еще юную Организацию Объединенных Наций, породило движение «новых левых», положило конец европейскому колониализму, обозначило начало свершившегося в 1989 году краха коммунизма и утвердило статус Соединенных Штатов как послевоенной сверхдержавы. При взгляде из сегодняшнего дня эти близнецовые проявления высокомерия дня кажутся едва ли не иррациональными. Тем не менее причины наличествуют и у высокомерия, и рассмотреть их отнюдь не лишне.

«Если случайно проигранная битва, то есть частная причина, погубила государство, — писал Монтескье, разбирая вопрос о роли случая и непредвиденных обстоятельств в падении Римской империи, — то это значит, что была общая причина, приведшая к тому, что данное государство должно было погибнуть вследствие одной проигранной битвы». И хотя это воззрение балансирует на грани тавтологии, оно тем не менее превосходит ту точку зрения — острее всего сформулированную персонажем триумфально успешной пьесы «Любители истории» Алана Беннетта, — что вся история не более чем «одна фигня за другой».

Бикфордов шнур по Европе протянули задолго до случайности в Сараево, и воспламенить его с не меньшей легкостью мог бы и произошедший несколькими годами ранее Агадирский кризис в Марокко. Не достань у Конфедерации высокомерия для обстрела Форта Самтер, у нее наверняка хватило бы высокомерия для совершения какой-нибудь другой, столь же фатальной ошибки.

Возможно, такой взгляд по определению приложим к финалам, а не стартам: нет того ощущения уверенности применительно к открытому вопросу о том, какой из европейских народов занял бы (или мог бы занять) первое место в покорении и заселении обеих Америк. А потому так затерт известный афоризм Гегеля о сове Минервы, вылетающей только в сумерки, а следовательно, разглядеть мы можем исключительно конец эпохи. Однако сумеречная теория истории не что иное, как удобное клише. Когда генерала де Голля спросили, почему он так неохотно признал постоянной власть коммунистов в Восточной Европе, тот ответил: «Parce que l’avenir dure longtemps»[157].

Сразу вслед за безжалостным признанием большого будущего у будущего отдельные события эпохи сделались обозримее и понятнее. Осенью 1956 года, несомненно, произошли заключительные акты драмы двух весьма впечатляющих систем. Одна — советская империя в Восточной Европе — после явно смертельной раны, по иронии судьбы почти как Распутин, прошаталась еще несколько десятилетий. Другая — Британская империя в восточной части Средиземноморья и на Ближнем Востоке, — уже получившая ряд очевидно несовместимых с жизнью повреждений, после Суэца скончалась практически мгновенно. «Приговор» истории в обоих случаях был один, и проницательным людям ясен уже тогда.

Нечасто пишут, что в 1956 году и русская, и британская империи после недавней отставки Уинстона Черчилля и смерти Иосифа Сталина пережили психологический опыт другого рода fin de régime[158]. Над их преемниками, сэром Энтони Иденом и Никитой Хрущевым, возможно, больше, чем им хотелось бы признать, довлели необходимость доказать свою состоятельность и страх обидного сравнения. Как демонстрируют эти книги, оба лидера оказались вынуждены действовать именно так, и в условиях, в которых они были скорее заложниками, нежели хозяевами событий. И порой этот факт остро осознавался. Например, большинство склонно считать действия Советского Союза в Восточной Европе результатом косного бюрократического мышления, предрасположенного прибегать к репрессиям как к первой мере спасения. И это верно. Однако книга Виктора Себестьена показывает удивительную степень самосознания в Кремле, где понимали, — скажем, субъективно, — что их венгерские марионетки нелюбимы и некомпетентны и Красная армия может оказаться в моральной и политической ловушке:

«Под руководством [Матьяша] Ракоши венгерская экономика оказалась в катастрофическом положении, нарастали волнения, тюрьмы были переполнены, суды выносили неоправданно суровые приговоры, а культ личности Ракоши делался все смехотворнее».

Когда в 1953 году местных сталинистов вызвали из Будапешта на кризисное совещание в Москву, это было сделано для того, чтобы сказать им, что они позорят коммунизм. Не меньше, чем эксцессы правления Берия, критике подверглась венгерская тайная полиция (которую немного приструнили), а Георгий Маленков, согласно советским архивам, жестко заявил:

«Мы все здесь в нашей стране глубоко потрясены вашим своевольным и властным стилем руководства. Это привело… к многочисленным ошибкам и преступлениям и поставило Венгрию на грань катастрофы».

В мае 1955 года Советский Союз согласился вывести свои войска из соседней с Венгрией Австрии на том основании, что в этой стране они больше не нужны и (мягко говоря) нежеланны. Почти в то же самое время британские консерваторы, понимая, что завершение владычества в Индии логически уменьшает зависимость от Суэца, также сделали существенную уступку, эвакуировав войска из зоны канала, признав, что период их прямого правления в Египте подходит к концу. И все же в октябре 1956 года Красная армия оказалась ненавистным захватчиком на улицах Будапешта, а вскоре британские солдаты вновь высаживались в Порт-Саиде. Почему были совершены такие жестокие глупости?

Краткий ответ заключается в том, что ни одна империя не может смириться с идеей прихода ей на смену враждебного местного правительства. Венгрия «присоединилась» к Варшавскому договору за день до решения о выводе Красной армии из Австрии, а Великобритания надеялась сохранить косвенный контроль над Суэцким каналом посредством системы союзов с местными арабскими элитами. Патриотизм будапештских коммунистических реформаторов и национализм сторонников Насера угрожал полностью свести обе страны с орбит влияния метрополий. Сыграла свою роль и жалость сверхдержав к себе: на памяти живущего поколения Россия и Великобритания принесли слишком большие человеческие жертвы для спасения Венгрии и Египта от нацизма. А в подсознании и уцелевшего во внутрипартийных чистках Хрущева и учтивого патрицианского дипломата Идена как политических ветеранов той войны осязаемо копошилось тошнотворное ощущение, что их сильные предшественники никогда не позволили бы ситуации выйти из-под контроля.

Будь оба лидера абсолютно рациональны, их сдержала бы потенциальная реакция администрации Эйзенхауэра. Уильям Роджер Луис в превосходных статьях о Суэце приводит цитаты из писем президента сначала Черчиллю, а затем и Идену, однозначно дающие понять, что любые односторонние действия Великобритании незамедлительно и полностью лишат ее американской поддержки. А финансируемые ЦРУ радиостанции вели подстрекательское вещание на Венгрию с обещаниями помощи в случае вооруженного сопротивления Советской власти. Тем не менее ни советское, ни британское правительство не остановились, словно ни эти, ни какие-либо другие соображения значения не имеют. При взгляде из сегодняшнего дня примечательно, насколько суровее, учитывая так называемые особые отношения между Соединенными Штатами и Великобританией, Вашингтон наказал именно британцев: Дуайт Эйзенхауэр без колебаний отказался от поддержки фунта, в то время как американские обещания помощи Венгрии остались преимущественно риторическими. Расхождение объясняется сильной обидой Эйзенхауэра на то, что Иден солгал ему о своих намерениях. «Энтони, — воскликнул он в ходе нелицеприятного трансатлантического телефонного разговора, — ты сошел с ума?»

Ответ на этот горячо дискутируемый современными историками вопрос, скорее всего, утвердительный: Иден перенес неудачную операцию, в результате которой был поврежден желчный проток, и страдал от того, что можно вежливо назвать «стрессом». Таковы действительно непредсказуемые факторы, о которых пытался рассуждать Монтескье. Тем не менее во главе правительств Израиля и Франции, тайно сговорившихся с Великобританией о нападении, стояли люди, отнюдь не переживавшие личного кризиса, и от них Вашингтон также потребовал или незамедлительно уйти из Египта, или столкнуться со всей тяжестью последствий. Государственный секретарь Джон Фостер Даллес даже принял специальное решение о том, что независимо от степени советской угрозы на Ближнем Востоке младшим союзникам Америки, для США гораздо опаснее ассоциация с «колониализмом».

Главным пострадавшим оказался народ Венгрии. Несмотря на все смелые разговоры о «недопущении возврата» сталинизма в Восточной Европе, администрация Эйзенхауэра, кажется, весьма цинично решила воспользоваться вторжением русских в пропагандистских целях, вполне осознанно не предпринимая ничего, что могло бы воспрепятствовать Советам. И Виктор Себестиен, и Чарльз Гати цитируют слова вице-президента Ричарда Никсона, фактически сформулировавшего на совещании Совета по национальной безопасности официальную политическую позицию: «С точки зрения американских интересов не будет абсолютным злом, если вооруженный кулак русских еще раз обрушится на советский блок». Столь пагубному попустительству, вероятно, можно найти оправдание как проявлению политического прагматизма — две сверхдержавы совсем недавно вступили в эру гонки термоядерных вооружений, — однако никогда не будет оправдания параллельно проводившейся по радио «Свободная Европа» бессовестной программе ЦРУ, лицемерно подстрекавшей к восстанию. Самым отвратительным в пропаганде ЦРУ была упорно повторяемая ложь о том, что венгерский премьер-министр Имре Надь просил возврата Красной армии. Эта фальсификация серьезно усугубила трудности, с которыми пришлось столкнуться этому пусть и колебавшемуся, но смелому человеку, и в итоге помогла сторонникам жесткой линии добиться его повешения.

Британский кабинет, с виду главный союзник Америки в холодной войне, Венгрию никогда даже не обсуждал. Именно это эгоцентричное безразличие, возможно, более всего и придало остроты масштабной кампании против Суэцкой авантюры, развернутой Эньюрином Бивеном, министром иностранных дел в теневом лейбористском кабинете. Этот самый красноречивый из сторонников демократического социализма оратор заявил, что Иден не только вышел за рамки международного права и лгал о сговоре с Францией и Израилем, но и усугубил изоляцию и страдания венгров как раз тогда, когда друзья им требовались больше всего. В определенном смысле это было звездным часом левых в холодной войне и означало, что десятки тысяч людей, покинувших в том октябре ряды коммунистических партий, ощутили, что им есть куда пойти. В то же время в полном провале Организации Объединенных Наций, оказавшейся неспособной даже своевременно прокомментировать происходящее в Будапеште, нельзя обвинять исключительно совместное решение Генри Кэбота Лоджа, Эйзенхауэра и Даллеса о преуменьшении значения проблемы. Однажды Бивен сказал: «Хуже слов о „правоте или неправоте моей страны“ только слова о „правоте или неправоте Организации Объединенных Наций“». И это далеко не единственный урок, который мы усвоили за прошедшие полвека.

«Атланик», декабрь 2006 г.

Клайв Джеймс — всеядное существо[159]

Открыв эту книгу, которая вопреки подзаголовку представляет собой сборник кратких биографических очерков, обещающий пеструю и разнообразную солянку из недолгих жизней и долгих реноме, я почти тотчас резко ее захлопнул, прочтя, как Клайв Джеймс благодарит редактора, который не дал ему спутать Луи Маля и Милоша Формана и спас от «показательного случая досадного феномена, именуемого в клинической психологии мальформацией Маля — Формана». К лицу ли человеку, берущемуся за подобный проект, так льстить и прогибаться?

Впрочем, шутка эта, какая ни есть, возможно, была на мой счет. Клайву Джеймсу прекрасно известно о колоссальной путанице и неуверенности в том, где какой Манн, или различиях между, скажем, Франкфуртской школой и Венским кружком, и отчасти ему хотелось показать — в итоге вполне убедительно, сколько времени потребовалось ему самому, чтобы минимально во всем этом разобраться. Для появления всеядного животного потребна определенная эволюция. Однажды я услышал, как в разговоре с Умберто Эко Сьюзен Зонтаг назвала эрудита «человеком, интересующимся всем и ничем в особенности». Подобное, возможно, несколько режущее слух и самодовольное определение тем не менее свидетельствует о том, что эрудиту — или всеядному существу — надлежит учиться быть избирательным.

Хотя при выборе героев Джеймс действует с размахом — от Коко Шанель до Чеслава Милоша, — он не очень посвящает нас в свой принцип отбора. Возможно, этот принцип сродни тому, который применял Исайя Берлин или редакторы старого «Партизан ревью». Чтобы заслужить его восхищение, надо на время проверки явить приверженность либеральным принципам. А для порицания сморозить такую чудовищную нелепицу, чтобы (перефразируя Оруэлла) повестись на нее мог лишь интеллектуал. Поэтому большинство кандидатов позаимствованы из тощей галереи XX века с сильным упором на его жуткую середину: кровожадные годы, когда, как выражается Джеймс в статье о Манесе Шпербере, «столкнулись лавины Европы». И даже те немногие, кого, как Гегеля и Пруста, миновала участь испить чашу сего приговора благодаря раннему рождению, представлены в отблеске его ретроспективы. Единственно возможным эпиграфом ко всей книге можно поставить слова итальянского прокурора Вирджинио Роньони, который без излишних карательных мер вел дело «Красных бригад» в 80-е годы: «Сколь бы ни была больна демократическая система, терроризм ее не исцеляет, а убивает. Демократия исцеляется лишь демократией».

Подобного рода банальность вряд ли привлечет массу интеллектуалов. В действительности она навевает скуку и отвращение столь многим из них, что они предпочитают трескучие оправдания насилия. А потому намерения Джеймса можно описать и как попытку апологии скучного и показа того, насколько жизнеспособны и красивы были разумные формулировки Раймона Арона в сравнении со всеохватными разглагольствованиями Жан-Поль Сартра, сбивающими с толку. Дело может показаться пустяковым — много ли надо отваги для защиты жизненно важного центра? — однако Джеймс при этом всячески стремится избежать центристских клише и максимально печется о стиле.

В статье «Как следует и как не следует писать о Ленине» Аласдер Макинтайр заявил, что один из самых непростительных исторических грехов — всепрощенчество. Не желая или не в силах представить себе ситуацию в 1905 или 1917 году, лучше придерживать свои наивные рассуждения при себе.

В целом Джеймс с задачей справился. Он понимает, почему Эрнст Юнгер, будучи немецким националистом, симпатизировал Гитлеру, а следовательно, видит, где Юнгер ошибался. Допускает, что харизма у Фиделя Кастро была, да сплыла. Не просто утверждает, что Лешек Колаковский оказался во многом прав в отношении Польши и коммунизма, но и пишет относительно его «Основных направлений марксизма»:

«[Крючок протягивается] от жизни самого Маркса до тех решающих лет после смерти Сталина, когда наваждение, подрастерявшее энергию после вычета своей кошмарной составляющей, уже демонстрирует признаки угасания, по меньшей мере в Европе».

Предложение ударное, особенно вторая часть, а заключительная часть о Европе (возможно, достаточно неуклюже притачанная) показывает, что Джеймс вернулся к aperçu[160] и подумал о нем в свете событий в Чили и Южной Африке.

Джеймс умеет найти и выделить броскую фразу. Наблюдение Альбера Камю из «Бунтующего человека» о «тиранах, произносящих монологи над миллионом одиночек» позволяет ему уместно поразмышлять о роли отчаянной скуки в аппарате тоталитаризма. Отдельные миниатюрные портреты фактически служат поводом для ремарок. Генрих Гейне дает возможность поговорить об ужасающем росте культа звезд. В рассказ об Уильяме Хэзлитте вкраплен отличный отрывок о важности (и редкости) великодушия литературных соперников с уместным упоминанием Одена и Йейтса. Размышление о Георге Кристофе Лихтенберге переходит в рассуждение о разочарованиях современной порнографии. А очерк, посвященный Ивлину Во, — в научное исследование об употреблении обособленных обстоятельств[161] (в том числе и Энтони Поуэллом).

Есть случайные повторы: Джеймс (чей отец, австралиец, погиб в войне на Тихом океане) трижды нападает на Гора Видала за убежденность в том, что Франклин Рузвельт намеренно спровоцировал Перл-Харбор, однако, говоря попутно о современных японских правых, называет их не как принято «ревизионистами», а куда лучше — «рецидивистами». Есть и курьезы: Джеймс упрекает Беатрис Поттер за сокрытие в «Повести о поросенке Блэнде» страшной правды о беконе, хотя любому школьнику известна воистину инфернальная безжалостность писательницы к человеку и другим хищникам, особенно в «Повести о мистере Тоде» и «Кролике Питере». Вспоминается острота Г. Л. Менкена: «Ангел-хранитель над его лбом не дает просочиться трюмным водам сознания из тайных дневников на публичную страницу». (В данном случае вполне простительно было бы слово «обычно».)

Стараясь воздать должное этой антологии, я рискую представить ее эклектичнее, чем она есть. Спроси Джеймса, где и когда ему хотелось родиться, он выбрал бы Центральную Европу первой трети XX века — безвозвратно канувшую вселенную богемных философских кафе, еврейских ученых и художников. Среди них Петер Альтенберг и Карл Краус, которым он завидует, ни на секунду, впрочем, не переставая задаваться вопросом (что должно и каждому из нас), а как бы с приходом нацистов повел бы себя сам. Еще один его золотой стандарт — русская и французская литературная оппозиция, приправленная горсточкой таких, как Робер Бразийак, чьи таланты привели их к неразрывной связи с хозяевами положения.

Объединяющий принцип сборника — феминизм. Он значим для Джеймса и сам по себе, и в качестве правомерной антитезы и отрицания идеологического мышления, ибо, «не признаваемый ни одной идеологией, феминизм взыскует беспристрастного суда». Джеймс прославляет и оплакивает участь Анны Ахматовой и Надежды Мандельштам — не пишет, к моему сожалению, о Розе Люксембург — и вызывает из забвения таких менее известных героинь, как Геда Ковали, Рикарда Хух и безупречную красу немецкой антифашистской подпольной группы «Белая роза» Софи Шолль. Книга посвящена и памяти Шолль, и ныне живущим Айаан Али Хирси, Аун Сан Су Чжи и Ингрид Бетанкур. Мужчины, плохо обращавшиеся, эксплуатировавшие или недостаточно ценившие женщин, неизменно удостаиваются рыцарственной порки, особенно несладко и по заслугам достается тут Райнеру Мария Рильке. И Джеймс явственно дает нам понять, насколько его исторические примеры современны и актуальны в свете наблюдаемых нами издевательств над женщинами, творимых нынешним исламистским тоталитаризмом.

Одно из привлекательнейших достоинств Джеймса-критика состоит в том, что он, кажется, и в самом деле любит хвалить людей. (Ранний сборник его стихов даже назывался «Письма поклонника».) Однако в своей щедрости он порой берет через край, а потому неубедителен: уместно ли так писать о Камю: «Боги пролили на него дождь успеха, но тот намочил лишь его плащ, но не его самого»? Или о Флобере: «Он искал в далеком прошлом, и поглядите! Нашел новый рассвет»?

Тем не менее многое можно простить человеку, способному начать абзац так: «Был ли Генрих Гейне Гретой Гарбо — вопрос спорный», или признаться, что годами без тени сомнения коверкал фамилию «Дега» и слово «эмпиреи». Вы разочаруетесь, если откроете «Культурную амнезию» в надежде отыскать лазейку в интеллектуалы, но, читая ее как повесть о пути самоучки в наставники, вы получите истинное удовольствие.

«Атлантик», апрель 2007 г.

Гертруда Белл — женщина, создавшая Ирак[162]

На обложке этой книги помещена эффектная фотография, сделанная в марте 1921 года, в последний день Каирской конференции по Ближнему Востоку. На фоне Сфинкса, верхом на верблюдах Гертруда Белл, а по бокам — Уинстон Черчилль и Т. Э. Лоуренс. Вид у нее уверенный и довольный, и, возможно, не только потому, что восседать на верблюде для нее привычнее, чем для большинства других, но и потому, что буквально пару часов назад она поспособствовала рождению новой страны, которая получит название Ирак.

Фотография особенно символична, поскольку немалую часть жизни Белл провела зажатой между Черчиллем и Лоуренсом. И если бы не одержимость Черчилля идеей отвратительной экспедиции союзников в Галлиполи, она, вероятнее всего, вышла бы замуж за молодого человека по имени Дик Даути-Уайли, геройски погибшего на этом засушливом и тернистом полуострове. А не победи турки в Галлиполи, англичанам не пришлось бы поднимать против них арабского восстания и вербовать штат идеалистически настроенных арабистов переменчивого нрава. И наконец, не окажись Черчилль в качестве послевоенного министра по делам колоний вынужденным создавать экономические системы и заниматься поиском арабских лидеров, которым Великобритания могла бы передать власть, не было бы Ирака.

Как пишет в этой волнующе содержательной книге Джорджина Хауэлл, все идеалистически настроенные арабисты из спешно сформированного британцами «Арабского бюро», были объективно принуждены лгать. Они знали, что обещания арабским племенам о предоставлении независимости после войны в обмен на союз против турок раздавались не для того, чтобы их выполнять. Как известно, эта нечестность сломила Лоуренса, впавшего в угрюмость, замкнувшегося в себе и сменившего фамилию на Шоу. Но не Гертруду Белл, понявшую, что какую-то часть обещаний удастся сдержать, и поспособствовавшую смене названия Месопотамия на Ирак.

Тут мы вновь сталкиваемся со старым вопросом: что именно превращает отдельных образцовейших представителей островитян в природных интернационалистов? Белл родилась на севере Англии в семье фабрикантов железных изделий, приверженцев либерализма и свободной торговли, и, хотя семейное предприятие сталкивалось с определенными трудностями, о деньгах ей никогда не приходилось беспокоиться. До 1914 года (война — единственный водораздел, значимый для ее поколения) она отчасти занималась тем, чем молодые девушки обычно не занимаются, скажем, альпийским горным туризмом и археологическими раскопками в пустыне, а отчасти тем, чего с учетом воспитания и склонностей ожидать можно было меньше всего, как, например, борьбой в рядах Антисуфражистской лиги. С началом Первой мировой войны на «домашнем фронте» оказалось так много женщин, что после 1918 года расширение права участия в голосовании произошло почти автоматически. Кроме того, война также заставила Белл понять, что девственность, от которой она одновременно хотела и боялась избавиться, ей, вероятно, не потерять никогда. Ее идеальный кавалер лежал в неглубокой могиле на Дарданеллах: с ним она свой шанс упустила, а на меньшее была не согласна. Обычно в такие моменты добровольцами на войну в пустыню уходят мужчины, но к концу 1915 года в Каире оказалась Гертруда, как первая за всю историю британской военной разведки женщина-офицер («майор мисс Белл»).

Подобного отличия она удостоилась за свои выдающиеся довоенные путешествия и исследования в Аравийской пустыне, неожиданно приобретшие стратегическое значение. В фильме «Английский пациент» один из группы британских солдат, внимательно изучающих карту, спрашивает: «Но как мы сможем пройти через эти горы?» Другой откликается: «На картах Белла нанесены дороги», и слышит в ответ: «Будем надеяться, что он был прав». Ошибка простительная, в особенности потому, что даже сегодня удивительно читать о женщине, в одиночку исследовавшей и картографировавшей большую полосу Аравии, от отдаленнейших районов Сирии до вод Персидского залива, как раз в то время, когда кайзерская Германия планировала строительство железной дороги Берлин — Багдад. Джон Бакен и Эрскин Чилдерс вместе написали значимую беллетристическую книгу о грядущем столкновении цивилизаций, однако «Загадкой Песков» следовало бы назвать работу Гертруды Белл.

Читая о Белл, поражаешься не только ее способности овладеть арабским языком, умению уважать и ценить арабскую историю и культуру, но и политической деятельности. Там где другие видели исключительно мелкие раздоры кочевников, ей удалось разглядеть проявление двух величайших соперничающих сил — ваххабитов Ибн-Сауда и хашимитов Фейсала, — и знание об этом она сохранила и впоследствии им воспользовалась. Когда Джорджине Хауэлл недостает достоверной информации, она нередко перегибает со спекуляциями и предположениями и пишет о том, как «Белл должна была поступить», однако вместе с тем затрагивает вопросы, которые другие повествователи обычно обходят, например, такой: что делать англичанке в пустыне, среди враждебных и навязчивых турок, когда требуется справить нужду? (Ответ: позаботиться о наличии статного арабского слуги, который заслонял бы ее своим телом, а потом содержать и опекать до конца его жизни.) Название книги может показаться непомерно льстивым и вызвать гнетущие ассоциации с несчастной и безумной леди Эстер Стэнхоуп, однако манеры Белл были таковы, что многие обитатели пустыни действительно полагали, что их посетила королева.

А Белл прагматично искала заслуживающего доверия короля. К 1918 году Месопотамия — или бывшие оттоманские вилайеты Басра, Багдад и Мосул — освободилась от турок, скорее благодаря прибытию британских и индийских войск, чем усилиями местного населения. Новые колониальные власти начали именовать эти земли «Аль-Ирак» (или «Ирак») от глагола «уходить корнями вглубь», который арабы прежде использовали для описания южной части данной территории. Многое в их правлении носило временный характер или было импровизацией. Белл признавала справедливым наблюдение багдадской газеты о том, что Лондон обещал арабское правительство с британскими советниками, а навязал британское правительство с арабскими советниками. Ее непосредственный начальник А. Т. Уилсон верил в строгий имперский контроль Великобритании. Колониальное руководство Индии, привычно полагавшее именно Дели той столицей, через которую следует поддерживать отношения с государствами Персидского залива, также решительно выступало против любых сентиментальных разговоров об арабской независимости. И словно для того, чтобы еще сильнее осложнить и без того запутанную ситуацию, британское правительство опубликовало декларацию Бальфура с обещанием сионистскому движению национального государства в Палестине, а новому большевистскому режиму в России пришла блестящая идея огласить условия оказавшегося у него в руках соглашения Сайкса — Пико. Раскрытие этого тайного договора, достигнутого во время войны, о разделе региона между царской Россией, англичанами и французами резко усилило подозрительность арабов к намерениям британцев. Оно же подтолкнуло президента Вильсона обнародовать Четырнадцать пунктов, предлагавших предоставление независимости всем колониям. Но на последующих парижских мирных переговорах арабам и курдам, наряду с армянами, была уготована роль обделенных сирот. В ходе этого мрачного тайного сговора даже империалист А. Т. Уилсон, казалось, проникся сочувствием к Белл:

«Само наличие шиитского большинства в Ираке один „эксперт“ с международной репутацией вежливо отрицал как игру моего воображения, и ни мисс Белл, ни мне не удалось убедить ни военную, ни мидовскую делегацию в многочисленности курдского населения в вилайете Мосул, а также в его способности доставить много хлопот [или] в том, что Ибн-Сауд обладает серьезной властью, с которой необходимо считаться».

Это не единственное эхо, аукающееся многие годы. Официальная британская политика надеялась угодить всем сторонам и решить квадратуру всех кругов исключительно с оттенком традиционного принципа «разделяй и властвуй». Белл полагала, что государство могло бы быть создано на основе взаимного уважения, и одинаково сочувствовала и курдам, и шиитам. Также она весьма критически относилась к сионистской идее, которая, по ее мнению, лишь усилит антипатию арабов и подвергнет опасности крупную еврейскую общину Багдада. О предрассудках соавтора тайного сговора с Францией и Россией сэра Марка Сайкса ей было известно давно. Они познакомились в Хайфе еще в 1905 году, где он поразил ее своими высказываниями об арабах как «животных», «трусах», «больных» и «лентяях». Кроме того, она на несколько шагов обошла его экспедицию к друзской твердыне Ливана и Сирии, и он всегда считал ее гандикап нечестной игрой. В письме к жене он излил свои жалобы с достаточной полнотой: «Проклятая глупая болтовня самонадеянной, сентиментальной, плоскогрудой, мужеподобной, вездесущей, вихляющейся трепливой задницы!» Кажется, в этом раздражении слышался намек на увлеченность. Если да, то это согласуется с поголовным пристрастием англичан, зацикленных на андрогинии самым ужасающим образом. (Они дали арабам прозвище «платья» для феминизации колониальных подданных, не вполне владевших мужскими навыками, которые они в иных случаях требовали от воинов пустыни.)

Белл, полная решимости доказать неправоту Сайксов и увидеть их поражение, обосновалась в Багдаде, помогла организовать выборы и написать конституцию, провести зыбкие границы с Саудовской Аравией и Кувейтом, основать Национальный музей Ирака и написала работу «Оценка гражданской администрации Месопотамии», вполне сравнимую с лучшими из викторианских «синих книг»[163]. Она также обучала и умасливала короля Фейсала, учредившего конституционную монархию, продержавшуюся с 1921 до 1958 года, — впечатляющее по региональным стандартам достижение. (Фейсал, разумеется, был арабским суннитом, а курды и шииты оказались слишком мятежными, чтобы им можно было бы доверять власть.) Не означает ли это, что все ее усилия по строительству нации были романтической грезой? Т. Э. Лоуренс, возможно, завидуя, отчасти так и думал. Узнав о ее смерти, он писал:

«Это государство Ирак является прекрасным памятником, даже если протянет всего пару лет, чего я часто опасаюсь и на что иногда надеюсь. Кажется, весьма сомнительным благом давать правительство народу, издавна без него обходившемуся».

Это может считаться циничным суждением на века, но все же Гертруда Белл видится в одном ряду с Уилфридом Блантом, Р. Б. Каннингемом Грэмом, Эдвардом Томпсоном и, разумеется, самим Лоуренсом — англичанами, полагавшими, что и другие народы заслужили свое место под солнцем.

«Атлантик», июнь 2007 г.

Врачу, исцелися сам!

Какова бы ни была презумпция невиновности, тем не менее похоже, что группа людей, недавно задержанных в Великобритании по подозрению в убийствах на религиозной почве, — профессиональные медики. Я рос как раз в ту пору, когда в ходу было страшное выражение «врачи-убийцы», отражавшее маниакальную подозрительность Сталина к своим еврейским врачам и их злокозненному заговору, паранойю, едва не приведшую к официальному погрому в Москве, помешала которому только своевременная естественная смерть старого изувера. А теперь все указывает на то, что заговор врачей действительно имел место в Лондоне и Глазго, а его участники были настолько одержимы смертью и стремлением отнимать жизни незнакомцев, что, когда преступление срывалось в одном месте, они неслись в другое.

Нормальная человеческая реакция на подобное — глубокое потрясение, поскольку предполагается, что к благородному занятию и высокому призванию медицины людей влекут принципы Гиппократа. Помимо того, что на это рассчитывает каждый из нас, обращаясь к врачу, мы также надеемся, что и на политическое поприще врач вступает, руководствуясь мотивами гуманизма. Именно так всегда и было в рядах левых: одним из мощнейших магнитов, привлекавших представителей среднего класса к социализму, являлся опыт работы врачами в трущобах, заставлявший противостоять грубой несправедливости и неравенству распределения, царившему в жизненно важном вопросе оказания медико-санитарной помощи. Именно таков герой романа Грэма Грина «Стамбульский экспресс», человек, подталкиваемый к действию осознанием того, что его пациенты не могут позволить себе лечение, в котором отчаянно нуждаются. Мао Цзэдун написал оду канадскому врачу Норману Бетьюну, изобретателю переливания крови на поле боя, отказавшемуся от многообещающей карьеры ради помощи революционерам в гражданских войнах в Испании и Китае. Сальвадор Альенде в Чили, Вассос Лиссаридес на Кипре — всего лишь два самых известных партийных лидера, заслуживших признательность бедноты попыткой воплотить в политике принципы данной ими клятвы Гиппократа.

Как профессия медицина элитарна, но в существе своем демократична: в идеале врач не вправе отказать в лечении никому и неизменно должен прилагать все усилия для спасения жизни и борьбы с болезнью. Когда мы читаем о врачах, обманывающих своих пациентов или отравляющих их из корысти (или просто ради удовольствия), нас это возмущает, возможно, даже сильнее, чем узнай мы, как клиента пытался обчистить адвокат. Это кажется нам более страшным предательством. Врач как виновник случайного убийства представляет собой кошмарный образ того, кто злоупотребил доверием.

Однако темная сторона медицинской профессии тоже представляет собой часть фольклора. Господин Берк и господин Хэр не всегда дожидались трупов, которые продавали известному хирургу и преподавателю анатомии, и начали убивать. Обозреватель «Файнэншл таймс» недавно назвал Йозефа Менгеле и Че Гевару двумя врачами, оказавшимися способными на изуверскую жестокость. По-моему, сравнение несправедливо: Менгеле был садистом в своей врачебной практике, а Гевара, готовый убивать тех, кого считал классовыми врагами, не осквернял этим профессиональной деятельности. Тем не менее нельзя не считаться с неприятным фактом: у террористических режимов никогда не было недостатка в докторах, готовых выступать консультантами по проведению пыток и даже принимать в них участие, а опыт нацизма научил нас, что в этой профессии достаточно извращенцев, желающих получить свободу рук на проведение ужасающих экспериментов на людях и (подобно доктору Моро Г. Уэллса) удовлетворять свое отвратительное любопытство относительно того, как далеко они смогут зайти. Менгеле отнюдь не единственное доказательство того, что подобным растленным типам по нраву идея «практиковаться» на женщинах и даже детях.

Однако в данном деле извращенность и садизм, кажется, не могут служить объяснением мотива убийств. Когда весь набор твоих инструментов ограничивается автомобилем, полным пропана и гвоздей, нет никаких возможностей ни для проведения экспериментов, ни для вожделенной вивисекции. Поэтому мотивы следует искать в другом. Так почему врачи сделались убийцами в данном случае? Очень просто. Из-за религии.

Можно вспомнить дело Баруха Гольдштейна. 25 февраля 1994 года этот врач израильской армии прокрался в так называемую Пещеру Патриархов в Хевроне и открыл огонь из автомата по толпе молящихся мусульман, расстреляв 29 человек, в том числе стариков, женщин и детей, прежде чем был убит сам. Быстро установили, что Гольдштейн не просто одиночка или псих и прежде уже успел показать свой характер и намерения. Армейские источники сообщили, что он регулярно отказывался лечить арабов, друзов или любых других «нееврейских» пациентов, ссылаясь на авторитет закона Галахи, запрещающего благочестивому еврею помогать нееврею. (Полностью ужасающая история изложена в 6-й главе книги «Еврейский фундаментализм в Израиле» Исраэля Шахака и Нортона Мезвински.) По представлениям Гольдштейна, принципы Гиппократа подчиняются ортодоксальному учению, и нашлись раввины, готовые его поддержать и освятить его могилу как место поклонения отважному еврейскому мученику, а ультраортодоксальные поселенцы нацепили детям значки с надписью «Доктор Гольдштейн исцелил недуги Израиля». А теперь иранский врач в старинном и славном университетском городе Кембридж, кажется, настолько помешался на вере, что оправдывал даже убийство мусульман другой конфессии и показал видео обезглавливания соседям, богохульно посмевшим играть на музыкальных инструментах.

Вспомним, как сталинизм именовал себя «великим экспериментом» над человеческой природой, а фашисты любили говорить, что вырезали опухоли общества и искореняли «бациллы», вызвавшие болезнь (еще одна откровенная формулировка) «политического тела». Даже наши метафоры исцеления можно извратить в страшную противоположность. И так ли невероятно, что старейшая и одновременно новейшая форма тоталитаризма — религиозное помешательство — заразила врачей?

«Слэйт», 9 июля 2007 г.

Эдмунд Уилсон — литературный компаньон[164]

В великолепно отточенных мемуарах об Александре Вулкотте[165], вышедших в 1943 году и написанных, чтобы защитить этого великого критика от невеликодушного автора некролога, Эдмунду Уилсону удалось то, что он сам назвал наброском пленительного портрета человека и эпохи — эпохи, когда родители обоих писателей были связаны с фурьеристской социалистической общиной в Ред Банке, штат Нью-Джерси. Воспоминания о Вулкотте-театрале вперебивку с размышлениями о тайнах американских левых, сливаясь воедино, дают точный абрис и милый образ времени — это высший пилотаж журналистики. Однако меня задел и запомнился эпизод тридцатых годов, когда прямо с трудового фронта, где Уилсон делал репортажи для «Нью рипаблик», его пригласили зайти к Вулкотту в Саттон-Плейс:

«Не успел я зайти в комнату, как он, не здороваясь, воскликнул: „Ты очень располнел!“ Мне подумалось, что таким образом он пытался с порога упредить мой возможный ужас от его напоминающей пудинг округлости, троекратно увеличившейся с нашей последней встречи».

Этот и другие аспекты того вечера однозначно демонстрируют, что Уилсон понимал, почему личность Вулкотта привлекала далеко не каждого. Однако упреждающий удар в вопросе обхвата талии также заставил меня осознать, что были времена, когда Эдмунд Уилсон был худ.

Это абсолютно не вяжется с образом, обычно всплывающим перед моим мысленным взором. Проза Уилсона, если и не округлая, то на удивление солидная. Страницы этого основательного и внушительного собрания сочинений издательства «Лайбрари оф Америка» невозможно перелистывать без ощущения массивности, веса и значительности. Он был человеком, который, как говаривали прежде, предмет «проштудировал». На современный и вульгарный лад это звучит так: такой-то читает книгу, «поэтому тебе это не нужно». Уилсон же предполагал у читателей наличие определенных знаний, раскрывал аллюзии, проводил сопоставления и видел свой долг в том, чтобы помочь им заполнить пробелы в образовании. Он был самоучкой и, кажется, надеялся пробудить желание к самообразованию в других.

Прекрасный пример Уилсона как своеобразного со-читателя, наставника и литературного советчика дает ряд его исследований, посвященных «Поминкам по Финнегану». В эссе из сборника «Рана и лук», озаглавленном «Сон Х. Ч. Эрвиккера», он проводит свою аудиторию через необыкновенно запутанную и непроницаемую дремотную жизнь храпящего трактирщика со страниц романа Джеймса Джойса. Он дает опоры, а также увещевает и наставляет, фактически говоря читателю, что в книге встретятся пассажи чрезвычайной трудности и сложности (и просто длинноты), но одновременно убеждая, что усилия окажутся полезны и оправданы. Есть и подстрочные примечания с отсылками к сборнику опубликованных в парижском журнале «Транзишн» статей, помогающие найти «ключ». Даны научные ссылки на 3-ю главу 3-й части книги «Литературный ум» Макса Истмена, заглянув в которую понимаешь пугающие амбиции Джойса: желание, чтобы его читатели посвятили всю жизнь изучению его работы. Уилсон и сам, словно бы набираясь смелости принять этот вызов, пишет:

«Как в „Улиссе“ Джойсу потребовалась „Одиссея“ для придания структуры своему Материалу — материалу, который, едва начав изливаться из скалы запечатанной индивидуальности Джойса, от удара Ааронова жезла свободных ассоциаций грозил подняться и затопить художника, словно наводнение, произведенное метлой, оживленной незадачливым учеником чародея; точно так же перед лицом еще более грандиозной опасности Джойс ввел историческую теорию философа восемнадцатого века Джамбаттиста Вико, чтобы та помогла ему организовать Поминки по Финнегану».

Сначала возникает мысль о том, что Уилсон заразился великолепной многоречивостью разбираемого автора, затем всплывает старое предписание журнала «Нью-Йоркер» («Останови эту метафору!») и лишь потом подозрение, что он, возможно, делал это намеренно. И обращаешь внимание на упоминание Вико, чьи труды послужили своеобразным отправным пунктом великого уилсоновского исследования телеологии и мессианства «К Финляндскому вокзалу».

В следующей статье «Путеводитель по Поминкам по Финнегану», опубликованной в августе 1944 года, Уилсон снова пытается увлечь читателей грандиозным начинанием постижения Джойса. На сей раз его энтузиазм зажгла новая книга «Отмычка к „Поминкам по Финнегану“» Джозефа Кэмпбелла и Генри Мортона Робинсона. Посоветовав нам в качестве наилучшего подхода начинать с Вергилия, Данте и Милтона, он добавил, что оптимальным планом действий стало бы приобретение самого произведения плюс «ключа Кэмпбелла — Робинсона» и:

«…готовность к изучению в течение многих лет… Джойс работал над романом семнадцать лет, что эквивалентно приблизительно семнадцати книгам обычного талантливого писателя».

Основательно озадачив свою аудиторию этим пугающим и вместе с тем привлекательным методом (я тоже от всей души рекомендую тем, кто никак не решается подступиться к Джойсу, последовать совету Уилсона), он заявил, что соавторы путеводителя заслуживают «благодарности от Республики Изящной Словесности».

А теперь скажите мне, когда вы в последний раз видели это выражение в печати? Или же требовательного рецензента, который пытался бы повысить, а не понизить уровень вашего чтения? Трудно вообразить, как мистер Уилсон (почти всегда называвший авторов «мистер», «миссис» или «мисс») каждое лето давал бы рекомендации для «пляжной сумки», не говоря уже о его реакции на куда более отталкивающее представление о том, что люди непременно склонны больше покупать и читать книги на Рождество. Его знаменитая печатная открытка, которую он посылал просителям всех родов, демонстрирует его глубокое равнодушие к мелким соблазнам литературной известности:

«Мистер Эдмунд Уилсон сожалеет о том, что для него невозможно: чтение рукописей, написание на заказ статей или книг, предисловий или введений, заявлений в рекламных целях, выполнение любых редакторских работ, участие в жюри литературных конкурсов, ответы интервьюерам, участие в писательских конференциях, ответы на вопросники, помощь или участие в симпозиумах или „экспертных группах“ любого рода, продвижение рукописей в продажу, жертвование экземпляров собственных книг библиотекам, автографы незнакомым людям, использование его имени на фирменных бланках, предоставление личной информации о себе или суждений о литературных или других предметах».

Однако, чтобы не создалось впечатление надменности, характерной для Генри Джеймса, следует сказать о решении Уилсона работать с популярной беллетристикой. Его презрение к инертной и позорной привычке «чтения» детективных романов — в особенности гнетущего китча производства Дороти Ли Сэйерс — компенсируется восхищением сэром Артуром Конан Дойлом и готовностью откликаться на письма множества несогласных с ним читателей.

Каждому, кто хоть раз пытался осилить, к примеру, «Код да Винчи» или серию «Оставленные», известно, что писанину, рассчитанную на массовую аудиторию, в действительности читать труднее, чем Борхеса или Кундеру. Однако, возможно, некий популизм мешает критикам об этом говорить. Я приведу прекрасное замечание Якобо Тимермана о просмотре ежедневной газеты кубинских коммунистов «Гранма» («деградация чтения как такового») и могу побиться об заклад, что «Оставленные» пылятся недочитанными рядом с редко отрываемой семейной библией. И уверенность мне придает восхитительная задиристость статьи «Кого волнует, кто убил Роджера Экройда?» Уилсона. Разбирая один из рассказов Марджери Аллингем, он открыто заявил: «И сам рассказ, и его стиль настолько деревянные и мертвые, что я не мог сосредоточиться на странице». Он бросил вызов тем корреспондентам, кто пожелает с ним не согласиться, и многие стыдливо признали, что тоже считают эту писанину скверной почти до невыносимости, но продолжают цепляться за нее как за дурную привычку, достойную сожаления. Щедрый, как (почти) всегда, Уилсон нанес воистину сокрушительный удар по ныне забытому критику Бернарду Девото («Прежде я не вполне понимал, хотя и отмечал про себя небрежность его писаний, до какой степени он был нечувствителен к стилю») и действительно показал, что способен отличить золото от отбросов, когда, хваля Рэймонда Чандлера, закончил статью так:

«Друзья, нас мало, но Литература — на нашей стороне. Когда можно прочитать так много прекрасных книг, так много изучить и узнать, нет нужды утомлять себя этим вздором».

