Ирина Безладнова

ТАКАЯ ЖЕНЩИНА

Повесть

Кира легла и с протяжным вздохом натянула до подбородка невесомое одеяло из пуха. Как давно она стала замечать за собой эти вздохи, больше похожие на стон? Вот точно так же вздыхала Маша, домработница матери: занималась чем-нибудь обыденным, например причесывалась, и вдруг издавала тяжкое «ы-хыхы-хыхы…»

— Вы чего? — пугалась Кира.

Маша смеялась.

— Вот погоди, — говорила, — придет время — сама захыхыкаешь.

Кира не верила.

— А почему же мать не хыхыкает? — спрашивала она. — Ведь вы ровесницы…

— Мать! — Маша вынимала изо рта длинную металлическую шпильку и вкалывала ее в жидкий пучок на макушке. — Твоя мать особа статья… а ты — не мать, так что захыхыкаешь, как миленькая.

Кира закрыла глаза и снова вздохнула… Спасибо Саньку за сегодняшний день и, вообще, за эту небывалую, как снег в мае, поездку. У него всегда все просто: позвонил и поинтересовался, не хочет ли она прокатиться на Рождество в страну Финляндию, в местечко под названием Гельсингфорс — как на концерт в Театр эстрады пригласил. Оказалось, их бригада собралась туда в концертное турне, вот он и предложил ей примазаться «за так». Ну что ж, такое даже ей под силу: сели в автобус, и через семь часов — вот она, Финляндия.

В автобусе всю дорогу проговорили, а теперь живут вместе у его друзей в небольшом двухэтажном коттедже, утопающем в снегах. Если не знать, никому и в голову не придет, что когда-то он был ее первым мужем, где-то там, в сгинувшем навеки прошлом. Как в той глупой песенке, которую она распевала в детстве: «Когда-то и где-то жил царь молодой…» Кира пошарила рукой по тумбочке, нащупала в темноте пачку с лежащей на ней зажигалкой, достала сигарету и закурила. Все-таки идиотская манера — курить, лежа в постели; сколько простынь и пододеяльников испорчено и выброшено к черту! Только не это пуховое чудо… Она потянулась и дернула за шнурок; слабо осветилась небольшая нарядная комната для гостей, в которой она спала вот уже третью и теперь последнюю ночь. Кира села в постели и поставила пепельницу себе на колени. Она курила, а за стеной уютно похрапывал Санек.

В те далекие времена он обладал пышной, буйно вьющейся шевелюрой, здоровым румянцем «во всю щеку» и глубокой детской ямочкой на подбородке; и хотя у него было благозвучное имя — Александр, все, и она в том числе, звали его просто Санек. Так на всю жизнь он и остался Саньком — до сегодняшнего дня, хотя давно облысел и разменял свой седьмой десяток. Будучи представителем исчезающего племени профессиональных конферансье, Санек пел на сцене шуточные куплеты, аккомпанируя себе на гитаре. В повседневной жизни, быть может по инерции, он тоже шутил и каламбурил, «как нанятый»; поэтому в компаниях его неизменно выбирали тамадой. Он провозглашал тосты и мастерски рассказывал анекдоты, причем сам смеялся над ними до слез, буквально обливался слезами, всхлипывая и вытирая мокрые глаза носовым платком. Кира и познакомилась с ним в одной такой компании: она тогда только что закончила Консерваторию по классу рояля и была принята на работу в ту самую концертную организацию, в которой работал Санек. Она пришла на вечеринку с одним своим бывшим сокурсником, а провожать ее пошел Санек. Весь вечер между ним и сокурсником шла жестокая дуэль, которую впоследствии Санек добродушно наименовал «дуэлью на подтяжках». Сокурсник презрительно улыбался его анекдотам, надменно иронизировал и доказывал Кире, что ее договор с концертной организацией равносилен самоубийству.

— Что такое эстрадный концертмейстер? — вопрошал он и сам себе отвечал: Не что иное, как тапер. Будешь аккомпанировать эстрадным певичкам, иногда без нот… у них это называется «из-под волос». Ну, может, чтобы заткнуть паузу, сбацаешь что-нибудь из Шопена… И так всю жизнь! Так что уж лучше сразу — иди и утопись! — дружески советовал сокурсник.

Кира, закинув голову, смеялась тоненьким мелодичным смехом, «заливалась колокольчиком», как говорил Санек. Она смеялась, а он не сводил с нее глаз и старательно подливал в бокал сокурсника… К концу вечера тот заснул в прихожей, сидя на полу и прижавшись щекой к чьей-то шубе, а они с Саньком вышли на пустынный Большой проспект Петроградской стороны и пешком дошли до Бармалеева переулка, в котором жила ее школьная подруга Вера. Там они втроем до утра пили в тесной кухоньке черный кофе с лимоном; Санек был в ударе, и смешливая Вера просто умирала со смеху, заткнув рот прихваткой для кастрюль, чтобы не разбудить своих спящих родителей. Когда рассвело, Санек проводил Киру на Васильевский остров, и на прощанье они поиграли в снежки в маленьком заснеженном сквере на Среднем проспекте, напротив ее дома. Когда, поднявшись к себе, Кира посмотрела в окно, Санек сидел на спинке занесенной снегом садовой скамейки и, задрав голову, смотрел вверх…

Через два месяца она уехала в свою первую гастрольную поездку в Прибалтику в составе небольшой группы актеров: популярной в то время эстрадной певицы, вокалиста из филармонического отдела, иллюзионного номера под названием «кафе-шантан», акробатки — «каучук», балетной пары и, конечно, конферансье-куплетиста. Нетрудно догадаться, что им «чисто случайно» оказался Санек. Из гастролей они вернулись любовниками, а через месяц неожиданно для всех Кира вышла за него замуж и переехала с Васильевского острова в его кооперативную двухкомнатную квартиру на Московском проспекте. Ее мать с самого начала считала их брак мезальянсом.

— Пианистка с консерваторским образованием, красавица, умница, я уж не говорю, из какой ты семьи… и вдруг Санек! Да на кой он тебе сдался, этот куплетист?

