Кристофер Хитченс

Почему так важен Оруэлл

Christopher Hitchens

WHY ORWELL MATTERS

Copyright © 2002 by Christopher Hitchens

© Copyright © 2002 by Christopher Hitchens

© Издание, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2017

* * *

Посвящается Роберту Конквесту,

зрелому антифашисту,

зрелому антикоммунисту, поэту и наставнику,

а также создателю «объединенного фронта

против вранья»,

с его собственного согласия.

«Но для гения, даже для небольшого таланта, важно не только то, что его интеллект не так остер, а манера держать себя в обществе не так изящна, как у других, сколько умение переключать и перенаправлять их. Чтобы согреть жидкость при помощи электрической лампочки, нужна вовсе не самая сильная лампа, — нужно, чтобы ток лампы перестал освещать, чтобы он изменился и вместо света давал тепло. Чтобы двигаться по воздуху, необходим вовсе не наиболее мощный мотор, а такой, который, прекратив бег по земле, избрал вертикальное направление и превратил свою горизонтальную скорость в восходящую силу. Равным образом гениальные произведения создают не те, что постоянно общаются с самыми утонченными натурами, не самые блестящие собеседники, люди не самой широкой культуры, но те, что обладают способностью, вдруг перестав жить для самих себя, превращать свою индивидуальность в подобие зеркала, с тем, чтобы в нем отражалась их жизнь, быть может, ничем не примечательная с точки зрения светской и даже, в известном смысле, с точки зрения интеллектуальной, ибо гениальность заключается в способности отражать, а не в свойствах отражаемого зрелища».

Марсель Пруст,

«Под сенью девушек в цвету»[1].

Слова благодарности

Прежде всего хочу поблагодарить преподобного Питера Коллингвуда, моего старого учителя английского, который первый задал мне разбор «Скотного двора» как текста, а затем позволил показать ему мою работу, несколько отклоняющуюся от темы сравнения со «Слепящей тьмой»: самое первое мое приличное эссе из всех написанных.

Затем хочу поблагодарить Клода Коберна, одного из самых благородных и очаровательных из встреченных мною людей, который в мои двадцать лет изложил мне атниоруэлловскую точку зрения на Испанскую войну и другие вопросы и очень терпеливо обучал меня искусству диалектического спора, возможно, сам того не подозревая. Эти страницы — взвешенное злоупотребление его неизменным радушием.

Затем мои благодарности Петеру Седжвику, чье имя остается талисманом для благородных остатков левых либертарианцев, помогшему мне нарастить хилые мускулы, с помощью которых я сражался со школой Кокберна. Также он помог мне научиться распознавать следы «оруэлланизма» — как нить Ариадны в лабиринте современной литературы.

Стивен Шварц и Рональд Радош показали мне свою незавершенную работу об Оруэлле, материалы для которой получали из советских архивов, за что я им безгранично благодарен, а также благодарен я их коллегам и соавторам Виктору Альба и Мэри Хабек. Magna est veritas, et prevaelabit («Велика истина, и она восторжествует»).

И наконец, достижение профессора Питера Дэвисона, воздвигшего величественное здание, вместившее в себя всю жизнь и весь труд Оруэлла, вместе с подвергшимися цензуре вещами, представляет собой нечто большее, чем геркулесова работа над текстом или наблюдения, сделанные биографом. Этот проект сочетает в себе объективность и любовь, и поэтому он стал блестящим памятником своему герою. Моя маленькая книжка — одна из первых, написанная в тени этой полностью продуманной работы, с тезисами которой должен будет отныне сверяться любой ее последователь.

Кристофер Хитченс,

Вашингтон, округ Колумбия, 4 февраля 2002 года

Предисловие

Личность

Идеи, нравы смерзлись в ледники:

Он стал их плавить жаром убежденья —

И, показав реальности значенья,

Безжалостной зимы разжал тиски.

Кто чтил его за помощь? Тьмы и тьмы,

Ощерясь в ненависти, сбились кучей —

Покой свой уберечь средь стужи жгучей

Заслоном мифа от свирепств зимы.

Слова нас губят. Утвердил он вновь

Действительность как истины мерило —

И пониманье нам глаза раскрыло:

Страшней войны — страдания и кровь.

Стремясь к высокой цели, он владел

Присущей лишь немногим прямотою —

Как тем друзьям, что до конца с тобою

(Полдюжины писателей удел).

Морали гений, он подчас впадал

В наивность, глупость ли в конечном счёте

(Играл же Дарвин злакам на фаготе!):

Искатель истины — но нет, не идеал.

Тем вопреки, кто опыт, факт обрек

На жертву гимнам, догме истеричной —

Сумел он, чуждый струнке поэтичной,

Всему искусству преподать урок[2].

Роберт Конквест,

«Джордж Оруэлл» (1969)

Эти строки, сложенные в период вечной мерзлоты, отсылают нас к временам почти космического холода — «полночь столетия» видится сквозь призму холодной войны, в перспективе ядерной зимы, слишком реальной, чтобы от нее отмахнуться. Но первая же искра человечности немедленно разгоняет пронизывающую стужу начальной строки, а далее заря дружеской поддержки лишь разгорается, к завершающим строкам уже пламенея горячей волной.

Ответ на вопрос, относятся ли честность и принципиальность к холодным добродетелям рассудка или же к горячим качествам души[3], остается неясным, и туманы Англии, возможно, не лучшее место для его прояснения. «Ледяная совесть поколения», — такой подзаголовок выбрал Джеффри Мейерс для биографии Оруэлла 2000 года (фраза эта позаимствована у нейтрального пера В. С. Притчетта). Сам Оруэлл, не до конца избавившийся от веры отцов в благотворное воздействие закаливающих процедур, в своем творчестве остается во власти деморализующего влияния температуры точки замерзания. Однако в душном, знойном климате Бирмы и Каталонии этому суровому, замкнутому в себе человеку суждено было пережить два момента обжигающего откровения, а его произведениям — в обход цензуре и запретам воспламенить искру надежды во вселенской тьме ГУЛАГа, согревая собой продрогшие души поляков и украинцев и помогая растопить вечную мерзлоту сталинизма. И если бы авторство афоризма про «горячее сердце и холодную голову» не принадлежало Ленину[4], он прекрасно подошел бы Оруэллу, с душевным пылом и великодушием которого могли сравниться лишь его же сдержанность и бесстрастность.

Виктор Притчетт, позднее — сэр, был одним из многих, кто встраивал фигуру Оруэлла в сонм «святых», пусть и как мирянина. И вот раскованный, склонный к веселому богохульству писатель, сказавший однажды (касательно Махатмы Ганди), что святые всегда должны считаться виновными, пока не будет доказано обратное, опять предстает перед нами в виде мощей или призрака, символа самоотречения. Говоря о Кромвеле, другом знаменитом человеке, считавшемся пуританином, Томас Карлейль писал, что столкнулся с необходимостью извлечь своего героя из-под груды мертвых фраз и другого мусора, и лишь потом у него получилось утвердить его в качестве фигуры, достойной биографии. Я не пишу биографии, однако иногда также чувствую необходимость освободить имя Джорджа Оруэлла от груза медовых словес и душещипательных речей; образ писателя, ставший объектом болезненного поклонения и сентиментальных восхвалений, подходит лишь для зомбирования несчастных школьников своей правильностью и невыносимой добропорядочностью. Воздаяние подобного рода часто оформлено в духе Ларошфуко, что позволяет задуматься о подкупе добродетели пороком[5], а также о шутке, которую сыграла над вором его собственная шапка. (В конце концов, именно Притчетт походя отмахнулся от Оруэлла и его опасно правдивых репортажей из Барселоны, написав в 1938 году: «Существует множество веских аргументов в пользу того, чтобы держать креативных писателей подальше от политики, и мистер Джордж Оруэлл — один из таких писателей».)

Тот период, что прошел между написанием «Фунтов лиха в Париже и Лондоне» (1933) и «1984» (1949), вообще был богат на «креативных писателей» с активной политической позицией. Если мы решим ограничиться рамками исключительно англоязычного мира, то только лишь первый писательский ряд составят такие имена, как Джордж Бернард Шоу, Г. Дж. Уэллс, Дж. Б. Пристли и Эрнест Хемингуэй. И, разумеется, были поэты — группа, объединенная нескладным названием «Макспондэй», что расшифровывалось как Луис Макнис, Стивен Спендер, У. Х. Оден и Сесил Дэй-Льюис. (Акронимическое название не включало имени их учителя, Эдварда Апворда, о котором Оруэлл также писал.) Однако можно смело говорить о том, что политические заявления, сделанные этими людьми, сегодня не имели бы успеха. Некоторые из их высказываний были или вздорны, или излишне мрачны, некоторые — просто глупы, или легковесны, или несерьезны. И ярким контрастом на их фоне выделяется Оруэлл, каждую строчку которого, каждую статью и эссе можно смело переиздавать спустя годы, не испытывая при этом неловкости за автора. (Есть одно возможное исключение из этого утверждения, его я намереваюсь обсудить отдельно.)

Говорить о том, что упомянутые выше джентльмены наравне со многими другими, занимавшимися чистой журналистикой, оказались слишком падки на соблазны и искушения власти, а Оруэлл перед ними устоял, было бы заведомым упрощением. Однако можно со всей определенностью утверждать, что им не приходилось особенно волноваться, попадут ли их книги в печать, а вот Оруэлл никогда не мог быть столь же уверен в этом. А потому его писательская жизнь была постоянной борьбой, несущей в себе два важных смысла: первое — это отстаивание принципов, которые он исповедовал, второе — право свидетельствовать об этой борьбе. Он никогда не смягчил бы своего мнения в надежде увидеть свою подпись в издании, популярном среди платежеспособной публики; только одно это уже объясняет сегодня его актуальность и остроту.

С другой стороны, образ работяги из мансарды, считающего свои неудачи знаком собственной исключительности и принципиальности, узнаваем до навязчивости, и тип этот скрупулезно и карикатурно выведен Оруэллом в романе «Да здравствует фикус!». Важность Оруэлла для прошедшего века и как следствие — его статус человека, оставившего след в истории, а также в литературе, определяется исключительной важностью проблем, за которые он «брался», над которыми работал и которые никогда не бросал. Как результат мы, не задумываясь, прибегаем к термину «оруэлловский» в одном из двух случаев. Если мы подразумеваем разрушительную тиранию и царящий страх и привычный конформизм, мы называем текущее положение вещей «оруэлловским». Если мы описываем литературное произведение как «оруэлловское», мы признаем наличие в нем неиссякаемого человеческого сопротивления подобному террору. Неплохо для одной короткой жизни.

Три великие темы двадцатого века: империализм, фашизм и сталинизм. Было бы банальностью утверждать, что три эти «вопроса» сами по себе вызывают исторический интерес, они передают потомству сам дух и тон нашей эпохи. Интеллектуальное сообщество большей частью было роковым образом скомпрометировано компромиссным отношением к той или иной из этих бесчеловечных структур, сконструированных человеком, а некоторые его представители — и более чем к одной. (Сидней Вебб, в соавторстве с женой Беатрисой, написал пресловутую книгу «Советский коммунизм — новая цивилизация?», которая во втором своем издании утратила знак вопроса в заглавии как раз вовремя для того, чтобы это совпало с началом большого террора, стал лордом Пассфилдом в лейбористском правительстве Рамсея Макдональда 1929 года и в этом качестве действовал как исключительно жесткий и напыщенный министр по делам колоний. Джордж Бернард Шоу умудрился проявить глупейшую снисходительность и к Сталину, и к Муссолини.)

Решение Оруэлла отречься от бездумного империализма, который был источником доходов для его семьи (его отец был одним из мелких управляющих в деградирующей системе торговли опиумом между Индией и Китаем), может быть представлено как проявление эдипова комплекса, особенно теми критиками, которые предпочитают подобные линии расследования. Однако решение это было очень серьезным и для его времени — очень прогрессивным. Оно оставило свой след на всем его творчестве. Оно чувствуется не только в одной из самых первых опубликованных его статьей — описании тарифной политики, тормозящей развитие Бирмы, написанной для французской газеты Le Progrus Civique в 1929 году, но и пропитывает первую его настоящую книгу, «Фунты лиха в Париже и Лондоне» и образует подтекст его литературного вклада в New Writing Джона Лемана. Оруэлл мог ощущать вину за то, из какого источника получает доход его семья, а мог и не чувствовать угрызений совести — вспомним часто возникающий в его творчестве знаменитый образ самой Англии как семьи, вокруг финансового положения которой царит заговор молчания, — но он, без всякого сомнения, был убежден в том, что эксплуатация колоний является грязной тайной всей просвещенной британской элиты, как политической, так и культурной. Это понимание также позволило ему подмечать отдельные черты проявления того, что Ницше называл отношениями «господин — раб»; его художественные произведения непрерывно демонстрируют осведомленность об отвратительной сладости и соблазнах раболепия, и многие самые живые его сцены без этого непредставимы. Живя, как мы сейчас, в теплом свете постколониализма, с удовлетворенной благодарностью погружаясь в постколониальные занятия, мы подчас забываем, чем обязаны этим пионерским усилиям.

Сохранив приверженность тому, чего достиг, получив колониальный опыт, временно пожив среди внутренних илотов империи (тут можно вспомнить бесприютных, отверженных людей периода «Фунтов лиха в Париже и Лондоне»), Оруэлл был полностью подготовлен для того, чтобы понять и душой, и разумом суть империй нашего времени — империй нацизма и сталинизма. Среди разнообразных качеств, из которых просвещенное сочувствие к жертвам, особенно к жертвам расовой неприязни, было лишь одним из многих, он развил в себе особую восприимчивость к интеллектуальному лицемерию и был готов в любой момент уловить любой — неизменно отвратительный — звук, которым оно себя выдавало. Другими словами, он был хорошо подготовлен Индией к тому, чтобы во всеоружии встречать порочные, но обманчиво «пристойные» оправдания незаслуживающей их, никому не подконтрольной власти.

Довольно странно, но выступления, направленные против фашизма, не стали частью самых его сильных или самых известных работ. Похоже, то, что «теории» Гитлера, или Франко, или Муссолини являются квинтэссенцией всего самого ненавистного и фальшивого из известного ему в человеческом обществе, воспринималось им как само собой разумеющееся, что виделись ему эти теории как «сатанинская сумма» милитаристской спеси, расистского солипсизма, издевательств, характерных для школьного двора, и капиталистической алчности. Особую роль для него сыграло постижение того, насколько часто представители Римско-католической церкви и католические интеллектуалы оказывались тайно связаны с вакханальным разгулом глупости и злобы; Оруэлл ссылался на это снова и снова. Как я уже писал, время запоздалого искупления за деяния того периода для католической церкви и ее апологетов только начинается.

С самого начала войны в Испании бывший ее добровольцем, Оруэлл, как представляется, за аксиому полагал, что фашизм — значит война (во всех значениях слова «значит») и что к этой битве необходимо присоединиться со всей решимостью и как можно скорее. Но одновременно с этим он открыл огонь в сторону коммунизма, каким он был в его понимании, и вступил в десятилетнее сражение с его приверженцами, и результат этой битвы стал, по мнению большинства живущих ныне людей, его моральным и интеллектуальным наследием. Однако наследие это, несомненно, неполно без понимания других его побуждений и мотивов.

Первое, что приводит в изумление любого изучающего работы и жизнь Оруэлла, это его полная независимость. Пережив в детстве то, что часто называют «традиционным» английским образованием (традиционным, по всей вероятности, потому, что доступно оно ничтожному проценту населения), он отказался от традиционного его продолжения в одном из средневековых университетов, а выбрав в качестве альтернативы колониальную службу, впоследствии неожиданно ее бросил. Начиная с этого момента он жил собственной жизнью, следуя собственному пути, и ни разу не назвал ни одного человека господином. Он никогда не мог похвастаться стабильным доходом, никогда не мог рассчитывать на стабильные авторские гонорары. Сам не будучи уверен, можно ли назвать его романистом, он внес свой вклад в богатство английской художественной литературы, сконцентрировавшись на форме эссе. В этом качестве он противостоял ортодоксии и деспотизму своих времен, вооруженный лишь потрепанной печатной машинкой и упорством характера.

Самым удивительным в его независимости было то, что ему приходилось ей учиться, ее добиваться, ее завоевывать. Его воспитание и его врожденные склонности по всем свидетельствам делали его от природы тори и даже кем-то вроде мизантропа. Конор Круз О’Брайен, известный критик Оруэлла, однажды написал об Эдмунде Бёрке, что сила его заключается во внутреннем его конфликте:

«Противоречивость позиции Бёрка обогащает его речь, расширяет диапазон ее выразительных средств, возвышает ее пафос, усиливает ее образность и делает возможным эту странную апелляцию к „человеку либеральных нравов“. В этой интерпретации секрет его способности проникать в суть процесса [французской] революции частично объясняется подавленной симпатией к этой революции в сочетании с интуитивным пониманием разрушительных возможностей контрреволюционной пропаганды, столь сильно воздействующей на устоявшийся порядок в родной его земле… силы революции и контрреволюции для него существовали не только в большом, внешнем, но и во внутреннем его мире…»

Если поменять кое-что местами, очень похоже на случай Оруэлла. Он вынужден был подавлять в себе недоверие и нелюбовь к бедным, отвращение к толпам «цветных», которыми кишела империя, подозрительность к евреям, неловкость в отношениях с женщинами и антиинтеллектуализм. Он учился самостоятельно, учился теории и практике, иногда — с излишним педантизмом, и смог стать великим гуманистом. И лишь одно из врожденных его предубеждений — одна мысль о гомосексуализме заставляла его вздрагивать — во всей видимости оказалось неподвластно процессу самоусовершенствования. Но даже это «извращение» он часто изображал как результат жестокости судьбы или уродство, вызванное неестественными для человека, ужасными условиями; его отвращение было направлено на «грех», а не на «грешника» (когда он не забывал делать это фальшивое разграничение). (Существуют некоторые намеки на то, что частично виной этому был некий неудачный опыт, полученный в иноческой среде британской частной школы).

Так, Оруэлл, который считается человеком, символизирующим все английское не в меньшей степени, чем ростбиф и теплое пиво, родился в Бенгалии и первую свою работу опубликовал на французском. Оруэлл, который никогда не любил Шотландию и шотландский культ, построил свой дом на Гебридских островах (по общему мнению, необитаемых) и оказался одним из немногих писателей того периода, предугадавших потенциальную силу шотландского национализма. Оруэлл, который в юности мечтал всадить штык в кишки бирманского жреца, становится защитником независимости Бирмы. Сторонник равноправия и социалист, в то же время он раздумывает о вреде централизации и государственной собственности. Человек, ненавидящий милитаризм, поддерживает войну ради спасения страны. Брезгливый анахорет, выпускник частной школы ночует под открытым небом в компании босяков и уличных женщин и заставляет себя терпеть в ночлежках клопов и нечистоты. Самое неожиданное в этом его дауншифтинге состоит в том, что осуществлен он был с сознательной самоиронией, но без тени религиозного самоуничижения или смирения. Враг ура-патриотизма и агрессивного христианства был лучшим автором, писавшим о патриотической поэзии и литургической традиции.

Эти творческие метания, помноженные на с трудом обретенную уверенность в собственных убеждениях, позволяли Оруэллу проявлять необычную прозорливость не только по поводу всяких «измов» — империализма, фашизма, сталинизма, — но и разбираться во многих темах и вопросах, и сегодня не дающих нам покоя. Перечитывая собрания его сочинений, погружая себя в обширный новый материал, собранный в образцовом труде профессора Питера Дэвидсона, я чувствовал, что нахожусь в обществе писателя, все еще необыкновенно современного. Вот несколько тому примеров:

— его работы об «английском вопросе»[6], а также на схожую тематику, включающую региональный национализм и европейскую интеграцию;

— его убежденность в важности языка, предвидение того, что многие современные дебаты будут строиться на основе использования наукообразного жаргона, бюрократизмов и с учетом «политкорректности»;

— его интерес к народной или популярной культуре и к тому, что сегодня называется «культурологией»;

— его увлеченность проблемой объективности и доказательности истины — центральной проблемой дискуссии, сегодня предлагаемой нам теоретиками пост-модернизма;

— его влияние на развитие художественной литературы, включая романы так называемого течения «рассерженных молодых людей»[7];

— его тревоги об окружающей природной среде, о том, что сегодня признается экологическими проблемами;

— его активное беспокойство по поводу опасности гонки ядерных вооружений и наличия ядерных держав.

Этот список совсем неполон. В нем есть один зияющий пробел: относительное равнодушие Оруэлла к США как к укрепляющейся господствующей культуре. Но даже здесь он сумел сделать несколько интересных наблюдений и прогнозов, и его работы нашли благодарного читателя среди тех американских авторов, которые ценят английскую прозу и политическую честность[8]. Первым вспоминается Лайонел Триллинг, которому принадлежат несколько острейших наблюдений насчет Оруэлла. Прежде всего необходимо сказать, что он — Оруэлл — был очень скромным человеком, потому что скромность требовалась ему во многом: «Если вы спросите меня, что он защищал, что собой воплощал, мой ответ будет: добродетель не быть гением, добродетель обращаться к миру, вооружившись лишь простотой, прямотой, честностью и интеллектом, и уважение к сильным качествам человека и к проделанной им работе… Он не был гением — какое облегчение! Это воодушевляет! Потому что благодаря этому понимаешь: то, что было сделано Оруэллом, может быть сделано любым из нас».

Это осознание — дело первостепенной важности еще и потому, что объясняет чистейшую ненависть по отношению к Оруэллу, которую еще можно встретить в некоторых местах. Всей своей жизнью и всеми своими трудами он дискредитировал отговорку «историческим контекстом» и другие невнятные оправдания, суть которых сводится к тому, что при определенных обстоятельствах ничего другого невозможно было сделать. Следующие строки из труда профессора Триллинга — прекрасно сформулированный абзац, в котором он размышляет о природе человеческой принципиальности:

«Оруэлл упорно хватался за мрачную, ироничную гордость старого образа жизни уходящего класса и руководствовался старыми порядками. Иногда его, должно быть, даже удивляло, как так получилось, что он призван воспевать мужество, и благовоспитанность, и послушание, и физическую стойкость. Похоже, он полагал, и вполне вероятно в этом был прав, что все эти качества могут оказаться очень полезными для дела революции».

«Не давайте сбить себя с толку, — знаменитые слова капитана Мак-Вера из „Тайфуна“ Джозефа Конрада, — идите навстречу. Навстречу, всегда навстречу, — вот единственный способ пробиться!»

«Я знал, — в 1946 году напишет Оруэлл о своей ранней юности, — что обладаю умением складывать слова и волей идти навстречу неприятным фактам». Не способностью идти навстречу, а волей, как вы, должно быть, заметили. Прекрасно сказано. О комиссаре, понявшем, что его пятилетний план — полный провал и что люди его ненавидят либо смеются над ним, можно сказать, что он как минимум столкнулся с неприятными фактами. Примерно то же самое можно сказать о «сомневающемся» священнике. Реакция подобных людей на неприглядную действительность редко бывает активной по отношению к себе, у них нет «воли идти навстречу». Противодействие фактам принимает форму уверток, реакцией на неприятное открытие являются усиленные попытки отрицать очевидное. «Неприятные факты», навстречу которым идет Оруэлл, обычно оказываются тем, что подвергает проверке его собственную позицию и его собственный выбор.

Оруэлл, несколько лет проработавший в радиоподразделении BBC, драматически популяризовавший концепцию всемогущих «телекранов»[9], умер слишком рано и в бедности, еще до того, как эпоха затягивания поясов сменилась эпохой знаменитостей и всемогущих СМИ. У нас нет ни одной записи, которая могла бы достоверно рассказать, как бы он выглядел или звучал на телевизионных шоу. Возможно, это и к лучшему. На его фотографиях мы видим человека худого, почти изнуренного, но явно обладающего чувством юмора; гордого, но ни в коем случае не тщеславного. И да, по правде говоря, у нас есть записи его голоса, и не похоже, что мы достигли уровня, позволяющего сказать, что у нас больше нет острой в них необходимости. Что же касается его «моральной гениальности» — фраза Роберта Конквеста, случайно оказавшаяся в оппозиции к мыслям Триллинга, — в деталях ли она проявилась? Возможно, да, возможно, и не только.

I. Оруэлл и империя

Про Оруэлла как-то раз писали, что он, вращаясь в обществе безработных и неимущих Британии, ассимилировался в своей родной стране. Замечание это даже глубже и точнее, чем кажется на первый взгляд, что я в дальнейшем надеюсь доказать, однако прежде всего хочу обратить внимание на глагол «ассимилироваться», который можно заменить более простым «отуземиться». Так презрительно говорили о белом человеке, не выстоявшем под гнетом обстоятельств. «Туземец» — колониальное словцо для чурки, или ниггера, или узкоглазого, высокомерный термин, обобщающий все покоренные народы. Так бывает: юноша неопытный, отделенный от родины океаном, начинает вести себя неподобающе — пьянствовать, или прохлаждаться, или, в особо вопиющих случаях, сожительствовать с местной девушкой или парнем. Старшие и более стойкие товарищи из числа чиновников или бизнесменов способны распознавать и гасить подобные симптомы — это часть их работы.

Старый парадокс: в стремлении повелевать меньше соблазнов, чем в стремлении подчиняться. Мы не можем достоверно сказать, что побудило Оруэлла отказаться от жизни колониального полицейского, однако похоже, без этого принципа со всей его двусмысленностью здесь не обошлось. Современное толкование слова «озвереть» в значении перехода к грубому или жестокому обращению сильного со слабыми («зверства Российской армии в Чечне» и так далее) глубоко ошибочно. В действительности смысл этого слова глубже — это буквальное описание эффекта расчеловечивания, который оказывает на сильного его собственная жестокость.

«В Моулмейне — это в Нижней Бирме, — пишет Оруэлл в начале своего эссе „Как я стрелял в слона“, — я стал объектом ненависти многих людей; с того момента моя персона уже никогда не имела столь важного значения для окружающих. В городе, где я занимал пост окружного полицейского…»[10] Прелестное совпадение — топоним Моулмейн также фигурирует в первой строчке «По дороге в Мандалай», прекрасного и не перегруженного смыслами стихотворения Киплинга, полного имперской ностальгии. («Там, где пагода в Мулмэйне сонно смотрит на залив/Знаю, есть одна девчонка, что вздыхает, полюбив»)[11]. Однако в оруэлловском описании нет романтики; он явно опасается, что опыт службы копом превратит его в садиста или бездушную машину. В эссе «Казнь через повешение» он описывает гнетущую абсурдность казни и пугающую наигранность шуток из репертуара висельного юмора; честность Оруэлла заставляет его сознаться, что и он присоединился к пустоголовому веселью. В «Как я стрелял в слона» Оруэлл дает короткую зарисовку имперской ментальности с самой омерзительной ее стороны:

«Уже тогда я осознал, что империализм есть зло и чем скорее я покончу со службой и распрощаюсь со всем этим, тем лучше. Теоретически и, разумеется, негласно я безоговорочно вставал на сторону бирманцев в их борьбе против угнетателей-англичан. Что же касается службы, то к ней я питал столь лютую ненависть, что, наверное, даже выразить не смогу. На такой должности вплотную сталкиваешься со всей грязной работой имперской машины. Скорчившиеся бедолаги в клетках вонючих камер предварительного заключения; посеревшие, запуганные лица приговоренных к длительному сроку; шрамы на ягодицах мужчин, подвергшихся избиению бамбуковыми палками, — все это вызывало во мне нестерпимое, гнетущее чувство вины».

Эта личная неприязнь, это смятение собственного духа никоим образом не перерастали в симпатию к «туземцам», которые превращали работу Оруэлла в каторгу, как только у них доставало для этого сил; и мысль о том, что поспешность, с которой он оставил службу, объясняется страхом свыкнуться с этим противоречием, представляется по меньшей мере не лишенной оснований. Флори, главный герой более позднего романа, «Дней в Бирме», за образом которого угадывается задыхающаяся от зноя вселенная банановых республик Грэма Грина, которая увидит свет лишь спустя несколько лет, вынужден жить в «комически бездарном, бесплодном мире. Мире, где сама мысль под цензурой… Свобода слова немыслима… потайной бунт разъедает, как скрытая болезнь. Живешь сплошной ложью»[12]. Вне всякого сомнения, мы видим яркий прообраз Уинстона Смита из «1984», без преувеличений, что подтверждается воспоминаниями Кристофера Холлиса, друга и современника Оруэлла, который навестил его в Бирме в 1925 году, где застал своего товарища, погруженного в высокомерные размышления в духе банального принципа закона-и-порядка: «Он из кожи вон лез, чтобы быть хорошим имперским полицейским, объясняя, что все эти теории об излишней жестокости и запрете телесных наказаний очень хороши для частных школ, но совершенно не работают с бирманцами».

Четыре года спустя на страницах парижского издания Le Progrus Civique появилась написанная неким Э. А. Блэром статья под французским заголовком ‘Comment on exploite un peuple: L’Empire britannique en Birmanie’ («Как эксплуатируется нация: Британская империя в Бирме»). Эту статью вполне справедливо можно было бы характеризовать как бесстрастный деловой отчет: она начиналась с подробных описаний топографических и демографических особенностей страны и продолжалась доскональным изучением методов, практикуемых колониальной державой для того, чтобы как липку ободрать бирманцев, отобрав у них и природные ресурсы, и плоды их собственного труда. В общей сложности это было исследование срежиссированной экономической отсталости, тех средств, с помощью которых сырьевые запасы одной страны обеспечивают индустриальный прогресс другой. Но кто-то, возможно, расслышал появление в статье другого мотива: острого и печального интереса автора к покорности и пассивности жертв, которые ничего или почти ничего не знали о мире больших денег, путь в который для их нации был закрыт.

Эта статья была последней из серии эпизодически печатавшихся в прогрессивной парижской прессе материалов под именем «Э. А. Блэр», его настоящим именем — так его звали в Итоне, так его звали в полиции Бирмы, — от которого он не отказывался вплоть до появления в 1933 году повести «Фунты лиха в Париже и Лондоне», подписанной «Дж. Оруэлл». Самая первая заметка этого цикла, опубликованная еженедельником Monde Анри Барбюса, представлявшим собой культурно-литературную трибуну коммунистической партии Франции, разбирала проблему цензуры в Великобритании. Эта заметка, будучи детальным исследованием поставленного вопроса, содержала, помимо прочего, одно любопытное умозаключение. Британские власти, писал «Э. А. Блэр», не придерживались столь строгих нравов, как пуритане, и не видели особой необходимости в цензуре вплоть до укрепления в обществе протестантской и капиталистической этики. Довольно заурядная мысль даже для того времени, но важно то, что в ней проскакивает будущий непреходящий интерес к тому, как связаны между собой власть и подавление сексуальности (и нельзя сказать, что эта тема отсутствует в раздумьях его героя Флори в душном воздухе «Дней в Бирме»).

То, что заметки Оруэлла, написанные с самого дна бездны, его повествования о временах, когда он за гроши мыл посуду в Париже и бродяжничал в Лондоне, скитаясь от одной ночлежки к другой, демонстрируют его деликатный интерес к так называемому «национальному вопросу», никогда специально не подчеркивается. С точки зрения Оруэлла, сильным звеном низших слоев парижского общества выступают алжирцы, марокканцы и другие уроженцы французской Африки. По возвращении же на родину вынужденный слоняться между Вапингом и Уайтчепел автор отмечает: «Женщины в Ист-Энде хорошенькие (возможно, результат смешения кровей), Лаймхауз щедро приправлен Востоком — и китайцы, и отпущенные в увольнение моряки-индийцы, и торгующие шелковыми платками дравиды, и даже несколько бог знает как попавших сюда сикхов»[13]. Не каждый молодой человек в возрасте около двадцати восьми лет, только начинающий зарабатывать на жизнь своими писаниями, смог бы отличить дравида от сикха, не говоря уже о том, чтобы определить родной порт встреченных иноземных моряков.

В мае 1936 года Оруэлл пишет своему агенту, Леонарду Муру, письмо с тем, чтобы, помимо прочего, обсудить поступившее от американского продюсера предложение написать сценарий по «Дням в Бирме». «Если из всего этого проекта может что-нибудь получиться, — пишет Оруэлл, — я бы предложил для него название „Бремя черного человека“». Не знаю, является ли эта шутка первой версией ироничной перефразировки Киплинга, которая звучала с тех пор много раз (самый свежий пример — превосходная история доколониальной Африки, написанная Бэзилом Дэвидсоном), однако она прекрасно иллюстрирует неоднозначное отношение Оруэлла к великому поэту и вполне однозначное его отношение собственно к заявленной теме — показатель его принципиального отказа судить о литературе с точки зрения политических стандартов. Во вступительной части своего эссе 1940 года Оруэлл вспоминает случай проявления отвратительного насилия в порту города Коломбо, свидетелем которому он стал в первый же день своего пребывания в Азии. Под общий одобрительный гул наблюдавших за инцидентом пассажиров-англичан белый полицейский наградил яростным пинком местного кули:

«Это было около двадцати лет назад. Случаются ли подобные вещи в Индии по сей день? Полагаю, что, возможно, да, однако происходит это все реже и реже. С другой стороны, в наши дни где-то некий немец бьет ногой поляка, и это совершенно точно. Некий немец где-то пинает еврея, и это также совершенно точно. Достоверно известно (по свидетельствам немецкой прессы), что немецкие фермеры приговариваются судом к тюремным срокам за проявленную преступную мягкость в отношении к работающим на них польским заключенным. Результатом мрачных событий последних двадцати лет стало распространение расизма в самом сердце Европы… расизма совершенно особого рода. Это расизм не народов порабощенных, но народов-поработителей. Это — доктрина, изображающая эксплуатируемых людей не принадлежащими к роду человеческому, что уводит уровень эксплуатации за все разумные пределы.

Реальная власть практически любой аристократии опирается на народ, от нее отличный. Норманны господствуют над саксами, германцы — над славянами, англичане — над ирландцами, белые люди — над людьми черными и так далее, и так далее. До сих пор в нашем собственном языке остаются свидетельства нормандского господства. Аристократу гораздо проще оставаться безжалостным, представляя, что собственная его кровь и плоть совершенно отлична от плоти и крови холопа. Отсюда — нездоровый интерес к расовым различиям, вся эта современная муть о форме черепов, разрезе глаз, составе крови и прочее, и прочее. В Бирме мне приходилось слышать расовые теории не столь, возможно, жестокие, как доктрина Гитлера, но точно не менее идиотские».

Совсем недавно я был занят чтением эссе покойного С. Вэнна Вудворда, блестящего американского историка, автора академических трудов о «Старом Юге». Однажды ему довелось исследовать параллели между рабовладением в Америке и крепостничеством в России. Тогда он обнаружил (и это не сильно его удивило), что российские аристократы действительно были убеждены в принадлежности своих холопов к существам низшего порядка. (К примеру, бытовало мнение, будто кости у них черные…)[14]

В период написания этого эссе Оруэлл пристально следил за развитием ситуации в Северной Африке, глубоко сожалея о том, что правительствам Англии и Франции не хватает воображения, чтобы организовать вторжение во Французское Марокко и помочь установить там независимый антифранкистский режим во главе с изгнанными испанскими республиканцами. Во время испанской гражданской войны подобная формула, пусть и несколько адаптированная к военным условиям, предлагалась левым фронтом испанской революции. Левые поддерживали независимость Марокко из принципа, хотя и не без мысли о том, что поскольку изначально военно-фашистский мятеж Франко вспыхнул именно в Марокко, подобная стратегия дает хороший шанс ослабить его тылы. Официальные левые, а в особенности — сталинисты, выступали против данного плана на том основании, что его реализация может вызвать раздражение французских и английских властей, у которых в Северной Африке были свои интересы. Не собираясь ограничиваться этими малодушными доводами, они развернули шовинистическую пропаганду против диких «мавров», которых принудительно призвали под католические знамена крестового похода Франко. Хотя маврам приписывалась крайняя жестокость, и сражавшиеся на стороне республики изо всех сил старались не попадать к ним в плен, однако в текстах Оруэлла того периода в отношении к подданным испанских колоний не проскакивает ни тени ксенофобских — или, в современной терминологии, расистских взглядов. (Более того, перед самым началом Второй мировой войны Оруэлл провел в Марокко пару сезонов за написанием романа, и его записи того периода полны искренней симпатией к населению страны, включая евреев и берберов).

Его глубокое неприятие империализма настойчиво и громко звучит в каждой теме его творчества. Неприятие это может принимать противоречивые формы — он искренне восхищался строками Киплинга: «Пускай вам кажется смешным грошовый наш мундир. Солдат-то дешев, но хранит он ваш покой и мир»[15], поскольку ему казалось, что в них верно схвачено ханжество, во многом свойственное либерализму сытых. Однако в общем и целом он всегда настаивал на том, что колониальный «рэкет» развращает британцев и приводит к деградации жителей колоний. Даже в годы Второй мировой войны, когда господствующие умонастроения формировались желанием не-раскачивать-лодку и сплотить ряды перед общим врагом, Оруэлл придерживался мнения о том, что одним из исходов войны должна стать деколонизация. В серии брошюр под названием «Прожектор», составителем которой он был, звучали его требования повысить статус Индии с колонии до полноценного и независимого союзника («Лев и единорог»). В этой же серии появилась его вступительная статья к брошюре Джойса Кэри «Свобода Африки». Работая в индийской службе ВВС, где, по его собственным словам, сражался за то, чтобы сохранить чистоту «их маленького уголка эфира», трудился бок о бок с признанными сторонниками независимости, которые могли оказаться и коммунистами, и националистами.

В действительности он не просто сохранял чистоту их маленького уголка, он делал гораздо больше. Его радиожурнал «Голос» был высококачественной передачей о литературе, где самые современные идеи излагались без тени снисходительной надменности, где обсуждались новейшие произведения Э. М. Форстера, Т. С. Элиота, Стивена Спендера, Уильяма Эмпсона и Герберта Рида. Благодаря «Голосу» его аудитория, состоявшая из образованных индийцев, была в курсе последних тенденций. В серии авторских комментариев на военную тему Оруэлл особое внимание уделял забытым «фронтам», делавшим эту войну мировой: столкновениям колониальных и антиколониальных сил в Эфиопии, Тиморе, на Мадагаскаре, Яве, в Марокко и других местах, где обещания союзников сражаться на стороне свободы подвергались серьезному сомнению. Когда его приглашали выступить в передачах, транслирующихся в Индии, под его собственным именем, аргументируя это высокой его популярностью на субконтиненте, он ставил обязательным условием возможность без оговорок и купюр излагать свои антиколониальные взгляды. В своих письмах он неустанно критиковал недостаток мужества и шаткость принципов британского правительства в центральном вопросе индийского самоуправления и никогда не прекращал доказывать, что предоставление независимости само по себе было бы крайне желательным шагом и, кроме того, могло бы стать сильным тактическим ходом перед лицом японской агрессии. Он практиковался в некоторых известных ему азиатских языках и всегда живо интересовался происходящим в нежно любимой им Бирме.

В 1938 году, сам того не зная, он прошел «проверку» со стороны министерства по делам Индии. Один либерально настроенный редактор в Индии хотел пригласить Оруэлла в качестве автора редакционных статей для издания Pioneer, г. Лакхнау, и обратился по этому поводу за советом к лондонским властям. В ответ им был получен настоящий шедевр бюрократической утонченности за авторством А. Ч. Джойса, начальника отдела информации министерства по делам Индии:

«По некотором размышлении у меня не возникло сомнений в его способностях как автора редакционных статей, однако полагаю, что, принимая во внимание то, что я рассматриваю не просто как принадлежность к левому крылу, но, возможно, как склонность к экстремистскому мировоззрению и очевидную силу характера, вам следует быть готовым к затруднениям, когда дело дойдет до столкновения взглядов…»

Этого своего уважения к «очевидной силе характера» Оруэлла министерство иностранных дел не раскрывало вплоть до 1980 года: до сих пор остаются закрытыми некоторые разделы заведенного на него досье. Надзор за вещанием Имперской службы BBC осуществлял все тот же А. Джойс. Огромное количество времени Оруэлл тратил на то, чтобы обойти, избавиться от подобного надсмотра и вмешательства. С одной стороны, Оруэлл был вынужден посоветовать Э. М. Фостеру не упоминать работ К. С. Шелванкара на том основании, что книги его в Индии были запрещены. Однако всего несколько месяцев спустя мы видим Оруэлла, пишущего Шелванкару с просьбой выступить с несколькими передачами на тему истории фашизма под собственным своим именем. Бирманский коллега Оруэлла (из Моулмейна) по имени М. Мьят Тан получил строгий выговор от Джойса за передачу «Значение тред-юнионизма для рабочего». Посвященная этой дискуссии раздраженная записка Джойса позволяет предположить, что он подозревает, что за всем этим стоял как раз сам Оруэлл.

При написании романа «1984» Оруэлл, несомненно, использовал свой опыт работы на BBC. Комната, в которой проходили редакторские совещания Восточной службы компании, — номер 101 в здании штаб-квартиры BBC на Портленд Плейс, само по себе являющемся возможным архитектурным прототипом «Министерства правды» («миниправ»). Более того, в описаниях концепции интеллектуального двуличия и головокружительных перемен курса политической линии очевидно слышится нечто, с чем ежедневно сталкивался Оруэлл, имея дело с пропагандой. В августе 1942 года, сразу же после того, как все руководство Индийского национального конгресса было арестовано британцами, Оруэлл пишет в своем дневнике следующие строки:

«Сегодня в эфире был Хоррабин, и, как обычно, мы представили его как человека, составлявшего карты для „Набросков истории“ Уэллса и „Взгляда на всемирную историю“ Неру. Информация эта проталкивалась при каждом удобном случае, реклама запускалась задолго до передачи, связь Хоррабина с Неру способна привлечь многих в Индии. Сегодня все упоминания о Неру были вырезаны из анонса — Н. в тюрьме и поэтому теперь он Плохой парень».

Оруэлл часто делал ссылки на радиовыступления Черчилля, отношение к которому у него колебалось от полного восхищения до неприятия иногда проскакивающего у Черчилля высокопарного тона. Возможно, его бы позабавило открытие факта, разглашенного лишь в конце 1970-х годов, — многие из этих звездных упражнений в риторике были записаны и выпущены в эфир мистером Норманом Шелли, обладавшим способностью к мимикрии актером, ведущим «Детского часа», который занимал одну из самых маленьких студий в штаб-квартире на Портленд Плейс. Для масс голос чревовещателя стал голосом Лидера…

В душе читателей «1984» найдет свой отклик и одна ранняя дневниковая запись, утрированно аполитичная: «Единственное время, когда в офисе BBC можно было услышать поющие голоса, было раннее утро, между 6 и 8 часами. В это время работали приходящие уборщицы. Огромная их армия прибывала всегда в один и тот же час. Они усаживались в приемной в ожидании, когда им выдадут их щетки, щебеча так громко, как если бы комната была заполнена попугаями, а затем, метя коридоры, чудесно пели хором. В это время в офисе была совершенно другая атмосфера, чем та, что царила в другие часы».

Это та самая концепция женщины-«труженицы», обладающей способностью выжить в условиях диктатуры Партии (просто ее игнорируя), извечный и непреходящий образ материнского начала.

Способность Оруэлла к едкой иронии никогда его не оставляла, и не всегда ирония эта была направлена только против его скучного политического руководства. В апреле 1942 года Неру — официально оставаясь еще «хорошим парнем» — выступил с обращением к индийскому народу, употребив перефразировку строчки из стиха Киплинга «За все, что есть у нас». «Из сегодняшней речи Неру: „Кто мертв, коль Индия жива?“ Это произведет впечатление на прогрессивную общественность, и как же дальше они будут насмехаться над „Кто мертв, коль Англия жива?“» В отличие от некоторых представителей «прогрессивной общественности» Оруэлл никогда не романтизировал жертв колониализма, его часто раздражала ограниченность и склонность к межконфессиональной вражде определенных борцов за свободу Индии. В своих советах некоторым азиатским коллегам он прилагал все усилия, убеждая их не обходить вниманием бедственное положение евреев в Азии. И хотя сам Оруэлл ни в коей степени не являлся энтузиастом сионизма, он без устали опровергал заявления Германии и Японии, будто попытки спасения европейских евреев являются частью плана колонизации Палестины. Он твердо стоял на позиции интернационализма, насколько только это было возможно в атмосфере поддерживаемого государством патриотизма.