Как и в «Республике Изящной Словесности», Уилсон не стеснялся писать с большой буквы то, что было достойно поддержки и защиты. Граждане этой гипотетической республики, верившие ему и состоявшие с ним в переписке, знали, что у них строгий, но преданный друг, который в одном и том же разговоре мог их и упрекнуть и похвалить. И собеседник этот полагал, что такая материя, как вкус, существует и он отнюдь не относителен.

Одна из черт un homme sérieux[166] заключается в том, что у него можно поучиться, даже когда с ним категорически не согласен. Уилсон, мне кажется, едва ли не беспокоящим образом недооценивает значимость Кафки (беспокоящим, поскольку демонстрирует малое сочувствие тем, кто просто знал о наступающем тоталитаризме), и все же признаюсь, никогда не думал о том, что на Кафку сильное влияние оказал Флобер. В суждениях о Рональде Фербенке Уилсон кажется почти слоновым в своей неуклюжести. Часто несочувствующий английской школе — и опять-таки во многом из-за добровольных политических самоограничений, — он очень рано и проницательно оценил Ивлина Во.

Уилсон вполне справедливо достаточно критически принял «Возвращение в Брайдсхед» и исторг у меня стенания, когда я понял, как дотошно он вчитывался в роман и холодно отмечал такие непростительные предложения, как «Хотя тучи собрались, не громыхнуло». Тем не менее он предсказал книге большой успех, и в разборе ее и следующей повести «Возлюбленная» ему удалось выдержать холодно-мирскую и сочувствующую интонацию, указав на то, что в действительности Во скорее боится последствий собственного католицизма. Любой американский критик набросился бы на Во за неубедительность Лос-Анджелеса и «Шелестящего дола»; Уилсон довольствоваться снисходительными замечанием о том, что церковь Во практикует куда более фантастическое и орнаментальное отрицание смерти, чем любой калифорнийский гробовщик.

Разумеется, большая часть политических воззрений Уилсона устарела. (Он был одним из людей, сочетавших в себе социализм и снобизм, заявив, что «радио и автопром» процветали исключительно благодаря «продаже своих товаров множеству людей, которым они не нужны». Интересно, кого он имел в виду.) А также утверждал, что «Возможности американского образа жизни» Герберта Кроули давно почили. Но желающим окунуться в интеллектуальные и литературные страсти той эпохи хорошо сделать это в компании того, кто не только умел быть Вергилием, но и рекомендовал его почитать. Эдмунд Уилсон ближе всех подошел к превращению критики в искусство.

«Атлантик», сентябрь 2007 г.

На границах самосовершенствования,

часть I: О пороках и человеке

Начало профессионального экспертного отчета и заключения здесь

Ниже представлен объективный, насколько возможно, и краткий отчет о физическом состоянии субъекта, Кристофера Эрика Хитченса, наслаждающегося пятьдесят девятым летом жизни в момент написания данных строк. Препятствия к продолжению данного наслаждения приведены ниже в специально неупорядоченной последовательности.

Субъект — обладатель набора славных генов, доставшихся от обоих родителей, и несколько десятилетий безжалостно эксплуатировал это наследственное преимущество. Первичный осмотр характерных черт лица, в том виде, как те мелькают в зеркале для бритья, выявляет относительную немногочисленность складок или морщин и весьма приемлемый минимум двойных или тройных подбородков. Не исключено, однако, что в момент осмотра кожа натянулась так плотно по всему телу (как на морской свинке) по причине холода. Более того, эффект легендарных голубых глаз и длинных, загнутых вверх ресниц (неотразимый на протяжении целого ряда лет для обоих полов на пяти континентах) несколько поблек вследствие разрушительного действия красных угрей и блефарита, в иные дни сообщающих лицу причудливость, а временами создающих прискорбное впечатление, что лицо осыпано перхотью. Возможно, поэтому бриться по утрам субъект предпочитает в облаках сизого сигаретного дыма, окутывающего все туманом иллюзии. (К сведению — это никак не объясняет привычки субъекта курить в душе.)

Зубы клыкастые, иногда именуемые «британскими»: крепкие, хотя и неровные, и приобретшие тревожный желто-коричневый оттенок, вероятнее всего, вследствие потребления крепкого кофе, а также никотина, пино-нуар и прочего спиртного.

Двигаясь южнее и минуя практически исчезнувшую шею, обрывающую верхние пуговицы и не дающую затянуть галстук, мы подходим к груди, густо покрытой мехом, который, наряду со слоями жировых складок, позволяет субъекту отважно встречать зимний сезон с почти медвежьей беззаботностью. Оная грудь тем не менее самым неутешительным образом перетекает в антресоль, и, не будь детородное достоинство столь выдающимся, нам представляется, что субъекту было бы трудно отыскать чертову штуковину (не говоря о том, чтобы просто увидеть ее).

Немногим лучше дела и на отлогих склонах, являющих некое гротескное сочетание пышных бедер и тощих голеней, крутой спуск которых заканчивается в стопах, как чересчур коротких, так и чересчур широких. Сочетание крысовидных когтей и слоновьего подъема вынуждает субъекта к крайней осторожности в тех местах и, разумеется, в те моменты, когда он снимает обувь. Неизменно и отовсюду доносятся неподтвержденные сообщения о народных протестах, возбуждаемых этим действом. Также и руки, очень маленькие и одновременно очень пухлые, никак не свидетельствуют в пользу представления о наличии у человеческого рода общего с менее развитыми видами обезьян предка. На руках ногти обгрызены, а на ногах напоминают когти и начинают загибаться по образу и подобию Говарда Хьюза (вероятнее всего из-за стойкого уклонения субъекта от любой деятельности, которая требует наклона).

При рассмотрении спереди в одетом виде субъект напоминает тугую диванную подушку с конским волосом или (по кое-чьему мнению) презерватив с наспех запихнутым старым носком. В боковой проекции являет собой авокадо, а иногда по утрам — то же авокадо, только полностью утратившее питательность (однако не цвет зеленого аллигатора). (К сведению: порою также видна и осязаема шишковатость и пупырчатость этого знаменитого лакомства.) О виде сзади можно единственно сказать, что он соответствует переднему, хотя и со значительно меньшим количеством частностей, а равно, к счастью, и волос. При осмотре собственно сверху у субъекта заметно наличие чуть большего волосяного покрова, нежели у иных мужчин его возраста, однако оный угрожает превратиться в кипу прядей табачного цвета, беспорядочно разбросанных по общепризнанно крупному черепу. Субъект постоянно издает запах, характерный для незаконного собрания (людей или субстанций) в свиных лужах Теннесси или на более отдаленных и примитивных островах Шотландии. На вопросы об источнике данного зловония отмалчивается, а иногда делается агрессивным. Для меня и прочих членов настоящей комиссии, а также уже не столь многочисленных ныне здравствующих друзей и родственников субъекта остается медицинской тайной, как он еще способен выполнять то, что упорно продолжает называть своей «работой».

Первоначальная реакция субъекта

Нет, не хочу сказать, что считаю себя излишне самоуверенным, но все же, прочтя такое, нельзя не испытать нечто вроде шока или прострации. Замечал я временами и местами небольшие ухудшения, но списывал на годы и приближение старости. Животик только придает мужчине солидности в обществе. Стаканчик для бодрости тоже, по-моему, никогда никому еще не повредил. Все эти прогулки сильно переоценены: освоил я их с младых ногтей, и зачем тогда, скажите на милость, такси? Курение — порок, признаю, но нельзя же без хобби. Тем не менее, когда мои друзья в этом журнале сговорились и заявили мне, что заплатят хорошие деньги, чтобы больше не видеть меня в нынешнем виде, я согласился на курс реабилитации. В наше время существует целая индустрия, посвященная ремонту внешнего вида или, иными словами, опровержению афоризма Скотта Фицджеральда о том, что «в жизни американцев нет второго акта». Цели: сбросить с нынешнего веса 84 кг, улучшить «тонус» кожи и мышц, начать меньше задыхаться, горбиться и сутулиться, разобраться с волосами (с упором на прибавление в нужных и избавление в ненужных местах), моднее одеваться, сократить прием «бухла» и сделать улыбку цвета ореховой смеси не столь страшной для детей.

Первым делом мне предстояло отправиться на курорт. Выбран был один из самых лучших: «Фо Сизонс Билтмор» в Санта-Барбаре, Калифорния. Воздух как вино, великолепные пляжи, пышная растительность и легендарный отель с милейшим персоналом. Дружелюбные люди в фитнес-центре, едва смерив меня беглым взглядом, сразу же направили на курс «эксклюзивной стрессовой терапии». По крайней мере, так истолковали их предписание мои смятенные органы чувств. Выяснилось, однако, что это «эксклюзивная антистрессовая терапия», в ходе которой меня от шеи до низа спины промассировала горячими камнями молодая леди, после чего тотчас приступила ко второму этапу или «рефлексотерапии» моих лепрозных и шершавых верхних и нижних лап. Внятного отчета дать не могу, так как под воздействием погрузился в освежающий сон. Ненадолго очнувшись от блаженной дремы, я увидел новую особу, делавшую мне «массаж лица для джентльменов» с обертыванием горячими полотенцами и последующим нанесением «непарфюмированных и нежирных лосьонов». Вновь задремав и проснувшись, обнаружил, что лежу один, как розовый лосось на плоской тарелке, а в комнате журчит «Гринсливз» в стерео. Должен сказать, нечасто просыпаюсь с таким приятным чувством.

И, разумеется, мне полагалось обнаружить, что я заперт, а в скором времени мне подадут ужин из овсянки, чернослива и минеральной воды. Однако нет, я оказался свободен. Не знаю, как вам, но мне ощущение подтянутости и хорошего самочувствия неизменно придает дополнительный заряд бодрости в час коктейля. А какой коктейль без сигареты? И что еще способно лучше возбудить аппетит перед обедом? Ресторан «Белла Виста» в «Билтморе» пользуется заслуженной славой, и мне подумалось, что, возможно, вовсе недурно было бы отведать приготовленное шеф-поваром Мартином Фростом специально для меня дегустационное меню — по кусочку каждого блюда… А по словам французов — трапеза без вина как день без солнечного света. И так я в приятности скоротал долгий вечер.

Не слишком рано утром я спустился на пляж, чтобы начать курс йоги. Не предполагалось, что я способен на это сам — в мои годы мышцы становятся как кисель и, не будучи должным образом растягиваемыми, или теряют эластичность, или же внезапно издают звук навроде моего мобильного телефона, когда я что-то в нем неправильно нажал. (Зачем я это сделал?) Так я пережил изнурительный опыт наблюдения, как мой инструктор йоги, божественная Мадлен МакКаски, показывала мне упражнения. Уже одно это вызвало своего рода напряжение. Не желая отстать от боевой и загорелой калифорнийки, я пытался так же удерживать равновесие и тянуться, однако понял лишь, что в любой момент могу умереть или сойти с ума.

Вскоре я снова вернулся в спа, на этот раз для глубокого очищения от токсинов. Молодые леди выкрасили меня в более деликатный оттенок зеленого, нежели мой обычный утренний цвет, и укутали в фольгу и простыни. Я напоминал уже не лосося на плоской тарелке, а варимого талантливым су-шефом чилийского сибаса на пару. Мне сказали, что я пропотею и богатая питательными веществами натуральная зелень морских водорослей «выведет токсины» из организма, а также вновь оживит мышцы и вообще снимет напряжение. На сей раз я бодрствовал, ощущая, как, да, открываются поры, и даже услышал их короткий вскрик, борясь с чувством, что меня вот-вот гарнируют или сервируют на слое рукколы с ломтиком лимона во рту, и осознавая, что прошло уже немало времени с тех пор, как я курил или пил. А это само по себе уже прогресс! А поскольку затем последовало необычайно смелое занятие на беговой дорожке и с гантелями, к моменту его окончания я почувствовал, что воистину заработал ланч, который умял с удовольствием, обсасывая и отбрасывая при этом смутные угрызения совести. Затем я подверг себя пытке, записавшись на восьмидесятиминутный фитнес-скраб и массаж и на сей раз попав в руки взрослого мужчины, сначала беспощадно смешавшего меня с миндальной мукой, а потом серьезно отбившего мои покатые и согбенные плеч, придававшие столь жалкий вид осанке.

Проблема с дурными привычками в том, что они взаимно подкрепляют друг друга. И как банк не даст вам ссуду до тех пор, пока вы не разбогатеете настолько, что она вам уже не будет нужна, физкультура — приятное времяпрепровождение только для тех, кто уже строен и пребывает в хорошей физической форме. Вовсе не весело, когда вы чуть что задыхаетесь и блюете, а под мешковатыми одеждами в разные стороны, как пушечное ядро, перекатывается брюхо. В моем случае большинство вредных привычек связаны с единственно знакомым мне образом жизни. Чтобы продолжать читать и писать, мне нужна дрянная энергия виски, а также мощная кратковременная концентрация, которую дает никотин. Мое высшее счастье — склониться над книгой или клавиатурой в состоянии этого смешения мечтательности и сосредоточенности. (Однажды врач сказал Жан-Полю Сартру, что тот должен бросить курить и тогда сможет дотянуть до глубокой старости, или продолжать, и тогда ему придется ампутировать пальцы на ногах. Затем стопы. И ноги. Оценивая эти перспективы, Сартр сказал Симоне де Бовуар, что ему «нужно подумать». И действительно бросил сигареты, но ненадолго. В том же году, отвечая на вопрос о том, что для него самое главное в жизни, он сказал: «Все. Жить. Курить».)

Так я вскоре втянулся в рутину «Билтмора». За массажем лица шел коктейль и утонченный ланч, послеполуденный сон, короткая тренировка, массаж или обертывание, чтение или писание, а затем продуманно изысканный обед. В номерах и общественных местах курить запрещалось, однако обслуга номеров была способна добраться до моего оборудованного пепельницами патио с оперативностью, заслуживающей всяческих похвал. Полагаю, можно было бы без труда добавить обертывания морскими водорослями и морскими водорослями и грязью (а как-то раз еще одной настойкой зеленого цвета из авокадо и цитрусовых, которая, как минимум, предоставила мне новую возможность выглядеть как переспелая груша) в список устойчивых зависимостей. Что напомнило бы поход на исповедь в промежутке утомительной программы грехов.

Тем не менее вам будет приятно услышать, что я высокоморально отверг обертывание из шардоне и глины, как не в меру отдающие приемом алкоголя через поры. Взамен я избрал карательную тренировку на безупречной крокетной площадке Билтмора. Глядя, как ввиду пляжа резвились блестящие дельфины и тюлени, а шеф Фрост орудовал своей сковородкой, я чувствовал, что с удовольствием вел бы подобную жизнь и дальше, но каждая процедура очищения от токсинов лишь обостряла аппетит, а прибавку в весе, учитывая все обстоятельства, я себе позволить не мог. И я вынужден был признать то, что и так втайне о себе знаю, — что на самом деле люблю стресс, сам его себе устраиваю и неуклюже сторонюсь любого, кто пытается организовать мне более спокойное или менее напряженное существование. Дурные привычки завели меня далеко: зачем менять такой испытанный на практике и прошедший проверку временем образ жизни?

Вполне разделяю ту точку зрения, что неверно стараться выглядеть моложе своих лет, а лицо, скажем, должно служить зеркалом правильно прожитой жизни. Не хочу, чтобы при взгляде на меня казалось, будто я пилотировал «Конкорд» без лобового стекла, и не могу представить, кого бы я этим обманул. Однако это не относится к прокопченным легким и ужасным зубам, а также печени и прочим внутренним органам, живущим своей собственной жизнью в том воздушном шаре, который раздражающе вплывал передо мной в столовую. Кто тут должен быть повелителем? Или пока не решен вопрос о власти, стоит обновить гардероб? Ясно, что, чтобы я смог одержать победу в войне со своей внешней оболочкой и остаться полновластным министром внутренних дел, приказы которого будут неукоснительно исполняться, борьбу придется перенести на новый и более высокий уровень.

«Вэнити Фэйр», октябрь 2007 г.

На границах самосовершенствования,

часть II: Пороки и их противоположности

В пору своей бесшабашной юности я дружил с Иэном Гамильтоном, биографом Роберта Лоуэлла и Дж. Д. Сэлинджера и фигурой по праву знаменитой в лондонской богеме. Его литературный журнал «Нью ревью» публиковался с высокого стула паба «Геркулесовы столбы» в Сохо, а редакционные совещания начинались точно в час открытия. Однажды в дверях возник неудачливый поэт с не менее героической репутацией в плане образа жизни. К нескрываемому удивлению Иэна тот отказался от коктейля, предложенного для унятия дрожи в руках. «Нет, — объявил он драматически. — Просто больше не хочу. Мне не нравится отрубаться и просыпаться на помойках. Не иметь ни друзей, ни денег, смердеть и периодически блевать, а также мочить штаны и становиться импотентом». Его голос взлетел и надломился, а в заключение он откровенно признал, что ему также не нравится отвратительное ожирение, тремор и амнезия, выпадение зубов и преждевременное облысение. За этим всплеском эмоций, недостойных мужчины, воцарилось недолгое, но красноречивое молчание. А затем Иэн, смерив его убийственным взглядом, спокойно ответил: «Что ж, мы все это не любим».

Долгое время я тусовался в компании Гамильтона. (Люди мы или трусливые мыши?) Однако Иэна уже нет, и к тому же задолго до срока. Его пример был у меня в голове, когда я приступал к курсу лечения, чтобы посмотреть, удастся ли мне, так сказать, родиться заново. Элиотовский Пруфрок цедил жизнь кофейными ложками, иногда и мне хотелось бы сказать то же самое, но по правде, эталоны были ядовитее, а кофеин отнюдь не самым сильным. Говорят, о животном можно много сказать по зубам. Пожалуйста, посмотрите, если можете, на «прежнюю» картину моего прикуса.

Моя главная аддикция — сигареты, по сравнению с которой коктейли и кофеин (и еда) — ничто. Поэтому первой задачей было бросить курить. Я посетил индивидуальный семинар старшего специалиста метода Аллена Карра, трезвомыслящего и красноречивого ольстерца Дэмиена О’Хары. Система Аллена Карра состоит в следующем: ты приходишь и «накуриваешься» (по словам О’Хары) в течение примерно пяти часов, а в это время мотивирующий лектор неотступно рассказывает тебе о вреде привычки и «преимуществах отказа». И по окончании всего этого тебе предлагают закурить последнюю сигарету и сдать все сопутствующие принадлежности, прежде чем уйти свободным человеком. О’Хара был чрезвычайно убедителен, и я знал заядлых курильщиков, бросивших курить по этому методу, но была проблема. Посади меня перед столом с пепельницей и бутылкой, а кого-то напротив — переубеждать, и весь жизненный опыт заставит меня спорить. Чем лучше О’Хара говорил, тем упорнее я сопротивлялся и подыскивал контраргументы. Итак: «Сигарета — всего лишь наркотик, не приносящий удовольствия». «А как же блаженство, испытываемое, когда я закуриваю с первым коктейлем дня?» «На самом деле курение не избавляет от скуки и стресса, это только так кажется, в действительности оно стресс усиливает». Что ж, даже если только кажется, это уже не так плохо, как со всякой иллюзией, и если благодаря курению и выпивке другие люди представляются мне хоть чуть менее скучными — я нашел союзника в жизни. И, кроме того, стресс идет мне на пользу, и я не смогу без него обойтись.

Обо всех темных сторонах — позоре подконтрольности табачным компаниям, унизительной зависимости, неспособности доводов разума противостоять саморазрушению — я уже знал. И присутствовала некая слабость и размытость в терминологии («расширение возможностей», например), слишком отдававшая программами повышения самооценки. Так или иначе, я оставил пачку сигарет и зажигалку на попечение О’Хары и пару дней не курил и не испытывал тяги. Но при написании сложного места в статье вновь обратился к маленькой подруге, которая мне никогда не изменяет.

Несколько уязвленный быстротой собственной капитуляции, месяц или два спустя я предпринял вторую попытку в клинике «Новая Жизнь» на Манхэттене, где применяют своеобразную лазерную акупунктуру. Достаточно просто: вы лежите в удобном кресле и на различные точки вашего тела безболезненно воздействуют лазером, при этом спокойный голос повторяет все веские причины бросить проклятую привычку. И снова в этом было нечто пай-мальчиковое: в конце меня попросили подписать яркую маленькую карту, поздравлявшую меня с тем, что теперь я «чемпион». Видимо, что-то во мне противится или не может не противиться вступлению в любые клубы благонравия. В тот вечер у меня был обед в экологическом ресторане, где все было приготовлено из зелени, просто чтобы посмотреть, как я буду чувствовать себя без сигареты, и чтобы это компенсировать, я выпил около трех пинт холодного саке. Закурил только далеко за полночь.

Кстати, о рационе питания: я обнаружил, что перейти на меньшие и лучшие перекусы вроде пропитанной ртутью меч-рыбы оказалось достаточно легко. Однако щербатую улыбку у меня вызвало другое: почти во всех известных мне диетах содержится пункт о том, что у тарелки «размер имеет значение». Ваш кусок рыбы, или ягненка, или постного стейка должен быть не больше пачки сигарет или карточной колоды. Лучший способ отговорить парня, едущего в Лас-Вегас, чтобы свалять дурака за столами блэк-джека, это рассказать ему о том, что пока ты будешь проигрывать, тебе будут подавать бесплатную выпивку и все время завозить по пути в индейские резервации, где тоннами продают курево.

Другая проблема с отказом от вредных привычек в том, что результат не виден или виден не сразу. (Как-то я бросил курить на несколько месяцев и по сути не почувствовал ничего нового, за исключением отсутствия того ощущения, будто кошки во рту ночевали.) В то же время благодаря современной американской стоматологии просто удивительно наблюдать, как изменение может произойти буквально в течение дня. Как-то в полдень я зашел в клинику докторов Грегга Литучи и Марка Ловенберга, а когда солнце заходило за великолепие Сентрал Парк Саут, мои клыки сияли так, что небеса медленно меркли.

Я гордое дитя Государственной службы здравоохранения Великобритании и помню довольно обидное чувство, когда, читая много лет назад роман Гора Видала «Суд Париса», наткнулся на описание некоего персонажа, у которого были «британские зубы». Когда доктор Литучи сделал мне серию обезболивающих инъекций, его партнер пришел посмотреть. Ему захотелось своими глазами увидеть на самом ли деле мои зубы, в том виде, как они были «до», — «британские». Я одарил его подобающей лучезарной улыбкой от воздействия которой он стремительно ретировался. В апреле этого года я стал гражданином и воспринимал данную процедуру как часть получения американского паспорта. Сколь обнадеживающе было увидеть в кабинете сияющий с глянцевых страниц образ Кристи Тарлингтон, и думать, что в ближайшее время смогу ослеплять так же, как она. Однако преимущество этого метода лечения (известного как «Виниры Джей Кей») в том, что он позволяет избавиться от пятен и позора и в то же время не выглядеть как ведущий телевикторины или кандидат, заявляющий, что рад вернуться в Айову.

Непросто описать шесть часов вынужденного безделья в кресле. Я насквозь проштудировал солидно снаряженную акустическую систему «Сонос» доктора Литучи, пройдя от Боба Дилана через Пола Саймона, а затем — когда звук бормашины достиг крещендо — добравшись до «Стальных колес» «Роллинг Стоунз». Для развеивания скуки был заботливо предусмотрен массажер стоп. Тем не менее стоматология неотделима от черного юмора: в один прекрасный момент я услышал, как, продираясь сквозь наслоения налета и зубного камня, добрый доктор сказал: «Хорошая новость. Я обнаружил некоторые из ваших зубов». Когда все было кончено и мои жемчуга засияли снежной белизной, я в каком-то смысле сделался похожим на британца даже пуще прежнего, так как онемевшими и опухшими губами напоминал бульдога, и испытывал беспомощность, будучи не в силах ни удержать во рту сигарету, ни остаток вечера пить без слюнявчика, куда бы стекали струйки.

Это ощущение возвращения в детство значительно углубилось на следующее утро, когда я пришел в салон известных «Джей Систерс», семи девушек из Бразилии, первыми начавших практиковать технику восковой эпиляции, получившую название их страны. Салон обслуживает главным образом женщин: на стене висела фотография Кристи Терлингтон, и у меня в голове мелькнула мысль, а может, я желаю не походить на Кристи Терлингтон, а втайне хочу быть ею? (Мой старинный друг Саймон Хоггарт писал, что, возможно, бросить курить труднее, нежели сменить пол.) Все воспоследовавшее далее грубо развеяло эту мысль.

Мужская версия восковой эпиляции носит официальное название «сунга», или бикини бразильских парней. С прискорбием сообщаю вам, что в просторечье ее именуют «мошонка, задница, промежность». Я вошел в кабинку, за дверью которой скрывались два чана со зловеще расплавленным воском, и получил указание дать знать, когда разденусь и прикрою чресла небольшим полотенцем. Потом вошла Джанеа Падилья, фактически создательница процедуры. После того как она смахнула скудную драпировку, у нее, вопреки моим ожиданиям, не перехватило дыхание, она не присвистнула, а бодро осведомилась, какой я хочу «рисунок». Извините? О чем вы? Может, хочется на своей взлетно-посадочной полосе сердечко или полосы тигра? Я с презрением отверг подобные женские варианты и хладнокровно попросил полностью очистить сунга.

Происходит это так. Вам надобно как можно шире развести колени, одновременно сведя стопы вместе. В такой «раскоряченной» позе, однозначно ассоциирующейся с ожиданием смены памперса, вас покрывают горячим воском, на который прилепляют, а затем отрывают полоски. И не один, а много, много раз подряд. Я и не подозревал, что это так болезненно. Похоже на пытку с целью выведать информацию, которой ты не знаешь, перемежающуюся сеансами (разорительной) наждачной «мастурбации». Штука в том, что, прежде чем оторвать, надо прикрепить. Необходим рычаг — место, за которое можно уверенно схватиться и потянуть, натягивая кожу.

У мисс Терлингтон данной проблемы нет. Деловитая сеньора Падилья нанесла воск, а потом, держась за единственно доступную рукоять, рвала снова и снова. Впечатление, словно ты большой младенец, осыпаемый пургой талька после каждой жестокой аппликации воском. Клянусь, пару раз она ободряюще проговорила, что я смелый мальчик… Тем временем в основном районе все было побеждено и втянулось внутрь тела.

Легкая светская беседа в подобных мучительных обстоятельствах затруднительна, но я жестокий профессионал и меня непросто сломить, поэтому я ее поддерживал. «Что за мужчины сюда приходят?» — «Те, кому предстоит операция по поводу геморроя». О, великолепно. «И те, с Уолл-стрита, которые много слишком сидят и зарабатывают воспаление седалищ». Угу. «А также много таких, кого сюда гонят жены и невесты». Да неужели? Также я узнал, хотя несколько помимо желания, что к восковой эпиляции прибегают порноактеры, чтобы рельефнее предстать в видео. К тому моменту, полагал я, мы уже близки к финальной агонии, но я ошибался. Боже, как я ошибался.

Вы, дамы, поймете, что я имею в виду под позой в стременах, которую мне бесцеремонно приказали принять. То есть, я обнимал одну ногу, а мисс Падилья доставалась другая. И проделывает она подобное, чтобы заработать на хлеб насущный. Непросто быть доктором Литучи и каждый день по локоть погружаться в ротовые полости других людей. Но такое… Подождите — это вы это серьезно о накладывании… О боже. Я был поражен внезапным приступом жгучей боли, сопровождавшейся головокружительным ощущением. Ошалело заткнувшись, я, стиснув зубы, слушал, как мисс Падилья рассказывала о планах покорения Лондона и полета в Дубай для демонстрации своего мастерства. Назвать это «ростом отрасли» было бы незаслуженным преуменьшением: «Джей Систерс» не успокоятся, пока хоть один волосок останется хоть в одной складочке. Завтра — весь мир. А сегодня ваш покорный слуга. И мой единственный вопрос был: «Где то, что от меня осталось?» Мы не делали снимок «до», а потому, с вашего позволения, не буду описывать картины «после». Могу вам лишь сказать, что общий эффект оказался достаточно странным. Покрывающая грудь меховая растительность саванной простирается на юг над выпуклостью живота и переходит в область пустыни. Ниже пояса — ни волоса. Думаю, я мог бы оголить и весь торс, но тогда еще сильнее, чем сейчас, походил бы на морскую свинку.

Мой божественный редактор и друг Эми Белл любезно пришла оказать мне моральную поддержку, оказавшуюся ненужной. Позже, за исцеляющим и укрепляющим ленчем, она поведала мне, что персонал «Джей Систерс» был удивлен тем, что я не закричал и даже не ойкнул, а потому, полагаю, могу гордиться своей британской сдержанностью больше, нежели британскими зубами прежде. И у меня есть новое прозвище для моего готового к порно, но, как ни парадоксально, все еще подрагивающего от ухаживаний достоинства: «Голый пройдоха». Как долго, лениво вопрошаю я себя, это продлится?

Французы говорят: «Il faut souffrir pour être belle». Красота требует жертв. Оглядываясь на долгую и тяжелую борьбу по ремонту себя и недавние смущающие проблески утраченного детства, я все больше убеждаюсь, что достаточно родиться единожды, не бояться брать от жизни все и безобразно стареть.

«Вэнити Фэйр», декабрь 2007 г.

На границах самосовершенствования,

часть III: Задание выполнено

Можно смело утверждать, что стремящимся улучшить состояние здоровья и физическую форму лучше не откладывать до пятидесяти девяти лет. Вместе с тем человека, дотянувшего до подобного возраста и желающего продолжать съемки в великой мыльной опере собственного существования, пронзает острое осознание необходимости незамедлительно предпринять лечебно-восстановительные мероприятия. Достаточно точно все это выразил тот, кто первым сказал, что если бы знал, что проживет так долго, относился бы к себе бережнее.

Теперь о том, хотите ли вы хорошо (или лучше) себя чувствовать или же хорошо (или, как минимум, чуть лучше) выглядеть. Многое перепробовав — от обертываний до бразильских эпиляций бикини, — я совершенно неожиданно убедился, что все косметические проблемы меркнут перед насущной потребностью выжить. Короче говоря, я сделался одержим неминуемостью собственной гибели.

Одновременно с испытаниями мною роскошных курортов и фолликулярных пыточных камер страны, я совершал пространный вояж для рекламы своей книги, в течение целой недели возглавлявшей список бестселлеров. Вояж вылился в немалое предприятие, и некоторое время я путешествовал в компании своего молодого друга Кэри Голдстейна, принца публицистов и высокоодаренного выпускающего редактора. Он возил меня по аэропортам и студиям, а в перерывах пил и курил со мной практически наравне и полностью превосходил в странной гипнотической притягательности для женщин. Накачиваясь виски, а главное, никотином (одна ирландская газета тогда написала обо мне как о человеке, «редко вдыхающем кислород»), я выдержал эпическую чреду нескончаемых дней в дороге, великую память о которых сохраню навсегда. Вот только внезапно и с ужасом я начал осознавать, что это будет отнюдь не добрая память. Мой внутренний голос все настойчивее твердил: из этих роялти тебе не доведется истратить ни цента. И неприятный привкус сигарет во рту, словно выносящий мозг таран, бьющий в одну и ту же точку стены, уже заставлял по несколько раз в день чистить зубы и полоскать десны, чтобы хоть на время избавиться от гнетущего чувства превращения в труп. Я думал о смерти постоянно.

Потому я признателен коллегам из «Вэнити Фэйр», чья умная инициатива «жестокости из милосердия» запустила данный процесс. Я вполне понимаю, что им в первую очередь надоело видеть меня в прежнем обличье, однако косметические и маскирующие процедуры возымели и некоторый непредвиденный эффект. После того, например, как я стал обладателем набора новых, сверкающих белизной зубов от доктора Грега Литучи, у меня появился стимул не превращать их в желто-коричневые по образу и подобию предшествующих. За счет журнала я подписался на пару антитабачных процедур, в смутной надежде избавиться от худшей из своих привычек, и, по обыкновению, начинал ненавидеть себя и раздражаться, когда, не успев бросить, вновь обращался к курению всего через несколько дней, а то и часов.

Тем не менее думаю, антитабачный курс Аллена Карра подсознательно «подействовал», поскольку несколько недель спустя после возобновления курения (и обретения неотвязного компаньона в образе скелета с косой) я в одно прекрасное октябрьское утро проснулся в городе Мэдисон, штат Висконсин, куда прибыл на автограф-сессию, уже зная, что выброшу сигареты в сортир, а зажигалку и спички — из окна.

Что и проделал. На следующий день я вернулся в Вашингтон и дал интервью для рубрики «Обед с ФТ», выходящей в «Файнэншл таймс» каждые выходные. Все условия для рецидива сошлись идеально: мой интервьюер был курильщиком, а день достаточно хорошим, чтобы мы смогли усесться на веранде с пепельницами на столе, плюс роскошная и пряная еда клуба «Бомбей» на Лафайет-сквер. И я не сделал ни затяжки. Я настолько гордился сообщением об этом в «Файнэншл таймс», что положил газету так, чтобы непримиримая к табаку дочь — чьи жалобы во многом и стали последней каплей — смогла бы ее увидеть.

А теперь милости прошу в мир непредвиденных или непредусмотренных последствий. У меня есть (или была) еще одна вредная привычка, куда более застарелая и закоренелая, чем зависимость от никотина, — грызение ногтей. Другими словами, ногти я грыз с восьми лет. Однако с той поры как доктор Литучи отбелил, выпрямил и сплотил мои зубы, у меня больше нет тех зазубренных и смотрящих в разные стороны клыков, позволявших захватывать кончики пальцев и, работая челюстями, извлекать столь милые треск и хруст, сообщавшие процессу всю его прелесть. Внезапно я обнаружил, что покупаю в аптеке пилку для ногтей и стачиваю их на овал, в результате чего впервые за полвека они начали напоминать человеческие. (А вдоволь натешившись этим преимущественно женским видом деятельности, я стал ходить к одному вьетнамскому гею, мастеру маникюра в своем квартале, стараясь не думать о выражении «ручная работа»[167], когда он суетится над моими лапами.)

Как бы то ни было, помимо заранее не оговоренных в контракте побочных преимуществ от серьезного стоматологического лечения, последствия, к которым тебя никто не готовит, возникают и после отказа от курения. Мог ли я себе вообразить, что буду предаваться долгим, вызывающим слюноотделение — нет, слюнотечение — сладострастным снам, в которых продолжаю утопать в ароматных клубах голубого дыма? Смущенно признаюсь, что практически никогда образы ночных мечтаний не были столь ярки и жизненны: неужели проклятые цигарки так много для меня значат? Я просыпался в абсолютной уверенности, исполненной чувства вины, что во сне согрешил и словом, и делом. (Разительное отличие состояло в отсутствии по утрам отвратительного ощущения во рту.)

Появились провалы кратковременной памяти. Возможно, в моем возрасте они и неизбежны, однако имена и лица, равно как и факты из курса школьной программы, наподобие исторических дат и поэтических строк, я помнил достаточно хорошо. Страдал я оттого, что один мой приятель как-то раз называл «синдром ЗАСЛОН». (Акроним, обозначающий «ЗАбыл СЛОво Начисто».) Замаячит на вечеринке лицо или завертится на кончике языка литературная реминисценция, но узнавание первого или припоминание второй рассеиваются, как нечистая сила от петушиного крика. Однако с некоторых пор это явление, достаточно скверное как таковое, перестало меня волновать. До меня понемножку начало доходить, а какое к черту значение будет иметь то, смогу ли я соотнести фамилию данного лица или автора с данным стихотворным отрывком через несколько десятилетий? Другими словами, на пару с незначительной утратой профессиональной трудоспособности пришла тоска. Когда я поведал своему другу Дэррилу Пинкни, что на меня обрушились тяжкая депрессия и легкая, но беспрестанная тревога, он очень точно и грустно резюмировал: «Этого следовало ожидать. Ты в трауре. Возможно, у тебя даже горе».

На семинаре Аллена Карра меня учили внушать себе, что бросить вредную привычку означает не расстаться с другом, а прикончить врага, и я изо всех сил старался эту мантру затвердить. Однако отнюдь не каждому по плечу поставить крест на отношениях любви-ненависти с помощью простых банальностей. Могу с полной уверенностью сказать лишь одно: мои теперешние страхи — ничто по сравнению с ужасами годичной давности, однако прежние ужасы были тогда, а тоска — сейчас.

От тяжелого к легкому: мои коллеги в отделе красоты «Вэнити Фэйр» решили, что неплохо было бы поработать и над моими волосами. Проблема в том, что навершье табачного цвета более или менее справляется с работой по прикрытию куполообразного скальпа, с недавних пор страдающего от поползновений лба. А точнее, это фактически двойная корона, непослушная настолько, что ей практически невозможно придать стиль. Помыть, провести щеткой, пригладить рукой и можно начинать новый день. Для исправления ситуации были предприняты две попытки. Парикмахер жены, Денис Рош, стригущий и сушащий феном весь Джорджтаун, порекомендовал «Бразильский кератиновый уход». (У меня в памяти тут же всплыли бразильские леди, вощившие и рвавшие мои чресла.) И было решено, что мои волосы следует смоделировать не иначе как по образцу великого Фредерика Феккея.

Кератиновый уход за волосами, родиной которого, как и многого другого из мира телесных мехов, является Бразилия, сегодня популяризируется такими звездами парикмахерского искусства, как Рош и Питер Коппола. По сути, он упаковывает ваши волосы в оболочку и утолщает, и (если ваша проблема это непокорные кудри) выпрямляет их, что странно, поскольку главный ингредиент извлекается из овечьей шерсти. В самой процедуре ничего экстраординарного нет — после подобия окрашивания волосы оставляют сохнуть минут на двадцать, в результате чего мои перестали завиваться при наступлении влажной погоды, и их можно расчесать расческой или щеткой, чтобы они были гладкими и вообще лежали, а не выглядели так, будто я пытался наворотить нечто. Итак, два больших пальца вверх за это.

Но ничто в жизни не проходит гладко или ровно. Вскоре после первого курса лечения волос, как раз наутро моей встречи с Феккеем, я проснулся и обнаружил, что мое лицо распухло примерно вдвое против обычного. Припухлость не была равномерной: одна сторона раздулась, словно меня пнул мул, а под подбородком болтался то ли зоб, то ли кошель, то ли подгрудок. Большое спасибо! Ничто так мгновенно не старит, как дополнительный мешок плоти над кадыком, не говоря уже о вздутии щеки, а через час мне надо было быть в салоне, положительно изобилующем молодостью и красотой.

Все были очень милы, делая вид, что не замечают, как в кресло после Феккея уселся принц-лягушка. Преданный фотограф даже пробормотал что-то утешительное о «фотошопе». Мое вздувшееся лицо умело побрили почти без суеты, а затем очень ловко и быстро придали форму оставшимся у меня волосам и подровняли их. Жаль, что вся моя программа самосовершенствования явно шла в двух противоположных направлениях сразу, и моим следующим назначением стал визит к ЛОРу, который, как ни странно, выудил у меня деньги через хобот. (Пилюли, которые он мне дал, вздутие сняли, однако через месяц или чуть более того, славная обвислость под подбородком появилась снова и, кажется, вознамерилась прописаться в этом месте на постоянное жительство. Я рад, что ей, судя по всему, там понравилось.)

И, наконец, самый больной вопрос из всех. Физические упражнения. Пока ты куришь, об этом и речи не идет. Добрая долгая прогулка? Предпочел бы сигарету. Визит в спортзал? Как-нибудь в другой раз. А как насчет хорошей партии в теннис? Вы случайно не шутите? Чтобы выдержать такое, у меня есть полпачки. Единственное, что могло бы меня действительно заинтересовать, так это основательный ночной перекус, возможно, с коктейлем и вином (как повод открыть новую пачку). И давайте приступим к переговорам! Что сегодня, когда все это осталось у меня в прошлом, могло бы заполнить пустоту?

Я часто думал, что умирать мне будет ужасно скучно, и самое страшное в старении то, что начинаешь замечать, как с каждым ушедшим днем их остается все меньше и меньше. Хорошо еще, что не надо ходить в тренажерный клуб. Одна лишь дорога туда и обратно, даже без разминок и других ужасов вроде ободряющих разговоров с тренерами и сотоварищами и прочего тому подобного, — уже невосполнимая утрата. (Была у меня попытка добиться налогового вычета стоимости членства в клубе в Вашингтоне, округ Колумбия, исходя из журналистской осведомленности о том, что многим членам предъявлены обвинения в уголовных преступлениях, но и такое стремление к регулярному посещению у меня вскоре пропало.)

А затем я услышал про РОМ. Этот агрегат — чье название представляет собой аббревиатуру от «Рэндж Оф Моушн»[168] — полностью устранил последние «отговорки» ленивых млекопитающих, для которых и был изобретен. Он обещал предоставить вам полноценную тренировку всего за четыре минуты. Нет — он был лучше. Он настаивал, что больше четырех минут вам не потребуется. Загвоздка заключалась в том, что стоил он свыше 14 тысяч долларов, но, послушайте, вспомните отличный слоган пива «Стелла Артуа» — «Обнадеживающе дорого» — и подумайте обо всех клубных абонементах и времени, сэкономленном на поездках в течение всего срока эксплуатации своего тела (простите за подобное выражение). В обмен на потраченные деньги вы получаете серебристо-черный агрегат в духе «Харли-Дэвидсона», который служит постоянным укором вашей лени и жиру. Я купил экземпляр и поставил в кабинете, так что не могу пройти ни от двери к столу, ни от стола к шкафчику для напитков, ни в ванную, минуя блистающий РОМ. Такой лентяй, как я, просто не мог не убедить себя в способности ежедневно расставаться с четырьмя минутами. А кроме того, теперь мне нужно было отрабатывать потраченные деньги.

Эта штука сконструирована и сбалансирована вокруг тяжелого стального колеса приводимого в движение серией цепей. Труднее всего крутить колесо ногами, нажимая на задние педали. Не многим легче руками, держа за металлические весла спереди. На первых порах я заподозрил тут явное надувательство, но потом познакомился с несколькими хорошими тренерами, пользующимися в своих спортивных залах преимущественно (или исключительно) этими машинами. В худшем случае у вас нормализуется пульс и вас прошибет хороший пот. В лучшем вы сбросите вес вдобавок. В качестве компромисса вы можете выглядеть стройнее при том же весе, что и раньше. Поскольку — а вы не знали? — мышцы тяжелее жира. На самом деле продавцы РОМ предупредят вас, что за первые месяцы тренировок на тренажере вы можете прибавить пару кило. Лучшее, о чем могу сказать я, так это то, что, хотя я недавно бросил курить, я не прибавил к своему начальному весу в 86 кг. Хорошо и то, что с недавних пор мне стали говорить комплименты о том, как я выгляжу похудевшим. Я рад и этому. (И мне хотелось бы узнать, и, возможно, кто-то сможет мне сказать, почему до душа весы почти всегда показывают чуть больше, чем после.)