— Что значит «на кой»? — сердилась Кира. — А может быть, я влюбилась!

— Ты? В Санька? — Мать презрительно поднимала темные тщательно подрисованные брови. — Тогда я влюблена в нашего сантехника дядю Витю…

Она считала Кирино замужество «идиотским капризом», ей и в голову не приходило, что дочь попросту спасается от нее бегством.

Санек был веселым и дружелюбным, как годовалый щенок, но уже через полгода у Киры сводило скулы от его острот, которые один конкурирующий конферансье окрестил «антикварными»; а через год, изнемогая от круглосуточного веселья, она иногда полушутя-полусерьезно просила мужа:

— Санек, попробуй для разнообразия сказать что-нибудь серьезное?

— Например? — удивлялся он.

— Например — когда Эдька Энкин соблаговолит отдать долг?

— Никогда, я узнавал! — мгновенно реагировал он и, выходя из комнаты, проделывал свой коронный трюк: незаметно подставив руку, как бы ударялся лбом о косяк двери, кричал громким слезливым голосом: — Тьфу, черт, надоело! — и с хохотом исчезал.

Санек был запрограммирован на мажор и даже не догадывался, какую нестерпимую скуку нагоняет им на свою жену… А потом появился Вадим, и она сошла с ума от любви.

Санек за стеной заливисто всхрапнул и, захлебнувшись храпом, умолк. Кира загасила сигарету, встала и вышла в ванную комнату прополоскать рот. В ярком свете неоновых ламп засветились молочной белизной ванна и обтекаемый унитаз; разнообразно засияли, засверкали и отразились в зеркальной стене бронзовые прутья для полотенец, бледно-зеленый кафель, хрустальные флаконы на прилавке и… она сама. Неутешительное зрелище. Кто сказал, что старение — это постепенный процесс? Во всяком случае у женщины он идет скачками и обрушивается на нее внезапно, как снежная лавина: однажды утром ты смотришься в зеркало и вдруг видишь отеки под глазами. А еще вчера их там не было… «Не гневи Бога, — велела себе Кира. — Бывает и похуже». И она вспомнила знакомую пианистку, свою ровесницу — мелкоморщинистые, прямо панцирные лицо и шея делали ее похожей на старую видавшую виды черепаху. Кира придирчиво вгляделась: бледная — это да, и эти сволочные отеки, а все-таки лицо как лицо и шея как шея. Она по привычке помассировала под глазами и похлопала тыльной стороной ладони по подбородку, потом вернулась в спальню и залезла под одеяло. Похоже, ей не заснуть — слишком много впечатлений, а может, опять бессонница… «Принять таблетку? — подумала Кира. — Нет, не буду — голова завтра будет как котел…» И, лежа с закрытыми глазами, она стала вспоминать весь этот длинный сегодняшний день — 24 декабря, Сочельник, канун католического Рождества.

С самого утра Эмма хлопотала по кухне; Санек, надев передник, помогал ей. Они стряпали и шептались, наверное, вспоминали… Эмма в конце 80-х годов была директором одного из престижных санаториев под Ленинградом, на самом берегу Финского залива, в котором Санек состоял, что называется, «придворным артистом». Да и не только в нем: хозяйственники обожали Санька за веселый нрав и предпочитали его многим более популярным артистам; они дружно требовали у редакторов эстрадного отдела Санька и только Санька, и переубедить их было невозможно. Муж Эммы, в те годы начинающий свою карьеру финский бизнесмен, соблазнившись дешевизной отдыха в тогдашней России, приехал в санаторий, который она возглавляла. Таким образом, их скоропалительный роман развернулся на глазах у сочувствующего Санька, и он же, никогда не умевший сказать «нет», помогал отбывающей в Финляндию счастливой невесте с продажей квартиры. Эмма уехала, осыпав его благодарными поцелуями и обещаниями «отомстить», но Санек к тому времени уже имел богатый опыт, подсказывающий ему, что скорее всего она забудет о нем сразу после прохождения таможни; кроме того, он старался для нее абсолютно бескорыстно. Однако через несколько месяцев от нее пришло письмо с описанием новой жизни, завязалась переписка, и Эмма прислала ему приглашение. С тех пор Санек стал довольно частым гостем в ее небольшом ухоженном доме в сорока милях от Хельсинки, в городке тихом и таком же ухоженном, как сам дом.

Муж Эммы уехал с какими-то визитами, дети еще спали, и Кира одна сидела в гостиной, листая толстый каталог и краем уха слушая невнятные голоса, доносившиеся из кухни. Вдруг Эмма ойкнула и залилась смехом — похоже на то, что Санек хлопнул ее по заду или ущипнул за что-нибудь. Ну и ну, это в его-то возрасте! Хотя, насколько она его знала, Санек и на собственных похоронах не сможет удержаться, чтобы не ущипнуть какую-нибудь оказавшуюся рядом аппетитную задницу — такую, как у толстушки Эммы…

После долгого обильного завтрака Санек в присланном за ним автобусе умчался на дневной концерт, а всех остальных муж Эммы повез в своем солидном «опеле» к Мемориалу Маннергейма: это здесь традиция — именно в Сочельник прийти поклониться маршалу, спасшему страну от советской интервенции. Они стояли в толпе людей на большом аккуратном кладбище в полном молчании. Многие взяли с собой маленьких детей, собак… и никакой суеты, никаких окриков, тихо. Куда ни глянешь, скромные военные могилы, у каждой — свеча и сухой букет; в изголовье маршала горят два факела и стоят в почетном карауле солдаты разных родов войск. Люди по очереди подходят и ставят свою свечу. И везде снег, много снега… Если бы маршал мог все это видеть, наверное, он бы остался доволен.