Оказавшись в конце войны в Париже в качестве корреспондента, он продолжал уделять особое внимание распространению борьбы с фашизмом на третий мир. Он с энтузиазмом относился к редакционной политике Libertés, парижского издания, левосоциалистического эквивалента Tribune, которое стойко следовало антиколониальной линии. Оруэлл был одним из немногих, кто понимал значимость попыток генерала де Голля восстановить влияние Франции в Индокитае. В своем сообщении для Observer он комментирует это так:

«События во французских заморских территориях вряд ли смогут пробиться на страницы французской прессы, если только не случится какой-нибудь дикости. Только покопавшись в малоизвестных непонятных изданиях, возможно узнать, к примеру, что в Алжире и Марокко органы власти правительства Виши все еще более-менее функционируют, а местная социалистическая и коммунистическая пресса вынуждена бороться за выживание в конкуренции с хорошо субсидированными изданиями реакционного толка… Забавно, что здесь мало принимают в расчет стратегическую зависимость Французской империи от других сил. Огромные ее территории без британской и американской помощи оказались бы довольно беззащитны, и что особенно очевидно, крайне маловероятно, что Индокитай сохранился бы в ее владениях без согласия на то со стороны Китая…»

Эти краткие строки могли бы послужить вступлением к тому, что вскоре станет известно всему миру под названием вьетнамской войны; не пройдет и десяти лет, и французское военное влияние во Вьетнаме и Комбодже будет вытеснено влиянием Соединенных Штатов, а коммунистический Китай окажется в числе государств, подписавших Женевские соглашения, временно разделившие Вьетнам на северную и южную части. Атмосфере этой тихой американизации там, где был Французский Индокитай, суждено было воплотиться через несколько лет на страницах романа «Тихий американец» Грэма Грина. (В 1948 году на страницах New Yorker Оруэлл не удержался от выпада в адрес Грина. Составляя рецензию на роман «Суть дела», он пришел к выводу, что образ майора Скоби является совершенно неправдоподобным ни с богословской, ни с матримониальной точки зрения, и с жаром написал: «И можно добавить, что если бы он был тем человеком, каким он, как нам говорят, и является, — то есть человеком, основная черта характера которого — страх причинить боль, — он не мог бы быть офицером подразделения колониальной полиции». Дни в Бирме не оставляли Оруэлла до конца его жизни.)

Мэри Маккарти, большая почитательница творчества Оруэлла, на страницах своего романа «Надпись на стене» призналась, что всегда испытывала некий тайный страх. Непримиримая антикоммунистическая позиция Оруэлла, опасалась Маккарти, не позволила бы ему присоединиться к ней в протесте против американской войны во Вьетнаме. (В интервью того же времени и Ноам Хомский, и Норман Мейлер приводили труды Оруэлла в качестве основания для своей активной антивоенной позиции.) Однажды я имел честь рассказать мисс Маккарти, почему я считаю, что они — правы, а она ошибается: очевидно, что он выступал за деколонизацию без всяких условий и оговорок, что ясно из всего, им написанного, а поэтому Оруэлл ясно распознал бы амбициозное намерение Соединенных Штатов выступить в роли имперского преемника. Все оставшиеся сомнения на этот счет были развеяны благодаря письму, которое он написал герцогине Атолльской в ноябре 1945 года.

Она пригласила его выступить с трибуны Лиги свободы для Европы на митинге протеста против жестокости коммунистического режима в Югославии. Он ответил:

«Безусловно, все, произносимое с ваших трибун, — более правда по сравнению с ложью пропаганды, распространяемой большинством газет, однако я не могу позволить связать свое имя с по существу консервативной группой, которая заявляет о защите демократии в Европе, но о британском империализме не говорит ни слова. Мне кажется, что сегодня позволительно клеймить преступления, совершаемые в Польше, Югославии и так далее, только в том случае, если одновременно ты столь же убежденно призываешь покончить с нежелательным правлением Британии в Индии. Я принадлежу к левым и должен работать среди них, сколько бы я при этом ни ненавидел русский тоталитаризм и его ядовитое влияние на эту страну».

Для герцогини, возможно, обращение к Оруэллу в принципе было наивностью: к тому времени он уже написал для Tribune испепеляющий отзыв о собрании ее Лиги, где напомнил читателям о ее предыдущей роли преисполненной энтузиазма сторонницы испанских коммунистов:

«Прошло всего около семи лет с тех пор, как герцогиня — „Красная герцогиня“, как ласково ее величали, — была любимой игрушкой для Daily Worker и своим авторитетом добавляла значительный вес к любой лжи, которую случалось тогда высказывать коммунистам. Сегодня она сражается с чудовищем, которое помогла произвести на свет. Я уверен, что ни она сама, ни ее бывшие коммунистические друзья не извлекут из этого никакой морали».

В любом случае самым наивным с ее стороны было ему ответить. Ухватившись за поднятый Оруэллом индийский вопрос, она обрушилась на него с поучениями: «Не думаю, что дети и слишком молодые люди готовы разделить ответственность самоуправления, я также считаю, что мы вынуждены признать существование в Империи рас, в этом отношении более юных, чем мы сами, а следовательно, нуждающихся в аккуратном руководстве на пути, ведущем к самоуправлению». Киплинг в своем «Бремени белого человека», безусловно, более красноречиво изложил концепцию народов-детей:

На каторжную работу —

Нету ее лютей, —

Править тупой толпою

То дьяволов, то детей[16]

Было бы очень неразумно забывать, как долго среди британцев бытовал подобный подход, как много Оруэлл с ним боролся и как много вынес он из этой борьбы.

Через год или около того Оруэлл публикует в Tribune гневную отповедь появившейся на страницах Daily Herald заметке, являвшей собой образец некомпетентного популизма:

«1 января 1947 года Daily Herald вышла с заголовком „Люди, говорившие от имени Гитлера“. Под этим заголовком — фотография двух индусов, также сообщается, что люди эти прибыли „из Берлина“, их имена — Бриджлал Макерджи и Анджит Сингх. В продолжении мы читаем в размещенной под фотографиями новостной колонке, что „четыре индуса, которых следовало бы расстрелять как предателей“, разместились в лондонском отеле, далее следует описание нескольких индусов, во время войны работавших на немецком радио, как „коллаборационистов“. Стоит внимательнее взглянуть на каждое это утверждение в отдельности.

Для начала, здесь есть две фактические ошибки, одна из них — очень грубая. Анджит Сингх не вел передач на нацистском радио, он выходил в эфир только с итальянских станций, в то время как человек, названный „Бриджлалом Макерджи“, — индиец, всю войну проведший в Англии, хорошо известный как лично мне, так и многим другим людям в Лондоне…»

В продолжении статьи Оруэлл защищает право индийцев действовать, как действуют «граждане оккупированной страны», даже если сам он не согласен с отдельными выбранными ими акциями, и призывает четко отделять их от таких коллаборационистов, как Квислинг или Лаваль, которые предали свои собственные народы. Он заканчивает статью, обращая внимание на то, что «фотография» Бриджлала Макерджи на самом деле является фотографией кого-то другого, и саркастически вопрошает: совершила бы газета столь вопиющую ошибку, если бы речь шла о белом человеке? «Но поскольку это всего лишь индус, ошибки такого рода не имеют значения, — вслух об этом не говорят, но таково всеобщее мнение. И это происходит не в Daily Graphic, а в единственной британской лейбористской газете».

Пребывая на службе в Азии, Оруэлл взял на себя труд выучить хиндустани[17] и бирманский язык, а также более загадочный для широкой публики каренский язык горных бирманских народностей. К тем британским поселенцам, которые провели в этой части мира всю жизнь, не выучив ничего, кроме нескольких выражений-команд, позволявших распоряжаться слугами, Оруэлл чувствовал презрение, не делая исключения и для членов своей семьи. По той же причине неподдельный его интерес вызывало немалое количество индийцев, освоивших английский на уровне литературного мастерства, а также группа писателей англо-индийского происхождения, среди которых был, к примеру, Кедрик Довер. В июле 1942 года в обзоре романа под названием «Меч и серп», написанном его другом, Мулком Раджем Анандом, Оруэлл рассказывал читателям Horizon:

«Бурное развитие англоязычной индийской литературы, особенно в последнее время, — довольно странный феномен, который еще окажет свое воздействие на мир после войны, если не на сам ее исход… На настоящий момент английский язык в Индии в значительной степени является языком официального и делового общения: пять миллионов индусов могут грамотно на нем писать, еще миллионы общаются на упрощенной его версии; пресса на английском языке в Индии выходит огромными тиражами, а единственный англоязычный журнал, полностью посвященный поэзии, редактируется индусами. Кроме того, индусы в среднем имеют лучшее произношение и грамотнее пишут на английском, чем представители любого европейского народа…»

Сделав в своем анализе столь далеко идущие выводы, в заключении Оруэлл начинает отыгрывать назад, выдвигая предположение, будто конец имперского правления приведет к сворачиванию использования английского языка в Индии. (Помимо всего прочего этот горький его пессимизм заставлял Оруэлла считать радиовещание на Индию пустой тратой времени, хотя влияние его было гораздо значимее, чем он предполагал.) Тем не менее в 1943 году он вернулся к этому вопросу на страницах Tribune, на этот раз напрямую обращаясь к Ананду посредством открытого письма-обзора: «Наилучшим мостом между Европой и Азией, лучшим, чем торговля, чем линкоры или аэропланы, является английский язык; и я надеюсь, что и Вы, и Ахмед Али, и другие продолжите на нем писать, даже если из-за него Вас подчас называют „бабу“[18] (как это было недавно) на одном конце земного шара и ренегатом — на другом».

Когда Салман Рушди в 1997 году выпускал собственную антологию англоязычной индийской литературы под совместной редакцией с Элизабет Вест, он подчеркивал, насколько жизнеспособным, в ничуть не меньшей, если не большей степени, чем раньше, оказался английский язык в качестве литературного посредника между субконтинентом и его диаспорой. Разумеется, он тоже попал под горячую руку некоторых чересчур усердных патриотов «на исторической родине». Но полки книжных магазинов Англии, заставленные книгами Рохинтона Мистри, Арундати Рой, Панкаджа Мишры, Ханифа Курейши, Аниты Десаи, Викрама Сета и многих других, включая рожденную полькой Рут Правер Дхвабвалу[19] (к слову сказать, любопытный факт, среди прочего позволяющий поставить интересный вопрос: где же именно находится та самая «историческая родина»?), ярче всего свидетельствуют о его правоте. Предыдущее поколение английских читателей уже успело насладиться творчеством Нирада Чаутхури, Р. К. Нарайана и Г. В. Дисани (чье имя для некоторых из нас — бессмертно). В предисловии к своей работе, вышедшей через пятьдесят лет после обретения независимости, Рушди говорит следующее:

«Написанная за этот период работающими на английском языке индийскими писателями проза — как художественная, так и публицистическая, — собрание произведений более сильных и значительных, чем большинство из тех, что вышли за тот же период времени на 16 официальных языках, так называемых местных языках Индии. И безусловно, эта новая, все еще дающая свежие побеги „индо-английская“ литература представляет собой, возможно, наиболее ценный вклад Индии в литературный мир».

Непосредственно столкнувшись с обвинениями в использовании языка завоевателей, Рушди ответил спокойно, но твердо:

«Мой родной язык, урду, — жаргон военного лагеря предыдущих, мусульманских, завоевателей, укоренился в качестве одного из субконтинентальных языков много лет назад; то же самое происходит сейчас и с английским языком. Английский становится индийским языком… Во многих районах Южной Индии люди предпочитают общаться с приезжими из северных регионов на английском, а не на хинди, который, по иронии судьбы, скорее воспринимается теми, кто говорит на тамили и малаялам, языком колонизаторов, чем английский, что приобрел на Юге статус лингва франка — языка культурного нейтралитета».

В антологии Рушди почетное место занимает короткий рассказ Мулка Раджи Ананда под названием «Лжец». Рушди презрительно называли «бабу», но он во многих смыслах оказался выше оскорблений.

Не будет преувеличением сказать, что, возможно, яркая наглядность и мужество прозы Оруэлла, качества, благодаря которым его произведения с такой готовностью переводятся на польский и украинский языки, сыграли свою роль в превращении английского языка во внеколониальный лингва франка. Как бы то ни было, колониализм в творчестве Оруэлла был одной из его вечных тем, наряду с проблемами жестокости власти, насилия, отсутствия гуманности и грязной, хотя и не слишком очевидной взаимосвязи между тем, кто подавляет, и тем, кто подвергся давлению. Поскольку постепенное освобождение мира бывших колоний является главным достижением его, да и нашего времени, и мир этот через эмигрантов и беженцев все полнее заявляет о своем присутствии в землях «Запада», Оруэлла можно считать одним из основателей направления постколониализма, а книги его — документальным литературным свидетельством исторического преобразования Британии из общества колониального и монокультурного (и парадоксальным образом ограниченного) в многонациональное и мультикультурное общество.

II. Оруэлл и левые

Джордж Оруэлл потратил значительную часть своей молодости на изучение условий жизни рабочего класса Великобритании; не ограничиваясь при этом только ее описанием, он сводил воедино и сравнивал между собой все относящиеся к этому вопросу статистические данные (подготовительная работа и собранные заметки для романа «Дорога на Уиган-Пирс» сделали бы честь самому Фридриху Энгельсу). Когда над Испанией нависла угроза фашизма, он был одним из первых, кто закинул на плечо винтовку, а за спину — походный ранец. В Англии он помогал выживать социалистической прессе на протяжении долгих неблагоприятных для нее лет. К идеалам равноправия он относился с такой непоколебимой серьезностью, что это выглядело несколько старомодно. Его имя с уверенностью можно поставить в один ряд с такими представителями антиимпериалистической традиции, как Э. Д. Морель, Р. Б. Каннингем-Грэхем и Уилфрид Скоуэн Блант; людей, чье «благородное негодование» (слова Джозефа Конрада, посвященные его другу, Каннингему-Грэхему) заставляло их стать на одну сторону с угнетенными и приносило им известность в других странах, но не в «своей собственной» — как это случилось с современником и коллегой Оруэлла, Феннером Броквейем.

И тем не менее одного имени Оруэлла достаточно, чтобы вызвать в политической и культурной левой среде дрожь отвращения. Позвольте предоставить вам несколько примеров:

«Эссе „Во чреве кита“ должно читать как апологию квиетизма…[20] Оруэлл похож на человека, одна сторона тела которого обладает повышенной чувствительностью, а другая — будто заморожена. Он очень — иногда крайне — восприимчив к малейшему оттенку неискренности слева, однако откровенная жестокость справа вряд ли сподвигнет его хотя бы на абзац полемической статьи. Поверив огульному неприятию Оруэлла, невозможно предположить, что многие коммунисты, от Тома Уинтрингема до Ральфа Фокса, на самом деле разделяют критическое его отношение к ортодоксии. В „Революции менеджеров“ бывшего троцкиста Джеймса Бернхема Оруэлл находит подтверждение существования своего „мирового процесса“, а в трудах бывшего коммуниста Артура Кестлера — подтверждение извращения человеческих мотивов. К 1946 году политика представляется ему „массой лжи, уверток, безрассудств, ненависти и шизофрении“ („Политика и английский язык“). „1984“ не есть продукт одного ума, он произведен на свет культурой» (Э. П. Томпсон, «Вовне чрева кита», 1960).

«Было бы неверным продолжать, не обсудив сначала смысл, который вкладывал Оруэлл в термин „политика“. Через шесть лет после выхода „Во чреве кита“, в эссе под названием „Политика и английский язык“ (1946), он пишет: „В наш век невозможно быть „вне политики“. Все проблемы — политические проблемы, а сама политика — это масса лжи, уверток, безрассудств, ненависти и шизофрении“. Стремление сохранять политическую пассивность, призыв к смирению перед обстоятельствами по сути своей консервативны. Политики чувствуют себя увереннее, когда из игры выводятся художники и интеллектуалы. Было время, когда левые и правые Британии спорили о том, кому из них „принадлежит“ Оруэлл. В те дни на него претендовала каждая из сторон, и, как выразился Реймонд Уильямс, это перетягивание каната не слишком украшало его воспоминания. У меня нет никакого желания ворошить прошлое с его противостояниями, но невозможно игнорировать правду, а правда заключается в том, что пассивность всегда поддерживает статус-кво, всегда на стороне тех, кто уже на коне; и Оруэлл эпохи „Во чреве кита“ и „1984“ защищает идеалы, способные служить лишь нашим хозяевам» (Салман Рушди, «Вовне чрева кита», 1984).

«Устойчивый рост карьеры Оруэлла как политического писателя приходится не на годы, принесшие ему фунты лиха, не на пору его непродолжительного интереса к реалиям империализма („Дни в Бирме“), но совпадает с его воссоединением с родной буржуазной средой и последующим в ней проживанием. Политика оставалась тем, за чем он наблюдал, как настоящий партизан, из уютного мира, где продавал книги, женился, дружил с другими писателями (но только, боже упаси, не с радикалами, которые использовались в качестве источника материала для „Дороги на Уиган-Пирс“ и „Памяти Каталонии“, а потом бросались), вел дела с издателями и литературными агентами. Отсюда, из подобного стиля, берет свое начало современная западная журналистика — со всеми своими плюсами и минусами, — чья политика — внешне бесстрастное наблюдение. Если в Азии или Африке беспорядки, вы показываете беснование толпы: несомненно тяжелые сцены, представляемые несомненно невозмутимым репортером, который лишен как жалости людей левых взглядов, так и ханжества правых. Однако остаются ли события, увиденные глазами благопристойного и сдержанного репортера, просто событиями? Должны ли мы забыть о сложной реальности, которая и лежит в основе и самого события, и нашей возможности наблюдать с тревожным любопытством за неистовством толпы? Не следовало бы упомянуть о силах, благодаря которым этот репортер или аналитик находится здесь, на переднем плане, и представляет нам весь мир как объект для вполне комфортных переживаний?» (Эдвард Саид, «Туризм среди собак», 1980.)

«Но было бы опасно не видеть того факта, что миллионы людей на Западе, может статься, будут в страданиях и страхе спасаться бегством от собственной ответственности за судьбу человечества и выплеснут свой гнев и отчаяние на огромного монстроподобного козла отпущения, которого оруэлловский „1984“ создал перед их глазами»[21] (Исаак Дойчер, «1984: мистицизм жестокости», 1955).

«Оруэлл подготовил почву для ортодоксальных политических воззрений целого поколения… Рассматривая борьбу как схватку нескольких избранных над головами апатичной толпы, Оруэлл создал условия для поражения, за которым — отчаянье» (Реймонд Уильямс, «Джордж Оруэлл», 1971).

«Оруэлл редко писал об иностранцах, если только — с точки зрения социологии, и даже в этом случае — спустя рукава, что обычно для него не свойственно; также редко он упоминал иностранных писателей и испытывал крайнюю неприязнь к иностранным словам. Хотя он осуждает империализм, жертвы империализма нравятся ему еще меньше. Не удивительно ли ощущать в его „1984“ легкий намек на то, что мир, в котором не осталось даже воспоминания о Британии до 1914 года, непременно должен быть бесчеловечным миром? И неужели ошибкой будет видеть, что обитатели „Скотного двора“ имеют много общего не только с жителями Советской России, но и с „низшими расами“ Киплинга вообще и с бирманцами Флори в частности, которые непременно должны попасть во власть собственной своей мрачной тирании, как только относительно благопристойные британцы их покинут?» (Конор Круз О’Брайен, «Взгляд Оруэлла на мир», 1961.)

Все эти цитаты — лишь небольшой, хоть и более чем показательный пример, который можно привести для демонстрации неприкрытой недоброжелательности, злонамеренности и сумбурности мысли, состояния, которое, похоже, самопроизвольно охватывает представителей некоего круга лиц при одном упоминании имени Оруэлла. Хотя, возможно, и не совсем самопроизвольно; сразу бросается в глаза, что многие авторы приписывают Оруэллу колоссальные возможности, и поэтому они совершают распространенную ошибку, упрекая его за его «воздействие», и поэтому они, будучи не в силах удержаться, обрушивают свою критику и на его биографию, не ограничиваясь творчеством, и поэтому они (в этом случае хотя бы напоминая свою мишень) противоречат и сами себе, и друг другу. Могу также добавить, что сам лично довольно откровенно поговорил с каждым из перечисленных авторов, за исключением Дойчера (с его вдовой, Тамарой, я, правда, встречался однажды), а также напомнить, что пусть Конор Круз О’Брайен давно отошел от левой идеологии, в свое время он высоко ценился как непреклонный противник как Оруэлла, так и в чем-то близкого ему автора, Альбера Камю.

Эдварду Томпсону можно было бы возразить (хоть аргумент этот в наши дни поймут немногие), что если бы Оруэлл не упомянул Тома Уинтрингема примерно в двадцати своих эссе, само имя его было бы сейчас, скорее всего, забыто. Вернувшись со службы в интернациональной бригаде Испании разочарованным в сталинских методах, Том Уинтрингем, вместе с Хамфри Слейтером, близким другом Оруэлла, предполагал, что Британия развернет «народную войну» для защиты от возможного нацистского вторжения. Несмотря на значительные опасения властей, он возглавил штаб Остерли Парка[22] и помогал пропагандировать идею создания добровольческих отрядов местной самообороны.

Эта военная доктрина, призванная, с одной стороны, повысить цену возможной высадки для германских войск, а с другой — привлечь и обучить вышедших из призывного возраста людей, нашла в Оруэлле самого деятельного сторонника. В своей журналистской деятельности военной эпохи эта тема временами захватывала его полностью: Оруэлл видел в ней и надежду на будущую демократизацию Великобритании, и воспоминания о поверженной республиканской Испании.

Что же касается Джеймса Бернхема, интеллектуального отца холодной войны (подробнее о нем — в следующей моей главе), — Оруэлл был одним из немногих экспертов, которые осознавали пагубное влияние его проповедей и жестко их критиковали, что крайне уязвляло самого Бернхема. Ни один человек, знакомый с тем, что писал Оруэлл про Бернхема, не мог бы в принципе прийти к выводу, что Оруэлл ищет в трудах Бернхема какого-либо «подтверждения» своих идей. Дело обстоит совсем иначе.

Салман Рушди повторяет ошибку Томпсона насчет квиетизма (повторяется он и в названии эссе, хотя и утверждает, что это — случайность), приводя в пример фразы, вложенные Оруэллом в чужие уста, будто все сказанное произносилось от имени автора. К примеру, в «Во чреве кита» Оруэлл пишет: «И прогресс, и реакция — все оказалось обманом»; «Отдайся созерцанию происходящего в мире… прими его, стерпись, фиксируй» — станет «формулой, которую сегодня любой чуткий писатель, вероятно, примет на вооружение». Куда же еще ясней? Настолько очевидно, что это — не собственное его мнение, что можно было бы и не упоминать факты из собственной его жизни — последние десять отчаянных лет активной деятельности, посвященной демократии и деколонизации, и два написанных романа ярко выраженной антитоталитарной направленности. Я испытываю крайнюю неловкость, делая замечания моему дорогому другу, читателю более внимательному, чем я сам, но ошибочное приписывание мыслей и особенностей характера персонажа третьего плана самому автору является грубым просчетом, которого уже в раннем возрасте учат избегать.

Не знаю, почему Эдвард Саид считает, что встреча с человеком в ходе журналистского или социологического исследования требует всю жизнь поддерживать с ним дружеские отношения, однако крайне несправедливо с его стороны обвинять Оруэлла в том, что он «бросил» тех, с кем пересекался во время изучения условий существования обитателей трущоб и фабричных рабочих, или тех, с кем сражался в Испании. Со многими людьми из первой группы он продолжал общаться, навещая их лично или через письма, и особенно яркий тому пример — «пролетарский писатель» Джек Коммон, которому Оруэлл часто пытался подыскать работу и которому предоставил свой коттедж. А его письма и публичные выступления демонстрируют глубокое чувство ответственности перед теми, с кем он был знаком в Испании, а также теми, кто выжил или погиб на фронтах или в тылу, в сталинских застенках, и чувство это не покидало его всю жизнь. Он работал над тем, чтобы вытащить их из тюрем, предать огласке их дела, помочь их семьям и очистить их имена от клеветы, что, возможно, было самым главным. Все это можно найти в материалах, находящихся в свободном доступе.

Я также теряюсь в догадках, на основании чего Саид мог прийти к заключению, что жизнь Оруэлла была «комфортной». Получив пулю в горло, страдая от истощающей силы и потенциально смертельной формы туберкулеза, он жил очень скромно, старался при возможности сам вырастить себе еду и даже делал мебель. Если и было в нем нечто чрезмерное, так это его абсолютное равнодушие к буржуазной жизни, почти вызывающий аскетизм. В том же эссе Саид, критически разбирая Питера Стански и Уильяма Абрамса, двух соавторов, одержимых личностью Блэра/Оруэлла, поздравил их с убедительным образцом тавтологии:

«„Оруэлл принадлежит к тем писателям, которые пишут“. И могут позволить себе писать, могли бы они еще добавить. Оруэллу они противопоставляют Джорджа Гаррета, с которым Оруэлл встретился в Ливерпуле, одаренного писателя, моряка, портового рабочего, коммуниста и активиста: которого сами обстоятельства его жизни — существование на пособие по безработице, с женой и детьми, ютясь в двух комнатах, — не давали возможности попытаться создать крупное произведение. Получается, литературная жизнь Оруэлла с самого начала воплощала некие неопределенные буржуазные ценности».

Это просто удивительно. Оруэлл действительно встречался с Гарретом в Ливерпуле в 1936 году и был весьма впечатлен, обнаружив, что уже знаком с ним по его работам — выходившим под псевдонимом «Мэтт Лоу» — в журнале Джона Миддлтона «Адельфи». Он пишет в своем дневнике:

«Я убеждал его написать автобиографию, но он находил невозможным, живя, как правило, на пособие по безработице, в двух комнатах вместе с женой (которой я передавал собранный для его работы материал) и кучей детей, браться за любой требующий времени труд и мог писать только рассказы. Не говоря о чудовищной безработице в Ливерпуле, лично ему было практически невероятно найти работу, потому что его имя, как коммуниста, везде находилось в черных списках».

Таким образом, свидетельства, которые должны были бы пристыдить Оруэлла, были, оказывается, предоставлены не кем иным, как самим Оруэллом! Это немногим лучше другой привычки его недоброжелателей — нападать на него за произнесенные им цитаты так, будто слова эти принадлежат ему лично. (Мысль о том, что писатель должен иметь возможность «позволить» себе писательство, представляет собой нечто совершенно иное, и как идея — несколько «проблематична» (в модной терминологии новых левых). Если бы писательство могли позволить себе лишь буржуа, многие сочинения никогда не были бы написаны, а Оруэлл, для начала, никогда не встретил бы Гаррета).

Что же до «толп» черных и прочих цветных, мне кажется, я сказал по этому поводу достаточно. Оруэлл критиковал находящегося на пике популярности Ганди за то, что тот слишком полагается на «духовные силы», на непротивление злу, за то, что тот слишком пассивен в своей борьбе. Он громко возмущался тем, что во время освобождения Аддис-Абебы (столицы страны, раньше носившей название Абиссиния, а теперь — Эфиопия) от итальянских фашистов вначале был поднят «Юнион Джек», и лишь потом — абиссинский флаг. Он никогда не позволял своим читателям забывать о том, что они живут в империи, эксплуатирующей свои заморские колонии, написав однажды, что как бы Гитлер ни старался, он не смог низвести немецкий народ до презренного статуса индийского кули. И так далее в том же духе.

Исаак Дойчер — как и его соотечественник, Джозеф Конрад, — получил широкую известность как человек, освоивший английский язык уже в зрелом возрасте и сумевший написать на нем блистательную прозу. Но когда он пишет о «факте», заключающемся в том, что миллионы людей «могут» прийти к какому-либо заключению, он допускает ляпсус, на каком бы языке он ни говорил. Как и многие другие критики, он оценивает оруэлловский «1984» не по его литературным достоинствам и даже не по его полемическим особенностям, но по его потенциальной способности подавлять и разочаровывать людей. Таков стандарт, руководствуясь которым попы и цензоры выносят книгам приговор, провозглашая их лишенными необходимой «духоподъемной силы», которая одна делает литературу достаточно полезной для массового потребления. Претенциозное название эссе Дойчера лишь усиливает впечатление того, что происходит попытка что-то совершить исподтишка.

Реймонд Уильямс, который несет идею «культурологии» уже второму поколению британских читателей, задевает меня лично, и я оставлю его напоследок. Но если вы заметили, он также судит о книге по ее восприятию читателем. Конор Круз О’Брайен больше не относит себя к левым, но он все еще активно пользуется такими приемами в дискуссии, так что мы сталкиваемся с дилеммой: а читал ли автор работы Оруэлла, посвященные Киплингу и империи, и решил ли он по какой-то одному ему известной причине, что Оруэлл имел в виду совсем не то, о чем писал? Или, возможно, автор просто ничего не читал? Эти вопросы не теряют своей актуальности, несмотря на то что сам О’Брайен на своем пути успел перейти от красных и зеленых — через период, окрашенный в слегка багровые тона, — под оранжевое знамя британских патриотов.

Я выбрал приведенные выше цитаты не потому, что их просто найти и с ними легко работать. Каждое из этих высказываний — ключевое из всего того, что имеет отношение к его автору, и если они что-либо и замалчивают, так это ту враждебность по отношению к Оруэллу, которую взращивают в себе левые в массе своей. Однако не каждый раз приходится ловить столь выдающихся авторов на столь элементарных ошибках. Может ли статься, что враждебность снижает планку обычного интеллектуального уровня? И если да, то почему?

Говорят, что древнегреческий государственный деятель Аристид Справедливый был изгнан из Афин только за то, что граждан раздражало слышимое на каждом шагу слово «справедливый». На репутации Оруэлла есть некий налет непогрешимости, и это раздражает его критиков. (Если бы самому Оруэллу при жизни стало об этом известно, он тоже был бы сильно удивлен.) Но даже приняв во внимание такое раздражение, как объяснить то, что оно подталкивает людей заниматься очевидным искажением фактов?

Возвращаюсь к вопросу о колоссальных возможностях, владение которыми приписывают Оруэллу его противники. Однажды Оруэлл написал, что народная память о Томасе Карлейле — это прежде всего его огромный, широкий авторитет. Такой же, если даже не более превозносимой и однозначной, долгое время оставалась и собственная репутация Оруэлла. Но это же не приведение миллионов людей к отчаянию и апатии (Дойчер), не размывание моральных качеств целого поколения (Уильямс), не создание литературных произведений, которые, коварно маскируясь, на самом деле являлись продуктом целой «культуры» (Томпсон). Многие ключевые фигуры левого фланга, не проговаривая этого явно, воспринимают Оруэлла как врага, при этом врага опасного и страшного.

Та же картина в несколько меньшей степени была характерна и для времени самого Оруэлла. И снова проиллюстрировать изначальную нелюбовь и недоверие можно на простом — интеллектуальная упрощенность, по крайней мере, здесь присутствует — жанровом недопонимании. Оруэлл будто бы написал достойную всякого порицания фразу: «Рабочий класс воняет», о чем много говорили и чему охотно верили. Это словесное выражение смеси снобизма и глупости можно было, предположительно, обнаружить на страницах романа «Дорога на Уиган-Пирс», то есть — поскольку книга эта пользовалась бешеной популярностью в «Клубе левой книги» Виктора Голланца — фразу эту можно было найти и проверить. Однако ничего найдено и проверено, очевидно, не было, потому что в романе Оруэлл всего лишь пишет о том, что представления о дурном запахе рабочего класса были свойственны представителям класса среднего, в том числе — ближайшим его родственникам. Опровержение по поводу того, что Оруэлл когда-либо произносил или писал фразу: «рабочий класс воняет», было выпущено самим Виктором Голланцем, пусть и находившимся с Оруэллом в безнадежном противостоянии по политическим вопросам. Ничего не изменилось. Как показывают его опубликованные письма, как только Оруэлл писал нечто неприятное для левых, в ответ неизбежно звучали старые обвинения, что начинало выходить за рамки человеческого понимания и делало бессмысленным опровержения, основанные на фактах. Даже как-то неловко вновь повторяться в подобных мелочах, но и в наши дни, в критической дискуссии вокруг «Внутри чрева кита», опять применяется неизменный метод — приписывать Оруэллу слова, вложенные им в уста своих героев.

В качестве типичного выразителя всеобщей враждебности можно привести одного человека с левого фланга. Реймонд Уильямс принадлежал к коммунистическому поколению 1930–1940-х годов. (Его первой опубликованной работой был написанный в соавторстве с Эриком Хобсбаумом памфлет студентов Кембриджа в защиту советского вторжения в Финляндию времен пакта Гитлера — Сталина.) Вместе с Э. П. Томспоном и Стюартом Холлом, посеявшими первые семена нового левого движения 1950-х годов, отказался оставаться в рамках традиционного коммунизма. И когда у старых новых левых испортились отношения с новыми новыми левыми (это случается), он оказался одним из тех, кто продолжал пользоваться уважением младших поколений сочувствующих марксизму и интеллектуалов самых широких взглядов, в 1979 году группировавшихся вокруг Перри Андерсона и его New Left Review, более того издательство New Left Books опубликовало ряд интервью и бесед с Уильямсом, выдержанных в самом почтительном тоне, в серии под названием «Политика и литература».

Позвольте мне начать с того, с чего начинал Уильямс, с его чрезвычайно авторитетной работы «Культура и общество», вышедшей в 1958 году. Первое упоминание имени Оруэлла мы встречаем при обсуждении Джорджа Гиссинга:

«Пусть Гиссинг — менее сострадательный наблюдатель, чем миссис Гаскелл, менее откровенно полемичен, чем Кингсли, все же его „Преисподняя“ и „Демос“ были бы встречены благожелательно обоими писателями и их типичными читателями. Кроме того, Гиссинг ввел в литературу важный новый элемент, и элемент этот не теряет своей значимости. Его часто называют „оратором отчаяния“, и это — очень точное определение. Он, как и Кингсли и миссис Гаскелл, писал, чтобы рассказать правду об условиях жизни бедняков и выразить протест тем жестоким силам общества, которые спихивают слабых в бездну преисподней. Еще он был оратором отчаяния другого рода: отчаяния, рожденного крахом иллюзий о социальном и политическом устройстве. Здесь он является автором, в точности похожим на Оруэлла в наши дни, и пишет он во многом по тем же причинам. Дальнейшее покажет, сочтут ли мое мнение справедливым».

Позднее сам Оруэлл удостоился целой главы, в которой Уильямс торжественно заявил о том, что «общее впечатление от [его] творчества — ощущение парадоксальности. Он был цивилизованным человеком, гуманистом, который транслировал нам картину в высшей степени антигуманного террора, был человеком благопристойным, воссоздававшим на своих страницах исключительную грязь».

Первым делом тут можно было бы заметить, что и Оруэлл был восхищенным почитателем Джорджа Гиссинга и в творчестве своем часто ссылался на его книги, особенно на «Личные бумаги Генри Рейкрофта», «Женщин в разброде», «Демос» и «Новую улицу литературной богемы». В опубликованном в 1943 году очерке, посвященном писателю, Оруэлл пишет:

«И вот гуманный, интеллигентный человек с учеными манерами принужден близко познакомиться с лондонской беднотой, и заключение, которое он вынес из этого знакомства, просто: эти люди — дикари, которых ни под каким видом нельзя допускать до политической власти. Несколько оправдывает его только то, что реакция эта была в общем обычной для человека из нижней части среднего класса, который не слишком далеко ушел от рабочего класса, чтобы его не бояться. Главное, что он сумел ухватить, — средний класс сильнее страдает от экономической неопределенности, чем класс рабочий, и скорее готов к протестным действиям. Игнорирование этого факта было одним из главных просчетов левых; почитав этого чуткого автора, который любил греческие трагедии, ненавидел политику и начал писать задолго до рождения Гитлера, можно понять кое-что о природе фашизма».

Так случилось, что я точно знаю: Уильямс видел ранние и более поздние работы Оруэлла о Джородже Гиссинге. Когда в послевоенном Кембридже вместе с Вульфом Манковицем и Клифордом Коллинзом Уильямс помогал редактировать журнал «Политика и литература», он получил рукопись более объемного эссе о Гиссинге от самого Оруэлла, который, будучи к тому времени безнадежно болен, не мог покинуть санаторий в Шотландии. Рукопись не вернулась к Оруэллу никогда, она была потеряна. Сам журнал (посвященный довольно непривлекательному смешению идей Карла Маркса и Ф. Р. Ливиса) вскоре зачах. Собственное участие Уильямса в этих несчастных событиях — рукопись была вновь обнаружена в 1959 году — представляется крайне неблаговидным. И не нужно помощи детектива от литературы, чтобы, внимательно просмотрев приведенные выше отрывки, заметить, что Уильямс отчасти повторял об Оруэлле то, что Оруэлл писал о Гиссинге. Эту полускрытую неприязнь более отчетливо можно почувствовать, когда Уильямс обращается к теме парадокса. Я уже заявлял раньше, что Оруэлл допускает и противоположные смыслы, и даже противоречия, но что парадоксального в том, что «цивилизованный человек, гуманист, транслирует картину в высшей степени антигуманного террора»? Что парадоксального в том, что «человек благопристойный воссоздает на своих страницах исключительную грязь»? Сам выбор глаголов, откровенно говоря, странный, если не сказать сомнительный. «Транслирует»? «Воссоздает»? Допуская, что в первом случае Уильямс подразумевает отсылку к «1984», что он, разумеется, и делает, все же можно спросить, не точнее было бы написать, что Оруэлл «разоблачает», возможно даже «предвосхищает» или просто «описывает» в высшей степени антигуманный террор? Однако такой выбор слов именно по причине своей аккуратности был бы менее «парадоксален». Потому что таким образом Уильямс намекает, хоть и боится высказать это открыто, что картину тоталитарного коллективизма Оруэлл просто сочинил.

Что же касается «воссоздания» исключительной грязи, то тут автор очень полезной книги «Ключевые слова» умышленно выбрал неверный термин. Возможно, он снова ссылался на «1984» — он был просто одержим образом «зернистой пыли», что заполняет первую страницу романа, а возможно, он имел в виду описание убогого, крайне стесненного (и зловонного) существования, которое вынуждены влачить обитатели Уиган-Пирса. Однако «воссоздавать» подобную грязь означает либо реалистически ее описывать — и здесь нет никакого противоречия с благопристойностью автора, — либо воплощать ее в реальности, что уже полностью лишено малейшего смысла.

Позже, в «Культуре и обществе», Уильямс заработал несколько очков, перепечатав некоторые абсолютистские изречения Оруэлла, вне контекста режущие слух. В журналистской полемике Оруэлл пользовался одним одновременно и сильным, и слабым приемом: он часто начинал эссе с провокативного утверждения, призванного приковать внимание читателя, — тактический ход, позаимствованный, как верно заметил Уильямс, частично у Г. К. Честертона, частично у Джорджа Бернарда Шоу. Еще ни один активно печатающийся писатель не мог пробежаться по только что вышедшим из типографии своим страницам и не вздрогнуть при этом, наткнувшись на нечто похожее. Уильямс признается в намеренной «изоляции» этих фраз, что не мешает ему продолжать веселиться. Категорическое утверждение «гуманитарий — всегда лицемер», возможно, не лишено правды, — и на самом деле не лишено, — но только не само по себе. Другие высказывания Оруэлла, по теме провала социалистического движения на Западе, сегодня звучат более убедительно, чем тогда, когда Уильямс осыпал их насмешками, и все же есть в них что-то огульное. И разумеется, нельзя было пройти мимо знаменитого излияния злонравия на головы «оригиналов», вегетарианцев и гомосексуалистов, язвительности, которая только уродует литературу и, возможно, заслуживает гневной отповеди (хотя мы продолжаем восхищаться По и Свифтом за дерзкое отсутствие лояльности в их сатире). Однако скрытое предубеждение Уильямса выдает себя даже в обращении к таким сравнительно легким целям. Уилямс упрекает Оруэлла в постоянном использовании в качестве оскорбления уменьшительного определения «маленький» («типичный социалист… аккуратный маленький человечек», «типичный маленький подлец в котелке» и т. д.). Сегодня мы все, возможно, слишком часто используем слово «маленький» и его аналоги. В одном месте Уильямс действительно упрекает (возможно, несколько высокомерно) своих соратников из новых левых за слишком поспешную оценку «мелкобуржуазности» Оруэлла. Однако как насчет (я привожу первый попавшийся пример) откровенного отвращения Оруэлла, вызванного поведением толп англичан во время Первой мировой войны, когда «несчастные мелкие немецкие пекари и парикмахеры обнаруживали свои магазины разгромленными толпой»?

Совершая еще одно усилие на ниве парадоксальности, Уильямс решает утвердить Оруэлла в качестве примера «парадокса изгнанничества». На основе этого парадокса сложилась настоящая «традиция» (здесь Уильямс солидаризируется с Д. Г. Лоренсом), которая в Англии «соотносится со множеством либеральных добродетелей: эмпиризмом, определенной принципиальностью, честностью. Кроме того, она обычно наделяет изгнанника (в качестве своего рода награды за изгнание) определенными качествами восприятия, а именно способностью определять несовершенства в отвергаемой им группе. Кроме того, она дает видимость силы, хотя сила эта в большей степени иллюзорна. В ее достоинствах, хоть и душеспасительных, мало хорошего: это лишь демонстрация твердости (суровая критика лицемерия, самодовольства, самообмана), однако обычно — слишком нервная, а иногда — истеричная; здесь нет понимания сути сообщества, а в людях, самых высоких моральных качеств, слишком сильно напряжение».

Довольно сильный отрывок, даже несмотря на то, что Уильямс одной рукой раздает, а другой — забирает. Рабочее название романа Оруэлла «1984» звучало как «Последний человек в Европе»; в его творчестве везде присутствует налет солипсистской гордости, читается взгляд сурового затворника-одиночки. Возможно, он достоин того, чтобы его ценили как одного из выдающихся английских диссидентов-интеллектуалов, который всем остальным привязанностям предпочел преданность правде? Само собой разумеется, Уильямс так не считает, и доказательством тому одно-единственное слово, столь невинное на первый взгляд, и слово это — «сообщество».

Уильямс, удостоив Оруэлла званием «изгнанника», немедленно заменяет его на термин «бродяга». Бродягу бы, к примеру, не смогли успокоить или удовлетворить не слишком утешительные рассуждения Уильямса о том, что «словом „тоталитаризм“ описывается определенный тип репрессивного общественного контроля, однако любое реальное общество, любое полноценное сообщество обязательно тотально. Принадлежать сообществу означает быть частью целого, означает необходимость принимать его правила, помогая при этом их устанавливать». Другими словами, Уильямс приглашает Оруэлла, да и нас всех, сделать шаг назад, во чрево кита! Помни о своих корнях, соблюдай обычай племени, осознай свою ответственность. Жизнь бродяги или изгнанника обманчива, вредна для здоровья и даже опасна. Тепло твоей семьи, сердечность твоего народа — все для тебя, такова жизнь в «движении». Если тебе так необходимо критиковать, делай это, оставаясь внутри, и следи за тем, чтобы критика твоя была конструктивна.