И вот сводная таблица результатов после почти года усилий. Вес: без изменений, только чуть лучше распределен. Средняя продолжительность жизни: предположительно несколько увеличилась, но кто знает? Улыбка: больше не пугает детей. Волосы и кожа: меньше напоминают позаимствованные у трупа на поле боя. Ногти: достойны мужчины. Апатия, мировая скорбь, общая буржуазная тоска: ощутимее и вызваны не пороком, а добродетелью (неким образом их усугубляющей и делающей непереносимее), но, возможно, менее серьезны. Общий вердикт: кое-что из этого вы можете попробовать дома, а кое-что непременно обязаны.

«Вэнити Фэйр», сентябрь 2007 г.

Айаан Хирси Али — цена свободы

Если какая страна и пользовалась давней славой мирной и демократической, а также приверженной ценностям гражданских свобод страны, то это Нидерланды. Воплощая идеи Просвещения, именно голландцы предоставили убежище Баруху Спинозе, инославному Пьеру Бейлю и Рене Декарту. Именно ее граждане не допустили у себя католическо-протестантского братоубийства, оказали энергичное сопротивление нацистской оккупации, трансформировали монархию в конституционную и сумели достичь достаточно великодушного соглашения со своими бывшими колониями и их жителями.

Однако в последние годы этот образ безобразно замарали два эпизода. Первым позорным пятном было поведение голландского контингента в Боснии, в июле 1995 года предавшего жителей города Сребреница, объявленного ООН «зоной безопасности», и допустившего худший со времен Второй мировой войны геноцид гражданского населения в Европе. Голландские офицеры фотографировались с головорезами ополчения Ратко Младича, поднимающими бокалы шампанского, прежде чем бросили беззащитное мусульманское население на произвол легко предсказуемой судьбы.

Те из нас, кто протестовал против этой резни мусульман Европы, также вынуждены отметить возмутительный случай, полагаю, новейшего предательства со стороны голландского государства. 1 октября, после предварительной утечки в прессу информации о своих намерениях, христианско-демократическое правительство Яна Петера Балкененде заявило, что не может далее обеспечивать безопасность Айаан Хирси Али.

Вкратце напоминаю, что Хирси Али, бежавшая из родного Сомали от женского обрезания, насильственного брака и гражданской войны, была членом парламента Нидерландов. Она вместе с Тео ван Гогом работала над фильмом «Покорность», вскрывшим жестокое обращение с мусульманскими иммигрантками, живущими в Голландии. Ван Гог был убит на улице Амстердама в ноябре 2004 года — из приколотой ножом к его телу записки стало ясно, что следующей жертвой должна стать Хирси Али. Ее, помещенную под защиту властей после жалоб соседей на то, что она создает угрозу их безопасности, сначала выселили из дома, а потом предприняли грубую попытку лишить гражданства. Не желая больше оставаться в стране, Хирси Али перебралась в Соединенные Штаты, где ей предложили место в Американском институте предпринимательства в Вашингтоне, округ Колумбия, и где голландское правительство обязалось продолжать обеспечивать ее безопасность. Именно это обещание оно не считает для себя далее возможным исполнять. Мнимым предлогом отказа послужила цена в 2 миллиона евро (не так много для государства) или иногда несколько выше, если Хирси Али необходимо куда-то выехать.

Дебаты в голландском парламенте по этому вопросу пройдут до конца недели, и я надеюсь услышать голоса людей, не считающих это «внутренним делом» Нидерландов. Если перед лицом более чем реальных угроз со стороны исламистских эскадронов смерти можно оставить незащищенной видного избранного политика западной страны, то какова цена всей нашей болтовне о «не попустительстве террористам»? В особенности постыдно безответственное решение голландского правительства сообщить этим эскадронам смерти, даже не уведомив Хирси Али, что с указанного дня она будет беззащитной и легкой добычей. (Чтобы невольно не усилить этого прискорбного впечатления, позвольте мне сразу добавить, что в настоящее время Хирси Али находится в Соединенных Штатах под неусыпной охраной.)

Если в Голландии возьмут верх узость и ограниченность, то считаю, что мы в Америке должны сами с радостью взять ответственность на себя. Айаан Хирси Али сделалась символом борьбы множества женщин мусульманского мира против гендерного апартеида, убийств «за честь семьи», женского обрезания и других ужасов клерикальной репрессий. Она стала четким и смелым голосом протеста против продолжающегося наступления на нашу цивилизацию, которое ведут те же силы исламистов. Ее опубликованные недавно воспоминания «Неверная» (настоятельно мною рекомендуемые, и к изданию которых в мягкой обложке, должен признаться, я написал предисловие) представляют собой рассказ о чрезвычайно трудном пути от подобия рабства к полному психическому и интеллектуальному освобождению от теократии. Этот путь мы, в том числе ради нас самих, должны быть готовы помочь пройти и другим.

Некоторое время безопасность Хирси Али в Америке обеспечивало элитное голландское подразделение, отвечающее за охрану голландской королевской семьи и политиков. Оно было отозвано по вполне обоснованному требованию властей США, чей закон не дает права иностранным полицейским действовать на американской территории. Охрану передали субподрядчикам, и до недавнего времени она финансировалась Гаагой. И если Гаага откажется платить, неужели администрация «борьбы с терроризмом» не проявит заинтересованности в защите жизни женщины, ставшей одним из самых заклятых врагов и одной самых известных мишеней террористов? Хирси Али предоставлено право на постоянное проживание в Соединенных Штатах, и, полагаю, она пожелает стать гражданкой страны. Это большая честь. Будь она генеральным директором «Хейнекен» или президентом «Роял Датч Шелл» и угрожай ей во время пребывания на территории США смертельная опасность, у меня есть четкое ощущение, что силы правопорядка не потребовалось бы подталкивать к рассмотрению обеспечения ее безопасности в качестве высокоприоритетной задачи.

В крайнем случае потребуется создать траст или фонд по добровольной подписке и продолжать платить за безопасность Хирси Али таким образом. Возможно, кто-то из читателей этой колонки может внести пожертвование или знает того, кто собирается неразумно вложить в избирательную кампанию средства, которым могло бы найтись лучшее применение? Если это так, пожалуйста, следите за новостями и будьте готовы написать своему конгрессмену или уже сейчас послу Нидерландов. Постоянно приходится слышать, что мы слишком благополучны, и многие люди задаются вопросом, что они могут сделать для противостояния варварству и запугиванию. Итак, вот он — ваш шанс.

«Слэйт», 8 октября 2007 г.

Артур Шлезингер — придворный

Полет из Вашингтона в Амхерст, где президент выступил с посланием о «месте искусства в демократическом обществе» — речью, которую Артур Шлезингер своим мастерством отточил и сделал легкой для восприятия, стал последней зафиксированной Шлезингером в дневнике оказией, когда он разговаривал со своим героем Джоном Фицджеральдом Кеннеди:

«Мы болтали о воспоминаниях Эйзенхауэра о пути наверх. Президент сказал об их самодовольстве. „Видимо, он никогда не совершил ничего плохого“, — произнес он. „Когда мы будем писать мемуары об этой администрации, мы сделаем это по-другому“».

Дойдя до этого предложения, напечатанного примерно на 200-й странице, я был настолько поражен, что на мгновение отложил книгу. Понятно, дневниковая запись должна быть верна и себе, и дню создания, но ничто не говорило о том, что у Шлезингера шевельнулось устремление исправить ситуацию задним числом. Это похоже на то, как если бы он случайно споткнулся об истину, а потом поднялся и спокойно пошел дальше. И пусть у Шлезингера нет надоевшей легенды и образа «Камелота» (он пишет, что клише Теодора Уайта ему отвратительно), однако он без колебаний уподобляет приход Кеннеди к власти смене Плантагенетов Йорками — странная историческая аналогия и для периода Эйзенхауэра — Никсона, и предыдущего периода Кеннеди, — и еще тысячей других способов подчиняет свое достоинство историка ухваткам придворного и даже подхалима.

Тем не менее эти дневники на удивление хороши. Во-первых, они чрезвычайно поучительны, показывая (иногда непреднамеренно) убывающую отдачу группировки «Нового курса» в послевоенное время и период холодной войны. Во-вторых, в них присутствует юмор, и даже остроумие, зоркость к деталям и умение рассказать анекдот.

В первую очередь они показывают, насколько неточна и приблизительна наука управления государством. Здесь я хотел бы напомнить вам, как велеречиво Шлезингер писал о поведении Джона Кеннеди во время Карибского кризиса в «Тысяче дней»:

«Мир поразило это сочетание до такой степени блестяще контролируемой и бесподобно выверенной жесткости и сдержанности, воли, смелости и мудрости».

Однако откройте страницы этого дневника с записями за октябрь 1962 года, и обнаружите, как эта администрация лихорадочно импровизирует, как плохо ее снабжают информацией «разведывательные» службы, как она меняет решения и колеблется и с тревогой осознает, что мужлан Хрущев ее обставляет. Если кто и предстает спокойным и мудрым, а также умным, так это Аверелл Гарриман. Описывая более затяжную конфронтацию с диксикратами, выступавшими против зачисления Джеймса Мередита в Миссисипский университет, мемуарист Шлезингер показывает нам президента, столкнувшегося с политическими боссами себе под стать, как будто он сам был еще одним губернатором штата, пытающимся убедить других. (Кеннеди умел быть жестче, когда требовалось: Шлезингер был в комнате, когда лидер свободного мира упрекнул Мартина Лютера Кинга и А. Филипа Рэндольфа, что шериф «Булл» Коннор «сделал для гражданских прав больше многих других», а предлагаемый «Марш на Вашингтон» — попытка заставить его вести переговоры под дулом пистолета.)

Таким образом, мы еще раз убеждаемся, насколько каждодневные записи ценней попыток обобщений задним числом и величественных панорам или теорий. Полагаю, Шлезингер не желал, чтобы его предыдущий герой Эдлай Стивенсон вошел в историю как тщеславный, слабый и самовлюбленный тип, но именно такое впечатление неминуемо возникает после прочтения ряда метких миниатюрных зарисовок о мимолетных встречах. И как у кого-то хватает самонадеянности утверждать, что война в Индокитае была войной Джонсона, а не Кеннеди, когда Шлезингер пишет о том, что в декабре 1963 года Джон Кеннеди все еще придерживался «прежних взглядов» и спрашивал Майка Форрестола: «Не думаете ли вы, что ситуация во Вьетнаме безнадежнее, чем когда-либо прежде?»

Немного сбавим масштаб величия: действительно ли Исайя Берлин назвал Эванджелин Брюс «страшной занудой»? (Если так, здесь звонит колокол по десятилетиям «особых отношений» джорджтаунской элиты.) И действительно ли Шлезингер и Бобби Кеннеди «устроили шутливое соперничество» за восхитительную Мэрилин Монро после вечера в мае 1962 года в Мэдисон-сквер-гарден по случаю дня рождения Джона Кеннеди? Есть какая-то беззастенчивая наивность в том, как Шлезингер фиксирует его подвиги Галахада — сегодня печально известные и не столько затушевываемые, сколько не замечаемые. Однако не говорится о резком ухудшении состояния здоровья и брака Кеннеди, а Джудит Кемпбелл Экснер упомянута лишь раз.

Полностью этого не объясняет ни партийность, ни простодушие. По мере того, как дневниковые записи продолжаются, американская политика научается как-то жить без Кеннеди, а Шлезингер научается видеть насквозь отдельных демократов и даже определенных насельников Белого дома. Не прочтя увлекательных страниц о выборах 1980 года, никогда бы не заподозрил, насколько Шлезингер и его круг презирали Джимми Картера и надеялись, в сущности, на избрание Рональда Рейгана. (Оказывается, Джордж Макговерн и все члены его семьи в 1976 году проголосовали за Джеральда Форда, лишь бы не допустить ужасного Картера в Белый дом. В 1980 году сам Шлезингер был за безмозглого христианского фундаменталиста Джона Андерсона — за кого угодно, только не за деревенщину из Плейнс, штат Джорджия, и его ужасного подручного Бжезинского.)

Надо признать, большая часть всего этого доносится до нас сквозь завесу томительной пурги обедов и коктейлей в «Ле Кирк», «Сенчури клаб» и Совете по международным отношениям с летящей в глаза снежной крупой из ван ден Хювелов, Плимптонов, Стайронов и Мейлеров. На каждом шагу Шлезингер встречает человека не привычного милого круга, а кого-то вроде Мика Джаггера или Эбби Хоффмана и издает псевдостарческий возглас изумления, что подобные люди еще ходят и говорят, однако еще одним Генри Ченноном я бы его никогда не назвал. Лучшая многосерийная шутка — а подобная есть у каждого хорошего автора дневника — начинается с переездом весной 1980 года на Манхэттен, прямо под бок Шлезингера, Ричарда Никсона, привнося комизма и нейтрализуя желчную горечь от провала гротескной кампании Тедди Кеннеди против Картера. Вот фрагмент одной из таких записей:

«Совсем немного из наблюдений [за Никсоном]… хотя я и отдергиваю шторы рано утром, часов около 7, огонь в его камине обычно уже горит. Чтобы вы не слишком прониклись к нему почтением за столь ранний подъем, замечу, что Никсоны обедают, кажется, около 6, в час или за час до того, как мы выпиваем предобеденный аперитив, и к 9 дом, как правило, уже погружен в темноту. Детское по меркам Нью-Йорка время».

К кампании Кеннеди Шлезингер написал антибиографию Никсона для выборов 1960 года, придя к выводу:

«…что тот был самым большим дерьмом в американской политике XX века („XX век“ здесь чисто научная осмотрительность, в данный момент не могу припомнить никого, кто и в XIX веке вполне соответствовал Никсону в ханжестве и убожестве)».

Он совершенно справедливо возмущается тем, как Никсон «завершил» участие США в войне во Вьетнаме в 1972 году, на условиях, не лучших, чем были возможны в 1969 году, но после ужасных потерь. При всем при том на лукавого пособника Никсона Шлезингер не может навалиться. Генри Киссинджер постоянно призывается как социальный партнер, гость к обеду и общепринятый мудрец. В одной из записей за 1982 год Шлезингер рассыпается перед ним в комплиментах за мемуары и придание человечности образу Никсона. Забавно, что Киссинджер возражает и говорит, что считает Никсона отвратительным манипулятором. Опять же, не очевидно, что Шлезингер понимает, как ирония сотоварища по клубу президентских лизоблюдов идет и на его счет. Далее в разговоре всплывает вполне заслуживающий пересказа анекдот. На похоронах Анвара Садата Форд выразил отвращение поведением Никсона и сказал Киссинджеру: «Порой мне жаль, что я простил этого сукина сына». Кто бы мог подумать, что в своих мемуарах Шлезингер будет так превозносить пресную администрацию Форда?

Разочаровывает и отсутствие злости. Подобно Уиллу Роджерсу Шлезингер никогда, кажется, не встречал человека, о котором не мог бы сказать доброго слова. (Должен признаться в заинтересованности и сказать, что фигурирую в его коротком «списке врагов», куда также входят Гор Видал, Конор Круз О’Брайен, Джоан Дидион и Джон Грегори Данн. Он очень добродушен и снисходителен к каждому из нас, кроме Дидион, однако, встретившись, прощает и ее, обнаруживая в ней неожиданные качества.) Такая любезность возможно и замечательна, но воистину все несколько притупляет. В самом деле, благовоспитанность Шлезингера почти мазохистская. О Видале он пишет: «По крайней мере, он меня знает, что дает ему законное право на меня нападать». Большего самоуничижения и не представить, однако можно попросить добавить в мартини немного джина.

Подобно Фабрицио из «Пармской обители», так и не понявшему, присутствовал ли он при битве при Ватерлоо или нет, Шлезингер дает нам слабое освещение событий, участником которых был. Он не упоминает об участии в работе Конгресса за свободу культуры, финансируемого ЦРУ, и участии в известном конфликте с тайным финансированием журнала «Энкаунтер». (Это представляется мне несколько скандальным.) В скупом отчете о президентской кампании-1956 он даже не касается Суэцкого кризиса и венгерской революции. Нет никаких записей и о 22 ноября 1963 года, а в Чикаго на национальном съезде демократической партии 1968 года он ограничивается записью, что после множества попыток ему наконец-то удалось дозвониться до Тедди Кеннеди. Это, должно быть, казалось важным в то время, хотя последующие замечания сенатора едва ли стоили фиксации.

Осуждая Гарримана за поддержку ненавистного Картера, Шлезингер совершает еще одно случайное саморазоблачающее признание и пишет:

«Мне известна его любовь быть рядом с президентами-демократами и с потенциальными победителями, но в 88 уже не стоит лезть из кожи вон, чтобы сохранить хорошие отношения с властью».

В тот момент Шлезингеру было 72. К тому времени, когда ему исполнился 81, он был готов выставить себя на публичное помешище и заявить в клятвенных показаниях перед Конгрессом в защиту Билла Клинтона, что «джентльмен никогда не говорит правды о своей сексуальной жизни». Клинтон никоим образом не подпадал под определение джентльмена и лгал не о сексе (что делается для защиты репутации женщины), а о женщинах (что делалось, чтобы опорочить их, а защищать исключительно себя). Интересно, но дневники показывают, что в частном порядке Шлезингер догадался об отвратительной лжи Клинтона, однако это не помешало ему избрать откровенно узкопартийную линию поведения или сетовать в дневнике, что они его недостаточно часто приглашали в Белый дом к Клинтонам.

В сентиментальной записи, сделанной на Рождество 1983 года, он размышляет, что, если бы не дети, мог бы написать больше книг, но о своем выборе не жалеет. Тоска трогательная, но это самообман: книги Шлезингера могли бы быть не только многочисленнее, но и лучше (как мы знаем по качеству «Эпохи Джексона» и «Разобщения Америки»), не растрать он столько времени и энергии на исполнение обязанностей светского человека и неверную роль valet du pouvoir[169].

«Атлантик», декабрь 2007 г.

Пол Скотт[170]: секрет Виктории[171]

В отличие от заката римской предшественницы, теорий о причинах падения Британской империи не так много. При всем при том одна микротеория неизменно казалась мне привлекательнее любого глобального объяснения. И связана она с Индией. В первые века британского владычества на субконтиненте люди Ост-Индской компании в большей или меньшей степени рисковали. Создавали и теряли репутации, учреждали или разрушали региональные владения, а результатом их масштабных спекуляций становились барыши, или банкротства, или (как с Уорреном Гастингсом) и то и другое. Попутно они осмеливались перенимать обычаи страны, немного осваивать ее язык и приобретать вкус к «туземной» еде, однако — строго между нами — блюли строгую осмотрительность в общении с местными женщинами. Эти деликатные вопросы решались, но исключительно с самыми щепетильными предосторожностями.

Так британцы выработали своеобразный модус вивенди, продлившийся вплоть до травмирующего 1857 года: первого индийского вооруженного восстания (поднятого теми, кому сами колонизаторы вручили винтовки и обучили военному делу, а потому и по сей день именуемого «мятежом»). И на смену веселью и деловому авантюризму «Компании Джона», как ласково прозвали стародавний рэкет, пришли суровые морально-этические нормы прямого правления из Лондона. А в его обозе тянулась ужасающая мемсаиб: жена, компаньонка и помощница офицера, районного начальника, чиновника или судьи. Ни хорошенькой горничной, ни сговорчивой кухарки она не желала терпеть. Хуже того, ее саму требовалась оборонять от наглых или щупающих взглядов местных. Для защиты белых женщин британцы отгородились от тех, кем правили, стеной. Создали военные городки, жестко очертив на картах их границы. Построили загородные клубы и англиканские церкви, куда под строгим эскортом могли, не подвергаясь опасности, ходить леди. Придумали и красноречивое слово — «гули-гули» — обозначающее и объясняющее многочисленных детей и, само собой, взрослых, чья внешность выдавала присутствие английских папаш и индийских мамаш или (еще возмутительней) наоборот. Постепенно британцы замкнулись в частном непроницаемом и гнетущем мирке, где, в конце концов, могли бы, подобно рассерженному полицейскому Рональду Меррику из «Дня скорпиона», второго тома «Раджийского квартета» Пола Скотта, сказать: «Мы этой страной больше не правим. Мы над ней председательствуем».

Согласно этой анекдотичной теории, упадок британского колониального правления в Индии можно приписать коварному влиянию дамы, необходимости для кавалера ее защищать и, следовательно, ограждать (забором), а в соответствующих случаях биться за ее честь и с исключительной жестокостью наказывать всякого, посмевшего на нее покуситься. И, как мы не без интереса можем отметить, для вскрытия эротической двойственности империи потребовался один английский гомосексуалист и один английский бисексуал. «В конце концов, — произносит в романе Э. М. Форстера „Поездка в Индию“ районный налоговый инспектор Тертон, — именно наши женщины все тут усложняют». И Пол Скотт признавал, что ему не оставалось практически ничего другого, как следовать проторенной Форстером дорогой.

Слово «дорога» я употребляю с осторожностью, ибо сеть железных дорог (наряду с образовательной системой лорда Маколея) была самым долгоиграющим достижением британского колониального правления в Индии: символом дарованного нации единения и пунктуальности, с предельной гордостью выставляемым напоказ, а также скорейшим способом аннексии индийского капитала и доставки его в порты Бомбея, Мадраса, Калькутты для подпитки английской промышленной революции. Индийские железные дороги стали гвоздем фильма «Станция Бховани» по мотивам одного из самых захватывающих англо-индийских романов Джона Мастерса, и порождаемые ими образы, кажется, угнетали Пола Скотта. По словам блестящего биографа Скотта Хилари Сперлинг, чье предисловие к этому прекрасному двухтомнику издательства «Эвримен» само по себе жемчужина, Скотт чувствовал, что «Форстер грозно наезжает на литературу об Индии, как поезд на конечную станцию, дальше которой критики не позволят двинуться больше ни одному романисту». И когда Скотт намеренно выбрал в качестве центрального события изнасилование — как некогда Форстер в «Поездке в Индию», — нам становится ясно, что он решился все-таки принять вызов и превзойти соперника. Выражаясь языком «культурологии», сделал он это, исследуя взаимоотношений рас, классов и полов, как в свое время, не забывая и про политику, в «Днях в Бирме» пытался Оруэлл.

В конце тетралогии Скотта (роман «Дележ добычи») мы встречаем некоего капитана Первиса, выразителя нового бесцеремонного британского консенсуса в отношении Индии, сложившегося после войны и состоящего в том, что она была и остается:

«…истощимым активом, местом, безвозвратно разоренным общими усилиями консервативного и традиционалистского населения и бездеятельных, упертых и крайне безграмотных администраторов, элитных бюрократов, настолько оторванных от подлинного социального и экономического мышления хотя бы последнего столетия, что воистину остается лишь удивляться, откуда они взялись… Сейчас для нас самое главное — сбыть ее с рук первому, кто готов за нее хоть что-то дать, прежде чем она станет непосильным бременем».

Несомненно, отчасти это и взгляды самого Скотта, или взгляды того времени, когда он был либерально настроенным молодым офицером и наблюдал за сменой декораций после поражения Японии и до раздела добычи на Индию и Пакистан. Очевидно, для британцев это было самое время уйти. Все же последний поезд в 1947 году оказался остановлен в пустыне индуистской толпой, вытянувшей из вагона и прямо на рельсах забившей мусульманина до смерти. Поезд трогается, увозя прочь от мучительной сцены штат британских чиновников. Внимавший рационалистической болтовне Первиса и сам конфликтовавший с властями сержант Гай Перрон (в чьем образе, полагаю, мы видим Скотта), неприятно поражен, глядя, как счастливо улепетывают бывшие правители, и в извивах уносящего их всех поезда ему чудится нечто отвратительно «скользкое и увертливое». Начавшаяся вслед за этим ужасающая кровавая бойня раздела творилась преимущественно на вокзалах и в поездах, однако к тому времени англичане могли утверждать, что не обагряют, а умывают руки.

Эпопея Скотта об Индии, в действительности представляющая собой пенталогию, венчаемую романом «Остаться до конца», напряженнее и прекраснее работы Форстера осознанием того, что свои пределы есть и у фабианского утилитаризма. В романах наличествует и историческая ирония, поскольку есть понимание того, что британцы оставались слишком долго и ушли слишком быстро. День, когда стало ясно, что игра закончена, это тот самый день, который до сих пор знает каждый индиец: 13 апреля 1919 года. Обезумев после доклада о нападении толпы (да, это должно было произойти) на англичанку, бригадный генерал Реджинальд Дайер приказал своим солдатам открыть огонь по демонстрации мирных жителей на площади города Амритсара в Северной Индии. Это событие стало Бостонской бойней или Сражениями при Лексингтоне и Конкорде индийской революции. С этого момента вопрос стоял уже не о том, уйдут ли британцы, а только когда. Скотт настолько хорошо это понимает, что делает название той площади Амритсара — Джаллианвала- багх — тотемом, который повторяется на протяжении всех книг.

Однако остается еще вопрос, если хотите, этикета. Как именно должно себя повести, когда вы уйти хотите и знаете, что уйти вам необходимо, но не желаете делать этого в непристойной спешке? Более того, как вам вести себя, когда на господство в Азии неожиданно предъявляет претензии японский империализм, а значит, британское правление завершится не приходом к власти подготовленных англичанами индийских демократов и либералов, а «Великой сферой процветания» Хирохито? С этими проблемами Форстер никогда не сталкивался. (Его поездка в Индию, ставшая источником вдохновения для знакового романа, произошла за несколько лет до бойни в Амритсаре.) Повествование Скотта начинается в тот самый день 1942 года, когда англичане совершили гротескную ошибку, без консультаций объявив войну от имени Индии, а Махатма Ганди заявил, что они должны «уйти из Индии», предоставив ее «Богу или анархии» (несколько ложная антитеза в условиях эскалации индуистско-мусульманского братоубийства). Разочарованная неспособностью Ганди принять японскую угрозу всерьез, пожилая леди Эдвина Крейн, инспектор миссионерских школ, снимает со стены его портрет, обнажая

«бледное вытянутое в длину прямоугольное пятно, единственное оставшееся у мисс Крейн напоминание о портрете Махатмы в очках и с улыбкой на лице, портрете человека, веру в которого она утратила, отдав ее мистеру Неру и мистеру Раджгопалачари, ясно осознававшим разницу тираний, а потому во избежание порабощения и с целью сопротивления тоталитарной предпочитавшим, по-видимому, еще некоторое время сносить имперскую».

И, разумеется, именно пытающуюся помочь мисс Крейн жестоко избивают мятежники. И, разумеется, именно нескладная девушка Дафна Мэннерс, зашедшая настолько далеко в попрании условностей, что связалась с индийским парнем, во время того же мятежа подвергается групповому изнасилованию. Адела Куэстед в «Поездке в Индию» делает истеричное и голословное заявление о произошедшем в Марабарских пещерах, но Дафна до такой степени стремится защитить своего прекрасного индийского любовника, что отказывается дать показания против реальных насильников, наткнувшихся на них, когда они лежали вместе. А любовника, обвиненного в изнасиловании и посаженного в тюрьму, самого насилует Рональд Меррик во время допроса. Форстер даже не осмеливался притязать на подобный уровень сложности или фактически реализма.

Запутанные последствия небольшой, но мучительной несправедливости дают Скотту возможность проверить на прочность всю ткань гниющей Британской Индии. Постепенно мы приходим к пониманию, что англичане предали собственное обещание — беспристрастного, сплачивающего и модернизирующего правления — и прибегают к тактике «разделяй и властвуй». Лучше всего ее описывает бойфренд Дафны Гари Кумар, который замечает:

«Англичане теперь сильно рассчитывают на то, что раскол в индийских политических кругах поможет им продержаться у власти по крайней мере до конца войны, а может, и дольше… Мусульман они предпочитают индусам (потому что усматривают больше сродства между Богом и Аллахом, чем между Богом и Брахмой) и расположены к индийским раджам, они готовы умиляться на неприкасаемых и обожать крестьян, для которых всякая власть все равно что бог»[172].

Несчастная Дафна видит, где все пошло наперекосяк не столько политически, сколько интуитивно:

«Когда-то, возможно, тут действовала не только физическая, но и какая-то моральная сила. Но моральный элемент прогорк. Уже давно. И это отразилось у нас на лицах. На женских лицах это выглядит хуже, чем на мужских, потому что сознание физического превосходства женщинам не свойственно. Белый мужчина в Индии может ощущать свое физическое превосходство, не чувствуя, что перестал быть мужчиной. А что происходит с женщиной, если она постоянно твердит себе, что 99 % мужчин, которых она каждый день видит, — вообще не мужчины, а особи какого-то низшего вида животных, чей отличительный признак — цвет кожи?»[173]

Двоюродная бабушка Дафны, леди Этель Мэннерс, вдова бывшего генерал-губернатора, вне себя из-за поспешного договора о разделении страны лорда Маунтбеттена:

«Создание Пакистана — это итог и венец всех наших неудач. Это невыносимо… Единственным нашим оправданием за двести лет владычества было объединение страны. А мы раскололи сложную нацию надвое»[174].

«Раджийский квартет», как позволяют увидеть эти отрывки, не столько об Индии, сколько о британцах. А чтобы понять то, как они предали свою миссию на субконтиненте, необходимо понять то, как, по словам Скотта, «в Ранпуре, и в местах, подобных Ранпуру, британцы действительно дошли до последней черты».

«Атлантик», январь/февраль 2008 г.

Дело против Хиллари Клинтон

На прошлой неделе, после того как я увидел в заголовке статьи о жизни, отмеченной настоящим свершением, имя «Хиллари», где-то на заднем фоне сознания промелькнула мысль. И в итоге мне удалось припомнить, как однажды о двух Хиллари говорили вместе. В апреле 1995 года в Непале, в ходе поездки доброй воли первой леди по Азии — банальном путешествии, теперь выдаваемом ею за часть своего внешнеполитического «опыта», — госпожу Клинтон кратко представили покойному сэру Эдмунду Хиллари, первовосходителю Эвереста. Она, всегда готовая извлечь выгоду из момента, объявила, что на самом деле мать назвала ее в честь этого известного и бесстрашного исследователя. Заявление сработало достаточно хорошо, и его повторили на других остановках, и даже почти десять лет спустя в мемуарах Билла Клинтона, как еще один пример нахрапистой традиции раскрутки младшего сенатора из Нью-Йорка.

Сенатор Клинтон родилась в 1947 году, а сэр Эдмунд Хиллари с коллегой Тэнцингом Норгеем взошли на Эверест не ранее 1953 года, так что история была явной неправдой и в итоге не выдержала проверки. Примерно в таком роде и выразилась Дженнифер Хэнли, пресс-секретарь сенатора Клинтон, в своем заявлении в октябре 2006 года, признав, что рассказ не соответствует действительности, но тем не менее очарователен: «От себя могла бы лишь добавить — это была милая семейная легенда, которую мать рассказала, чтобы воодушевить дочь на свершения. Великие свершения, я должна добавить».

Отлично. Другими словами, история была придумана и оставалась в ходу долго после того, как Сэр Эдмунд стал приносящей дивиденды знаменитостью, однако теперь ее полезность исчерпана, и в ее ложности можно благополучно обвинить мамочку. И тем не менее сводима ли вся сага Клинтон только и исключительно к этому? И нет ли в ней чего посерьезнее? Для сенатора Клинтон правдиво то, что подтверждает миф о ее устремлениях и «величии» (иначе говоря, непомерных амбициях) и перестает быть правдой только тогда, когда уже не может служить этой раздутой цели. И предполагается, мы все должны аплодировать мастерству и беззастенчивой браваде, с которой это утверждается. На нью-гемпширских праймериз 1992 года Клинтон сознательно лгала о необузданной сексуальной жизни мужа и сделала его своим вечным должником. Теперь это считается и печатно признается стопроцентно умным ходом с ее стороны. На партийной предвыборной конференции в Айове в 2008 году Клинтон оказал ответную услугу, поведав великую неправду о своем отношении к войне в Ираке, ложно утверждая, что с самого начала был против вторжения. Теперь это считается и печатно признается стопроцентно тактической ошибкой с его стороны: слишком рьяной попыткой помочь супруге. Сейчас счастливая пара соединилась в одинаково лживых утверждениях о том, что и когда они думали об Ираке. Что необходимо предпринять, чтобы развеять это дешевое мелкое колдовство, разбудить нас и заставить понять, какого черта мы делаем семейную драму — опять же Клинтонов — центром нашей политики?

Что еще необходимо забыть или упустить из виду, чтобы нам захотелось увидеть, как этот неработоспособный клан еще раз займет Белый дом, и снова откроет кампанию сбора пожертвований, сдавая в аренду спальню Линкольна, и начнет использовать Овальный кабинет как массажный салон? Прежде всего, необходимо забыть, что случилось с теми, кто тогда пожаловался или сказал правду. Люди, стремящиеся показать, насколько они взрослые и невозмутимые, часто говорят, что единственное, за что Клинтон навлек на себя попытку импичмента, была ложь о сексе. В действительности это неправда. То, о чем он на самом деле лгал и лжесвидетельствовал, за что в том числе был лишен адвокатской лицензии, были женщины. И это была безостановочная кампания клеветы, поддерживаемая частными детективами[175] (простите за выражение) и госслужащими, против женщин, которые, как я считаю, говорили правду. По моему мнению, правду говорили Дженнифер Флауэрс, и Моника Левински, и Кэтлин Вилли, и не забудем о Джуэните Броуддрик, женщине, утверждающей, что Билл Клинтон ее изнасиловал. (Обо всей подоплеке этого дела смотрите главу «В Овальном кабинете насильник?» моей книги «Никому не позволено лгать» [No One Left to Lie To]. Могу скромно заметить, что из легендарной команды «быстрого реагирования» Клинтона эту работу никто никогда не оспаривал.) И тем не менее все мы постоянно читаем о чете Клинтонов, включая женскую половину, содействовавшую эскалации клеветы на своих сестер, с которыми безобразно обошлись, как об изрядных экспертах по женским «проблемам».

Также много говорится о том, как ужасное совместное пребывание в резиденции президента было хорошей школой того, что называют «опытом» презираемой и постоянно обманываемой жены. Что ж, важнейший «опыт» состоял во всеобъемлющем приведении в беспорядок учреждений здравоохранения в стране, их значительном ухудшении и поощрении самого скверного варианта в виде так называемых организаций медицинского обеспечения, сочетающих максимум капиталистического вымогательства с максимумом социалистического бюрократизма. Сей плачевный итог, прощенный по непонятной мне причине, был личной виной женщины, теперь, кажется, считающей, что это дает ей право на президентство. Но был и другой «опыт», на сей раз совместный, являющийся еще более важным.

В ходе сенатских дебатов о вторжении в Ирак сенатор Клинтон широко использовала свои знания и «опыт» для утверждения о том, что Саддам Хуссейн, разумеется, представлял угрозу. Она практически не оспаривала занятую администрацией Буша позицию, подчеркнув, что и ее муж, и Альберт Гор, находясь у власти, говорили о том, что новое и решающее столкновение с баасистским режимом более или менее неизбежно. А теперь не так важно, согласны ли вы с ней в этом или нет (что до меня, то я в данном случае согласен и тогда и сейчас). Важно, что с тех пор она изменила позицию и с помощью мужа пыталась заставить людей забыть, что когда-то ее разделяла. И это по серьезному вопросу национальной чести и безопасности, и ради сиюминутной конъюнктуры предвыборной конференции в Айове. Достаточно ли одного этого, чтобы исключить ее из рассмотрения? Плюющая на правду, готовая использовать административный ресурс и грубо клевещущая на неудобных свидетелей, безнадежная в здравоохранении, безответственная и непостоянная в вопросах национальной безопасности. Дело против Хиллари Клинтон, как кандидата в президенты, ясно как день. Конечно, всем этим соображениям вы можете предпочесть мнение, недавно сделавшееся модным и куда весомее представленное в средствах массовой информации, что если, после всего, что она для нас сделала, мы оценим ее недостаточно высоко, она может заплакать.

«Слэйт», 14 января 2008 г.

Небылица Тузлы

Наказание сенатора Клинтон за вопиющее, истеричное, повторяющееся, патологическое вранье о визите в Боснию должно быть куда тяжелее уже постигшего и воспоследовать не только за само вранье как таковое. Есть два вида намеренного и заранее обдуманного обмана, общеизвестные как «злоумышленное введение в заблуждение» и «сокрытие истины». (Ни тот, ни другой не покрываются дополнительным лживым доводом об «оговорке».) Первый состоит в том, что в данном случае бросается в глаза: представление фиктивного или заведомо ложного отчета о событиях. Однако второй, и часто более серьезный, означает, что лжец также пытался сокрыть или затемнить то, что фактически есть истина. Давайте посмотрим, как сенатору Клинтон удалось совершить оба эти преступления против правды и порядочности, соперничая (если не превзойдя) с тем клятвопреступным карьеристом, лишенным адвокатской лицензии, коим является ее муж и наставник.

Помню свое прибытие в аэропорт Сараево летом 1992 года после мучительного полета на ооновском самолете с грузом гуманитарной помощи, который, уклоняясь от огня сербских зениток, был вынужден заходить на посадку «спиралью». Когда я, пригнувшись, бежал к терминалу, мина разорвалась так близко от меня, как мне меньше всего когда-либо хотелось. Тот зловещий звук я помню до сих пор. Как и шок, который испытал, увидев цивилизованный и мультикультурный европейский город, который круглые сутки обстреливало религиозно-этническое ополчение под командованием фашистских варваров. Даже в те времена я не был сторонником кандидатуры Клинтона, но должен признать, что многих боснийцев вдохновило данное в то страшное лето Биллом Клинтоном обещание отказаться от лицемерного и подлого нейтралитета, которого придерживался режим Джорджа Буша/Джеймса Бейкера и выступить в защиту жертв этнической чистки.

Я неспроста вспоминаю два этих момента. В первую очередь (не отрицаю, кстати, что впоследствии не узнал одно здание в Сараево на серии фотографий) могу вам с полной уверенностью заявить, что не переживший подобного в аэропорту не способен вообразить, что это такое. Тем не менее сенатор Клинтон продолжает повторять абсурдное утверждение, что стояла под огнем противника вместе с шестнадцатилетней в то время дочерью и концертной бригадой Объединенной службы организации досуга войск, невозмутимо и самовлюбленно настаивая, что она не ушла из-под снайперского огня, чтобы оправдать оказанное моральное доверие и, возможно, приобрести будущий «опыт» национальной безопасности. Это должно означать либо (а) Клинтон лжет неосознанно или бездумно; или (б) Клинтон в плену фантазий иллюзорного прошлого; либо (с) и то и другое вместе. Любое из вышеперечисленного означало бы непригодность на пост президента Соединенных Штатов.

Тем не менее это всего лишь подчеркивание ютьюбовской версии событий и факторов фарса, глупости (или со стороны Вульфсона Говарда — на ваш выбор) этой истории. Однако исторический, а не личный фактор состоит в том, что надо держать ухо востро. Обратите внимание на дату визита сенатора Клинтон в Тузлу. Она приехала туда в марте 1996 г. К этому времени критический и трагический этап войны в Боснии фактически завершился (как и большая часть первого срока ее мужа). Но что произошло за это время? Что произошло, в частности, с обещанием 1992 года администрации Клинтона пресечь геноцид в Боснии?

«Слэйт», 31 марта 2008 г.

В. С. Найпол: жестокий и странный[176]

Перечитывая недавно «Тайну прибытия» — почти общепризнанный шедевр сэра Видья Найпола, — я вновь поразился захватывающему дух вниманию писателя к деталям. В романе, настолько явственно автобиографическом, что его едва можно отнести к беллетристике, он описывает окружающую обстановку и атмосферу своего дома в долине Солсбери в Уилтшире и множество разительных контрастов — и удивительных сравнений — с родным Тринидадом. Мы узнаём судьбы и характеры всех работников и слуг поместья, неотъемлемой частью которого является коттедж автора, и когда мы знакомимся с другими взятыми из жизни персонажами, такими как романист Энтони Пауэлл и арендодатель Найпола, анахорет и последний наследник 1920-х годов Стивен Теннант, не предпринимается даже попытки маскировки, многие из персонажей выведены под настоящими именами. Я был настолько поглощен доскональным воссозданием сэром Видья мельчайших деталей Южной Англии, привычек и обычаев ее жителей, что едва не упустил очень важную подробность. В книге часто речь идет и о домашних делах рассказчика, и его ежедневных встречах с другими людьми. Однако из нее ясно, что он холостяк или, во всяком случае, живет один, в то время как на протяжении многих десятилетий и все время пребывания в графстве Уилтшир Найпол был женат на ныне покойной Патрисии Хейл.

Неблагодарное дело доискиваться, ранило ли ее подобное литературное пренебрежение (фактически вычеркивание). Вышедшая в свет поразительная (и поразительным образом разрешенная) биография Патрика Френча как раз в значительной мере и посвящена тому, как Найпол третировал жену, не только долгие годы пользуясь услугами проституток и живя с любовницей, но и постоянно унижая ее:

«Скорее всего, Видья подсознательно надеялся на то, что, если будет достаточно жесток с Пат, она уйдет. Брошенная в своей комнате в коттедже, она добросовестно вела учет оскорблениям… „Он не занимался со мной любовью с 1967 года [запись 1973 года]“. „Известно, я единственная из всех знакомых мне женщин, которая ничем не блещет. Ванесса пишет картины, жена Тристрама пишет картины, Антония, Мариголд Джонсон“… Даже в отсутствие мужа Пат угнетало чувство, что она его позорит. Съездив в Лондон посмотреть пьесу с Антонией, Фрэнсис и Джулиан Джебб, она пришла к выводу, что оправдала слова Видья: „Ты ведешь себя не как жена писателя. Ты ведешь себя как жена клерка, повышающая культурный уровень“».

И Найпол сам высокомерно вручил этот дневник Патрику Френчу. В 1982 году Ричард Локк попросил его написать нечто автобиографическое для возобновлявшегося журнала «Вэнити Фэйр». Его работа над идеей заставила жену сделать в дневнике следующую запись:

«Вчера вечером я упомянула о том, как он сообщил мне наутро следующего дня после нашего бракосочетания, что он на самом деле не хотел на мне жениться. Да, сказал он, и он хотел просить моего разрешения об этом написать… Кому, спросила я, понравится об этом читать? Я выдвинула обычную просьбу: беллетристика и комедия… Я страшно унижена. Но, кстати, это, может быть, целиком моя вина».

Невозможно не почувствовать жалости при чтении последних восьми слов, показательных, возможно, своеобразным мазохизмом или самоотречением. А если так, это вызвано космической холодностью мужа. Говоря с Френчем о том, как жена отреагировала на интервью с рассказом о годах «великого хождения по проституткам», он заявил с потрясающей бесцеремонностью:

«Вскоре после этого она снова заболела, говорят, рак может вернуться от сильного страдания и горя… Думаю, все ее рецидивы и все от этого. Ремиссия закончилась… Можно сказать, я убил ее. Можно сказать. У меня есть такое чувство».

Он полагал уместным, чтобы биограф сам смог прояснить эту недосказанность.