Вернувшись, отдохнули, каждый в своей комнате, и собрались в гостиной за праздничным столом. И здесь случился маленький конфуз: Кира по случаю Рождества привезла с собой нарядное платье из тяжелого темно-зеленого шелка и новые, ни разу не надеванные туфли на высоком каблуке. Поджав накрашенные губы, чтобы не запачкать зеленый шелк, она натянула длинное шуршащее платье, надела высокие легкие туфли и, в последний раз поглядевшись в зеркало, спустилась вниз. И сразу почувствовала себя, как на сцене, под устремленными на нее удивленными взглядами… Семья чинно сидела за столом: круглолицый белобрысый муж Эммы, два мальчика-подростка с такими же, как у отца, светлыми, взъерошенными по моде волосами, и она сама — все в джинсах и простых свитерах и рубашках. Кирино сердце, взбрыкнув, ударило в грудь и, сделав пару скачков, перешло на легкий аллюр — и она сразу вся взмокла под тесно облегающим платьем. Типичная неадекватная реакция: ее сердце в последние годы на все реагирует неадекватно. Так она и шуршала весь вечер своим сногсшибательным платьем, как последняя дура. Правда, атмосферу разрядил приехавший с концерта Санек; войдя в гостиную и мгновенно оценив ситуацию, он немедленно проделал свой знаменитый трюк: как бы ошалев от Кириной красоты, «стукнулся» лбом о притолоку, громко болезненно охнул и крикнул под дружный смех публики неизменное: «Тьфу, черт, надоело!»

Потом, сдавшись на уговоры, она спела несколько романсов: в гостиной стояло пианино, Санек принес гитару, и получился дуэт. У Киры был небольшой, но чистый и нежный голос, и в свое время Санек безуспешно уговаривал ее всерьез заняться пением. «Вам не понять моей печали, — пела она, прикрыв глаза и чуть закинув гладкую русую голову. — Когда, истерзаны тоской, надолго вдаль не провожали того, кто властвует душой…» Пела и удивлялась тому, как это верно: им не дано понять — ни Саньку, при всей его доброте, ни всем этим благополучным людям, сидящим за накрытым столом… и слава Богу, что не дано. Эмма шепотом переводила мужу слова романса, он молча кивал и улыбался. «Вам не понять, вам не понять, вам не понять моей печали…»

Санек за стеной снова стал похрапывать, как будто тихонечко хрюкал. Как бы сложилась ее жизнь, если бы она не сбежала тогда к Вадиму? Ну, прежде всего, не было бы самого Вадима и этих опустошительных пяти лет жизни с ним.

Считалось, что Вадим возник как-то вдруг, сразу — и эстраду буквально заполонили песни, написанные на его стихи. Правда, сам он так не считал, потому что помнил, как три долгих года писал в стол — в упрямой надежде пробиться. Все началось с модной песенки: молодой, никому не известный композитор взял у Вадима текст и написал на него мелодию; и песня «выстрелила». Успех был заслуженным: и музыка, и текст стоили друг друга; можно считать, что с этой песни возникли они оба. Вскоре появилась еще одна и снова в яблочко. А потом пошел в ход и весь тот материал, который годами копился в столе. С энергией застоявшегося жеребца, вырвавшегося на свободу, Вадим неутомимо носился по концертам и концертным организациям и не пропускал ни одного сколько-нибудь престижного вокального конкурса. Скоро его знали все эстрадные вокалисты, а венцом всеобщего признания стал день, когда Вадиму позвонила «звезда». С этой минуты он стал, что называется, нарасхват, другими словами, он сам стал «звездой». Вадим подкатывал к подъезду концертной организации в новенькой черной «Волге» и, прыгая через две ступеньки, взбегал наверх, в эстрадный отдел. В коридоре он сразу обрастал кучкой музыкантов и представителей вокального жанра: даже получив титул «маэстро», Вадим не забывал мудрой пословицы «с миру по нитке…». Потом он шел в редакторский отдел и, побродив между столами и дав полюбоваться на свой длинный кожаный плащ, исчезал. Увидев его впервые, Кира подумала, что это актер, какой-то гастролер из Москвы: он был красив и выпуклыми светлыми глазами и породистым носом напоминал молодого Блока.

Первой в Вадима влюбилась Кирина мать. Общительный Санек пригласил модного автора на свой день рождения, любезно усадил между женой и тещей и весь вечер угощал отборными хохмами. Вадим вежливо улыбался и галантно, не делая различия, ухаживал за своими соседками по столу. На следующий день с утра пораньше мать позвонила Кире и не могла говорить ни о чем другом, кроме Вадима и его неотразимого обаяния.

— Красив, как бог! — восторгалась мать. — Кстати, ты тоже вчера выглядела, как богиня… почти как твоя мать во времена оны. — Она воркующе засмеялась и прибавила с театральным вздохом: — Нет, ты просто обязана была сделать блестящую партию — с твоей-то красотой! (По отношению к Саньку мать всегда вела себя, как королева, милостиво протягивающая своему подданному руку для поцелуя.)

Киру раздражало материнское пренебрежение в адрес мужа, и она не преминула напомнить ей, что в прошлом году, когда она попала в больницу с гипертоническим кризом, а Кира была на гастролях в Сибири, Санек ежедневно, как на работу, через весь город ездил к ней в больницу, возил цветы и фрукты, прогуливал ее в больничном дворике и смешил медицинский персонал и ее соседей по палате своими анекдотами.

— Ездил и ездил — ну и что такого? — удивилась мать. — На то он мой зять… Санек бывает мил, никто и не спорит. Я говорю только, что ты — с твоей красотой — достойна самой блестящей партии, вот и все.

— А что это за такая блестящая партия? — поинтересовалась Кира. Например, кто? Секретарь Обкома?

— За кого ты меня принимаешь? — обиженно, в нос сказала мать. — Просто человек, достойный тебя… например… — последовала небольшая пауза, например, Вадим!