Довольно специфическая попытка вернуть Оруэлла в свои ряды была подкреплена выдающейся фразой: «Принцип, который он выбрал, был принцип социализма, и „Памяти Каталонии“ остается вдохновляющей книгой (независимо от содержащихся в ней политических противоречий), потому что она рассказывает о наиболее взвешенной из всех, что он совершал, попытке стать членом движимого принципами сообщества». Я предоставляю возможность самостоятельно найти доказательства столь смелому утверждению любому читателю этих страниц — Оруэлл действительно был сильно увлечен разгоревшейся в Каталонии борьбой и очарован людьми, с которыми познакомился там и тогда. Однако прежде чем уехать, Оруэлл не был полностью отсечен от своих корней, а «движимое принципами сообщество», чьей частью он впоследствии стал, было сообществом симпатизирующих революции людей, которым суждено было разделить друг с другом опыт измены со стороны Сталина. И именно в сталинское сообщество той эпохи органически влился сам Уильямс.

И нельзя сказать, что ко времени написания «Культуры и общества» он полностью с ним разошелся. В очень кратком и очень поверхностном обзоре «Скотного двора» и «1984» он вновь упрямо продолжает путать среду с ее описанием. В «Скотном дворе» «вопрос власти решается между пьяницами и свиньями, и это наивысший накал конфликта. В „1984“ та же мысль звучит яснее, а терминология — точнее. За все в ответе теперь ненавистные политики, а немые толпы „пролов“, находящиеся под защитой собственной тупости, во многом предоставлены самим себе. Единственное несогласие звучит со стороны мятежного интеллектуала, отрекающегося от системы в целом».

Чтобы подчеркнуть и усилить впечатления собственной неспособности следовать развитию сюжета (кто еще мог принять «Скотный двор» за простое описание борьбы за власть между пьяницами и свиньями?), Уильямс даже приводит точную выдержку параграфа про пролов, который полностью опровергает все, что он только что сказал, тот самый параграф, который, как это бывает, появился благодаря веселому впечатлению, что оставили у Оруэлла неукротимые леди из службы уборки, разрядившие конформистскую атмосферу залов и коридоров ВВС.

«Если есть надежда, то она — в пролах… всюду стоит эта сильная, непобедимая женщина, изуродованная трудом и родами, работающая от рождения до смерти и все еще поющая. Из этого мощного чрева выйдет когда-нибудь порода думающих, сознательных людей. Мы мертвецы, будущее принадлежит им. Но мы можем войти в это будущее, если сохраним живой разум…»[23]

В написанной в 1951–1952 годах книге «Порабощенный разум», напечатанной на Западе в 1953-м, польский поэт и эссеист Чеслав Милош сделал Оруэллу величайший комплимент из тех, что один писатель может преподнести другому. Милош наблюдал сталинизацию Восточной Европы изнутри, будучи атташе по культуре своей страны. О своих товарищах по несчастью он писал:

«С романом Оруэлла „1984“ знакомы немногие, поскольку его трудно было достать и опасно — хранить, его знают только избранные члены Внутренней партии. Он восхищает их проникновением в самую суть деталей, которые так хорошо им известны, а также своей сатирой в духе Свифта. Подобный литературный стиль запрещен Новой религией, поскольку аллегория, благодаря естественному для нее многообразию возможных значений, неизбежно вышла бы за границы, установленные нормами социалистического реализма и цензурными предписаниями. Даже те, кто знает Оруэлла только по слухам, удивлены, каким образом автор, никогда не бывший в России, обладает столь тонким пониманием ее жизни».

Другими словами, всего пару лет спустя после смерти Оруэлла его книга о секретной книге, циркулирующей только в пределах Внутренней партии, сама стала секретной книгой, циркулирующей только в пределах Внутренней партии. Разумеется, Оруэллу до некоторой степени был знаком подобный опыт; немногое прошло мимо Оруэлла в течение его короткой жизни, предчувствие «1984» присутствует даже в его воспоминаниях о школьных днях, эссе «О радости детства». Дополнительный свежий материал, как мы видим, он мог получить из опыта работы в Бирме и на ВВС и, разумеется, из чтения романа «Мы» Евгения Замятина и другой антиутопической литературы эпохи первых лет сталинизма. Однако точка трансцендентности, момент кристаллизации сознания приходится, без сомнения, на время, проведенное им в Испании или, во всяком случае, в Каталонии. Именно здесь Оруэлл пережил предупреждающий приступ боли человека, оказавшегося под прессом полицейского режима — режима, правящего во имя социализма и народа. Для человека Запада такое откровение оказалось относительно новым переживанием: многих думающих и гуманных людей, позволивших отвлечь себя от главной своей одержимости — борьбы с фашизмом, оно заставило слегка вздрогнуть. Но на Оруэлла оно произвело неизгладимое впечатление.

Закономерности, по словам Луи Пастера, способен видеть лишь тот, чей разум готов их замечать. Пастер говорил о некоторой способности разума к открытости, благодаря которой и случаются научные открытия, однако метафору можно с пользой использовать в более широком смысле. В Испании Оруэлл постоянно был настороже и готов был фиксировать любые свидетельства. В оправдание интеллектуалов 1930-х годов часто повторяется, что те понятия не имели, как на самом деле выглядит сталинизм. Также утверждается — иногда с теми же извинениями, — что если бы они способны были догадаться, что такое сталинизм, они также смогли бы отбросить все свои сомнения для пользы дела. Поразительно, но сам Оруэлл ни разу не переживал фазу увлечения сталинизмом, ему не пришлось пройти через выздоровление или очищение посредством внезапного «крушения иллюзий», и в этом — сила его способности смотреть неприятной правде в глаза. Правда и то, что он недостаточно терпимо относился к людям, ссылающимся на изначальные свои иллюзии как на оправдание собственной наивности. Нельзя сказать, что здесь нет ни намека на высокомерие, и, безусловно, это — одна из причин той острой неприязни, которую Оруэлл вызывал тогда и продолжает вызывать сегодня.

Самая первая критика сталинизма прозвучала со стороны движения рабочих-диссидентов и независимых интеллектуалов, что полностью, абсолютно контрастировало с апатичной лояльностью «сообщества» подобных Уильямсу людей. И то, что некоторые из этих интеллектуалов едва сошли со школьной скамьи, но уже не доверяли идее о «духе коллективизма», не должно никого удивлять; во время Первой мировой войны мы уже видели появление небольшой, но очень энергичной группы порядочных юных офицеров, которые также видели насквозь весь ура-патриотизм и классовую лояльность и разделили практически тот же горький опыт.

Остается только сказать, что в 1953 году — спустя три года после смерти Оруэлла — рабочие Восточного Берлина выступили с протестом против новых хозяев. В 1956 году к протестам присоединился народ в Будапеште, а с 1976 года и вплоть до схлопывания режима «народной демократии» польские рабочие-судостроители стали той прославленной ударной группировкой движения, которая издевалась над самой идеей «рабочей партии». Через свое творчество, свои выступления поддержку этому движению народов и наций оказали многие интеллектуалы-«изгнанники» и интеллектуалы-«бродяги», от самого Милоша до Вацлава Гавела, Рудольфа Бахро, Миклоша Харасти, Лешека Колаковского, Милана Шимечки и Адама Михника. И ни один из них не отказал Оруэллу в своей благодарности. Таким образом альянс между сообществами рабочих и отвергнутых скептиков наконец достиг некоторых результатов. Однако кто-то может чувствовать необходимость возразить в том духе, что это вовсе не было той прогрессивной, оздоровительной революцией, о которой мечтал Реймонд Уильямс. Конечно, меньше всего это можно расценивать как окончательное избавление от отчаяния и обреченности. Вот поэтому Оруэлла будут продолжать читать и будут продолжать ценить — я чуть было не сказал «еще долго после того, как имя Уильямса канет в Лету», но я запрещаю себе подобные клише, поэтому напишу: вне зависимости от того, будут ли продолжать читать и помнить Уильямса или нет.

Он посвятил Оруэллу множество страниц, однако пропустил (умышленно, на мой взгляд) все его эссе о поп-культуре, упомянув о них лишь вкратце. (Как уныло говорил сам Уильямс в интервью 1979 года для NewLeft Review: «В Британии пятидесятых фигура Оруэлла, казалось, поджидала вас везде, куда вы бы ни захотели пойти. Если вы пытались разработать новый вид анализа поп-культуры, вы наталкивались на Оруэлла, если вы хотели писать о работе или жизни обычных людей, вы наталкивались на Оруэлла»… Не звучит ли это как признание его значимости или, возможно, как зависть к ней?) Оруэлл, возможно, был первым интеллектуалом, проявившим интерес к развлекательному аспекту популярной литературы и вообще — к эпохе массовой культуры. В своем знаменательном эссе «Еженедельник для мальчиков» он не только высказывает несколько тонких мыслей на тему манипуляции вкусами со стороны газетных магнатов, но и предполагает (как оказалось, совершенно точно), что выпуски «Фрэнка Ричардса», создателя Билли Бантера, слишком обширны и слишком обезличены, чтобы принадлежать авторству одного человека (из этого его понимания родилась на страницах «1984» мягкая порнография, написанная для пролов полуавтоматическим устройством). Его изучение вульгарных открыток с морскими видами и их связи с юмором мюзик-холла открывает живописца и рисовальщика в Дональде Макгилле. Он предполагал написать исследование еженедельных журналов для дам, которые он бы мог или не мог издавать; горько от мысли, что работа эта была утеряна, возможно, в 1944 году, вместе с попавшим под бомбежку его домом в Ислингтоне. Он следил за взлетами и падениями этнического юмора, отмечая, что мишени его меняются вместе с политической ситуацией, и фиксируя тонкие отличия издевательств над евреями от издевательств над шотландцами. Как кинокритик он зорко подмечал усиливающееся влияние американских маркетинговых технологий на привычки и нравы британцев, а также на британскую культуру в целом. Не будет преувеличением сказать, что Оруэлл оказался первопроходцем «культурологии», не задаваясь вопросом о точном названии нового предмета (возможно, он предпочел бы название типа «познай самого себя»). На поле постколониальной публицистики тоже кое-что задолжали Оруэллу, и поэтому так тягостно видеть, что отношение к нему и Эдварда Саида, и Реймонда Уильямса столь показательно лишено щедрости.

Для сомнений по поводу того, что же является истинной причиной возмущений Оруэллом, не остается места. С точки зрения многих официальных представителей левых он был повинен в величайшем грехе — «передаче оружия врагу». И он занимался этим не только в 1930-х годах, когда общее дело борьбы с фашизмом предполагало необходимость сомкнуть ряды, но и продолжал упорствовать в своих проступках в первые годы холодной войны и таким образом — «объективно», как обычно любят говорить, — встал на сторону консервативных сил. В отличие от многочисленных своих современников, чье отречение от коммунизма позже красочно воплотилось в драматических признаниях и мемуарах, в жизни Оруэлла никогда не было периодов русофильства, или поклонения Сталину, или пребывания в рядах сочувствующих. В середине 1940 года он писал, что в некоторых вопросах привык полагаться на свое нутро:

«Я знал о приближении войны между Англией и Германией с 1934 года, а с 1936 года я знал об этом абсолютно точно. Я чуял это нутром, и трескотня пацифистов с одной стороны и „народофронтовцев“[24], притворявшихся, что они боятся, будто Англия готовится к войне с Россией, с другой, никогда не сбивала меня с толку. Никогда не удивляли меня и такие ужасы, как русские чистки, потому что я всегда чувствовал, что это — не конкретно это, но что-то подобное — было заложено в сути большевистской власти».

Должны ли мы поверить, что Оруэлл (который доверил приведенное выше личному дневнику) был способен увидеть в Советском Союзе монстра на основании внутреннего литературного чувства? Утверждение это частично подтверждается колким обзором, написанным Оруэллом в июне 1938 года, в котором обсуждалась книга «Командировка в утопию» — журналистские мемуары Юджина Лайонса.

«Чтобы получить полное представление о степени нашего неведения о том, что действительно происходит в СССР, было бы неплохо попробовать перевести наиболее нашумевшее русское событие последних двух лет, дело Троцкого, на язык английских реалий. Произведя необходимую коррекцию, давайте представим, что левые — это правые, а правые — это левые, и мы получим следующее:

Находящийся на данный момент в изгнании в Португалии мистер Уинстон Черчилль строит заговор с целью сокрушить Британскую империю и установить в Англии коммунистический режим. Имея неограниченный доступ к русским деньгам, он преуспел в создании огромной черчиллевской организации, куда входят члены парламента, управляющие фабрик, служители римской католической церкви и „Лига подснежника“ практически в полном составе. Почти каждый день общественности становится известно о новом подлом акте саботажа — то вскрывается заговор с целью подрыва палаты лордов, то вспышка ящура поражает верховых лошадей в королевских конюшнях. Выясняется, что 80 процентов бифитеров Тауэра являются агентами Коминтерна. Высокое должностное лицо почтового ведомства беззастенчиво признается в присвоении почтовых переводов на сумму в 5 000 000 фунтов стерлингов, а также в совершении другого преступления — оскорблении короны путем подрисовки усов на почтовых марках. После 7-часового допроса, проведенного мистером Норманом Биркеттом, лорд Наффилд покаялся в том, что уже с 1920-х годов подстрекает рабочих к забастовкам на собственных фабриках. Стандартные полудюймовые абзацы каждой газетной полосы сообщают о том, что в Вестморлэнде были застрелены еще пятьдесят черчиллевских похитителей овец, или о том, что владелицу деревенского магазина из Котсволда отправили в ссылку в Австралию за то, что она-де обсасывала леденцы и запихивала их обратно в банку. И в это время черчиллисты (или черчиллисты-хармсвортисты, как они сами стали называть себя после казни лорда Ротермира) не прекращают заявлять, что это они — истинные защитники капитализма, а Чемберлен и остальная его шайка — не более чем сборище замаскированных большевиков.

Любой, кто следит за событиями в России, понимает, что это с трудом тянет даже на пародию… Все, что происходит там, с нашей точки зрения, выглядит более чем невероятно, как невероятна теория заговора, по степени абсурда оно выходит за пределы реальности, будто это — прямая фальсификация. Это просто какая-то темная мистерия, и единственное, что видится в ней ясно, — непонятное ее признание в качестве положительной рекламы коммунизма со стороны коммунистов наших — что само по себе смотрится довольно мрачно.

Тем временем выяснение правды о сталинском режиме — если выяснение это возможно — представляется делом первостепенной важности. Социализм ли это или же чрезвычайно жестокая форма государственного капитализма?»

Оруэлл, отвечая на этот вопрос, склоняется к последнему. Его эссе достойно быть представленным такой длинной цитатой, поскольку из нее видно, во-первых, что Оруэлл способен писать иронично (в творческой манере, в которой не мог позволить себе часто практиковаться), а во-вторых, что он мог строить глубокие и сильные умозаключения на основе очень ограниченной информации. И дело было не только в коммунистах, которые принимали за чистую монету фантастические признания обвиняемых на московских процессах. Именитые юристы и королевские адвокаты, опытные репортеры и парламентарии, священнослужители различных конфессий — все находили предоставляемые в огромных объемах доказательства впечатляющими и убедительными. Обращаясь к небольшой аудитории New English Weekly, Оруэлл развил свои догадки, возникшие на основе чудовищности языка процессов, а также истерической их иррациональности, и объявил происходящее гигантским обманом.

Оруэлл опирался не только на свой инстинкт. В Испании он имел возможность из первых рядов наблюдать сталинистские инсценировки и фальсификации обвинений, находясь, сам того не осознавая, на волоске от участи жертвы. Более того, он сохранял, на что указывает его высказывание о «государственном капитализме», тесные контакты с маленькой и разрозненной группой интернациональных левых сил — сил, ныне практически забытых, частью которых, однако, были люди, заставшие темные времена и, невзирая на риски, рассказывавшие правду об угрозе тоталитаризма.

Члены этого движение носили обобщенное название троцкистов (или «троцкисто-фашистов», как окрестила их официальная линия Москвы). Оруэлл никогда не называл себя последователем Льва Троцкого, хотя фигура Троцкого действительно стала прототипом Эммануэля Голдстейна, преследуемого еретика из романа «1984», по поводу же собственного активного участия в создании армии ополчения и другой деятельности времен Второй мировой войны Оруэлл действительно говорил: «Англия несколько политически отстала, никто не обстреливает друг друга экстремистскими лозунгами, как это наблюдается на континенте, однако чувства всех истинных патриотов и всех истинных социалистов можно в основе своей свести к „троцкистскому“ девизу: „Война и революция неотделимы“». Должно быть, это была наиболее английская форма, в которой когда-либо представлялся космополитичный, не признающий национальных и государственных границ троцкизм: попытка Оруэлла связать лидера петроградских Советов с твердыми сторонниками «Армии папаш»[25] представляется делом почти, но все же не до конца смешным. Не до конца, поскольку параллельно с войной разворачивалась социальная и антиколониальная революция, революция, признаться, протекавшая медленно, в которой Оруэлл принимал достойное участие. Не до конца смешным также потому, что выраженные всем его творчеством собственные его взгляды, часто отождествляемые с чисто британскими добродетелями, сложились во многом благодаря непризнанному интернационалу оппозиционных деятелей, принявших на себя удар накатывающей «полночи века» — рожденной рукопожатием Сталина и Гитлера.

В письмах и дневниках Оруэлла можно найти информацию и ссылки на Виктора Сержа, одного из непосредственных участников русской революции, лично наблюдавших за тем, в какую сторону развернутся ее события; на С. Л. Р. Джеймса, литературного гения из Тринидада, написавшего «Черных якобинцев», историю гаитянской революции Туссена-Лувертюра, эффектно рассорившегося с Коминтерном и выпустившего одну из самых лучших книг всех времен, посвященных этике и истории крикета; на Бориса Суварина, одного из первых историков антисталинистского движения; и на Панаита Истрати, прозорливого аналитика практиковавшейся в Советском Союзе бездумной жестокости. (Совсем незадолго до своей смерти в 1935 году Истрати написал вступление к французскому изданию «Фунтов лиха в Париже и Лондоне» — выбранный им заголовок, «Коровье бешенство» (La Vache enrageé, франц.) в наши дни, когда многие знакомы с угрозой одноименного заболевания, звучит несколько странно и резко, однако название это отсылает к французской идиоме manger de la vache enragée, означающей «терпеть сильную нужду, бедствовать». Кроме того, так назывался выходивший в прежние годы в Париже сатирический журнал, где печатались постеры самого Тулуз-Лотрека.)

В этом есть что-то от политико-литературной химии или алхимии: правильная книга обязательно попадется на глаза правильному критику, а сложное дело найдет себе правильного интеллектуала. Оруэлл не замедлил отметить огромное значение романа «Возвращение из СССР» Андре Жида, ранней работы автора, который начинал с прославления московского режима, а затем с отвращением отвернулся от него. Редакция Partisan Review, блестящее сборище разносторонних талантов, независимых интеллектуалов Нью-Йорка, мыслящих достаточно широко для того, чтобы включить в свои ряды Дуайта Макдональда и Филипа Рава, решив сочетать в работе журнала антисталинскую политику и литературный модернизм как основной профессиональный интерес, стала подыскивать себе сотрудников и за океаном. В первую очередь выбор пал на Оруэлла, который в период между мюнхенским сговором и окончанием войны регулярно присылал редакции «Письма из Лондона». Уже будучи смертельно больным, Оруэлл в последние годы своей жизни познакомился с творчеством Давида Руссе, французского диссидента левого толка, чья книга «Концентрационный мир» стала первой литературной попыткой возвести образ «лагеря» со всеми ужасными ассоциациями, которые его сопровождают, в символ моральной катастрофы века. Предполагалось, что Руссе мог бы написать вступительную статью либо к французскому изданию «Памяти Каталонии», либо к французскому же изданию «Скотного двора»; Оруэлл одно время даже надеялся, что в работе над последним примет участие Андре Мальро, однако сильно сбавил энтузиазм, узнав о поддержке Мальро режима де Голля.

Необходимо внести ту же ясность и в некоторые практические, прямые вопросы. Оруэллу не требовалось никаких доказательств, чтобы поверить в ужасающий голод, охвативший Украину в 1930-х годах, хотя факт этот отрицался многими коллегами-журналистами, утверждавшими, что лично посетили места событий. В 1940-м — плохом году — он писал о поляках следующее:

«Среди целой чреды книг, написанных о Чехословакии и Испании, немного найдется томов, посвященных Польше, а эта книга вновь поднимает болезненный вопрос о судьбе малых народов. Так случилось, что недавно я наткнулся в газете левого крыла на обзор под заголовком „Фашистская Польша недостойна того, чтобы выжить“. Весь скрытый смысл состоял в том, что независимое государство под названием Польша было столь плохо, что введенное Гитлером откровенное рабство было для него предпочтительней. В период между началом войны и июнем 1940 года подобные идеи, без сомнения, получили большую популярность. Во времена Народного фронта мнение левого крыла заключалось в защите безумных положений Версальского договора, однако русско-фашистский пакт несколько расстроил представителей „антифашистской“ ортодоксии последних нескольких лет. Стало модно высказываться в том духе, что маленькие нации доставляют одни неудобства, а Польша „столь же плоха“, что и нацистская Германия… Однако правда заключается в том, что польская армия сражалась ничуть не меньше французской против значительно превосходящих ее сил, при этом никак нельзя говорить о том, что Польша вдруг неожиданно посреди войны сменила сторону. Очевидно, что эта нация в тридцать миллионов душ, обладающая традицией долгой борьбы с императорами и царями, заслужила независимость в мире, где возможен национальный суверенитет. Польша, подобно Чехии, воскреснет вновь, а старые феодальные порядки, с частными церквями на территории замков и лесниками, братьями барона по отцу, исчезнут в прошлом навсегда».

Можно заметить, что Оруэлл воспользовался здесь словом «души», совершенно для него не характерным, однако помимо этого он, как всегда, тщательно старается не романтизировать жертв. За несколько месяцев до того, как было написано это эссе для New Statesman, появилось «1 сентября 1939 года», стихотворение У. Х. Одена (поэта, которого Оруэлл незаслуженно критиковал). В своем сверхъестественном произведении Оден говорит о том, что весь цивилизованный мир «погряз в глупости и ночи»:

Мечутся азбукой Морзе,

Пляшут во тьме лучи —

Вершители и справедливцы

Шлют друг другу послания[26].

Каким-то образом посланные Оруэллом сигналы были получены и переданы далее теми, кто был готов их уловить и передать другим. Это были сигналы того рода, что услышал много лет спустя Чеслав Милош из Польши, несмотря на то что человек, их передавший, уже ушел навсегда.

Ближе всего к тому, что хоть как-то можно описать в терминах троцкизма, Оруэлл приблизился в Испании, куда отправился, чтобы в Ленинских казармах Барселоны присоединиться к ополчению ПОУМ (Рабочей партии марксистского объединения, или Partido Obrero de Unificaciyn Marxista; эта партия, если не сам «троцкизм», пользовалась симпатиями левой оппозиции). Однако подобное стало возможным благодаря счастливой случайности — имеющимся у него старым связям с Независимой рабочей партией (ILP), которая, критикуя Лейбористскую партию слева, также занимала четкую антисталинскую позицию. (Наиболее значительным членом этой партии был Феннер Броквей, ставший позднее в парламенте лидером лейбористов, выдающийся защитник независимости колоний.) Большинство иностранных антифашистов в Испании либо уже вступили сами, либо были отобраны в ряды интернациональных бригад, действовавших под жестким контролем со стороны коммунистической партии. Оруэлл же попал в отряд инакомыслящих, что позволило ему с первых позиций наблюдать живую историю Каталонии, ставшей историей предательства революции.

Эти страницы — не место для последовательного и полного рассказа. Однако большинство хроникеров и историков сегодня сходятся в одном: в своей «Памяти Каталонии» Оруэлл говорил правду о намеренном ниспровержении Испанской Республики руками агентов Сталина, а также о необычайной жестокости методов, к которым они прибегали, чтобы уничтожить независимость левых Каталонии. Так получилось, что он стал свидетелем попытки вооруженного захвата власти коммунистами в Барселоне в начале мая 1937 года, и ставшие недавно доступными документы из советских военных архивов Москвы доказывают, что подготовка к полномасштабному путчу действительно имела место. Сопутствуй ей успех, и мы увидели бы еще один «показательный суд», по образцу тех, что инсценировались в Москве. Но даже несмотря на провал, великий каталонский лидер, основатель партии ПОУМ был похищен, подвергнут варварским пыткам и — оставшись несломленным — убит. Представитель коммунистов позднее заявил, что он якобы сбежал, чтобы присоединиться к нацистам.

Если бы Оруэлл и его жена не сумели, преследуемые полицией, сбежать из Испании, их тоже вполне могли бы привлечь в качестве подсудимых и выставить напоказ на откровенно постановочном процессе, но об этом Оруэлл так никогда и не узнал. Датированная 13 июля 1937 года докладная записка из архива КГБ (тогда известного как НКВД) описывает его и его жену, Эйлин О’Шонесси, как «ярко выраженных троцкистов», работавших по строго засекреченным явкам и паролям. Она также утверждает, оставляя при этом обычное для таких документов ощущение сюрреалистического бреда, что пара эта поддерживала контакты с оппозиционными кругами в Москве. Из уст допрашивающего обвинения эти совсем не звучали бы шуткой, хотя сам Оруэлл в «Памяти Каталонии» описывал их как ничтожные: «Я не был виновен ни в чем конкретном, — писал он, — но я был виновен в „Троцкизме“. Сам факт того, что я служил в рядах ополчения ПОУМ, был достаточным для заключения меня в тюрьму». И более чем достаточным, если личные интересы и пристрастия привлекали к ней или нему внимание. В слегка шутовской, излишне самокритичной манере Оруэлл описывает конфискацию бумаг и писем из гостиничного номера его жены, однако он, возможно, был бы удивлен узнать, насколько внимательно бумаги эти изучались в Москве. Друзья Оруэлла, такие как его комбриг Жорж Копп, попадали в тюрьму при самых гнуснейших обстоятельствах, а потом — в случае Жоржа Коппа судьбой своей предвосхищая чудовищную кульминацию романа «1984» — подвергались пытке заточения в крошечной камере с крысами. Другие погибали под пытками, как это произошло с Бобом Смайлом, отважным рабочим-добровольцем[27].

«Мне дарован язык, — писал У. Х. Оден все в том же стихотворении, „1 сентября 1939 года“, — Чтобы избавить от пут,/От романтической лжи/Мозг человека в толпе,/От лжи бессильных Властей,/Чьи здания небо скребут»[28]. Когда Оруэлл покидал Каталонию, нельзя сказать, чтобы у него оставался хотя бы голос; фашистская пуля насквозь прошила горло и повредила голосовые связки. Однако все следующие десять лет своей жизни, все свои последние годы, он писал, стараясь рассказать о делах своих испанских друзей, чтобы реабилитировать их в наших глазах. Устойчивое представление о том, что война была тем, чем выглядела — испанские националисты-католики с одной стороны, и «красные» испанцы-антиклерикалы — с другой, — вполне устраивало власть на Западе, а также некоторых из людей-в-толпе (сталинским сторонникам верили на слово, что тоже их устраивало). Оруэлл как писатель поэтому оказался в уникальном, трудном, но интересном положении; он знал, что полная картина обманчива, что история, взятая целиком, — ложь и что поддержать его может лишь собственная честность солдата и писателя. Его сообщения, поступавшие из Испании, были практически непригодны к публикации — хорошо известен отказ их печатать со стороны New Statesman из боязни повредить репутации республиканцев, и на протяжении всей жизни Оруэлла его «Памяти Каталонии» оставалась малозаметной принадлежностью редких книжных коллекций. Важнее этих трудностей для Оруэлла были столь волнующие и столь пугающие мысли:

«Никогда нельзя уже будет получить полный, точный и беспристрастный отчет о событиях в Барселоне, ибо необходимых для этого документов больше не существует. Будущим историкам придется использовать в качестве источников многочисленные обвинения, какими осыпали друг друга враждующие стороны, и пропагандистский материал. У меня лично тоже нет почти никаких документов, я опираюсь на то, что видел собственными глазами и слышал от заслуживающих доверия очевидцев».

«Меня пугают подобные вещи, потому что нередко они заставляют думать, что в современном мире вообще исчезло понятие объективной истины. Кто поручится, что эта или подобного рода ложь в конце концов не проникнет в историю?.. Все такие рассуждения конечной целью имеют оправдание кошмарного порядка, при котором Вождь или правящая клика определяют не только будущее, но и прошлое. Если Вождь заявляет, что такого-то события „никогда не было“, значит, его не было. Если он думает, что дважды два пять, значит, так и есть»[29].

Здесь снова чувствуется постепенно надвигающаяся тень «1984». И предсказания Оруэлла до некоторой степени сбылись. Ложь, к примеру, действительно проникла в историю. В 1971 году не кто иной, как Реймонд Уильямс, был приглашен редакцией престижной, пользующейся большой читательской популярностью серии «Современные мастера», чтобы кратко сформулировать всю важность Оруэлла для новых поколений. Никто не стал протестовать, когда по поводу «Памяти Каталонии» Уильямс написал следующее:

«Многие историки согласны с мнением, что революция — большей частью анархо-синдикалистская, хоть в ней и принимала участие ПОУМ, — была неуместной попыткой отвлечь внимание от безысходности войны. И в то время, и сегодня некоторые даже описывают ее как преднамеренный саботаж военно-экономической деятельности. С другой стороны слышатся лишь редкие возражения тех, кто утверждает, что подавление революции большей частью республиканских сил явилось проявлением политики силы, за которой стояли Советы, что стало изменой тому делу, за которое сражался испанский народ».

Автору удалось доверху наполнить столь короткий параграф лукавыми недосказанностями и недостойными уловками. Словосочетание «многие историки» лишено смысла, подобного консенсуса не существовало тогда и не существует сейчас. Нам так и не рассказывают, что за историки принимают точку зрения, согласно которой Оруэлл и Нин вели «осознанный саботаж», то есть, другими словами, были либо фашистами, либо им сочувствовали. Третье возможное мнение, описанное как мнение редкое, изложено в максимально смягченной манере. «Подавление» выглядит гораздо приятнее, чем убийства, или пытки, или судилища. Выражение «бóльшая часть республиканских сил» звучит неплохо, если бы не сознательная его неопределенность. «Политика силы» — всего лишь нейтральная форма выражения «реальная политика», она создает впечатление суровой и печальной необходимости. И что можно сказать по поводу роли «Советов»? Милейший шедевр недосказанности, попытка укрыть от глаз даже намек на Сталина и его батальоны смерти. Позднее Уильямс напишет пару страниц об убийствах, прокатившихся по Барселоне в мае 1937 года, утверждая при этом, что проведены они были «во имя борьбы с фашизмом, и по большей части оценок, во имя правого дела социализма и народа». И вновь мы видим робкий, скрытый расчет на несуществующую «бóльшую часть оценок». Это та разновидность бюрократизма в сочетании с интеллектуальным разложением, о которой Оруэлл писал в своем эссе 1945 года «Политика и английский язык»: «Политический язык — и это относится ко всем политическим партиям, от консерваторов до анархистов, — предназначен для того, чтобы ложь выглядела правдой, убийство — достойным делом, а пустословие звучало солидно»[30].

В своем отзыве на роман «1984» Уильямс зашел еще дальше. Следующая его фраза выражает почти преднамеренную интеллектуальную близорукость:

«Необходимо, хоть и не без горечи, сказать, что если тирания наподобие 1984 года в конце концов будет установлена, одним из основных элементов идеологической к ней подготовки будет вот такое вот восприятие „масс“: человеческие существа, бредущие мимо тебя по улице, восемьдесят пять процентов из которых и есть пролы».

Не удовлетворившись тем, что приписал видение ситуации Мистером Смитом его создателю, — студентам Уильямса в Кембридже есть о чем беспокоиться, если их не научили избегать подобных ляпов на первом курсе, — он предъявил Оруэллу обвинения в том, что тот, как бы это выразиться, рекомендует выбирать путь отречения от своих принципов и отступничества, на который вступил в конце концов сломленный Смит, предав Джулию в комнате под номером 101. Вот как понимает ситуацию Уильямс:

Под развесистым каштаном

Продали средь бела дня —

я тебя, а ты — меня[31].

Он (Оруэлл) может описывать это аккуратно, как нечто, звучащее «странным, надтреснутым, визгливым, глумливым тоном… желтым тоном», но он сам допустил это. Циничный гонг, возвещающий начало крысиных бегов, сигнал наподобие тех, что до сих пор мы слышим в офисах агентств и партий, отсылает прямо в бездну кошмара крысиной комнаты номер 101. Разумеется, люди под пытками ломаются, но ломаются не все люди.

Отмотаем слегка назад. Все, что происходило, допустил Оруэлл? Крыса в комнате номер 101 — грызун, произведенный на свет обществом потребления? За этой полуграмотной точкой зрения обиженного человека скрывается кое-что похуже: разумеется, люди под пытками ломаются, хотя сталинские судилища в Москве 1930-х годов, а также в Праге, и Будапеште, и Софии 1940-х, — это то, чего вообще не должно было происходить (а подобные Уильямсу интеллектуалы не должны были безропотно глотать предлагаемые им «доказательства»). И да, без сомнения, ломаются не все; Андреу Нин оказался несгибаемым человеком, и, как следствие, никакого сталинского судилища в Мадриде не было, а жалкие попытки провести нечто подобное закончились полным провалом. Но кто же имеет право на столь благородные замечания? Джордж Оруэлл, последовательный противник подобных методов, или же Реймонд Уильямс, перехваленный декан культурологии и английского языка в Кембридже, который ни разу не выступил с прямым их осуждением?

В 1979 году журнал New Left Review брал у Уильямса интервью, во время которого проводившие его журналисты, всячески заискивающие пред Уильямсом, самодовольно предположили, что в 1984 году роман «1984» будет читаться как курьез. В конце этой главы мне бы хотелось предложить вашему вниманию три практических, более чем убедительных примера, опровергающих эту точку зрения, три примера, если угодно, из жизни.

В последние месяцы уходящего тысячелетия я старался получить визу в Северную Корею. Эту страну, часто называемую «последним сталинистским государством в мире», столь же точно можно описать как мировой прототип сталинистского государства. Образованная при деятельном участии Сталина и Мао, ставшая с тех пор еще более закрытой и изолированной от мира по факту самого своего географического положения, которое, так сказать, «запирает» ее на части полуострова, Народно-Демократическая Республика в конце 2000 года все еще гордится следующими характерными чертами. Каждое административное здание украшено гигантским портретом «Великого вождя», Ким Ир Сена, мертвеца, все еще занимающего президентскую должность, что в принципе можно было бы назвать некрократией или мавсолократией[32]. (Все остальные важные посты оккупированы его сыном, «Дорогим лидером» Ким Чен Иром, — название «Большой Брат» тоже ведь было извращенной отсылкой к семейным ценностям.) В школу дети маршируют строем, распевая при этом песни, восхваляющие вышеназванных лидеров. Фотографии Вождей в приказном порядке вывешиваются в каждом доме. Каждый гражданин обязательно должен носить нагрудный значок с маленьким портретом Вождя. Громкоговорители на улицах и радиоприемники в домах без устали фонтанируют пропагандой Партии и Вождя. Общество бесконечно мобилизуется для войны, пропаганда вообще одновременно истерична и — в отношении иностранцев и иностранных сил — до крайности наполнена шовинизмом и ксенофобией. Решительно, полностью запрещены любые новости из внешнего мира, любые контакты с другими странами. Абсолютное требование: в любой книге, в любой публикации должно присутствовать единодушное мнение о том, что прошлое было мрачным, настоящее проходит в героической борьбе, а будущее — лучезарно. Постоянные сводки совершенно лживых новостей об успешных испытаниях новейших ракет и о впечатляющем увеличении производственных планов. Заполняющая все пространство атмосфера страха, всеобщий голод, смягчаемый лишь самой отвратительной и скудной едой. Грандиозная архитектура, производящая гнетущее впечатление. Постоянный нажим на массовость спорта, массовость физических упражнений. По-видимому, полное подавление всего, что может быть связано с либидо. Газеты без новостей, магазины без товаров, аэропорты практически без самолетов. В недрах столицы — сложная сеть туннелей, связывающих между собой бункеры, принадлежащие Партии, полиции и военным.

Для всего этого находится только одно слово, и им без устали пользуются все журналисты, все дипломаты и все иностранные посетители. Единственный раз в своей писательской жизни я устал повторять определение «оруэлловский». До уровня антиутопии северокорейский режим, впрочем, некоторым образом недотягивает: он столь беден и столь малоэффективен, что не в состоянии обеспечить своих подданных не только «телекранами», но даже радиоприемниками. Однако в другом режим этот представляется еще более мрачным: у Уинстона и Джулии здесь не было бы ни малейшего шанса порадоваться моментам близости где-нибудь за городом, не говоря уже о возможности арендовать убогую квартирку в каком-нибудь захолустном районе города. В любом случае во время рабочего перерыва на заводах и в офисах этой страны действительно проводятся «пятиминутки ненависти», и в вечер «массовых игр» мне показывали, как при помощи огромного количества гипнотически действующих табличек-перевертышей складывается чудовищное изображение стремительно надвигающегося на зрителя сурового «вражеского» солдата, которое быстро сменяется сияющим, ободряющим лицом Великого Лидера. Но все это детали; что действительно там незабываемо и уникально, так это атмосфера общества, в котором жизнь человека как индивидуума совершенно не имеет никакого смысла, и все, что не абсолютно обязательно, абсолютно запрещено. Как результат — беспросветная тьма, тотальное принуждение и страдания, которые практически не поддавались бы описанию, если бы не один небольшой роман, примерно полвека назад в спешке набитый на старой печатной машинке одним умирающим британским радикалом.

Никогда ничего не было слышно о диссидентах из Северной Кореи — за исключением, разумеется, нескольких перебежчиков, поскольку на инакомыслящих лучше устраивать охоту, что с готовностью признавала даже Партия из романа «1984», — и мы до сих пор практически ничего не знаем о ее секретных тюрьмах и удаленных концентрационных лагерях. Но одно предсказание я осмелюсь сделать: прежде чем эта моя книга отправится на полку, где пылится нераспроданный тираж, мы узнаем все. И еще одно предсказание — я абсолютно уверен, что отыщется в стране несколько индивидуалов, которые всегда поддерживали жизнь в осколках ее культуры. Последнее же мое предсказание наиболее очевидно — когда-нибудь мы увидим северокорейскую редакцию романа «1984».

Мой следующий рассказ одновременно и забавнее, и горше. С 1965 года, с самого начала восстания белых поселенцев в Южной Родезии я находился в тесной связи с белокожими и чернокожими защитниками власти большинства и независимости этой страны. Я побывал там несколько раз, я брал интервью у партизанских лидеров в изгнании, из которых более других впечатлял Роберт Мугабе. В его убедительной победе на выборах 1980 года, в трансформации Родезии в Зимбабве чувствовалось предвкушение намечающегося триумфа Нельсона Манделы. Однако за избавлением от расизма и концом колониального правления последовала грязная война в провинции Матабелеленд, развернутая против сторонников политического противника Мугабе, Джошуа Нкомо, во время которой верным правящему режиму людям была обещана награда в виде конфискованной сельскохозяйственной собственности. Демонстрируя все признаки мании величия, особенно обострившейся у него после трагической гибели жены, мистер Мугабе организовал молодежное движение, которое получило название «Движение 21 февраля» в честь собственного его дня рождения. Для подготовки своей армии Мугабе приглашал северокорейских «советников». Против демократической оппозиции, опиравшейся на профсоюзное движение Зимбабве, он применил тактику эскадронов смерти.

Поэтому, когда в июне 2001 года Daily News начала частями печатать «Скотный двор», никому не нужно было дополнительно объяснять заключавшиеся в нем остроты. Образ Наполеона, коварного и безжалостного борова, объявившего собственный день рождения выходным днем и придерживавший все молоко и все пиво для своих соратников, свиней, рисовался в газете в черных очках в тяжелой оправе, точно как у Мугабе. Как заметил главный редактор газеты, Джоффри Нарота: «Издание „Скотного двора“ в Зимбабве не только уместно, но очень актуально. Животные в книге зарабатывают свою независимость совместным трудом. Однако с течением времени кое-кто все больше стал пьянеть от власти». Книжные магазины столицы Зимбабве, Хараре, не успевали за спросом на классические произведения Оруэлла, который только возрос, когда печатная машина газеты Daily News была уничтожена взрывом противотанковой мины, боеприпасом, недоступным для обычных гражданских лиц.

Третья моя зарисовка приятнее и короче. В 1998 году одна довольно обыкновенная площадь в приморском районе Барселоны в ходе церемонии, организованной Паскуалем Марагалем, мэром левых убеждений, была названа в честь Джорджа Оруэлла. Примерно в то же время улица в каталонском городке Кан-Рулль была названа в честь Андреу Нина, основателя партии ПОУМ (в этом случае присутствующие на церемонии официальные лица принадлежали к коммунистической партии). В первом случае мы имеем запоздалое признание, во втором, возможно, слишком долго заставившую себя ждать попытку искупления грехов. Однако на обоих этих торжествах, прошедших в сдержанной обстановке, без парада марширующих оркестров, без фейерверков, без маленьких, но крайне шумных фигурок ораторов на огромных, величественных платформах, можно было ощутить более чем старомодное умиротворение. Каталония сама освободилась от фашистов, против которых сражался Оруэлл и которым она так и не покорилась. (Во времена Франко под запретом оказался даже каталонский язык.) Произошло это после долгой, славной борьбы, а затем на смену фашистскому режиму пришла демократическая, плюралистическая система с сильным влиянием радикальных и левоцентристских движений. Однако возможно, важнее то, что ей удалось очистить свои летописи, свою историю от последствий долгих лет фальсификаций и отрицания правды. В наши дни даже коммунисты не пытаются уверовать в ложь прошлого. С Андреу Нином, которого глубоко уважают в Каталонии как великого революционера и — тут, возможно, ему не понравился бы термин — мученика, теперь имеют возможность познакомиться и каталонские студенты и школьники благодаря сделанным им переводам «Анны Карениной» и «Преступления и наказания» на их когда-то запрещенный язык. Как это правильно, что истинный, культурный марксист, прошедший через пытки и убитый по приказу Сталина, обеспечивший одно из самых горьких посмертных его поражений, должен был поддержать великую русскую литературу против наступающего сталинского мещанства.

Триумф честности и чистоты истории и литературы, свершившийся во славу рабочего класса, угнетенных народов, а также свободомыслящих интеллектуалов, акт проявления уважения к имени Оруэлла со стороны Каталонии — это меньшее из всего, что мы имеем право ожидать. В этом небольшом событии, в скромном переименовании, прошедшем в Барселоне, многое говорит о нравственности левых. Надо признать, что в двадцатом веке марксизм подарил миру Андреу Нина, но и Ким Ир Сен появился тоже благодаря ему. Очень печально, но слишком многие из тех, кто сам называет себя леваками, либо слишком глупы, либо слишком морально слабы, чтобы признать оба эти факта, а иногда внутренней испорченности некоторых из них хватает на то, чтобы отдать предпочтение второму.

III. Оруэлл и правые

«Семь спорят городов о дедушке Гомере:

В них милостыню он просил у каждой двери!»[33]

Томас Стюарт

Отношение консервативных интеллектуалов и критиков к жизни и творчеству Оруэлла всегда было неровным и переменчивым, но это не помешало им предпринять множество попыток «использовать» его авторитет, или притянуть его на свою сторону, или и то и другое вместе. Это своего рода комплимент, хотя нет причины надеяться, что когда-нибудь мы здесь увидим признательность, в искренности своей близкую к признательности Каталонии.