Я считаю приведение здесь столь крупного массива этого болезненного материала оправданным, поскольку он, несомненно, помогает нам понять то множество вытеснений и умолчаний, которое позволяло Найполу неизменно находить русла выражения своего опыта, как в художественной, так и в документальной прозе. Опираясь на эту обстоятельную и дельную биографию, можно сделать достаточно обоснованные предположения о сочетании тщательно сохраняемой внешней уверенности Найпола и наслоением под ней многочисленных — или, лучше сказать, разнообразных — комплексов. Френч дальновидно и умно берет первое предложение романа «Излучина реки»: «Мир таков, каков есть, в нем нет места людям ничтожным, людям, впавшим в ничтожество» — и, назвав его «внушающим ужас», выносит в заглавие книги.

Превращение Видьядхара Сураджпрасада сначала в юношу с Тринидада по кличке «Видо», затем в В. С. Найпола и, наконец, в сэра Видья много раз могло бы оборваться, и нельзя не ощутить презрения Найпола к любой слабости, сливающегося с убеждением, что именно это презрение позволило ему выжить. Оно слышится и в брошенной жене издевке о повышении «культурного уровня», и в еще одном квазиавтобиографическом романе «Дом для мистера Бисваса»:

«Презрение, бойкость, глубина, закрытость стали частью его натуры. Это привело к чувству неполноценности, погруженности в себя и длительному одиночеству. Но сделало его неуязвимым».

Возможно, тут не обошлось без влияния семьи: бедствующий индусский клан, вывезенный англичанами из Индии на Тринидад, со скорее чаемым, а не подкрепленным реальной традицией брахманизмом. После получения стипендии в Оксфорде он мог бы сломаться под гнетом изоляции и предрассудков, который Найпол, бродяжничая в Лондоне в те времена, когда черные и коричневые лица были еще довольно редки, ощутил на себе, возможно, даже острее. То, что он оказался способен все это преодолеть и стать в английском обществе фигурой и одним из признанных мастеров прозы, однозначно воспринималось им как лучшее подтверждение триумфа воли.

Тем не менее, кроме проблемы быть темнокожим в Великобритании у него возникла не столь очевидная проблема быть более светлокожим, чем большинство товарищей-тринидадцев. Френч демонстрирует понимание данного противоречия. Почти все индийцы на Тринидаде (и в других карибских и африканских странах, где есть индийская диаспора) в определенный момент невольно ощущали: (a) покровительство англичан и (б) угрозу слияния с черным большинством. В этом тигле формировался молодой Найпол, писавший из Оксфорда любимому отцу, журналисту и своему наставнику Сееперсаду Найполу, сообщая: «Я хочу стать первым в своей группе. Я должен показать этим людям, что я могу победить в их родном языке». Но это же позволяло Найполу свободно употреблять слово «ниггер» — вульгаризм, которому нет места в сколь-либо возвышенном или чутком лексиконе.

Здесь я испытываю потребность сказать пару слов в защиту Пола Теру. Прошло десять лет с момента выхода его книги «Тень сэра Видья», в которой (в ее тогдашней редакции) он описал бывшего друга «брюзгой, скрягой, подверженным вспышкам гнева, расово озабоченным». В то время многие критики назвали это завистливой вендеттой, а одного лишь давления адвокатов с угрозами подачи исков о клевете оказалось достаточно, чтобы Теру смягчил многие наблюдения, по прошествии времени кажущиеся преуменьшенными. «Я хотел написать о его жестокости по отношению к жене, безумном властвовании над любовницей на протяжении почти 25 лет, истерических припадках, депрессиях». Что ж, теперь это сделано и опубликовано издателем Найпола и при содействии его самого.

На мой взгляд, самое поразительное — это контрасты. Погружаясь, скажем, в «Тайну прибытия», ощущаешь глубокое, неспешное спокойствие, навеваемое рассказчиком, шагающим по древним меловым холмам долины Солсбери, наблюдающим за чередованием времен года и дикой природой, знакомящегося с обычаями местных крестьян и делающего неторопливые сравнения сельскохозяйственных ритмов Англии и своей карибской родины.

Однако, читая Теру или Френча, обнаруживаешь отвратительную деревенскую трущобу, представляющую собой, по сути, концлагерь, выстроенный для двоих — хозяина и раба. Все равно как если бы Бландингс-Касл послужил местом действия «Соломенных псов».

«Он хотел быть англичанином», — пишет оксфордский тьютор Найпола Питер Бейли. Что ж, не вижу ничего зазорного. (Конечно, на Бейли скорее произвели впечатление не по годам развитая способность молодого Видьи понимать и таких освященных веками авторов, как Мильтон, и современных, наподобие Оруэлла.) Тем не менее, как замечали еще друзья Т. С. Элиота, проблема — в особенности, возможно, с англофилами — состоит в излишнем старании. Кто-то, как Элиот, надевает цилиндр в неподобающих случаях, или ведет себя с гиперболизированной величавостью в изысканной кондитерской, как Найпол в Оксфорде, или прикидывается знающим больше (а оказывается, меньше) о Камелоте или Трафальгаре, как в «Загадке прибытия». А иногда это высокомерие и оборонительное поведение принимают форму крайнего отвращения к плебеям, в частности, в таких травелогах, как «Область тьмы», и романах, как «Партизаны», или журналистских репортажах, например, из Аргентины, где видна почти одержимость экскрементами и содомией. О, это общеизвестная брезгливость брахмана, — привычно бубнят защитники. Не уверен, что подобное оправдание сработает и дальше.

Высшая потребность честолюбца заключена в способности отречься или предать забвению тех, кто ему помогал. Но не всегда это так просто. Превратись Пат Хейл в замухрышку, или стерву, или зануду, или потягивай она кухонный шерри, когда пришли гости, отношение к ней Найпола, возможно, было бы понятнее. Но Френч не оставляет у меня внутренних сомнений в том, что Найпол ее ненавидел, поскольку зависел от нее и поскольку она пожертвовала всем, чтобы помочь ему, и как человеку, и как писателю, посвятив всю себя его работе и успеху. Он использовал ее в качестве бесплатного редактора и секретаря, а потом оттолкнул, злясь на то, что она знала его слабые места. Никогда не переведутся люди — и я из их числа, — не желающие судить об авторах и писателях по их частным или личным недостаткам. Но есть границы, а это и биография, и одновременно критическое исследование, и я полагаю, что понимаю, о чем говорит нам Френч, когда к концу книги рассказывает о литературно-финансовой размолвке: «Преданный человек никогда бы не забыл о том, чем он обязан, и не угрожал порвать с „Нью-Йорк ревью“».

Несколько лет назад я в этом же журнале писал о другом настораживающем примере готовности Найпола наступать на руки, неизменно державшие лестницу, по которой он взбирался. Отважный пакистанский писатель Ахмед Рашид, который так много сделал для привлечения внимания к угрозе Талибана, показывал Найполу Лахор и даже познакомил со своей второй женой, в награду был карикатурно и глумливо выведен на страницах «Вне веры» партизаном-неудачником. Патрик Френч может немногое добавить к этой мрачной истории, поскольку, по-видимому, согласился закончить рассказ со смертью Пат и очень быстрым появлением в супружеском доме следующей жены. Таким образом, благодаря довольно резко (возможно, не без авторского нажима) поставленной точке, мы избавлены от всей истории недавнего флирта Найпола с индийской шовинистической партией «Бхаратия джаната» и его энтузиазма по поводу печально известного погрома мечети Бабри в Айодхье. По-видимому, по мере того как индийцы становятся высокомерны как набобы, Найпол любит их все сильнее. «Не думай, что я хочу изменить род человеческий, — написал он как-то раз из Оксфорда. — Во мне не горит освободительный огонь». Что ж, а кто думал иначе? Однако то, что мы видим на этих страницах, это уже переход от консерватизма и любви к традиции к тому, что с этим ошибочно путают: реакции и триумфализму. Позвольте мне напомнить, каким бывал Найпол в своих лучших проявлениях, пусть и порожденных соперничеством индийцев и африканцев. В романе «В подвешенном состоянии» есть момент, когда в баре сидят африканские политики и чиновники в хорошо сшитых костюмах. «За свои костюмы они не платили, а в иных случаях портных пришлось пришить». Это почти в самую точку. Рецензируя книгу в 1970 году, Надин Гордимер писала, что Найпол «последний мастер трудного искусства рассмешить, а потом заставить стыдиться за свой смех». От той ироничной легкости, кажется, давно не осталось и следа.

Для контраста Френч мог бы рельефнее подчеркнуть два небольших портрета, данных абрисом. В ранние и несколько более великодушные годы Найпола, когда тот еще пользовался плодами солидарности по предложению Карибской службы Би-би-си и ее сообщества бедствующих писателей, он, случалось, воздавал должное своему тринидадскому коллеге С. Л. Р. Джеймсу, бывшему не только мировым авторитетом крикета, но и автором романа «Черные якобинцы», истории гаитянской революции 1791 года, подобной землетрясению. Действительно, первый сборник рассказов Найпола, окрашенных местным колоритом Порт-оф-Спейна, — «Улица Мигель», несет несомненный отпечаток «Мятного переулка» Джеймса, книги, опубликованной в 1936 году и повлиявшей также на отца Найпола — журналиста. Персонаж Лебрен из «Дороги в мир», пророк власти черных, изображенный со смесью восторга и ужаса, тоже в немалой степени списан с Джеймса. Жаль, что Френч не сделал короткого отступления и не сказал ни слова о месте Джеймса в истории региона и литературы.

Также было бы неплохо воздать более справедливую дань младшему брату Найпола, Шиве. Он скоропостижно скончался от сердечного приступа в 1985 году, в возрасте сорока лет, и все знавшие его с болью ощущали, что самое лучшее ждало нас впереди. В довольно поверхностном очерке — в котором, правда, есть удачное выражение «Найполиния» — Френч пространно хвалит книгу Шивы «Север юга», но не воздает должного его «Светлячкам», одному из великих трагикомических романов нашего времени. Я привожу эти сравнения, поскольку обоим этим авторам тоже пришлось столкнуться с колониализмом и постколониализмом, пробиваться в чужой стране и преодолевать трудности расизма и социальной незащищенности, и они это сделали, не сказав или не совершив ничего ужасного. Их отнюдь не безжизненные гуманизм и интернационализм — залог того, что если сэр Видья когда-нибудь действительно захочет извиниться за свое бессердечие — перспектива, представляющаяся весьма отдаленной, — ему уже не удастся переложить свою вину на звезды.

«Атлантик», ноябрь 2008 г.

Я ни о чем не жалею

Да, да. Я ни свет ни заря стоял в центре Вашингтона в толпе восторженных и удивленных людей. Да, разумеется, я был на Эспланаде воскресным днем, промокший не больше, но и не меньше других (и глотая странный комок в горле — забавно, как все это происходит, — от показа «Американского пирога»). И, да, это я на балу, данном «Зе Рут», слегка одуревший, неловко отплясывал под ритмы Биза Марки, диск-жокея столичной черной элиты.

Другими словами, я не отозвал бы свой голос, поданный за Барака Хусейна Обаму, и когда он будет приносить присягу, надеюсь сесть на место в первых рядах. Мне уже кое-что известно о «речи» и ее линкольновских мотивах. (Если вы хотите сами ознакомиться с ее бледной предварительной версией, смотрите, что в субботу по пути следования «митингового» поезда из Филадельфии до вокзала Вашингтона сказал Обама толпе в Балтиморе.) Однако в последний день президентства Джорджа Буша-младшего я хочу сказать, почему не жалею, что в 2000 году он не проиграл Альберту Гору или Джону Керри в 2004 году.

В фильме Оливера Стоуна «Буш», не слишком хорошем, однако на удивление благосклонно принятом публикой, есть неприметное упущение или, скорее, событие, не представленное на экране. В нем не показано (а лишь однажды, и то весьма косвенно, упомянуто), как два авиа-лайнера врезаются в огромные небоскребы. И вовсе не потому, что это могло бы выставить Буша в невыгодном свете, ведь и так считается достаточно общепринятым, что в этот день он действовал сумбурно, а вечером произнес худшую за все время своего президентства речь. Тогда почему же Стоун не воспользовался шансом экранизировать чтение «Любимой козочки»?

Ответ, я почти уверен, заключается в том, что именно события 11 сентября 2001 года объясняют превращение Джорджа Буша из достаточно ленивого мелкотравчатого консерватора в настоящего интервенциониста. Впрочем, изъяном этого проведенного с либеральных позиций анализа, является то, что он оставляет слишком мало места для спекуляций относительно Эдипова комплекса, навязчивых фантазий о мести Саддаму Хусейну, запойного алкоголизма и тому подобного. (А поскольку в фильме Лора Буш даже желаннее прекрасной первой леди в жизни, нам вообще остается лишь удивляться, как подобному болвану удалось добиться и удержать такую милашку.)

Мы как-то никогда не удосуживались задаться вопросом, что было бы, находись той осенью у власти демократы. А на секунду представить стоило. «Закон о борьбе с терроризмом и о применении смертной казни», в спешном порядке проведенный в обеих палатах Биллом Клинтоном после теракта в Оклахома-Сити, сравнимого с булавочным уколом, Американский союз защиты гражданских свобод справедливо назвал худшим из возможных откатов в гражданских правах. Взяв данный прецедент за основу и пропорционально увеличив, думаю, не ошибусь, если скажу, что «подслушивание телефонных разговоров» и «пытка утоплением» сделались бы обиходными выражениями, возможно, даже раньше, чем сегодня, и оправдание подобной практики звучало бы и из уст либералов. Не знаю, додумались бы Гор — Либерман использовать Гуантанамо, но, безусловно, возник бы интересный вопрос — встающий сегодня и перед новой администрацией, — а где именно держать подобных реально или потенциально опасных субъектов, тем более что их «экстрадиция» пока не предполагается. В любом случае были бы или жуткая тюрьма где-нибудь за границей, или множество не-военнопленных.

Мы могли бы избежать Иракской войны, хотя и Билл Клинтон и Альберт Гор многократно и публично заявляли, что новое и решающее столкновение с Саддамом Хуссейном, принимая во внимание вопиющее нарушение им всех соответствующих резолюций ООН, неминуемо. Однако неприятной оборотной стороной уклонения от вторжения в Ирак является то, что геостратегическая точка мировой экономики осталась бы под контролем психопатического криминального клана, содержащего штат экспертов в области оружия массового уничтожения и оплачивающего джихадистских террористов-смертников во всем регионе. Буш, затронувший эту тему в своем прощальном интервью, немногое смог сказать в свое оправдание, однако, уверен, историки придут к выводу, что для мирового сообщества устранение Саддама Хуссейна было вопросом, не терпящим дальнейших отлагательств. (Позорно скорее бездействие предшествующих администраций.)

Очевидные провалы, — в частности растущее высокомерие и невменяемость диктатур Ирана и Северной Кореи, — провалы, как минимум, в терминах поставленных перед собою задач: неспособность действовать в соответствии с исходной риторикой и неспособность связать императивы защиты прав человека с геостратегическими интересами и интересами безопасности. И вновь я не знаю, как бы повела себя любая другая администрация. А коллапс нашей финансовой системы коренится в давней попытке (самой по себе не бесчестной или постыдной) сделать домовладельцами всех хоть сколь-нибудь имущих. Таким образом, старый вопрос «в сравнении с чем?» отнюдь не такой легкий, как кажется.

Неизбежный аргумент «в сравнении с чем?» приведен отнюдь не в защиту. Как не в защиту и оправдание писалась эта статья. Во всем этом сегодняшнем разливе надежд очевиден элемент завышенных ожиданий, и я начинаю с легким страхом думать о пробуждении в среду утром.

«Слэйт», 19 января 2009 г.

Барак Обама — лощеный кот[177]

В этот сезон общественных и частных утопий у меня есть маленькое желание. Состоит оно в том, что появление — или, лучше сказать, воцарение? — Барака Хуссейна Обамы позволит вернуть в язык одно старое значение слова «кот»[178]. То, в котором его, возможно, за-ради пущего эффекта употреблял (или злоупотреблял) Джеймс Болдуин. Среди вас наверняка есть те, кому достаточно лет, чтобы помнить невеселые и весьма драматичные дни, когда народ вечно сомневался, как правильно сказать: «негр», или «цветной», или «черный», или «афроамериканец», или «человек другого цвета кожи». При всей натянутости, накале и утомительности этого дискурса, нет ли в самой манере нашего нового президента держаться чего-то грациозного и неторопливого, живого, но спокойного, лощеного, но не слишком лощеного? А на джазовом сленге «кот» также означает «белый человек», что, как полную противоположность дела «Плесси против Фергюсона»[179], можно отнести и к Обаме. И, по-моему, претерпев за столько лет стольких собак, вовсе недурно поиметь, наконец, в качестве президента представителя семейства кошачьих. (Подумайте только о кошачьей грации дочерей.) Метафора вызывает в памяти и более чем уместное здесь клише о девяти жизнях и неизменной способности кошки бесшумно и безопасно приземляться на все четыре лапы.

В начале своей второй книги «Дерзость надежды» [The Audacity of Hope], являя присущую ему наряду со многими другими привлекательными чертами скромность, Обама пишет о своей самой первой избирательной кампании в сенат США (2004 год): «Мне сопутствует необыкновенная удача». И это еще слабо сказано. Позиции ведущего на тех выборах кандидата от Демократической партии Блэра Халла, потратившего 28,7 миллиона долларов собственных средств, подорвали репортеры, раскопавшие, что его вторая жена в ходе недавнего безобразного бракоразводного процесса получила судебный приказ о защите членов семьи от насилия. В результате испарилось не только дотоле подавляющее преимущество в опросах общественного мнения, но и в лагерь Обамы перебежал талантливый политический консультант Дэвид Акселрод. А республиканские праймериз завершились победой красавца Джека Райана, старт кампании которого представлялся весьма обещающим. Однако старые бракоразводные дрязги выбили из гонки и Райана, чья бывшая жена, актриса Джери Райан, обвинила образцового республиканского хранителя морали в том, что тот заставлял ее посещать садомазохистские клубы и заниматься сексом на публике. (Представьте, как это оскорбляет семейные ценности избирателей.) Иллинойские республиканцы, вынужденные срочно искать замену, из-за высокомерия совершили ужасающую ошибку, поставив на Алана Кейеса, подвижного и крайне правого чернокожего, баллотировавшегося практически везде, кроме Иллинойса, и незамедлительно решившего обвинить Обаму в том, что тот недостаточно афроамериканец, поскольку ни один из его предков не был рабом! В придачу, в ходе кампании Обаму выбрали для произнесения программной речи на национальном съезде Демократической партии и «предоставили целых семнадцать минут прямого эфира без всякой рекламы и правки»[180], как он сам об этом весьма любезно пишет.

Но на этом вся история удачи — того самого качества, которое Наполеон, как известно, полагал неизменным спутником великого человека, — отнюдь не заканчивается. Для стремившейся вернуться в национальную политику Хиллари Клинтон самой естественной дорогой представлялся родной Иллинойс. Однако подобному развитию событий воспрепятствовало предложение старейшины Собрания чернокожих в Конгрессе баллотироваться по освободившемуся округу в Нью-Йорке. Проблемы в браке Джона Эдвардса могли бы всплыть и раньше, однако случилось так, что сенатор задержался в гонке 2008 года достаточно надолго, чтобы оттеснить Клинтон на выборах в Айове на третье место, нанеся ее кампании и ей самой удар, от которого они так никогда полностью и не оправились. И наконец, в последние недели прошлого октября было трудно избавиться от ощущения, что отдельные советники Маккейна, как минимум подсознательно, работали на победу Обамы. Ярость и разочарование в правом лагере, где до сих пор не затихают разговоры о «марксизме» Обамы, сильно напоминают мне давние пересуды левых о «тефлоновом» Рональде Рейгане — политике, не только, казалось, неизменно выходившем сухим из всех неприятностей, но и набиравшем очки даже на последствиях собственных ошибок. (Классическим примером нашего случая могли бы послужить ставшие сегодня известными расистские высказывания филадельфийского друга Обамы, преподобного Джереми Райта, золу отношений с которым президент обратил в золото «морального очищения».)

Обаяние нашего нового президента не только внешнее. Оно складывается из двух, крайне редких у политиков качеств: очень глубокого внутреннего спокойствия и способности к самоиронии. Можно сказать, поражение в битве за Белый дом Обаму бы не сломило. Одновременно он не был готов сделать или сказать абсолютно все для победы. Убежден, что на самом деле в этот раз Обама поначалу на нее и не рассчитывал (в противном случае, как однажды признался и сам Джереми Райт, держался бы от него и его церкви в Саут-Сайде на расстоянии пушечного выстрела, и отнюдь не в качестве ответной или импровизированной, а сугубо профилактической меры).

Если вам требуется пример сочетания только что названных мною личных качеств, прочтите, как в своей книге «Мечты моего отца» Обама пишет о разговорах, которые они вели с другом Реем на Гавайях в старших классах школы:

«Он говорил мне нечто вроде того, что наша злость на мир белых не нуждалась в объекте, что ей не требовалось подтверждение извне, мы могли включать и выключать ее по собственному желанию… Я напоминал ему, что мы жили не на Юге Джима Кроу[181]. Не в пышущих гневом кварталах Гарлема или Бронкса. Мы жили на чертовых Гавайях. Говорили, что хотели, ели, где хотели: сидели в первых рядах пресловутого автобуса. Все наши белые друзья… общались с нами так же, как между собой. Они любили нас, и мы тоже их любили. Черт, половина из них, казалось, сама хотела быть черными… Признай, что это так, Рей. Может, пора оставить позу мерзкого негра. Сохранить ее до худших времен».

Полагаю, это те же кошачья легкость и добродушное подшучивание, которые подсознательно импонировали многим белым, коричневым и еврейским избирателям, и даже тем, кто, как я, ненавидит идею голосования по цвету кожи. Разумеется, это позволяет такому человеку, как Дэвид Фреддосо, снова и снова вскидывать руки в победном жесте. Его книга — надеюсь, автор не обидится, если я назову ее на удивление доброжелательной и взвешенной (начинал он как коллега Энн Колтер в «Хьюман ивентс»[182]), — написана с весьма несложной целью показать, что Обама происходит из гораздо более «левой» среды, чем любой из демократических кандидатов до него. Думаю, я мог догадаться об этом и сам без всякой посторонней помощи: когда главный редактор «Ньюсуик» Джон Мичем попросил обоих кандидатов в президенты назвать свои читательские предпочтения, в ответ каждый огласил целый список. Обама назвал «И проиграли бой» Джона Стейнбека, хотя любой другой ограничился бы «Гроздьями гнева». И если последний роман о страданиях и стоицизме, в первом повествуется о том, как батраки устраивают в конце концов забастовку и как им в этом помогает «организатор». Я заметил бы это, даже если бы несколько раз не обедал в районе Гайд-парк в Чикаго и не имел бы короткие встречи с Уильямом Айерсом и другими известными людьми из этой компании. И, хотя Обама не помнит 1968 год и «Дни гнева», просто потому, что ему было семь, превращение в ночь его избрания Грант-парка в «народный парк» вызвало улыбку у многих пожилых людей и породило загадочный эффект, в который, кажется, все на краткий миг погрузилось. Были забыты ассоциации слова «Чикаго» с понятиями «машина» и «Саут-Сайд», двумя кровными родственниками, которые, по сути дела, столь же значимы, как циничный Рам Эмануэль, для начала восхождения Обамы.

Фреддосо добросовестно обрушивает на читателя сокровищницу почти немыслимых цитат некритичной, если не сервильной чепухи (к несчастью, могу подтвердить, действительно произнесенной старшими представителями моей профессии). И он честен, когда сквозь зубы добавляет ряд свидетельств правых, — в которых предчувствуются знаменитые перебежчики «Обамакон»[183] от Пегги Нунан до Кристофера Бакли, ставшие таковыми в месяцы кампании после партийного съезда (т.e. после выдвижения кандидатуры Пэйлин). Однако в конце концов автор признает поражение, и преклоняется перед чистым везением Обамы, и даже признает его обаяние, и несколько раз восклицает, что нет, разумеется, Обама не марксист или не сторонник террористов или чего-то в этом роде. Похоже, это должно позволить нам худо-бедно сделать вывод, что от Обамы не стоит ждать ничего плохого (кроме самого Обамы).

Если вы ищете в нашем новом герое тревожащие изъяны, вы обнаружите их в рассказе о его редакторстве в «Гарвард ло ревью», где он снискал о себе лестное мнение за проталкивание и публикацию любых точек зрения, за исключением своей собственной. Возможно, Фреддосо и прав, утверждая, что лозунг «Да, мы можем», впервые предложенный Обаме в 2004 году, тот отверг как «пресный и бессмысленный», но в 2008 году он уже в достаточной мере пришелся ему по душе, а потом явилась и полная пустота позаимствованного им из напыщенной проповеди Джереми Райта фразы «дерзость надежды». Или, может статься, поименованный ею бестселлер уже начал вам претить пустословием подобных пассажей:

«Нет, тревожит разрыв между масштабом наших проблем и ничтожеством нашей политики — легкость, с которой мы отвлекаемся на мелкое и тривиальное, наше хроническое нежелание принимать жесткие решения, наша мнимая неспособность добиться действенного консенсуса для решения любой крупной проблемы».

Отсутствие консенсуса для принятия жестких решений! Напоминает попытку иметь все, а в результате не получить ничего. Это вызывает у меня в памяти абсолютную глупость, сказанную Обамой в берлинской речи, где он приписал падение стены силе «мира, держащегося как единое целое» — фраза, не выдерживающая испытания на прочность. Или цитата еще хуже из скупого отчета о поездке в Ирак (страны, из которой мы бы ушли еще в 2006 году, будь тогда у Обамы решимость): «Когда закаленные в боях морские пехотинцы предлагают уходить, а скептично настроенные иностранные корреспонденты советуют остаться, дать ответ…» (а теперь закройте глаза и попытайтесь вообразить продолжение) «нелегко». Возможно, и на некоторые другие вопросы дать ответ тоже нелегко. Буквально на следующее утро после выборов в США российский президент Дмитрий Медведев пригрозил выдвинуть к границе и перенацелить на Польшу российские тактические ракеты, а еще совсем недавно, в 2005 году, Обама и его коллега по сенату Дик Лугар с удовлетворением наблюдали, как российские стратегические ракеты выводят из состояния повышенной боеготовности. Здесь одной лишь удачи будет уже мало.

Если мне не изменяет память, однажды Ллойд Джордж сказал лорду Дерби, что тот как диванная подушка — несет на себе отпечаток последнего, кто на ней сидел. И хотя Обама тоже обладает сомнительным талантом быть разным для многих людей, проблема с ним почти противоположного свойства: его движения настолько легки и ловки, что все оставленные им доселе отпечатки пугающе ничтожны. Может статься, в этом абсолютно предсказуемо проявляется оборотная сторона кошачьего естества.

«Атлантик», январь/февраль 2009 г.

Возлюбленные камни

Великий классицист Арнольд Уолтер Лоуренс (незаконнорожденный младший брат куда более известного и такого же незаконнорожденного Томаса Эдварда Лоуренса «Аравийского») однажды сказал, что Парфенон «единственное здание в мире, которое можно считать абсолютно правильным». Не так давно я размышлял над этими словами, стоя наверху храма с Марией Иоаннидеу, самоотверженной руководительницей реставрационных мастерских Акрополя, и смотрел на ведущиеся вокруг меня и подо мною работы. Повсюду упорно трудились художники-реставраторы, готовя Парфенон и его дочерние храмы к летнему туристическому сезону. Иногда слышались резкий звук отбойного молотка и скрип крана, но в остальном это была самая тихая стройплощадка из тех, что я когда-либо видел (или, скорее, слышал). Применяя наиболее правильные методы строительства, рабочие брали мрамор из каменоломни в той же горе, что и древние греки, пользовались для его выемки долотами старинного образца, традиционными щетками и вениками, а также изучили и воспроизводили напоминающие Лего античные соединения мраморных глыб, посредством которых зодчие древности собрали все это чудо воедино.

Не дайте мне слишком долго распространяться о том, какими прекрасными и блестящими были эти люди. Но знали ли вы о том, например, что при взгляде с неба Парфенон образует идеальный равносторонний треугольник с храмом Афаи на острове Эгина и храмом Посейдона на мысе Сунион? А можно ли не восхититься тем, что все колонны Парфенона совсем немного наклонены внутрь таким образом, что, спроецируй от них лучи в космос, те сойдутся в одной расположенной строго симметрично точке в небесных эмпириях? «Правильность», лежащая где-то между красотой науки и наукой красоты.

Сопровождавший меня в турне Ник Папандреу, сын и внук премьер-министров и младший брат лидера социалистической оппозиции, напомнил, что колонны с мастерски выполненными каннелюрами сделаны не из цельных мраморных глыб, а из вырезанных по отдельности и подогнанных друг к другу «барабанов», многие из которых до сих пор в беспорядке громоздятся вокруг в ожидании, пока их снова соберут вместе. Во время своего последнего приезда Ник обнаружил граффити на открытой грани одного из них. Некий Ксанфий, очевидно из Фракии, нацарапал на ней свое имя, не думая, что его когда-либо увидят снова, после того как сверху установили следующий барабан. Почти 2500 лет спустя оно открылось, чтобы на него взглянули (мужчины и женщины, до сих пор говорящие и пишущие на современном варианте языка Ксанфия), прежде чем снова исчезнуть из виду — на сей раз навсегда. Словно один гордый греческий рабочий передал из глубины веков почтительный поклон другому на стройплощадке.

Изначально строительство Парфенона связано с тем, что я называю кейнсианством Перикла: городу было необходимо оправиться от долгой и тяжелой войны с Персией и дать работу (и поднять моральный дух) своим талантливым ремесленникам и гражданам. Преодолев мощное сопротивление консервативной оппозиции, Перикл около 450 до н. э. провел в афинском народном собрании своего рода комплекс мер по стимулированию экономики, предполагавший трудоемкую реконструкцию утраченного или поврежденного во время Второй персидской войны имущества. В своем «Перикле» Плутарх пишет об этом так:

«Поэтому Перикл представил народу множество грандиозных проектов сооружений и планов работ, чтобы остающееся в городе население имело право пользоваться общественными суммами нисколько не меньше граждан, находящихся во флоте, в гарнизонах, в походах. И правда, там, где в изобилии были материалы: камень, медь, слоновая кость, золото, черное дерево, кипарис; где были ремесленники, обрабатывающие эти материалы… Там эти работы распределяли, сеяли благосостояние во всяких, можно сказать, возрастах и способностях»[184].

Когда мы думаем об Афинах V века до н. э., мы в первую очередь вспоминаем о театре Еврипида и Софокла, философии и политических событиях — в первую очередь о демократических политических событиях, как, например, о неоднократном переизбрании Перикла, несмотря на все сетования, что он сорил деньгами. И это правда, что премьера «Антигоны» состоялась, когда Парфенон возводился, а «Медеи» — вскоре после завершения строительства храма. От драмы к философии: Сократ сам был помимо всего прочего каменотесом и скульптором, и представляется весьма вероятным, что и он принимал участие в возведении грандиозного здания. Таким образом, у Греции мы можем чему-то поучиться и в искусстве восстановления. Как писал об этом автор «Камней Афин» [The Stones of Athens] Р. Е. Уичерли:

«В каком-то смысле, Парфенон был созданием коллективным… Это был труд всего афинского народа, и не только потому, что сотни людей напрямую участвовали в его строительстве, но и потому, что в конечном счете именно народное собрание несло за него ответственность, утверждало, и санкционировало, и тщательно следило за расходованием каждой драхмы».

Я видел многие другие великие памятники античности: от Луксора, Карнакского храма и пирамид до Вавилона и развалин Большого Зимбабве, но их великолепие неизменно омрачает сознание того, что тяжелую работу делали рабы, а их возвели, чтобы показать, кто хозяин. Уникальность Парфенона в том, что, хотя и в Древней Греции тоже было рабство, этот шедевр представляет собой результат коллективного труда свободных людей. И весь пронизан светом и воздухом: «доступный», если хотите, а не подавляющий. Так что к правильности можно в порядке рабочей гипотезы добавить понятие «прав», как их впервые начали смутно формулировать греки эпохи Перикла.

Ни красота, ни симметрия Парфенона не избежали надругательств, искажений и увечий. Пять веков после рождения христианства Парфенон был закрыт и заброшен. Затем его «приспособили» под христианскую церковь, а после завоевания Византийской империи турками еще тысячу лет спустя — под мечеть, пристроив в юго-западном углу минарет. Также он веками служил турецкой армии для размещения гарнизона и арсенала, что в 1687 году во время нападения христиан-веницианцев на оттоманских турок привело к трагическому исходу, когда в результате взрыва порохового погреба зданию был нанесен колоссальный ущерб. Однако, возможно, самым ужасным стал нацистский флаг, развевавшийся во время немецкой оккупации над Акрополем. Однажды мне выпала честь обменяться рукопожатиями с Манолисом Глезосом, человеком, который влез наверх и сбросил свастику, подав тем самым сигал к началу восстания греков против Гитлера.

Ущерб, нанесенный зданию временем, империями и оккупантами прошлого, невосполним. Но есть одно осквернение, которое можно как минимум частично возместить. В начале XIX века посол Великобритании в Османской империи лорд Элгин послал на занятую турками территорию Греции бригаду, выпилившую и вывезшую примерно половину украшений Парфенона. Как и все древнегреческое, они представляют собой самое роскошное и прекрасное сокровище скульптуры в истории человечества. Под руководством художественного гения Фидия храм украсили двумя массивными фронтонами с фигурами Афины Паллады, Посейдона и богов солнца и луны. Ниже шел ряд из 92 панелей с горельефами (или метопами), на которых были представлены мифические и исторические сражения. Самым филигранным был фриз, барельефы которого представляли ежегодную процессию Панафинеи из богов, людей и животных: 192 всадника и воина вспомогательных войск — точное число павших в битве при Марафоне героев города по преданию. Эксперты расходятся во мнениях, какая именно история здесь рассказана, но фриз явственно представлял собой непрерывное повествование. Однако половина рассказа до сих пор находится в Британском музее в Лондоне, проданная в 1816 году Элгином английскому правительству по сильно заниженной цене в 2,2 миллиона долларов в пересчете на современные деньги, чтобы расплатиться с долгами. (Укрась он скульптурами, как первоначально замышлял, свое поместье Брумхолл в родной дождливой Шотландии, их бы никто никогда больше не увидел.)

С тех пор, как лорд Байрон обрушился с едкими нападками на колониальный грабеж Элгина сначала в «Паломничестве Чайльд-Гарольда» (1812), а потом и в «Проклятии Минервы» (1815), продолжается острый спор о законности сделки Британского музея. Я написал об этом споре целую книгу и не стану утомлять вас всеми подробностями, а просто приведу аналогию: это все равно, как если бы во времена Наполеоновских войн надвое разрезали «Мону Лизу», а половины купили разные музеи, скажем, Санкт-Петербурга и Лиссабона, и никто не пожелал бы посмотреть, как картина могла бы выглядеть, если их соединить. Если вы думаете, что я беру через край, смотрите сами: тело богини Ириды сегодня находится в Лондоне, а голова — в Афинах. Передняя часть туловища Посейдона — в Лондоне, и задняя часть — в Афинах. И так далее. Это гротеск.

В ответ на эти, по сути, эстетические возражения у британского истеблишмента три контраргумента. Во-первых, возвращение скульптур может создать «прецедент», который опустошил бы мир музейных коллекций. Во-вторых, в Лондоне скульптуры могут увидеть больше людей. В-третьих, грекам негде их выставлять. Первый легко опровергнуть: греки не хотят себе больше ничего возвращать и на самом деле надеются, что древнегреческая скульптура будет выставляться в других странах не меньше, а больше. И нет такого суда или органа власти, куда можно было бы обратиться с иском, чтобы он создал подобный прецедент. (В любом случае, и кто мог бы с подобным иском обратиться? Ацтеки? Вавилоняне? Хетты? Греческий случай особый — абсолютно индивидуальный и уникальный.) И второе: муж Мелины Меркури, ныне покойный кинорежиссер и сценарист Жюль Дассен, в 2000 году заявил британской парламентской комиссии, что с точки зрения массовости аудитории скульптуры следовало бы выставить в Пекине. После того как мы покончили с этими пустяковыми и неинтересными возражениями, перед нами осталось третье, и серьезное, которое и привело меня в Афины. Где подходящее музейное пространство для экспонирования сокровищ?

К сожалению, правда, что в XX веке город сделался очень грязным и оставшиеся на Парфеноне рельефы и статуи сильно пострадали от «кислотных дождей». Правда и то, что организованный в XIX веке на Акрополе музей, маленькое жалкое здание площадью всего 1450 квадратных метров, абсолютно непригоден для размещения или показа работы Фидия. Однако сегодня греки понемногу исправляются. Сначала мрамор, подвергавшийся разрушению, в 1992 году сняли с храма, провели его тщательную очистку ультрафиолетовыми и инфракрасными лазерами, и поместили в залы с контролируемой средой. Увы, мы никогда не увидим их все вместе на самом Парфеноне, поскольку, хотя с загрязнением атмосферы удалось совладать, варвары лорда Элгина разбили многие удерживавшие скульптуры архитравы. Это оставляет нам следующую, уступающую лишь оптимальной, альтернативу, которая, впрочем, вполне может превзойти самые смелые ожидания.

20 июня метрах в трехстах к юго-востоку от храма открылся изумительный Новый музей Акрополя. В нем, десятикратно превосходящем по площади старое хранилище, можно было бы экспонировать весь мрамор храма от подножия до верха. Самое главное, в нем впервые за многие столетия можно показать, как скульптуры Парфенона видели горожане древних Афин.

Взволнованный уже на подходе к галерее, я сразу же понял, что потребовало у греков столько времени. Как и везде в Афинах, стоит воткнуть в землю лопату или отбойный молоток, наткнешься как минимум на один из культурных слоев предыдущей цивилизации. (Именно по этой причине строительство метро к Олимпийским играм 2004 года превратилось в затяжной увлекательный кошмар.) Надземную часть построенного по проекту архитектора франко-швейцарского происхождения Бернара Чуми Нового музея пришлось возводить на ста огромных железобетонных столбах, что дает вам возможность во всех подробностях обозреть остатки вилл, водостоков, бань и мозаики недавно раскопанного городского квартала. Большая часть первого этажа выполнена из стекла, так что естественный свет достигает этих раскопок и дает эффект полной прозрачности. Но не смотрите вниз слишком долго. Поднимите взгляд, и прямо из тщательно вписанного в ландшафт сомасштабного здания вам откроется захватывающий вид на Парфенон.

Я горел нетерпением стать первым автором, который увидит вновь смонтированные фигуры, панно и фризы. Профессор Димитриос Пандермалис, директор музея, встретил меня на верхнем этаже галереи и показал концентрическую экспозицию, в которой скульптура фронтона расположена ближе всего к окнам, метопы горельефа — выше уровня головы (они предназначались для рассматривания снизу), и, наконец, фриз идет по самой дальней стене на уровне глаз. В любой момент вы можете повернуть голову и посмотреть туда, на архитектурный контекст, для которого столь вдохновенно были изваяны оригиналы. Наконец-то можно будет увидеть здание и принадлежащие ему основные артефакты в одном месте и в один день.

Британцы могут продолжить с достойным лучшего применения упорством цепляться за то, что так грубо отняли. Другие же музеи и галереи Европы уже продемонстрировали художническую солидарность и вернули Афинам награбленное в те годы, когда Греция была беззащитна. Профессор Пандермалис гордо показал мне изящную мраморную голову юноши, несущего поднос, великолепно встающую в пятое панно северного фриза. Ее любезно передали в дар из коллекции Ватикана. Стопа богини Артемиды с фриза с изображением собрания олимпийских богов предоставлена Музеем Салинаса в Палермо. Из Гейдельберга привезена другая нога, на сей раз юноши, играющего на лире, как раз бывшая недостающей частью панно номер восемь. Может быть, эти акты культурного великодушия и дань художественной целостности тоже способны «создать прецедент»?

А поскольку ожидание подобного прецедента может слишком затянуться, Новому музею Акрополя пришла счастливая идея выставить собственные оригинальные скульптуры с красиво выполненными копиями лондонских. Это производит двойной эффект: позволяет идти за фризом вдоль четырех стен основной «целлы»[185] и проследить за тем, как разворачивается скульптурное повествование (тут неожиданно замечаешь «мычащего тельца» из «Оды к греческой вазе» Китса). И вызывает естественное желание увидеть завершение подлинного воссоединения. Итак, вместо опустошения или ослабления музея, этот спор привел к создания нового музея, предназначенного стать в ряд лучших галерей Европы. И, безусловно, в один прекрасный день будет достигнуто соглашение о правильном поступке в отношении самого «правильного» здания в мире.

«Вэнити Фэйр», июль 2009 г.

Эдвард Кеннеди — песнь искупления

К тому времени, как я открыл воскресный номер «Нью-Йорк таймс» и наткнулся на рекламу во всю полосу, я успел настолько утратить восприимчивость и притерпеться, что до меня не сразу дошел гротеск. На практически пустом пространстве листа красовалась фраза: «Работа идет, продолжается наше общее дело, надежда жива, а мечта не умрет никогда». И имя политика, однажды зачитавшего ее вслух. Мне это показалось абсолютно в русле решимости американских средств массовой информации не сдаваться до тех пор, пока последнее дитя в стране, если не в мире, не пролопочет слова Боба Шрума[186] наизусть. Внизу страницы, буквами помельче, был набран наказ: «Давайте подхватим оставленное им наследие веры в людей и веры в ту работу, которую еще предстоит сделать». С 26 августа подобных велеречивых призывов прозвучало уже более чем достаточно. И наконец, в самом низу стоял логотип компании «Ливайс» и тупой слоган: «Иди вперед». (Зачем? Размножаться? Ведь все Кеннеди знали в этом толк.)

От бездумного и бесконечного повторения обычные слова начинают утрачивать свое исконное основное значение. «Мечта» сегодня расплылась уже до полной бессодержательности, практически так же, как при немалом содействии Барака Обамы, и «надежда». (В субботу я дважды услышал отчетливо произнесенные в конце католической заупокойной службы слова «верная и несомненная надежда на воскресение». Если это что и означает, то отнюдь не уверенность в воскресении, а лишь несомненность надежды на него.)

К одним из многочисленных чудовищных аспектов «наследия» Кеннеди принадлежит уже не разжимаемая сегодня хватка политиков-знаменитостей, подчисток имиджа, постановочности и «эстафетной» риторики в целом. Начало этого пути ярко представлено на одной из показанных в дни траура архивных пленок. В 1962 году, хотя семья сделала, казалось бы, все, чтобы обеспечить место в сенате от Массачусетса[187], на демократических праймериз Эдвард Кеннеди (как полагаю для себя единственно уместным называть этого человека, поскольку лично его не знал) столкнулся с жестким и красноречивым оппонентом Эдвардом Дж. Маккормаком, генеральным прокурором штата. На старой видеозаписи Маккормак прохаживается насчет отставания от семейного обоза и цепляния за фалды, как вдруг в глазах Кеннеди вспыхивает огонек, и он, блефуя, заявляет, что эти выборы никак не скажутся на его влиянии в Вашингтоне, а заботит его исключительно «судьба» народа Массачусетса. Как только раздаются дешевые аплодисменты, и Маккормак понимает, что расклад изменился не в его пользу, вы почти физически ощущаете пробегающую по лицу наследственного уже почти сенатора мысль: «Это слишком легко».