Это было вполне в духе матери, как и ее всегдашнее: «Ты, с твоей красотой» или, смотря по обстоятельствам: «Я, с моей красотой…» «Я, с моей красотой, не могла согласиться…», или потерпеть, или смириться; словом, «ее красота» всегда являлась фактором, исключающим самую мысль о каких-либо уступках с ее стороны. Впрочем, красота и в самом деле была нешуточная… У них на Васильевском, сколько Кира себя помнила, висела большая фотография матери: вполоборота повернув голову с тяжелым узлом волос на затылке, через обнаженное плечо она глядела в объектив и разительно напоминала знаменитую в двадцатые годы итальянскую красавицу Лину Кавальери. Если бы не темные глаза и волосы, портрет вполне можно было бы принять за Кирин.

Через неделю после дня рождения Санька Кира столкнулась с Вадимом за кулисами на концерте в Доме ученых. Концерт был филармонический, вокальный жанр в нем представляла молодая певица из Малого оперного театра, и было непонятно, зачем он приехал. Кира выходила на сцену, снова возвращалась за кулисы, а он стоял, болтал со знакомыми актерами и не уходил… После концерта, толкнув тяжелые двери старинного особняка, она вышла на вечернюю набережную и сразу увидела его: он стоял около своей «Волги» и ждал. Шел дождь, и все вокруг было мокрым: тротуар, мостовая, его машина, гранитный парапет, Нева; волосы у Вадима тоже совсем вымокли, пока он ждал ее, и прилипли ко лбу.

— Я подумал — дождь, а я все равно еду в вашу сторону: мы же соседи, сказал он и распахнул перед ней дверцу машины: — Садитесь, садитесь, а то промокнете.

Кира, нагнув голову, нырнула в уютный полумрак салона, и они поехали.

— Не возражаете, если я закурю? — спросил Вадим, и потом: — Хотите музыку?

Огонек сигареты высвечивал его породистый нос и крупные лепные губы, приятно запахло фирменным табаком.

— Вы закончили Консерваторию? — спросил Вадим.

— Да.

— Если не секрет, как вы оказались на эстраде?

Кира привыкла к этому вопросу и обычно отделывалась шуткой. А тут вдруг взяла и сказала как есть:

— Чтобы концертировать, нужно работать сорок восемь часов в сутки — это общеизвестно. То есть положить на музыкальную карьеру всю жизнь. А я не хочу расплачиваться своей жизнью — даже за музыку. Вот и все.

Вадим докурил сигарету и, приоткрыв окно, выбросил окурок на улицу.

— Ну, всегда приходится расплачиваться, — сказал он.

— А я не хочу, — повторила Кира и поинтересовалась: — А что вас привело на эстраду, если не секрет?

— Да почти то же самое, — они стояли у светофора, и он повернул голову и смотрел на нее, — то есть абсолютно то же самое!

— Расскажите, — попросила Кира.

Загорелся зеленый свет, и, рассказывая, Вадим смотрел вперед, повернув к ней красивый четкий профиль:

— По профессии я кораблестроитель. Закончил институт, проработал по инерции несколько лет, а потом догадался, что не хочу строить корабли, вообще ничего не хочу строить — только жить, а значит, иметь досуг. Я писал стихи, друзьям нравилось, потом появилась мысль использовать их как песенный текст… остальное вы знаете.

Она молча кивнула; выходило, что они оба больше всего ценили свой досуг и не хотели расплачиваться. «Волга» уже вывернула на Московский, до ее дома оставалось каких-нибудь десять минут… Вадим помог ей выйти из машины, почтительно поцеловал руку, передал привет Саньку, развернулся и уехал, посигналив на прощанье.

Был разгар первомайской кампании, и через три дня во Дворце культуры имени Первой пятилетки состоялся праздничный концерт, в котором Кира была занята только в первом отделении, так как второе целиком работал гастролер со своим инструментальным ансамблем. Вадим приехал к началу, но, едва поздоровавшись с ней, прошел в гримерную гастролера. За кулисами царила обычная пестрая толчея; конферансье выстраивал концерт, причем актеры, как всегда в праздники, спешили и не хотели ждать.

— Если концерт строить по возрастающей, а его необходимо строить по этому принципу, — убеждал конферансье пожилой жонглер, — то начинать надо, безусловно, с меня.

Конферансье смеялся, актеры ругались и оттесняли жонглера в сторону. Кира из приличия просматривала ноты, которые принесла с собой певица, хотя знала ее репертуар наизусть: две песни и еще одна на «бис» — «коронка», всегда одно и то же. В стороне разогревалась балетная пара. Вернее, всерьез разогревалась только она, а он, под дружный хохот окружающих, задирал ногу, обтянутую тонким трико, подносил к ней зажженную спичку, потом опускал и с серьезным видом принимался за другую. Самое смешное, что танцевал он все равно лучше своей партнерши. Наконец занавес распахнулся, обнажив дышащий, покашливающий, изготовившийся зал, и концерт покатился… Конферансье нервничал, что пародист, который сейчас работал во Дворце культуры работников связи, не успеет вовремя и ему некем будет закончить первое отделение, администратор путался под ногами и всем мешал, пожилой жонглер уже закончил свое выступление и складывал реквизит. Он опять пару раз не поймал и, беззлобно отбиваясь от актеров, шутил:

— Скоро буду работать сольный: в первом отделении ронять, во втором подбирать… а пока что репетирую.

Вадима нигде не было видно, в антракте он тоже не появился. Переодевшись, Кира купила в театральном буфете зефир, который обожал Санек, и пористый шоколад для себя и вышла на улицу. Настроение было испорчено, и она с удивлением поняла, почему… В утешение она развернула обертку, откусила кусочек шоколада — и увидела Вадима. Он стоял на тротуаре и улыбался, за его спиной солидно лоснилась черная «Волга».

В этот день у нее было пять концертов: три дневных и два вечерних, так что оставался последний — в Интерклубе, и Вадим повез ее на канал Грибоедова. После концерта отоварились фирменными сигаретами и посидели в баре. Торопиться было некуда и не хотелось, сидели в розовом полумраке и пили джин. «Кто-нибудь, достойный тебя… например, Вадим», — уже без всякого раздражения вспомнила Кира слова матери. «Санек, конечно, бывает мил, но…» Она слышала, что Вадим не женат, вернее разведен, хотя это уже не имело никакого значения: ничто не имело значения, когда Кира хотела чего-нибудь всерьез…

Через три недели она с чемоданом в руке стояла в прихожей их квартиры на Московском проспекте, а Санек не давал ей открыть дверь и умолял «еще раз хорошенько подумать».