На первый взгляд представляется несомненным набор нескольких фактов: Оруэлл действительно был одним из отцов-основателей антикоммунизма; он обладал очень развитым чувством патриотизма и сильным чутьем на то, что мы могли бы назвать базовыми понятиями добра и зла; он ни во что не ставил управленческий аппарат и бюрократию; был убежденным индивидуалистом; с недоверием относился к интеллектуалам и академическим ученым и предпочитал полагаться на народную мудрость; он придерживался достаточно традиционных взглядов на сексуальность и вопросы морали, презирал гомосексуалистов и с отвращением относился к абортам, и судя по всему, защищал право на владение личным оружием. Он также предпочитал жизнь в селе жизни в городе и любил стихи с рифмой.

Из этих рассеянных останков можно с большой легкостью (если не с легкомысленной поспешностью) собрать довольно грубый «костяк» английского тори из окрестностей Лондона. Само по себе то обстоятельство, что Оруэлл всю свою жизнь сознательно избегал подобной судьбы и отказывался себя таким признавать, можно списать на дурное воспитание или, возможно, природную его строптивость. Необходимая традиционность проявится — и проявилась — к концу. Вся жизнь, проведенная в самообразовании в совершенно противоположном направлении, ей богу, мало кого интересует.

Я иронизирую — надеюсь, это понятно. В творчестве Оруэлла абсолютно точно присутствует четкое осознание того, что две наиболее ценимые им вещи, а именно те самые свобода и равенство, не являются естественными союзниками друг друга. Очень маловероятно, что «общество свободных и равных людей» — пожалуй, наиболее часто повторяемое понятие в излюбленном его контексте — само по себе сложится в культуре свободной конкуренции, не говоря уже о том, что свободная конкуренция окажется совместима с культурой дирижистского колониального общества, каковым в полной мере была современная Оруэллу Англия. Однако чтобы переход из одного общества в другое в слишком сильном государстве, обладающем собственными честолюбивыми замыслами, все же произошел, вполне и естественно могут потребоваться и элементы планирования, и жесткая налоговая политика, и экономическое регулирование. В этих противоречиях нет ничего нового, Оруэлл просто слишком остро на них реагировал. Вот почему он так восхищался стихийно возникшим братством — третьей составной частью триады 1789 года — в республиканских военных частях Испании и Каталонии. Вот почему он также возлагал большие надежды на народную мудрость и врожденную порядочность британцев, или, лучше сказать, англичан, чьи личные качества, как он думал, могли бы помочь решить проблему без излишних практических и теоретических трудностей (что, в свою очередь, является причиной его неприятия со стороны левых, которые с презрением относятся, или, по крайней мере, всегда относились, к простодушию английского практицизма).

Самая яркая иллюстрация четкого осознания этой двойственности содержится в обзоре Оруэлла на книгу «Дорога к рабству» авторства Фридриха фон Хайека. В 1944 году, когда эта небольшая книга впервые вышла из печати, немногие предвидели, какое огромное влияние она будет иметь. Хайек, представитель австрийской школы политэкономии, обосновался в Англии, а позднее, в чем есть своя ирония, сменил давнего недоброжелателя Оруэлла, Гарольда Ласки, в кресле профессора Лондонской школы экономики. Советы, которые он давал консервативной партии перед всеобщими выборами 1945 года, признаются большей частью исключительно вредными, поскольку они вдохновили Уинстона Черчилля на в высшей степени неосмотрительное заявление, что «для реализации социальных планов лейбористов в Англии придется создать гестапо». Это прозвучало абсолютно не в тон с настроениями времени, и британские тори вынуждены были нервно мириться с социал-демократической линией вплоть до конца 1970-х годов, когда приход Маргарет Тэтчер разрушил политический консенсус. Хайек оказался среди ее самых приближенных советников и учителей, он вообще внес неоценимый вклад в возрождение в Европе и Америке теории свободного рынка. (Я помню, какое удивление испытал, услышав цитату из его трудов от Милована Джиласа, югославского диссидента, в Белграде в 1977 году).

Появившаяся в Observer рецензия Оруэлла на «Дорогу к рабству» вполне могла бы быть шпаргалкой, по которой Черчилль потом читал свою речь:

«Вкратце — основная мысль профессора Хайека заключается в том, что социализм неизбежно ведет к деспотизму, и германские нацисты сумели преуспеть, так как социализм сделал для них большую часть работы: особенно работы интеллектуального плана — ослабил стремление к свободе. Установив контроль над всеми сторонами жизни, социализм неизменно передает власть внутреннему кругу бюрократии, члены которого практически всегда оказываются людьми, желающими власти для личных нужд, и они ни перед чем не остановятся, чтобы ее удержать. Он утверждает, что Англия сегодня идет по пути Германии, в авангарде движется интеллигенция левого толка, от нее не отстает партия тори. Единственное спасение заключается в возврате к внеплановой экономике, свободной конкуренции, к акцентам на свободе, а не на безопасности.

В части негативных оценок тезисы профессора Хайека содержат много правды. Нельзя не повторять снова и снова — об этом слишком редко говорят, — что коллективизм по природе своей не является демократией, напротив, он дает деспотичному меньшинству такую власть, о которой испанские инквизиторы не могли и мечтать».

(Я специально прервал цитату в этом месте, чтобы показать, как Оруэллу в последнем предложении удалось увернуться от неизбежного, казалось бы, клише.) Он продолжает, предъявляя Хайеку несколько очевидных возражений, указывая на сложные отношения между свободной конкуренцией и монополизмом, а также на тот факт, что большинство предпочтет хоть «государственную дрессуру», лишь бы избежать экономического спада и безработицы, однако несколько других эссе того же периода ясно говорят о том, что взаимосвязь между коллективизмом и деспотизмом всегда занимала некоторую часть его внимания. Его любимым политиком-социалистом был великий Эньюрин Бивен, редактор Tribune, человек большой культуры, не выносивший авторитаризм в любой форме, который во время борьбы с укоренившимся медицинским лобби, что он вел, пытаясь создать национальную службу здоровья, однажды заметил, что социалистическое движение — единственное в человеческой истории, стремящееся заполучить власть, чтобы тотчас ее отдать. Для Оруэлла всегда была надежда на то, что социалисты могут выступать за свободу, даже несмотря на заложенные в самом социализме бюрократические и автократические тенденции.

Его честность в отношении этого парадокса, этого противоречия стала движущей силой, заставившей его написать «1984» — роман-притчу-предупреждение, фантазию, в которой «ангсоц» — английский социализм — стал термином новояза, обозначающим правящую идеологию. Ему бы ничего не стоило избежать связанных с этим затруднений. В конце 1940-х годов роман-антиутопия, основанный на нашумевших ужасах «национал-социализма», скорее всего, пошел бы на ура. Однако он не смог бы расшевелить западных интеллектуалов, либо благодушно взиравших на систему государственного террора, либо не замечавших ее вовсе.

В лучшем случае на некоторый, небольшой процент оруэлловского наследия ревизионисты-консерваторы могут претендовать, когда речь заходит о вопросах политэкономии. Прагматический компромисс неприемлем, когда дело касается выбора между свободой и безопасностью, — мысль, снова и снова появляющаяся в его творчестве. (Следовало бы отметить, что в своем отзыве на труд Хайека он упоминал об этой сделке с дьяволом как о чем-то сильно привлекательном для масс, а не для себя.) Однако он писал в те почти забытые времена, когда Кейнс считался чуть ли не либералом, а многие тори полагали, что принцип невмешательства в экономику навсегда ушел в прошлое. Он был либертарианцем еще до того, как либертарианские идеи обрели популярность.

Консервативный читатель имеет право сказать, что Оруэлл в отзыве на экономический труд Хайека, а затем в собственных литературных произведениях, совершил необходимый интеллектуальный шаг в сторону от левых позиций. Однако насчет подобной интерпретации мы располагаем его собственным хорошо обдуманным и взвешенным опровержением. Оруэлл выпустил по этому поводу огромное количество заявлений, самое однозначное из которых было направлено Фрэнсису Хенсону из объединенного профсоюза работников автопромышленности. В 1946 году Хенсон посетил Оруэлла, чтобы рассказать ему о работе нового Международного комитета спасения и помощи, и это вдохновило Оруэлла в достаточной степени для того, чтобы рекомендовать его Артуру Кестлеру. Как он писал Кестлеру, комитет имеет цели: «оказывать содействие жертвам тоталитаризма, особенно в том, что касается облегчения участи обездоленных, помощи политическим беженцам, старающимся выбраться из тоталитарных стран, и так далее. Он произвел на меня большое впечатление тем, что его организация имеет очевидную антисталинскую направленность, что они все прекрасно знают о сталинских методах и держатся от них подальше, что их неприятие сталинизма настолько сильно, что люди, которым они помогают, в основном оказываются троцкистами и так далее…»

В числе контактов людей, способных помочь в этой работе, он приложил адрес Виктора Сержа в Мексике.

Три года спустя, когда самая далекая от литературы газета, нью-йоркская Daily News, вышла с передовицей, утверждавшей, что роман «1984» был атакой на лейбористское правительство Британии, Оруэлл попросил Фрэнсиса Хенсона выступить с заявлением, написав ему следующее:

«Мой последний роман задумывался не как атака на социализм или же британскую лейбористскую партию (сторонником которой я являюсь), но только как разоблачение того искажения действительности, к которому имеет склонность общество с централизованной экономикой и которое уже частично было воплощено в коммунизме и фашизме… События в книге перенесены в Британию, чтобы подчеркнуть, что англоговорящие расы от природы своей ничем не лучше остальных и что тоталитаризм, если с ним не бороться, может одержать триумф где угодно».

Лейбористское правительство, в конце концов, только что более или менее достойно закончило переговоры о независимости для Индии и Бирмы, достижение, из-за которого на социалистов оказывалось некоторое давление (и к которому, возможно, лучше было двигаться по графику социалистов, чем слушаясь угасающего ритма умирающей империи с непременным аккомпанементом в виде отвратительных сцен поспешного бегства из распадающихся ее частей). Несмотря на это тщательно сформулированное непризнание, или даже официальное опровержение, разные авторы в расчете на быстрый успех продолжали использовать даже изношенный лейборизм 1970-х годов в качестве шаблона для своих а-ля оруэлловских литературных предприятий. В опубликованном в 1978 году романе «1985» Энтони Берджесса мы находим страну, которая, в отличие от «Военно-воздушной зоны № 1», получила собственное название «ОКния»[34] — в честь древних динозавров и ломовых лошадей из объединенного конгресса (ОК) профсоюзов. В этой антиутопии все отели страны управляются арабами, поэтому мы здесь имеем «Аль-Хилтоны» и, к моему глубокому сожалению, «Аль-Ида-инны», шайки жестоких грабителей называются куминами, что на суахили означает «тинейджеры», а население общается на ЯРе (языке рабочих). Даже Роберт Конквест написал стих под названием «1974 год: осталось десять лет», запихнув туда пугающие образы Тони Бенна, Конгресса объединенных профсоюзов (опять), студенческой троцкистской лиги «Спартака» и ИРА. Все это не слишком внушало страх даже во времена Конквеста, сегодня же смотрится в лучшем случае экстравагантно. Есть все-таки некоторая эстетическая разница, не говоря уже о разнице в идеологии, между деиндустриализованной банановой республикой и закрытым государством террора — упорство, с которым Оруэлл настаивал на их различии, представляется просто необходимым.

Притязания консерваторов на Оруэлла как на союзника по холодной войне выглядят не слишком обоснованными. Он сражался в ней уже тогда, когда большая часть тори приветствовала галантное отношение Британии к советскому союзнику. Действительно, ему приписывается авторство термина «холодная война», и абзац, где Оруэлл его употребил, достоин цитирования. 19 октября 1945 года вышло его эссе под названием «Ты и атомная бомба», где он привлекает внимание читателя к военным и политическим рискам, которые несет с собой оружие, обладающее беспрецедентной неизбирательностью и разрушительной мощью. Кроме того, обладание им доступно только избранным странам:

«Возможно, мы направляемся не к всеобщему развалу, но следуем в эпоху такой же устрашающей стабильности, что была характерна для древних рабовладельческих государств. Вокруг теории Джеймса Бернхема[35] было много споров, но лишь немногие до сих пор осознали ее идеологический подтекст: частично это форма мировоззрения, частично — вера и представление о социальном устройстве, что, возможно, должно превалировать в государстве, которое невозможно завоевать и которое находится в состоянии постоянной „холодной войны“ со своими соседями».

Даже по этому короткому фрагменту можно понять, что Оруэлл понимал холодную войну не как прямолинейную борьбу с угрозой тоталитаризма, но как соперничество (довольно хорошо выстроенное) между суперсилами, во время которого для парализации сил противника используется угроза тотального уничтожения. Более подробно эту же мысль он изложил 13 декабря 1946 года:

(i) Русские, что бы они ни говорили, никогда не согласятся на настоящую инспекцию своих территорий со стороны иностранных наблюдателей.

(ii) Американцы, что бы они ни говорили, никогда не согласятся упустить технологическое превосходство в военной области.

(iii) Ни одна страна в мире на сегодняшний день не в состоянии победить в полномасштабной войне.

Проведя разграничение, которому редко уделяется внимание (между холодной войной и гонкой вооружений, или, если угодно, между сталинизацией Восточной Европы и глобальными амбициями Соединенных Штатов), Оруэлл взялся за две, безнадежно спутанные в сознании многих, нити и отделил одну от другой. Он сумел почувствовать начало бесконечной войны экономических систем, и он уже знал к тому моменту, где и как может быть использована бесконечная военная пропаганда. Появление отвратительного мира «1984» стало возможно, разумеется, на фоне постоянной, протекавшей с переменным успехом вражды между тремя региональными сверхдержавами (также стало оно возможным — деталь, на которой редко заостряется внимание, — из-за того, что действие романа происходит в стране, уже пострадавшей от ограниченного «обмена» ядерными ударами: так можно выразиться, позаимствовав идиотский современный эвфемизм, к которому сам Оруэлл отнесся бы с презрением). Когда Никсон и Киссенджер отправились в Китай, которому неоднократно до этого грозили ядерным ударом, и провозгласили наступление эпохи союзнических отношений между Вашингтоном и Пекином в противовес Советскому Союзу, мне вспомнились в связи с этой новостью постоянно перезаключаемые союзы в разных конфигурациях между Океанией, Евразией и Остазией.

Оруэлл не просто придумал термин «холодная война», он сделал гораздо больше. В некоторым смысле на этой войне он оказался первым воином. В 1940-х годах на официальном уровне сложился целый заговор молчания вокруг судьбы 10 000 польских офицеров, убитых агентами советской секретной полиции в лесу рядом с деревней Катынь выстрелами в затылок. Упоминать об этих зверствах считалось недипломатичным даже после появления достоверной информации по катынскому делу. Обвинения в преступлении были предъявлены (а в ходе Нюрнбергского процесса поддержаны советскими юристами) наступающей немецкой армии, которая и обнаружила его следы. Вместе с Артуром Кестлером и группой других людей Оруэлл стремился предать это дело гласности как во время войны, так и после ее окончания, но наталкивался на полное равнодушие официальных лиц к лжи Советов, если не на прямое ей пособничество со стороны высокопоставленных правительственных чинов. Царящая вокруг этого дела моральная атмосфера хорошо отражена в романе «Военные философы» Энтони Пауэлла, одной из частей его военной трилогии из цикла «Танцы под музыку времени». Вплоть до июля 1988 года британские власти, как тори, так и лейбористы, отказывались признавать вину Советского Союза в этом деле, чтобы «не подливать масла в огонь холодной войны». Российская Федерация признала свою ответственность в 1990 году…

Однако вся глубина отличий между мировоззрением Оруэлла и эволюцией концепции холодной войны как западной политической ортодоксии с легкостью можно продемонстрировать, сравнив на примере его взгляды с взглядами трех видных антикоммунистов: Т. С. Элиота, Джеймса Бернхема и Нормана Подгореца, представителя поколения, которого он не застал при жизни.

Я лично не могу читать переписку Оруэлла с Элиотом без того, чтобы не почувствовать глубоко пренебрежительного отношения одного из них к другому. С одной стороны — стороны Оруэлла — переписка содержит серию дружественных и щедрых предложений: Оруэлл пишет, что Элиот мог бы вести собственную передачу для индийского радио, или же читать свои произведения для индийской аудитории, или же пообедать с Оруэллом в районе улицы Фицрой, или же принять приглашение на ужин в новом доме семьи Оруэлла и остаться с ними до утра (если по причине бомбардировки такое решение будет предпочтительней). Со стороны Элиота я могу выделить несколько скупых записок, в которых он обычно либо отклонял дружески протянутую руку, либо отказывался от предыдущих обещаний. Кульминационной точкой тут является письмо 13 июля 1945 года, посланное из его офиса в редакции Faber and Faber, которое много говорит также о его качествах как влиятельного редактора этого издательского дома.

Оруэлл уже писал Элиоту, предупреждая, что его рукопись — слегка помятая после пережитой ею нацистской бомбежки, под которую попал его дом, — «Скотный двор», содержит «некоторые смыслы, не слишком приемлемые в текущий момент, однако я не могу согласиться ни на какие изменения, за исключением одного небольшого исправления в самом конце, которое я в любом случае намеревался сделать. Дж. Кейп или же МИ (министерство информации), я так и не понял из его сумбурного письма, выступает с идиотским предложением: для изображения большевиком можно было бы, видите ли, выбрать какое-нибудь другое животное вместо свиньи…»

Элиот уцепился за все то же «идиотское предложение», переиначив его по-своему. По поводу повести он писал в ответ следующее:

«Произведение все же должно бы вызывать симпатию к тому, что желал сказать автор, и неприятие того, против чего он хотел возразить: а точка зрения стороны добра, которая, если я верно понял, в основном троцкистская, звучит неубедительно… В конце концов, ваши свиньи гораздо умнее остальных животных, и следовательно — лучше готовы управлять фермой — без них вообще никакого Скотного двора и быть бы не могло, а потому нужно не больше коммунизма (тут возможны возражения), нужно больше свиней, желающих работать на благо общества».

Глупость этого ответа, разумеется, никак недотягивает до идиотизма нью-йоркского издательства Dial Press (которое вернуло рукопись, снабдив ее поразительными комментариями, заявляя, что истории о животных не могут иметь коммерческих перспектив в США, — и это в те времена, когда в США уже царствовал Уолт Дисней). И не был этот ответ столь малодушно-трусливым, как письмо от Джонатана Кейпа, который прямо признается, что последовал совету некоего высокопоставленного чиновника из министерства информации — смотрите главу 7, — и добавляет, что «выбор свиней в качестве животных из привилегированного класса, без сомнения, обидит слишком многих вообще и каждого из тех, кто обладает повышенной чувствительностью, а русские, очевидно, таковы и есть». Этот ответ, по крайней мере, можно ценить за искренность. Открыто проповедовавший левые взгляды Виктор Голланц отказался печатать повесть из откровенно идеологических соображений. Наконец она вышла в печать очень ограниченным тиражом, выпущенным издательством Secker&Warburg. Аванс составил 45 фунтов.

Однако на развалинах послефашистской и полусталинистской Европы существовала и альтернативная политическая культура, о чем Оруэлл уже знал. И вскоре он получил оттуда весточку. В апреле 1946 года Оруэллу пришло письмо от украинского беженца Игоря Шевченко, жившего и работавшего среди многих других бывших узников войны и перемещенных лиц, ютящихся в лагерях беженцев в разных точках Германии. Хотя позднее этот человек дорос до звания профессора-византиниста Гарвардского университета и стал по-другому писать свою фамилию, в те времена он был не имевшим гражданства беженцем, выучившим английский язык по передачам BBC. Он писал:

«Я переводил „Скотный двор“ частями, ex abrupto[36]. Моими слушателями были беженцы из Советского Союза. Они подтвердили правдивость практически всех ваших наблюдений. Такие сцены, как хоровое исполнение гимна „Скоты Англии“ на холме, произвели на них глубокое впечатление. Я увидел, что, несмотря на то, что внимание их вначале было нацелено на выискивание „созвучий“ между реальностью, в которой они жили, и повествованием, они очень живо реагировали на „абсолютные ценности“ книги, на представленные в ней „типажи“, на лежащие в ее основе убеждения автора и так далее. Кроме того, само настроение книги, кажется, перекликается с состоянием их душ».

В следующем письме Шевченко предоставил Оруэллу некоторую информацию о его потенциальных читателях, подразумевая, что тому следует согласиться на украинское издание книги. Эти бывшие лагерники и солдаты, писал он, восстали против «контрреволюционного бонапартизма» (сталинской и русской националистической эксплуатации украинского народа; они убеждены в том, что революция должна способствовать всестороннему развитию государства. Усилия, предпринимаемые Британией в движении к социализму (во что они верят), вызывают первоочередной интерес и обладают выдающимся значением, считают они. Их нынешнее положение и их прошлое заставляют их симпатизировать Троцкому, хотя между ними имеются существенные отличия… Ни один украинский Джонс не издаст «Скотный двор». Вспоминая об этом эпизоде много лет спустя, Шевченко писал, что те «послевоенные дни, когда в Польше устанавливалось советское господство, выявили совпадение взглядов левым и либеральным крыльями польской интеллигенции и их (немногочисленными) украинскими коллегами — все они осознали, что были сожраны одним зверем».

Таким образом, люди, пережившие голод на Украине, а также репрессии, нацистское вторжение, войну и последовавшее за ней расползание сталинизма по Восточной Европе, оказались способны без какого-либо труда расшифровать значение образа свиней (и имени Наполеон), то есть решить задачу по интерпретации, заводившую в тупик наиболее искусных и проницательных критиков от консерваторов. Единственное свое вступление к повести Оруэлл написал специально для ее украинского издания, и его тут же завалили предложениями перевести повесть на латвийский, сербский и другие языки (он распорядился, чтобы за эти публикации его агенты не требовали гонораров). Однако в итоге судьба украинского издания оказалась печальной. В руки к некоторым читателям оно все же попало, однако большинство копий было захвачено и конфисковано американскими военными властями в Германии, которые передали их Красной армии на верное уничтожение. Оказывается, не только британское министерство информации считало необходимость оберегать самолюбие Сталина основной своей целью тех дней.

И последнее наблюдение: в своих письмах Оруэллу и Малькольм Маггеридж, и Герберт Рид писали, что пока они получали искреннее удовольствие от свифтовской язвительной сатиры «Скотного двора», их дети по-своему наслаждались повестью (тут надо вспомнить ее ироничный подзаголовок), как «волшебной сказкой». Это — редкое признание таланта автора, которое может помочь объяснить непреходящее восхищение его повестью, ее сегодняшнюю популярность. Поэтому кажется еще более странным, что автор «Старого опоссума» оказался таким непонятливым, что не смог разглядеть самого главного. Как бы то ни было, в послевоенный период и левые, и правые поклонялись власти с одинаковым энтузиазмом и разделяли склонность к циничному псевдореализму. И так получилось, что именно благодаря отказу от этого псевдореализма и поклонения власти суждено было возникнуть возле Оруэлла фигуре еще одного его мощного оппонента, Джеймса Бернхема.

Несколько позабытый сегодня, в свое время Джеймс Бернхем был, пожалуй, самым влиятельным из тех американских интеллектуалов, которые в общих чертах описали и определили идеологию холодной войны. В своем формировании он прошел в некотором роде классический путь: был экс-сталинистом, некоторое время был тесно знаком с Львом Троцким, прежде чем полностью отречься от социализма и стать главным теоретиком идеи Америки как великой империи. Его книга «Революция менеджеров» стала масштабным бестселлером времен войны, послужив прототипом для всего, что было с тех пор написано о «конце идеологии», будь то труды Дэниела Белла или Фрэнсиса Фукуямы. Когда Уильям Бакли начал издавать свой крайне успешный в дальнейшем журнал National Review, приглушая патиной интеллектуализма речи сенатора Джозефа Маккарти, Бернхем стал вести там постоянную колонку под названием «Третья мировая война», в которой требовал от американцев понять, что они уже вовлечены в глобальный конфликт не на жизнь, а на смерть, с атеистическим коммунизмом. Третья мировая война, настаивал он, уже началась. Она началась под рождество 1944 года, когда британские солдаты открыли огонь по участникам коммунистической демонстрации на центральной площади только что освобожденных Афин. Незадолго до своей кончины в 1987 году Бернхем был награжден медалью Свободы, полученной им из рук президента Рональда Рейгана, крестного отца антикоммунизма.

Оруэлл при жизни не застал маккартизм (и он остро критиковал политику Британии в Афинах, в которой видел навязывание грекам нежелательной для них реакционной монархии). Но он невзлюбил и не признал великие теории Джеймса Бернхема с самого начала и совершенно очевидно поглядывал на них при создании триполярного милитаризованного мира романа «1984».

Первое, что отметил Оруэлл в Бернхеме, был некий зловещий налет имперскости в его стиле. Вот, для примера, показательно критикующий Сталина отрывок из эссе Бернхема под названием «Наследник Ленина»:

«Сталин доказывает свое „величие“ с пышным шиком. Одно описание банкетов, которые устраивались в Москве для видных гостей страны, дает понять всю их символичность. Все их грандиозное меню, в котором значились осетрина, и жаркое, и дичь, и сладости; с рекой льющимся спиртным; все их тосты, которым не было конца; все эти молчаливые, неподвижные агенты секретных служб, стоявшие за спиной каждого гостя; все это — на фоне стужи, зимы, где мучились от голода блокадники в Ленинграде, где миллионы умирали на фронте, где были переполнены концентрационные лагеря, где толпы людей в городах отделял от смерти скудный хлебный паек, — все это не оставляло места для скучной посредственности, для власти Бэббитов[37]. Наоборот, мы узнаем здесь наиболее зрелищные традиции царей, великих правителей Мидии и Персии, ханов Золотой Орды, такие пиры мы закатывали в честь богов эпохи героев, чтобы отдать должное пониманию того, что высокомерие, и безразличие, и жестокость, возведенные в такую степень, выводят их обладателя за пределы уровня человеческого».

Разумеется, Оруэлл не ошибался, когда слышал здесь нотку опосредованного восхищения. Как же часто во времена холодной войны приходилось замечать нечто вроде зависти к пенису[38], которую испытывал Запад в отношении беспощадности советских методов, что подчеркивалось заклинаниями об относительном «упадке», даже склонности к самоубийству, демонстрируемой изнеженными демократиями. В своем памфлете на Бернхема 1946 года, изданном в Socialist Book Centre, Оруэлл высказал одну очень простую, но крайне важную мысль: тоталитарные государства всегда слабее, чем представляет их вооруженная стальными челюстями пропаганда. Подавляя интеллигенцию и затыкая рот общественному мнению, а также поддерживая притязания на божественное превосходство и совершенство «Великих лидеров», являющихся, по сути, посредственностями, они остаются беззащитными перед риском грубейших, ошеломительных ошибок, более того, для них становится практически невозможно распознать или предупредить надвигающуюся катастрофу. Классическим наглядным примером может служить решение Гитлера вторгнуться в Россию, одновременно ведя военные действия против Великобритании и в перспективе — против Соединенных Штатов. Неспособность Сталина предвидеть то, что стало фатальным просчетом его врага — еще один точный пример. Во всех подобных случаях предсказания, сделанные Бернхемом, были полностью опровергнуты дальнейшим развитием событий, поскольку его постоянно сбивало с курса его собственное преклонение перед грубой силой.

Оруэлл мог бы указать, что риторика Бернхема по сути есть красноречивое испошлившееся наследие его предыдущего увлечения ленинизмом. И он действительно приводит отрывок из «Революции менеджеров», где явно слышатся ленинские нотки:

«Нет такого исторического закона, по которому хорошие манеры и „справедливость“ должны побеждать. Для истории всегда важен вопрос, чьи хорошие манеры и для кого — справедливость. Зарождающийся социальный класс и новые общественные порядки должны прорваться через старый моральный кодекс так же, как должны они расчистить себе дорогу от старой экономики и политических институтов. Разумеется, с точки зрения старого мира они — чудовища. Если они победят, то в свое время позаботятся и о манерах, и о морали».

И вновь в словах Бернхема можно почувствовать нотку очевидного удовольствия. Оруэлл строго следил за тем, чтобы его проза была лишена завораживающей помпезности. Бернхем же переключился с прежнего восхищения нацизмом на превознесение сталинизма: попав из огня да в полымя[39]. Один абзац Оруэлла особенно восхищает дальновидностью, необычной для 1946 года, когда авторитет Сталина на Западе был особенно высок. Оруэлл писал:

«Слишком рано еще говорить, каким образом русский режим себя уничтожит… Но так или иначе, русский режим либо пойдет по пути демократии, либо погибнет. Огромная, непобедимая, вечная рабовладельческая империя, о которой, кажется, мечтает Бернхем, никогда не будет создана, а если и будет, просуществует недолго, потому что рабовладение более не является основой для человеческого общества».

Как известно, фактическая попытка демократизации и стала непосредственной причиной гибели режима.

В своем анализе независимой роли, которую играют бюрократия и класс управленцев, Бернхем, и с этим Оруэлл согласился, оказался прав: для этой работы он адаптировал ранние работы Макиавелли и его более поздних последователей, Моску, Парето и Михельса (некоторые из них симпатизировали «корпоративной» версии фашизма Муссолини). Оруэлл сам очень быстро распознал смысл, несомый появлением ядерного оружия (в мире, управляемом никому не понятными экспертами и технократами).

Оруэлл и не думал утверждать, что предложенные им выходы — демократизация или гибель режима — эксклюзивны. Он считал, что есть и третий вариант, а именно — взаимное и полное уничтожение всех систем (и всех остальных, не принимающих участия в противостоянии) в огне ядерной войны. И хотя он часто писал об этом в стиле «черной фантастики», которому предстояло стать расхожим всего около десяти лет спустя после его смерти, он считал увлечение властей ядерным оружием угрозой не только для будущего, но и для настоящего. Действительно, уже в самом первом своем эссе, посвященном данному вопросу, он ссылается на Бернхема, в том самом эссе, в котором впервые появилось словосочетание «холодная война». Согласно Оруэллу, появление супероружия подразумевает одновременное появление нового класса ядерных администраторов, которые смогут оказывать практически неограниченное давление только на основании того, какой потенциальной мощью обладают их боеголовки. Поэтому, вне зависимости от своего устоявшегося мнения касательно того, что Советский Союз неминуемо — и заслуженно — рухнет, Оруэлл чувствовал надвигающуюся опасность гонки вооружений, идущей бок о бок с идеологией холодной войны, как лошади в одной упряжке, а также развития «военно-промышленного комплекса» (авторство звучного термина принадлежит президенту Эйзенхауэру). Но Джеймс Бернхем до конца своих дней оставался преданным ревнителем холодной войны как идеологии, гонки вооружений как практики и военно-промышленного комплекса как материальной их реализации, воплотив таким образом некоторые из самых мрачных собственных предсказаний о судьбах интеллектуалов.

В конце 1940-х годов, в лихорадочную эпоху ледяного ужаса, когда новые страхи, вызванные расщеплением атомного ядра, дополненные старыми страхами перед сталинизмом, наложились на отрезвление от иллюзий 1930-х, многие интеллектуалы — пацифисты в прошлом — выступали с предложением начать превентивную ядерную войну против СССР. Среди них были Бертран Рассел, соредактор Оруэлла в журнале Polemic, и Джон Миддлтон Мерри, бывший муж Кэтрин Мэнсфилд и бывший патрон Оруэлла в журнале Adelphi. Они считали, что временное превосходство Запада в ядерном вооружении следует использовать для сдерживания или уничтожения русского медведя. Оруэлл не хотел бы ничего из этого. Пройдя через ожесточенные схватки за Испанию и Мюнхен[40], понимая их природу гораздо лучше многих своих соратников, он не считал, что здесь уместны некие упрощенные аналогии с «умиротворением», любимой метафорой новоиспеченных воителей холодной войны начиная с 1948 года. Не мог он также морально поддержать использование оружия массового уничтожения и разрушения. Даже те, кто верят, что гонка вооружений, истощив экономику Советского Союза, привела к окончанию холодной войны в 1989 году, оглядываясь назад, вероятно, не пожелали бы, чтобы такое оружие было использовано в 1948 году. Кроме всего остального, подобное действие унесло бы жизни людей, в конечном итоге и осуществивших те самые перемены, которые лишь немногие были способны предсказать.

С приближением 1984 года, произвольно выбранной Оруэллом даты, которая теперь неизбежно становилась памятным событием, медиапространство захлестнул поток книг и эссе, вновь анализирующих роман «1984». Среди прочих был и номер нью-йоркского журнала Harper’s с главной статьей, снабженной фотографией Оруэлла и подписью жирным шрифтом: «Если бы Оруэлл был сегодня жив». Статья была написана Норманом Подгорецем, в те годы — главным редактором журнала Commentary и громкоголосым неофитом одновременно и крайнего рейганизма, и крайнего сионизма — комбинация эта в тот период на жаргоне правящих кругов Америки называлась «неоконсерватизм». В 1950 году журнал Life Генри Люса приветствовал появление «1984» за то, что роман, по его мнению, разоблачает тоталитарную сущность закона о восстановлении национальной промышленности Франклина Рузвельта и крупнейшей госкорпорации США Tennessee Valley Authority, использовав роман в острой критике «этих истовых рузвельтовцев США, которые, похоже, в глубине души не переставали мечтать о том, чтобы депрессивное состояние умов 1930-х годов, источник их власти и оправдание для их экспериментов, никогда бы не рассеивалось». Этот образ — человеческое лицо, навечно раздавленное удобным ботинком Элеоноры Рузвельт, — практически столь же абсурден, как утверждение Нормана Подгореца о том, что если бы Оруэлл был жив, то встал бы плечом к плечу не с кем иным, как с ним самим (Уильм Бакли, видимо, расположился бы у другого плеча, а за ними, грозной тенью, — Генри Киссинджер).

Я был очарован этим эссе по двум причинам. Первое, главным предметом восхищения автора стали недостатки Оруэлла (его недоброжелательные высказывания о гомосексуалистах, к примеру, цитируются в эссе с полным одобрением, а вот его редкие выпады в сторону евреев не упоминаются вовсе). И второе — оно абсолютно не способно цитировать Оруэлла точно, не говоря уже о том, чтобы делать это честно. Как и Реймонд Уильямс, Норман Подгорец вполне мог взять высказывание какого-нибудь второстепенного оруэлловского персонажа и воспроизвести его от лица самого автора. К примеру, описывая жестокость взглядов на современную войну, Оруэлл пишет: «Если кто-то бросает бомбу на твою мать, иди и сбрось две бомбы на его мать». Подгорец выхватывает цитату из контекста и вставляет ее в уста Оруэлла. По воле случая я оказался тем, кому редактор журнала поручил выступить с ответом на это эссе, и я написал по поводу подобных искажений, что было бы забавно прочитать обзор «Скромных предложений» Свифта от Подгореца, где, без сомнения, содержались бы богатые измышления о варке ирландских детей. Консерваторы в то время испытывали две острые проблемы: нужно было привлечь в свои ряды сомневающихся в целесообразности ракетной программы «Звездных войн» и противостоять европейскому скептицизму; Подгорец призвал на помощь Оруэлла с помощью приведенной так, как показано ниже, цитаты из написанного в 1947 году эссе о людях, вынужденно столкнувшихся с противостоянием двух суперсил:

«Уже не достаточно дать обычный уклончивый ответ: „Я отказываюсь выбирать“… Мы уже не столь сильны, чтобы оставаться в одиночестве… мы должны надолго связать себя обязательствами подчинить свою политику одной из супердержав».

На самом же деле в своем эссе «В защиту товарища Зиллиэкуса» Оруэлл писал следующее:

«Уже не достаточно дать обычный уклончивый ответ: „Я отказываюсь выбирать“. В конечном итоге выбор будет нам навязан. Мы уже не столь сильны, чтобы оставаться в одиночестве, и если у нас не получится воплотить в жизнь идею Восточноевропейского союза, мы должны будем надолго связать себя обязательствами подчинить свою политику одной из супердержав».

В том же самом году, но ранее, он писал:

«В конце концов народы Европы, возможно, вынуждены будут признать американское доминирование как способ избежать доминирования русского, но пока еще есть время, им следует понять, что существуют и другие возможности».

Итог подводится в еще одном эссе 1947 года:

«Поэтому единственной стоящей политической целью на данный момент мне представляется создание социалистических Соединенных Штатов Европы».

Любопытная современность этой мысли, вероятно, была бы или не была бы скорректирована временем или опытом — в конце концов, Оруэлл действительно вполне мог дожить до 1984 года, превратившись, возможно, в вечно всем недовольного старика. Как бы там ни было, именно эту мысль Подгорец пытался спрятать, неуклюже расставляя многоточия, количество которых приводит к откровенной фальсификации текста. И все это во имя защищавшихся Оруэллом ценностей.

То, что у Оруэлла было множество предубеждений, если не сказать, предрассудков консервативного плана, несомненная правда. Как я уже утверждал, он провел всю свою жизнь, стараясь переубедить самого себя. Иногда его воспитание или врожденный пессимизм брали верх над усилиями разума — подобное, кажется, происходило достаточно часто на фоне болезни или депрессии, — и он мог выдать несколько штампов о жадных дельцах-евреях или геях в литературной жизни. (Комментарий, вызвавший горячее одобрение Подгореца, был посвящен «так называемым художникам, которые тратили на содомию все, что получали за свое иждивенчество» — грубый выпад в сторону окружения его ближайшего друга Сирила Конноли. Чарльз Диккенс, человек гораздо более консервативный, чем могло показаться с первого взгляда, в знаменитом и слишком мягком эссе Оруэлла описывался следующим образом:

«Диккенс принадлежит к тем достойным писателям, которых стоит (и многие пытаются) прикарманить. Если вдуматься, даже его погребение в Вестминстерском аббатстве было своеобразной кражей.

Писавшему предисловие к собранию сочинений Диккенса Честертону казалось совершенно естественным приписать тому свое собственное, сугубо личное увлечение Средневековьем. Не так давно марксистский писатель Т. А. Джексон предпринял вдохновенную попытку обратить Диккенса в кровожадного революционера. Марксисты называют писателя „почти“ марксистом, католики — „почти“ католиком…»[41]

Однако в случае Оруэлла «похищение тела» является делом, требующим определенного мастерства, и в подобное предприятие не следует пускаться, возможно, ни одной из известных политических группировок. Меньше всего же подходят для него тори любой масти. Джордж Оруэлл был консервативен во многих вещах, но только не в политике.

IV. Оруэлл и Америка

Некоторые левые и националисты в Европе и Канаде, а к югу от Рио-Гранде — гораздо большее количество людей — возражают против использования термина «Америка» для обозначения США. Они предпочитают говорить «США» или «Соединенные Штаты», хотя Мексика и Сальвадор, к примеру, официально тоже называются Los Estados Unidos de Mexico и Los Estados Unidos de El Salvador, и различия практически стираются, сливаясь в единое целое. Все дело в одной простой истине: Америка и идейно, и географически представляет собой нечто большее, чем пятьдесят штатов, объединенные в союз.

Но стоит только упомянуть «американскую революцию», число споров вокруг идеологии по этому вопросу резко упадет. Человеком, первым употребившим фразу «Соединенные Штаты Америки», мысленно представляя себе республику, которой суждено стать чем-то большим, нежели объединение тринадцати бывших колоний, вполне мог бы быть Томас Пейн, один из самых ярких радикалов 1776 года. И, без всяких сомнений, он был тем, кто предложил Томасу Джефферсону совершить Луизианскую покупку, поспособствовав таким образом более чем двукратному увеличению территории страны (напрасно при этом надеясь на уничтожение рабства в новых владениях).

Поскольку американская революция долгое время теснейшим образом была связана с революцией французской, а происхождением своим обязана английской революции 1640-х годов, она вполне заслужила место в генеалогической схеме радикальных потрясений. В полной мере ей были свойственны собственные противоречия и негативизм: начнем с того, что провозглашена она была рабовладельцами, утверждавшими, что «люди созданы равными», и это один из первых известных поводов горько пошутить о том, что некоторые люди все же более равны, чем остальные. Однако на старте нового тысячелетия, когда за горизонтом скрылись и русская, и китайская, и кубинская революции, возможно, есть смысл утверждать, что американская революция с заложенным в ней обещанием космополитической демократии является единственной оставшейся у человечества революционной «моделью».

Оруэлл восхищался Томасом Пейном, он учился у него, считая Пейна прообразом современного правдоискателя, независимого от издателей и заказчиков. Однако когда речь заходила о второй родине Пейна, обнаруживалось, что страна эта странным образом выпадала из зрения Оруэлла. Он никогда не был в Соединенных Штатах и проявлял к ним мало интереса. Он с подозрением относился к их коммерческой, меркантильной культуре, возмущался их имперскими амбициями, брезгливо сторонился их гигантизма и вульгарности. Другими словами, Америка стала большим исключением из в основном правдивого его предсказания на век, в котором он жил.

В этой картине есть своя мера света и тени. Как и многие критики его времени, Оруэлл с готовностью проходился по пошлости и жестокости американских комиксов и бульварного чтива. Его неприятие садизма выливалось в форму повышенного беспокойства насчет мерзостного содержания некоторых предназначенных для детей журналов: он увидел там взаимосвязь с гангстерской этикой, вошедшей позднее в моду в киноиндустрии. Журналам этим он противопоставлял сравнительно качественный британский «Еженедельник для мальчиков». Однажды Оруэлл высокомерно обронил, что если бы Аль Капоне был англичанином, он не отделался бы тюремным сроком за уклонение от уплаты налогов.

Однако все же он попытался избежать снобизма и предубежденности, очень осторожно подбирая слова в написанном в ноябре 1935 года обзоре «Тропика Рака» Генри Миллера: «Американский язык менее гибок и изящен, чем английский, однако в нем, как представляется, больше жизни». Эта оговорка «как представляется» прекрасно выражает ту двойственность отношения, от которой он так до конца и не избавился, двойственность, непреодолимую даже для искреннего почитателя американской культуры. В апреле 1936 года он привел в одном своем эссе цитату из дешевой американской книжки, описывающей сцену жестокости и насилия, и добавил от себя:

«Эта отвратительная дрянь (провозглашаемая чем-то „гениальным“, если преподносится в слегка облагороженной манере от Хемингуэя) все множится и множится. Некоторые трехпенсовые Yank Mags[42], что вы покупаете в Woolworths, не содержат больше ничего. Пожалуйста, обратите внимание, какие мрачные перемены произошли в важном подразделении американской художественной литературы. В романах Филдинга, Мередита, Чарльза Рида тоже, видит бог, было достаточно физической жестокости, но

…мастера минувших дней

хотя б тех, что и мы, корней[43]

В старомодном английском романе вы ударом кулака сбиваете вашего противника с ног, затем по-рыцарски ждете, когда он поднимется, прежде чем нанести повторный удар; в современной американской версии он даже не успеет повалиться, а вы уже пользуетесь возможностью прыгнуть каблуками в его лицо».

Это почти пародийное высказывание в духе Джона Булля[44] — дополненное романтической вставкой из Байрона — через месяц получило альтернативный вариант в виде обзора, который начинался так:

«Как получилось, что типичный английский роман отличается солидностью, а по существу дела — чопорностью, а типичный американский роман взрывается шумом, „экшеном“ и физической жестокостью? Я думаю, главная причина в том, что в Америке жива еще традиция свободы девятнадцатого века, хотя, я уверен, реальность там так же уныла, как и у нас.

Жизнь в Англии выхолощена, задавлена. Англичане живут осторожно, с оглядкой. Все в ней определяется семейными связями, социальным статусом и необходимостью с большим трудом находить средства к существованию, и все это настолько важно, что ни один писатель не может об этом забыть. В Америке же либо все это не работает, либо складывается такой порядок вещей, который позволяет писателю отрешиться от суеты. Таким образом, герой американского романа представляется не винтиком общественной машины, а индивидуальностью, ищущей собственного спасения вне запретов и ограничений, не ощущая ответственности».