Так же считали, видимо, и здравствующие члены семьи, и весь вашингтонский бомонд, снова и снова прокручивая ролик по национальному телевидению. Впрочем, не исключено, ныне они полагают это своим долгом. Конечно, «трагедия» Чаппаквидикка сыграла свою роль, но и в те дни Барбара Уолтерс приняла все меры, чтобы сгладить ситуацию, и было удивительно видеть, как Уолтер Кронкайт с каменным лицом сообщил об «автомобильной аварии», грозящей Кеннеди потерей места в сенате. Журналистам всей страны требовалась немалая изобретательность, чтобы заретушировать всего лишь профашистские симпатии и бутлегерское прошлое Джозефа Кеннеди-старшего, организованную его сыновьями кампанию убийств на Кубе и вербовку гангстеров в тех же целях, убийство Нго Динь Зьема[188] во Вьетнаме, все более безумную и жалкую наркозависимость Джона Кеннеди, его похождения с неуравновешенными бабами наподобие Мэрилин Монро и еще многое другое в том же духе.

В определенном смысле подобное освещение в СМИ (словно в банановой республике) оказало скверную услугу и недавно почившему. В конце концов, отчасти именно поэтому самому младшему из братьев всю жизнь пришлось искупать преступную, нарциссическую и властолюбивую сущность своей семьи. Его лучший биограф Адам Клаймер наутро после смерти Кеннеди писал о том, что неверно видеть какие-то спады в карьере Кеннеди или не считать его достойным законодателем до отказа после 1980 года от притязаний на Белый дом. Может, в каком-то смысле это и так, но даже при всем раболепии журналистской профессии некрологи были бы выдержаны в несколько другом тоне, умри Кеннеди, например, до эпизода «Au Bar» в Палм-Бич[189] или реши взять себя в руки и вновь стать гражданином, а не сторонним наблюдателем.

На прошлой неделе зашел бывший сотрудник аппарата сената пропустить стаканчик и рассказал, что несколько месяцев назад домой к Кеннеди без всякой помпы лично пришел чилийский президент-социалист для вручения сенатору одной из высочайших наград своей страны в области прав человека. Даже деятельность Эдварда Кеннеди в этой сфере была частью искупления за развертывание его братьями того, что сам Линдон Джонсон назвал «чертовой Корпорацией убийств»[190] в Южном полушарии. Как и усилия сенатора в сфере здравоохранения (где Ричард Никсон превзошел администрацию Кеннеди), как и последнее решение продолжать смело смотреть жизни в лицо до самого конца. В остававшиеся ему считаные месяцы, возмущенный развернутой на демократических праймериз злобной пропагандистской кампанией против Обамы, впоследствии подхваченной правыми на всеобщих выборах, Эдвард Кеннеди отозвал поддержку кандидата, победа которого означала бы продолжение династической политики кланов Бушей, Горов и Клинтонов. Как он помог нам всем этим отзывом! И как символично, что сделал это именно Кеннеди. Хотя политическая риторика администрации Обамы, увы, подчас болтливее нашей столичной великосветской, но иметь все невозможно.

Впрочем, и не только в Америке люди подсознательно отзываются на заглаживание вины, искупление, попытки наверстать упущенные возможности и вернуть разбазаренное время. Древние греки говорили: «Не называй никого счастливым, пока он не умер». Возможно, последний земной год был лучшим в жизни Эдварда Кеннеди, а многим ли из нас удастся этим похвастать?

«Слэйт», 31 августа 2009 г.

Связываться с Ираном — это как заниматься сексом с тем, кто тебя ненавидит

«Жить в Исламской Республике, — писала Азар Нафиси в своей книге 2003 года „Чтение „Лолиты“ в Тегеране“ [Reading Lolita in Tehran], — как заниматься сексом с человеком, который тебе отвратителен». За прошедшие годы этот приговор зазвучал еще мощнее и острее, поскольку с тех пор еще больше женщин забили камнями, повесили, избили, изнасиловали и заставили замолчать. Недавно пришло известие, что в тюрьмах насилуют и иранских мужчин за попытку воспользоваться своим правом голоса. И сегодня правительство США подошло к черте, у которой следует задаться вопросом: «На что похоже вступление в переговоры с человеком, который вас ненавидит и каждую пятницу устраивает публичные молитвы о вашей смерти?»

В прошлую пятницу пришла новость о том, что администрация Обамы приняла предложение, переданное в минувшую среду из Тегерана, о продолжении того, что «Нью-Йорк таймс» назвала «переговорами без предварительных условий». Далее сообщалось, что администрации потребовалось «менее 48 часов» на раздумья, отвечать ли на приглашение, что вызывает интерес, не обсуждали ли мелкую деталь этого, должно быть, самого важного из принятых людьми Обамы решений, в день или накануне восьмой годовщины 11 сентября.

Что ж, я целиком и полностью за переговоры без предварительных условий и уже несколько раз говорил на этих страницах, что, считаю, нам следует предложить иранцам сотрудничество по широкому спектру вопросов, особенно одному из самых актуальных: помощи Ирану в «защите» столицы от грозящего ей землетрясения. Кроме того, возможной областью потенциальной заинтересованности могли бы стать наши общие враги, такие как талибы и Аль-Каида. Однако все предстало несколько в ином свете, когда президент и госсекретарь во время предварительных переговоров устроили препирательства из-за формулировки «без предварительных условий». Во-первых, стало еще очевиднее, что программа обогащения урана и центрифуги позволили Ирану вплотную приблизиться к возможности использовать свой ядерный потенциал в военных целях. Во-вторых, сделалось до неприличия ясно, что теократия готова опираться исключительно на силу и применять самые страшные меры, чтобы удержаться у власти без мандата.

Таким образом, было бы неплохо уяснить, даже не настаивая на «условиях» или «предварительных условиях» (похоже на разницу без особой разницы), уверена ли администрация в двух моментах. Первое: стоит ли всерьез ожидать, что Исламская Республика поведет переговоры о своей ядерной программе в духе доброй воли? И второе: что мы знаем о влиянии этих предложенных переговоров на моральное состояние и способность повести за собой иранской оппозиции?

Предполагается, что у режима Махмуда Ахмадинежада были свои причины разослать пятистраничный документ и предложить переговоры, в том числе Великобритании, Франции, России, Германии и Китаю — самой широкой группе государств, поддерживающих с Ираном наиболее тесные деловые отношения. Письмо было направлено в тот самый период, когда правительство России выступило против любых дальнейших санкций в отношении Ирана, препятствующих сотрудничеству, в тот самый период, когда Ахмадинежад объявил о том, что Иран никогда не прекратит производство ядерного топлива, и готовился к очередному появлению на трибуне ООН в конце месяца.

Может статься (надеюсь, вы простите мне мой цинизм), эта последняя инициатива Тегерана — еще одна попытка выиграть или потянуть время?

Между тем нет сомнений, что как минимум три из шести государств приглашены на переговоры под определенным нажимом. С непростительным нарушением дипломатической неприкосновенности (фраза, которая может вам о чем-то напомнить) сотрудники французских и британских посольств в Тегеране были арестованы и подвергнуты показательным судилищам сразу же после волнений, сопровождавших переворот, устроенный Стражами Исламской революции в июне. А иранский корреспондент журнала «Ньюсуик» — гражданин Канады — все это время содержался в изоляции от внешнего мира. Не делая особого упора на какие-либо «предварительные условия», кажется, не слишком много потребовать от иранского режима не посылать приглашения государствам, граждане или местный дипломатический персонал которых удерживаются в заложниках.

Если говорить о более масштабном вопросе нарушения Ираном всех своих обязательств по ядерному оружию и удивительном отсутствии в его дипломатической ноте малейшего упоминания о своей собственной программе, мало кого убедила вальяжная формулировка постоянного представителя США при ООН Сьюзан Райс. По ее словам, администрация Обамы не будет навязывать Ахмадинежаду «искусственные сроки исполнения». Почему это не обнадеживает? Потому что невозможно сказать, что подразумевается под «искусственными сроками исполнения». Будет ли отдано предпочтение «естественным» срокам исполнения, например, требований ООН к Ирану продемонстрировать соблюдение соответствующих резолюций Совета Безопасности по вопросу нераспространения ядерного оружия — коих у нас целая гора — или придется столкнуться с новыми санкциями ООН? Конечно, возможно и первое, но, как представляется, это не то, что имела в виду постоянный представитель Райс.

По всей видимости, это похоже на еще один удачный блеф мулл. И провели ли Государственный департамент или ЦРУ за те 48 часов с получения письма мулл до нашего ответа какой-либо зондаж иранского гражданского общества, в том числе его лидеров? С учетом краткости интервала кажется, что эта мысль даже не пришла никому в голову. Вот что я слышал от профессора Милани Аббаса, директора программы иранских исследований Стэнфордского университета:

«Когда Вы читаете [иранское письмо] и понимаете, насколько в действительности пуста серьезность выраженных в нем переговорных позиций, вы неизбежно приходите к заключению, что они рассчитывают на союзника в лице России Путина, которая наложит вето на любые резолюции против них. Для русских даже симулирование серьезности на переговорах не потребует оказания сильного давления на режим, Тегеран также будет симулировать серьезность на переговорах».

Как представляется, этот анализ соответствует всем имеющимся фактам, которые нам известны. Это уже чересчур — как заниматься сексом с кем-то, кто тебя ненавидит.

«Слэйт», 14 сентября 2009.

Колин Пауэлл: прощание Пауэлла

Когда я уже дописывал эту статью, мне довелось пережить один из тех редких моментов, который делает мою предполагаемую профессию благодарной. Меня пригласили в госдепартамент на беседу с помощником госсекретаря по связям с общественностью Ричардом Баучером. Он окольными путями провел меня сквозь любое из возможных ретроспективных воззрений на Колина Пауэлла, выказав ту дипломатическую ловкость, которая восхищала в нем многих корреспондентов, и сгладил, кажется, все основные шероховатости. И тут мы перешли к Дарфурскому конфликту.

Баучер начал с накатанного ответа, говоря о «процессе» и переговорах и о системах снабжения продовольствием и медикаментами и тому подобном, особенно упирая на страшную участь пастухов и крестьян, «оказавшихся зажатыми посередине». И, словно предвосхищая вопрос, готовый слететь с моих губ, неожиданно резко сменил формулировку. «В действительности — промолвил он, словно размышляя вслух, — они не оказались посередине. „Середины“ там не было. Для них там не было середины. Слово „середина“ не подходит». После короткой паузы я спросил, если дела обстояли или, возможно, обстоят так в настоящее время, могу ли я об этом написать. Он ответил: «Да».

Это была полезная утечка конфиденциальной информации касательно содержания заявления, произнесенного госсекретарем Пауэллом на Капитолийском холме примерно неделю спустя, когда он, отказавшись от прежних обтекаемых формулировок, в более или менее сильных выражениях назвал поведение арабо-мусульманских эскадронов смерти в Дарфуре подпадающим под определение геноцида. Всегда радует, когда госдеп отбрасывает пыльные эвфемизмы ничего не значащих фраз дипломатического этикета. Можно сказать, что наряду с упором, сделанным госсекретарем на угрозу расползания по Африканскому континенту катастрофы СПИДа, Дарфур задаст высоту или хотя бы ориентир всей политической деятельности Пауэлла на посту госсекретаря. А с этой высоты можно также добавить, что за весь срок пребывания Пауэлла в должности у него мало что получилось лучше, чем уход с нее.

Дотоле в госдепе явственно ощущалась промозглая атмосфера, чувствовалось крайнее утомление. В качестве примера я мог бы привести вялое заявление, сделанное как раз накануне моего посещения госдепа, о том, что госсекретарь все же не прилетит в Афины представлять Соединенные Штаты на церемонии закрытия Олимпийских игр. Госдепартамент, объявивший об этом всего за день до запланированного отлета Пауэлла, представил различные официальные и неофициальные объяснения своего данного за чрезвычайно короткий срок уведомления. Нет, госсекретарь не слишком обеспокоен вопросом обеспечения безопасности. (Двухтысячная демонстрация левых и анархистов вопреки худшим прогнозам прошла по афинским меркам тихо. Силы международного терроризма о себе никак не заявили.) С другой стороны, как сказал официальный представитель государственного департамента, госсекретарь «не хотел бы никаких неожиданностей и никаких осложнений в результате своего визита в конце очень успешных Олимпийских игр». Сформулированное не так топорно, это основание могло бы стать внятной главной причиной отказа присутствовать на церемонии. Но, как предлог для отступления в самый последний момент, она выглядела несколько бессодержательно и некрасиво. Другой представитель госдепартамента своим усердием все лишь усугубил (и, возможно, выдал «лишнее»), заявив, что госсекретарь Пауэлл был единственным, кто спрашивал Белый дом, следует ему представлять Соединенные Штаты на церемонии. Тут видна достаточная мера тщеславия, полагающая собственное объявленное или необъявленное заранее присутствие способным «послужить отвлекающим фактором» от всемирного гала-представления на Олимпиаде. Следуя подобным стандартам (если это стандарты), Соединенные Штаты должны неизменно избегать появления высокопоставленных должностных лиц на крупных международных мероприятиях.

Не слишком ли тяжелому испытанию подвергну я терпение читателя, если еще немного продолжу свой пример? По оценкам, греческие власти потратили около 1,2 миллиарда долларов на системы наблюдения и безопасности игр — в первую очередь по настоянию США. Только что переживший расширение альянс НАТО предоставил военно-воздушные, сухопутные и военно-морские силы для обеспечения еще более надежной защиты. Помимо участия в церемонии, госсекретарь должен был провести в Афинах встречу с должностными лицами для обсуждения ситуации на Кипре. Ее Колин Пауэлл также отменил.

Утомительность и солипсизм подобного поведения побудили меня прочитать статью Уила Хилтона о госсекретаре из двухмесячной давности номера журнала «Джентльмен Куотерли». Там приводились слова руководителя аппарата Пауэлла, Лэрри Уилкерсона, о том, что госсекретарь «устал. Морально и физически. Если президент будет переизбран и попросит его остаться, он может согласиться на переходный период, но я не думаю, чтобы он хотел этого еще на четыре года». Кроме того, Уилкерсон добавил, что было много борьбы со всеми неоконсерваторами за внимание президента. Так много, что даже несколько через край, судя по следующему высказыванию: «Мне все равно, кто является утопистом — Владимир Ленин в пломбированном вагоне, едущем в Москву, или Пол Вулфовиц». (Эту аллюзию на вашингтонский большевизм затмевают не опровергнутые слова самого госсекретаря, приводимые в книге Боба Вудворда «План нападения» [Plan of Attack], назвавшего Дика Чейни и его сторонников в Пентагоне «гестаповцами».)

Всем государственным секретарям от Уильяма Дженнингса Брайана до Сайруса Вэнса, деморализованным или разочарованным политикой своих президентов, история традиционно предлагает единственное средство — подать в отставку. Отставка — это не просто уход, она означает, как минимум, принятие на себя ответственности (как, например, в случае, когда лорд Каррингтон подал премьер-министру Маргарет Тэтчер заявление об отставке с поста министра иностранных после начала Фолклендского кризиса). Однако не в случае с Пауэллом, который никогда не был полностью уверен, является ли для него коллективная ответственность частью статуса члена правительства. Вместо этого он выражает сдержанное желание остаться как минимум еще ненадолго, если предложат — нет, вынудят — так поступить. Подобное поведение обычно ассоциируется либо с навязчивыми гостями, либо с людьми, которые мнят себя выполняющими неблагодарную работу по поддержанию неба на плечах.

Теперь ни в случае переизбрания Буша, ни — возможного — избрания Керри, Колин Пауэлл не будет фигурировать в качестве госсекретаря. Итак, настало время задать вопрос: так уж сильно будут по нему скучать? Каковы были черты, определившие его пребывание у власти? Можно быть в достаточной мере уверенным в том, что сказали бы об этом госсекретарь и его приверженцы. В целом он предпочитал искусство дипломатии, терпения и переговоров мраку войны и крикам боя. Отлично. Насколько успешно ему удалось доказать свое предпочтение на практике?

В первые месяцы правления администрации Буша Пауэлл, несомненно, внес решающий вклад в мирное разрешение потенциально грозного конфликта, внезапно разразившегося 1 апреля 2001 года из-за столкновения американского самолета-разведчика «ЕР-3» с явно переусердствовавшим китайским истребителем. Однако даже те в Вашингтоне, кого сама идея конфронтации с Пекином по различным принципиальным вопросам отнюдь не смущала, наверное, не стали бы возражать, что, сколь бы принципиальными эти вопросы ни были, момент или предлог устраивать пробу сил был далеко не идеален. И плохой момент миновал без необходимости для США унижаться, принося слишком много извинений. Можно лишь с сожалением вдохнуть о тех временах, когда наш мир был таким легкоуправляемым.

Но именно это и ставится Пауэллу в вину: он недостаточно хорошо понимает, что с тех пор мир стал более опасным и менее «управляемым», и слишком охотно готов торговаться, и даже, может статься, приносить извинения тем, кто Соединенным Штатам не благоволит. Возможно, он и вправду приверженец освященный веками традиции переговоров и принципа многосторонности. Однако какой награды он удостоился за эту трогательную веру? Главной уликой против Пауэлла стала попытка продлить политическую жизнь Ясира Арафата, отказ признать, что Саддама Хусейна не исправить никакими средствами, кроме войны, вера в добрую волю саудовцев и готовность затягивать сроки решения по Судану вплоть до сентября 2004 года. (С вирджинского берега Потомака справедливо отметили, что Пауэлл не испытывал никаких затруднений ни с распознанием смертельного врага, ни с организацией утечки информации, когда враг находился в Пентагоне.)

Не стоит и упоминать «большую четверку» — квинтэссенцию усилий Пауэлла, в которую входят (или в которой состоят, трудно сказать) Соединенные Штаты, Организация Объединенных Наций, Европейский союз и Россия, — если ее полным провалом стало одно лишь вмешательство в кладбище дипломатии, израильско-палестинский конфликт. Для нас важнее вопрос, перевешивает ли принцип многосторонности весь накопленный опыт? Ответ подсказывает новейшая история. Европейцам не удалось выдержать первый после окончания холодной войны экзамен в соседней Боснии и Герцеговине и пришлось умолять об американской помощи. Арабы Персидского залива и их ярые союзники в Египте и Сирии не смогли самостоятельно восстановить государственность Кувейта, и вынуждены были просить помощи у Соединенных Штатов, которым благодаря этому удалось получить подавляющее большинство в ООН. А Колин Пауэлл и как советник по национальной безопасности, и как председатель Объединенного комитета начальников штабов упорно сопротивлялся проведению обеих операций по оказанию помощи до тех пор, пока баланс сил в Вашингтоне решительно не изменился не в его пользу. По вопросу о бывшей Югославии у него был известный конфликт с Мадлен Олбрайт, тогдашней постоянной представительницей США при ООН, обвинившей его в нежелании применять военное превосходство ни при каких обстоятельствах.

У нас есть достаточно точная картина того, что думал и делал госсекретарь после 11 сентября 2001 года. Ни одному серьезному человеку даже не нужно читать между строк ни в двух томах «Буша на войне» [Bush at War], ни в последующем куда лучшем «Плане нападения» Вудворда. К неудовольствию многих в администрации, именно Пауэлл цитируется, особенно в первой книге, практически дословно.

Не меньше цитируют и публичные высказывания Пауэлла и как частного лица, и в качестве госсекретаря. Действительно, именно он сразу же после 11 сентября выразил скептицизм относительно уверенности замминистра обороны США Пола Вулфовица в том, что удастся «покончить с государствами, поддерживающими терроризм», и более общий скептицизм относительно смены режима; скептицизм, вполне согласующийся со всем его политическим прошлым. Вместе с тем именно он убедительнее любого члена кабинета представил позицию правительства, выступив прямо перед Генеральной Ассамблеей ООН и всем миром и приведя доказательства того, что настало время покончить с Саддамом Хусейном.

Возможно, именно в том дело. Пауэлл и его вернейший подчиненный Ричард Армитидж заверяли нас, приводя мельчайшие подробности, что госсекретарь не довольствовался только той информацией, которую ему преподносили. Известно, что Пауэлл провел много мучительных часов, выверяя и уточняя то выступление в ООН. Джордж Тенет, тогдашний директор ЦРУ, демонстративно сидел позади него, словно подтверждая, что два наиболее скептически настроенных в отношении смены режима американских правительственных ведомства как минимум единодушны во взглядах на данный режим. Тем не менее несколько месяцев спустя, в интервью журналисту NBC Тиму Рассерту, госсекретарь, казалось, признал, что был введен в заблуждение конъюнктурной разведывательной информацией, предоставленной «Иракским национальным конгрессом» Чалаби Ахмада: человека, много лет бывшего bête noire[191] в госдепартаменте и ЦРУ. Только представьте, как поступили бы Дин Раск или Эдлай Стивенсон, слишком поздно узнав о том, что кто-то подделал или «улучшил» сделанные «У-2» на Кубе фотографии, которыми они размахивали перед лицом всего мира и советской делегации. Последовала бы как минимум отставка. А кого-то уволили бы (в данном случае на удивление никого).

В то же самое время госдепартамент имел все возможности доказать превосходство дипломатии и заключения альянсов над «бряцанием оружием» или тем, что таковым обычно принято считать. Американцы могли бы развернуть широкую пропагандистскую кампанию в европейских и других столицах, а свободные средства массовой информации по всему миру также могли бы подключить «публичную дипломатию». Пауэлл открыл свой срок пребывания в должности в госдепартаменте речью перед персоналом, в которой заявил, что будет другом дипломатического корпуса. Он даже залучил в госдеп президента, чтобы тот произнес ободряющее напутствие. Тем не менее может ли кто-нибудь назвать хоть одну попытку аккредитованного американского представителя за рубежом отстоять правоту администрации? А кто без острого чувства стыда может вспомнить ту расточительную и бесполезную полупорнографическую рекламную кампанию на псевдо-MTV, с помощью которой заместитель госсекретаря по публичной дипломатии и связям с общественностью Маргарет Татвейлер и другие недавно пытались улучшить «имидж» Америки? Этот провал и впрямь был настолько сокрушителен, что отсутствие энтузиазма или союзников убедило нас в том, что в политике должно быть что-то неверно.

Официальный историк Государственного департамента подсчитал, что Пауэлл совершил меньше поездок, чем любой другой госсекретарь за последние тридцать лет. Три его непосредственных предшественника в среднем провели за рубежом на 45 % времени больше, чем он. Возможно, Генри Киссинджер чересчур разрекламировал «челночную дипломатию», но politique de présence[192] своей значимости отнюдь не утратила, и Пауэллу, назначенному на пост не в последнюю очередь благодаря представительной внешности — крупный, приветливый, спокойный, и, да, карибец по происхождению — об этом меньше всего следовало забывать. Лично я сомневаюсь, что дипломатическое «наступление» Пауэлла растопило бы сердце Елисейского дворца, но критикую его не за то, что он потерпел поражение, а за то, что не попытался. А также за уклонение от большой политики, отчасти потому что та не привлекла достаточно симпатий за рубежом.

Итак, почему Пауэлл не подал в отставку? Самое снисходительное объяснение состояло бы в том, что это просто не пришло ему в голову. Он почти наверняка справедливо полагал, что уволить его невозможно. И пытался продолжать действовать в двух направлениях, ведя собственную частную дипломатию через Вудварда, если ситуация его не устраивала. Подобный маневр для него не нов: еще председателем Объединенного комитета начальников штабов он свободно высказывался по вопросам, относящимся скорее к компетенции гражданской власти, вроде будущего Боснии или роли гомосексуалистов в вооруженных силах. На самом деле он, возможно, оказывал на политику большее влияния, когда не был госсекретарем.

Осведомиться у него об отношении к принципу отставки — это почти то же самое, что спросить, не помышлял ли он когда-нибудь об участии в президентской гонке. Тут он вновь почувствовал бы себя вправе кокетничать и уклоняться, заставляя избирателей (или, вернее, покупателей книги) теряться в догадках вплоть до завершения турне 1995 года мемуарами «Мое американское путешествие» [My American Journey]. Кстати, именно на их страницах он признался в том, что вскоре сделалось очевидным: «Увидев большую часть мира и проведя много лет в самолетах, я уже не слишком люблю путешествовать».

Дело не только в частоте или отсутствии поездок Пауэлла. Дело в их продолжительности. В июле этого года он провел в Судане менее двадцати четырех часов. Возможно, он был прав, и с суданскими властями необходимо налаживать контакты, а не изолировать, осуждать и оказывать враждебное давление за поведение в Дарфуре и в других местах. (Лучше бы он был прав: именно когда Пауэлл предостерегал от военного вмешательства, Слободан Милошевич использовал аналогичные передышки для проведения этнических чисток в бывшей Югославии.) Однако насколько серьезен уровень шоу «налаживание контактов»?

Все это не позволяет избавиться от чувства, что Колин Пауэлл подсознательно любит сдавать позиции. Во время не требовавшей больших усилий борьбы за голос Чили при голосовании в ООН он заявил в телевизионном интервью из мэрии, что Соединенным Штатам не стоит гордиться свержением в 1973 году чилийского президента Сальвадора Альенде. А когда были опубликованы ужасные разоблачения творящегося в тюрьме Абу-Грейб, Пауэлл, в одном и том же интервью, вначале отрицал, что видел нечто подобное во Вьетнаме, а продолжил воспоминаниями о Сонгми. Пишущий эти строки охотнее других готов признать и согласиться, что давно настало время сделать официальное заявление о Чили и, разумеется, о Сонгми. Но, быть может, не в момент, когда идет борьба за голос Чили.

Заявление более официальное и взвешенное, прозвучи оно чуть раньше или позже, возможно, выглядело бы достойнее. И, возможно, находясь на посту госсекретаря, не стоило сгущать краски в случае с Абу-Грейб, где не было ни резни, ни доказанного укрывательства со стороны высшего руководства. (И, возможно, в особенности не стоило, учитывая, что, будучи молодым офицером во Вьетнаме, Пауэлл не слишком прислушивался к первым сообщениям о зверствах.)

Говорят, 20 января 2003 года, после долгих изнурительных переговоров в ООН относительно применения военной силы для исполнения резолюции 1441 о принуждении Ирака к допуску инспекций ООН, услышав от французского министра иностранных дел Доминика де Вильпена категорическое «нет», Колин Пауэлл вышел из себя. Возможно, потому, что Пауэлл счел, что лучше бы ему это сказали прежде, чем он впустую потратил свое время. Но, возможно, и потому, что мог это знать еще до того, как потратил свое и (осмелюсь намекнуть) время других людей. А 26 августа 2004 года новый французский министр иностранных дел Мишель Барнье, выступая перед послами Франции, произнес речь, до сих пор замалчиваемую в СМИ, в которой заявил, что Франция сделалась изолированной, даже «высокомерной» и что она не сможет процветать без союзников. В своих осторожных замечаниях Соединенные Штаты он даже не упомянул.

Этим можно было бы отметить окончание срока полномочий Пауэлла, добавив, что место для тихой дипломатии есть всегда, однако «тихая дипломатия» — отнюдь не обязательно деланые улыбки и уклонение от большой политики, и подобные деланые улыбки и уклонение особенно неубедительны, когда политика под угрозой, и никак не «дипломатия» называть коммунистов и нацистов своими именами только в провинциальной газетенке, и слабость и двусмысленность — отнюдь не то же самое, что терпение, благоразумие и сдержанность.

«Форин полиси», 26 октября 2009 г.

Заткнитесь об армянах, или мы перебьем их снова

Апрель — мучительнейший месяц для армянского народа, каждый год в это время вынужденного страдать от трагедии и унижения, точка в которых не поставлена до сих пор. Трагедии памяти бесчисленных предков, убитых в мусульманской Османской империи во время кампании массового уничтожения, начавшейся в апреле 1915 года и спланированной на государственном уровне. И унижения ежегодного выслушивания от турецких властей либо элементарного отрицания этих страшных событий, либо утверждения, что убийства не были «геноцидом».

Говоря формально, слово «геноцид» действительно к ним неприменимо, поскольку введено в обиход лишь в 1943 году. (В тот еще более ужасающий год его придумал ученый Рафаэль Лемкин, искавший по очевидным причинам юридический термин для обозначения кровавого расизма и указывавший на Армению как прецедент тогдашних событий в Польше.) Я до сих предпочитаю фразу Генри Моргенто, американского посла в Турции в период тех событий. В своем отчете в Вашингтон о творимых в провинциях Османской империи Харпут и Ван зверствах, о которых ему докладывали работники консульств, он употребил, в частности, потрясающие слова «расовое уничтожение». (Сухие дипломатические депеши того периода вы найдете в нетленной книге «Провинция кровавой бойни»[193].) Достаточно страшная сама по себе, формулировка Моргенто не охватывает последовавшее стирание всех следов жизни армян: от разрушения церквей, библиотек и учреждений до беспардонного изменения официальных турецких карт и учебников с целью полного отрицания факта Армении.

В этом году Комитет Палаты представителей по иностранным делам в Вашингтоне и Парламент Швеции присоединились к растущему год от года числу политических органов власти, решивших назвать бойню бойней. Ниже я процитирую слова из ответного заявления нынешнего премьер-министра Турции и главы исламистской партии страны Реджепа Тайипа Эрдогана:

«В моей стране проживают 170 тысяч армян. 70 тысяч из них являются гражданами. Еще свыше 100 тысяч мы терпим. И что я собираюсь сделать завтра? Если требуется, я скажу этим 100 тысячам: „Отлично, теперь самое время вернуться в свою страну. Почему? Они не мои граждане. Я не обязан держать их у себя в стране“».

Эта беспрецедентная угроза прозвучала не на каком-то идиотском митинге в прогнившем городишке. А в Англии, в интервью, данном 17 марта турецкой службе BBC. Для внесения полной ясности глава Турции заявил, что если демократические собрания посмели завести речь об этнических чистках армян в двадцатом веке, он лично завершит эти чистки в двадцать первом!

С чего начать? Огромные массы турецких «гастарбайтеров» сегодня можно видеть во всех странах Европейского союза, вступление в который Турция провозглашает своей целью. Как отреагировало бы мировое сообщество, призови премьер-министр одной из европейских стран к массовой депортации всех турок? Тем не менее ксенофобская демагогия Эрдогана не вызывает ни малейшего осуждения Вашингтона и Брюсселя. Возможно, он и преувеличивает количество экономических беженцев из соседней бывшей советской Армении, которых приходится «терпеть», но разве не показательно, что он держит их число в голове? А как с горсткой выживших турецких армян?

Эта вспышка гнева подкрепляет и без того веские основания считать Эрдогана психически неуравновешенным. В январе 2009 года в Давосе он вышел из себя во время коллективной дискуссии с участием главы Лиги арабских государств и израильского президента Шимона Переса, побагровел от ярости и схватил за руку модератора, попытавшегося его успокоить. В тот раз он кричал, что израильтяне в секторе Газа слишком хорошо знали, «как убивать», что, возможно, и правда, но, кажется, за этими словами стоит в лучшем случае зависть. К тому же турецкие националисты сказали мне, что он взбесился, поскольку ему пришелся не по нраву тот факт, что модератор — Дэвид Игнатиус из «Вашингтон пост» — армянин по происхождению. Вскоре на саммите НАТО в Турции у Эрдогана случился еще один приступ гнева, вызванный идеей, что бывший датский премьер-министр Андерс Фог Расмуссен может быть избран новым главой альянса. Тогда в Дании вышли комиксы, высмеивавшие откровенно слабую выдержку Эрдогана.

Продолжающееся отрицание имеет плачевные культурные и политические последствия для самой Турции. Самого известного писателя страны Орхана Памука в 2005 году привлекли к суду за признание роли Турции в уничтожении армян. Не получи он Нобелевскую премию, ему, возможно, пришлось бы непросто, как многим другим выдающимся и мужественным интеллектуалам, среди которых Мурат Бельге. Турецкий журналист и редактор армянского происхождения Грант Динк, также привлекавшийся к ответственности за нарушение действующего в стране закона, запрещающего обсуждение прошлого, был застрелен на улице, а его убийца позднее сфотографирован в компании сияющих и лояльных полицейских.

Другими словами, первоначальное преступление сокрушает все попытки его сокрытия. А отрицание множит новые преступления. В 1955 году в результате спровоцированного властями погрома в Стамбуле были сожжены тысячи домов остававшихся в городе греков, армян и евреев, а также других неверных. Законодательно закрепленная концепция главенства турецкой нации послужила основанием для непризнания прав и статуса языка огромного курдского населения страны и создания вооруженной колонии поселенцев и оккупантов на земле Кипра, демократического члена Европейского союза.

Поэтому страдающий от болезненного расстройства личности премьер-министр не просто бедствие для Турции. С подобным руководителем у великой страны нет шансов войти в состав Европейского союза или стать надежным членом НАТО. А историю не обманешь — мертвые Армении будут вопиять о себе всегда. Или мы не должны прекращать делать это за них. И пусть эмоционально неустойчивый турецкий премьер неистовствует сколько угодно, когда другие парламенты и конгрессы ставят и обсуждают вопрос о геноциде армян. Гротескность ситуации заключается в том, что единственному парламенту, который этот вопрос обсуждать должен, — турецкому — это запрещено собственным законом. И если ничего не изменится, мы будем и без тени оправданий продолжать это делать до тех пор, пока этого не сделают те, кто должен.

«Слэйт», 5 апреля 2010 г.

Укрепление Хезболлы

Работая корреспондентом в Северном Ливане во второй половине 1970-х годов, в период нескончаемой войны на истощение между Израилем и ООП и в момент, когда давно оставленное без внимания шиитское меньшинство страны как раз начало организовываться, я заметил присутствие практически неприметного символического контингента иранских вооруженных сил. Направил его туда шах Ирана, который (о чем мы склонны забывать) всегда помнил о своем титуле «Тень Аллаха» и роли помазанника, защищающего всех шиитов. В то время я высказал оказавшееся куда более прозорливым, чем мог тогда предположить, мнение о том, что этим солдатам, скорее всего, не придется задержаться в стране слишком надолго, вследствие необходимости вернуться домой для защиты буффонадного трона.

В то время мне представлялся абсолютно невообразимым визит в мультикультурный Ливан любого главы иранского государства, которого встречали бы как обладающего всеми полномочиями и всю дорогу до израильской границы приветствовали громкими криками. Тем не менее на прошлой неделе президенту Махмуду Ахмадинежаду удалось совершить этот подвиг без каких-либо видимых усилий. Человек, сумевший избежать серьезных неприятностей за незаконную разработку ядерного оружия, а также беспощадно подавлявший и обманывавший собственный народ, смог появиться на нейтральной территории как покровитель «партии Аллаха», поскольку его режим разделяет с этой партией ответственность за непримиримое отношение к государству Израиль и едкое презрение ко всем арабским и мусульманским «умеренным», не исключающим возможности пойти на компромисс с последними.

В некотором смысле еще более значимым показателем укрепления Хезболлы и его покровителей является пример событий, произошедших всего несколько лет назад. В феврале 2005 года бывший ливанский премьер-министр Рафик Харири среди бела дня был в клочья разорван взрывом. Его убийство венчало собой целую серию устранений политиков и журналистов, выступавших против сирийского присутствия в стране. Народное возмущение этими преступлениями было настолько сильным, что Дамаску пришлось вывести свои оккупационные войска, и был созван международный трибунал для расследования причастности к терактам сирийских баасистов, равно как и их подручных в святой Хезболле, а также других спонсоров подручных в Тегеране. На мой взгляд, во многом благодаря импульсу, данному падением Саддама Хусейна, и поддержкой соответствующих резолюций ООН французами, престиж Соединенных Штатов в регионе поднялся на невиданную высоту.

Посмотрим, что последовало дальше. Лидеры всех действующих в Ливане партий и фракций, от христианских до друзских, ежатся от страха при упоминании имени руководителя Хезболлы Хасана Насраллы. Некогда превозносимый трибунал надолго затих, раньше других принужденный замолчать реальными угрозами применения насилия, в случае если его запоздалые выводы окажутся неугодны Сирии или Хезболле. Сына убитого Харири, как и сына убитого ранее лидера друзов Камаля Джумблата, самым унизительным образом заставили «мило улыбаться» главарю банды Башару Асаду, чья семейка, без сомнения, и свернула шеи их отцам. А «партии Аллаха» обрела два права вето, одно — на исход любых ливанских выборов в случае своего поражения и второе — на сроки начала следующей войны с Израилем с ливанской территории.

Что послужило причинами столь резко разворота ситуации в диаметрально противоположном направлении? Первой стало беспардонное израильское вторжение в Ливан в 2006 году в ответ на умную провокацию Хезболлы (нападение и похищение израильских солдат), практически наверняка рассчитанную на подобную реакцию. Второй — ощутимая потеря интереса к Ливану Соединенных Штатов. Коалиция 14 марта — названная в честь дня последовавшего за убийством Харири триумфального межобщинного антисирийского массового митинга — вновь раскололась на сектантские группы и оказалась недееспособной. И что делать осмотрительным ливанским гражданам, у которых под боком Сирия, Иран ведет себя как доядерная региональная сверхдержава, а униженный Вашингтон растрачивает все свои усилия на израильско-палестинский «мирный процесс», провал которого предсказуем и убог, даже не пытаясь ответить на вызовы суровой новой реальности?

Отличную книгу, посвященную мрачным контурам этой новой реальности, написал Танассис Камбанис. «Привилегия на смерть» раскрывает то, как Хезболле почти идеально удается быть одновременно и главной партией униженных, и марионеткой двух самых реакционных диктатур региона. Приехав в Бейрут вскоре после того, как Хезболлу заклеймили как соучастника Сирии и партию, навлекшую на невинных людей сокрушительное возмездие Израиля, я, сам того не желая, не мог не поразиться дисциплине и энтузиазму, с которым прошли митинги Насраллы на юге города. Камбанис вскрывает секрет этого трюка. Своей так называемой «мягкой» силой «партия Аллаха» отстраивает разрушенные трущобы, предоставляет пособия и образование и вербует детей в свою версию бойскаутского движения, ориентированного на мученичество и месть. Своей жесткой силой она неизменно напоминает о том, что может случиться с каждым, кто косо смотрит на ее достижения. Умное использование средств массовой информации постоянно подогревает расовую и религиозную ненависть к евреям. А прифронтовой статус на северной границе Израиля позволяет ей честить все «умеренные» режимы трусами и кастратами, не желающими приносить жертвы на алтарь восстановления попранной арабской и мусульманской чести. Многие арабы-сунниты терпеть не могут и ненавидят Хезболлу, но все ее боятся и уважают, что Насралла безошибочно расценивает как главное.

В древнегреческой мифологии есть легенда о борце Антее, получавшем непобедимую силу от соприкосновения с матерью-землей Геей, даже когда его на нее бросали. Одолеть его смог лишь Геракл. Хезболла любит смерть, процветает на поражении и бедствиях и семимильными шагами идет к тому, чтобы стать государством в государстве и хозяйкой некогда самой космополитической и демократической страны Ближнего Востока. А бывшая сверхдержава — не Геракл — позволяет себе оставаться заложником и посмешищем на убогом поле фракционной борьбы внутри израильского правого крыла, фанатики которого воруют время и мелкие участки земли. Всего через пару лет это покажется столь же немыслимым, как позорным и непростительным.

«Слэйт», 18 октября 2010 г.

Политики, которых мы заслуживаем

На вопрос, заданный принимавшим меня в Коннектикуте, что они могут сказать о предстоящих в их великом штате выборах, услышал в ответ: «Ну, у нас есть желающий стать сенатором парень, навравший о том, что служил во Вьетнаме, и желающая стать сенатором женщина, руководившая Мировой Федерацией Реслинга, настоящая бой-баба с виду». Хотя моего любопытства к политике достает, скажем, пока ем первое за обедом, однако долго на этой скудной теме мозг сосредоточиться не может.

И этот дефицит — оригинальных, убедительных или хотя бы внушающих доверие кандидатов — простирается от Восточного до Западного побережья. В Нью-Йорке, весьма потасканный отпрыск одной демократической династии (и некогда посредством матримониальных уз входивший в другую), как любит говорить народ, «схлестнулся» с провинциальным бандитом в псевдожестком выяснении отношений. В Калифорнии, где электорату в лицо дышит перезревшая проблема, подозрительно напоминающая несостоятельность штата, соперничество Браун — Уитмана не поднялось даже до уровня тривиальности.

Кстати, о вещах, становящихся ясными как белый день, едва вы обратите на них внимание: лишь на следующий день после интервью я пришел к полному осознанию кое-чего из того, что уже было мне известно. Я прожил в Вашингтоне, округ Колумбия, почти тридцать лет. Мое поколение, сегодня уже далеко не первой молодости, прошло через несколько политически насыщенных десятилетий, но, оглядываясь назад, могу вспомнить всего двух или трех его представителей, предпринявших попытки баллотироваться в конгресс. Отчасти это было связано с принципиальной подозрительностью шестидесятых к тому, что обычно принято именовать «тактикой предвыборной борьбы», но под поверхностью лежало элементарное нежелание. Среди политически сознательных и подающих надежды людей лет на десять лет моложе отвращение кажется все таким же глубоким.

Я мог бы познакомить вас с десятками энергичных и умных людей, отлично разбирающихся в «проблемах» и очень хорошо информированных по всем вопросам, от прав человека и мировой торговли до карательных акций и идеологической борьбы с повстанческими движениями, но ни один из них даже не задумывался о выходе на политическую «арену». Они готовы отказаться от потенциально более успешных карьер ради работы над важными вопросами и расширением границ того, что сегодня считается политической сферой, однако цена за высокую честь и отличие служить своей стране в законодательном органе представляется им непомерной.

Сами подумайте: кто из нормальных людей захочет рисковать карьерой и семейной жизнью ради того, чтобы подвергнуться непрерывному шквалу навязчивых вопросов, касающихся каждого из аспектов твоей жизни еще задолго до того, как ты поступил в колледж? Заниматься постоянными склоками и чатами в «Фейсбуке» и «Твиттере» и похваляться количеством псевдодрузей в таинственном киберпространстве? И это лишь начало. Затем идет изматывающая работа по сбору денежных средств и бесконечная тирания опросов общественного мнения, которые во многих сегодняшних системах средств массовой информации служат заменителем новостей и способом создавать события, а не делать о них репортаж. И даже если это «сработает», большая часть времени в Вашингтоне уйдет на то, чтобы завязать связи и уцепиться за пост. Неудивительно, что виновны даже лучшие из этих бедолаг.

Это может показаться преуменьшением и игнорированием заметного наплыва новых политических добровольцев, пришедших создать Движение чаепития. Но насколько свежи и не затасканы эти лица? Они вышли из давней и, положа руку на сердце, достаточно поднадоевшей традиции антиофициозной и антивашингтонской риторики, и скорее оскорбляют всякого, у кого осталось хоть на гран политической памяти. Когда они действительно выступали серьезными критиками, ругая положение дел в столице страны? Сколько времени ушло на то, чтобы гингричские «повстанцы» середины 1990-х в свою очередь превратились в удобных и услужливых должностных лиц? Многие циничные ветераны того движения от Дика Армея до Джона Бейнера на сегодняшний день являются эффективными менеджерами и закулисными дирижерами той якобы стихийной волны Движения чаепития, которую мы наблюдаем.