— Ну влюбилась, ну бог с ним, — твердил Санек. — Ну бывает… Но нельзя же так — с бухты-барахты! Надо хорошенько подумать…

Кира пыталась открыть замок, но он не давал и, как заводной, твердил одно и то же:

— Нельзя же так! Надо хорошенько подумать, а так нельзя… Кира! Подумай хорошенько!

Они боролись в прихожей, отталкивая друг друга; она молча хваталась за замок, а он с силой отдирал ее руку и громко дышал.

— Пальцы! — Кира дула на пальцы и трясла рукой. — Завтра у меня концерт, я же не смогу играть, пусти… Ты делаешь мне больно!

— А ты мне? — спросил Санек и вдруг залился слезами. Он стоял и горько плакал, как плачут дети — самозабвенно, с полной самоотдачей: обильные слезы скатывались по щекам и, скапливаясь в глубокой ямочке на подбородке, падали оттуда ему на грудь. Он не вытирал их. Тогда Кира сказала, как дают пощечину, чтобы привести человека в чувство:

— Прекрати истерику, слышишь? Я все равно уйду, потому что люблю его. А тебя — нет. И никогда не любила, слышишь?

Годы спустя, вспоминая этот разговор, она не могла себе простить именно этого: «…и никогда не любила», хотя это была чистая правда… Но слова подействовали: Санек сам открыл дверь и выпустил ее на лестничную площадку. И она помчалась по лестнице вниз и потом на улицу, где у подъезда ее ждал Вадим. И ни разу не оглянулась.

Не зажигая света, Кира протянула руку к тумбочке и взяла сигарету. Как бы сложилась ее жизнь, если бы она тогда «подумала хорошенько» и осталась? Может быть, сейчас у нее были бы дом, достаток и преданный муж… Лежала бы с Саньком в одной постели, и он бы уютно «похрюкивал» под боком. Чушь и ерунда! Да разве она могла тогда «хорошенько подумать»? Она кубарем скатилась с чемоданом по лестнице вниз — навстречу ожидавшему ее Вадиму.

Целый год она ни о чем не догадывалась и безмятежно сияла от счастья.

— Сияешь, как красно солнышко, — говорила ей подруга Вера. — В крайнем случае, как лампочка Ильича.

— За что ты его так не любишь? — обижалась Кира. — За Санька?

— Вадим за Санька не ответчик, это уж твой грех.

— Да, я грешная женщина, — легко соглашалась Кира. — Помнишь, у Северянина — «В грехе — забвенье!» Кто из нас без греха…

— Санек, — гнула свою линию подруга.

— Ну, хорошо, — соглашалась Кира. — А Вадим-то в чем перед тобой провинился?

— Нарцисс Нарциссович Нарциссов, — цедила Вера.

Что было, то было: она и сама удивилась, заметив, что он проводит по утрам в ванной комнате битый час и постоянно смотрится в зеркало или в любую другую блестящую поверхность, например в никелированный чайник; кстати, у матери была та же манера…

Вера с первого дня невзлюбила Вадима, зато мать буквально смотрела ему в рот. Они с Кирой даже сблизились на почве этой беззаветной любви — настолько, что та как-то не удержалась и пожаловалась матери на подругу.

— Скажите пожалуйста, — изумилась мать. — Не может простить тебе Санька… Да она элементарно завидует, твоя Вера, — и весь тут сказ!

Через полгода Кира получила развод, и они поженились. Надо думать, она сделала «блестящую партию», став женой знаменитого поэта-текстовика, во всяком случае, на их свадьбе собрались все «небожители» эстрады; приехала, правда с опозданием, и сама «звезда»… Помолодевшая мать в длинном черном платье с глубоким вырезом тряхнула стариной и, почти не фальшивя, спела под аккомпанемент дочери свою «коронку», арию Сильвы. Утром, когда гости разошлись, она растроганно поцеловала Киру в щеку и призналась:

— Не знаю, как ты, а я счастлива! Вот это я называю — жизнь, наконец-то я снова в своем кругу…

Это мать вспомнила довоенные времена, когда была если не лучшей, то во всяком случае самой эффектной исполнительницей Сильвы в одноименной оперетте Кальмана в Театре музыкальной комедии. Это была кульминация, пик ее недолгой карьеры: после войны, вернувшись из эвакуации, мать покинула театр (по ее версии — пожертвовала сценой ради семьи; на самом же деле у нее было что-то со связками, какое-то осложнение после недолеченного гриппа, и она попросту потеряла голос).

Единственным облачком на лазурном небосклоне Кириной жизни были частые отъезды Вадима.

— Ты же только что ездил! — отговаривала она мужа. — Подумаешь «гала-концерт»: ни одной звезды!

— Не имеет значения, — объяснял Вадим. — Как ты не понимаешь — это необходимая часть моей работы: я должен постоянно держать руку на пульсе.

Покорно вздохнув, она собирала чемодан, и он отбывал. Начинались телефонные звонки, зачастую ночью, так как он никогда не давал себе труда сделать поправку на местное время. Кира не сердилась: в те времена ей ничего не стоило проснуться среди ночи от резкого телефонного звонка и потом мгновенно, едва коснувшись подушки, опять заснуть до утра. Иногда, «закрывшись» на графике, она ездила вместе с ним.

Болезнь началась с пустяка. В середине мая Вадим вернулся из поездки в Сочи, и, готовя в химчистку его модный кримпленовый костюм, она проверила содержимое карманов и вынула оттуда: оторвавшуюся пуговицу, безукоризненно чистую расческу, конфетный фантик и маленькую, сложенную вчетверо записку. Там был номер телефона, а внизу стояла приписка: «Не забудь и не потеряй. Женя». Ничего особенного… Интересно, кто эта Женя? А может быть, вообще он? Исключено: приписка чисто женская. Наверное, кто-то хочет, чтобы он написал текст, что же еще? Вечером она отдала ему записку и все-таки спросила:

— Что это за такая за Женя?