Недолгая карьера Оруэлла в качестве кинокритика для Time and Tide, имевшая место в самом начале Второй мировой войны, не стала его звездным часом как критика, но прекрасно продемонстрировала все ту же двойственность его отношения к Соединенным Штатам. Его расстраивала грубость кинопродукта («обычный дворец американского кино машинной сборки»); одновременно он превозносил «колоссальное техническое превосходство американцев, их понимание того, что впечатляет, а что — нет, их нетерпимость к дилетантству во всем». Он мог периодически ворчать по поводу относительного иммунитета Америки к бедствиям войны. Примерно в это же самое время он становится лондонским корреспондентом Partisan Review — еще один пример странного наития, благодаря которому люди, будто предназначенные для встречи друг с другом, действительно встречаются. Этот журнал и его редакция столь же решительно, как и сам Оруэлл, отвернулись от сталинского режима, за океаном их единомышленниками были Филип Рав и Дуайт МакДональд. Военные письма Оруэлла для Partisan Review были интеллектуальным эквивалентом передачам Эдварда Мэроу на CBS из Лондона: они вызывали чувства сопричастности и солидарности. Впервые Оруэлл вынужден брать в расчет американскую аудиторию.

В одном из этих писем, датированном мартом 1942 года, Оруэлл, описывая антиамериканские предрассудки англичан, продемонстрировал что-то похожее на скрытую самокритику:

«Чувства, испытываемые английской культурой к Америке, сложны, но определить их можно вполне точно. В слоях среднего класса люди, не являющиеся антиамериканцами, принадлежат к деклассированным технарям (например, радиоинженерам) или к молодежи из интеллигенции. Вплоть до 1930 года почти все „культурные“ люди испытывали к США, считавшимся вульгарной версией Англии и Европы, неприкрытое отвращение. Исчезновение подобной позиции связано, возможно, с утратой греческим языком и латынью ведущего своего положения в перечне школьных предметов. Более юные интеллектуалы не испытывают никакой неприязни к американскому языку и имеют склонность к несколько мазохистскому отношению к США, которых считают богаче и могущественнее Британии. Разумеется, именно этот момент возбуждает ревность в кругах обычных представителей патриотически настроенного среднего класса. Я знаю людей, автоматически выключающих радио, как только начинается время американских новостей, и бóльшая часть самых банальных английских фильмов всегда найдет поклонников среди представителей среднего класса, поскольку „такое облегчение — отдохнуть хоть немного от этих американских голосов“. Американцы представляются людьми хвастливыми, плохо воспитанными, поклоняющимися деньгам, кроме того, их подозревают в намерении присвоить себе наследство Британской империи».

(Когда вскоре после войны Оруэлл ворчливо писал что-то о новой американской империи, «проявляющейся за дымовой завесой романистов», он забыл об этом маленьком своем отрывке.) Другими словами, он мог укорять других за упрощенный антиамериканизм, не изжив его полностью в самом себе. Эта двойственность, как я уже попытался тут указать, всплывает практически во всех его рассуждениях на тему предрассудков.

В одном из своих писем для Partisan Review Оруэлл дал адрес своего офиса и домашний телефон, послав открытое приглашение всем читателям журнала звонить ему и заходить. Не многие американские солдаты были подписчиками Partisan Review, однако этот братский жест все же привлек нескольких визитеров. В то же время Оруэлл не обошел вниманием проблему, вызывавшую сильную нервозность среди части британских властей:

«Даже если вы будете старательно обходить Пиккадилли с ее бурлящими толпами пьяниц и проституток, в Лондоне почти не найти места, где бы вы не чувствовали, будто Британия является оккупированной территорией. По общему мнению, единственные американские солдаты с приличными манерами — это негры. До войны в этой стране антиамериканские настроения не были столь популярны. Все началось с прибытия американских войск, а негласное соглашение никогда не обсуждать этого в прессе лишь ухудшает положение».

Следуя своим эгалитарным инстинктам, Оруэлл сильно раздражался, видя гротесковую разницу в оплате, получаемой английскими и американскими солдатами («с финансовой точки зрения вся американская армия — это средний класс»), его интуитивный патриотизм сквозит в описании того, как выглядит англичанин на театральных сценах и экранах Америки: «Осел с безвольным подбородком, титулом, моноклем и привычкой говорить „тэкс, тэкс“. В эту легенду верят и достаточно влиятельные американцы, например, маститый писатель Теодор Драйзер, который в своей публичной речи заявил, что „англичане — помешанные на верховой езде снобы-аристократы“ (сорок шесть миллионов помешанных на верховой езде снобов!)».

С какой бы неприязнью это ни было сказано, упоминание Теодора Драйзера не случайно, здесь — зацепка, с помощью которой Оруэлл пытался разрешить свою внутреннюю дилемму. Оруэлл, всегда относившийся к американской литературе серьезно (чего ни в коем случае нельзя сказать о его современниках), пришел к выводу, что ее успех как нового литературного явления имеет некоторое отношение к сущности свободы. Разумеется, он был склонен говорить скорее о незаконченной борьбе за свободу, а не о свободе как о чем-то гарантированном или обещанном свыше, — в ноябре 1942 года на BBC вышла превосходная передача, где Оруэлл представил эту тему, особо выделяя при этом бескомпромиссные произведения Джеймса Т. Фаррелла, Джона Стейнбека и Арчибальда Маклиша. Однако передача эта касалась не только притесняемых иммигрантов и людей, зарабатывающих копейки тяжелым трудом, в ней прозвучала несколько личная оценка «Пруфрока» Томаса Элиота, с глубоким уважением упоминались имена Уитмена и Генри Джеймса, а также был предложен большой отрывок из «Белого бушлата» Германа Мелвилла, который Оруэлл прочитал вслух лично. Была приглашена писательница Уна Марсон, уроженка Вест-Индии, чтобы поговорить о тех, кого до сих пор называют «негритянскими писателями», и представить слушателям собственное произведение. Вместе с Уильямом Эмпсоном, Гербертом Ридом и Раджем Анандом Оруэлл обсудил влияние Брета Гарта на Диккенса и чудачества Марка Твена.

Хемингуэй великодушно озвучил бесспорную, в общем, истину о том, что американская литература началась с Марка Твена, поэтому приятно удивляет письмо Оруэлла, написанное его агенту в 1932 году, где он предлагает себя (безуспешно) в качестве биографа Марка Твена. Вместо этого в 1943 году он посвятил ему длинное эссе, где определил стиль фронтира, пробуждающий, невзирая на все прегрешения и даже обманчивость основной своей легенды, к жизни реальный мир, в котором «по крайней мере не было ничего сродни тому, чтобы судьба человека определялась обстоятельствами его рождения. Миф в стиле „из хижины в Белый дом“ остается правдой, пока сохраняются свободные земли. В известном смысле именно ради этого парижская толпа шла на штурм Бастилии, и пока люди читают Марка Твена, Брета Гарта и Уитмена, верится, что их усилия не пропадут даром». Оруэлл был одним из немногих английских критиков, хранивших то, что двадцатый век уже успел переврать и исказить, — память английского народа о временах, когда Америка была землей обетованной свободы и равенства. В 1944 году, году столетней годовщины романа «Мартин Чезлвит», Оруэлл подверг критике даже своего любимого Диккенса за то, что тот написал роман, задачей которого было низвести и оклеветать эту благородную идею. «Мартина Чезлвита» никак нельзя отнести к лучшим романам Диккенса даже с точки зрения самых непоколебимых его защитников, и он просто вынудил Оруэлла написать о тех его страницах, на которых Диккенс «растворяется в потоках тепленькой патоки», и что «главы, посвященные Америке, являются хорошим примером привычки Диккенса допускать маленькую ложь с целью особо подчеркнуть то, что считается им великой правдой». Эта мысль, в свою очередь, подсказала ему следующее сравнение:

«Настроение ума в американской интерлюдии того же рода, что стал нам хорошо знаком по книгам, написанным британскими путешественниками после посещения Советской России. Некоторые из них сообщают, что все хорошо, другие — что все плохо, однако практически все повторяют пропагандистские штампы. Сто лет назад Америка, „страна свободы“, в воображении европейца занимала то же место, что Советская Россия — сегодня, и „Мартин Чезлвит“ — это эквивалент романа „Возвращение из СССР“ Андре Жида из 1844 года. Однако атаки Диккенса, куда более жесткие и несправедливые по сравнению с критикой Жида, были быстро прощены; в этом есть признак перемен, происходящих в мире».

В 1945 году Фредрик Варбург просит Оруэлла подготовить обзор новелл Ф. Скотта Фицджеральда, а латиноамериканское отделение BBC заказывает ему рецензию автобиографии Бенджамина Франклина. Ни один из этих заказов он так и не закончил. В тот же год он, однако, смог написать работу по Джеку Лондону, полную глубокого понимания его жизни и творчества. В этот период здоровье Оруэлла начало сильно его подводить, и можно расслышать определенную нотку зависти в его восхищении мужественной силой и жесткостью Лондона, его «властным характером и богатырским телосложением». Все это, в сочетании с общей привлекательностью необъятных пространств и энергичного индивидуализма Северной Америки, не могло не задеть струнку в душе хворого, лишенного болезнью сил человека.

В следующем году, анализируя выборку популярной художественной литературы США, Оруэлл писал: «На заре своей жизни я освоил другую воображаемую страну, которая называлась Америка. Если я мысленно задержусь на слове Америка, и, сознательно отбросив в сторону современную ее реальность, воскрешу в памяти детское мое представление о ней, я увижу две картинки…» Далее идет очень искусная зарисовка вселенных Тома Сойера и дяди Тома и следует вывод: «Цивилизация Америки девятнадцатого века была капиталистической цивилизацией в лучшем ее виде». Однако всего несколько месяцев спустя он пишет своему агенту с просьбой сообщить от его имени, что хотя он был бы счастлив писать обзоры для New Yorker (что он позднее и делал), но «что касается визита в США, у меня никогда не было ни малейшего намерения этого делать, и я не понимаю, откуда могли взяться эти слухи». Казалось, ему было достаточно посещения страны в своем воображении.

Однако по мере приближения конца он практически полностью поменял свое мнение. Филип Рав писал Оруэллу от имени Partisan Review, уговаривая его приехать и встретиться с многочисленными американскими почитателями. Испытывая сильное беспокойство по поводу состояния здоровья Оруэлла, он добавлял, что в Америке есть много мест с замечательным климатом, прекрасно подходящим для человека, больного туберкулезом. Некоторое время Оруэлл раздумывал над возможностью пожить немного на Юге и написать серию статей о повседневной жизни в Дикси[45]. Но в конце он был слишком слаб, чтобы рискнуть на любую поездку подобного рода. Невозможно размышлять о нереализованных проектах Оруэлла на Миссисипи, не испытывая при этом острого чувства утраты.

Взаимосвязь между здоровьем Оруэлла и Америкой присутствовала и в более прозаичной плоскости: стрептомицин, единственное лекарство, способное вылечить его легкие, производился только в США, и с приобретением его в Англии были сопряжены определенные бюрократические, а также финансовые, трудности. Пытаясь получить доступ к регулярным поставкам этого медикамента, Оруэлл заручился помощью Дэвида Астора. Однако вновь этого оказалось слишком мало, и было слишком поздно: их переписка вызывает ту же грусть, что и его письма к Дуайту Макдональду (к тому времени в одиночестве работавшему над собственным блестящим изданием Politics, с которым сотрудничал Оруэлл) с мольбами приобрести пару ботинок большого размера для человека, впавшего в нужду в стране, живущей по карточкам. Последнюю ссылку на Америку я сумел обнаружить в его письме к Астору, написанному совсем близко к концу, в июле 1949 года, в котором он спрашивал: «Читали ли вы „Нагие и мертвые“? Ужасно хорошая книга, из всех вышедших — лучшая книга о прошедшей войне». Вот еще один проблеск невоплотившихся надежд на начало нового плодотворного литературного мероприятия, которому так и не суждено было расцвести.

Инновационная медицина, способная спасти ему жизнь, контакты с собратьями-диссидентами, предварительно установленные, но не подкрепленные личным знакомством, неизведанные пространства другой литературы и другого языка — американская тема во всех смыслах стала для Оруэлла упущенной возможностью.

V. Оруэлл и «английскость»: Антиномии святого Георгия

Фраза «английский до мозга костей», столь часто сопровождающая имя Оруэлла, ему самому послужила бы, практически несомненно, мишенью для презрительных насмешек. Немногие из сцен его художественных произведений столь же автобиографичны, как отрывок из начальной главы романа «Да здравствует фикус!», воспроизводящего время, проведенное им в должности помощника продавца книжного магазина на углу Саут-Энд-Грин, Хампстед. И вот мы видим, как ничтожный в своем положении Гордон Комсток вынужден сдерживать себя, со всей вежливостью общаясь с лишенным всякого литературного вкуса снобом, миссис Пенн:

«Понимаете ли, мистер Комсток, в Голсуорси чувствуется что-то поистине великое. Такая широта, такая мощь, столько чисто английского и вообще человеческого. У него каждое произведение — человеческий документ».

«И у Пристли, — вступил Гордон. — Вы не находите, что Пристли тоже мыслит весьма широко?»

«О да! Так широко, так человечно! И такой выразительный язык!.. Нет ли последней книги Хью Уолпола? — перебила миссис Пен. — Меня сейчас как-то тянет к эпической, классической литературе. Вы понимаете, Уолпол мне видится поистине великим писателем, он у меня сразу за Голсуорси. Что-то такое в нем высокое, и в то же время что-то такое человеческое».

«И язык — истинно английский», — поддакнул Гордон.

«Несомненно. Дивный, дивный английский»[46].

Но даже столь безмерного сарказма недостаточно, чтобы обескуражить «лагерь Альбиона» в рядах почитателей Оруэлла. Некоторые члены этой фракции даже указывают на самоотверженную его защиту Вудхауса как на проявление глубинного родства, которое связывает наши литературные достояния. Они как-то обходят вниманием тот факт, что Вудхаус фактически был американцем, а также то, что в те времена, когда ему понадобилась защита Оруэлла, на мистера Вудхауса сыпались клеветнические измышления со стороны каждого краснощекого хама и любителя ростбифов и демагогии «царственного сего острова»[47], против него была развернута безмозглая кампания по дискредитации, получившая официальное одобрение, и долгие десятилетия ушли на то, чтобы справиться с ее результатами.

По мере того как двадцатый век двигался к своему завершению, «вопрос о текущем состоянии Англии»[48] вновь обрел актуальность в самой острой форме. Британская империя рассыпалась (или таяла, термин здесь — дело вкуса и интерпретации), и на фоне этой гибели Шотландия, Уэльс и Ирландия выдвинули претензии на собственную государственность, в ответ южные части страны расцвели флагами святого Георгия. Эмблема с красным крестом появляется в барах, на лобовом стекле такси, на мускулистых конечностях футбольных фанатов, и это — скорее симптом общей неуверенности как во внутреннем положении государства, так и перед лицом вызовов, которые несет в себе идея «единой Европы». В этом контексте постоянно возрастает количество любителей небрежно цитировать Оруэлла. Особенно выделился Джон Мейджор, последний в двадцатом веке министр от тори. В апреле 1993 года, желая подбодрить свою консервативную аудиторию, он несколько раз повторил о заинтересованности в теории и практике идеи «единой Европы», но при этом заявил:

«Это — лучшее от Британии, это — вклад части нашей уникальности и самобытности в Европейский дом. Такой же уникальной и самобытной Британия останется и в Евросоюзе. И через пятьдесят лет она все еще будет страной длинных теней, ложащихся на сельские пейзажи, страной теплого пива, неистребимой зелени пригородов, любителей собак и бассейнов и, как сказал Оруэлл, „пожилых дам на велосипедах, едущих к святому причастию сквозь утреннюю дымку“, — и если мы настоим на своем, Шекспира продолжат читать даже в школах. Англия сохранится неизменной во всех мелочах».

Мейджор был достаточно высокого мнения об этой метафоре, чтобы включить ее потом в свою автобиографию. И он был достаточно уверен в авторитете использованного им имени, чтобы вернуться к нему в своей речи, произнесенной в августе 1995 года на конференции Консервативной партии:

«Я думаю, лейбористы читали роман „1984“ — книгу, рассказавшую нам о „двоемыслии“. Вы помните, двоемыслие — это такой фокус, состоящий в том, что вы умудряетесь придерживаться двух взаимоисключающих мнений, одновременно соглашаясь с обоими. Это — продукт интеллектуальной деятельности еще одного социалиста из частной школы. Его имя было Джордж Оруэлл. Но это не совсем так. Это был его псевдоним. На самом деле его звали Эрик. А фамилия? Вы догадались. Его фамилия была Блэр. Он поменял свое имя. Не могу сказать того же о своем визави. Он поменял все остальное. Свою политику. Свои принципы. Но имени своего, насколько мне известно, он не менял»[49].

Громкие аплодисменты и смех. Стоит заметить, что мистер Мейджор во втором своем обращении к личности цитируемого автора не был столь великодушен, как в первом случае, — из синонима патриотизма Оруэлл превратился в «социалиста из частной школы». Такой мимикрии, возможно, захотелось бы поучиться даже самому Тони Блэру, известному хамелеону. Но пример этот прекрасно показывает ту двойственность в отношении англичан к Оруэллу и, соответственно, двойственность в отношении Оруэлла к англичанам (или, следуя требованию Джона Мэйджора, оседлавшего тему унионизма и флага, назовем их британцами).

К унионизму и британскости Оруэлл относился с некоторой долей скептицизма. И хотя он едва упоминает валлийцев, а ирландцы у него возникают лишь в первой строчке гимна «Скоты Англии» и в паре мест, где вспоминаются зверства английских карательных отрядов, он довольно подробно писал о перспективах воскрешения шотландского национализма, движения, о котором узнал с помощью простого анализа писем своих читателей и к которому относился серьезно. Монархию он упоминал очень редко и, как правило, в пренебрежительном тоне. Понимая, что отречение от престола нанесло монархии практически смертельный удар, он чувствовал, что во время войны ей удалось сделать кое-какие успехи, и возможно, она сумела бы вернуть некоторые свои позиции, если бы могла позволить себе «действительно долгое царствование», и похожее правление началось вскоре после смерти как самого Оруэлла, так и последнего короля Георга.

В жизни Оруэлла вообще было много чего несбывшегося, что заставляет нас только жалеть о том, что этого не произошло. Вскоре после освобождения Парижа Оруэлл впустую прождал в Café Deux Magots появления Альбера Камю и ушел разочарованный. (Такое же чувство досады наполняет наблюдателя при мысли о несостоявшихся встречах Маркса и Дарвина, Ивлина Во и Г. Л. Менкена или Александра Солженицина и Владимира Набокова.) Как могли бы развиваться события, если бы Оруэлл лично встретился с Филипом Равом, Дуайтом Макдональдом или Мэри Маккарти? Как бы то ни было, одна встреча все же случилась, хотя ничего особенного из этого так и не вышло. Оруэлл получил приглашение выступить с речью на тему «Литература и тоталитаризм» в Оксфорде 23 мая 1941 года, на вечере, спонсорами которого были Демократический клуб социалистов и Английский клуб. Выступая в качестве казначея последнего, молодой Филип Ларкин помогал организовать ужин, проходивший после мероприятия в «не-слишком-удачном отеле», со всей серьезностью относясь к тому, что Дилан Томас в отеле «Randolph» превосходящего класса сумеет оказать более достойный прием. «Полагаю, это был мой первый опыт в области практической критики», — заметил позднее Ларкин.

На последних страницах «Памяти Каталонии» всплывает образ Англии, описанный Оруэллом в следующей манере:

«Полевые цветы на откосах, сочные луга с пасущимися крупными сытыми конями, сонные речки в зарослях ивняка, зеленые кроны вязов, дельфиниумы в садиках… Потом лондонские пригороды, баржи на грязной реке, знакомые улицы, афиши крикетных матчей, мужчины в котелках, голуби на Трафальгар-сквер, красные автобусы, синие мундиры полисменов — вся Англия, погруженная в глубокий-глубокий сон, от которого, боюсь, мы не очнемся, покуда нас не разбудит грохот разрывов»[50].

И Ларкин слишком припозднился со своей вариацией на эту тему, прозвучавшей в стихе «Уходящее, уходящее с молотка…» в 1972 году:

Так Англии сгинуть недолго:

Сгинут клиросы, мемориалы

И улицы, и долины,

Ну а книги останутся только

В галерейном, музейном зале;

А нам — лишь бетон да шины[51].

Есть нечто в этой «английскости», особенно в том достоинстве, что сквозит в пейзажах и видах старинных городков, что, одновременно черпая из себя и себя обогащая, замыкается в вечной меланхолии и пессимизме, но вещественного подтверждения этому найти было бы невозможно. И Оруэлл, и Ларкин прибегали к одному источнику образов зеленых лужаек и серых камней, оба внутренне были убеждены в излишней уязвимости, хрупкости этого мира, что не позволит ему выжить. По другому, но тот же страх знаком был и Оливеру Голдсмиту, и Уильяму Блейку. А также Коббету и Диккенсу. Оруэлл утверждал, что «в общем и целом, все лучшие писатели нашего времени имеют склонность к реакционности», в качестве яркого примера приводя ирландца Йейтса. (Ларкин говорил своему биографу, Эндрю Моушну, что в самом начале источником вдохновения в литературе для него были Оруэлл, Сирил Коннолли и Джордж Бернард Шоу.)

Можно бы остановиться и заметить, что помимо прочего Ларкин практически делает отсылку к «1984», и это читается и в мрачном образе бетона, и в смиренном согласии с тем, что намек на растаявшую идиллию сохраняется лишь в старых томах и пахнущих плесенью картинках. Ларкин принадлежал к тори, если не к реакционерам, и его стихотворение практически можно считать заказом для Белой книги[52] правительства консерваторов о текущей обстановке (что не помешало графине Дартмут вычеркнуть, по политическим соображениям, некоторые другие строки стиха: «Как приветствуют „умные лица“/Не на равных слиянье компаний,/Что дает пять процентов в остатке/(Плюс десять — коль к морю пробиться)»[53]. Оруэлл же был «социалистом из частной школы», который действительно выбрал себе псевдоним по имени святого покровителя Англии, фамилию же взяв по названию речки, безмятежно петляющей по пространствам Восточной Англии, прежде чем разлиться широким устьем. Символическим романом, в котором могли бы слиться два этих литературных потока, без сомнения, мог бы стать «Глотнуть воздуха» Оруэлла, со всем его страхом перед современным уродством, перед грубым надругательством над святынями, перед мещанством. Субурбия подавляет Аркадию[54]. Самодовольная и алчная новая Британия в изображении Ларкина, управляемая «лживыми, продажными фиглярами», вполне могла бы брать свое начало в самой язвительной сатире Оруэлла.

Возможно, стоит сопоставить их еще в одном вопросе: и Ларкин, и Оруэлл демонстрировали очень сходное отношение к религии. Будучи не в большом восторге от метафизических притязаний христианства, Ларкин мог остановиться у придорожной церкви и («Я жду, когда утихнет все внутри, и захожу в обитель пустоты»[55]) попытаться понять атмосферу места, как в его стихе: «Постою у алтаря/Монету брошу, распишусь. Зачем,/спрошу, пришел, и сам отвечу: зря»[56]. И все же на фоне его равнодушия к церемониалу отчетливее звучало уважение к духу места, к его истории, к тому, что «здесь довольно мертвецов», и к той серьезности, которая так убедительно звучит в заключительной строфе стиха «Посещение церкви». Джордж Боулинг, герой романа Оруэлла «Глотнуть воздуха», настолько смущен встречей со священником из своего детства, что сокращает до минимума свой поход в древнюю церковь: «Оставаясь в рамках приличия, но все же как можно скорее я опустил шестипенсовик в коробку с надписью: „На нужды церкви“ и удрал».

Оруэлл также испытывал укоренившуюся неприязнь к пропаганде сверхъестественного, особенно в том виде, который она принимала в Римско-католической церкви, но не расставался при этом с пристрастием к церковной архитектуре, а в творчестве своем демонстрировал хорошее знание обеих книг Завета. Библия короля Якова и книги молитв Томаса Кранмера были ему дороги, и в своем романе «Дочь священника» он мудро предостерегал от той развилки, в которую загонит себя англиканская церковь:

«Вообще, в наши дни у служителя церкви лишь два пути к публичному успеху. Либо просто (вернее, именно непросто: затейливо и театрально) творить обряды на католический манер, либо удариться в самую дерзкую широту модных воззрений и утешительно доказывать с амвона, что никакого ада за гробом нет и все хорошие религии одно и то же»[57].

В этом отрывке, кажется, звучит предчувствие собственного некролога, написанного в манере, которую Джордж Герберт однажды метко окрестил «сладкой посредственностью нашей родной церкви». Можно также вспомнить веселую сцену из «Дней в Бирме», запечатлевшую интернациональный книжный обмен:

«Система обмена состояла в том, что за всякую книгу из его запасов вы ему, с четырьмя анами доплаты, отдавали любую свою. Впрочем, все-таки не любую. Хоть и неграмотный, меняла распознавал и отказывался брать библии.

— Не-ет, сахиб, — повертев томик в смуглых ладонях, тянул он жалобно, — не-ет. Черным покрытая и буквы золотые — не-ет. Уж я не знаю как это, а только все сахибы ее всегда давать хотят и не берут совсем. Чего уж в ней? Одно, верно, худое»[58].

Оруэлл, которому лично довелось наблюдать, как благочестивые миссионеры деятельностью своею благословляют колониальный грабеж, который всей своей жизнью безоговорочно утверждал возможность существования постхристианского общества, оставил самые подробные инструкции касательно того, какую именно похоронную церемонию он хотел бы для себя лично. Его друг Энтони Поуэлл — еще один писатель, чье творчество тоже часто называют «квинтэссенцией английской прозы», — помог организовать похоронный обряд в соборе Святого Георгия на Олбани-стрит:

«Именно мне выпало выбирать гимны. „Воскликните Господу, вся земля! Служите Господу с веселием, идите пред лицо Его с восклицанием!“ (Думаю, Оруэллу понравился бы „Старый добрый сотый псалом“, хотя бы по своему названию.)[59] „Веди меня, о Ты, великий искупитель!“ (Выбрал, главным образом из-за собственных ассоциаций военного времени, хотя „Иегова“ более к месту.) „Десять тысяч раз по десять тысяч“ (не помню, почему, может быть, Оруэлл сам говорил об этом гимне, а может быть, потому, что был он в своем роде святым, хотя и не из тех, кто одет в сияющие одежды). Во время службы читался Экклезиаст: звук жернова на улицах, отяжелевший кузнечик, порвавшаяся серебряная цепочка, обрушившееся колесо над колодцем. По некоторым причинам заупокойная служба по Джорджу Оруэллу ранила душу сильнее, чем другие, на которых я присутствовал».

В вопросах религии Поуэлл тоже в лучшем случае сохранял нейтралитет, интересуясь более оккультизмом и язычеством (и здесь можно было бы остановиться, чтобы отдать должное Итонскому колледжу, который определил их с Оруэллом в один класс). Единственная фальшивая нота в этом искусно обточенном параграфе прозвучала вместе с возгласом «святой», о чем Оруэлл не просил и от чего отрекся, и что во многом стало причиной вызываемого его именем иррационального раздражения.

Тело Оруэлла при покровительстве Дэвида Астора позднее было перезахоронено на кладбище деревни Саттон Кортни в графстве Оксфордшир, в самой английской глуши, достаточно глухой и достаточно английской для того, чтобы служить декорацией для могил Маргот Асквит и ее мужа. Миссис Асквит, графиня Оксфордская, вызвала жесткую реакцию Оруэлла в июне 1940 года. Она поделилась своими наблюдениями с Daily Telegraph, отпустив замечание, как мог бы выразиться Кэри Джойс, в духе пассажиров повозки, влекомой на казнь: «Поскольку большинство домов Лондона находятся в абсолютно запущенном состоянии, здесь очень мало приемов… В любом случае, люди вынуждены увольнять своих поваров и селиться в отелях». В своем дневнике Оруэлл прокомментировал этот блестящий образец аристократического бездушия: «Ничто не может убедить этих людей в существовании 99 процентов остального населения страны». Да, Англия, но чья?

Это практически до предела обостряет противостояние Оруэлл — Ларкин в необъявленном споре за звание наиболее символичного воплощения Англичанина. (Кое-кто утверждал, что в творчестве Оруэлла можно найти чрезмерный интерес к различного рода побоям и сексуальный подтекст в описаниях телесных наказаний; что, кстати, было и любимым порнографическим мотивом Ларкина, и вообще является, если верить легендам и горам эмпирических данных, главным английским пороком.) Однако и явное, и скрытое сходство заканчивается там, где начинается история двух реальных англичан. В известной степени Ларкина нельзя было считать тем, кого американцы называют «душой компании». Будучи человеком преданным и щепетильным в личных и профессиональных отношениях, он не питал никакой особой любви к населению острова в массе своей. Никакой особой любви не питал он и к жителям других стран, вне зависимости от того, оставались ли они у себя на родине или пытались перебраться в Англию. Ларкин поддерживал Эноха Пауэлла[60]; Оруэлл защищал цветных подданных империи как дома, так и вдали от него. Ларкин оплакивал потерю империей регионов «к востоку от Суэца», Оруэлл желал свертывания всей системы колониального рэкета. Ларкин, как известно, полностью отвергал семейную жизнь и потомство, подчеркнуто шарахаясь от «детишек». Оруэлл считал, что англичане излишне боятся заводить детей, сам горячо желая стать отцом. В стихе «Уходящее, уходящее… с молотка» Ларкин содрогался при одной мысли о морском побережье, Оруэллу импонировала наглая бодрость курортных открыток Дональда МакГилла. Ларкин принадлежал к тому типу людей, что уважают закон и порядок и ненавидят бунтовщиков и забастовщиков, Оруэлл считал англичан слишком пассивными и бесстрастными, испытывая в душе особую неприязнь к полицейским.

Таким образом, поверхностное влечение к теплому пиву, мемориальным оттискам, церковным дворикам и отдаленным звукам ударов по крикетному мячу — то есть полному ассортименту того, что считается символом английскости по духу и характеру, — недостоверный признак в определении системы принципов. Одной из редких работ, которые Оруэлл просил своих агентов изъять из печати, было наскоро написанное для Британского совета эссе военного времени под названием «Английский народ». С современной точки зрения этот небольшой труд довольно убедителен. Достаточно сдержанная, хотя и решительно патриотическая, работа эта ни в коем случае не лишена критического взгляда на предмет исследования и не заигрывает с шовинизмом. Однако может сложиться впечатление, что она несколько выходит за рамки той постоянной амбивалентности, которой придерживался Оруэлл, когда речь заходила о родной его стране.

Оруэлл, со стороны матери имевший и французские корни, годы становления личности провел, наблюдая англичан с самых худших их сторон. Адский снобизм и садизм системы частных средних школ, грязная работа на империю нестираемым следом отпечатались в его сознании и обеспечили его творчество богатой фактурой, которую он так и не смог исчерпать. Даже во время Второй мировой войны, в период сожалений по поводу существующих в Америке антибританских настроений, он свободно признает, что «мы посылаем за границу наши худшие экземпляры». Похожее состояние неловкости знакомо каждому, попадавшему за границей в неудобное положение по вине дорогих своих соотечественников, а также всем, кто упорствует в убеждении, что даже самые несносные члены семьи должны быть защищены от критики извне. В произведениях военных лет Оруэлл доводит эту аналогию до крайности и даже слегка дальше. Англия — это семья, у руля которой находятся не те люди, писал он, где есть богатые родственники, которым все нещадно кланяются, и есть бедные родственники, которыми нещадно помыкают. Вдобавок в ней царит ужасный заговор молчания по поводу источника средств, на которые живет семья. (Такая клановая структура, кстати, характерна тем, что в ней нигде и никак не упоминается отец, это очень редкое для Оруэлла косвенное признание удручающих его отношений с собственным родителем.)

Оруэлл был настолько враждебен традиционному патриотизму и настолько был шокирован цинизмом и глупостью консерваторов перед лицом фашизма, что на некоторое время даже поверил в недостойность собственно Британии или же Британии как идеи того, чтобы за нее сражаться. В августе 1937 года он в сердцах написал:

«Отчаянно необходимо дать людям возможность разглядеть ложь, которую им говорят о „борьбе с фашизмом“, иначе, когда в следующий раз мы придем в себя, мы окажемся на фронте еще одной империалистической войны, замаскированной под войну „с фашизмом“, и еще десять миллионов человек будут убиты, прежде чем до людей дойдет, что фашизм и так называемая демократия — это Твидлдум и Твидлди».

По мере роста напряженности он продолжал держаться подобной точки зрения, пока подготовка к войне не вышла на финишную прямую. Он даже выдвинул удручающее количество необыкновенно глупых предложений, сделанных необыкновенно неподходящим для того людям, суть которых сводилась к подпольному сопротивлению правительству Черчилля. То, что в конечном итоге он отступил со своих позиций, превратившись в кого-то наподобие посттроцкиста-ополченца, стало большим облегчением. Новые взгляды, в свою очередь, стали новой ошибкой, в чем он признался читателям Partisan Review зимой 1944 года:

«Я не разделяю типичную для среднего английского интеллектуала ненависть к собственной стране, и победа Британии не приводит меня в уныние. Но по этой же самой причине я не смог верно составить для себя картину развития политических событий. Мне невыносимо видеть, как оскорбляют Англию, или, точнее, как оскорбляет ее кто-то другой. Мне хотелось бы думать, что мы не потерпим поражения, и мне хотелось бы думать, что классовые различия и империалистическая эксплуатация, за которые я испытываю стыд, не вернутся более. Я переоценил антифашистский характер войны, преувеличил размах действительно произошедших социальных изменений и недооценил невиданную мощь силы реакции. Этим подсознательным обманом окрашены все мои ранние к вам письма»…

Оруэлл был писателем, который всегда придерживался своей собственной температуры. Если столбик термометра поднимался слишком высоко или опускался слишком низко, он предпринимал меры, корректируя проблему. Он с той же готовностью мог анализировать скрытое высокомерие, содержащееся в шутках о шотландцах и евреях, с какой писал о том, что Британская империя благоволит «бандам евреев и шотландцев». Его слова в защиту английской кухни и английских пабов написаны в самой искренней манере, при этом он прекрасно знал и осуждал тиранию национального меню и наличие ограничений во времени продажи спиртного. Только на двух его архивных фотографиях снято то, что можно назвать совершенно обычным видом. Его длинное эссе, посвященное завариванию чая, в высшей степени ортодоксально, вплоть до чрезвычайно важных деталей вроде того, что следует нести заварочный чайник к котелку, а не котелок — к заварочному чайнику. А еще он был твердо убежден в том, что метрическая система измерений — вопрос, приобретший в Англии первых лет нового тысячелетия довольно нездоровый характер, — это нечто, совершенно непригодное для человеческого существа, не говоря уже об англичанине.

Он мог допустить необходимость метрической системы для научных или промышленных целей. Однако:

«В метрической системе измерений так и не удалось определить большого количества единиц, поддающихся визуализации, или же их там и не было вовсе. К примеру, нет никаких промежуточных единиц измерения между метром, что больше одного ярда, и сантиметром, что меньше половины дюйма. По-английски вы можете описать кого-то как человека ростом примерно в пять футов три дюйма… но я никогда не слышал, чтобы француз говорил: „Он ростом в один метр сорок два сантиметра“. Эта фраза не передает зрительного образа».

О том, что касается литературной стороны вопроса, которой Оруэлл, разумеется, не пренебрегал, он заметил: «Названия единиц старой системы — это короткие скромные слова, складывающиеся в сильные фразы. Лить кварту пива в кружку объемом в пинту — хороший образ, который вряд ли можно нарисовать с помощью метрической системы»[61]. В той же мере это относилось и к литературе прошлого с ее милями и фарлонгами. Об этом он писал в 1947 году. Через короткое время Оруэлл выражает протест своему агенту по поводу того, что американский издатель, готовя к выпуску роман «1984», перевел всю его метрическую систему в старую форму: «Использование метрической системы было частью смысловой конструкции романа, и я не хочу ничего здесь менять, если нет острой необходимости». Довольно ясно почему. В восьмой главе романа Уинстон Смит, бродя по улицам кварталов пролов, случайно стал свидетелем бессмысленного разговора с растерянным стариком, чья память — очень важная для Уинстона — представляет собой такую же развалину, за исключением ничего не значащих деталей:

«— Тебя как человека просят, — петушился старик и надувал грудь. — А ты мне говоришь, что в твоем кабаке не найдется пинтовой кружки?

— Да что это за чертовщина такая — пинта? — возражал бармен, упершись пальцами в стойку.

— Нет, вы слыхали? Бармен называется — что такое пинта, не знает! Пинта — это полкварты, а четыре кварты — галлон. Может, тебя азбуке поучить?

— Сроду не слышал, — отрезал бармен. — Подаем литр, подаем пол-литра — и все. Вон на полке посуда»[62].

С помощью этой перебранки Оруэллу прекрасно удалось изобразить одуревших от пьянства, потерявших почву под ногами людей, которых силой оторвали от знакомых вещей, бывших для них близкими и любимыми.

При этом внимание Оруэлла к легчайшим языковым модуляциям и оттенкам слов — еще одна особенность, отделяющая его от литературной школы «старой доброй Англии». В начале 2000-х годов, когда английский национализм вновь начал подавать признаки жизни, целый ряд полемически настроенных писателей-тори — и в их числе не кто иной, как мой брат Питер, — принялись утверждать, будто английский язык есть язык, на котором проще говорить правду, чем лгать. После того как я надавил на Питера, он сказал, что позаимствовал высказывание из романа Саймона Рэйвена, в чем был уверен. Позднее он изменил мнение на сей счет, однако идея эта могла быть извлечена из другого известного источника, пусть и бессознательно, ими обоими или кем-то одним:

«Разговаривайте с нами на нашем собственном, английском языке, языке, созданном, чтобы говорить правду, уже превратившемся в песни, звучащие в душе слушателя, как печальное журчание ручья… Не существует мыслей, подходящих под каждый день, не существует слов, подходящих для каждой компании, но в канун Дня святого Георгия, в обществе святого Георгия, нам следовало бы отказаться от неуместных дум и слов, но возродить и укрепить нашу решимость и преданность, чувства, которые английская сдержанность призывает хранить при себе и лучше всего — в тишине».

Это было сказано в 1969 году Энохом Пауэллом, в адрес общества святого Георгия. (Игнорируя собственный совет насчет прирожденной молчаливости, он воспроизвел этот образчик красноречия в качестве кульминационной точки в своей книге «Свобода и действительность».)

Не стоит особого труда догадаться, что сделал бы Оруэлл со столь извилистой прозой. Оставим в стороне крайне шовинистические элементы пауэллизма: Оруэлл посвятил свое классическое эссе «Политика и английский язык» анатомическому разбору наиболее отвратительных образцов пустой болтовни и фальсификации — и все они были на английском языке. Святой Георгий в его версии имел и желание, и возможность сражать национальных драконов и вступать в бой с национальными мифами, а не транслировать их или символизировать. Он мог назвать своего приемного сына Ричардом Горацио, но при этом советовал своим друзьям посетить собор Святого Павла, чтобы полюбоваться скульптурами колониальных епископов, «что непременно вас повеселит». Его интерес к английскому как к языку — помимо той искусности, которую язык этот демонстрирует в построении эвфемизмов и пропаганде, и непревзойденности его литературной традиции, — возник в основном на основе его провидческой убежденности в интернациональном будущем английского языка, а потому задача сохранить его относительную чистоту становится большим общечеловеческим проектом.

В одном из своих комментариев на знаменитую трактовку сути английскости в «Великой традиции» Ф. Р. Ливиса — традиции, которая преднамеренно исключает таких людей, как Мильтон, — он останавливается на предлагаемом автором литературном иконостасе, включающем Джорджа Элиота, Генри Джеймса, Джозефа Конрада и Джейн Остин, обращая внимание на то, что «двое из этих „английских писателей“ — даже не англичане, а один из них, Джозеф Конрад, полностью сформировался в российской и французской среде».

Английский вопрос неразрывно связан с пасторальными образами села и, как некоторое следствие, с любовью к животным. Оруэлл провел много лет, управляя деревенским магазином и прилегающей к нему частью фермы в Уоллингтоне, графство Хартфордшир, а также хозяйничая на нескольких акрах негостеприимной земли отдаленного шотландского острова Джура, но это не принесло ему особого достатка. Он не боялся испачкать руки грязной работой и понимал ритм природы. Именно по этой причине он не чувствовал склонности романтизировать буколический культ. В 1944 году, рецензируя книгу под названием «Путь крестьянина» (The Way of A Countryman), он писал:

«Нет никакого сомнения в том, что любовь к такому довольно расплывчатому понятию, как „природа“ — а это зимородок, стремительно ныряющий в речной поток, укрытое мхом гнездо снегиря, личинки ручейников в пруду, — в Англии очень распространена, она охватывает все возрастные категории и даже игнорирует классовые различия, поражая все новых людей с почти мистической неукротимостью.

Является ли это показателем здоровья, другой вопрос. Частично явление это вызвано маленькими размерами, однообразным климатом и разнообразием ландшафтов Англии, однако, возможно, оно связано и с упадком английского сельского хозяйства. Реальные жители деревни нисколько не озабочены живописностью своего внешнего вида, они не устраивают птичьих заповедников, их вообще не интересуют никакие птицы или животные, если они не имеют к их жизни непосредственного отношения… Действительность такова, что те, кто на самом деле вынужден иметь дело с настоящей природой, не имеют причин для особенной к ней любви».

Он также указывает на фатальную склонность многих пасторальных мечтаний описывать Англию как место, населенное множеством свободных животных и птиц без всякого присутствия человека (живя на Джуре, он понял, насколько противным занятием может быть свиноводство).

Однако другая часть его души испытывала нежнейшее чувство к птицам, зверям, цветам и деревьям. Должно было пройти немало времени, прежде чем он смог наиболее эффективно воплотить эту свою привязанность при написании «Скотного двора», однако его английскость (а также его неприятие английскости) можно легко проследить по этому признаку. «Большая часть моих счастливых воспоминаний детства и юности, примерно до двадцати лет, — писал он, — тем или иным образом связаны с животными». Можно с полной уверенностью утверждать, что одни из самых дурных его взрослых воспоминаний сложились сходным образом. Британский солдат Редьярда Киплинга, тоскующий по Мандалаю, останавливается, вспомнив, как слоны на закате величаво грузили огромные бревна, и с удивлением повторяет про себя: «Грузят дерево слоны!» Хорошо известно, что Оруэлл сам застрелил бирманского слона в тщетной и постыдной попытке продемонстрировать всю английскую храбрость и всю решимость перед лицом неспокойной толпы; его герой Флори из «Дней в Бирме» делает то же самое (хотя обстоятельства не конкретизированы автором) и описывает свои действия в контексте убийства. Мы с первого взгляда определяем, что Элизабет Лакерстин, девушка, покорившая сердце Флори, — дурной человек. Мы знаем это, потому что она либо боится животных — такое же отвращение вызывают у нее и бирманцы, — либи вдохновляется охотой на них и их убийством (ее сильно взволновало признание ухажера в убийстве слона). Позднее она подвергается вполне заслуженному унижению со стороны отвратительного Веррэлла, идеального представителя типа охотника, стрелка и игрока в поло, который в своей бессердечной манере предпочитал животных людям. Эта обратная сторона британского или английского характера совершенно не привлекала Оруэлла; он прекрасно понимал взаимосвязь между сентиментальностью и зверством, и его оскорбляли посетители разоренных стран, горестно причитающие над бедными, перегруженными осликами и не замечающие «старую женщину, согнувшуюся под грузом хвороста». (В Марокко он заметил подобную слепоту и за собой и подверг ее порицанию.)