Популизм ставит в унизительное положение всякого решившегося ввязаться в предвыборную гонку. Сколько раз вам придется выйти перед аудиторией и заявить: «Я всегда буду ставить превыше всего интересы людей из Х»? (Достаточно часто, если судить по теперешним кампаниям). Это значит сказать, что вы будете рупором местных интересов и региональных перепадов настроений и обид, признать, что вы со всей вашей политикой — деревенщина. Ничто не демонстрирует этого нагляднее, чем нынешняя отвратительная вспышка демагогических нападок на торговлю с Китаем. Переигрывая в глупости тот «оглушительно-противный звук», с которым двадцать лет назад сдулся популистский пузырь Росса Перо, на образованных американских избирателей (и косвенно на китайскую аудиторию) обрушивают карикатурные клише драконов и портретов Мао Цзэдуна, пытаясь подлить ксенофобии в спор о свободной торговле. А китайцы тем временем попросту готовят тендеры для заключения контрактов на строительство высокоскоростных железнодорожных линий в Соединенных Штатах, и тем не менее несколько дней назад в Коннектикуте претендующий на место в Сенате демократ Ричард Блументал (чей основной азиатский опыт состоит во вранье о том, что он там служил) обвинил свою республиканскую соперницу Линду Мак-Махон в соучастии в производстве игрушек Мировой Федерации Реслинга на территории Китайской Народной Республики! Как низко мы падем? Гораздо ниже, стоит лишь подождать и посмотреть.

«Слэйт», 11 октября 2010 г.

Роза Люксембург: Красная Роза[194]

С общепризнанным приговором идеологии XX века — заключающемся в том, что ее «тоталитарный» характер затмевает все мнимые различия «левых» и «правых» версий — мало кто захочет спорить. Действительно, даже сам термин «тоталитарный» был, вероятнее всего, придуман марксистом-диссидентом Виктором Сержем[195] для точного обозначения современной формы абсолютизма, фактически стремившейся к уничтожению частной жизни и индивидуального сознания. Как и с концепцией, так и с ее развитием: в своей ранней классической работе «Концентрационный мир» Давид Руссе предвосхитил образ «концлагеря», как места, где человеком повелевает избыток жестокого утопизма, независимо от провозглашенного характера режима.

Это сближение или схожесть не переходят автоматически в жестко детерминированную моральную равнозначность. Может быть, в ГУЛАГе сгинуло больше людей, чем в системе нацистских концлагерей, тем не менее выдающийся историк сталинизма Роберт Конквест, когда ему предложили вынести вердикт относительно двух систем, нашел преступления гитлеризма заслуживающими большего осуждения. На настойчивые требования обосновать свою позицию он ответил: «Я просто чувствую, что это так». Думаю, что интуиция многих морально чутких людей подсказала бы то же самое.

Другое различие можно обозначить так: у нас нет никаких реальных данных о сколь-либо «диссидентских» работах того меньшинства интеллектуалов, которые встали под знамена фашизма и национал-социализма. Действительно, изучение политических писаний Луи-Фердинанда Селина тут мало что дает, за исключением погружения в его болезненную одержимость порнографией насилия и расизма, не говоря уже об Альфреде Розенберге. Возможно, Мартин Хайдеггер и Джованни Джентиле и выстроили нарочито туманные турусы псевдоисторического оправдания культа национального превосходства, но те по большей части представляют лишь исторический интерес. А самое главное: абсолютно невозможно вообразить себе условия, при которых можно было бы критиковать Гитлера или Муссолини за предательство первоначальных идеалов созданных ими же самими движений. Их идеологии просто не допускали и исключали любые подобные непредвиденные стечения обстоятельств.

Вместе с тем, даже в топорной работе Ленина «Развитие капитализма в России», напротив, присутствует определенного рода разбор и анализ, с которыми бредни «Майн Кампф» сравнивать просто смешно. Кроме того, немало работ достаточно серьезного уровня, без изучения которых невозможно полноценное понимание современной истории, было написано целым рядом несогласных с Лениным марксистов. Среди этих марксистских интеллектуалов для меня наиболее блестящей — и неизменно притягательной — была и остается Роза Люксембург, родившаяся в Польше еврейка, бывшая самой харизматичной фигурой в социал-демократической партии Германии (СДПГ).

Первая книга Бертрана Рассела (выросшая из серии прочитанных в 1896 году лекций) была посвящена характеру этой исторической партии. Формально марксистская, на практике она обеспечивала миллионам рабочих и членам их семей нечто наподобие альтернативного общества внутри Германии: не просто профсоюзы, но ассоциации социального обеспечения, образовательные учреждения, лагеря отдыха и женские организации. Выступая с резкой критикой прусского милитаризма, она ощущала себя достаточно уверенно для того, чтобы в 1912 году заявлять, что в случае войны выступит с призывом к стачкам и протестам и приложит энергичные усилия для заключения союзов с братскими партиями других воюющих государств. Однако в августе 1914 года военная истерия оказалась так сильна, что большинство партии капитулировало и проголосовало за участие в крупнейшем за всю историю братоубийстве. (Ленина это настолько потрясло, что он поначалу отказывался верить, что СДПГ фактически сдала позиции.) Люксембург была одной из немногих руководителей партии, выступивших против кайзера, за что ее заключили в тюрьму. Основной корпус данного собрания ее писем относится к мрачному периоду лишения свободы и сильнейшей политической реакции. Неразбериха момента отразилась в ее письме от октября 1914 года, в котором она экстренно просит указаний относительно лучшего способа передачи информации Бенито Муссолини, абсолютно не ведая, что дотоле настроенный против войны редактор-социалист изменил прежним убеждениям и ступил на долгий путь превращения в правого фанатика.

Розу Люксембург, прихрамывавшую с детства, вышедшую замуж только ради получения гражданства и прославившуюся резкостью в спорах, легко представить неприятной и неженственной. Но из ее переписки видно, что она влюблялась, и страстно любила, и была женщиной, которую гуманизм, любовь к природе и литературе постоянно отвлекали от политики. В одном из писем к любовнику Хансу Дифенбаху (сгинувшему на Западном фронте), написанном в тюрьме города Бреслау[196] летом 1917 года, нежные и покаянные размышления о смерти родителей, несколько острых оценок в стиле Ромена Роллана, совет Дифенбаху прочесть «Юродивый Эмануэль Квинт» Гауптмана и пространные наблюдения о своеобразных повадках ос и птиц, сделанные из окна камеры. В другом, написанном раннее в том же году письме, адресованном ему же, привычная страстная увлеченность произведениями Гете и Шиллера и развитие яркой гипотезы о потенциальном феминизме Шекспира, опирающейся на образ несгибаемой Розалинды из комедии «Как вам это понравится». Любимым словом, которым она клеймила войну и развязавшую и ведущую ее военщину, было «варварский», и становится ясно, что для нее оно служило не просто заурядным пропагандистским лозунгом, а выражением глубокой убежденности в попрании и профанации самой европейской культуры. И она даже не подозревала, насколько была права.

Ее интернационализм был настолько силен, что она презирала и не желала иметь ничего общего с мелочностью и ограниченностью «национальной принадлежности». Он подталкивал ее давать отпор любым националистическим притязаниям, выдвигавшимися ее польскими и еврейскими товарищами (позиция в той ситуации для германского политика, возможно, несколько сомнительная). Подруге Матильде Вурм она с укором писала:

«Чего ты добиваешься, делая упор на „исключительности страданий евреев“? Меня не в меньшей степени тревожит судьба несчастных жертв на каучуковых плантациях Путумайо, черных в Африке, головами которых европейцы играют в мяч. Тебе известны слова, сказанные о деяниях генерального штаба и кампании генерала фон Трота в пустыне Калахари: „И предсмертные стоны умирающих, безумные крики сошедших с ума от жажды тонули в надменном безмолвии вечности“. О, это „надменное безмолвие вечности“, в которое безответно кануло так много криков отчаяния и тоски, они отзываются во мне с такой силой, что в моем сердце нет особого места для гетто. Я чувствую себя как дома во всем мире, везде, где облака и птицы и человеческие слезы».

Здесь процитированы слова мучимого угрызениями совести солдата армии генерала Лотара фон Троты, приказавшего в 1904 году армии начать «массовое уничтожение людей» восставшего племени гереро на территории современной Намибии. Перечитывая материалы этого некогда скандально нашумевшего злодеяния, снова ощущаешь острый укол предчувствия: те немецкие имперские этнологи Юго-Западной Африки, которые проводили отвратительные медицинские эксперименты на гереро, явились наставниками Йозефа Менгеле, а первым гражданским губернатором провинции был отец Германа Геринга. Сам фон Трота вступил в группу, основанную на культе расового мифа, именовавшую себя Общество Туле, которая послужила одним из рассадников нацистской партии. Для Розы Люксембург гекатомба европейской войны отчасти была ударом бумеранга колониальной имперской жестокости по метрополии. Люксембург неизменно стремилась к расширению картины: понятие «глобальный» ее ничуть не пугало. В действительности она сделала его своей отправной точкой.

Письмо, написанное до войны и тюремного заключения и адресованное другому любовнику (Косте Цеткину, сыну Клары), практически целиком посвящено восторженному отклику на «Страсти по Матфею» Баха и заканчивается словами искренней признательности и благодарности за букет фиалок и мимолетными замечаниями о проделках ее кошки Мими, фигурирующей во многих других пространных посланиях. Уже в тюрьме Роза Люксембург очень жалела, что не взяла ее с собой, считая неправильным лишать свободы несчастное животное. Это может показаться слащавым или сентиментальным, но прочтите эту выдержку из самого любимого мною ее письма. В нем, написанном в конце декабря 1917 года и адресованном Софи Либкнехт из той же самой тюрьмы города Бреслау, мы находим описание буйвола, реквизированного немецкой армией в качестве вьючного животного. Его, тянущего на тюремный двор непомерно тяжелый воз, без остановки бьет кнутовищем озверевший солдат:

«Сонечка, шкура буйвола, вошедшая в пословицу за свою прочность и толщину, была рассечена. Во время разгрузки все животные, обессиленные, стояли совершенно неподвижно, а тот истекавший кровью буйвол, все смотрел в пустоту перед собой, и на его черной морде и в кротких черных глазах застыло выражение обиженного ребенка. Именно ребенка, которого наказали и который не знает, почему и за что, не знает, как избавиться от этой пытки и грубого насилия… Все это время заключенные вынуждены были сновать у телеги, разгружая тяжелые мешки и таская их в здание, а солдат сунул обе руки в карманы брюк, широкими шагами мерил двор и, непрестанно улыбаясь, тихо насвистывал себе под нос мелодию какой-то популярной песенки. И вся поразительная панорама войны прошла перед моими глазами».

Это сухое заключительное предложение, на мой взгляд, оправдывает приторность письма и ставит его описание издевательств над животными выше Достоевского. Также оно помогает увидеть глубокое отличие от Ленина, всячески старавшегося подавлять в себе чувства, вызываемые красотами природы и искусства. Хотя однажды он и не выстрелил в лисицу, потому что та была «уж очень хороша», и растрогался, слушая «Аппассионату» Бетховена, заявив, правда, что своей красотой эта музыка способна отвлечь от борьбы, а на швейцарской вершине, когда все замерли в восхищенном молчании, прервал его восклицанием: «Сволочи!», и когда кто-то из товарищей робко спросил: «Кто сволочи, Владимир Ильич?», откликнулся: «Меньшевики, кто же еще».

Еще со времен революции 1905 года в России Роза Люксембург заподозрила ленинскую фракцию в том, что издевательски окрестила «казарменным» мышлением. Вскоре после революции 1917 года она написала серию писем, в которых назвала положение в России «отвратительным», а большевиков заслуживающими «жуткой головомойки» за репрессии против таких оппозиционных партий, как социалисты-революционеры, и одностороннее решение о разгоне Учредительного собрания. То же полицейское мышление (поиск непрестанных иностранных «заговоров») она осуждает как основу советской внешней политики. В качестве его конкретного олицетворения она указывает на некоего «Иосифа», и новым шоком для нее становится открытие, что это «партийная кличка» ее польского товарища Феликса Дзержинского, основателя ЧК, впоследствии также почитавшегося отцом КГБ. Именно в это время Роза Люксембург пишет бессмертные слова в защиту свободы слова, смело заявляя, что само это понятие бессмысленно, если не подразумевает свободу «для тех, кто мыслит иначе».

Однако при всем ее общем оптимизме, вызванном валом революций, стерших с лица земли монархов и империи, которые развязали войну, от некоторых ее слов к горлу невольно подкатывает комок. В декабре 1917 года она писала:

«В России время погромов миновало раз и навсегда. Для этого там слишком велика сила рабочих и социализма… Мне легче представить себе еврейские погромы здесь, в Германии».

И, видимо, осознавая, что стала заложницей судьбы, торопливо добавила:

«Во всяком случае, здесь царит способствующая этому атмосфера злобы, трусости, реакции и тупости».

Это последнее предчувствие было самым пронзительным из всех. Выпущенная из тюрьмы на волне забастовок и бунтов, сопровождавших отречение кайзера, Роза Люксембург оказалась в центре революционной политики и журналистики Берлина. В январе 1919 года она была арестована, и ее большую голову расколол прикладом боец фрайкора, ублюдочного ополчения, вскоре ставшего моделью и ядром отрядов коричневорубашечников. «С убийством Люксембург, — писал Исаак Дойчер, — свой последний триумф праздновала кайзеровская Германия и первый — нацистская». За ее мертвым телом — впоследствии брошенным в Ландвер-канал — надвигалось варварство еще более безжалостное и страшное, чем она когда-либо осмеливалась себе вообразить. Если бы Германия пошла другим путем, так ли фантастично было бы в результате избежать не только нацизма, но и благодаря велению и примеру также и сталинизма? И все же, сколь бы дискуссионными ни были труды Розы Люксембург, даже много лет спустя их нельзя читать без по-прежнему острого и скорбного осознания того, что Перри Андерсон однажды назвал «историей возможностей».

«Атлантик», июнь 2011 г.

Джоан Дидион: Синие ночи

Пациенты, страдающие от серьезной или неизлечимой болезни, переживают длительные периоды скуки и тревоги, перемежающиеся краткими интерлюдиями острого ужаса и боли, как солдаты на войне. И не только сами пациенты — в самом деле, видеть, как умирает брат или сестра, муж или жена, может быть еще мучительнее. Но ничто, по мнению экспертов, не может сравниться с неотступным, удушающим кошмаром, поглощающим того, кто медленно теряет ребенка.

«Ужасно видеть умирающего бездетным». Так сказал Наполеон Бонапарт.

«Что может быть большим горем для смертных, чем видеть мертвыми своих детей». Так сказал Еврипид.

«Говоря о смертности, мы говорим о наших детях». Так сказал я.

Джоан Дидион при слегка синкопированной бобдилановской манере благодаря впечатляющему благородству и отваге достигает в «Синих ночах» углубления и расширения эффекта «Года магического мышления», своего повествования 2005 года о почти такой же скоропостижной смерти мужа, Джона Грегори Данна, и первом приступе неизлечимой болезни дочери, Кинтаны-Роо Данн Майкл. В ходе работы над книгой к ней пришло осознание невозможности сочинять в прежнем стиле: «Мне казалось, что так пишут не прозу, а музыку»[197].

И какая это могла бы быть музыка, если не синева блюза? Но синева оттенка не только и столько симфонии. Это синева того ясного неба, с которого, по едкому замечанию Дидион, «обрушивается гром». В нее вмещается вся палитра тонов целого вечера, от первых голубоватых полупрозрачных сумерек до чернильно-черного ночного неба.

Долгий день идет на ущерб по спектру синего. Как и короткая жизнь энергичной, веселой девушки, не слишком испорченной шоу-бизнесом или обслуживанием номеров, категорически запротестовавшей против стихотворения, выбранного матерью для панихиды отца. И безапелляционно посоветовавшей «не зацикливаться» на смерти.

Совет, которому мать внять не в силах:

«Исчезнет.

Уйдет в небытие: та строчка Китса, что ее пугала.

Слиняет, как синие ночи линяют, как яркость гаснет.

Вернется в синеву.

Своей рукой поставила я урну с ее прахом в нишу стены.

И дождалась, пока собора двери не затворили в шесть.

Я знаю точно, что сейчас со мною.

Я знаю это так же точно, как беспомощность и страх.

Но только это страх не той потери.

Ведь та потеря — там, уже в стене.

Ведь та потеря — там, уже за затворенными дверями.

То страх потери, что мне предстоит.

Вам кажется, я потеряла все.

Ее, однако, как живую, я в каждом дне ее прошедшей жизни вижу».

Говоря об этой чрезвычайно тонкой работе памяти, Дидион парадоксально подчеркивает то, что до тех пор, пока человек обречен помнить, он будет продолжать чувствовать утрату, боль и тоску.

«Вэнити Фэйр», июнь 2011 г.

Подлинный дух Рождества

С тех пор, как много лет назад Том Лерер записал свою нетленную антирождественскую песенку, для ничтожного, но растущего меньшинства, глядящего на конец декабря с экзистенциальным страхом, она сделалась «рождественским гимном»:

«Рождество уж у порога, и ему не возражай.

Елку ставь и наливай, не бурча, коль через край.

Жарь и парь и пунш вари, с полки Диккенса стащи,

А не весел, — уклониться даже думать не моги».

В свое время я знал наизусть все слова этой песни и до сих пор не забыл большую их часть, и все же, если не ошибаюсь, о религиозном характере праздника в ней вообще практически ли упоминается. Есть там, по-моему, и такая строчка: «Хор к нам ангельский воззвал: „Выходи и покупай!“»

Тем не менее во всем этом нет ни малейшего подрыва основ. Сколько я себя помню, религиозные проповеди, направленные против «коммерциализации» Рождества, были столь же неотъемлемой составляющей сезона. Радикальное отстаивание духа праздника должно быть намного жестче, чем в песне. Не составляет большого труда быть записным членом клуба Тома Лерера, безусловно объединяющего множество интеллектуалов и имеющего к тому же немало сочувствующих в самых разных слоях общества.

Тем не менее может статься, что бойцов этой ежегодной культурной войны за «сохранение в Рождестве Христа» больше всего удивит то, что первые пуританские протестанты вообще считали все это предприятие богохульством. Сразу после прихода к власти в Англии Оливера Кромвеля рождественские праздники были немедленно запрещены. То же самое происходило и в отдельных колониях первых поселенцев в Северной Америке.

В прошлом году я прочел недавнее интервью со священником одной из старейших католических церквей Нью-Йорка, расположенной в центре города и неподалеку от Уолл-стрит. Аргументируя свою позицию в поддержку проекта имама Рауфа построить мечеть близ «Граунд-Зиро», он указал на приходские записи о враждебном пикетировании его церкви в XVIII веке. Благочестивые протестующие подозревали, что в церкви проводился кощунственный и папистский ритуал «Рождества».

Вот когда было время серьезного отношения американцев к религии. Однако мы достаточно знаем пуритан, чтобы заподозрить, что сама идея праздника, на котором люди будут пить крепкие напитки и вообще веселиться, не могла прийтись им по душе. (Шотландские пресвитериане не ослабляли враждебного отношения к святочным торжествам вплоть до начала ХХ века.) По-видимому, слово «Йоль» не было пустым звуком, поскольку, как свидетельствуют сохранившиеся записи, язычники всех мастей продолжали шумно веселиться, отмечая зимнее солнцестояние, и перед христианами вставала альтернатива: либо пытаться их побивать, либо к ним присоединиться.

Из противоречивых рассказов четырех Евангелий о чудесном рождении нам не понять, в какое именно время года или хотя бы в каком году оно предположительно произошло. А потому вся иконография Рождества представляет собой забавную смесь из оленей, елей, снежных сцен и тому подобной материи североевропейской мифологии. (Всего четыре слова для желающих вернуть в Рождество Христа: «В лесу родилась елочка».) В свое время ходила городская легенда о японском универмаге, переусердствовавшем в старании как можно зримее воплотить дух Рождества для привлечения западных покупателей и изобразившего Санта-Клауса распятого на кресте. Слух не подтвердился, но сам по себе весьма симптоматичен.

Надо быть воистину религиозным обскурантом и крайне строгим к себе, чтобы и впрямь требовать отказа от Рождества. Однако столь же нежелательным может быть и участие в чем-то запрещающем подобный отказ. Причина успеха песни Лерера состоит в том, что она прекрасно передает чувство раздражения и тоскливой обреченности, обрушивающееся на многих из нас в это время года. Под «этим временем года» я имею в виду то, что начинается не позднее (а часто раньше) Дня благодарения и пронизывает всю атмосферу вплоть до самого 25 декабря.

Если вы не отмечаете главный христианский праздник Пасхи или если вы не еврей и вас нисколько не интересует осенний День искупления, вы прекрасно можете воспользоваться предоставленным всем американцам шансом их проигнорировать либо ощутить лишь на краткий миг в виде ограничений парковки на Манхэттене. Но чтобы не заметить Рождество, нужно очень постараться. Вам потребуется избегать аэропортов, вокзалов, торговых центров, магазинов, средств массовой информации и мультиплексов. Куда бы вы ни направились, вы неизменно окажетесь под двойным конвоем Бинга Кросби и трубящих ангелов. И так в течение всего незыблемо-календарного месяца.

Целиком и полностью осознаю, что абсолютно не в курсе того, как обстоят дела в системе пенитенциарных учреждений. Но зато мне прекрасно известно, как воспринимается эта принудительная веселость в больницах и клиниках и залах ожидания, превращаясь в изнурительное испытание терпения каждого присутствующего в аудитории поневоле.

Однажды я пытался написать статью «может быть» и с натяжкой ради пущего эффекта, где изображал подобный опыт как слишком напоминающий жизнь на протяжении четырех недель в атмосфере однопартийного государства. «Да ладно», — уже слышу ваши голоса. Но сильно бы я преувеличил? Одни и те же песни и музыка везде, все время. Одни и те же лозунги и призывы, бесконечно транслируемые и повторяемые. Одно и то же педалирование чувства чистой радости обожания Дорогого Вождя. Под их нажимом я почти сдаюсь. Сплоченные ряды сияющих школьников, повторяющих одну и ту же возвышенную чепуху. Запуганные родители, боящиеся разоблачения отпрысками за недостаточное участие в славных свершениях… «Да ладно»? Так ли я неправ?

В любом случае обязательное дурновкусие — скверный культурный симптом. Чтобы продемонстрировать лояльность, целые семьи составляют длинные письма исповедальной ерунды с превознесением достижений прошедшего года и клятвами превзойти их в будущем. Эти письма иногда доставляют по адресу и, к стыду авторов, зачитывают вслух. Будто празднуя некий небывалый триумф в сельском хозяйстве, приведший к невообразимым излишкам индеек, выживших (по слухам, больных и раненых) в национальных резервациях, уже пойманных и казненных ради второго великого ежегодного жертвоприношения. И еще одно столь же меткое наблюдение Лерера:

Не траться на подарки сильно,

Дари ненужное давно

Иль безделушку — все равно: как мило, то, что я искал…

Для меня одна из моих многих причин не быть христианином состоит в несогласии с обязательной любовью. Не привлекательнее и понятие обязательного великодушия. Чувствовать себя должным подарить подарок также означает косвенно оказывать давление на других людей ответить тебе тем же.

Не думаю, что мне особенно не повезло с семьей и друзьями, но все же могу представить в качестве доказательства свою полку с галстуками. Никто из знающих меня не видел, чтобы я носил галстук (разве что вынужденно), а немногие мои добровольные обретения в этой сфере представляют собой случайные трофеи, «всученные» мне метрдотелями в местах, где ношение галстуков обязательно. Тем не менее я являюсь владельцем целой полки новых, нераспечатанных экземпляров этого бесполезного предмета мужского туалета.

Никто не испытывает никакого удовольствия ни от дарения, ни от получения подарков подобного рода, и страшно видеть, что некоторые магазины чувствуют себя вправе назначать за галстук цену. Следует ли мне краснеть, вспоминая некоторые свои аналогичные поступки? Разумеется, следует. Не притворяйтесь, будто не понимаете, о чем я. Речь идет о постепенной деградации еще одного ежегодного ритуала, в соответствии с которым все школьники теперь должны дарить «валентинки» всем в классе. Мне говорят, ничьи чувства не задеты, но весь первоначальный смысл отправки «валентинки» умышленно сведен на нет. Если я захочу сделать подарок, то постараюсь, чтобы он а) запомнился и б) был приятным сюрпризом. (Мне нравится думать, что некоторые из моих «валентинок» одновременно обладали побочным эффектом неожиданности.)

Но рождественский цикл отмечен отупляющей рутиной и предсказуемостью. Вот почему стихийный гений Чарльза Диккенса не мог не породить Эбенезера Скруджа — единственного персонажа в этой истории, обладающего человеческими чертами, стоическая и тщетная попытка которого оказать сопротивление подспудно вызывает отклик более сильный, чем большинство людей готово признать. А ведь в те времена, когда писал автор «Рождественской песни», еще не раздавался оглушительный лязг машинерии Рождества, продолжительностью напоминающего Рамадан, и 26 декабря («День рождественских подарков») был у английского народа днем обмена жетонами.

В моей позиции есть нестыковка, потому что многие преступления против вкуса и чувства меры этого месяца, по сути своей светские и материалистические, берут начало от самого события в Вифлееме, произошедшего предположительно в правление императора Октавиана Августа. (Если хотите увидеть несомненный китч, поезжайте сегодня в Вифлеем и замрите в благоговейном трепете на «Ясельной площади».)

Действительно, размытая версия мультикультурализма внесла в обязательные «праздники» и сомнительный эпизод из еврейского апокрифа, и Кванзу, афроцентричную поделку, любезно преподнесенную нам Роном Каренгой, которого нам также следует поблагодарить за изобретение слова «эбоникс». Эти добавления, разумеется, направлены на абсолютное расширение и добросовестное стремление бизнеса к всеохватности. Когда Рождество было еще Рождеством, такой записной еврейский либерал, как Энтони Льюис, мог вызвать сезонное негодование никсоновскими и киссинджеровскими бомбежками Вьетнама, нареченными с высокоумной иронией «рождественскими бомбардировками», словно бы закоснелых вьетнамских марксистов лучше было бы покарать в День труда.

Но ставшие конфессионально плюралистическими и освободившимися от христианской монополии праздники не сделались оттого менее религиозными. Поэтому возникает самый что ни на есть вопрос в духе Скруджа: «А нет ли здесь конституционной проблемы?»

И как бы ни хотелось избежать ежегодного паводка легализма, ответить на него отрицательно трудно. Понятия не имею, сколько всего в Соединенных Штатах церквей и синагог (кажется, немало, и многие из них освобождены от уплаты налогов), но даже если бы «религиозные праздники» отмечались только в этих зданиях или посредствам афиш и знаков, которые мы на них видим, эффект уже был бы весьма впечатляющим. Ничуть, впрочем, не меньший, ограничься мы лишь той массой верующих, которая украшает дома свечами, гирляндами, символами, скандинавской дикой флорой и фауной, и, по велению духа, всем, чем только угодно.

Но что вся эта мешанина делает на лужайке у Белого дома, или в общественных местах официальных резиденций представителей исполнительной власти, или в государственных учреждениях и государственных школах? Абсолютно независимо от четких положений Первой поправки, это представляется мне нарушением описанного Токвилем принципа, согласно которому в Америке религия основывается на строгой добровольности, не требуя и не испрашивая выделения средств налогоплательщиков.

Кроме того, все это — бросаясь в глаза без спросу и вопреки смиренным мольбам об избавлении — оскорбляет еще один известный рескрипт, утверждающий право быть оставленным в покое. Ясли на вашей лужайке вызывают у меня зевоту. Олени, бредущие ко мне с вашего газона, не радуют ни в одно из времен года. Ангелы и меноры на лужайке Белого дома нарушают Первый пункт Первой поправки, направленный и на защиту религии от государственного вмешательства, и общественной сферы от клерикальных посягательств.

Охрана «разделительной стены»[198] требуется и в большом, и в малом. Когда президент Джефферсон писал свое знаменитое письмо баптистам Данбери, штат Коннектикут, заверяя их в защите, предоставляемой той самой стеной, он отвечал на их послание, в котором они выражали страх подвергнуться гонениям со стороны городских конгрегационалистов. Сегодня это кажется нам таким же делом давно минувших лет, как кальвинистские акции протеста против празднования Рождества у католической церкви на Манхэттене. Однако преданьями старины глубокой они стали исключительно потому, что «разделительную стену» скрупулезно и последовательно охраняли и в большом, и в малом.

Сейчас, в декабре, мистер Джефферсон мог бы закончить свое письмо одновременно и характерными для него достаточно сдержанными, и вместе с тем достаточно радостными, чтобы их можно было представить в устах мистера Пиквика, словами: «Поздравляю с праздниками». И ничего сверх этого лично мне услышать бы и не хотелось.

«Уолл-стрит джорнал», 24 декабря 2011 г.

Внутренний ребенок Чарльза Диккенса

Люди, изучающие Чарльза Диккенса или хранящие великий культ преклонения перед ним, вели довольно тихую жизнь до самого последнего времени. На поверхность всплывет случайное письмо, или обнаружатся небольшие мемуары, или, возможно, фрагменты воспоминаний о его первом или втором американском турне. Страницы небольшого милого журнала «Диккенсиана» было все так же приятно листать, не рискуя испытать шок. По крайней мере, до появления «Невидимой женщины», исчерпывающей работы Клэр Томалин, в 1991 году открывшей присутствие в жизни Диккенса другой женщины — дотоле таинственной Эллен Тернан — без всякого скандала или сенсации.

А потом, в конце 2002 года, «Диккенсиана» громом среди ясного неба поразила еще одним рассказом: якобы в 1862 году, во время приезда Федора Михайловича Достоевского в Лондон, он встретился с Диккенсом. И не просто встретился, но исторг у него именно то признание, которое мы все хотели бы от великого человека услышать. Далее на английском дается краткое описание этого события из письма Достоевского 1878 года к некоему Степану Дмитриевичу Яновскому. Якобы писатели встретились в одном из кабинетов принадлежащего Диккенсу журнала «Круглый год». А вот как прошла исповедь:

«Он сказал мне, что все хорошие простые люди в его романах, маленькая Нелли, и даже святые простаки, как Барнеби Радж, — таковы, каким он хотел бы быть, а его злодеи — то, что он есть (или, вернее, то, что он в себе обнаружил), с жестокостью, приступами беспричинной враждебности к беспомощным и пекущемся о его комфорте, холодностью к тем, кого он должен любить, излившимися в его произведениях. Он мне сказал: в нем живут два человека — чувствующий как подобает и обуреваемый недобрыми чувствами. У обуреваемого недобрыми чувствами я заимствую всех своих злых персонажей, с чувствующим как подобает я стараюсь сверяться в жизни. Я спросил: „Всего два человека?“»

Упаковка так мила и приятна, что многие неискушенные приняли подарок безоговорочно, не потрудившись даже разрезать ленточку и задаться вопросом, а почему столь лакомый оригинал Достоевского так долго пролежал незамеченным. Оригинал? Задумаемся о том, а где русская версия? И что с 1862 по 1878 год — другими словами, с момента встречи до рассказа о ней — делал сам С. Д. Яновский? Известно нам о нем мало, за исключением того, что он пользовал геморрой великого писателя. Обнаружить сегодня русскую версию их переписки, кажется, возможным не представляется.

Все же это было так мило, пока ходили слухи о встрече двух великих литературных титанов: знакомство, которое один из них даже не удостоил упоминания в письме. Может статься, оно и произошло, однако я в этом сомневаюсь[199]. Замечательная штука для прославления Чарльза Диккенса — он действительно в ряду наших бессмертных, и в самом деле не важно, если легенда пустит корни, а после лишится одного или двух Достоевских.

Мы, бесспорно, можем считать совпадения между биографией и литературным творчеством одной из тех вещей, которая делает Диккенса неизменно привлекательным. Начиная свои воспоминания, самый некомпетентный вымышленный рассказчик моего поколения показал, что освободился от своего прошлого, исторгнув из себя «всю эту дэвид-копперфилдовскую муть»[200]. Мистера Холдена Колфилда в один прекрасный день могут позабыть, но человека, случайно встретившего маленького мальчика, который угодил в западню подвала потогонного предприятия, и понявшего их родство, — никогда. Ключевую мысль мы обнаружим не в каком-то лукавом разговоре с экспертом темных глубин из Санкт-Петербурга, а во второй главе «Дэвида Копперфилда»:

«Может быть, это только иллюзия, но, кажется мне, большинство людей хранит воспоминания о давно минувших днях, гораздо более далеких, чем мы предполагаем; и я верю, что способность наблюдать у многих очень маленьких детей поистине удивительна — так она сильна и так очевидна. Мало того, я думаю, что о большинстве взрослых людей, обладающих этим свойством, можно с уверенностью сказать, что они не приобрели его, но сохранили с детства; как мне обычно случалось подмечать, такие люди отличаются душевной свежестью, добротой и умением радоваться жизни, что также является наследством, которого они не растратили с детских лет»[201].

Очаровывает, нет — даже соблазняет — то, как некое перегруженное знаками препинания викторианское предложение внезапно отступает и открывает клад «душевной свежести, доброты и умения радоваться жизни». Именно здесь подчеркивается центральная, путеводная и важнейшая мысль, которую Диккенс хочет донести до каждого из нас: все вы, кем бы вы ни были, — крепко держитесь за свое детство! Он сам был по-своему верен этому, и в радующей и не радующей меня манере. Он любил идею празднования дня рождения, щедро напоминая людям о том, что когда-то их не было на свете, а сейчас они живут. Это великодушно, и мы все могли бы брать с него пример. Это помогло бы мне, возможно, лишь самую малость простить человека, способствовавшего формированию индустрии дня рождения «Холлмарк», который к тому же отдельными, менее впечатляющими и более слезливо-сентиментальными прозаическими сценами в «Рождественской песне» взял величайший из всех когда-либо описанных дней рождения и помог превратить его в напоминающее Рамадан затяжное обязательное празднование, омрачающее сегодня наш декабрь.

Но представьте себе власть Диккенса. Несколькими блестящими штрихами пером он оживил и возродил народный праздник и превратил его в своеобразную манифестацию социальной солидарности: общую защиту от Грэдграйндов и Баундерби[202] и людей, ответственных за нищету голодных сороковых годов. Впервые угнетенные англичане увидели знаменитость, человека богатого и прославленного, который был на их стороне. У нас есть краткие изложения — иногда в письмах самого автора — речей, произносившихся им перед восторженными толпами в залах по всей стране, словно разложенные авторские суфлерские карточки, заготовленные для наэлектризованных вечеров 1869 года, когда он представлял на сцене убийство Биллом Сайксом Нэнси[203], и потому ясно, что Диккенс обладал силой демагога, которая в других руках могла бы представлять опасность. Также абсолютно ясно, что он не мог моделировать злодеев наподобие Сайкса или таких героинь, как Нелл, из своего характера. Нет, он черпал из гораздо более широких и глубоких источников вдохновения. Главным из них было явное упрямое существование столь многих игнорируемых системой людей. Задумайтесь над этим, и в вашей памяти сразу же всплывет целый список: жалкий Джо из «Холодного дома»; Смайк[204]; мистер Микобер[205]; Эми Доррит[206]; Мистер Дик[207] — всех их гнетет и сгибает жизнь, и многие из них держатся на плаву (как бедный Дик Свивеллер[208]) лишь благодаря уникальному чувству юмора и абсурда. Диккенс сумел извлечь на поверхность колоссальные ресурсы лондонской жизни, став ее гидом и хроникером, не сравнимым ни с кем со времен самого Шекспира, и всегда помнил свои слова из последних сцен «Лавки древностей» — «не терять из виду ребенка».

А вот вам мой подарок на день рождения или на юбилей. Можете забыть чувство вины. Те, кто точно не помнит, какой персонаж из какой книги. На самом деле этого никто из нас не знает, и в этом нет ничего постыдного. Возможно, и сам Диккенс часто путался. Джейн Смайли в книге «Чарльз Диккенс» пишет так:

«Первые десять глав „Приключений Оливера Твиста“ создавались Диккенсом одновременно с последними десятью главами „Посмертных записок Пиквикского клуба“. В каждой части „Оливера Твиста“ около восьми тысяч слов, и в каждой части „Пиквикского клуба“ примерно столько же или больше, таким образом, Диккенс писал по девяносто страниц этих романов в месяц, одновременно работая над другими эссе, статьями, речами и пьесами. Причем сначала он писал пронизанные мрачной иронией главы „Оливера Твиста“, а затем легкие комические — „Пиквикского клуба“».

Поэтому нормально путать Подснэпа[209] и Пекснифа[210] или задаваться вопросом, произошел ли эпизод с бараньей отбивной в камине миссис Тоджерс[211] или миссис Джеллиби[212], а младенец пропал у одной из них, у обеих или у миссис Гэмп[213] — персонажа, над которым Диккенс несколько утратил контроль. То же самое относится к деталям фона: Министерство пустословия[214] и Канцлерский суд[215] — фактически весь огромный аппарат судебного процесса «Джарндисы против Джарндисов»[216] — слились в единый укоренившийся в массовом сознании образ. Попытайтесь в него хоть где-нибудь вклиниться, и вы так же разделите Сидни Картон[217] и «дитя-феномен»[218]. Именно за подобное Диккенс имел дерзость называть себя «Неподражаемым», что может показаться тщеславным. Что ж, пусть так.

Нам не стоит надеяться «прочесть» всего Диккенса в свете этой единственной свечи, освещающей его детство. Он показывал своему биографу Джону Форстеру раздел так никогда и не законченной автобиографии, где достаточно подробно говорилось о грязи и позоре ученичества на гуталиновой фабрике, что позволило Форстеру писать о «притяжении отвращения» как пружине «Дэвида Копперфилда», да и всего творчества. Это оставляет ощутимое слепое пятно как поле для размышлений о мотивах юноши, маневрировавшего ради обретения свободы. Однако с другой стороны, у нас не больше достоверных сведений и о прообразе бледной, нервной, похожей на призрак девочки, волнующе всплывающей на страницах стольких романов Диккенса в обличье Крошки Доррит и Флоренс Домби с братом, а затем Агнес[219] и — в первую очередь — малышки Нелли[220]. Кажется немыслимым, чтобы ни одна из подобного рода быстро отцветающих отроковиц ни разу не вторглась в жизнь Диккенса. Возможно, он просто и благоразумно «знал», что викторианское обвинение в угрозе подобным созданиям была постоянным «манком» («Нелли мертва?» — кричала якобы нью-йоркская толпа, когда номера журнала с пугающим продолжением «Лавки древностей» разгружали на пирсе), но нам не пристало делать выводы на основе столь скудных улик.

Как, впрочем, и на основе излияния кипящего слоя тревоги и гнева, далеко превосходящего все когда-либо поведанное или не поведанное Достоевскому, который мы обнаруживаем в письме Диккенса 1857 года лучшей приятельнице Анджеле Бердетт-Коуттс, где он признается в страстном желании «истребить» ямайцев, восставших против британского правления. Здесь перед нами Диккенс, который вместе с друзьями Томасом Карлейлем и Джоном Раскиным выступил против Чарльза Дарвина, Томаса Генри Гексли, Джона Стюарта Милля и других викторианских гуманистов в поддержку губернатора Ямайки Эйра, потопившего восстание в крови. Перед нами — в некотором смысле самая удручающая — тайная ненависть Диккенса к американцам, даже на пути от одной отмеченной щедрым гостеприимством встречи к другой в ходе турне 1840-х годов. Нельзя не признать, что у него были столкновения на почве выплаты авторских гонораров с рядом издателей-янки, пиратски выпускавших его произведения, однако это вряд ли может послужить оправданием подобных пассажей об американцах из частного письма актеру Уильяму Макриди: «низкий, грубый и жадный народ», которым «правит свора мошенников… Тьфу! Я никогда не ведал, что такое испытывать отвращение и презрение, пока не приехал в Америку». Когда задеты низменные чувства Диккенса, это нечто.

Впрочем, не в меньшей степени, чем когда он старается загладить вину. Например, на него, очевидно, произвело очень сильное впечатление оскорбленное письмо известной еврейской дамы, миссис Элайзы Дэвис, после публикации 1838 году «Приключений Оливера Твиста». Ее, по-видимому, сильно удручил персонаж Феджин, и она даже отказывалась признать, что еврей способен участвовать в воровской шайке. Как бы то ни было, Диккенс прислушался к ее доводам и признал свою неправоту. Для восстановления справедливости он предпринял три вещи: смягчил описание Феджина в последующих изданиях книги. Во время публичных чтений романа сглаживал «еврейские» черты злодея. И, кроме того, чтобы оправдаться, создал совершенно нового персонажа. В романе «Наш общий друг», мы встречаем еврея-ростовщика по фамилии мистер Райя, дружащего и оказывающего помощь Лиззи Хэксем и Дженни Рен. Признаю, на мой вкус, персонаж слишком альтруистичен, чтобы быть достоверным, однако в пользу Диккенса, безусловно, говорит то, что он взял обладателя той же профессии, что у печально известного Шейлока, но без единого порока Шейлока, и поставил во главе дела в то время, когда вульгарный предрассудок было легко разжечь. Роман не так известен, как того заслуживает.

Еще один пример победы великодушия дает вторая поездка в США 1867 года, в ходе которой Диккенс изо всех сил постарался загладить прошлую вину, вновь встречаемый щедрым гостеприимством, однако на сей раз не мстя за него, как прежде, ни желчным, скучным романом «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита», ни безжалостным и наспех написанным травелогом «Американские заметки»[221], не слишком умная игра слов в названии которого намекала на несостоятельность американской валюты. Успешно просчитавшись в обменном курсе, Диккенс публично предложил включить похвальную речь США в переиздание двух своих книг о стране — и действительно сдержал обещание, даже после того, как бурные аплодисменты стихли, а он вернулся домой в Англию. Возможно, он не был бы американским героем, не сдержи слова, о чем благополучно забыли сегодня. Но в те времена принцип «притяжения-отталкивания», о котором Диккенс с такой готовностью говорил, по-видимому, означал, что иногда он мог «откликаться» на зов беспризорных детей и толп, к которым он так трепетно относился и которые его так любили, вопреки ему самому.

«Вэнити Фэйр», февраль 2012 г.

Г. К. Честертон — реакционер[222]

Вдохновенная и двукратная попытка профессора Кера реабилитировать объект своего обожания и доставляет удовольствие как таковая, а в отношении столь диалектического гения парадокса, как Г. К. Честертон, и заключает в себе значимость рассказов о патере Брауне в детективном жанре, и заметность Чарльза Диккенса в английской классической литературе. Всё же согласимся мы с Кером не в изображении героя главным поборником высшей формы английской демократической добродетели, а в высоком качестве стихов Честертона. Как раз в этом возвышенном предмете автор все же недотянул.