И услышала в ответ:

— Не такая, а такой — молодой вокалист, один из «подающих надежды».

— Странно, — сказала Кира.

— Что — странно?

— Да так, ничего.

А недели через две в Доме Дружбы ей пришлось аккомпанировать незнакомой молоденькой певице с такой внешностью, что, раз увидев, ее нельзя было забыть или с кем-нибудь перепутать.

— Вы ведь не из концертной организации? — спросила Кира, просматривая ее ноты.

— Нет, я работаю в драматическом театре, — откликнулась певица и уточнила, в каком именно. — Вот, — прибавила она, — неожиданно запела!

— Бывает, — улыбнулась Кира. — Простите, я не знаю вашего имени…

— Женя Баринова, — представилась та и добавила. — А вас я узнала… Вы ведь жена Вадима?

— Да… а вы и его тоже знаете?

— Кто же его не знает? — удивилась Женя. Она сидела, закинув ногу на ногу, и даже Кира не могла отвести глаз от этих ног.

— Конечно, я его знаю, а лично познакомилась с ним в Сочи, на конкурсе. Вот что, Кира, я начну с этой песни… и у меня к вам просьба — не фиксируйте звук, играйте тихо, совсем тихо, хорошо? Все-таки у меня «драматический» голос. — И они перешли к делу.

В этот вечер у нее обнаружились первые симптомы той болезни, которая постепенно, день за днем, изматывала ее душу и, набрав силы, стала неизлечимой.

«Он соврал! — думала Кира, поднимаясь по лестнице в их просторную „сталинскую“ квартиру на третьем этаже. — „Подающий надежды“ вокалист — это она, эта девчонка с умопомрачительными ногами. Зачем он соврал?»

— Зачем ты мне соврал? — забыв поздороваться, спросила она Вадима, который на звук ее шагов вышел в прихожую.

— А почему меня никто не целует? — удивился он. — Кто тебе соврал?

— Ты, — сказала Кира и села на стул. — Я сегодня ей аккомпанировала, этой Жене. Ее фамилия Баринова. — И зачем-то добавила: — В Доме Дружбы.

— Женя? — повторил Вадим. — Баринова? Где-то я слышал это имя…

Тогда Кира напомнила ему недавний эпизод с запиской.

— Ах, да, — вспомнил он. — Я назвал ее молодым вокалистом? Не может быть… Разве что в смысле — молодой вокалист Женя Баринова? Как, скажем, молодой адвокат или, там, молодой врач Женя Баринова… в таком вот смысле?

— Ты сказал про нее буквально следующее: «не такая, а такой»…

— Какой «такой»? — рассердился Вадим. — Согласись, что это невозможно, не мог я спутать ее с мужчиной! Ты ее видела — согласись, что не мог!

Кира смотрела на него со стула снизу вверх и растерянно молчала.

«Черт меня дернул сдать в чистку тот проклятый кримпленовый костюм! тоскуя по прежней беспечной жизни, ругала она себя. — Из-за какого-то дурацкого пятнышка — кто его видел? Жила бы и ничего не знала, никакой Жени Бариновой…» Она старалась забыть, не думать, но это происходило помимо ее воли: например, на концерте Вадим, стоя к ней спиной, вполголоса беседовал с хорошенькой балериной из кордебалета — о чем? Во всяком случае, не о песенном тексте… Или он звонил ей от знакомого композитора и предупреждал, что задержится: надо поработать, а там был какой-то непонятный фон, как будто кому-то зажимали рот рукой, а этот кто-то тихо, придушенно смеялся женским голосом. А то ей казалось, что от него слабо, едва уловимо попахивает чужими духами…

В конце июня, на празднике Белых ночей в Пушкине они снова столкнулись с Женей Бариновой. Кира не должна была участвовать в этом концерте: ей позвонили с «обзвона» и попросили заменить заболевшего пианиста. Вадима дома не было, и это означало, что на концерт ей придется добираться на перекладных. В любом другом случае она бы не задумалась отказаться, сославшись на мигрень, но, услышав имя Жени Бариновой, сразу согласилась. Ехала сначала в автобусе, потом в переполненной электричке и всю дорогу думала о ней. «Если у них что-то есть, я это сразу почувствую. Она, наверняка, не в курсе, что заменили пианиста: не такая она фигура, чтобы ей сообщать о замене. А раз так, сработает эффект неожиданности: она не успеет приготовиться, и я пойму». Женя встретила ее широкой улыбкой и словами:

— Кирочка, это потрясающе, что у Яши грипп! То есть — дай Бог ему здоровья, но как же я рада вас видеть!

Значит, ее все-таки предупредили — эффект неожиданности не сработал, и Кира ничего не поняла.

Когда они с Женей были на сцене, ей вдруг показалось, что за кулисами мелькнула высокая фигура мужа. Но софиты светили прямо в лицо, и она могла обознаться. Отработав и вернувшись за кулисы, она обошла все актерские, но Вадима нигде не было видно, а расспрашивать актеров ей не хотелось. Воспользовавшись паузой, она вышла через служебный подъезд на улицу подышать и увидела, как Женя Баринова, грациозно нагнув рыжую коротко стриженную голову, садится в их черную «Волгу».

Кира ехала домой. В голове шумело и даже слегка позванивало: ее бедная голова еще не привыкла к загадкам и ребусам… Может быть, в машине был не Вадим? Она не разглядела его в полумраке салона. Мог же он уступить машину на вечерок… Да, но он промелькнул тогда за кулисами! Хорошо, там был он, но кроме него в машине мог сидеть кто-то еще, какой-то любовник Жени… Предположим. Но если Вадим зашел за кулисы, то как он мог ее не видеть! Они с Женей были на сцене… а он ведь как раз и ждал Женю. То есть не он ждал, а Женин любовник, как там его зовут… Значит, Вадим ее видел! Но тогда выходит… И она начинала все сначала, глядя в окно на знакомые пейзажи, окутанные легкой вуалью белой ночи, и не замечая их. В квартиру она вошла уже окончательно запутавшись и ничего не соображая. Вадима дома не было. Он явился за полночь, позевывая, вошел в столовую и капризно поинтересовался:

— Почему это меня не встречают? Мне что — не рады?