В декабре 2000 года Маргарет Дрэббл прочла перед Королевским литературным обществом доклад под названием «Скоты и люди: Оруэлл о скотстве». Она начала с замечания о постоянном использовании Оруэллом слова «скотский», как в его художественном творчестве, так и в публицистике. Очевидно, это было словечко из детства, от которого он так и не смог отделаться. Мисс Дрэббл совершенно верно указала на то, что слово это было широко распространено в сленге представителей среднего класса в ее собственном детстве; когда сам я учился в школе, оно было все еще в ходу, хотя и звучало как слегка устаревшее и означало нечто отвратительное или скучное («скотский фильм») или некую недоброжелательность — как в забытой сегодня песенке: «Давайте не будем скотски относиться к немцам». (Еще одним словом, которое она могла бы счесть достойным упоминания, противоположностью слова «скотский», было слово «пристойный», также обычно ассоциирующееся с Оруэллом, как с человеком и как с писателем, в значении своем являющееся одним из воплощений «английских добродетелей».) Кроме того, в слове этом заложен еще и третий смысл, имеющий отношение к сексуальным прегрешениям. Совершить «скотство» означало надругаться над храмом тела, а поступить так было чрезвычайно просто, или, по крайней мере, очень просто было оказаться в роли обвиняемого в данном правонарушении, что Оруэлл сам узнал из опыта обучения в частной школе.

Оруэлл привычно вводит в текст слово «скот» или «скотство», чтобы кратко охарактеризовать кого-то или что-то, к чему или к кому относился без особой любви. Тем не менее всплывшая из золотого прошлого старого борова Майора торжественная песнь «Скоты Англии», вдохновенное пение которой обращалось к золотому будущему, столь трогательно повторяемая угнетенными животными скотного двора, в части «скоты» своего названия не имеет ни намека на бранное слово, не более чем я был виноват в видовой дискриминации, употребив двумя параграфами выше слово «зверство». Разрешение этого очевидного противоречия можно, я полагаю, найти в безупречном чувстве меры, которым обладал Оруэлл. Он не выносил жестокости в отношении бессловесных тварей, однако считал вегетарианство более чем странным вздором. Он очень любил домашних животных, однако в основном описывал фанатичных их владельцев как людей малопочтенных. У него была собака по кличке Маркс, и он привлекал ее к работе на ферме, он обожал рыбную ловлю, но его трудно представить кропотливо разводящим рыб в аквариуме. Он любил природные ландшафты, но не хотел, чтобы из них изгнали людей — как это уже бывало в истории Англии, — чтобы больше места было для овец или оленей. Все части того, что было «сотворено» в этом мире, имеют свое место, но место их внутри единого целого.

А потому вся глубина структуры «Скотного двора» заключается в общем простом факте — все животные разные. В мире антропоморфной аллегории (где все люди — твари) животных возможно более точно дифференцировать. Поэтому свиней — презираемых Оруэллом — необходимо снабдить как минимум признаками высокого интеллекта, собаки же — гораздо сильнее любимые Оруэллом — оказываются существами эксплуатируемыми, из-за известной своей преданности мутируя в телохранителей-мордоворотов. В самом своем начале творчество Оруэлла испытывало сильное влияние Джонатана Свифта, и его увлечение метафорами из мира животных (не говоря о его навязчивом отвращении к безобразному, невозможности избавиться от мысли о нем) возникло во многом благодаря Декану[63]. Чистый честный мир гуигнгнмов из «Путешествия Гулливера» частично воссоздан в «Скотном дворе»; смерть флегматичного ломового коня Боксера вызывает сострадание даже большее, чем величественные последние мгновения реально жившего бирманского слона Оруэлла, потому что Боксер — простодушный и мягкий великан.

Жан-Поль Сартр — к которому Оруэлл относился с большой подозрительностью — однажды сделал красноречивое замечание по поводу монстров из фантастики и научной фантастики. Чего мы боимся, заявил он, так это очень активных созданий большого коварства, почти лишенных каких-либо моральных принципов или угрызений совести млекопитающего. А это, продолжал он, есть точное описание нашего собственного вида во времена войны или других лишений. Поэтому прекрасно подмечено — если здесь уместно слово «прекрасно», — что бесчеловечные палачи из романа «1984», придумав пытку с крысами, продемонстрировали чисто человеческую изобретательность. Оруэлл смог использовать английскую версию пасторали — ферму Манор, — чтобы пробудить ассоциации с ГУЛАГом и предательством революции, точно так же он смог начать с английской версии ГУЛАГа и оживить его, заселив лишь одним диким животным, чтобы пробудить чувство удушающего ужаса.

(Пара слов по поводу фикуса. Это любимое квартирными хозяйками и доживающими свой век респектабельными господами комнатное растение сегодня настолько вышло из моды, что внимание к нему Оруэлла кажется чем-то устаревшим, если не архаичным. Фикус возникает снова и снова, не только в одноименном романе, но и в «Дочери священника», где бывший священник среди изгоев Трафальгарской площади поет на мотив «Германия превыше всего»: «Славься, славься, фикус в кадке». Также мы находим его в «Днях в Бирме», где Флори, искавший в джунглях мира и природной естественности, попал в какой-то тупик, где «путь был перекрыт огромными безобразными растениями, похожими на чудовищно увеличенные фикусы». Изначально идея возвести фикус в фетиш была взята Оруэллом из известного пролетарского романа Роберта Тресселла «Филантропы в рваных штанах»: в нем старый плотник вынужден заложить все свое имущество, однако до последнего держится за куст в горшке как за идиотский символ своего статуса. Я предполагаю следующее: для Оруэлла это выкорчеванное и пересаженное в горшок растение было тем, что изменило свои естественные, природные свойства, псевдо- или китчевой версией растительной имитации зелени для оторванных от своих корней мещан. Любил же и уважал он, одним словом, только настоящее.)

Сейчас мы гораздо лучше понимаем свое отношение к естественному устройству планеты и нашу зависимость от него. Варварское уничтожение тропических лесов, нездоровая эксплуатация животных на фермах, что оказывает разлагающее влияние на людей, — вопросы, находящиеся в центре сегодняшнего, а не вчерашнего дня. Молчанием окутана проблема расшифровки человеческого генома, благодаря которому подтверждается то, что и так было очевидно довольно давно, — наше родство со своими собратьями из мира животных и другими видами. С точки зрения науки чувство меры, присущее Оруэллу во всем, что касалось природы, не было чем-то специфически английским. Здесь можно говорить скорее об отражении присутствовавшего во всех его работах универсального гуманизма.

В качестве основы английскости часто предлагаются английская история и литература во всей их традиционности и непрерывности. Однако к концепции, представляющей историю Англии как пышную процессию монархов и перечень громких побед, Оруэлл не испытывал ничего, кроме презрения. Он никогда не упускал возможности, будь то роман или публицистика, высмеять историческую школу в духе «1066 и все такое прочее»[64]. Кажется, ему было приятно узнать, что Джерард Уинстенли, знаменитый «Диггер», памфлетист семнадцатого столетия, происходил из Уигана. Приводя подробную цитату блестящего отрывка из обличительной речи Уинстенли, направленной против нормандского ига, он написал в конце следующее:

«О ослепшая, сонная Англия, что спит и храпит на ложе корысти, проснись, проснись! Враг навис за спиной, он готов карабкаться на стены, готов проникнуть в твои владения, остерегись же!»

Если бы только наши троцкисты и анархисты — по существу говорящие то же самое — могли писать прозу такого же уровня!

В этом плане Оруэлл был «англичанином» в том же смысле, что и Томас Гейнсборо с Томасом Пейном: их идеи также были предназначены для всеобщего потребления. Любимой цитатой, подтверждающей его правоту, была строчка из Мильтона: «По известным законам старинной свободы» — английской традиции, которую необходимо отстаивать перед британскими властями снова и снова.

Это правда, что перед самым концом его чувства к осквернению природы и загрязнению языка вылились в более «традиционную» форму. Уинстон Смит, ожидающий своей судьбы в ужасной камере министерства правды, случайно встречает Амплфорта, бесстрастного специалиста, чьей работой было переписывать английскую литературу ближе к пожеланиям Партии. В чем же мог согрешить столь прилежный литературный поденщик?

«Неосторожность с моей стороны — это несомненно. Мы готовили каноническое издание стихов Киплинга. Я оставил в конце строки слово „молитва“. Ничего не мог сделать! — сказал он почти с негодованием и поднял глаза на Уинстона. — Невозможно было изменить строку. Рифмовалось с „битвой“. Вам известно, что с „битвой“ рифмуется всего три слова? Ломал голову несколько дней. Не было другой рифмы»[65].

Эта сцена с Киплингом, разворачивающаяся в самой утробе министерства любви, сменяет сон и сменяется сном, вновь и вновь возвращающимся к Уинстону. Во сне он видит прекрасные ландшафты, которые называет про себя «Золотой страной».

«Это был старый, выщипанный кроликами луг, по нему бежала тропинка, там и сям виднелись кротовые кочки. На дальнем краю ветер чуть шевелил ветки вязов, вставших неровной изгородью, и плотная масса листвы волновалась, как волосы женщины. А где-то рядом, невидимый, лениво тек ручей, и под ветвями в заводях ходила плотва».

И от этого сна «Уинстон проснулся со словом „Шекспир“ на устах». Были ли это общинные земли, которые Уинстенли защищал от мародеров-дворян, или более привлекательные с виду и ухоженные старые золотые поля А. А. Милна, но это точно не был кусочек земли какой-то чужой, далекой страны.

VI. Оруэлл и феминистки

Трудности с девочками

Взаимоотношения Оруэлла с женским полом были не самыми благополучными, и он был склонен демонстрировать это. В его последней записной книжке мы находим следующий отрывок: это либо набросок для короткого рассказа, либо, что более вероятно, автобиографический фрагмент:

«Разговор между его матерью, тетей, старшей сестрой (?) и их друзьями-феминистками, который он случайно услышал еще ребенком. Вот каким образом он, никогда не слышав ничего на этот счет напрямую и не имея никакого, кроме самого смутного, представления о взаимоотношениях между полами, получил твердое впечатление, что женщины не любят мужчин, что они смотрят на них как на своего рода больших, уродливых, вонючих и нелепых животных, которые всячески помыкают женщинами, а прежде всего — заставляют женщин о них заботиться. В его сознание глубоко впечаталось и застряло примерно до двадцатилетнего возраста убеждение в том, что сексуальный акт приносит удовольствие только мужчине… картинка, которую рисовало тут его воображение: мужчина преследует женщину, сбивает ее на землю и наскакивает сверху, как петух — он это часто видел — проделывает это с курицей».

Рассказчик в «Да здравствует фикус!» так открывает шестую главу:

«Женщины, женщины! Неотвязная проблема! Ну что бы человеку забыть про это или, как дано прочей живой твари, лишь изредка прерывать равнодушное целомудрие вспышками минутного вожделения?! Как петушок — потоптал, спрыгнул и пошел, ни обид, ни угрызений, никакой занозы в мозгах. Без острой надобности вообще не замечает своих подружек и, если те вертятся слишком близко, клюет, чтоб не хватали его зернышки. Повезло хохлатому самцу! А вот злосчастному венцу творения вечно трепыхайся, мучайся памятью и совестью»[66].

Так много правильных слов говорится в шутку, и представленный выше отрывок явно ироничен, но не будет преувеличением сказать, что писал Оруэлл для мужчин. Более того, и в его художественных произведениях, и в его публицистике слово «феминистка» или не встречается вообще, или сопровождается презрительной усмешкой. Он включил феминисток в свою знаменитую классификацию носителей странных до абсурдности убеждений, наряду с пламенными поборниками фруктовых соков и сандалет на босу ногу, беглыми квакерами и прочими чудаками из «Дороги на Уиган-Пирс». Похоже, он считал, что если уж говорить о балансе сил между полами, то женщины, если хотите, уже и так обладают достаточными привилегиями.

Об источнике или источниках подобного неприятия биографы не могут сказать ничего точнее, чем написано в его книгах. Обсуждение его матери было, вероятно, запретной темой (хотя и в меньшей степени, чем обсуждение отца). Он постоянно ощущал свою непривлекательность для противоположного пола. В его печально известной школе, которая обрела бессмертие благодаря эссе «О радости детства», присутствовала жена директора, бессердечная и, что ни говори, хитрая и лицемерная «Флип», легко находившая его слабые места и унижавшая его. В этом эссе есть особенно сильная сцена: ужасная женщина сумела смешать в одном невыносимом эпизоде бесчестье ночного недержания мочи, угрозу телесного наказания и муку стыда перед представительницей другого пола. Маленького Эрика Блэра заставили столкнуться с проблемой непристойности и неприличия задолго до того, как у него появилось первое представление о любви и сексе, не говоря уже о взаимоотношениях между двумя этими понятиями.

Многие юные англичане, травмированные психически совершенно таким же образом, отправлялись в колонии и наживали себе неприятности с «местными» женщинами. Оруэлл не оставил даже намека на причину своего поспешного увольнения из полиции Бирмы, но я фактически уверен в наличии здесь этого скрытого момента, в конечном счете заставившего — наряду с общим отвращением к империализму — Оруэлла поменять свои воззрения. В социальном плане система эксплуатации в Бирме была основана на двойных стандартах. В доступе в Английский клуб могло быть и бывало отказано даже самым образованным из бирманских и индийских мужчин. Но даже самая необразованная бирманская девушка могла быть принята в бунгало белого мужчины — с оплатой и через заднюю дверь. (Флори, главный герой «Дней в Бирме», в едва заметной ремарке признает, что реально выкупил свою сожительницу из местных у ее семьи.) Более того, в издевательствах над бирманцами как над людьми чувствуется несомненная дрожь возбуждения: достаточно всего нескольких фраз, сорвавшихся с губ Элиса, садиста из местного клуба, чтобы понять, какого рода непристойности постоянно мечутся в его мозгу и с каким знанием дела Оруэлл их подмечает.

Последний пункт может представлять особую важность, поскольку подобные вещи лучше понимают те, кто имел грех личного с ними знакомства. Оруэлл мог иронично отшучиваться на этот счет, как сделал он это в письме к своему другу, Бренде Солкед, написанном в 1934 году:

«Вчера я обедал с мистером Эде. Он несколько феминистичен и думает, что если женщина выращена точно так же, как мужчина, то она сможет метать камни, составлять силлогизмы, хранить секреты и так далее. Он заявил мне, что мои антифеминистские взгляды объясняются, возможно, садизмом! Я никогда не читал романов маркиза де Сада — к сожалению, они слишком сложны для моего понимания».

Позднее, в 1960 году, мисс Солкед расскажет в эфире «Третьей программы» BBC, что «в действительности он не любил женщин». С тех пор подобные бездоказательные заявления прозвучали со стороны множества феминисток «левого» толка, особенно ярко — в работе «Снова на Уиган-Пирс», написанной в 1984 году Беатрис Кэмпбелл. Эта книга несколько перегружена попытками покритиковать Оруэлла за то, что тот рассматривает собранный им материал с точки зрения представителя среднего класса, что и было — для Беатрис — разумеется, первоначальной и главной целью его экспедиции, и о чем четко заявлено на первых же страницах. Описывая его маскулинные воззрения, она оказывается на более надежной почве — хотя бы потому, что это не то, в чем он готов был открыто признаться.

Зная об идеологической связи между телом человека и его разглядыванием, мисс Кэмпбелл поспешила отметить акцентированное внимание Оруэлла к физическим данным шахтеров, его открытие, что «только когда вы видите шахтеров внизу, в угольной шахте, с обнаженными торсами, вы понимаете, насколько это первоклассные мужчины. Большинство из них небольшого роста (высокие мужчины на этой работе находятся в невыгодном положении), однако практически все они обладают самыми первостатейными телами: широкие плечи, грудная клетка суживается книзу, переходя в гибкую, тонкую талию, четко очерченные небольшие ягодицы и мускулистые бедра, и нигде ни одной унции избыточной плоти». Разумеется, здесь не обошлось без классовых отличий: слова вроде «первоклассный» и «первостатейный» употребляются офицерским составом в отношении выдающихся «экземпляров» из людей другого ранга, и разумеется, Оруэлл, утверждавший, что шахтеры имеют фигуры, подходящие для гвардейцев, допускал комплимент в духе, как выразилась Кэмпбелл, похвалы выпускника Итонского колледжа. (До середины 1980-х годов Национальный союз шахтеров был известен как «Бригада гвардейцев лейбористского движения».)

Нет ли в этом тексте налета гомоэротики? Сложно с уверенностью утверждать о полном ее отсутствии. Мы знаем, как в Итоне Оруэлл подвергался немилосердным насмешкам со стороны Сирила Коннолли из-за того, что он якобы ослеп от любви к другому мальчику, а также располагаем заверениями его друга и коллеги Рейнера Хепенстолла в том, что тот сам был объектом взрослого гомосексуального «пылкого вожделения» Оруэлла (хотя подобные утверждения в то время могли быть вполне обычным делом). В его художественных произведениях единственная действительно привлекательная девушка, Элизабет Лакерстин из «Дней в Бирме», изображена обладательницей необыкновенно мальчишеского телосложения. Возможно, неразумно заходить столь далеко, однако вторая по привлекательности девушка из его творчества, Розмари из романа «Да здравствует фикус!», особенных похвал удостаивается за очарование ее «вида сзади». И кстати, его вторая жена, Соня Броунелл, имела прозвище Броунелл-задница, известное даже за пределами пользующегося дурной славой офиса журнала Horizon. Однако Д. Г. Лоуренс также демонстрировал некоторый интерес к ягодицам и ярко описывал красоту шахтерских тел, избежав при этом подозрений в скрытом гомосексуализме. Однажды я спросил Ирвина Кристола, в 1960-х годах помогавшего Стивену Спендеру редактировать Encounter, как в те времена ему виделся культурный Лондон из культурного Нью-Йорка. Кристол ответил довольно холодно, рассказав, что он и его жена были ошеломлены тем, как много, судя по всему, здесь было гомосексуалистов. Я помню, насколько меня удивило его удивление. Аналогично упорное удивление со стороны Оруэлла тому, что в мире искусства и литературы может быть столько джентльменов, предпочитающих джентльменов, кажется как минимум странным.

Более многообещающим с точки зрения популярной психологии выглядит очевидный факт, что Оруэлл был просто не способен пройти мимо этого вопроса. Он не упускал ни одного случая, из кожи вон лез, чтобы наподдать хорошенько «женоподобным мальчикам», «голубым» и «содомитам», а это, как мы знаем, может быть плохим знаком. Тем не менее нельзя быть полностью уверенным, даже при всем перечисленном, что мисс Кэмпбелл имеет все права утверждать, будто мужчины практикуют «массовый нарциссизм», тогда как женщинам, ввиду «подчиненности их пола», это не свойственно. Однако здесь напрашивается один с виду нелогичный вывод. А не может ли нарциссизм стать утешением в подчинении?

Основой производства тех индустриальных областей, которые посещал Оруэлл, были хлопок и уголь, и мисс Кэмпбелл абсолютно права, указывая, что игнорируя первый вид производства в пользу последнего, он не обращал никакого внимания на индустриализацию женского труда. Он точно так же не обращал на нее никакого внимания и в случае с углем, либо ничего не зная о долгой истории работы женщин на приемных площадках шахт, либо оставаясь к ней равнодушным; этот трудовой вклад женщин в дело разгрузки угля особенно был привычен на сосредоточенных вокруг Уигана шахтах. Ни в коем случае нельзя сказать, что женщины вообще отсутствовали в путевых заметках Оруэлла, однако являлись они там в качестве жен, или дочерей, или юных особ, погрязших в скуке домашнего хозяйства. Если бы он знал о том, что женщины работают в шахтах, скорее всего, он пришел бы в ужас; по представлениям большинства образованных людей, женщин и детей должны были оберегать от столь адской работы как минимум со времен лорда Шефтсбери[67].

Однажды Оруэлл попробовал повторить свой успех в деконструкции «Еженедельников для мальчиков» в эссе о женских журналах. Основываясь на фрагментах, что Оруэлл все же написал, Дейдра Беддоу, еще одна критик-феминистка, выразила сомнение в том, что его так и не удавшаяся и не воплотившаяся статья представляла бы какую-либо ценность:

«Осведомленность Оруэлла о существующем в обществе классовом неравенстве идет рука об руку с недостатком понимания неравенства гендерного, сходясь с ним в одной точке в его рассуждениях относительно женских журналов. Подсознательно Оруэлл понимает, что эти журналы помогают скучающим девочкам с фабрик или изнуренным матерям пятерых чад мечтать „прикинуться богаче, чем они есть“, но по большому счету совершенно не осознает, насколько сильно укрепляют эти журналы гендерное неравенство, продвигая в обществе доминирующий в межвоенные годы стереотип женщины — образ домашней хозяйки».

Возможно, здесь мы все же имеем грех недеяния. Мисс Беддоу продолжает перечисление недостатков Оруэлла, жалуясь на женские образы в его произведениях, которые выходили либо сварливыми ведьмами, либо дурами, либо хищницами, либо старомодными чучелами, либо дамами жадными и беспринципными (Элизабет из «Дней в Бирме» — не исключение). И это, между прочим, чистая правда. Это правда даже в отношении Молли, «глупенькой хорошенькой белой кобылы», которая позволила купить себя за несколько ленточек и пару кусочков сахара. Не то чтобы мужчины в этих романах — неопрятные, эгоистичные, злопамятные и подавленные — являются образцом. Тем не менее в одном мисс Беддоу права. Абсолютно каждый женский персонаж практически полностью лишен и намека на способность мыслить и размышлять. Элизабет Лакерстин бессмысленно примитивна до такой степени, что понимание этого шокирует даже потерявшего голову от любви Флори. Дороти из «Дочери священника» оперирует элементарными понятиями слепой христианской веры, которая не может поддержать ее в простейшем споре с деревенским атеистом и кончается вместе с крушением всех ее убеждений. Хильда, супруга Джорджа Боулинга, героя романа «Глотнуть воздуха», принадлежит к типу прижимистых, постных дам, единственные выходы, совершаемые ею с мужем, — это собрания Клуба левой книги, поскольку там бесплатный вход. Обладательница сладчайшего характера Розмари из «Да здравствует фикус!» даже и не претендует на то, чтобы хотя бы в общих чертах понять, о чем там говорит Гордон. Когда Уинстон Смит из романа «1984» начинает читать вслух волнующе опасную, запрещенную рукопись Эммануэля Голдстейна, его предполагаемая соучастница Джулия немедленно засыпает.

Что можно сказать здесь в защиту Оруэлла? Частично его большие литературные проекты были предназначены для того, чтобы показать глухую беспросветность, во многом свойственную английской жизни. Немногие образы могли подчеркнуть это столь же ярко, как образ бессмысленно увядающей женщины. В одной из лучших сцен «Дочери священника» Дороти осознает, что попала в ловушку, став учительницей в отвратительной школе, истинное предназначение которой состояло в преднамеренном оболванивании юных девушек. Джордж Боулинг чувствует крайнее отвращение при виде того, как отвратительный мужчина-контролер запугивает и мучает женщину-продавца. В романах и газетных колонках Оруэлла часто упоминается жалкое существование, которое влачит этот «класс домработниц», хотя ни Кэмпбелл, ни Беддоу этого не замечают, продолжая обвинять его в том, что он игнорирует страдания погрязшей в нищете прислуги. И когда Беддоу заявляет по поводу романа «Да здравствует фикус!», будто в нем изображаются недалекие читательницы, потерявшие голову от женщин-писательниц десятого плана, но при этом отсутствуют мужские эквиваленты как авторов, так и читателей, она просто изобличает себя в том, что не дочитала довольно короткий и очень сильный роман.

Мы знаем, что в свое время Оруэлл женился на Эйлин О’Шогнесси, одной из самых трезвомыслящих и интеллигентных женщин, чья жизнь оборвалась во время неудачно проведенной операции. Позднее он признавался, что иногда обращался с ней дурно, однако все люди, знавшие их лично, согласны с тем, что он был ей бесконечно предан, а после ее смерти буквально онемел от горя. Он влюбился в Селию Керуан, одну из самых блестящих и одновременно самых красивых женщин своего поколения, и безуспешно просил ее руки. Почти в предсмертной агонии он попросил руки Сони Броунелл, на этот раз успешно. Каким бы сложным человеком ни была Соня, ее трудно описать как женщину поверхностную или бездарную. Это событие заслуживает того, чтобы записать его на правую, кредитную сторону счета, хотя, как мы узнаем позже, умирающему Оруэллу в голову иногда приходили мысли, будто женщины могли быть влекомы искушением заполучить пожизненную синекуру «писательской жены». Но несмотря на всю беспомощность и трагичность своего положения, Оруэлл не мог бы сделать предложения руки и сердца женщине, которая давала хотя бы малейший повод называть себя безмозглой.

«Женщины в художественной прозе Оруэлла, — по довольно банальному замечанию Беддоу, — не могли быть счастливы без мужчины». С той же остротой можно было бы сказать, что женщины эти — Дороти, к примеру, — вообще не были созданы для счастья или, возможно, несчастными их делали мужчины. И определенно есть все основания говорить о том, что все мужчины в его романах совершенно неспособны быть счастливыми без женщин. Да, их возмущала собственная потребность в женщинах, как и многих других мужчин, как, очевидно, и самого Оруэлла. Да, они с недоверием относились к узам брака как к «силкам», расставленным ханжеским и жадным обществом. Но в любые времена писать о взаимоотношениях между мужчинами и женщинами, пренебрегая этими моментами, было бы равносильно отказу от правдоподобия.

Если и искать дискриминацию, то найти ее можно в настоящем предубеждении, которое испытывал Оруэлл в отношении женщин бесполых или потерявших свою женственность, покрывшихся морщинами и (или) превратившихся в мужеподобные существа. Это старый мужской мотив; в случае Оруэлла в нем, похоже, слышится созвучие с крайне неприязненным или подозрительным его отношением ко всему «ненатуральному». Изучая критику Оруэлла со стороны феминисток, удивительно было обнаружить полное игнорирование ими его особого отношения к противозачаточным средствам и абортам. Он никогда не выражал своего отношения к этим вопросам в полноценном эссе, но брезгливо уклонялся, если все-таки вынужден был обращать на них внимание. Во время Второй мировой войны он заметил, что товары, для производства которых требовался дефицитный каучук, потеряли в качестве и их трудно найти, в то время как мужские контрацептивы имели качество прекрасное и были широко доступны. Составляя словесное описание будущего бездушного устройства социальных служб, он непременно включал в перечень полуутопических его отличительных черт наличие центров по контролю за рождаемостью или центров искусственного прерывания беременности, описываемых им крайне пренебрежительно. И когда бы он ни рассуждал о проблеме народонаселения, он обязательно вставал на позиции мрачного антимальтузианства, утверждая, что его самовоспроизводство без должного темпа и известной энергии станет невозможным. Содержание некоторых писем и воспоминаний позволяет предположить, что Оруэлл считал себя бесплодным, и это добавляло веса к тому грузу, что тяготел над ним в его отношениях с женщинами.

Важным исключением здесь является образ Розмари из романа «Да здравствует фикус!». Забеременев в результате своего самого первого (и очень разочаровывающего) сексуального опыта, она все же отказывается пойти на моральный шантаж в отношении не слишком достойного любви Гордона Комстока. Поэтому Комсток по своей собственной инициативе решает взвалить на себя ответственность выбора между грехом аборта и «силками» женитьбы, то есть решения одной из старейших дилемм новейшей литературы. К этому моменту мы уже хорошо знаем слабый, жалостливый голос Комстока, поэтому в прозрении внезапно повзрослевшего Гордона нам явно слышится голос самого Оруэлла:

«Гордон вздрогнул. До него вдруг дошло, о чем они толкуют. „Ребенок“! Крохотный живой зародыш, растущий там, в ее утробе. Глаза их встретились, и промелькнул момент какой-то небывалой близости. Как будто их самих тайно связала невидимая пуповина. Нельзя, почувствовал Гордон, нельзя по-другому! Это будет, ну, святотатство, что ли»[68].

Невозможно пожелать более четкого и короткого доказательства того, насколько герой полагался на основные инстинкты. Неосязаемая пуповина связывает пару столь же крепко, как мать и дитя; преждевременно их разделить, руководствуясь эгоистическими мотивами, означает совершить не имеющее названия, но тем не менее вполне определенное преступление против человечности.

Разумеется, как только Гордон отправился в публичную библиотеку, чтобы проконсультироваться по поводу каких-нибудь книг по эмбриологии и беременности, он столкнулся с неприятной дамой другого рода: «В отделе выдачи книг за барьером восседала недавно кончившая университет, блеклая, крайне неприятная дама в очках. Насчет всех посетителей (по крайней мере, мужского пола) у нее имелось твердое подозрение: ищут порнографию»[69].

Существует предел старому доброму здравому смыслу и элементарной порядочности, мы можем быть в этом уверены. В одном из домов в трущобах Йоркшира Оруэлл стал причиной семейного спора, в который был вовлечен, потому что поступил как любой хорошо воспитанный человек из среднего класса и помог миссис Сирл помыть посуду. Ее муж и другие гости мужского пола были этим сильно смущены. Сама миссис Сирл держалась в споре нейтральной позиции. И тут он заметил, что женщины ничуть не меньше мужчин были настроены считать домашние дела ответственностью женской стороны: «Я полагаю, они, так же как и мужчины, боялись, что мужчина растеряет мужские свои качества, если он, лишь по причине отсутствия работы, превратится в этакую Мэри-Энн». Также он писал, что этим пролетарский дом отличается от дома среднего класса, в котором на хозяйских ролях вполне могла оказаться женщина, если не ребенок. Взяв эту мысль в качестве отправной точки, Дженет Монтефьоре поставила вопрос по поводу объективности Оруэлла в отношении женщин. Ее книга «Писатели-мужчины и писатели-женщины 1930-х: опасный паводок истории» по прошествии многих лет представляется самым проницательным феминистским текстом своего периода. Тем не менее в отношении хорошо известного оруэлловского описания несчастной молодой женщины, промелькнувшей перед рассеянным взглядом человека, по-барски обозревающего мир из окна проходящего поезда, она употребляет довольно стандартный набор слов:

«С помощью документального описания бессловесной девушки из трущоб, чье неприглядное физическое страдание отражает общую ничтожность рабочего класса, Оруэлл использует образ женского тела как символ классового различия… Риторический троп, основанный на изображении женского тела в качестве олицетворения целого класса, является отличительной чертой литературы социалистического направления тридцатых годов… — и в действительности чем-то напоминает и даже превосходит образ матерей-гарпий из пьес Одена, Ишервуда и Спендера, во всем остальном имеющих мало с ним общего».

Довольно правдиво, однако, зрелище юной девушки, у которой отобрали ее весну и выбросили в безнадежность каторжной работы и унижения, — это «троп», за помощью к которому в деле борьбы с бесконечной нищетой и невежеством никто не пожелал бы обратиться, если бы без этого можно было обойтись. И если бы Оруэлл обошел вниманием эту фигуру и другие ей подобные, обязательно нашлись бы феминистки, заявляющие, будто он наделяет женщин некой формой «невидимости». Мисс Монтефьоре, судя по всему, одновременно и допускала, и исключала такую возможность, позднее написав: «Оруэлловская девушка из трущоб, кажется, страдала, полностью отдавая себе отчет в своей „ужасной судьбе“, хотя увидеть и озвучить это ее безмолвное осознание могли только глаза и разум буржуазного писателя». Такого рода «объективный» диагноз непременно будет балансировать на грани тавтологии: мы не увидели бы эту женщину, если бы Оруэлл не был поражен, столкнувшись с такой острой нуждой; именно он понял, взглянув в ее лицо, что страдает она не как бессловесное животное, что не все в ней умерло для осознания ужаса ее положения. Разве он не выразил то, о чем беззвучно сообщала она? Поэтому фраза Монтефьоре: «то, каким образом физическое бедственное положение женщины превращается в метоним страдания класса, намекает на наличие неких ярких, специфически буржуазных фантазий о гендерной дифференциации тела и знания» — заявление, подтвердить которое невозможно. Альтернатива, ею предлагаемая, — самому быть этой женщиной, на практике ощутить все то, что было столь ярко и детально описано: взмокшее, зудящее тело, пальцы, сдирающие с кожи въевшуюся грязь. Нельзя было бы дальше уйти от субъективности восприятия, как самому стать субъектом — невозможное требование при любых обстоятельствах и одно из тех, что категорически отрицают весь смысл реалистичной, на основе личного опыта написанной заметки.

Один вывод можно сделать точно: Оруэлл любил и желал женственность, но женоподобность его скорее отпугивала. И он точно не любил, даже боялся женоподобных мужчин и мужеподобных женщин. Где-то в глубине своего сознания он догадывался о том, что война между полами является неотъемлемой частью естественного порядка вещей. В лучшие свои моменты он не позволял себе оправдывать природным предначертанием существование таких вещей, как разделение труда на мужской и женский или тиранию в семейных отношениях. Сам будучи жертвой патриархальных предрассудков, он как нельзя лучше подходил на роль твердого, но любящего отца. Однако благожелательный патриархат и есть та самая концепция, против которой совершенно справедливо восстают феминистки, так как в этом — их предназначение. Мы до сих пор остаемся свидетелями и участниками битвы, ведущейся вокруг того, что является, а что не является «естественным» в человеческих и сексуальных отношениях. В конце концов, в защиту Оруэлла можно сказать, что он обозначил свое участие в этом бесконечном конфликте с достоинством и минимумом лицемерия.

VII. «Список»

В предыдущих главах мне было довольно просто утверждать, что Оруэлл по существу оказался «прав» по поводу трех величайших проблем человечества: фашизма, сталинизма и империализма, и «правоту» эту ему обеспечила его твердая приверженность интеллектуальной честности и независимости. Но встает один вопрос: была ли у него возможность еще и отстоять все свои завоеванные позиции?

Я выбрал одну очень показательную цитату из книги «Секретная пропагандистская война Британии» Поля Лашмара и Джеймса Оливера, представляющую собой историю Департамента информационных исследований (IRD) министерства иностранных дел Великобритании:

«Репутация Оруэлла как иконы левого движения получила сокрушительный удар, от которого, возможно, он и не оправится, в 1996 году, когда стало известно о его близких контактах с „рыцарями холодной войны“, которым он даже предлагал собственный черный список из восьмидесяти шести „сочувствующих“ коммунистам. Как отметила Daily Telegraph: „Для некоторых это было подобно тому, если бы Уинстон Смит по собственной воле стал сотрудничать с полицией мысли в „1984““».

Это, или что-то подобное этому, является пересказом событий, который с тех пор с успехом пользуется довольно широкой известностью. Совершенно не трудно продемонстрировать его полную ошибочность, хотя бы опираясь исключительно на доказательства, приведенные Лашмаром и Оливером. Я предпочитаю краткое изложение их работы, поскольку оно лишено ненависти к Оруэллу, которой обезображены другие версии этой истории.

Только документально подтвержденные факты:

1. Оруэлловский список сочувствующих сталинизму интеллектуалов не был «обнаружен» в 1996 году. Он появился в биографии профессора Бернарда Крика, впервые опубликованной в 1980-м.

2. Черный список — это перечень имен, составляемый теми, кто имеет возможность повлиять на увольнения или прием на работу. Попасть в черный список означает лишиться возможности устроиться на работу по политическим причинам, не связанным с рабочими качествами человека. Это словосочетание не имеет и никогда не имело никакого другого смысла.

3. Даже если Daily Telegraph и писала что-то подобное, и даже если слова эти были выбраны не для того, чтобы упомянуть «некоторых», кто действительно так думает, Департамент информационных исследований не имеет ничего общего ни с какой «полицией мыслей», не говоря уже о той полиции мыслей, что появляется на страницах романа «1984».

Но на этом полное искажение мотивов Оруэлла ни в коем случае не заканчивается, как и не ограничиваются этим методы, с помощью которых были стремительно, но не глубоко посеяны семена этого «разоблачения». Все обстоятельства дела заключаются в следующем. Оруэлл и его друг, Ричард Рис, одно время были увлечены тем, что Рис называл «комнатной игрой». Игра эта заключалась в угадывании, кто из известных персон мог бы оказаться предателем в случае вражеского вторжения или наступления диктатуры, а кто — нет. Оруэлл играл в эту игру годами, относясь к ней одновременно и с серьезностью, и с фривольностью. В новогодние праздники 1942 года он написал длинное письмо в Partisan Review, в котором сообщал о разнообразных пораженческих настроениях, царящих среди британских журналистов и интеллектуалов. Его тон был беспристрастен; он указывал на странный альянс между во многом расходящимися друг с другом фракциями. Он также анализировал попытки многих интеллектуалов приспособиться к власти силы, в качестве примера беря происходящее по ту сторону Ла-Манша:

«И немцам, и вишистам довольно просто удалось сохранить существование фасада „французской культуры“. Многие французские интеллектуалы с готовностью поменяли веру, и немцы также оказались готовы привлечь их к делу, даже тех из них, кто был „декадентом“. В этот самый момент Дрие ла Рошель редактирует Nouvelle Revue Française, Паунд облаивает евреев на римском радио, Селин выступает ценным экспонатом в Париже, а если не он, так его книги. Всех перечисленных можно было бы собрать под заголовком культуробольшевизмусы, однако они также ценны как сильные карты в игре против британской и американской интеллигенции. Если немцы войдут в Англию, здесь произойдет то же самое, и я думаю, я мог бы составить хотя бы предварительный список людей, которые могли бы переметнуться на другую сторону» (выделение мое. — К. Х.).

Обратите внимание на дату этого письма. Здесь следует принять во внимание, что до недавнего времени Советский Союз состоял с Гитлером в военном альянсе — альянсе, громко защищаемом английскими коммунистами, — и московское радио осудило морскую блокаду нацистской Германии со стороны Великобритании как варварскую борьбу с цивилизацией. В 1940 году немецкая коммунистическая партия опубликовала заявление, в котором по некоторым диалектическим основаниям приходила к выводу, что Британская империя в некотором отношении была хуже германского национал-социализма. Оруэлл никогда не уставал разоблачать подобные вещи; они относились к иллюзиям или заблуждениям того рода, что имеют реальные последствия. И не упускал он возможности описать разновидность интеллектуалов — Э. Х. Карр выступает в качестве известнейшего примера, — способных со зловещим спокойствием сменить верность одному деспотическому режиму на верность другому.

Не в меньшей степени относится к делу и совершенное им в Испании открытие: коммунистический режим во многом опирается на террор и страх перед анонимными обвинениями, на секретных информаторов и шпионов в полиции. В те времена официальным героем всех юных коммунистов был Павлик Морозов, 14-летний «пионер», который выдал советской полиции свою собственную семью за преступное укрывательство зерна. В результате он был убит жителями деревни; изваяния ребенка-мученика в Советском Союзе были обычным делом; долгом добросовестного члена партии считалось желание превзойти его пример.

Отвращение Оруэлла к этой культуре предательства не сводилось лишь к беспощадной правдивости стиля, в котором он писал, и к тому, как он заклеймил эту культуру в романе «1984». Всю свою жизнь он ненавидел цензуру, травлю и черные списки в любой их форме. Даже когда на пике Второй мировой войны из тюрьмы был выпущен сэр Освальд Мосли — жест снисходительности, пробудивший сильное недовольство со стороны людей, считавших себя антифашистами, — Оруэлл заметил, что ему было неприятно видеть левых, протестующих против права заключенного быть доставленным в суд. Той же линии он придерживался и в отношении тех, кто протестовал против снятия правительственного запрета на публикацию Daily Worker, уделив лишь немного времени, чтобы отметить привычное отсутствие толерантности, свойственное многим сотрудникам собственно редакции Daily Worker. В мае 1946 года он писал, что основной опасностью образования любой руководимой коммунистами фракции внутри лейбористского движения он считает следующее: «Очень вряд ли подобное приведет к формированию подконтрольного коммунистам правительства, но может способствовать возвращению во власть консерваторов — которые, полагаю, с точки зрения России представляют меньшую угрозу, чем зрелище успехов, достигнутых лейбористским правительством».

В последнем предложении изложена вся суть вопроса. И крайние левые, и левые демократы с помощью разных подходов пришли к единому заключению: сталинизм — это отрицание социализма, а не одна из его версий. Оруэлл был свидетелем массовых расправ, проводимых агентами Сталина в Испании, он был одним из немногих, призывавших обратить внимание на приговоры, вынесенные социал-демократам Эрлиху и Альтеру в сталинизированной Польше. Ожесточенный конфликт со «сталинтерном» был для Оруэлла не вопросом академических разногласий или расхождения во мнениях. Он воспринимал его как личную и очень реальную угрозу. И компания по запрету или ограничению доступа к его книгам — внесения его и его творчества в «черный список» — возглавлялась тайным сторонником коммунистов, который имел отношение и к издательской деятельности, и к официальным властям Британского государства. Бюрократ из министерства информации по имени Питер Смолка — вот кто тихо помогал организовать фактический запрет «Скотного двора». Здесь можно было бы подвести следующий итог: в конце 1940-х годов Оруэлл сражался за собственное выживание как писатель, кроме того, он верил, что в борьбе против Сталина на карту поставлено сохранение демократических и социалистических ценностей.

Было ли возможно вести эту борьбу, не прибегнув к помощи «сил реакции»? Во всем, что делал и писал Оруэлл в тот период, чувствуется, какое решение он стремился принять. Он помог составить и распространить заявление от лица Комитета защиты свободы, протестующего против чисток лиц, подозреваемых в крайних политических взглядах, в органах государственных служб. Комитет настаивал на запрете скрытых проверок и на введении следующих предохранительных мер:

1. Человек, чье дело проходит проверку, должен иметь возможность призвать профсоюзного или любого другого представителя выступать от его имени.

2. Необходимо потребовать, чтобы все обвинительные утверждения подкреплялись прямыми доказательствами, это особенно актуально в тех случаях, когда с обвинениями выступает МИ5 или же Особая служба Скотленд-Ярда, источники информации которых скрыты.

3. Имеющие отношение к делу органы государственной службы или их представители должны быть допущены к перекрестному допросу лиц, предоставляющих против них улики.

Это заявление, подписанное среди прочих Оруэллом, Э. М. Форстером, Осбертом Ситуэллом и Генри Муром, впервые было опубликовано в Socialist Leader 21 августа 1948 года. (Тут я не могу не указать на то, что было это ровно за двадцать лет до ввода советских войск в Чехословакию; это заявление появилось в то время, когда шла эффективная сталинизация этой страны, сопровождающаяся этническими чистками всего немецкоязычного населения при содействии множества «внепартийных» организаций. Оруэлл был одним из немногих, кто яростно выступал против подобного развития событий, опередив и Эрнеста Геллнера, и Вацлава Гавела в своем предвидении того, как антигерманский расизм будет использоваться в качестве демагогического прикрытия построения авторитарного и националистического государства.) Все эти детали невозможно найти ни в одной из изданных работ, посвященных предполагаемой роли Оруэлла как агента полиции, в большинстве оценок авторы предпочитают в негодовании шарахаться от одной идеи о возможности контактов с министерством иностранных дел Британии.

Насколько все-таки обширным был масштаб этих контактов? 29 мая 1949 года лежащий в больнице Оруэлл удостоился визита Селии Керуан, которая, помимо прочего, была служащей IRD. Кроме того, еще она состояла в родстве с Артуром Кестлером, благодаря чему Оруэлл уже был с нею знаком и даже предлагал ей руку и сердце. Они обсуждали необходимость привлечь к борьбе против коммунистов социалистов и независимых радикалов. Эта тема была близка сердцу Оруэлла и прежде, что мы знаем из истории его усилий распространить «Скотный двор» в Восточной Европе, не выходя из дома. Мисс Керуан также была близка его сердцу, и некоторые из защитников Оруэлла по доброте своей допускают, что это обстоятельство вкупе с крайней болезненностью его состояния могло привести к моменту слабости. Я считаю, что подобные аргументы и слишком сентиментальны, и вовсе неправдоподобны. Он сказал ей то, что сказал бы любому другому, и что он повторил бы при любой возможности в печати, а именно: многим респектабельным представителям левых взглядов с отличной репутацией нельзя доверять, если дело дойдет до их обольщения Москвой. 6 апреля он писал к Ричарду Риису с просьбой найти и передать ему его «записную книжку в четверть листа с бледно-голубой картонной обложкой» в которой можно найти «перечень коммунистов-подпольщиков и сочувствующих, который мне хотелось бы обновить». Эта инструкция сама по себе показывает, что первоначальный список составлялся Оруэллом не по приказу государственных служб. Вне всякого сомнения, был и другой список, с именами старых сторонников нацистов и потенциальных коллаборационистов, но не в этом суть. Сегодня Оруэлла порицают скорее не за то, что он вел список, а за то, что включал в него не тех людей.