Т. С. Элиот писал в некрологе о таланте Честертона сочинять «первоклассные журналистские баллады», и эта высокая похвала представляется мне едва ли не недостаточной за преуменьшение их волшебной способности оставаться в памяти. Выбирая «одну из немногих подлинно серьезных поэм», Кер делает упор на «Лепанто» — стихи, в которых Честертон разграничил английскую протестантскую и римско-католическую память. Вдохновленная другом отцом Джоном О’Коннором, поэма показывает, как великая битва папства против Османской Порты 1571 года была и продолжает оставаться мелким пятном Роршаха в противоречивой национальной памяти.

В первых строках («Королева Англии взора не отвела от зеркал»), словно наводя резкость на съемку общим планом, Честертон нагнетает чреду образов угрюмого северного протестантского равнодушия перед лицом мобилизации султана:

На Севере, где трудятся в волнах рыбаки

(Дон Хуан Австрийский ведет полки),

Где в сером море паруса горят при заре,

Где Михаил Архангел на высокой горе

Каменными крыльями, железным копьем

Машет над Нормандией, объятой огнем, —

На Севере враждуют толкователи Книг,

И злобой осквернились око, длань и язык,

И христиане христиан лишают живота,

И христиане в буйстве ненавидят Христа

И ту Марию, коей бог грехи отпустил, —

Но Дон Хуан Австрийский презирает их пыл.

Дон Хуан шагает сквозь мрак и разброд[223].

Ниже, в столь же блестящей строфе, благородные аспекты христианства отделяются от холодных догм реформации, и с новой силой прославляется величие крестовых походов. В другом, но тесно связанном с поэмой стихотворении «Молчаливый народ» (исторический рефрен которого «Отделывайтесь от нас кивком, грошом или взглядом косым, / Но помните: мы — английский народ, и мы слишком долго молчим») Честертон обобщает скорби и безземелье соотечественников-крестьян так:

«Давно закончился славный поход, затих канонады гром;

А сквайры в себя прийти не могли: видать, повредились умом.

К законнику стали бегать, цепляться за ростовщика[224], —

Должно быть, при Ватерлоо их все же задело слегка.

А может, тени монахов являлись им в эти дни,

Когда монастырские кубки к губам подносили они.

Мы знали: их время уходит, подобно иным временам;

И снова земля досталась другим — и снова, конечно, не нам»[225].

Так несколькими краткими фразами Честертон безнадежно подрывает собственный проект защиты Англии от секулярно-бесцветной протестантской скупости. Взамен, будто в осуждение за нейтралитет и неучастие в Лепанто, он помещает свой избранный народ в анклав, смоделированный весьма строгими католическими интеллектуалами: интеллектуалами, позднее вставшими не на ту сторону в крупнейшей европейской схватке и запятнавшими себя темными сделками с фашизмом. (Профессор Кер откровенно, если ни уничижительно, добавляет, что стихотворение «едва ли могло выражать еще более католические воззрения на английскую историю».) Можно также отметить, что шокирующую строку о «пресмыкающемся еврее»[226] Честертон писал в то время, когда Англию потрясало так называемое «дело Маркони», «скандал» из-за вмешательства в политику еврейской коммерции, укрепляя в мысли о содержащемся в ней актуальном намеке. Однако думаю, даже лучшие поэтические строки все равно не помогут очистить репутацию Честертона от прозаических реакционных аллюзий: уж слишком много их засело в памяти от критических разборов его работ Т. С. Элиотом. В рецензии 1927 года на книгу Честертона «Роберт Луис Стивенсон» Элиот писал об авторе как о страдающем «от заблуждений, вряд ли достойных внимания», «одержимого ложными идеями, о которых мы ничего не слышали и которые нам неинтересны», и чей «стиль несносен до головной боли».

Нерушимость репутации Честертона-парадоксалиста зиждется на его парадоксе консерватизма, посвященном представлению о том, что всякому консерватору якобы лучше делать не слишком много. Этот тезис в его изложении представлен квинтэссенцией «теории развития» кардинала Джона Генри Ньюмена:

«Всякий консерватизм основывается на том, что, если все оставить как есть, все останется на своих местах.

Но не для вас. Оставив все как есть, вы подвергнете все потоку изменений. Оставив без присмотра белый столб, вы вскоре обнаружите, что он почернел. Если же вам хочется, чтобы столб оставался белым, вам следует снова его покрасить; то есть необходимо постоянно совершать революцию. Короче, если вам нужен старый белый столб, вам потребуется новый белый столб».

(Неизменно жаль, что его рекомендации не выдержаны в лаконичной манере. Старый канюк умел быть мастером многословия.)

Так Честертон видел проблему. Вместо того чтобы занимать большое место в пейзаже («раздался сильный шум, как будто Честертон упал на лист жести») своими медитативными стихами и полемикой, он заставлял себя действовать, чтобы коллеги-реакционеры смогли поучаствовать в некоем подобии движения. В данном случае, в качестве примера претворения парадокса на практике, мы можем исследовать организацию единственного из когда-либо нареченных им движений — «дистрибутизма». Эта схема более справедливого распределения существующей собственности обрела очертания в конце 1926 года, года классовых потрясений, года поражения всеобщей забастовки, мобилизации и демобилизации миллионов британских рабочих. Основателям «Лиги дистрибутистов» удалось собраться в одном из залов Стрэнда, но не сразу удалось принять решение о едином названии. Одним из первых предложений было «Три акра и корова», на вкус Честертона больше подходившее пабу. Другим — «Лига маленьких людей», в котором при всем слезливом популизме сохранялось нечто сказочное. Впоследствии в целом договорились, что единственным подлинным разногласием остался вопрос о том, следует ли истинному дистрибутисту быть католиком.

Сам Честертон приободрился от спуска этой утлой ладьи на воду, презрев тонкости теории и терминологии, поскольку в его сознании уже вырисовывалось главное. Спорами о машинах и капитале можно было пренебречь. Английский народ лишили прав собственности еще до прихода промышленной эры. Это явственно перекликается с такими строками «Молчаливого народа», как «Пылали Божьи харчевни, нагих и сирых приют: / Слуги Короны слопали все». Иными словами, протестантская революция была воровством, а не справедливым перераспределением. К честертоновскому буколическому консерватизму и представлению о необходимости некой революции для поддержания контрреволюции на плаву добавился рабочий альянс с римско-католическим консерватизмом. В конце 1920-х и начале 1930-х годов эта инициатива была воистину бесперспективна, чего Честертон не заметил, отправившись в Рим, встретившись с Муссолини и заявив, что хотя фашизм и можно критиковать за чудовищное лицемерие, ровно то же самое можно сказать и о либеральной демократии. Это демонстрирует изъеденную молью бахрому абсурдности, неизменно свисавшую с его богато задрапированных и театрально преподносимых политических размышлений.

Давайте испытаем на прочность еще несколько его парадоксов. Первый из них гласит, что утверждающие, будто поступают в «духе христианства», а не его внешних догматов, на деле подразумевают «некоторые слова и термины, такие слова, как Мир, Справедливость и Любовь, но понимают эти слова в смысле, абсолютно чуждом христианскому миру, блюдя букву и утрачивая дух». Тем самым Честертону вроде удалось реанимировать высокие идеалы веры, восстановив верхний и нижний регистр: всем нам хорошо известны приверженцы религии, не способные или не живущие по заветам своего вероисповедания. В этом нет ничего воистину парадоксального. Однако всякое решение немного походит на золотое правило: моральная строгость кредо задается самим человеком. И если самому Честертону всегда давался подвиг сохранения буквы и духа или подобные люди были ему известны, равно как и способные на время отделить букву от духа, ему было бы неплохо нам об этом поведать. (К сожалению, профессор Кер называет вышеизложенную попытку «одним из самых блестящих парадоксов Честертона».)

Искушаемый нижним регистром Честертон мог бы извлечь больше пользы из своей легкомысленной идеи о том, что в Книге Иова бог предстает «парадоксальным» атеистом, однако в сравнении с другими размышлениями над великим текстом это представляется тонким пустячком. От его американского тура осталась горстка того, что можно было бы назвать незначительными парадоксами или противоречиями (он начал демонстративно именовать себя «демократом» и «равным»), и важный упущенный шанс. К сожалению, Честертон счел Америку «большой политической… но незначительной религиозной идеей». Изложил он это так:

«Этот „индивидуализм в религии“ объяснял, почему американцы не были настоящими республиканцами в смысле, в котором каждый человек „непосредственно связан с общим делом или общим благом, непосредственнее, чем со своими хозяевами и патронами в частной жизни“: в Америке „индивидуум преуспел в торговле потому, что прежде преуспел в стяжании добродетели; то есть в спасении души“».

Немедленно возникает ощущение крупной упущенной возможности с попутно разваливающимися элементами парадокса. В любом случае речь не идет об оппозиции малого и большого идеала, господин Честертон: в Соединенных Штатах есть своя установившаяся широкая гарантия в бизнесе. Сколь докучно слышать подобного рода английские голоса, словно вознамерившиеся покровительствовать американцам. Нет, не просто изощренность (да позволено мне будет употребить подобный парадоксальный оборот) взглядов на религию Джефферсона/Мэдисона была выражена в Данбери, штат Коннектикут, с предельной ясностью как для самых неискушенных, так и самых изощренных умов. [Речь идет о знаменитом письме Томаса Джефферсона к баптистам города Данбери, где он, желая рассеять их опасения относительно правительственного вмешательства, провозгласил, что «Конституция воздвигла стену, отделяющую церковь от государства», имея в виду принятие Конгрессом США Билля о правах, автором которого был Джеймс Мэдисон. — Прим. перев.] Со временем символ простой разделительной стены оформился и отложился в наших черепных коробках настолько, что практически каждый американец приблизительно представляет, на какой примерный объем «свободы для» и заметный уровень «свободы от» с широкой дискуссионной полосой между ними он имеет право. Наследство отнюдь не незначительное или маловажное.

Результат некоторых других, наполовину разработанных исследований Честертона, оказался непредсказуемым, как постфальстафовской проблемы тучности, согнувшей и сломавшей ветку, на которую он ради эффекта опирался. (Не могу удержаться от отступления: в 1908 году Честертон арендовал дом в городе Рай, в Восточном Суссексе, по соседству с Генри Джеймсом. Джеймс неприятно поразился тому, что подобный ум «томился в тюрьме такого тела», и регулярное лицезрение «отвратительного Честертона» с его жутким пахидерматозным силуэтом ужасало Джеймса, в остальном им восхищавшегося. Представлять Мастера в столь затруднительном положении… Он не мог понять, почему недруги католиков винили оппонентов в организации тайных обществ, а сами на голубом глазу учреждали свои — вроде ку-клукс-клана. Но это, в свою очередь, означало, что он никогда прельщался «зовом» лагеря и мрачных формирований наподобие Опус Деи.

Честертон тщился показать, что англичане раскусили протестантскую реформацию и переживут ее, поскольку любили тех, кто смеялся. Тем не менее мы узнаем, что жизнь великого Сэмюэля Джонсона была ограниченной из-за «отсутствия религиозных радостей». Нечто странно-самодовольное слышится в этой формулировке, в особенности из уст человека, почитавшего, что величайшая сила англичан — умение отгородить все валом вежливости и самоуверенности, простирающимся от чосеровской харчевни «Табард» до собственной территории изысканий Кента и Медуэя Чарльза Диккенса, — основана на веселости. Веселости того рода, что выкуривает фанатизм и узость и не должна иметь ничего общего с «религиозными радостями». За этим грубым камуфляжем мы можем видеть коловращение покрытого высеченными или выписанными рукой Джона Генри Ньюмена, но при содействии собственной главной силы Честертона, массивного каменного блока или манускрипта, где следует тщательно записать все нужды, побуждения и наставления английского народа. И да, господа Джонсон и Диккенс могут быть свободны и уходить. Может быть, и правда, что протестантская реформация ввергла бедных и сквайров в кабалу «новых злосчастных лордов», поднявших тяжкую ренту, однако это отнюдь не означает сколь-нибудь общей английской ностальгии по старому режиму престола и алтаря и сжиганию мучеников. И Честертон закончил наконец тяжкое высекание собственной скрижали моральных поучений и опубликовал своеобразный итог. Приводим его в изложении Кера:

«Годом ранее Честертон представил короткую главу сборника „Двенадцать современных апостолов и их кредо“ под названием „Почему я католик“, начинавшуюся с утверждения, что десять тысяч причин этого „целиком сводятся к одной причине: католицизм — это истина“. Католическая церковь попросту была „вселенской“ — „не только больше меня, но больше всего в мире… на самом деле больше мира“. Это был единственный „коллегиальный разум в мире“, который „следил за предотвращением неверного направления умов“. Церковь, „бдевшая сразу во все стороны“, была „не просто вооружена против ересей прошлого и даже настоящего, но также и будущего, возможно, полностью противоположных сегодняшним“. Она держала „в уме своеобразную карту, с виду карту лабиринта, но фактически проводник по лабиринту“. Уникальным образом она представляла „одно постоянное интеллектуальное учреждение, думавшее о мышлении на протяжении двух тысяч лет“. В результате на полученной карте оказались четко обозначены „все тупики и скверные дороги“».

Честертон опирался в этом на сравнительно мелкий парадокс, что к тому времени лишь горстка молодых людей считала старые войны и разделы христианства важными: можно было быть католиком или протестантом практически по своему вкусу. (На мгновение остановимся, чтобы задуматься о том, что потребовалось для достижения данного компромисса после столетий войн и мучений…) Идея органа, фактически поставляющего все официальные доктрины, не была, по-видимому, связана с концепцией корпоративного государства Муссолини. Скорее тут имело место отрицание английской и американской традиции. Появись подобная «отвечающая» за все мышление коллективная организация, в Англии она столкнулась бы с явным скептицизмом в таких вопросах, как инквизиция, испанская Армада и папская непогрешимость. А в Америке уперлась бы во все еще прочную знаковую систему, учрежденную в Данбери, штат Коннектикут. Подобное никак не соответствовало требованиям этого угрожающего манускрипта или скрижали, веками охраняющего внешние двери ортодоксальности и неусыпно стремящегося завлечь или изгнать еретиков и диссидентов. Чем сильнее пытались кодифицировать истину, тем неуловимее она становилась. Честертон встал в строй жалкой арьергардной операции, направленной против эпохи неопределенности, в которую окончательно обращался наш век. Кажется, нет больше никаких правил, золотых или иного рода и даже природных или прочих, с помощью которых мы могли бы определить свое место во вселенной или космосе. А те, кто претендует на знание большего, подвергается осуждению за притязания на познание непознаваемого. Вот вам, если хотите, парадокс.

Об актуальности или значимости Честертона-беллетриста: покойный сэр Кингсли Эмис как-то сказал мне, что перечитывал «Человек, который был Четвергом» каждый год и после одного из ежегодных прочтений отдал ему письменную дань. Этому роману с его атмосферой необъяснимого страха и одиночества и чарами анонимности кое-кто приписывал определенное влияние на Франца Кафку. «Наполеон Ноттингхилльский» — вещь иного класса, и ее, направленную на размывание границ «прав», можно отнести к разряду куда более скромному. Патера Брауна я признаю безнадежным и возвращаю вам. Герой намеренно пустой, а сюжет — не значительней дребезжания трамвая. Под именем «патер Бонд» он воскресает вновь, и лишь на краткий миг, — большего, по-моему, и не заслуживая, — персонажем, задуманным как воплощение мелкого католического школяра в добротно сработанной и направленной против Ватикана и оскопления романе-фантазии «Изменение» Эмиса-старшего. Долг скорее перед Конан Дойлом, без обязательств перед любой другой из великих формул детективной литературы. Как следствие, моралите мелкого священника обычно сухи и нередко расплывчаты. Как пишет Кер, «когда владельцу честертоновской „Уикли“ сообщили о незначительных финансовых проблемах, тот ответил: „Ничего страшного. Нам просто необходимо написать еще один рассказ о патере Брауне“, который и был изготовлен с молниеносной быстротой буквально через день или два из нескольких заметок на обороте конверта». Боюсь, это показательно. Возможно, Ивлин Во и был в состоянии выжать часть вечера «Возвращения в Брайдсхед» из одной фразы Брауна — «стоит только дернуть за веревочку», — однако мои магические способности с его не сравнятся.

И напоследок мы подходим к постыдному, но неизбежному вопросу: почему Честертон испытывал позыв драпировать захиревшего английского сквайра в пресмыкающегося еврея? Я мог бы сделать это одним махом, просто сказав: Честертон писал и полагал, что англичане вроде сэра Руфуса Айзекса, претендующие быть «избранными» на официальные посты, должны согласиться носить отличающуюся национальную одежду, тем самым демонстрируя свою особость. Это было прямой предтечей желтой звезды, хотя и примененной избирательнее и с той же целью: евреи были чужаками, и у них должно было быть свое государство. Честертон был скорее христианским сионистом, чем антисемитом, и никак не сторонником истребления или уничтожения евреев. Поэтому его не следует, как часто принято, записывать в приверженцы желто-звездных лагерей.

Однако он и его соратники дистрибутисты и прочие заблудшие реакционеры действительно встали не на ту сторону в дискуссии о нацизме. И помимо всего прочего из-за надетых на себя шор в этнических, идеологических и конфессиональных вопросах. Например, в поисках хорошей издевки Честертон решил, что протестантская реформация изначально была еврейской! А идея «избранной расы» мало того что пришла к нам от евреев, но и была унаследована протестантизмом. Так, из одержимости завета с Израилем выросла «великая прусская иллюзия гордости, из-за которой евреев недавно грабили и убивали или выгоняли из своих домов». Так что смех здесь в ущерб евреям.

Еще более массированное, если не сказать дикое, переписывание истории связано с взглядом Честертона на гитлеризм как последнюю попытку протестантизировать старую империю Бисмарка. Профессор Кер добросовестно вступает на эту сцену, но только чтобы упомянуть, что заграбаставший Австрию как часть будущего «Великогерманского рейха» фюрер сам был австрийским католиком. Но Честертона не переубедить:

«Расовая гордость гитлеризма — чистой воды реформация, поскольку делит христианство и углубляет все его разделения; поскольку она фаталистична, как кальвинизм, и обуславливает превосходство не выбором, а исключительно избранностью, поскольку она — цезаропапизм, ставящий государство выше церкви, как проделывал Генрих VIII; поскольку это аморально выступать рационализатором морали и касаться таких вещей, как евгеника и стерильность; поскольку она субъективна, подгоняя непреложные факты под личные фантазии, вроде апелляции к германскому богу или утверждения, что католические откровения не подходят германскому духу; все равно как я сказал бы, что Солнечная система Честертону не по вкусу. Поэтому я без извинений утверждаю, что эта катастрофа в истории была связана с ересью».

В этом заключительном пассаже Честертон упустил одну или две возможности для остроумия и увильнул от пары упреков «а сам каков!?» (особенно в отношении Генриха VIII и компромисса церкви и государства). Но больше всего он поступился приверженностью моральной отваге и исторической правде, возложив ответственность за нацизм на не тех преступников. И произошло это потому, что он поставил теологическую лояльность выше данных принципов, и именно в то время, когда цивилизации угрожали люди конкордата Ватикана с Гитлером. Перефразируя, можно сказать, что, когда час действительно пробил, Честертон не смог разглядеть возникший парадокс, противостоящий ему и его предрассудкам. Резче, но вернее был бы вердикт, что его католицизм сделал его морально легкомысленным в отношении гитлеризма; утверждение, которое профессор Кер стремится обойти, но, думаю, отчасти вынужден признать. Спор с Честертоном доставил бы удовольствие даже в том случае, если основные элементы дискуссии показались бы чрезвычайно архаичными.

Вердикт, который можно вынести Честертону, заключается в том, что он был обаятелен, когда был глубоко несерьезен и легкомыслен (обозвав революцию дистрибутистов революцией паба), будучи же явно серьезен, он воистину делался крайне зловещим (называя нацизм протестантской ересью, а евреев бросающейся в глаза породой чужаков в Англии), а изображая богослова, он всего лишь был чревовещателем Джона Генри Ньюмана в самом «догматическом». Во время и час, когда он жил, система взглядов Честертона явилась малой, но все же значимой неспособностью ответить на явственный моральный вызов.

«Атлантик», март 2012 г.

Как важно быть Оруэллом[227]

В сочинениях Джорджа Оруэлла — прежде всего в эссе «Почему я пишу» и в отдельных статьях популярной постоянной колонки «Я думаю так» — разбросано множество указаний, дающих понять, что им воистину двигало и служило мотивом работы. Среди них он в разное время упоминал «силу воли, чтобы смотреть в лицо неприятным фактам», любовь к миру природы, «растущему» и ежегодному сезонному обновлению, страстное желание содействовать делу демократического социализма и противостоять фашистской угрозе. В ряду других мощных стимулов — почти инстинктивное чувство английского языка и стремление защитить его от беспрерывных пропагандистских посягательств и эвфемизмов, а также уважение к объективной истине, которую, к его ужасу, стирали с лица земли преднамеренным искажением и даже замалчиванием событий новейшей истории.

Сформировавшийся в весьма привилегированной и откровенно реакционной английской среде, взиравшей на низы общества и многомиллионное население колониальной империи со смесью страха и отвращения, Оруэлл тем не менее еще в ранней юности задался целью выяснить, каковы подлинные условия жизни на этих отдаленных широтах. И эта решимость докопаться до истины, сколь бы груба она ни была, явилась мощной подпиткой его скрытых убеждений.

После внимательного прочтения дневники Джорджа Оруэлла 1931–1949 годов значительно обогатят наше понимание того, как сырой материал обыденности претворялся писателем в прославленные романы и полемические статьи. И перед нами предстанет более интимный образ человека, принимавшего деятельнейшее участие во всех баталиях механистического и «современного» мира и вместе с тем влекомого стихиями дикого, сельского и далекого. (Едва пережив начало второй половины XX века, он умер от болезни, считавшейся уделом бедняков и годившейся скорее для того, чтобы свести в могилу персонажа Диккенса. При этом родившийся в эдвардианскую и даже почти викторианскую эпоху Оруэлл, несмотря на это, продолжает оставаться для нас современнее и актуальнее многих позднейших авторов.)

Эти дневники никоим образом не «прямой» путеводитель или кладезь подсказок и сопоставлений. Из них, например, довольно трудно понять, что именно в Марокко, где Оруэлл провел 1938–1939 годы, задуман и написан роман «Глотнуть воздуха». Эта короткая и глубоко врезающаяся в память работа воскрешает ушедшую буколическую Англию трудновообразимого времени до трагедии Первой мировой войны. А в причуды творческого процесса, предопределившие ее написание среди жарких базаров Марракеша и засушливой пустоты Атласских гор, автор нас почти или вовсе не посвящает. Однако одновременно в Марокко — помимо попыток лечиться от сжигавшего его туберкулеза — он делает заметки о североафриканском обществе и изучает местные нравы и условия жизни.

И действительно, тридцатые — десятилетие, когда Оруэлл и на родине, и за границей выступал как самодеятельный антрополог. Время от времени пытаясь скрыть принадлежность к образованным высшим классам и опыт службы в колониальной полиции (сам потешаясь потугам всякий раз говорить с акцентом нынешней компании), он совершал смелые вылазки, накапливал заметки и впитывал опыт. Выходец из семьи, чей доход определялся отвратительной опиумной торговлей между Британской Индией и зависимыми от англичан провинциями Китая, он поначалу опасался и презирал «местных» и «туземцев». В ряду многого, что делает Оруэлла столь интересным, можно назвать и автодидактическое избавление от предрассудков, среди которых был и откровенный антисемитизм. Однако всякого, кто прочтет первые страницы этих отчетов и журналов экспедиций, поразит то, насколько яркое выражение нашло в них нескрываемое отвращение Оруэлла к отдельным человеческим особям, с которыми ему довелось столкнуться. Странствуя со сборщиками хмеля, он испытывает острую личную неприязнь к даже не названному таковым еврею, черты которого ему тем не менее удается представить еврейскими. Он беспощаден к вопиющей глупости и грязи множества пролетарских семей, под кровом которых живет, а порой снисходителен к крайней ограниченности их образования и воображения. Провал «Дороги на причал Уигана» отчасти объяснялся успешной коммунистической кампанией клеветы на книгу (и на него) за фразу «от рабочего класса разит». На самом деле сам Оруэлл никогда так не говорил, а лишь приводил чужие слова, осуждая тех, кто их произносил, однако брезгливо подрагивавшие ноздри автора распространению навета все же поспособствовали.

Не будет преувеличением сказать, что в этих штудиях Оруэлл предвосхитил то, что сегодня известно как «культурология» и «постколониальнная теория». В отношении статистических данных его исследование безработицы и убогих жилищных условий на севере Англии выдерживает сравнение с опубликованной двумя поколениями ранее работой Фридриха Энгельса «Положение рабочего класса в Англии в 1844 году». А в дополнительной информации и комментариях о читательских привычках рабочих и их досуге, отношении мужей к женам, а также в смеси надежд и чаяний, сообщивших нюансы и отчетливость расплывчатому понятию «пролетариат», нельзя не увидеть накопление того, чем Оруэллу обязаны позднейшие «социальные» авторы и аналитики послевоенного периода, такие как Майкл Янг и Ричард Хоггарт. А во все сильнее укоренявшейся в нем в те годы приверженности принципам эгалитаризма и социализма осязаемо ощутимо зарождение одного из известнейших афоризмов романа «1984»: «Если есть надежда, то она в пролах». Всего на одном примере из жизни британского шахтера — вправе ли тот принять ванну в надшахтном помещении, а если да, то в рабочее или нерабочее время и должен ли платить за нее из зарплаты? — Оруэлл показывает не только потенциальную способность рабочего класса генерировать энергию в повседневной борьбе, но и поднять будничные схватки до разрешения таких высших и более принципиальных задач, как собственность на средства производства и право на полную трудовую долю в прибыли.

В Северной Африке Оруэлл, как и прежде, продолжает идти по пути, который избрал, заявив о своей независимости от британской колониальной системы в Индокитае. (Сегодня нередко забывают, что одно из первых его опубликованных исследований, написанное по-французски и выпущенное небольшим радикальным парижским издательством, было посвящено тому, как британская эксплуатация увековечивает отсталость Бирмы.) Сексуальные и расовые последствия колониализма, вскрытые им в первом романе «Дни в Бирме», никогда не заслоняли от него важности экономического базиса, и в период сравнительно недолгого пребывания в Марокко он также глубоко интересовался этническим составом населения и таким, казалось бы, узкоспециальным вопросом, как отражавшиеся на продаже местных газет тиражные войны различных языковых групп и политических фракций. Однако и здесь вновь заметно некое утонченное пристрастие к зловонью нищеты и убожества, в том числе отдельные пикантные размышления о разности запахов еврейских и арабских гетто.

Самым жгучим и решающим для формирования Оруэлла опытом тридцатых было участие в рядах республиканцев в гражданской войне в Испании, где одну пулю в горло он получил от фашистов, а другая едва не досталась ему в спину от коммунистов. Если дневник, охватывающий этот насыщенный период жизни и уцелел, то, изъятый у писателя и его жены в ходе коммунистического полицейского рейда на барселонскую гостиницу в 1937 году, почти наверняка погребен в архивах российской тайной полиции в Москве. Тем не менее отсылки к Испании и агонии поражения от руки поддержанного Гитлером и Муссолини путча разбросаны на страницах этих английских и марокканских тетрадей повсеместно.

В Англии в центре внимания Оруэлла оказывается отношение рабочих и интеллигенции к войне, и, опираясь на поддержку друзей-радикалов из числа образованных британских добровольцев, он выступает за организацию по примеру испанского ополчения «Народной армии», призванной защитить Великобританию в случае вторжения немцев. При содействии ряда закаленных ветеранов, таких как Том Уинтрингем, Хамфри Слейтер и Том Хопкинсон, именно с этой целью идею официально воплотили в жизнь, сформировав «Отряды местной обороны», которые немало поспособствовали тихой уравнительной революции, охватившей Англию во время войны, и отстранению от власти консерваторов сразу по ее окончании.

К этому периоду также относится ярчайшие и язвительнейшие эгалитаристские высказывания Оруэлла. Читателей, следивших за кампанией «99 %» 2011 года, ставшей реакцией на сращивание криминала и капитала на Уолл-стрит, возможно, позабавит острота оруэлловской наблюдательности в этом отрывке из газетной статьи.

Из письма леди Оксфорд о проблемах военного времени в «Дейли Телеграф»:

«Поскольку большая часть домов Лондона опустела, приемов дают мало… большинству людей, так или иначе, пришлось рассчитать поваров и жить в отелях».

«По-видимому, ничто и никогда не научит этих людей тому, что существуют остальные 99 % населения»[228].

Вторжение Франко в Испанию началось из колонии Мадрида в Марокко и опиралось на несколько мавританских колониальных полков. С той поры интерес Оруэлла к данной территории во многом стратегический. Он считал, что союзники должны выступить за независимость Марокко, а затем создать временное испанское антифашистское правительство в изгнании, оказывая на Франко давление в тылу, как в военном, так и в политическом плане. Однако, зная о преимущественно имперском менталитете британского истеблишмента и его упрямом и близоруком предпочтении не испанских левых, а победы Франко, он был уверен, что Лондону недостанет воображения для столь непредвзятого шага (и не ошибся). Тем не менее стоит иметь в виду, что на протяжении всей долгой войны, в фокусе которой находились огромные «театры» Атлантического и Тихого океанов, а также великие сражения в Западной Европе и России, Оруэлл неизменно стремился привлечь внимание к освобождению Абиссинии (ныне Эфиопия), к вопросу о независимости Индии и Бирмы, к страданиям мальтийцев от бомбардировок стран «оси», к чаяниям арабского национализма и к концу эпохи империализма в целом. Все это он предвидел, и работал на это задолго до того, как большинство интеллектуалов — даже левых — уверовали в то, что дни правления на земном шаре белого человека сочтены.

Именно в военное время, ведя радиопередачи BBC на Индию, Оруэлл начинает разработку идеи фальсификации истории. Он видел, как даже в информационной штаб-квартире мнимой демократии события на его глазах извращали в пропагандистских целях. Так, летом 1942 года, когда английские власти прибегли к массированному применению силы для подавления демонстраций и беспорядков в Индии, он обратил внимание, что вполне респектабельное дотоле имя Неру — некогда фаворита британцев в индийском руководстве — нежданно угодило в черный список: «Сегодня упоминание о Неру вырезали из анонса — Н., находится в тюрьме, а потому сделался плохим». Это небольшой, но явный прообраз сцен в министерстве правды из «1984», где определенные политики внезапно становятся «бывшими», а стремительное изменение военных альянсов требует лихорадочного переписывания новейшей истории.

Практика цензуры и замалчиваний также неизбежно влекла за собой огрубление подхода к языку и истине; ранее в том же году он писал: «Все мы утопаем в грязи. Разговаривая с подобным лицемерами или читая их писания, я чувствую, что интеллектуальная честность и взвешенное суждение попросту исчезли с лица земли. Мыслят они по-судейски, каждый из них будто „заводит дело“, умышленно попирая взгляды оппонента, и, более того, абсолютно глух к любым страданиям, кроме собственных и своих друзей»[229].

Для опознания подобных литературных перекочевок, того, что и как переходит у Оруэлла из личных записей в опубликованные произведения, требуется определенный навык дешифровщика, тогда как другие источники его вдохновения и раздражители более явственны и очевидны. В 1939 году в разделе дневника «разное» он делает выписку от сельскохозяйственного журнала «Смоллхолдер»: «Популяция крыс Великобритании оценивается в 4–5 миллионов особей». Кто знает, в каком отдаленном участке мозга хранилась эта случайная находка, вплоть до дня, когда послужила созданию одного из ярчайших в его художественной прозе образов террора. Действительно, вся лепрозная моральная и социальная ткань «Взлетной полосы № 1», как он в духе мрачного прогноза именует будущую тоталитарную Британию, взята из промозглого, зловонного, тоскливого и недоедающего общества («утопающего в грязи» уже не фигурально), известного Оруэллу до мелочей и в мирное, и в военное время. Это все настойчивее востребовало его способность видеть «Небо синее — в цветке, В горстке праха — бесконечность»[230].

Потребность познать на собственном опыте и нежелание довольствоваться официальной версией или народной молвой, были частью «необычайной способности преодолевать трудности», некогда названной Томасом Карлейлем составляющей гениальности. Когда в 1940 году до Оруэлла доходит слух о том, что «подавляющее большинство укрывающихся на станциях лондонского метро составляют евреи», он протоколирует: «Надо спуститься и удостовериться самому». Две недели спустя он сходит в глубины транспортной системы для изучения «толпы, скрывающейся от бомбежек на станциях Чэнсери-лейн, Оксфорд-серкус и Бейкер-стрит. Евреи — не все, но, по-моему, процент евреев в скоплении людей подобного размера выше обычного». Далее с почти отстраненной объективностью он отмечает, что евреям попросту свойственно сильнее бросаться в глаза. И вновь здесь не столько выражение предрассудка, сколько форма его отрицания: этап эволюции Оруэлла. Буквально через пару дней после человеконенавистнической и даже ксенофобской тирады о том, что беженцы из Европы, в том числе евреи, втихомолку презирает Англию и тайно сочувствуют Гитлеру, он обрушивается с суровой критикой на островную предубежденность британских властей, разбрасывающихся талантами эмигранта из Центральной Европы, еврея Артура Кёстлера. Часто противореча сам себе, он изо всех сил старается быть в курсе событий и воспользоваться этим[231].

Отличный маленький пример того, как Оруэлл мог разглядеть достойное даже в том, что отвергал, дает наблюдение, сделанное им в тот же период бомбежек при виде разрушений, нанесенных нацистами любимейшему лондонскому собору:

«Сегодня был потрясен полным опустошением вокруг Святого Павла, которое прежде не видел. Святой Павел, едва ли не разрубленный на куски, выдается как скала. И впервые испытал острую жалость от того, что крест на куполе столь декоративен. Это должен быть простой крест, торчащий, как рукоять меча».

Это замечательный пример того, о чем я в другом месте писал как об оруэлловском варианте протестантской этики и пуританской революции. В своих эссе он обычно высмеивал христианство, выказывая особую неприязнь к его римско-католической ветви, однако восхищался красотой англиканской литургии и много знал наизусть из Библии короля Иакова и Книги общих молитв Кранмера. В этом образе возможного облика собора Святого Павла, нарисованном едва ли не в риторике Джона Мильтона и Оливера Кромвеля, он выказал понимание того, как некоторые традиционные ценности могут оказаться полезны для радикальных целей: церемониальный символ приходит на помощь как оружие народной борьбы. (За его честолюбивым замыслом «Отрядов местной обороны» явственно прослеживается восхищение «Армией нового образца» Кромвеля.)

Протестантская революция во многом заключалась в длительной борьбе за доступность Библии на простонародном английском и в выходе из-под лингвистического контроля священства или «внутренней партии». А потому, принимая во внимание пронесенную через всю жизнь почти одержимость предметом, даже удивительно, что здесь Оруэлл не столь энергичен в прославленном коллекционировании пропагандистских мутаций английского. Один яркий пример есть, но он скорее связан с иным элементом «новояза»: необходимостью компрессии для создания журналистского неологизма. В первые дни бомбардировок Лондона Оруэлл пишет о том, что «словом „блиц“ сейчас повсеместно называют любое нападение…[232] „блиц“ пока еще не глагол, но, ожидаю, скоро будет». Три недели спустя лаконичная запись: «В „Дейли экспресс“ сделали „блиц“ глаголом». Несколько позже, анализируя, почему принялся прочесывать прессу в поисках более широких толкований, он приходит к выводу о том, что «сегодня все сказанное или сделанное мгновенно обретает скрытые мотивы и воспринимается так, будто слово имеет любое значение, за исключением общепринятого». Подобным образом у него в голове постепенно вырисовываются очертания такого дискурса, в котором, скажем, «свобода — это рабство». Иначе говоря, тут не столько сокровищница озарений, сколько медленное и нередко тяжкое складывание пазла.

Представляется открытым вопрос, служила ли эта самая тяжесть — напряжение, скука и упрощение повседневной жизни — Оруэллу помехой или подспорьем. Сам он, кажется, считал, что беспрестанная нужда, слабое здоровье и сверхурочная работа мешали ему стать серьезным писателем, каким он, вероятно, мог бы быть, снизойдя до положения поденщика и памфлетиста. Однако, читая эти скрупулезные и иногда основательные заметки, нельзя не поразиться тому, насколько он сделался, по выражению Генри Джеймса, одним из тех людей, для которых ничто не проходит даром. Отказываясь лгать, самое меньшее, елико возможно себе и стремясь отыскать неуловимую, но поддающуюся проверке истину, он показал, как много может сделать человек, соединивший в себе качества интеллектуальной честности и моральной отваги. И, постоянно искушаемый цинизмом и отчаянием, Оруэлл тем не менее верил, что латентно эти способности присущи тем, кого мы порой самонадеянно называем «простыми людьми». Так на гиблую скальную породу — скудные почвы в Шотландии, суровые угольные шахты в Йоркшире, пейзажи пустыни в Африке, бездушные трущобы и бюрократические кабинеты — намывается гумус и ил вечно возрождающейся природы, и так тому крошечному, нередуцируемому ядру в человеческой личности все же удается оказать сопротивление обману и принуждению. Бесконечное трение между ними способно породить ту надежду, на которую мы вправе небезосновательно уповать.

Перепечатано с небольшими изменениями в «Вэнити Фэйр», август 2012 года.

Что такое патриотизм?

Патриотические и родоплеменные чувства уходят корнями в бессмысленное детство рода человеческого, а одряхление отнюдь не делает их краше. Особенно не к лицу они сверхдержаве. Но насмешки истории, возможно, нас еще щадят. Английский язык и литература, нередко почитаемые одной из вершин «западной» и даже «христианской» цивилизации, оказались способны на большее, чем традиционно считалось. На моей родине в ряд лучших современных прозаиков выдвинулись Рушди, Исигуро, Курейши, Мо. Их успех преисполняет меня, независимо от происхождения, странной гордостью и убеждением, что высшая форма патриотизма — интернационализм.

Журнал «Зе Нэйшн», 15/22 июля 1991 г.

Примечания

1

Марта Эллис Геллхорн (1908–1998) — американская писательница и журналистка, военный корреспондент. — Прим. ред.

2

Ла-Пас, полное название Нуэ́стра-Сеньо́ра-де-ла-Пас, — город в Боливии, фактическая столица государства, а также административный центр департамента Ла-Пас. — Прим. ред.

3

Madres (исп.) — зд. матерей. — Прим. ред.

4

Совокупность образов в этих произведениях тяготеет скорее к национальному героизму, но никак не к социализму или революциям. Будучи убежденным коммунистом и современником Пабло Неруды, сам Николас Гильен в 1959 году написал оду, в которой сравнивал Че Гевару с Хосе Марти и Сан-Мартином. Хулио Кортасар посвятил Че Геваре пеан, предложив свои перо и руки взамен отрубленных убийцами рук Че Гевары.

5

Режи́с Дебре́ — французский левый философ, политик. — Прим. ред.

6

Аласдер Чалмерз Макинтайр, родился в Глазго, Шотландия, 12 января 1929 г. — один из ведущих представителей американской политической философии и этики, в частности направления эмотивизма, коммунитаризма. — Прим. ред.

7

Хако́бо А́рбенс Гусма́н (исп. Jacobo Árbenz Guzmán, 14 сентября, 1913 — 27 января, 1971) — государственный деятель Гватемалы. После свержения Убико в 1944 году в 1944–1951 годах Арбенс был министром обороны. С 1951 по 1954 год — президент Гватемалы, пытавшийся проводить прогрессивные реформы («Гватемальская революция»), но свергнутый в ходе военного переворота, организованного ЦРУ. — Прим. ред.

8

Подробнее см.: Peter Kornbluh, The New York Times, «The CIA’s Foreign Policy», Op-Ed Page, May 31, 1997, и Larry Rohter, «Guatemala Digs Up Army’s Secret Cemeteries», The New York Times, June 7, 1997.

9

United Fruit Company была крупнейшей американской корпорацией, экспортирующей тропические фрукты из стран третьего мира в США и Европу. — Прим. ред.

10

Если верить Александру Фурсенко и Тимоти Нэфтали в книге «One Hell of a Gamble»: Khrushchev, Castro, and Kennedy, 1958–1964 (New York: Norton, 1997), основанной на данных советских архивов, Гевара еще в 1957 году решился вступить в Коммунистическую партию Кубы.

11

Ками́ло Сьенфуэ́гос Горриара́н — кубинский революционер, наряду с Эрнесто Че Геварой, Фиделем и Раулем Кастро считается ключевой фигурой Кубинской революции. — Прим. ред.

12

Франк Исаак Паи́с Гарсия — кубинский революционер, организатор городского подполья Движения 26 июля, руководитель восстания в Сантьяго-де-Куба. Убит агентами полиции Батисты. Национальный герой Кубы. — Прим. ред.

13

Убер Матос Бенитес — кубинский государственный и общественный деятель, участник Кубинской революции, позднее политзаключенный, диссидент, эмигрант. — Прим. ред.

14

Весь текст этого интервью, из которого так и брызжет ортодоксализм Че Гевары, можно найти в приложении к книге Роберта Шеера и Мориса Цейтлина «Cuba: An American Tragedy» (New York: Penguin, 1964). Вплоть до недавнего времени хорошим тоном среди адвокатов Кастро было утверждение о том, что, дескать, «политика США в отношении Кубы буквально толкнула ее в объятия Советского Союза». Теперь, когда однопартийная система Кубы пережила советскую, тезис о том, что, мол, кубинцам только и оставалось, что броситься к Советскому Союзу, явно не срабатывает.

15

Линь Бяо — китайский политический деятель, маршал КНР, считавшийся правой рукой и наследником Мао Цзэдуна до самой смерти в загадочной авиакатастрофе в небе над Монголией. — Прим. ред.

16

Кари́бский кризис — исторический термин, определяющий чрезвычайно напряженное политическое, дипломатическое и военное противостояние между Советским Союзом и Соединенными Штатами в октябре 1962 года, которое было вызвано размещением США ядерного оружия в Турции в 1961 году и впоследствии тайной переброской и размещением на Кубе военных частей и подразделений Вооруженных Сил СССР, техники и вооружения, включая ядерное оружие. Кризис мог привести к глобальной ядерной войне. — Прим. ред.

17

Большо́й скачо́к — экономическая и политическая кампания в Китае с 1958 по 1960 год, нацеленная на укрепление индустриальной базы и резкий подъем экономики страны и имевшая трагические последствия для китайского народа. — Прим. ред.

18

Патри́с Эмери́ Луму́мба — конголезский политический деятель левонационалистического толка, первый премьер-министр Демократической Республики Конго после провозглашения ее независимости в июне 1960-го, национальный герой Заира, поэт и один из символов борьбы народов Африки за независимость. Основатель (1958) и руководитель партии Национальное движение Конго. Снят с поста премьер-министра президентом Конго, затем арестован в ходе Конголезского кризиса в сентябре 1960. Убит 17 января 1961 года. — Прим. ред.