— Не фиглярствуй, — сказала ему Кира. — Я все видела.

— Что — все? — между двумя зевками спросил Вадим.

— Тебя и Женю в нашей машине… скажешь «нет»?

— Скажу «да», — невозмутимо подтвердил он. — А где ты нас видела?

— На концерте в Пушкине.

— Ты была на этом концерте? — не поверил он. — Ты шутишь!

— Это неважно, важно другое…

— Что именно?

— Что делала эта… эта Женя в нашей машине?

— Ехала…

— Не фиглярствуй!

— Да просто я привез туда Алика — вот и все дела!

— Алика?

— Его, родимого… пристал: познакомь да познакомь! Что мне — жалко?

— Значит, в машине вас было трое… А почему ты не подошел? Я же видела тебя за кулисами!

— Но я-то тебя не видел.

— А что же она тебе не сказала… эта Женя?

— Это уж ты спроси у нее, — резонно заметил Вадим.

Кира понимала, что скорее всего он врет, но ее сбивал с толку его искренний тон; а он, видя ее растерянность, мгновенно поменял тактику и перешел от обороны к решительному наступлению.

— Черт возьми, я устал! — не давая ей опомниться, заявил он. — У тебя просто мания какая-то… Я устал, и мне надоело оправдываться: если бы у меня с ней что-то было, тогда другое дело, а так… меня убивает твоя несправедливость! Да, вот что самое обидное — не-спра-вед-ли-вость!

Не мог же он так притворяться! А если предположить, что мог… Кира не могла предположить такое, она подошла, прижалась пылающим лицом к его груди и попросила:

— Прости, я и сама не знаю, что со мной происходит… прости, ну прости, пожалуйста.

Ночью они помирились. Их ночи… стоило ей ощутить его рядом, и она была счастлива: для Киры формула счастья в те годы была простой — чувствовать его рядом. Они помирились, и Вадим простил ее. Но сна не было… Кира лежала головой у него на груди и думала.

Наверное, она в отца. Мать рассказывала, что отец постоянно ревновал ее, просто изводил своей маниакальной ревностью.

— Доходило до анекдота, — вспоминала мать. — Придешь домой в хорошем настроении — ага, значит, состоялось! А если, наоборот, в плохом — ну значит, сорвалось! Настоящий маньяк…

— Что — ни с того ни с сего? — поражалась Кира. — Прямо на ровном месте?

— Посмотри туда, — мать показывала на свой портрет. — Как по-твоему, могла я удержаться на «ровном месте» — с моей-то красотой?

— Тогда почему же отец маньяк… если не могла?

— Твой отец видел, кого брал в жены… А красота имеет свои права!

Наверное, отец этого не понимал, и Кира привычно пожалела отца: она жалела его уже за тот раздраженный тон, в котором мать говорила о нем.

Отец умер, когда ей было восемь лет, она тогда училась во втором классе школы-десятилетки при Ленинградской консерватории. Искупался в Неве в начале сентября и схватил двустороннее воспаление легких: закалял свое слабое здоровье — так и не закалил, не успел. Мать до сих пор не могла простить отцу его «нелепой смерти».

— Все и всегда хотел делать по-своему, упрям был патологически. Вот и доупрямился! — возмущалась она.

А Кира, зная свою мать, сильно подозревала, что все «патологическое упрямство» отца сводилось к тому, что он просто пытался оставаться самим собой.

Она на удивление плохо помнила его и сердилась на себя за это: все-таки восемь лет — не младенческий возраст, могла бы запомнить лучше… А так, вспоминая, видела высокую поджарую фигуру, раннюю лысину и веселые белые зубы; еще — слышала тихий музыкальный свист. По утрам, собираясь в академию, отец насвистывал — и это тоже почему-то раздражало мать.

— Делал зарядку под свист, одевался и свистел… чуть ли не завтракал, заливаясь свистом, — без улыбки рассказывала она.

Отец был военным, полковником-артиллеристом и преподавал в Военной академии на Съездовской линии Васильевского острова. Кстати, их роскошная квартира была предоставлена ему академией, а после его смерти мать получала приличную пенсию. Но, конечно, не на одну эту пенсию они жили: у матери вскоре появился «покровитель»; и так, сменяя друг друга, «покровители» неизменно, по сей день обеспечивали ее матери «достойный уровень жизни». Другими словами, ее мать была содержанкой, как, скажем, «Дама с камелией» Александра Дюма… а почему бы и нет? Ведь «красота имеет свои права»! Она переходила от одного «покровителя» к другому, как «переходящее красное знамя», награждая собой счастливого победителя.

Кира тихонько вздохнула: кто спорит — Вадим красив, но и она не дурнушка. А что если, как мать, взять и воспользоваться «своими правами»? Охотников хоть отбавляй, только свистни… Но в том-то и дело, что свистеть не хотелось.

А потом она застала его целующимся с Женей Бариновой, что называется, буквально у нее на глазах. Компания собралась большая и разношерстная: «небожители» были в меру разбавлены «подающими надежды». Вадим предупредил ее сам:

— Кстати, будет Баринова… просто в порядке информации.

— А откуда ты знаешь? — спросила Кира.

— От Алика: сабантуй-то у него!

Собираясь, Кира поймала себя на том, что провела перед зеркалом на добрых полчаса дольше, чем обычно. И осталась довольна результатом: все-таки это очень укрепляло ее позиции — то, что она привыкла видеть в зеркале.