Неизлечимость глупости бюрократического аппарата Британии и необходимость хранить «государственную тайну» означают, что список из 35 имен, переданный Селии Керуан, до сих пор недоступен для нашего изучения. Государственный архив Великобритании с глухой бессмысленностью повторяет, что «документ удерживается министерством иностранных дел». С одной стороны, понятно, что меры эти принимаются для защиты еще живущих людей от посмертных домыслов Оруэлла, хотя даже эта абсурдная оговорка со временем должна терять остатки смысла. Тем не менее у нас есть его записная книжка, пусть и не обновленная, и нам не нужно официального разрешения, чтобы составить о ней собственное мнение.

Без сомнения, список иллюстрирует эксцентричность Оруэлла и приоткрывает его личные обиды. По сути, очень немногое из него материализует утверждения Рииса, будто «это было своего рода игрой, в которую мы играли — обсуждали, кто может быть платным агентом и агентом чего и пытались определить глубину предательства, на которое могли бы быть способны те, кого мы так любим ненавидеть». Чтобы быть точным, только один человек из списка когда-либо обвинялся в агентурной деятельности, но даже в этом случае было использовано определяющее слово «почти наверняка». Это был Питер Смолка, он же Смолетт, бывший менеджер Breaverbook newspaper и кавалер ордена Британской империи, тот самый чиновник министерства информации, кто оказал давление на издательство Jonathan Cape с тем, чтобы оно отказалось от «Скотного двора». С тех пор было достоверно установлено, что Смолка действительно являлся агентом советских секретных служб; здесь мы видим стопроцентное соответствие между заявлением Оруэлла о том, что конкретное лицо было завербовано иностранной спецслужбой, и известными ныне фактами. Как сам он выразился, впрочем, довольно мягко, в письме к Селии Керуан, приложенному к списку: «В нем нет никаких сенсаций, и я не думаю, что он расскажет вашим друзьям что-нибудь, им неизвестное… если бы это было сделано раньше, возможно было бы остановить людей наподобие Питера Смолетта, сумевших доползти до серьезной пропагандистской работы, где они, весьма вероятно, получают возможность причинять нам много вреда». «Мы» здесь — это левые демократы. В тот же самый день Оруэлл пишет Ричарду Риису, заявляя, что только потому, что некий конкретный член парламента от Лейбористской партии оказался другом всем печально известного, ужасного Конни Циллиакуса, нельзя считать доказанным, что он «подпольщик». И добавляет: «Мне кажется очень важным пытаться угадать субъективные чувства людей, поскольку в противном случае невозможно будет предсказать их поведение в ситуации, где результат определенных действий будет очевидным даже для того, кто сам себя обманывает… Самое трудное — это решить, каких позиций придерживается тот или иной человек, придется рассматривать каждый случай индивидуально». Сотрудники сенатора Джозефа Маккарти не демонстрировали даже намека на подобную проницательную бдительность.

Немногие из кратких записей списка содержат более чем десяток слов, написанных от руки. И многие из них выдержали проверку временем на удивление успешно. Кто может возразить по поводу такой обобщающей характеристики Мартина Кингсли: «Испорченный либерал. Очень непорядочный?» Или если взять описание другого редактора New Statesman, позднее пришедшего в журнал: «<??? Политический карьерист. Сионист (в этом случае — искренний). Слишком нечестен, чтобы быть выраженным попутчиком». В последнем предложении — забавный парадокс: Оруэлл искренне уважал честных ленинцев. Практически треть его записей заканчивается вердиктом: «Возможно, нет» или же «Только симпатизирующий», — записанным на месте, выделенном для обозначения партийности. Дж. Б. Пристли обозначен как человек, получивший крупную сумму, вырученную от успешного издания его работ в Советском Союзе; что ж, и действительно получил, как теперь известно.

Многие критики, и особенно — Фрэнсис Стонор Сондерс в книге «Who Paid the Piper?» («Культурный фронт холодной войны»), позволяют себе деликатно морщить нос, упоминая о включении Оруэллом в список информации о расе и, как это теперь называется, «сексуальных предпочтениях». Это правда, что Исаак Дойчер включен в список как «польский еврей», но также правда, что он и был польским евреем. Затем Луис Адамич идентифицируется — а почему нет? — как «рожденный в Словении, а не в Хорватии». По поводу разносторонней личности, Конни Циллиакуса, позднее — очень влиятельной фигуры, скорее возникают вопросы: «Финн? Еврей?» (он был и тем, и тем). Должен заметить, что долго и громко смеялся, увидев характеристику Стивена Спендера как человека, «имеющего склонность к гомосексуализму»: характеристика, разумеется, не была абсолютно полной; а также имя Тома Дриберга, который попросту записан как «гомосексуалист», что не может и половины рассказать об этом человеке. Мисс Сондерс высокомерно пояснила, что обвинения подобного рода в те дни могли грозить парню неприятностями. Да, но только не со стороны британской разведки или министерства иностранных дел, в чем мог бы заверить ее Гай Берджесс. Хью Макдиармид, поклоняющийся Сталину шотландский поэт, был описан Оруэллом как «крайний англофоб». Мой друг Перри Андерсон, редактор New Left Review, пытался к этому прицепиться, пока я не указал ему, что Макдиармид назвал «англофобию» одним из своих любимых развлечений в «Кто есть кто». Именно Перри Андерсон и опубликовал в «Компонентах национальной культуры», напечатанных в New Left Review в 1968 году, схему, согласно которой холодная война в этическом и национальном плане происходит из британской среды интеллектуалов-эмигрантов, от Нэмира, Берлина, Гомбриха и Малиновского до Поппера, Мелани Кляйн и, разумеется, Исаака Дойчера. В 1992 году вновь напечатал эту диаграмму, на этот раз — в своей книге «Английские вопросы». Я защищал его оба раза. Лучше знать о людях подобные вещи.

Есть в списке очень небольшое количество странностей, как, к примеру, комментарий «крайний черный расист» напротив имени Поля Робсона. Но даже некоторые из самых ориентировочных суждений об американцах в некоторых случаях оказываются весьма проницательными. Генри Уоллес, будучи редактором New Republic, однажды уже заставил Оруэлла прекратить посылать свои материалы в журнал, в котором тот почувствовал излишнюю мягкость к Сталину. Сделавший ставку на поддержку со стороны коммунистической партии в своей президентской кампании 1948 года, Уоллес скомпрометировал и уничтожил репутацию американских левых на несколько поколений вперед. Заслуженный ветеран борьбы на фронтах критики с администрацией Трумена, И. Ф. Стоун, морально и интеллектуально был слишком упрям, чтобы в свое время на это указать.

Слишком уж сильно был раздут этот относительно тривиальный эпизод, дающий недоброжелателям Оруэлла последний шанс очернить его имя, опираясь на его правоту. Причины, по которым к этой теме следует относиться осторожно, заключаются в следующем: IRD не был ни заинтересован в слежке за личной жизнью людей, ни вовлечен в нее, его целью было привлечение к работе твердых социалистов и социал-демократов; по причине изложенного Оруэллом личного его мнения никто не пострадал, да и не мог пострадать; «конфиденциально» Оруэлл не сообщил ничего отличного от того, что систематически повторял публично. И хотя некоторых из фигурантов списка Оруэлл знал лично, большинство не были ему знакомы. Это немаловажный факт, поскольку любой доносчик и «наседка»-осведомитель по праву считается тем, кто предает друзей и коллег в расчете либо на сделку с правосудием, либо на получение личной выгоды. Однако мнение Оруэлла насчет конгрессмена Клода Пеппера или вице-президента Уоллеса абсолютно немыслимо было притянуть к данной категории. Не могло оно (и не смогло) и помешать их карьере. Более того, ничто в списке не сравнится со степенью ядовитости презрения, которое сквозило в опубликованном его обращении к профессору Дж. Д. Берналу и другим редакторам Modern Quarterly с призывом прояснить, сознательно ли они действовали как агенты Сталина или нет. В мае 1946 года на страницах недолго просуществовавшего Polemic он спросил следующее:

«Что конкретно имеет в виду профессор Бернал, говоря о „братстве“ и „самом тесном в истории“ взаимопонимании между Британией и СССР? Значит ли это, к примеру, что большому количеству независимых британских наблюдателей следует позволить свободно передвигаться по территории Советского Союза и отсылать домой сообщения без цензуры? Или что советских граждан следует поощрять к чтению британских газет, прослушиванию BBC или убеждать более дружески смотреть на общественные установления в этой стране? Очевидно, имел в виду он не это. Следовательно, он имел в виду, что русскую пропаганду в этой стране следует усилить, а критикам советского режима (заклейменным „коварными распространителями взаимного недоверия“) следует закрыть рот»[70].

Возьмем, к примеру, случай Конни Циллиакуса, сегодня — почти забытого, который, однако, еще на моей памяти был одной из главных фигур левых лейбористов. На страницах Tribune Оруэлл обвинил его в том, что он добровольно взял на себя обязанность представлять интересы советского мироустройства, вследствие чего между двумя мужчинами разгорелся довольно колкий обмен мнениями. Закончилось все следующим образом. В 1946 году Оруэлл и другие призвали Циллиакуса подтвердить или опровергнуть предполагаемое свое отношение к коммунистическим Польше и Восточной Германии как к истинным демократиям. Циллиакус ответил:

«Что я действительно говорил касательно советских зон ответственности в Германии и Польше: то, что я увидел, не было парламентской демократией в том виде, к которому мы привыкли на Западе и который является наиболее зрелой и развитой ее формой, но было революционной демократией, демократией в самом простом, истинном смысле, демократией как „правления народа, избранного народом и для народа“, по великому определению Авраама Линкольна».

Тогда это звучало точно так же, как звучит сейчас, — как приговор Циллиакусу, вынесенный им самим. Но что сегодня не до конца понимается — так это относительная устойчивость подобных взглядов среди ученых, интеллектуалов и профсоюзных лидеров того времени. Именно против этой вездесущей ментальности и боролся Оруэлл. Позвольте, однако, заметить, что он абсолютно не одобрял британскую интервенцию в Грецию (по секретной части договора между Сталиным и Черчиллем о судьбе Польши) и что он, хоть и скрепя сердце, подписал петицию о смягчении приговора Алану Нанну Мэю, ученому, передавшему секретные данные ядерных исследований — маловероятно, что они действительно были «секретными», как считал Оруэлл — Советскому Союзу.

Меркантильные мотивы тоже можно исключить. Некоторые из тех, кто работал на IRD, позднее получили деньги, правда довольно скромные, за свои памфлеты или брошюры, показывающие Сталина или Мао не совсем энтузиастами-реформаторами. В поздние годы своего существования IRD повторил путь многих британских структур времен холодной войны и попался на темной истории со щедрыми вознаграждениями со стороны ЦРУ. Как бы то ни было, Оруэлл продолжал публиковаться бесплатно, отказывался брать авторские вознаграждения с эмигрантских групп и вообще вел себя так, будто его кормили вороны[71]. Щедрость, с которой в дальнейшем ассоциировалась публикация в таких журналах, как Encounter, была достаточным аргументом для пробуждения подозрений и презрения в людях, гораздо более алчных, чем был он. Поэтому предположение, будто в более циничные, грабительские времена он смог бы разработать и предпринять какие-либо действия, избегать которых предпочитал даже в пору лишений, должно представляться очень сомнительным.

Было время, когда самиздатовский тираж «Скотного двора» Оруэлла был конфискован американскими властями в Германии и книги были либо сожжены на месте, либо переданы в руки Красной армии. Оруэллу действительно было очень трудно противостоять одновременно и сталинизму, и западному империализму, стараясь при этом сохранять свою независимость. Однако глупость государства лишь прибавляла ему уверенности, что в любом случае, пока жив, он всегда будет его жертвой и никогда — его слугой. Британскому министерству иностранных дел, почти десять лет действовавшему на стороне Сталина, в середине 1940-х внезапно потребовались антисталинские силы. И теперь, в своем поиске честных и достойных доверия авторов, ему не к кому было обратиться, кроме левой Tribune. С точки зрения средней или длительной исторической перспективы это нельзя было отнести к позорным моментам в развитии британского социализма. И здесь — одна из причин, по которым Британию минули панические настроения и чистки маккартизма. «Предательству людей просвещенных»[72], как чистым сталиноидам, так и их консервативной разновидности, твердо противостояли такие группы, как Комитет защиты свободы. Оруэллу нельзя отказать в посмертном его вкладе в дело сохранения жизнеспособности этой свободолюбивой, искренней традиции. В холодную войну было многое, включая головокружительно опасную гонку вооружений, стремление сохранить колониализм как систему жизнеобеспечения, невообразимое число случаев подкупа (или преследования и запугивания) известных интеллектуалов и даже откровенный сговор с бывшими пронацистскими элементами в Центральной и Восточной Европе. Однако также в ней присутствовало противостояние с отравляющей иллюзорностью притязаний советской системы на роль левой демократии. И в ходе напряженной конфронтации Оруэлл содержал свой маленький участок фронта этой войны в неизменной чистоте.

VIII. Великодушие и гнев. Художественная проза

«Ретировавшись, лакей выплыл со сложенным на подносе узким белым листочком. Гордон развернул — шесть шиллингов и три пенса! Практически весь его капитал, в кармане семь и десять! Примерно он, конечно, представлял, но точная цифра сразила. Он встал, выгреб свою наличность. Бледнолицый молодой официант искоса цепко глянул на жалкую горстку монет. Тихонько сжав локоть Гордона, Розмари дала понять, что хочет оплатить свою долю. Гордон не отозвался; отсчитал шесть бобов три пенса и, уходя, кинул лакею на поднос еще шиллинг. Брезгливо взяв монетку, тот повертел ее и, словно нехотя, кинул в жилетный кармашек»[73].

Джордж Оруэлл, «Да здравствует фикус!»

«Неслышно подошедший по ковру молодой официант стоял за его спиной… Диксон подумал, что никогда еще не видел человеческой фигуры, выражающей такую наглость без всякой помощи слов, жестов или гримас… „Четыре шиллинга“, — заявил официант, вырастая рядом с Диксоном. В первый раз они услышали его голос, наводивший на мысль, что у этого малого во рту недожеванная конфета. Порывшись в карманах, Диксон вытащил две полукроны»[74].

Эмис Кингсли, «Счастливчик Джим»

Всю свою жизнь Оруэлл без конца извинялся за свое несовершенство как писателя художественной прозы. Перед смертью он распорядился, чтобы как минимум два его романа — «Дочь священника» и «Да здравствует фикус!» никогда не попали в печать. Превозмогая некий изгиб самоуничижения при помощи седативных размышлений статьи «Писатели и Левиафан», он проклял времена, в которых жил, обвинив их в невозможности для себя стать писателем, внесшим значительный вклад в художественную литературу, а не «кем-то вроде памфлетиста». Не желая расставаться с неопрятной формулировкой «кто-то (или что-то) вроде», он добавляет:

«Мы развили в себе что-то вроде угрызений совести, которых не было у наших дедов, и осознание невероятной несправедливости и неустроенности нашего мира, и горящее виной чувство необходимости что-то изменить; все это делает невозможным исключительно эстетическое восприятие мира. Сегодня никто не может отдаться литературе столь же самозабвенно, как Джойс или Генри Джеймс».

Хотя статья эта принадлежит к периоду зрелого творчества Оруэлла, по тону она удивительно юношеская. (В конце концов, «Поминки по Финнегану» были закончены в 1939 году, и неужели Джордж Элиот и Томас Харди, не говоря уже о Достоевском, были глухи к проявлениям несправедливости и неустроенности нашего мира?) С одной стороны, у нас есть его утверждение, будто он уничтожил рукописи двух романов, написанных в парижские дни лиха, — непроверяемое и не вызывающее доверия заявление. Много позже он объявил своим друзьям, что задумал большую серию романов формата «семейной саги», от которой осталось лишь несколько записных книжек с набросками. Когда наступала пора решительных литературных действий, он с очевидностью терял уверенность в себе.

Он не был, как мы видим, большим последователем школы Ливиса. Однако с вердиктом Ф. Р. Ливиса, представленным в сентябре 1940 года в журнале Scrutiny, ему, возможно, трудно было бы не согласиться. Ливис, ограничиваясь в своем разборе лишь четырьмя довоенными романами Оруэлла, начинает с обычного своего провинциального и пуританского ехидства:

«Мистер Оруэлл… по рождению и воспитанию своему принадлежит к „правым левым“, людям, составляющим ядро литературного мира, называющим друг друга данными при крещении именами, будучи самым славным образом обязанными друг другу своими карьерами: в автобиографии Коннолли он фигурирует как одноклассник. Возможно, этим объясняется снисходительное к нему отношение критики».

Наилучшим образом рассчитанный укол Оруэлла, который сам не хуже Ливиса ругал себя за тягу к изящным салонам лондонской литературной элиты. Тем не менее дальше нам позволяется услышать со стороны мистера Ливиса почти мягкую нотку снисходительности:

«Он отличается от остальных своим прогрессом… Начав с изучения рабочего класса изнутри, что давалось ему непросто, Оруэлл смог понять суть марксистской теории, и поскольку сам он был от природы человеком благопристойным (одобрительно относясь к буржуазной морали и сам ее придерживаясь), черствое бездушное теоретизирование промарксистов вызывало у него отвращение… Мистер Оруэлл, пытаясь быть романистом, должен тратить на это множество сил — думаю, я читал три или четыре его романа, и единственное впечатление, которое произвели на меня эти мрачные книги, убеждает меня в том, что этому писателю стать романистом не предназначено природой. Однако публицистические его книги вдохновляют» (выделение мое. — К. Х.).

Трогательно видеть, как мистер Ливис частично предвосхитил появление замечания, позднее сделанного Лайонеллом Триллингом, касательно того, что Оруэлл мог высоко ставить «буржуазные» ценности, поскольку считал их потенциально полезными для ценностей революционных. Как бы то ни было, романы действительно несут в себе отпечаток крайне тяжелого, если не зашедшего в тупик существования, хотя бы потому, что все они являются предвестниками «Скотного двора» и «1984»; сами по себе являются свидетельством решимости Оруэлла практически любой ценой продолжать свои попытки в художественной прозе.

Тема несправедливости и неустроенности нашего мира ни в коем случае не была забыта в этих романах. Возможно, однако, точнее было бы назвать самым распространенным в них сюжетом то, что Эрих Фромм в другом контексте описал как «борьбу с бессмысленностью». Нищета и лишения занимают в них второе и даже третье место после гнетущего чувства пустоты существования и даже отчаяния. И романы эти были написаны, разумеется, в тот период времени и в тот период жизни Оруэлла, что были погружены в контекст нищеты, мерзости и крайней материальной скудности существования, а также в контекст, в котором набат слова «война» можно было отнести как к недалекому прошлому, так и к недалекому будущему.

Но при всей невеликой своей литературной значимости романы эти стали предшественниками литературы 50-х в стиле с уже набившим оскомину названием — «литература рассерженных молодых людей», а также экзистенциальных и абсурдистских работ того же периода и преисполненной суровости «северной» школы социального реализма, проложившей себе путь и в британский кинематограф, и на сцены лондонских театров. Гордон Комсток из «Да здравствует фикус!» и Джим Диксон из «Счастливчика Джима» (роман был опубликован в 1954 году и был, между прочим, посвящен в ту пору малоизвестному Филипу Ларкину) имеют между собой больше общего, чем унижение, нанесенное подскакивающими то и дело официантами, обрушившее свой удар тогда, когда молодые люди изо всех своих обнищавших сил пытались произвести впечатление на очаровательных юных дам. Они оба жили в абсурдно-тоскливых меблированных комнатах вместе с либо очень «неуживчивым», либо излишне эксцентричным соседом. Оба они отягчены абсолютно ничего не стоящим «незаконченным трудом». Они оба измеряют собственную жизнь в сигаретах, нервно вычисляя, удастся ли растянуть имеющиеся на следующий день, а иногда — и на следующую неделю. Обоих их третируют напыщенные и снисходительные люди старшего поколения. Они оба при подвернувшейся возможности прибегали к помощи алкоголя в непомерных количествах и оба составляли впечатляющие описания «следующего утра». У обоих у них были проблемы с девушками, и как минимум отчасти причиной тому было отсутствие возможности уединиться и недостаток денежных средств. У обоих у них имелись богатые покровители, которые участвовали в их судьбе как неожиданные спасители. Они оба считали, что британская система является очевидной мошеннической структурой, поддерживаемой недостойно добытыми богатствами. (Удивительно, но хорошенькую девушку из совершенно заброшенного класса Джима Диксона зовут Эйлин О’Шонесси, как и первую жену Оруэлла. Сам Эмис позднее был мимолетно увлечен Соней Броунелл, второй женой Оруэлла и официальной его вдовой[75]).

Однако по тону два эти романа разнятся настолько, насколько только можно себе представить. Джим Диксон погружается в жалость к самому себе лишь периодически, и жизнь его скорее банальна, чем ничтожна. К женщинам он относится одновременно и с большим доверием, и с большей благодарностью. Кроме того, его Англия не является местом вечной промозглой сырости и застарелых традиций; все вокруг несет в себе намек на послевоенное изобилие и открывающиеся возможности, везде пробивают себе путь ростки надежды: приятные вещи в противоположность мерзким вещам, как убежденно повторяет себе Джим. Он живет, и это можно доказать, во времена, когда война и депрессия остались в прошлом, где под организованным давлением реформизма классовая система лишилась некоторых ядовитых своих зубов. Он даже способен на восстание, способен отстоять свое достоинство:

«…Диксон вышел, но тут же вернулся и подошел к официанту, который стоял, прислонясь к стене.

— Будьте добры, могу я получить сдачу?

— Сдачу?

— Да, сдачу, могу я ее получить?

— Вы мне дали пять шиллингов.

— Да, а счет был на четыре шиллинга. Я хочу получить шиллинг.

— Весь шиллинг?

— Да, весь шиллинг, целиком.

Официант и не подумал вытащить деньги.

— Большинство клиентов дают мне на чай, — сказал он своим полузадушенным голосом.

— Большинство клиентов давно бы уже дали вам по шее»[76].

Что же касается Гордона, то самое близкое, в чем он подошел хоть к какому-то варианту сопротивления или проявил малейший оптимизм, — это неприятно парадоксальная ситуация, приключившаяся с ним, когда он пытался превратиться в первоклассного изгоя общества: «Странная вещь, всегда, оказывается, сложнее опуститься на дно, чем устоять. Всегда найдутся те, кто вытянет тебя за шкирку».

На первых страницах «Этого неопределенного чувства» Кингсли Эмиса мы обнаруживаем убого одетого Джона Льюиса, разбирающегося со взволнованными клиентами-маразматиками в провинциальной библиотеке. В памяти практически мгновенно возникает подавляющая своей рутиной работа Гордона Комстока в библиотечном отделе книжного магазина Хампстеда; и вновь нахрапистый юмор и сексуальная провокационность Эмиса не помогают вытянуть роман даже за шкирку.

Именно Оруэлл в своем опубликованном в 1945 году эссе взял на вооружение известную формулировку Г. К. Чистертона «хорошая плохая книга». Вот его собственное, довольно хромающее определение: «вид литературы, не имеющей художественных притязаний, которую, впрочем, вполне возможно читать за неимением более серьезных произведений» — все это было сказано применительно к мирам Шерлока Холмса и дяди Тома. Популярное классическое произведение Гарриет Бичер-Стоу он описывает как «непреднамеренно вышедшая абсурдной книга, полная надуманных мелодраматичных инцидентов, но кроме того, глубоко трогательная и правдивая по существу; трудно сказать, какое из ее качеств перевешивает остальные». Ближе к концу жизни Оруэлл писал Энтони Поуэллу, почти в отчаянии сокрушаясь над сборной солянкой, в которую, по его мнению, превратился «1984». Описывал он это так: «теперь это — отвратительная мешанина, хорошая идея похоронена». Говорят, что, когда Авраам Линкольн встретился с Гарриет Бичер-Стоу, он сказал ей, что впечатлен встречей с женщиной, чья маленькая книжка начала большую войну. По этим стандартам и «1984» Оруэлла является одной из эпохальных «хороших плохих книг» на все времена.

Литературный путь, приведший к этому успеху, был многотруден. Первые страницы «Дней в Бирме», прочитанные сегодня, невольно ставят в тупик своей почти несостоятельностью. Нас сразу знакомят с этаким негодяем в духе Яна Флеминга, обрюзгшим и мрачным бирманским судьей У По Кином, которого легко можно было бы описать как жирного паука в центре паутины интриг. Зловещий стиль, в котором выдержан этот персонаж, — это такая разновидность «ориенталистики»; говорит он, к примеру, подобное: «Ах, Ко Ба Сейн, не знаете вы натуру белых!» Но не успеет еще рассеяться это оглушающее впечатление, как мы переносимся, в компании Флори, в английский клуб, где сталкиваемся с противным Эллисом, местным похабным типом бизнесмена. Автору недостаточно, что этот персонаж с ходу разражается вульгарной речью в адрес единственного друга Флори, обозвав того «вшивым доктором, пидором чернозадым». Далее устами повествователя нас ставят в известность, что Эллис был одним из «того типа англичан — к несчастью, распространенного, — которым нельзя позволять даже приближаться к Востоку». Таким образом нам говорят, что нам следует думать, для вящей убедительности подталкивая в бок локтем.

Каким же образом роману удается добиться успеха, преодолев собственную наивность и аляповатость? Частично благодаря абсолютной искренности этой прозы. Нас подводят к ощущению, что Флори чувствует неподдельное отвращение к поведению своих собратьев-англичан, что его негодование — истинное, что его дружба с одиноким маленьким индийским доктором — настоящая и что наличие сдержанных высоких чувств — нечто большее, чем поза. Само название, «Дни в Бирме», являет собой пародию на грубоватые и искренние мемуары и воспоминания о тех местах тех дней — «С хлыстом и пистолетом вверх по Иравади» и тому подобное. Одна из отличительных черт Флори/Оруэлла — это неумелое и робкое влечение к литературе в противовес обывательским суждениям членов клуба, основанным на беглом просмотре журналов типа Blackwood и Punch. В романе может чувствоваться влияние Конрада, как в описаниях физического мира, так и в проходящем через весь роман мотиве внутренней апатии, которая может считаться преддверием отчаяния. Традиционно для Оруэлла в романе мало шуток, а те, что есть, — очень сдержанны. У доктора Верасвами для злейшего его врага У По Кина есть анекдотичный образ — крокодила, всегда бьющего в слабое место — но его абсурдное повторение способствует тому, что зловещий образ Фу Манчу[77], проступающий в оригинальном портрете этого персонажа, тускнеет и размывается. Слуга Флори представляет собой этакую восточную противоположность Дживса (когда он говорит: «Уже сделано, сэр», он имеет в виду, что нечто может быть сделано или будет им сделано, а не то, что он на три шага вперед опережает своего хозяина), а также он описывается как один из «темнокожих мучеников двоеженства».

Отношение Флори к расовому и половому вопросу для того времени довольно продвинутое и одновременно — довольно искреннее. Флори стойко выслушивает глупую и грязную обличительную речь Элизабет в адрес людей смешанной крови: «Я слышала, что полукровки всегда наследуют худшее, что есть в обеих расах…» — и отвечает: «Ну, отцы же у них были». Этот ловкий ответ, возлагающий моральную ответственность за появление полукровок, столь громко презираемых белыми, на самих же белых, сопровождается вполне натуралистичной сценой, в которой «эксплуатация» местного населения в смысле сексуальных отношений преподносится как часть того, что означает данный термин в более привычном смысле. В этой двусмысленности находит себе место и идея о «репрессиях»; постоянно присутствуют вещи, с которых не следует спускать глаз, как мог выразиться Оруэлл: имеется в виду раболепство, лакейство, попрошайничество и другие формы презренного, унизительного поведения. Мотив взаимоотношений между хозяином и рабом, впервые с содроганием осознанных Оруэллом еще во время обучения в закрытой школе, необходимо было приберечь, хорошо обработав, для будущего использования. То же самое можно сказать и о сходной теме — склонности людей предавать друг друга из трусости или по другим постыдным причинам; так Флори, столкнувшись с неизбежностью выбора, предает несчастного Верасвами.

В общем и целом «Дни в Бирме» — это роман о дальних странах, «гиблых для белого человека», довольно правдоподобно маскирующийся под антиколониальное произведение; агентами саморазрушения белого человека, как всегда, выступают алкоголь, жара и женщины. Феминистки получили еще одну взбучку даже в этих неправдоподобных местах; мать Элизабет Лакерстин описана Оруэллом как «особа самовлюбленная и скудоумная, твердо уклоняясь от каких-либо прозаических обязанностей под предлогом сверхтонкой чувствительности, после нескольких лет возни с играми в Женские права и Высший разум…». Подобно некоторым другим критикам империализма Оруэлл склонен был обвинять белых женщин в том, что они делают своих мужчин расистами еще в большей степени, чем те были изначально, в том, что привносят в и так непростую ситуацию истерические страхи престарелых училок перед ограблением и изнасилованием, в том, что жестоко обращаются со слугами. Однако его предубеждения очевидно уходят еще глубже.

Флори, подталкиваемый к самоубийству беспробудным пьянством и непростительными и невыносимыми мыслями, рисующими дефлорацию Элизабет другим мужчиной, сначала убивает выстрелом в голову свою собаку, а затем, обратив внимание на неопрятность такого способа, решает, что не желает быть найденным в подобном виде, и простреливает себе сердце. Это мгновение солипсизма последней минуты — на всех парах несясь к смерти, тщательно соблюдать правила практического этикета, установленные для живых, — напоминает превосходно описанную неуместность телодвижений приговоренного к смерти бирманца в оруэлловском эссе «Казнь через повешение»:

«Один раз, несмотря на державших его за плечи людей, он шагнул чуть в сторону, огибая лужу на дороге.

Как ни странно, но до этой минуты я до конца не понимал, что значит убить здорового, находящегося в полном сознании человека. Когда я увидел, как осужденный делает шаг в сторону, чтобы обойти лужу, я словно прозрел — я осознал, что человек не имеет никакого права обрывать бьющую ключом жизнь другого человека»[78].

Вспомним беспощадное суждение мистера Ливиса, считавшего романы Оруэлла провалом, но признающего, что «публицистические его книги вдохновляют». В романе «Дни в Бирме» ничто недотягивает до уровня «Казни через повешение», или «Убийства слона», или одной из других коротких журналистских работ, запечатлевших картинку реальности колониальной Бирмы.

То же самое оказывается верным и в отношении следующих трех романов Оруэлла. Описание жизни нищих, собирающих по тротуарам бычки, сделанное Оруэллом в «Фунтах лиха в Париже и Лондоне», гораздо предпочтительнее того, что дает он в «Дочери священника». Нищета и убожество с бо́льшим знанием дела вызваны к жизни в «Дороге на Уиган-Пирс», чем в «Да здравствует фикус!». Более полно проработанный «Глотнуть воздуха» являет собой возвращение к темам, более полно рассмотренным в разных эссе: мещанское самодовольство, лозунговое политическое мышление, ощущение надвигающейся ужасной войны. Его относительный успех как романа заключается в глубоком исследовании темы ностальгии, если применять это слово в его первоначальном смысле, как безнадежную тоску по дому. (Замечательно, что Оруэлл свой меланхоличный гимн Темз-Валли Эдвардианской эпохи написал, живя в Марокко, не менее замечательно и то, что «Радость по утру» П. Г. Вудхауса появилась на свет в лагере для интернированных в бывшей психиатрической лечебнице в Польше, куда писателя посадили нацисты. Сам выбор названия, «Глотнуть воздуха», также очень трогателен, принимая во внимание, что путешествие в Северную Африку Оруэлл предпринял в попытке поправить здоровье легких.)

«Дочь священника» как роман гораздо лучше, чем считал его Оруэлл. Действительно, начинается он довольно банальным образом, со звонка будильника, испускающего «настырные бабьи визги». В самом деле, мы видим, что и у Дороти есть свой заметный физический недостаток («на левом предплечье россыпь багровых пятнышек»), как у Флори есть отметина на щеке, у Джорджа Боулинга — необъятный живот, у Гордона Комстока — карликовый рост, а у Уинстона Смита — варикозная язва. Однако по мере развертывания сюжета мы получаем довольно мягко прописанный, симпатичный портрет посредственного, но добросовестного человека, видим, как она изо всех сил старается остаться здравомыслящей и практичной, и при этом — что для нее демонстративно важнее — удержать контроль над собственной христианской верой. Все происходящее вокруг нее кажется возможным знамением или знаком свыше (что само по себе является очевидным симптомом надвигающейся катастрофы), а обращение к священным текстам и стихам приносит лишь гнетущее осознание того, что утешения они дают все меньше и меньше. Ломовой конь Боксер со своей возместительной мантрой самопожертвования «я буду работать больше» верует не меньше, чем Дороти. Она не может гнуться, но может сломаться. И когда она ломается, то ломается полностью.

Нельзя сказать, что Оруэлл действительно примерял на себя роль потерявшей память и отверженной женщины. Однако есть в романе один-два момента, когда он следует хорошему правилу романиста, позволяя воображению читателя додумать пропущенную страницу («А сейчас только жесточайший приступ голода наделял храбростью охотиться за медяками, подстерегая женщин с милыми, добрыми лицами. Всегда женщин, конечно. Лишь однажды Дороти попыталась обратиться к мужчине, опыт был неприятный»[79]). Что до всего остального, то Оруэлл, как всегда, многим оказывается обязан Диккенсу: это касается как банального образа ужасной хозяйки школы миссис Криви, так и более оригинального персонажа, старого развратника мистера Варбуртона, являющего собой или аморального Чирибла, или гиперактивного Баркиса[80]. Кроме того, в книге, а именно — в «оживленной» беседе отбросов общества на Трафальгарской площади, слышится отдаленный отзвук Джойса:

«Мистер Толлбойс (тоном священника): Возмездием вам за грехи будут копчушки!

Рыжий: Не сопи в рожу мне, Глухарь! Прям рвет меня!

Чарли (во сне): Чарльз Уиздом, обнаружен пьяным на тротуаре — мертвецки пьяным? — Да, ваша честь — шесть шиллингов — проходи — следующий!

Дороти (на груди миссис Макэллигот): О, рай блаженный!»

Есть здесь и момент отождествления себя — Оруэлл позволял это себе часто — с наблюдателем, противопоставленным откровенным неудачникам. Дороти, несмотря на все свои недюжинные усилия, часто ловит себя на том, что смотрит на находящихся на ее попечении детей так же, как Флори иногда смотрел на бирманцев: «Но случалось, издерганные нервы сдавали, в лицо глумливо скалились два десятка глупых физиономий, и ее захватывала ненависть».

Способность Оруэлла к опосредованной идентификации с боссом или боссами, которая позже еще сослужит ему хорошую службу, наблюдается здесь слишком редко. В результате он ограничился описаниями ментальных и социальных пределов личной, персональной тюрьмы Дороти, особо подчеркивая, что эти кандалы, частично созданные ее собственным разумом, все же были навешены на нее обществом. Со времен романа «Перед бомбардировкой» Осберта Ситуэлла ни разу ни один романист не анализировал с такой безжалостностью альтернативы, имеющиеся для молодой женщины без гроша в кармане в распавшемся на классы и так застывшем обществе: неохотно оплачиваемое «компаньонство» с некой деспотичной пожилой леди; работа по дому; прислуживание в церкви; привитие традиционных ценностей никудышным и несчастным школьникам — или безумие и богадельня. По крайней мере, мы еще можем вспомнить, когда эта картина утратила свой реализм.

Пройдя половину своего путешествия, Дороти вспоминает о любимом высказывании мистера Варбуртона, суть которого состоит в том, что если взять тринадцатую главу Первого послания к коринфянам и в каждом стихе заменить слово «любовь» на слово «деньги», то глава эта зазвучит в десять раз более жизненно. Это богохульное толкование появляется и на заглавной странице в «Да здравствует фикус!», что еще раз говорит о сравнительной ограниченности источника функциональных идей, из которого черпал Оруэлл. (Опустившийся Гордон Комсток вселяется в наводненную клопами каморку недалеко от Ламбет-Кат — по тому же адресу остановилась и Дороти.) И вновь Оруэлл отправляет нас в затхлый мир тщетности и бессодержательности существования, скаредности и деспотичной благопристойности. И вновь мечты о побеге из этого мира идут прахом. У Оруэлла есть сцена распития пива напротив часов, вполне способная послужить моделью для «В субботу вечером, в воскресенье утром» Алана Силлитоу, единственная шутка суха и рациональна («главным событием дня было прибытие катафалка к подъезду похоронного бюро, что отдавалось легким любопытством в связи со странным фиолетовым оттенком одной из черных лошадей, крашеной и постепенно линявшей»). В начале книги куцые стишки Гордона сравниваются с зародышами в лабораторных банках с ярлычками, — абсолютный символ аборта и стерилизации. Искупление грехов посредством наспех сотворенной беременности не было самым инновационным сюжетным ходом писателя Оруэлла. Тем не менее, в мимолетном его взгляде на мир рекламы — прилизанный мир карьеристов, из которого бежит Гордон, — чувствуется прообраз будущего стиля «Пути наверх»[81], критики ценностей Мэдисон-авеню, темы, ставшей столь актуальной в британской культуре в конце 1950-х и начале 1960-х годов, для нас главным образом ассоциирующейся с поздним Деннисом Поттером.

«Глотнуть свежего воздуха» до сих пор читается как мастерское воплощение представлений о деревенском детстве в Англии Эдвардианской эпохи, пропитанное тоской о мирном и, возможно, главнее — безопасном времени. Вероятно, из этого романа ведет свое происхождение известное высказывание: «Вас никогда не поражало, что внутри каждого толстого человека скрывается худой человек, так же, как утверждается, будто внутри каждого куска камня скрывается скульптура?» Джордж Боулинг воплощает в себе все, кем не был Оруэлл, — он человек плотный и румяный, он женат, имеет детей, но против этого бунтует, он относительно аполитичен и невозмутим. Однако будучи обычным человеком с обычными вкусами и желаниями, он улавливает сигналы надвигающейся мировой войны и полной катастрофы. Книга эта принадлежит к периоду, когда Оруэлл сам мучился в душе вопросом, представляют ли собой война и нацизм самую большую опасность, и было бы интересно узнать, понимал ли он, работая над внутренним монологом Боулинга на эту тему, насколько сильно продолжал сам себе противоречить. Так или иначе, но в своих размышлениях Боулинг приходит к тому, что не сама война его ужасает, но «та жизнь, которая начнется. Мы сразу рухнем в удушливый мир злобы и лозунгов. Фирменные темные рубашки, колючая проволока, резиновые дубинки. Пыточные камеры, где день и ночь слепит электрический свет, везде шпики, сутками следящие за тобой». В основе всего этого лежит прочная связь Боулинга с природой, повсеместно подвергаемой насилию и надругательству. «…Что нужней, что дороже? Однако не надо нам». В конце концов, Боулинг гораздо лучше разбирается во всяких идеях и политике, чем был бы должен, исходя из понимания его личности. Но для одного жирного англичанина, тоскующего по времени, которого, возможно, никогда не было, он выглядит удивительно достойно.

Эти четыре романа — литературные эксперименты Оруэлла предвоенных лет, представляют собой нечто вроде непрофессиональной пробы голоса. Именно «Скотный двор» стал, как позднее напишет Оруэлл, «первой книгой, в которой я с полным осознанием своих действий попытался слить в одно целое политические и художественные цели». Непреходящий успех этой работы объясняется ее необыкновенной простотой и лаконизмом и вместе с тем — легкостью подачи. В самом начале описания революции животных есть шутка про то, что «несколько окороков, висевших на кухне, были взяты для захоронения». Хотя изначальная картина происходящего и не погружена в беспросветный мрак, трагедийные изменения нарастают в должных пропорциях. Аналогии повести не лишены очарования: каждое животное хорошо соответствует своей роли и к тому же удачно названо.

В аллегории, которой является эта история, есть одна громадная ошибка: личности Троцкого и Ленина объединены одним персонажем или (возможно, такая мысль окажется более точной) в ней вовсе отсутствует Ленин-свинья. Столь колоссальная оплошность не могла быть допущена случайно (особенно учитывая, что в «1984», где, с одной стороны, присутствует только Старший брат, а с другой — только Эммануэль Голдстейн, она была повторена вновь). Оруэлл очень любил повторять в своих эссе, что и Ленин, и Троцкий, оба, несут часть ответственности за наступление сталинизма; игнорируя эту мысль — а также разницу между Февральской и Октябрьской революциями в России, — он, возможно, заботится о том, чтобы не ослабить трагедийность сюжета. Цели и принципы русской революции на всем ее протяжении были чисты, это была преданная революция, а не революция-чудовище с самого рождения. Детали повести иногда демонстрируют зловещее совпадение с реальностью, от судьбы Третьего интернационала до компромисса с Русской православной церковью, на который в конце концов пошел Сталин — вспомним рассказывающего басни ворона Моисея. Упразднение гимна «Скоты Англии» слегка выбивается из хронологии, однако то, каким образом пели его животные, осознавшие, что именно сделали свиньи, «три раза кряду, стройно, но протяжно и заунывно, никогда раньше они так не пели», должно трогать за сердце. Те украинцы, что после Второй мировой войны оказались в лагерях для беженцев, первые обратившиеся к Оруэллу с предложением перевести и издать его книгу, слышали здесь отдаленное звучание «Интернационала», который когда-то для них что-то значил.

Коммунисты-интеллектуалы того периода часто использовали фразу «большой советский эксперимент». Одного последнего слова уже было бы достаточно, чтобы насторожиться. Превращение целой страны в лабораторию — заблаговременное предупреждение для человечества. При мысли об экспериментах над живыми людьми нам становится настолько не по себе, что для начала мы проводим их над животными. Когда Оруэлл раздумывал над заголовком и подзаголовком для своей «сказочной истории», он, возможно, сделал более правильный выбор, чем догадывался сам.

Еще один почти незамеченный ранее момент, по прошествии времени все более поразительный, — это удивительная дальновидность этой книги. Все помнят, как в последнем предложении повести испуганные и изнуренные животные не могут отличить людей от свиней. Однако самое интересное, что в сцене, кульминацией которой выступает эта строчка, Наполеон приглашает мистера Джонса вернуться и возвращает ферме старое название «Господский двор». Троцкий в изгнании предсказывал, что однажды сталинская бюрократия распродаст социалистическую собственность, ею экспроприированную, и начнет вести бизнес в собственных интересах. Таким образом, Оруэлл не только создал блестящую сатиру на коммунистов, по собственной воле отрекающихся от себя, но и предсказал возможную конечную точку движения этой страны — олигархическое мафиозное капиталистическое государство.