19

Мобу́ту Сесе́ Секо́ Куку Нгбенду ва за Банга, урожденный Жозеф-Дезире Мобуту (14 октября 1930 года, Лисала — 7 сентября 1997 года, Рабат) — конголезский государственный и политический деятель, президент Демократической Республики Конго (1965–1997), в 1971 году переименованной им в Заир. Маршал (1983). — Прим. ред.

20

Ахмед бен Белла (25 декабря 1918, Магния — 11 апреля 2012, Алжир) — первый президент Алжира, часто рассматриваемый как «отец алжирской нации». В 1965 году Бен Белла был свергнут в ходе военного переворота, организованного военным лидером и бывшим другом Бен Беллы Хуари Бумедьеном. — Прим. ред.

21

Лорд Роберт Стефенсон Смит Баден-Пауэлл (22 февраля 1857 — 8 января 1941) — британский военачальник, основатель скаутского движения и гайдовского движения. Менее известен как писатель и художник. — Прим. ред.

22

О́ливер Кро́мвель (25 апреля (5 мая) 1599, Хантингдон — 3 (13) сентября 1658, Лондон) — английский государственный деятель и полководец, вождь индепендентов, руководитель Английской революции, в 1643–1650 годах — генерал-лейтенант парламентской армии, в 1650–1653 годах — лорд-генерал, в 1653–1658 годах — лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии. — Прим. ред.

23

Shadow Warrior: The CIA’s Hero of a Hundred Unknown Battles, by Felix I. Rodrigues with John Weisman (New York: Simon & Schuster, 1989).

24

Сальвадо́р Гильермо Алье́нде Го́ссенс (26 июня 1908, Вальпараисо, Чили — 11 сентября 1973, Президентский дворец, Сантьяго, Чили) — чилийский государственный и политический деятель, президент Чили с 3 ноября 1970 года до своей гибели в результате военного переворота. — Прим. ред.

25

Иран-контрас (англ. Iran — Contra affair; также известен как «Ирангейт», по аналогии с «Уотергейтом») — крупный политический скандал в США во второй половине 1980-х годов. Разгорелся в конце 1986 года, когда стало известно о том, что отдельные члены администрации США организовали тайные поставки вооружения в Иран, нарушая тем самым оружейное эмбарго против этой страны. Дальнейшее расследование показало, что деньги, полученные от продажи оружия, шли на финансирование никарагуанских повстанцев-контрас в обход запрета конгресса на их финансирование. — Прим. ред.

26

Каудили́зм (исп. caudillo — «предводитель» или «вождь», официальный титул испанского диктатора Франко) — режим личной власти диктаторов в Испании (до 1975 года) и ряде стран Латинской Америки, установленный посредством военного переворота и опирающийся непосредственно на военную силу. Также «каудильо» могут называться политические лидеры, обладающие неограниченной властью на местах. — Прим. ред.

27

Stroud, Gloucestershire: Sutton, 1998.

28

Э́дуард Ха́ллетт «Тэд» Карр (28 июня 1892, Лондон — 3 ноября 1982, Лондон) — британский историк, политолог, дипломат, журналист и исследователь международных отношений, противник эмпиризма в историографии. Командор ордена Британской империи (1920). — Прим. ред.

29

Сэр О́свальд Э́рнальд Мо́сли (16 ноября 1896 — 3 декабря 1980) — британский политик, баронет, основатель Британского союза фашистов. — Прим. ред.

30

Хабеас корпус (лат. habeas corpus, буквально «ты должен иметь тело», содержательно — «представь арестованного лично в суд») — это существовавшее издревле, по некоторым данным, еще до Великой хартии вольностей, понятие английского (а с XVII века — и американского) права, которым гарантировалась личная свобода. — Прим. ред.

31

Впоследствии стало известно, что Генрик Эрлих повесился в тюрьме в мае 1942 года, а Виктор Альтер был расстрелян в феврале 1943 года. В Москве, объявляя об их смерти, Молотов не потрудился сделать это уточнение. См. Gennadi Kostyrchenko, Out of the Red Shadows (Amherst, NY: Prometheus, 1995).

32

Эрнест Андре Геллнер (9 декабря 1925 — 5 ноября 1995) — английский философ и социальный антрополог, профессор философии, логики и научного метода Лондонской школы экономики Лондонского университета (1962–1984), профессор социальной антропологии Кембриджского университета (1984–1993), основатель и директор Центра по исследованию национализма при Центрально-Европейском университете в Будапеште (1993–1995). — Прим. ред.

33

Ва́цлав Га́вел (5 октября 1936, Прага, — 18 декабря 2011, Градечек, район Трутнов, Краловеградецкий край) — чешский писатель, драматург, диссидент, правозащитник и государственный деятель, последний президент Чехословакии (1989–1992) и первый президент Чехии (1993–2003). — Прим. ред.

34

А́ртур Кестлер (1905–1983) — британский писатель и журналист, уроженец Венгрии, еврейского происхождения. Наиболее известен по роману «Слепящая тьма» (1940) об эпохе «большого террора» в СССР второй половины 1930-х годов. Писал статьи для Британской энциклопедии. — Прим. ред.

35

Профессор Питер Дэвисон, единственный ученый с полным доступом к архивам, указывает, что список в оригинальной записной книжке Риса — Оруэлла (в которой есть имя налогового инспектора Оруэлла) другой. Например, в списке, переданном в ДИИ, нет имен Чарли Чаплина и Стивена Спендера, а сам Оруэлл вычеркнул Дж. Б. Пристли и Тома Дриберга. Поль Робсон — в записной книжке справедливо названный сталинистом — в список ДИИ не внесен. Неудивительно, поскольку в ДИИ интересовались лишь искренними социалистами, выступавшими против советской системы.

36

Зд. «серые волки» — Прим. перев.

37

Ко́нни (Конрад Виктор) Циллиа́кус (18 декабря 1855 — 19 июня 1924, Хельсинки) — финский авантюрист, писатель, революционер и политик. — Прим. ред.

38

Джо́зеф Рэ́ймонд Макка́рти (14 ноября 1908, Гранд-Шут, Висконсин — 2 мая 1957, Бетесда, Мэриленд) — американский сенатор-республиканец крайне правых взглядов, с чьим именем связывают период политических гонений, известный как маккартизм. — Прим. ред.

39

Нагиб Махфуз (11 декабря 1911 — 30 августа 2006) — египетский писатель-романист, драматург, сценарист. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1988 года. — Прим. ред.

40

Имеется в виду июнь 2004 года — Прим. перев.

41

De te fabula narratur (лат.) — О тебе басня сказывается (изречение Горация). — Прим. перев.

42

Росс Перо (27 июня 1930, Тексаркана, Техас) — американский бизнесмен, филантроп, консервативный политик и независимый кандидат на пост президента США в 1992 и 1996 годах. — Прим. ред.

43

Эдмунд Берк (12 января 1729, Дублин — 9 июля 1797, Биконсфилд, Бакингемшир) — англо-ирландский парламентарий, политический деятель, публицист эпохи Просвещения, родоначальник идеологии консерватизма. — Прим. ред.

44

Томас Пейн, также Пэйн, иногда Пэн (29 января 1737, Тетфорд, Великобритания — 8 июня 1809 года, Нью-Йорк, США) — англо-американский писатель, философ, публицист, прозванный «крестным отцом США». Впервые прибыв в Америку в возрасте 37 лет, Пейн поддержал сепаратистские настроения в популярном памфлете «Здравый смысл» (1776) и стал идеологом Американской революции. — Прим. ред.

45

Зд. клятва верности американскому флагу. — Прим. перев.

46

В 2002 г. Апелляционный суд девятого округа США вынес решение о неконституционности текста клятвы на основании того, что упоминание Бога нарушает один из пунктов Первой поправки к Конституции США, запрещающий Конгрессу издавать законы, учреждающие государственную религию. В 2004 г. Верховный Суд США отменил это решение по процессуальным мотивам без рассмотрения конституционности текста клятвы. В 2005 г. Апелляционный суд девятого округа США после повторной подачи группового иска родителей вновь принял решение о неконституционности клятвы и постановил, что в школах, где учатся дети заявителей, «Клятву верности флагу» читать нельзя. — Прим. ред.

47

Эдлай Эвинг Стивенсон II (5 февраля 1900, Лос-Анджелес — 14 июля 1965, Лондон) — политический деятель США, представитель либерального крыла Демократической партии. Юрист. — Прим. ред.

48

Ричард Брюс (Дик) Чейни (30 января 1941, Линкольн, Небраска) — американский политик, республиканец, работал в администрациях четырех президентов США. В администрации Дж. Буша-старшего (1989–1993) — министр обороны США. С января 2001 по январь 2009 год занимал должность вице-президента США в администрации Дж. Буша-младшего (переизбран на второй срок в ноябре 2004 года, повторно вступил в должность 20 января 2005 года). При этом отмечали его весьма высокое влияние, по многим вопросам не меньше, чем у самого Президента. — прим. ред.

49

Halliburton (рус. Халлибертон) — американская транснациональная корпорация, одна из крупнейших в мире компаний, оказывающих сервисные услуги в нефте- и газодобывающей отрасли. Компания предоставляет свои услуги в более чем 80 странах по всему миру, в ее состав входят сотни дочерних и зависимых обществ, подразделений и филиалов. В 1995 году президентом и председателем совета директоров компании становится Дик Чейни, который входил в советы директоров компаний Procter & Gamble, Union Pacific и Electronic Data Systems. В 2002 году, уже являясь вице-президентом США, Чейни стал фигурантом расследования, связанного с завышением доходов руководством «Халлибертон» в 1998 году. В 1998 году происходит слияние компании с Dresser Industries, в состав которой входила KBR. Прескот Буш был директором Dresser Industries, его сын Джордж Буш-старший работал в компании до 1951 года, прежде чем основал собственную компанию — Zapata Corporation. — Прим. ред.

50

Carlyle Group — один из крупнейших инвестиционных фондов, управляющий активами на сумму более 147 млрд долл. Основан в 1987 году. Специализируется на венчурных инвестициях, левереджированном выкупе компаний, высокодоходных долговых обязательствах и недвижимости. Штаб-квартира находится в Вашингтоне, США. В компании занято более 563 специалистов по инвестициям в 21 стране. Имеет более 1100 инвесторов в 68 странах.

В Carlyle Group работали 41-й президент США Джордж Буш-старший, его сын — 43-й президент США Джордж Буш-младший. В документальной ленте «Фаренгейт 9/11» утверждается, что в 2001 году среди крупнейших инвесторов компании числилась семья международного террориста Усамы бен Ладена. — Прим. ред.

51

Любитель сенсационных разоблачений (особ. о журналистах). — Прим. ред.

52

Ри́чард Ми́лхауз Ни́ксон (9 января 1913, Йорба-Линда, Калифорния — 22 апреля 1994, Нью-Йорк) — 37-й президент Соединенных Штатов Америки (1969–1974), 36-й вице-президент США (1953–1961). Первый и единственный президент США, ушедший в отставку до окончания срока. — Прим. ред.

53

Барри Моррис Голдуотер (2 января 1909, Финикс, Аризона — 29 мая 1998, Парадайз-Вэлли, Аризона) — американский политик, кандидат Республиканской партии в президенты страны на выборах 1964 года, сенатор от штата Аризона в 1953–1965 и 1969–1987 годах. Участвовал во Второй мировой войне, вышел в отставку в звании генерал-майора. Придерживался правоконсервативных взглядов. — Прим. ред.

54

То́мас Дже́фферсон (13 апреля 1743, Шэдуэлл, колония Виргиния — 4 июля 1826, Шарлотсвилл, штат Виргиния) — видный деятель Войны за независимость США, один из авторов Декларации независимости (1776), 3-й президент США в 1801–1809 годах, один из отцов-основателей этого государства, выдающийся политический деятель, дипломат и философ эпохи Просвещения. — Прим. ред.

55

Джон А'дамс (30 октября 1735, Брейнтри, провинция Массачусетс-Бэй — 4 июля 1826, Куинси, Массачусетс) — американский политик, видный деятель Войны за независимость США, первый вице-президент и второй президент США (1797–1801). Юрист. Стал основателем целой династии политиков. — Прим. ред.

56

Пол Ле́онард Нью́ман (26 января 1925 — 26 сентября 2008) — американский актер, кинорежиссер, продюсер, которого называют одним из столпов Голливуда. — Прим. ред.

57

Ратерфорд Берчард Хейс (устар. Рутерфорд Бирчард Гайс; 4 октября 1822 — 17 января 1893) — девятнадцатый президент США (4 марта 1877 — 4 марта 1881). Стал президентом в результате выборов, считающихся одними из самых «грязных» в истории США. — Прим. ред.

58

Франк Ка́пра (Франческо Росарио Капра, Фрэнк Рассел Капра; 18 мая 1897 — 3 сентября 1991) — американский кинорежиссер и продюсер итальянского происхождения, мастер бурлескной комедии, лауреат премии «Оскар» (1935, 1937, 1939), с 1939 по 1941 и с 1960 по 1961 год президент Гильдии режиссеров Америки. — Прим. ред.

59

Пиппа Уайт — американская актриса, телеведущая. — Прим. ред.

60

Джо́нни (Джон) Рид Э́двардс (10 июня 1953, Сенека, Южная Каролина) — американский политик, бывший сенатор от Северной Каролины, кандидат в вице-президенты США от Демократической партии при Джоне Керри на выборах 2004 года. — Прим. ред.

61

Республиканская партия — наряду с Демократической, одна из двух основных политических партий США. Второе название — Великая старая партия. — Прим. ред.

62

Ральф Нейдер (27 февраля 1934) — американский адвокат и политический активист левоцентристского толка. — Прим. ред.

63

Таммани-холл — политическое общество демократической партии США в Нью-Йорке, действовавшее с 1790-х по 1960-е годы и контролировавшее выдвижение кандидатов и патронаж в Манхэттене с 1854 по 1934 г. К 1870-м годам оно стало орудием верхушки Демократической партии и отличалось неразборчивостью в средствах и коррупцией своих лидеров. — Прим. ред.

64

Лицемерный приятель (фр.). — Прим. перев.

65

Патрик Джозеф «Пат» Бьюкенен (2 ноября 1938, Вашингтон) — американский политик и публицист, в 1969–2000 гг. — идеолог крайне правой фракции Республиканской партии. — Прим. ред.

66

Нечто обязательное, требуемое этикетом (фр.). — Прим. перев.

67

Чарльз Кофлин (правильно: Коглин, 25 октября 1891 — 27 октября 1979) — американский религиозный деятель канадского происхождения, популярный радиопроповедник в 1930-х годах. Его выступления на радио характеризовались как антисемитские и антикоммунистические, симпатизирующие политике Гитлера и Муссолини. — Прим. ред.

68

Чарльз Огастес Линдберг (4 февраля 1902, Детройт, Мичиган — 26 августа 1974, остров Мауи, Гавайи) — американский летчик, ставший первым, кто перелетел Атлантический океан в одиночку (20–21 мая 1927 года по маршруту Нью-Йорк — Париж). В предвоенные годы и в начальный период Второй мировой войны (до вступления в нее США) выступал с поддержкой действий нацистской Германии. — Прим. ред.

69

Постоянный вид на жительство. — Прим. перев.

70

Наоборот (фр.). — Прим. перев.

71

Рецензия на перевод Хью Аплина «Героя нашего времени» Лермонтова. — Прим. перев.

72

Перевод С. В. Таска. — Прим. перев.

73

На самом деле это регион Северный Кавказ. — Прим. ред.

74

Комедия окончена! — Прим. ред.

75

Перевод С. В. Таска. — Прим. перев.

76

Рецензия на книгу Салмана Рушди «Клоун Шалимар».

77

Скотт Пол (1920–1978) — английский прозаик. В годы Второй мировой войны служил в разведке, был в Индии, Бирме, Малайе — жизненный опыт, во многом определивший его творчество. Главная и, в сущности, единственная, тема романов Скотта — осмысление феномена Британской империи, особенно в период «краха и разрушения». — Прим. ред.

78

Макс Офюльс (псевдоним Максимилиана О́ппенхаймера, 6 мая 1902, Санкт-Йоханн, с 1909 г. часть Саарбрюккена — 25 марта 1957, Гамбург) — немецкий кинорежиссер, который работал в Германии, США и Франции. Известен образцовыми с точки зрения ясности и четкости повествования экранизациями литературных произведений на романтико-мелодраматические сюжеты. — Прим. ред.

79

Раджпу́ты — этно-сословная группа в составе варны кшатриев в Пакистане и Северной Индии. Общая численность — 17 млн человек. Проживают на приграничных территориях Индии и Пакистана, а также в штатах Пенджаб, Раджастхан и Махараштра. — Прим. ред.

80

«Сто лет одиночества», Габриель Гарсиа Маркес. — Прим. ред.

81

Пентименто (pentimento) (итал. — раскаяние, сожаление), часть картины, поверх которой художник написал что-то другое, но первоначальная живопись проступает (иногда в виде неясных очертаний), т. к. краски второго слоя со временем поблекли. П. представляют особый интерес для историков иск-ва, т. к. порой помогают доказать авторство художника. — Прим. ред.

82

Джон Ке́ннет Гэ́лбрейт (15 октября 1908, Айон-Стейшн, Канада — 29 апреля 2006) — американский экономист, представитель старого (Вебленского) институционального и кейнсианского течений, один из видных экономистов-теоретиков XX века. — Прим. ред.

83

Дэниэл Патрик Мойнихэн (16 марта 1927, Талса, Оклахома — 26 марта 2003, Вашингтон) — американский государственный деятель, социолог. — Прим. ред.

84

Перевод Е. Бросалиной. — Прим. перев.

85

Перевод Е. Бросалиной. — Прим. перев.

86

Перевод Е. Бросалиной. — Прим. перев.

87

Аламогордо — полигон в США, на юге штата Нью-Мексико, примерно в 97 км от города Аламогордо, на котором 16 июля 1945 года состоялось первое испытание ядерного оружия. — Прим. перев.

88

Лос-анджелесский бунт — массовые беспорядки, происходившие в Лос-Анджелесе с 29 апреля по 4 мая 1992 года, повлекшие гибель 53 человек и причинение ущерба на сумму в 1 миллиард долларов. — Прим. ред.

89

26 февраля 1993 года в подземном гараже северной башни всемирного торгового центра в Нью-Йорке взорвался заминированный грузовик, начиненный 606 кг нитрата мочевины и несколькими баллонами с водородом. Это была часть плана террористов, подразумевающего подрыв северной башни, которая упала бы на южную, разрушив обе башни-близнеца, в результате чего погибли бы тысячи людей. — Прим. ред.

90

Штаты, население которых в большинстве своем поддерживает Республиканскую партию, обозначаются красным цветом в электоральных картах США, а штаты, которые традиционно голосуют за демократов, — синим. «Красные» республиканские штаты в основном находятся в центре и на юге Соединенных Штатов, «синие» демократические — на побережьях и севере страны. — Прим. ред.

91

Реконструкция Юга — период в истории США после окончания Гражданской войны, с 1865 по 1877 г., в который происходила реинтеграция проигравших в войне южных штатов Конфедерации в состав США и отмена рабовладельческой системы на всей территории страны. По оценкам американских историков, Реконструкция провалилась. Во время предвыборной кампании 1876 г. расистские организации Юга вновь терроризировали республиканцев и их сторонников. Итоги президентских выборов оказались спорными, кандидаты демократов и республиканцев набрали почти одинаковое количество голосов. Чтобы избежать раскола нации и новой гражданской войны, в начале следующего 1877 г. демократы договорились с республиканцами признать победу их кандидата в обмен на вывод федеральных войск с территории Юга. Первоначально демократическая партия представляла проигравших южан. — Прим. ред.

92

Джерри Лэймон Фалуэлл (11 августа 1933 — 15 мая 2007) — влиятельный американский пастор и телепроповедник. Фалуэлл был яростным противником абортов, борцов за права сексуальных меньшинств, феминизма и светского характера школьного образования. — Прим. ред.

93

Линия Мэйсона-Диксона (англ. Mason — Dixon Line) — граница, проведенная в 1763–1767 годах английскими землемерами и астрономами Чарльзом Мэйсоном и Джеремайей Диксоном для разрешения длящегося почти век территориального спора между британскими колониями в Америке: Пенсильванией и Мэрилендом. Линия четко определила границы современных американских штатов Пенсильвания, Мэриленд, Делавэр и Западная Виргиния. До гражданской войны линия Мэйсона — Диксона служила символической границей между свободными от рабства штатами Севера и рабовладельческими штатами Юга. — Прим. ред.

94

Имеется в виду округ Колумбия, где расположена столица США город Вашингтон. — Прим. ред.

95

WASP — White Anglo Saxon Protestant — белые англосаксонские протестанты. — Прим. перев.

96

Уильям Фрэнк Бакли-младший (24 ноября 1925 — 27 февраля 2008) — американский писатель и политический обозреватель, основатель правоконсервативного журнала National Review. — Прим. ред.

97

Джордж Корли Уоллес-младший (25 августа 1919 — 13 сентября 1998) — 45-й губернатор штата Алабама, на протяжении четырех сроков; 1963–1967, 1971–1979 и 1983–1987. «Самый влиятельный проигравший» XX столетия в политике США, согласно биографам Дэну Т. Картеру и Стивену Лешеру, баллотировался четыре раза на пост президента США. Он известен прежде всего своими крайне правыми, ультраконсервативными, расистскими и антикоммунистическими взглядами, в частности защитой расовой сегрегации в эпоху борьбы за гражданские права. Однако впоследствии Уоллес отказался от этих убеждений. — Прим. ред.

98

Государственный флаг США. — Прим. ред.

99

Один из первоначальных вариантов флага США (звезды образуют круг). — Прим. ред.

100

Хэнк Уильямс (полное имя Хайрам «Хэнк» Кинг Уильямс; 17 сентября 1923 — 1 января 1953) — американский автор-исполнитель, «отец современной музыки кантри». — Прим. ред.

101

Дэйл Эрнхардт-старший (29 апреля 1951, Каннаполис — 18 февраля 2001, Дейтона-Бич) — американский автогонщик, семикратный чемпион NASCAR Sprint Cup Series, отец гонщика Дэйла Эрнхардта-младшего. Погиб 18 февраля 2001 года на последнем круге гонки Daytona 500, столкнувшись с автомобилем Кена Шрайдера и врезавшись в стену на скорости 290 км/ч. — Прим. ред.

102

И́рвин Э́ффей «Мэ́джик» Джо́нсон-мла́дший (14 августа 1959, Лансинг, Мичиган) — американский профессиональный баскетболист. — Прим. ред.

103

Ро́берт Э́двард Ли — американский военный, генерал армии Конфедеративных Штатов Америки, командующий Северовирджинской армией и главнокомандующий армией Конфедерации. Один из самых известных американских военачальников XIX века. — Прим. ред.

104

Имеется в виду «Декларация независимости». — Прим. ред.

105

Имеется в виду уклад жизни, связанный с производством табака (роман Эрскина Колдуэлла «Табачная дорога»). — Прим. ред.

106

Ге́нри Лу́ис Ме́нкен (12 сентября 1880, Балтимор — 29 января, Балтимор) — американский журналист, эссеист, сатирик. — Прим. ред.

107

Библейский пояс (англ. Bible belt) — регион в Соединенных Штатах Америки, в котором одним из основных аспектов культуры является евангельский протестантизм. Ядром Библейского пояса традиционно являются Южные штаты. — Прим. ред.

108

Томас Стернз Элиот (более известный под сокращенным именем Т. С. Элиот, 26 сентября 1888, Сент-Луис, Миссури, США — 4 января 1965, Лондон) — американо-английский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии. — Прим. ред.

109

Сражение при Аппоматтоксе произошло утром 9 апреля 1865 года и стало последним сражением, в котором участвовала Северовирфинская армия генерала Ли, и последним крупным сражением американской гражданской войны. — Прим. ред.

110

«Don’t Mess with Texas», который также переводится «Не замусоривайте Техас». — Прим. перев.

111

«Одинокая звезда» — символ, взятый с предыдущего флага, который символизировал солидарность техасцев в борьбе за независимость от Мексики. Ныне это трактуется как символ независимого духа штата Техас. «Одинокая звезда» дала прозвище штату — «Штат Одинокой Звезды». — Прим. ред.

112

Норман Кингсли Мейлер (1923–2007) — американский писатель, журналист, драматург, сценарист, кинорежиссер. — Прим. ред.

113

Плимутский камень — скала, к которой, по преданию, причалили в 1620 году высадившиеся с корабля «Мэйфлауэр» Уильям Бредфорд и прочие отцы-пилигримы. Эта высадка служит отправной точкой истории США. — Прим. перев.

114

Остров Эллис — расположенный в устье реки Гудзон в бухте Нью-Йорка, был самым крупным пунктом приема иммигрантов в США, действовавшим с 1 января 1892 года по 12 ноября 1954 года. — Прим. перев.

115

Луис Фаррахан (р. 1933) — американский общественный деятель. Лидер радикальной организации «Нация ислама». Деятельность Фаррахана подвергается критике, его часто обвиняли в расизме и антисемитизме, хотя сам Фаррахан отвергал эти обвинения. — Прим. ред.

116

Джон Уинтроп (1588–1649) — теолог-конгрегационалист, религиозный и политический деятель. Образование и развитие американского общества Уинтроп видел как священное предприятие, создание нового Сиона, который будет центром царствия Бога на земле. — Прим. перев.

117

Норман Роквелл (1894, Нью-Йорк, штат Нью-Йорк — 1978, Стокбридж, штат Массачусетс) — американский художник и иллюстратор. Его работы пользуются популярностью в Соединенных Штатах, на протяжении четырех десятилетий он иллюстрировал обложки журнала The Saturday Evening Post (321 обложку). — Прим. ред.

118

Йоль (в разных языках Yule, Joll, Joel или Yuil) — средневековый праздник зимнего солнцестояния у древних германских народов. Традиционно языческий праздник проводился и в христианские времена, совмещаясь с Рождеством. — Прим. ред.

119

Эндрю Норман Уилсон (род. 27.10.1950), английский писатель и журналист. — Прим. ред.

120

Рецензия на книгу А. Н. Уилсона «После викторианцев. Упадок Великобритании в мире». — Прим. перев.

121

Кристофер Хилл (Джон Эдвард Кристофер Хилл; 6 февраля 1912 — 23 февраля 2003) — британский историк-марксист, специалист по Английской революции XVII века. — Прим. ред.

122

Барбара Вулворт Хаттон (14 ноября 1912 — 11 мая 1979) — американская светская львица, прозванная газетчиками «бедной маленькой богачкой» (Poor Little Rich Girl). Наследница торгового магната Франка В. Вулворта. В детстве пережила смерть матери, что сказалось на ее дальнейшей жизни. Семь раз была замужем, имела всемирную известность. — Прим. ред.

123

Имеется в виду королева Виктория. — Прим. ред.

124

Дин Гудерхем Ачесон (11 апреля 1893, Мидлтаун, Коннектикут — 12 октября 1971, Сенди-Спринг, Мэриленд) — американский политик, занимавший пост государственного секретаря США в администрации президента Трумэна. — Прим. ред.

125

Игра слов: empire (англ. «империя») и vampire (англ. «вампир») по-английски звучат очень похоже. — Прим. ред.

126

Эпиграф к роману Форстера «Говардс Энд». — Прим. перев.

127

Глубокий, или Дальний Юг, — обозначение географических и культурных регионов на юге США. — Прим. перев.

128

Древний Орден Хибернианцев — одна из древнейших ирландских религиозных организаций. До 1968 года считался самой мощной лоббистской организацией на территории США. Членами организации были такие видные личности, как президенты Ричард Никсон, Джон Кеннеди и Билл Клинтон. Организация добилась официальной поддержки США в борьбе за независимость Ирландии. — Прим. ред.

129

Бойня на Джаллианвала-багх, или Бойня в Амритсаре, — расстрел демонстрации мирных жителей в Амритсаре (Северная Индия) колониальными войсками Британской империи 13 апреля 1919 года. — Прим. ред.

130

Ольстерская юнионистская партия, или Юнионистская партия Ольстера (англ. Ulster Unionist Party), — политическая партия, действующая в Северной Ирландии. Выступает за сохранение Ольстера в составе Великобритании. — Прим. ред.

131

Леонард Сидни Вулф (25 ноября 1880, Лондон — 14 августа 1969, Родмелл) — английский политический теоретик, писатель, издатель и государственный служащий. — Прим. ред.

132

Цитата из романа Э. М. Форстера «Говардс-Энд». — Прим. перев.

133

Ансамбль из двух зданий в центральной части Лондона, в одном из которых находится резиденция министра иностранных дел и по делам Содружества. Создан архитектором Нэшем в 1831 году. — Прим. перев.

134

Игра слов. Выражение «bottoms up» (англ.) обычно переводится «до дна!». Здесь автор использует буквальное значение выражения. — Прим. ред.

135

В психоаналитической литературе — прозвище человека, описанного Фрейдом как страдающего неврозом навязчивости. — Прим. перев.

136

Псевдоним, позывной (фр.). — Прим. перев.

137

Игра слов: bottom (англ.) «зад». — Прим. ред.

138

В то время заместитель Государственного секретаря по публичной дипломатии и связям с общественностью в Государственном департаменте США. — Прим. перев.

139

Здесь — официальный правительственный отчет перед законодательной властью. — Прим. перев.

140

Предписание суда о доставлении арестованного в суд для рассмотрения законности ареста и содержания под стражей. — Прим. перев.

141

«Сны порождают обязательства» — название рассказа американского поэта, прозаика и критика Делмора Шварца (1913–1966). — Прим. перев.

142

Джордж Тенет (род. 5 января 1953) — директор Центральной разведки и глава ЦРУ США с 1997 по 2004 г. — Прим. ред.

143

Партия «Черных пантер» (англ. Black Panther Party for Self-Defense) — афроамериканская леворадикальная расистская организация, ставившая своей целью продвижение гражданских прав чернокожего населения. Была активна в США с середины 1960-х по 1970-е годы. — Прим. ред.

144

Террористи́ческий а́кт в Оклахо́ма-Си́ти — террористическая акция, совершенная в Оклахома-Сити (штат Оклахома, США) 19 апреля 1995 года и до событий 11 сентября 2001 года являвшаяся крупнейшим терактом на территории США. Организаторами теракта были придерживавшиеся ультраправых взглядов Тимоти Маквей и Терри Николс, стремившиеся отомстить за осаду Уэйко и события, произошедшие в Руби Ридж. — Прим. ред.

145

Рецензия на книги Питера Бейнарта «Борьба за правое дело: почему либералы — и только либералы — смогут победить в войне с террором» и «Снова сделать Америку великой».

146

Политика президента Кеннеди. — Прим. перев.

147

«Марш на Вашингтон за рабочие места и свободу» (англ. March on Washington for Jobs and Freedom) — мирная акция протеста, состоявшаяся в Вашингтоне 28 августа 1963 года. — Прим. ред.

148

В латинской транскрипции — Khomeini и Khalq соответственно. — Прим. перев.

149

Теодор Герцль (2 мая 1860, Будапешт — 3 июля 1904, Эдлах, Австрия, похоронен в Иерусалиме) — еврейский общественный и политический деятель, основатель Всемирной сионистской организации, провозвестник еврейского государства и основоположник идеологии политического сионизма. Был журналистом, писателем, доктором юриспруденции. — Прим. ред.

150

Имеется в виду книга названных авторов «Израильское лобби и внешняя политика США». — Прим. перев.

151

Карикатурный скандал — межкультурный конфликт между мусульманами арабского мира и современной западной культурной традицией, базирующейся на свободе слова, вспыхнувший в конце 2005 — начале 2006 года и охвативший практически все страны Европы и мусульманского Востока, а также политический конфликт внутри европейских государств. Причиной конфликта послужили карикатуры на исламского пророка Мухаммеда, напечатанные в 2005 году в одной из датских газет. — Прим. ред.

152

Э́двард Мур Ке́ннеди — сенатор США от штата Массачусетс на протяжении 46 с лишним лет. Член Демократической партии США. Младший брат президента США Джона Фицджеральда Кеннеди и сенатора Роберта Кеннеди. — Прим. ред.

153

По работе в журнале «Вэнити Фэйр». — Прим. перев.

154

Грязный засранец (итал.), пошел к черту (итал.). — Прим. перев.

155

Дураки (итал.), скоты (итал.). — Прим. перев.

156

Рецензия на книги Чарльза Гати «Утраченные иллюзии: Москва, Вашингтон, Будапешт и венгерское восстание 1956 года», Виктора Себестьена «12 дней: история Венгерской революции 1956 года» и Уильяма Роджера Луиса «Конец британского империализма: схватки за империю, Суэцкий канал и деколонизация».

157

Поскольку будущее длится долго (фр.). — Прим. перев.

158

Конца режима (фр.). — Прим. перев.

159

Рецензия на книгу Клайва Джеймса «Культурная амнезия: Необходимые воспоминания из истории и искусств»

160

Обзору (фр.). — Прим. перев.

161

Лингвистические термины. — Прим. ред.

162

Рецензия на книгу Джорджины Хауэлл «Гертруда Белл: Королева пустыни, основательница государств».

163

Сборники официальных документов. — Прим. перев.

164

Рецензия на «Литературные статьи и рецензии 1920-х и 30-х годов и литературные статьи и рецензии 1930-х и 40-х годов» Эдмунда Уилсона. — Прим. авт.

165

Алекса́ндр Ха́мфрис Ву́лкотт (19 января 1887 — 23 января 1943) — американский критик и журналист, обозреватель. — Прим. ред.

166

Серьезного человека (фр.). — Прим. перев.

167

Игра слов: hand job (англ.) букв. «ручная работа», обычно относится к мастурбации. — Прим. ред.

168

«Амплитуда движения». — Прим. перев.

169

Слуги власти (фр.). — Прим. перев.

170

Рецензия на тетралогию Пола Скотта «Раджийский квартет»: «Жемчужина в короне», «День скорпиона», «Башни молчания», «Дележ добычи».

171

В названии игра слов — Victoria’s Secret — одна из наиболее известных в мире компаний по продаже женского белья, базируется в Колумбусе, США. — Прим. перев.

172

Перевод на русский язык: изд-во «Радуга», 1984 г. — Прим. перев.

173

Перевод на русский язык: изд-во «Радуга», 1984 г. — Прим. перев.

174

Перевод на русский язык: изд-во «Радуга», 1984 г. — Прим. перев.

175

Рrivate dicks — также «половые члены». — Прим. перев.

176

Рецензия на книгу Патрика Френча «Мир таков, каков есть: авторизованная биография В. С. Найпола».

177

Рецензия на книги: «Дело против Барака Обамы» Дэвида Фреддосо [The Case Against Barack Obama by David Freddoso]; «Дерзость надежды» [The Audacity of Hope by Barack Obama] и «Мечты моего отца» [Dreams from My Father by Barack Obama] Барака Обамы.

178

В оригинальном названии «Barack Obama: Cool Cat» игра слов: выражение «cool cat» означает свойский малый, классный парень и т. п., то есть: «Барак Обама — свой парень». — Прим. перев.

179

Решение Верховного суда США (1896), законодательно оформившее расовую сегрегацию. — Прим. перев.

180

Перевод Т. Камышниковой, А. Митрофанова. — Прим. перев.

181

Законы Джима Кроу — широко распространенное неофициальное название законов о расовой сегрегации в некоторых штатах США в период 1890–1964 годов. — Прим. перев.

182

Правый журнал. — Прим. перев.

183

Консервативные сторонники Барака Обамы. — Прим. перев.

184

Перевод С. И. Соболевского. — Прим. перев.

185

Целла (лат. cella) — внутренняя часть греческого и римского храма. — Прим. ред.

186

Политический консультант Демократической партии. — Прим. перев.

187

Освободившееся после того, как Джон Кеннеди стал президентом. — Прим. перев.

188

Нго Динь Зьем — первый президент Республики Вьетнам. Убит в результате военного переворота, организованного Зыонг Ван Минем. — Прим. ред.

189

Отдыхавший вместе с Эдвардом Кеннеди в баре племянник Уильям Кеннеди Смит познакомился там с двумя женщинами, впоследствии обвинившими его в изнасиловании, однако дело было закрыто. — Прим. перев.

190

Корпорация убийств — нью-йоркская преступная группировка 1920–1940-х годов, созданная и контролируемая мафией. — Прим. перев.

191

Жупелом (фр.). — Прим. перев.

192

Политика присутствия (фр.). — Прим. перев.

193

The Slaughterhouse Province: An American diplomat’s report on the Armenian genocide, 1915–1917, Leslie A. Davis, edited with an introduction and notes by Susan K. Blair. Published by Aristide D. Caratzas, New Rochelle, NY, 1990. — Прим. перев.

194

Рецензия на книгу «The Letters of Rosa Luxemburg» edited by Georg Adler, Peter Hudis, and Annelies Laschitza.

195

Виктор Львович Кибальчич (1890–1947) — русский революционер, деятель коммунистической партии и Коминтерна. — Прим. перев.

196

Ныне польский Вроцла. — Прим. перев.

197

Перевод В. А. Арканова. — Прим. перев.

198

Речь идет о знаменитом письме Томаса Джефферсона к баптистам города Данбери, где он, желая рассеять их опасения относительно правительственного вмешательства, провозгласил, что «Конституция воздвигла стену, отделяющую церковь от государства», имея в виду принятие Конгрессом США Билля о правах. — Прим. перев.

199

Примечание издателя: вскоре после публикации данной статьи было доказано, что материалы о встрече Диккенса и Достоевского — мистификация. См. Times Literary Supplement, «When Dickens Met Dostoevsky,» April 10, 2013.

200

Перевод Риты Райт-Ковалевой. — Прим. перев.

201

Перевод А. В. Кривцовой. — Прим. перев.

202

«Тяжелые времена». — Прим. перев.

203

«Приключения Оливера Твиста». — Прим. перев.

204

«Жизнь и приключения Николаса Никльби». — Прим. перев.

205

«Жизнь Дэвида Копперфилда». — Прим. перев.

206

«Крошка Доррит». — Прим. перев.

207

«Жизнь Дэвида Копперфилда». — Прим. перев.

208

«Лавка древностей». — Прим. перев.

209

«Наш общий друг». — Прим. перев.

210

«Жизнь и приключения Мартина Чезлвита». — Прим. перев.

211

«Жизнь и приключения Мартина Чезлвита». — Прим. перев.

212

«Холодный дом». — Прим. перев.

213

«Жизнь и приключения Мартина Чезлвита». — Прим. перев.

214

«Крошка Доррит». — Прим. перев.

215

«Холодный дом». — Прим. перев.

216

«Холодный дом». — Прим. перев.

217

«Повесть о двух городах». — Прим. перев.

218

«Жизнь и приключения Николаса Никльби». — Прим. перев.

219

«Жизнь Дэвида Копперфилда». — Прим. перев.

220

«Лавка древностей». — Прим. перев.

221

В оригинале «Notes for General Circulation». — Прим. перев.

222

Рецензия на книгу под редакцией Иэна Кера «Обычный человек Честертон» и написанную им же работу «Г. K. Честертон: биография».

223

Перевод А. Я. Сергеева. — Прим. перев.

224

В оригинале: «He leaned on a staggering lawyer, he clutched a cringing Jew». — Прим. перев.

225

Перевод М. Я. Бородицкой. — Прим. перев.

226

То есть «сringing Jew», под которым имеется в виду Бенджамин Дизраэли (1804–1881), замешанный в торгово-финансовых махинациях банкирского дома Ротшильдов. — Прим. перев.

227

Предисловие к «Дневникам Джорджа Оруэлла».

228

Возможно, иронией британского общества можно счесть то, что маленькое оксфордширское кладбище деревни Саттон Куртенэ, на котором похоронили Оруэлла, также место «последнего пристанища» мужа Марго Асквит, бывшего премьер-министра и графа Оксфорда и Асквита. По крайней мере, в смерти равенство 1 и 99 % было достигнуто.

229

Это очень резкий регистр, то, что сам Оруэлл назвал «силой воли, чтобы смотреть в лицо неприятным фактам». Опутанный сетями мира лжи, он не желал, чтобы на рабочем месте его оберегали от плохих новостей или баюкали победной пропагандой. И презирал альтернативный источник информации в виде сплетен и слухов. Подобно Уинстону Смиту его прежде всего мучила страстная жажда знать: жажда, утолить которую способен лишь личный поиск наименее отлакированной версии истины.

230

Из того же стихотворения Уильяма Блейка одна из любимейших строк Оруэлла и один из ключей к пониманию его личности: «Правду подлую скажи — Выйдет гаже подлой лжи». (Перевод В. Топорова.)

231

Следует сказать, что Оруэлл пишет несколько аналитических разборов и обличений антисемитизма, а также энергично критикует современных писателей, например Г. К. Честертона, эксплуатировавших его в своих работах. Среди его коллег и друзей в социалистическом еженедельнике «Трибюн» было два еврея, Джон Кимхи и Т. «Тоско» Фивел. Не ради переосмысления всякого банального намека на «некоторых из моих лучших друзей», но Фивел считал Оруэлла свободным от антисемитизма и даже отчасти пророком в недоверии к популярному в то время у левых сионизму. (Оруэлл полагал, что, даже будь тот правым делом, ему потребовалось создать диктаторское государство для самозащиты от поверженного им конкурирующего национализма.)

232

Сначала — лишь авианалет. — Прим. перев.

Content

Кристофер Хитченс
И все же…

Че Гевара: Расставание

Список Оруэлла

Орхан Памук: Осторожно! Не оступитесь!

Чернить так чернить

Нечет Огайо

Становясь американцем

Лермонтов: обреченный юноша

Салман Рушди: Гоббс в Гималаях

Моя одиссея по красным штатам

Индейки приземлились

Ба, обман

A. Н. Уилсон — непрерывный спуск под гору

Ян Флеминг — вверх задом

Иски к власти

Кровь, но ни капли нефти!

Как неаппетитно

Глядите, кто отчаливает и драпает

Ориана Фаллачи и искусство интервью

Имперские глупости

Клайв Джеймс — всеядное существо

Гертруда Белл — женщина, создавшая Ирак

Врачу, исцелися сам!

Эдмунд Уилсон — литературный компаньон

На границах самосовершенствования, часть I: О пороках и человеке

На границах самосовершенствования, часть II: Пороки и их противоположности

На границах самосовершенствования, часть III: Задание выполнено

Айаан Хирси Али — цена свободы

Артур Шлезингер — придворный

Пол Скотт: секрет Виктории

Дело против Хиллари Клинтон

Небылица Тузлы

В. С. Найпол: жестокий и странный

Я ни о чем не жалею

Барак Обама — лощеный кот

Возлюбленные камни

Эдвард Кеннеди — песнь искупления

Связываться с Ираном — это как заниматься сексом с тем, кто тебя ненавидит

Колин Пауэлл: прощание Пауэлла

Заткнитесь об армянах, или мы перебьем их снова

Укрепление Хезболлы

Политики, которых мы заслуживаем

Роза Люксембург: Красная Роза

Джоан Дидион: Синие ночи

Подлинный дух Рождества

Внутренний ребенок Чарльза Диккенса

Г. К. Честертон — реакционер

Как важно быть Оруэллом

Что такое патриотизм?

Примечания