Однако все это — лишь пролог к почти безнадежной гонке со временем, которой стало сотворение «1984», романа, вызывавшего физическое и душевное чувство страха у людей, которым довелось первыми его прочитать. (Издатель Оруэлла Фредрик Варбург, оправившись от первого шока, писал, что «эта работа преисполнена беспросветного пессимизма за исключением одной мысли: если человек сможет понять, что происходит в „1984“, он также сможет этого избежать».) Выплеснув на эти мрачно-черные страницы все, что пережил сам, всю накопленную муку нищеты и поражений, он соединил это со своими литературными познаниями и сжатым, концентрированным журналистским опытом. Однажды Оруэлл, хваля Диккенса, написал, что создатель Дэвида Копперфильда и Сидни Картона имел лицо человека, охваченного «великодушным гневом». В своем художественном творчестве сам Оруэлл даже не приближался к великодушию, а роман «1984» наполнен скорее яростью, а не гневом, яростью, направленной против гибели света. От идеи об экспериментах над животными он перешел к описанию, сделанному холодным и ровным голосом высокопоставленного члена партии О’Брайена, работы неврологов Партии, которые трудились, чтобы избавить человечество от оргазма, и партийному определению истинной власти как способности «разбить человеческое сознание на кусочки и сложить, придав ему новую форму по своему усмотрению».

Многие замечали некоторое сходство в деталях этой книги и романа «Мы» Евгения Замятина, русской антиутопии более раннего периода. Исаак Дойчер даже ошибочно утверждал наличие элемента плагиата, однако сам Оруэлл хотел видеть книгу Замятина напечатанной, поэтому уговорил Фредерика Варбурга ее издать, и в начале 1944 года написал письмо переводчику Глебу Струве с такими словами: «Меня очень интересуют подобные книги, я даже продолжаю делать наброски для своей собственной, которая рано или поздно может быть написана». Действительно, идея суммы двух и двух, которая может оказаться равной пяти, к примеру, предлагалась различными источниками. Сталинские пропагандисты обожали повторять, что первая пятилетка была выполнена за четыре года, иногда лозунг этот для самых простодушных товарищей представлялся в записи 2 + 2 = 5. В стерновском «Тристраме Шенди» был похожий момент с официальным передергиванием цифр, как и в повести Достоевского «Записки из подполья».

Роман «1984» является единственным английским вкладом в литературу, посвященную тоталитаризму двадцатого века, который способен с честью выдержать сравнение с произведениями Силоне, Кестлера, Сержа и Солженицына. Это — обобщающий итог всего того, что Оруэлл узнал: о терроре и конформизме — в Испании, о рабской покорности и садизме — в школе и на службе в полиции Бирмы; итог всей нищеты и деградации, прочувствованной им в «Дороге на Уиган-Пирс», всей пропаганды и лжи, с которыми десятилетиями сталкивался в политических сражениях. В этом романе абсолютно отсутствуют шутки. В этом романе Оруэлл единственный раз сумел подняться в своем литературном мастерстве до уровня собственных эссе.

Позвольте нарисовать вам самую тривиальную иллюстрацию. В эссе «О радости детства» глупый английский школьник проваливает экзамен и получает жуткую взбучку от директора школы, после чего горестно заявляет, что желал бы получить такой нагоняй до экзамена. Юный Оруэлл замечает, насколько это заявление «презренно». И вот в камере Министерства любви появляется презренная фигура Парсона, снабженная штанами цвета хаки и манерами школьника:

«Конечно, виноват! — заорал Парсон, подобострастно глядя на монитор. — Ты что, думаешь, что партия может арестовать невиновного?.. Между нами, старина, я рад, что они взяли меня сразу, пока я еще чего-нибудь не наговорил. Знаешь, что я скажу, когда меня приведут в трибунал? Я скажу: „Спасибо!“ Я скажу им: „Спасибо, что вы спасли меня, пока не поздно“».

Затем следует отвратительный момент какой-то детской слабости у камерной параши, мучительная острота которого берет свое начало из впечатлений, полученных Оруэллом при личном посещении многочисленных тюрем, как в качестве заключенного, так и в качестве охранника. Переданное Оруэллом ощущение спертого воздуха и зловония глухой клетки ужасает сильнее, чем некоторые более поздние литературные попытки описать преисподнюю, потому что в сцене этой больше безнадежности, чем в надписи: «Выхода нет», и невозможно острее почувствовать сломленность и готовность смириться с любой судьбой, чем представив себе заключенных, лично помогающих упрятать себя в камеру. Стремление доминировать и повелевать — это одно, но стремление унизительно подчиняться — такой же смертный грех. В одном месте более ранней короткой статьи Оруэлл задает вопрос, являются ли порядочность и бессилие вещами, неразрывно связанными. Никто с тех пор не писал на данную тему более убедительно, чем сам Оруэлл в романе «1984», так же как никому, помимо Достоевского, не удалось еще столь близко приблизиться к пониманию мышления Великого инквизитора. Люди в части своей испытывают удовольствие от зверств, и войны, и своеволия абсолютной власти, и удовольствию этому цивилизованность, гуманные устремления и понимание существующей фактически латентной связи между подавленной сексуальностью и компенсаторным оргаистическим коллективным выплеском накопленной энергии только мешают. Некоторые режимы популярны не вопреки своей иррациональности и жестокости, а благодаря им. Всегда будут Троцкие, и Голдштейны, и даже Уинстоны Смиты, но необходимо четко понимать, что преимущества всегда будут на стороне других, что, как в «Восстании» Камю, толпа будет вопить от восторга, когда их поволокут на казнь. Твердый и долгий взгляд в разверзшуюся бездну стал апофеозом проявления способности Оруэлла идти навстречу неприятным фактам.

IX. Деконструкция постмодернизма. Оруэлл и транспарентность

Статус Оруэлла как образца правдоискательства, объективности и приверженности истине, закрепившийся за ним при жизни и не снятый после смерти, в еще большей степени поддерживает жизнеспособность его идей, чем обманчиво простой вопрос о том, является ли он эталоном «английскости». Я ставлю все это в один ряд, поскольку существует глубокое расхождение между англосаксонской традицией и попытками объяснить этот мир, предпринимаемыми «континентальными» теоретиками.

В последние три десятилетия двадцатого века англосаксонский мир подвергался интенсивной колонизации школами, проповедующими постмодернизм и «деконструкцию» текста, нашествию идей «нового романа», а также тех, кто считает «объективизм» идеологией. В общежитиях британских и американских университетов наличие книжек Фуко и Дерриды считалось чем-то большим, чем следование моде. На левом фланге попытка Луи Альтюссера возродить коммунизм как интеллектуальную абстракцию отражала, возможно, последний вздох идеи, умиравшей вместе с погружением Альтюссера в собственное безумие. Принадлежавший к наиболее бесстрастным и беспристрастным философам («постмодернизм» — это квинтэссенция идеи, заключающейся в том, что ничто на этом свете не повторяется второй раз, как в первый) Жан Бодрийяр заработал себе репутацию такими предположениями, как вымышленность природы войны в Персидском заливе, войны, которой, по его парадоксальному заявлению, «в реальности» никогда не было.

В противостоянии между культом всего скрытого, потенциально возможного, «виртуального» и его критиками постоянно всплывало имя Джорджа Оруэлла. Новая фаза старого спора началась с предложения журналу Social Text сатирической статьи профессора Алана Сокала, что было в 1997 году. В своей статье профессор утверждал, что контроль и эксперимент как основа научного метода сами являются продуктами человеческой культуры и поэтому не обладают независимой правомочностью. Увидев свои невообразимые аргументы принятыми редакторами и опубликованными, профессор Сокал признался в мистификации. С этого момента споры вокруг конкурирующих в академических трудах тенденций приняли слегка озлобленный тон. До такой степени, что в январе 2000 года в статье, опубликованной академическим журналом Lingua Franca, профессор Джеймс Миллер предложил обзор сложившейся обстановки под провокационным названием: «Обязательно ли плохо писать?»

Вопрос этот не лишен некоторого смысла. Такие гуманитарии, как Джудит Батлер из Калифорнийского университета, приводили доводы в пользу того, что «лингвистическая транспарентность» есть обман, вынуждающий интеллектуалов ограничивать себя повседневностью и мешающий им «осмысливать мир более радикально». Те, кто разделял эту позицию — Гаятри Спивак самый среди них известный, — имели склонность цитировать Теодора Адорно. Те, кто им противостоял — Ноам Хомский, к примеру, — обычно использовали в качестве опоры для своей критики приверженность Оруэлла к простой полемической речи. Противопоставляя Адорно и Оруэлла, профессор Миллер предлагает некоторые найденные им совпадения, некоторые антитезы и некоторые неожиданные обобщения.

Адорно подозревал, что «простые слова» являются проводниками единообразия, поскольку практики, как выразился он в своем классическом труде Minima Moralia, не настолько свободны, насколько им кажется. «Только то, что не требует прежде всего усилий для понимания, считается ими доступным для понимания; только то слово, что введено в обращение миром торговли, не имеющее никаких дополнительных связей, опознается ими как знакомое. Немногое способствует деморализации интеллектуалов в большей степени. Те, кто желал бы этого избежать, должны распознавать защитников коммуникабельности как предателей того, что они провозглашают». Джудит Батлер представила этот текст — если она сможет когда-нибудь простить это выражение — как свой. На самом деле смысл этого текста очевидно прозрачен, и в нем мало найдется того, с чем Оруэлл мог бы не согласиться. Он обожал привлекать внимание к тому, как манипулируют общественным мнением с помощью политических слоганов и рекламных джинглов, к тому, каким образом попавшие в ловушку манипуляции люди начинают выражать подобающие мысли, даже им не принадлежащие:

«Когда вы думаете о чем-то абстрактном, вы с самого начала склонны прибегнуть к словам; и если вы не сделаете над собой сознательного усилия, господствующий диалект ворвется в ваше сознание и сделает всю работу за вас, ценой затуманивания и даже подмены изначально вкладываемого вами смысла».

Адорно как бы отвечает любезностью на любезность, написав следующее: «Когда есть то, что необходимо сказать, безразличие к литературной форме всегда означает догматизацию содержания».

Разница между ними, однако, заключается в соответствующем отношении как к тем, кто речь произносит, так и к самой речи. Страшась демагогических популистских элеменов, свойственных современному деспотизму, Адорно полагал, что людям культуры и таким, как он сам, беженцам, следует придерживаться не склонного к уступкам интеллектуального элитизма. Противореча самому себе, он также утверждал, что «ясность, объективность и здравый смысл» — это немножко больше, чем «идеология», разработанная «редакторами, а затем и авторами, для их собственного удобства». Ну хорошо, любая форма рассуждений может считаться до некоторой степени разработанной, а любая позиция, включая очевидно нейтральную, в каждом частном случае идеологична. Однако для Оруэлла обиходный язык с его общепризнанными и понятными правилами является одним из обязательных условий для становления открытой демократии. (Я не могу доказать это при помощи приведенных в пример текстов, однако в его работах присутствует достаточно восторженных упоминаний о протестантской революции, чтобы увериться в том, что сам Оруэлл связывал ее с длительной борьбой за перевод Библии на родные языки верующих, чтобы она более не оставалась Книгой внутренней католической «латинской» партии.) «Литературная проза в том виде, в котором мы ее знаем, — писал он, — есть продукт рационализма, продукт протестантской эпохи, независимой личности».

Стилистически между двумя этими авторами имеется определенное сходство. Им нравилось начинать или заканчивать свои эссе с приковывающих внимание обобщений или парадоксов. (Адорно: «В психоанализе нет правды, кроме преувеличений»; «Нормальность — это смерть». Оруэлл: «Автобиографии не нужно доверять, если в ней не приоткрывается нечто постыдное», «Свобода — это рабство»). Оруэлл не читал Хайдеггера или Гуссерля, но он оказался бы весьма восприимчивым к точке зрения Адорно по поводу «авторитарной личности». Эти двое радикально расходились во мнении насчет соблазнительности страдательного залога или безличных имен; Оруэлл прекрасно бы понял, что двигало Адорно, когда тот писал: «Самовоспроизводящаяся неразбериха: иго насаждается теми, кто от него страдает», однако сам бы он выразился более резко и энергично, предложив, возможно, актуальные примеры.

В 1980-х и 1990-х было много пустых разговоров вокруг дихотомии понятий «язык» и «речь», обсуждений работ Лакана и Соссюра, много было дано определений структуралистской парадигмы. «Язык» пытается определить суть заранее, «речь» предлагает шанс интерполировать одно-два слова. Анализируя эти споры, Перри Андерсон отметил, что «даже величайшие писатели, чей гений повлиял на целые культуры, обычно в очень незначительной степени меняют язык». В этом смысле Оруэлл не был исключением, хотя благодаря ему в язык влился свежий ручеек политических понятий, а еще ему удалось изменить их восприятие даже самыми неграмотными людьми, заставить осознать их силу.

Адорно был высококвалифицированным музыкальным теоретиком, особый интерес проявлял к атональным работам своего друга Альбана Берга. Использовал музыкальные аналогии, описывая наследие Ницше, который нисколько не заботился об общественном мнении и любопытствовал, слушает ли его хоть кто-нибудь, когда он напевает себе «тайную баркароллу». Кто же, вопрошает Адорно, может жаловаться, если даже «самый свободный из самых свободных духом людей не пишет больше для воображаемого потомства… а только для мертвого Бога?» С тем же отчаянием, с которым Оруэлл писал свой «1984» — первоначальный заголовок которого, «Последний человек в Европе», звучал с явным намеком, — он лично ощущал, каково это — быть последним римлянином, ожидающим варваров. Свой обреченный текст мистер Смит адресовал:

«Будущему или прошлому времени, когда мысль свободна, когда люди отличаются друг от друга, когда они не одиноки, — времени, когда есть правда и сделанное нельзя назвать несделанным.

Из века однообразия, из века одиночества, из века Большого Брата, из века двоемыслия — привет!»

Этот поступок вполне выдерживает сравнение с адорновским образом Ницше, который «оставляет за собой послание в бутылке, подхваченное наводнившим Европу потоком варварства». Однако пусть Смит и не упомянул новояз в своей литании, Оруэлл ясно дает понять, что для того, чтобы противостоять двоемыслию и лжи, нет никакой необходимости в новом языке. Нужна лишь чистая и простая речь, слова которой значат только то, что они значат, а сказанное можно опровергнуть с помощью ее собственных терминов. Очень часто подобным запросам будет соответствовать старый язык, органически связанный со старыми истинами, сохраненными и переданными по наследству великой литературой.

Адорно, лично переживший отчаяние и внутреннее изгнание, подобное судьбе Смита, потерял веру даже в это. «После Освенцима поэзия умерла» — так он выразился в своем знаменитом утверждении, столь же глубоком, сколь и абсурдном. Ни один из этих двоих не поверил бы, что спустя всего лишь полстолетия после заключения пакта между Сталиным и Гитлером каждый крупный город Европы сможет утверждать, что имеет свободную прессу и свободный университет. Таким исходом мы обязаны им обоим, но в несколько большей степени все же англичанину, а не франкфуртскому теоретику.

Более чем что бы то ни было «континентальная» школа отказывается признавать априорность эмпирического подхода: положения, согласно которому не-теоретические факты просто пребывают, существуют в ожидании их открытия. Разумеется, ни один английский философ всерьез не придерживался подобных воззрений; работы Беркли и Юма больше сосредоточены на поиске решения, что является фактическим, а что — нет, и на процедурах, это определяющих. Однажды может показаться странным, что в наши дни, эпоху выдающихся, революционных инноваций в области естественных наук, от расшифровки человеческого генома до запуска телескопа Hubble, так много «радикалов» тратят так много времени, изливая казуистические сомнения по поводу концепции поддающейся доказательству истинности. Однако в пространстве художественного изложения допустима бо́льшая вольность, и вновь в качестве знаменитой лакмусовой бумажки здесь выступает имя Оруэлла.

Французский романист Клод Симон, заметный приверженец школы нового романа, в 1985 году получил Нобелевскую премию по литературе, частично благодаря роману «Георгики» 1981 года, к Вергилию имеющему самое слабое из возможных отношение, за исключением призывов к абстрактной музе. «Джордж» с заглавия романа оказывается Джорджем Оруэллом, чей рассказ о гражданской войне в Испании Симон в интервью для The Review of Contemporary Fiction объявил «фальшивым с самого первого предложения».

Читаем самое первое предложение «Памяти Каталонии»: «За день до того, как я записался в ополчение, я встретил в Ленинских казармах Барселоны одного итальянца, бойца ополчения». На эту фразу Симон отреагировал взрывом того, что сам, должно быть, полагал испепеляющим презрением, заявив, что если эта фраза кем-то и может быть признана «после проведенного анализа невинной (на основе того, что в ней сказано, а вернее того, о чем она тщательно умалчивает), то только потому, что этот кто-то на удивление невежественен в вопросе политической ситуации, сложившейся в Барселоне тех дней, а также в ситуации, сложившейся в революционном движении в Европе того периода в целом. Я должен ограничиться заявлением, что в те времена было не так просто случайно попасть в Испанию, и если в Барселоне действительно было нечто под названием „Ленинская казарма“ (или, скорее, „Ленинский военный барак“), то неподалеку оказалась бы „Казарма Карла Маркса“ и что-то, упоминающее фамилию Бакунина».

Можно остановиться и заметить, что Симон, который обычно благосклонно относится к всецело релятивистскому подходу к проблеме историчности «фактов», в данном случае настаивает на педантичной и сухой точности. Однако предполагая, что Оруэлл производит впечатление человека, полностью безразличного к фракционной политике в Каталонии, Симон оставляет открытым вопрос, существовало или нет «в действительности» такое место, как «Ленинская казарма». Так получилось, что мы находимся в том же положении, в котором оказался Уинстон Смит в самом начале романа «1984». У нас есть фотография Ленинской казармы в Барселоне с мобилизованным Оруэллом в конце колонны под баннером ПОУМ — и в отличии от Смита, у нас есть свобода ею делиться. Этого опровержения достаточно?

Возможно, с точки зрения мистера Симона, и нет. Четвертая часть его романа целиком представляет собой навязчивое переписывание происходящего в «Памяти Каталонии» ближе к желанию Симона, пытающегося показать, что настоящий «автор» в действительности не мог даже видеть то, свидетелем чему он, по его утверждению, является. Согласно мистеру Симону, мысль которого не так просто вкратце изложить, здесь появляются противоречия:

«Или оттого, что он принимал некоторые факты как должное (его прошлое: полученное в аристократическом колледже Итона образование, пять лет, проведенных в имперской полиции в Индии, неожиданная отставка, аскетическое существование, которое он взвалил на себя добровольно, намерение жить в депрессивном районе Ист-Энда, работа мойщика посуды в ресторане Парижа, его первые литературные опыты, его политические взгляды), или оттого, что по той или иной причине собственные свои мотивы он обходил молчанием (к примеру, предпринятые им шаги после первого возвращения с фронта, чтобы вступить во фракцию, по отношению к которой сам до этого момента был в оппозиции, как только понял, что если он собирался обрести положение, то эта фракция с большей вероятностью лучше позволит ему добиться своих целей, чем какая-либо другая, даже если это означает выступить против своих бывших товарищей во время репрессий, жертвой которых станет он сам)».

Здесь мне следует, возможно, добавить, что перевод этот[82] сделан человеком, именующим себя ревностным поклонником мистера Симона, и поэтому обороты типа «эта фракция с большей вероятностью лучше позволит ему» не являются результатом злого умысла. Правила пунктуации одинаковы в обоих языках, мистер Симон по собственной воле зачастую ведет повествование целую страницу и далее, не ставя точки. Так или иначе ясно, что хотя заявленной целью автора является демонстрация невозможности опираться на объективный источник информации за его отсутствием, сам он вполне уверен в своей способности угадывать умственные процессы и мотивы человека, которого даже не знал.

Очень часто люди, пускающиеся в подобные догадки, доходят до вульгарных допущений, согласно которым чем ниже человеческие мотивы, тем ближе они к истине. Поэтому позаимствовав еще немного от оригинального текста, мистер Симон продолжает следующим образом:

«Чтобы быть убедительным, он пытается (притворяется?) придерживаться фактов (лишь позднее он попробует написать к ним комментарии), только слегка придав своему описанию местный колорит, чтобы избежать в нем сухости незамысловатого репортажа, сделать его более убедительным, достойным доверия, посредством нескольких нотаций определенных деталей, этой точки зрения свидетеля, которая, как знает каждый журналист, является лучшей гарантией подлинности части репортажа, особенно когда она воплощается ими в ту стилистическую форму, которая подается как нейтральная (у него есть спасительные короткие предложения, он воздерживается где только возможно от оценочных прилагательных и вообще от всего, что может показаться выглядящим как пристрастное или тенденциозное изложение событий, во всех отношениях стараясь показать, что не вовлечен в них лично, а является лишь хладнокровным свидетелем, заботящимся лишь о сборе информации)».

И вновь невозможно понять, смеяться ли здесь или плакать («всего, что может показаться выглядящим…», нечестный намек на короткие предложения, абсолютно бессовестный — на отказ от оценочных прилагательных). И это только о стиле. Основной момент заключается в том, что «Вспоминая Каталонию» может быть прочитана, и я, надеюсь, сумел это показать ранее, как образец объективного репортажа, пусть мистеру Симону и смешно было представить, что она могла позиционироваться работой беспристрастной. Сделанное утверждение подлежит проверке, при этом просьба учитывать субъективность автора при его защите. Однако оказалось, что те заключенные были обвинены ложно, что тайное развитие событий в сторону сталинизма можно было определить, что личные свидетельские доказательства обладают ценностью. И утверждение, что все это было представлено в качестве «независимых», почти умозрительных истин, ждущих своего открытия в ходе беспристрастного расследования, было бы просто притянуто за уши. Напротив, это были выводы, сформированные во время и с помощью затяжной и трудной борьбы. Вероятно, совершенно случайно Оруэлл нащупал почти невозможное: синтез эмпирического и диалектического подхода.

Мистер Симон сам был в Испании, хотя сражался на стороне сталинистских сил, и должен был до некоторой степени верить, что «История» действительно имеет цель и направление и что тогда она выступала на их стороне. Освободившись впоследствии от этих представлений — но не от своей привязанности к СССР, — он сделал выбор в пользу беспорядочной релятивистской разношерстности, где ничего нельзя сказать определенно, за исключением очевидного вероломства тех, кто с ним не согласен. Присуждение Нобелевской премии за столь сомнительное литературное творение — это скандал, показывающий интеллектуальное гниение, распространяемое псевдо-интеллектуалами. Их якобы возвышенное предпочтение всего произвольного, условного и случайного не способно замаскировать их тайных подозрений, состоящих в том, что вскрывшиеся факты не смогут представить их теории — а на самом деле их субъективные догмы — в сколь-нибудь привлекательном свете.

Это заблуждение, присущее так называемой «критической теории» и ее литературному подварианту, возможно, фатально. Адорно ненавидел безвкусный материализм американской прессы и вполне обоснованно подозревал, что все заверения по поводу того, будто смотрит она «в лицо фактам», тщеславны и пусты. Однако критика эта перевешивалась его же сравнением с «формой и тембром сигналов, подаваемых при фашизме от немых к безмолвным». При этом «удобопонятность для самых глупых», как выразился он, имеет преимущества перед снисходительным тоном. Ложь может быть распознана даже самыми простыми людьми; для Адорно (не говоря уже о Симоне) это могло быть иначе? Как отметил профессор Миллер, если критики-теоретики правы и сохранение лингвистического «своеобразия есть единственное противоядие для разобщенности», что случится, когда «новый» язык станет общераспространенным и общедоступным? Не потеряет ли он свою способность стоять на страже «передового» мышления? Несмотря на некоторое скатывание в пессимизм, Оруэлл ставил на то, что непосвященные вполне могут понять язык храмов и таким образом проникнуть в воображаемые тайны власти. Разумеется, он применял «субъективный» и не поддающийся количественному измерению метод, нечто, чему нельзя научиться и что нельзя перенять, однако старое название этих «секретных материалов» — интеллектуальная честность.

X. Заключение

«Объективность» мысли, на практике столь же недосягаемая, сколь и неограниченная, до некоторой степени может быть полезной, как минимум — в качестве отправной точки теоретических отсылок. Понимание собственной субъективности необходимо для того, чтобы иметь хотя бы возможность размышлять над «объективностью»; чтобы передать это осознание, наш современный диалект слегка искажает работы Гейзенберга и Геделя. Не все такие понятия, как «нейтральный», «беспристрастный», не говоря уже о «непредубежденном», «бескорыстном» и «справедливом», передают одно и то же значение, они просто являются эстетизированной формой субъективных притязаний.

Споры, дебаты и словесные перепалки, в которых принимал участие Оруэлл, уже ушли в историю, однако манера его подачи себя как их участника и писателя имеет все шансы войти в историю как своеобразный пример. Впервые я пересекся с его работами примерно в одно время с моим знакомством с поэзией У. Х. Одена, и меня сильно расстроило, что разногласия между этими людьми сделали невозможным какое-либо между ними сотрудничество или соавторство в создании произведений исключительной моральной чистоты. Виноват в этом Оруэлл: его атака на Одена стала одним из немногих случаев проявления жестокости в его прозе, что может быть связано с его необоснованным, мещанским предубеждением против гомосексуализма. Однако этот печальный эпизод имел свои последствия, искупившие многое, что я постараюсь доказать.

В мае 1937 года — самом худшем месяце битвы между Испанской республикой и губительными метастазами сталинского режима, поражавшими испанскую государственность изнутри, — Оден публикует длинный и прекрасный стих, название которого звучит просто: «Испания». Публикация эта не обошлась без пропагандистской направленности — первоначально она вышла в печать как рекламный памфлет ценою в шиллинг, выручка от продажи которого направлялась в пользу благотворительной организации «врачебной помощи» Народного фронта. Тем не менее и формой, и содержанием стих этот выражает саму суть Испании («На той засушливой территории, фрагменте, отколотом от Африки/и грубо припаянном к изобретательной Европе»)[83], места, которое вскоре захватит умы и сердца думающих людей («материализуются наши мысли,/угрожающие формы нашей лихорадки/точны и живы»); и наконец, страдания, пережитые теми интеллектуалами, которые, обычно избегая насилия, решились оставить свой нейтралитет и, подавив внутренний протест, одобрили применение силы в целях самозащиты:

Сегодня преднамеренно увеличены шансы смерти,

сознательное принятие вины за необходимое убийство;

сегодня трата усилий на тонкую эфемерную книжицу и скучную встречу.

Вряд ли можно было высказаться лучше: фашистские поэты и писатели ликовали, приветствуя зверство и жестокость, их деспотичная риторика превозносила смерть и деградацию интеллекта, а их противники набирались решимости явно против желания, хотя и с возрастающей к тому готовностью. Однако же оруэлловское понимание стиха отличалось кардинально. В двух статьях, одна из которых была написана в 1938 году для The Adelphi, а другая, более известная, вышла под названием «Во чреве кита», он особенно ядовито раскритиковал именно представленные выше строфы. Ерничал он следующим образом:

«…строфа содержит краткую формулу поведения преданного члена партии. С утра — пара политических убийств, десятиминутный перерыв, чтобы подавить „буржуазные“ угрызения совести, обед на скорую руку, заполненный делами остаток дня и под вечер — надо писать мелом лозунги на стенах, надо раздавать листовки. Весьма возвышенные занятия. Но обратите внимание на то, что шансы смерти увеличены преднамеренно. Так мог писать только человек, для которого убийство — фигура речи и не более. Лично я не мог бы бросаться такими словами с легкостью… Гитлеры и сталины считают убийство необходимостью, но и они… не говорят впрямую, что готовы убивать, появляются „ликвидация“, „устранение“ и прочая смягчающая риторика. Аморальность, демонстрируемая Оденом, возможна лишь при том условии, что в момент, когда спускается курок, такой аморалист находится в другом месте»[84].

Этот свинцовый сарказм столь же вульгарен, сколь и не обременен аргументами. Кому бы в голову могла прийти дикая идея, что термины (даже не фразы) «ликвидация» и «устранение» являются смягчающими? Употребляя слово «убийство» в прямом его значении, Оден как раз отказывается от эвфемизмов того сорта, что кажутся Оруэллу омерзительными. «Демонстрируемая им аморальность» является искренней попыткой преодолеть неизбежные пацифистские сомнения и честно взглянуть на последствия.

Мы не знаем точно, насколько сильно нанесенное Оруэллом ранение травмировало Одена, однако в 1939 году он переписывает «Испанию», подчищая из нее все намеки на подобные моральные дилеммы, а к 1960-м годам делает все, от него зависящее, чтобы «Испания» вместе с некоторыми другими стихами этого периода никогда не попала в антологии под его фамилией. Это вызывает искреннюю жалость сразу по нескольким причинам: потому, что напоминает интеллектуальное аутодафе, и потому, что вырывает из определенного контекста запоминающуюся фразу, уже запечатленную в мировой литературе. Фраза: «История побежденному» и ее появление в конце стиха, где Оден говорит: «Оставим в покое прошедший день, время не оправдывает надежд,/и История побежденному может сказать Увы,/но не сможет не простить». Из-за этой фразы он чувствовал особый страх, написав впоследствии: «Сказать подобное — все равно что приравнять добро к успеху. Уже было бы достаточно плохо, если бы я когда-нибудь придерживался столь безнравственной доктрины, однако должен сказать, что написал я это лишь потому, что считал фразу риторически удачной, что совершенно непростительно». Возможно, он был к себе слишком строг; не думаю, что найдутся читатели, интерпретирующие эти строки как бесчеловечное гегелевское приравнивание истории (или «Истории») к победе. Наоборот, силу свою строки эти получают благодаря полному сожаления осознанию необходимости.

Приблизительно это и понял в конце концов Оруэлл. В заключении обзора книги генерала Уэйвелла, появившегося в переломном январе 1940 года, в преддверии Второй мировой войны, он написал:

«Кавалерийские генералы с толстыми шеями остаются во главе, однако снизу на помощь приходят представители среднего класса и колоний. Все повторяется снова и, возможно, в гораздо больших масштабах, однако с удручающей медлительностью и

История побежденным

может сказать Увы! Но не может изменяться или извиняться».

Оруэлл цитировал не точно и по памяти, как делал часто, однако, похоже, он одобрил эти строки, посчитав, что они заставят людей увидеть наконец, что надвигается война, которая не может быть проиграна. Похоже также, что он был уверен в том, что его читатели знают стих и поймут, что имеется в виду.

В январе 1946 года, работая над эссе, в котором Оруэлл выражал свое отвращение к новой моде на искусственные фешенебельные курорты, он снова процитировал Одена, на этот раз взяв отрывок из его «1 сентября 1939»:

Джаз должен вечно играть,

А лампы вечно светить…

Чтобы мы, как бедные дети,

Боящиеся темноты,

Брели в проклятом лесу

И не знали, куда бредем[85].

Более того, двумя годами ранее, работая над «Во чреве кита», Оруэлл извинился перед Оденом за то, что описал его до этого как «некоего бесхарактерного Киплинга». Это было довольно злобное замечание, ничего не стоившие в качестве критики. И, выбрав целью своей критики «Испанию», он все же позаботился отметить, что этот стих — «одна из немногих приличных вещей, написанных о войне в Испании».

Возможно, я выдаю желаемое за действительное, видя здесь элементы раскаяния и искупления вины, что на чашу весов положено большее, чем несовершенство Оруэлла в качестве критика поэзии (которое, в свою очередь, ничто по сравнению с его несовершенством как поэта). Но навсегда остается верным то, что в эпоху циничной торговли лояльностью он смог оставаться последовательным и твердым врагом как Гитлера, так и Сталина, будучи при этом автором комментариев, в которых пытался придерживаться «объективности» в отношении обеих персон. О Гитлере он писал, что с удовольствием бы его убил, но не может его ненавидеть. Слишком очевидным был отвратительный пафос этого человека. В последний момент он внес корректуру в рукопись «Скотного двора», теперь в ней была такая фраза: «…животные, за исключением Наполеона, пали ничком и зарыли морды в землю». В оригинале звучало как «…животные, включая Наполеона», однако русские беженцы заверили Оруэлла, что Сталин во время гитлеровского наступления не покинул Москву, и Оруэлл хотел оставаться по отношению к нему честным. Это был тот самый Оруэлл, который не выстрелил бы в испанского солдата из фашистов, пока тот бежал из сортира, пытаясь натянуть штаны, тот самый Оруэлл, который во времена тяжелой финансовой неустроенности пожертвовал огромной премией, которую мог бы получить за попадание в американскую «Книгу месяца», если бы внес минимальные рекомендованные изменения в свой роман.

Если правда, что, как говорят французы, по стилю человека можно определить его характер (le style, c’est l’homme) (поклонники Клода Симона должны искренне желать, чтобы утверждение это оказалось ложным), то тогда в лице Джорджа Оруэлла мы вряд ли получим «святого», упомянутого В. С. Притчеттом и Энтони Поуэллом. В лучшем случае можно признать, даже будучи его поклонником-атеистом, что он взял некоторые считающиеся христианскими черты и показал, как они могут «ожить» в атмосфере, лишенной благочестия и религиозных чувств. Кроме того, адаптируя сказанное Оденом на смерть Йейтса, можно надеяться, что само Время благосклонно обойдется с теми, кто дышит языком и для языка. Оден добавляет, что Время с «его странными оправданиями» простило бы даже Киплинга и его взгляды. Взгляды Оруэлла с честью выдержали проверку Временем, поэтому в этом плане ему не было нужды искать его прощения. Но своей преданностью языку, этому спутнику истины, он показал, что «взгляды» сами по себе можно не брать в расчет, что важно не то, что ты думаешь, но как ты думаешь, что политика относительно неважна, если принципы непоколебимы, как у тех немногих, кто сохраняет им верность, несмотря ни на что.

Сноски

1

Пер. Н. Любимова.

2

Пер. С. Сухарева.

3

Аллюзия на работу Ницше «Утренняя заря, или Мысль о моральных предрассудках» (о горячих — страстных — и холодных добродетелях). — Прим. ред.

4

Автором этого афоризма считается Ф. Э. Дзержинский. — Прим. ред.

5

«Лицемерие — это та дань, которую порок вынужден платить добродетели», Ларошфуко. — Прим. пер.

6

В узком смысле — вопрос о роли Англии в истории Британии, в широком — вопрос о роли Англии (и Великобритании) в мире. — Прим. ред.

7

Рассерженные (или сердитые) молодые люди — группа молодых британских писателей 1950-х гг., основной темой творчества которых был протест молодого современника против окружающей действительности. Представителями этого течения были, в частности, Джон Осборн, Джон Уэйн и др. — Прим. ред.

8

И продолжают ценить. Немедленно после событий 11 сентября 2001 года, когда огромное количество интеллектуалов и псевдоинтеллектуалов продемонстрировали что-то вроде нейтралитета по отношению к жертвам в Нью-Йорке, и в Пенсильвании, и в Вашингтоне, и к фашистам-теократам из «Аль-Каиды» и «Талибана», по электронной почте люди пересылали друг другу следующий отрывок из «Заметок о национализме», эссе Оруэлла 1945 года: «Большинство пацифистов или принадлежат к малоизвестным религиозным сектам, или просто являются проповедниками гуманности, которые выступают против пресечения человеческой жизни и в своих рассуждениях предпочитают не идти дальше этого. Существует, однако, меньшинство интеллектуальных пацифистов, подлинным, хотя и непризнаваемым, мотивом которых выступает ненависть к западной демократии и преклонение перед тоталитаризмом. Пацифистская пропаганда обычно сводится к утверждению, что одна сторона так же плоха, как и другая. Но если присмотреться повнимательнее к описаниям молодых пацифистов, то можно обнаружить, что в них нет и следа беспристрастия и что они почти всегда направлены против Британии и Соединенных Штатов» (пер. В. Мисюченко и В. Недовишина). — Прим. авт.

9

Прямая отсылка на устройство, описанное в романе «1984», — телевизор, оснащенный камерой слежения, транслирующей информацию о владельце полиции мыслей. — Прим. ред.

10

Здесь и далее перевод эссе М. Теракопян.

11

Пер. В. Луккарева. «Мулмэйн» — поэтическая передача старого названия Моламьяйна — Моулмейн, которое, естественно, использует и Оруэлл. — Прим. ред.

12

Пер. В. Домитеевой.

13

Пер. В. Домитеевой.

14

Это любительское упражнение в антропологии можно оставить на совести американского историка, списав буквальное толкование фразеологизма на слабое знание русского языка и истории. — Прим. ред.

15

«Томми Аткинс», пер. С. Маршака.

16

Пер. В. Топорова.

17

Хиндустани — лингва франка Северной Индии (до раздела Индии термины «хиндустани», «хинди» и «урду» были синонимами, хотя эти языки все же несколько отличаются друг от друга). — Прим. ред.

18

В Индии — англизированный туземец, пренебрежительно. — Прим. пер.

19

Рут Правер родилась в семье польских евреев, в Кельне; в 1939 году семья Рут бежала в Англию. — Прим. пер.

20

Квиетизм — религиозное течение в католичестве, предполагающее мистико-созерцательный взгляд на мир и моральную отрешенность. В более широком смысле — непротивленчество, безвольная покорность божественной воле. — Прим. ред.

21

Пер. Ю. Жиловца и Е. Литвак.

22

Во время Второй мировой в Остерли Парк проходили обучение первые добровольцы в школе, которую с разрешения владельца организовал Уинтрингем. — Прим. пер.

23

Пер. В. М. Недошивина, Д. Иванова.

24

«Народный фронт» — распространенная в 1930-х годах концепция широкого политического союза левых и центристских партий (коммунистических и социал-демократических) для защиты демократии и прав трудящихся, а также для противостояния потенциальной угрозе фашизма. — Прим. ред.

25

Народное прозвание добровольческих формирований в Великобритании времен Второй мировой. — Прим. пер.

26

Пер. П. Глушко, А. Сергеева по изданию «Современная американская поэзия», 1975 г. — Прим. пер.

27

Более подробно о раскрытых московских архивах и находящихся в них доказательствах по делу Оруэлла читайте в моей вступительной статье к книге «Оруэлл в Испании» (издательство Penguin, 2001 г.). — Прим. авт.

28

Пер. П. Глушко, А. Сергеева по изданию «Современная американская поэзия», 1975 г. — Прим. пер.

29

Первая часть цитаты взята из «Памяти Каталонии», пер. Зверева, Кабалкина, Воронина, вторая часть — из «Вспоминая войну в Испании», пер. Зверева. — Прим. пер.

30

Пер. В. Голышева.

31

Пер. Е. Кассировой.

32

Мавсол — правитель Карии, которому после смерти была возведена гигантская гробница. Отсюда происходит, в частности, слово «мавзолей». — Прим. пер.

33

Пер. С. Маршака.

34

В тексте романа Берджесса «ОК» — объединенное королевство, или «объединенный коллектив» — закрепившаяся журналистская острота. — Прим. пер.

35

Вероятно, речь идет об идее Бернхема о том, что ядерным оружием должны обладать только США, в руках которых оно является «единственной защитой — свобод Западной Европы». — Прим. ред.

36

Без предварительной подготовки — (лат.).

37

Бэббит — маленький, скромный человек, изначально — герой одноименного романа Синклера Льюиса. — Прим. пер.

38

В психоанализе — стадия психополового развития девочек, характеризующаяся их острым желанием иметь мужские гениталии. — Прим. ред.

39

В оригинале — очень английский фразеологизм changed ships on a falling tide, что дословно переводится «поменял корабли в отлив». — Прим. ред.

40

По всей видимости, речь идет о спорах по поводу оценки войны в Испании и мюнхенского сговора, а не о реальных боевых действиях. — Прим. ред.

41

Пер. В. Мисюченко. — Прим. пер.

42

Дешевые еженедельники, традиционный формат «бульварного чтива» в США. — Прим. ред.

43

Байрон, «Дон Жуан», песнь 3. Перевод оригинала (…our masters then/Were still, at least our countrymen; дословно — «…те, кто нами правил тогда, были хотя бы нашими соотечественниками») адаптирован применительно к смыслу высказывания Оруэлла, обыгравшего двойное значение слова master — «властитель» и «мастер». — Прим. ред.

44

Собирательный образ англичанина, простодушного, грубоватого, но искреннего. — Прим. пер.

45

Неофициальное название юго-восточных штатов США, входивших в Конфедерацию штатов Америки. — Прим. пер.

46

Пер. В. Домитеевой. Адаптировано под суть высказывания автора. — Прим. ред.

47

Шекспир, «Ричард II». — Прим. пер.

48

Фраза Томаса Карлейля. — Прим. пер.

49

Мейджор намекает на своего оппонента, Тони Блэра, обыгрывая созвучие фамилий. — Прим. ред.

50

Пер. В. Воронина.

51

Пер. Э. Соловковой.

52

Государственный информационный документ. — Прим. пер.

53

Пер. Э. Соловковой.

54

Субурбия — городские окраины, Аркадия — пасторальный рай. — Прим. пер.

55

Пер. Б. Лейви.

56

Пер. Б. Лейви.

57

Пер. В. Домитеевой, К. МакИннес.

58

Пер. В. Домитеевой.

59

В православной версии псалтыря из-за разницы в нумерации этот псалом идет под номером 99. — Прим. пер.

60

Британский филолог, писатель, поэт, видный политик-консерватор. Скандально известен антииммигрантским выступлением под названием «Реки крови», которое стоило ему места в теневом кабинете консерваторов. — Прим. ред.

61

Лить кварту в кружку объемом в пинту — английская идиома, обозначающая принципиальную невозможность что-либо сделать. — Прим. пер.

62

Пер. В. Голышева.

63

Свифт был деканом собора Святого Патрика. — Прим. пер.

64

1066 год — год битвы при Гастингсе. — Прим. ред.

65

Пер. В. Голышева.

66

Пер. В. Домитеевой.

67

Лорд Шефтсбери (граф) — наследственный титул пэра Англии, введенный в 1672 г. — прим. ред.

68

Пер. В. Домитеевой.

69

Пер. В. Домитеевой.

70

Уже в своих лекциях середины 1960-х годов под названием «Две культуры» Ч. П. Сноу мог вызывающе сказать: «Если у ученых будущее — в крови, то реакцией традиционной культуры будет желание, чтобы будущего вообще не существовало… Сравните „1984“ Джорджа Оруэлла, пример сильнейшего из возможных желания того, что будущее не должно наступать, и „Мир без войны“ Дж. Д. Бернала».

Эта клевета на Оруэлла и это заискивание перед самым выдающимся поклонником Сталина из «научных» кругов были благосклонно приняты в академии, правда не после скандала с Лысенко, но после того, как стало известно содержание «секретного доклада» Хрущева 1956 года.

71

Вороны кормили пророка Илию, 1 Цар., 17:1–6. — Прим. пер.

72

Отсылка к роману Жюльена Бенд. — Прим. пер.

73

Пер. В. Домитеевой.

74

Пер. Ю. Фокиной.

75

Кингсли Уильям Эмис (1922–1995) — английский литератор, один из основателей литературного направления «рассерженные молодые люди». — Прим. ред.

76

Пер. Ю. Фокиной.

77

Литературный персонаж Сакса Ромера, воплощение зла, криминальный гений. — Прим. пер.

78

Пер. М. Теракопяна.

79

Отрывки из «Дочери священника» в переводе В. Домитеевой.

80

Персонажи из романов Диккенса «Николас Никльби» и «Дэвид Копперфильд», соответственно. — Прим. ред.

81

Роман Джона Брейна. — Прим. пер.

82

С французского на английский. — Прим. пер.

83

Здесь и далее пер. И. Сибирянина.

84

Пер. А. Кабалкина (адаптировано под аргументацию Хитченса). — Прим. пер.

85

Пер. П. Глушко, А. Сергеева по изданию «Современная американская поэзия», 1975 г. — Прим. пер.

Content

Кристофер Хитченс
Почему так важен Оруэлл

Слова благодарности

Предисловие Личность

I. Оруэлл и империя

II. Оруэлл и левые

III. Оруэлл и правые

IV. Оруэлл и Америка

V. Оруэлл и «английскость»: Антиномии святого Георгия

VI. Оруэлл и феминистки Трудности с девочками

VII. «Список»

VIII. Великодушие и гнев. Художественная проза

IX. Деконструкция постмодернизма. Оруэлл и транспарентность

X. Заключение

Сноски