За столом Женя сидела рядом с Аликом, вообще, он, несомненно, был, что называется, «при ней»; и Кира расслабилась, как будто в ней отпустила тугая, до предела сжатая пружина. Она почувствовала себя легкой, почти бестелесной от блаженного облегчения и одновременно глубоко виноватой: устраивала Вадиму сцены, как последняя кухарка, и вот уж действительно на ровном месте. Она отправилась на поиски мужа, чтобы сообщить ему, что она последняя дура, — и нашла его на балконе целующимся с Женей Бариновой. Кира стояла в открытых дверях и смотрела; она и сама не знала, как долго она так стояла, пока они ее не увидели…

Тогда она с трудом отлепила ноги от пола и пошла в прихожую, а оттуда на улицу; белые ночи были на исходе, и снаружи серел пасмурный вечер, начинало накрапывать. Алик жил на улице Дзержинского; дойдя до угла, Кира повернула на Садовую и медленно побрела в сторону Невского… До Вериного дома на Бармалеевом переулке она добралась уже ночью: всю дорогу пришлось идти пешком, потому что ее сумочка осталась лежать на стуле в гостиной; но идти было даже проще, потому что так она оставалась одна в равнодушной вечерней толпе. Когда Кира переходила Дворцовый мост, припустил дождь, а она, не прибавляя шага, шла и шла по лужам в своих бежевых туфлях на высоченных шпильках и в муаровом платье с глубоким вырезом на спине, и на нее оборачивались. Вера спала и долго не открывала дверь, а открыв, смотрела на подругу с выражением ужаса на лице, как на привидение.

— Я к тебе… — сказала Кира и улыбнулась. — Не прогонишь?

И, не переставая улыбаться, стала медленно, как в замедленной съемке, оседать на пол.

За стенкой закашлялся Санек и, прочистив горло, перевернулся на другой бок. Ну и слышимость в этом доме, почище, чем у нее в Купчино… Кира посмотрела на будильник — три часа ночи: все-таки надо было выпить снотворное, а теперь уже поздновато. Она тоже перевернулась на другой бок и свернулась калачиком, устраиваясь поудобнее.

Она тогда потеряла сознание от горя — упала в обморок, как какая-нибудь героиня немого фильма: ее сердце оказалось с изъяном; выражаясь сегодняшним языком, оно не держало стресса. В ту же ночь позвонил Вадим, который, не застав ее дома и не обнаружив у матери, догадался, что она у Веры. Кира не подошла к телефону, и через десять минут позвонила мать.

— Кира, это ребячество, — сказала она строгим педагогическим тоном. — Не будь смешной и возвращайся домой: Вадим сам не свой.

На следующий день он приехал за ней и увез на Московский. Вид у него был сконфуженный, и всю дорогу до дома говорил он, а она смотрела в окно и молчала.

— Ну что тут такого, — бубнил он. — Ну, выпил мужик… ну, подвернулась хорошенькая бабенка, бог ты мой… — Вадим умолкал и нервно ерзал на сиденье. — Кира, ведь ты же умная женщина: конечно, я тебя люблю, но я же не ангел!

И все кончилось неизбежным примирением; ей предстояло прожить с ним еще три года, и она научилась прощать и не такое…

Теперь она не могла вспомнить, как звали ту студентку, которая заняла освободившуюся вакансию после незабвенной Жени Бариновой; а ведь это из-за нее Вадим ударил ее. «Расклад» был прежний: шумная компания и студентка с большими наивными глазами, которую привел с собой Алик. На вид ее можно было принять за школьницу, случайно затесавшуюся среди взрослых. На этот раз она обнаружила их на кухне: Вадим сидел за столом, а студентка, устроившись у него на коленях, одной рукой обнимала его шею, а другой — кормила с ложечки ореховым тортом. Кира взяла первое, что попалось под руку — металлическую подставку для кастрюль — и запустила в мужа; ложечка звякнула и, измазав ему подбородок, упала сначала на галстук, а оттуда — на светлое платье студентки. Через полчаса Кира была на Московском и, как тигрица в клетке, металась по квартире. Вадим явился следом, и они кричали друг на друга так, что, наверное, было слышно на улице.

— Будь ты проклят! — заходилась она в крике, напрягая шею. — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Да будь ты проклят!!

Ее колотило и трясло, казалось — от напряжения сейчас порвутся сосуды и вместе со словами горлом хлынет кровь. Наверное, то же самое происходило с ним.

— Истеричка, дура! — орал он. — А если бы ты попала мне в голову? Шиза! Маньячка хренова!

— Сам маньяк! Сексуальный маньяк… Кобель! Ненавижу!!

Тут он развернулся и ударил ее по лицу, залепил пощечину и стоял как громом пораженный, не веря, что в самом деле ударил ее… Потом она лежала на диване, отвернувшись к стене, а Вадим на коленях стоял рядом и твердил:

— Прости… если ты не простишь, я не знаю, что я с собой сделаю! Девочка, любимая, солнышко мое! — и целовал, палец за пальцем, ее руку, которая, как неживая, свешивалась с дивана…

И все же нельзя сказать, что их жизнь состояла из сплошных стрессов; были и относительно спокойные периоды, когда она только догадывалась, ничего не зная наверняка, или когда Вадим был чем-нибудь занят. Например, когда он готовил к выпуску очередной сборник своих стихов, надеясь, что он станет тем ключом, который откроет для него двери Союза писателей. Вадим давно подбирал ключи к этой двери, но заветная дверь не поддавалась: годы работы на эстраде наложили свой отпечаток на его стихи. Он и сам это понимал, потому что чувствовал слово. Иногда он просил ее:

— Меня нет дома — кто бы ни звонил, хорошо?

— Без всяких исключений? — спрашивала Кира, имея в виду «звезду».

— Без всяких, — говорил Вадим и закрывался в своем кабинете.

И она знала, что он пишет. Не тексты — их он писал, где придется: на кухне, в спальне, лежа головой у нее на животе, в столовой между котлетами и десертом. Но стихи он всегда писал только в кабинете, отгородясь даже от нее плотно закрытой дверью. Это, как запой, могло продолжаться по нескольку дней подряд, и по лицу мужа Кира догадывалась, что результат не устраивает его самого и что в конечном итоге он использует этот материал для новой песни. Она жалела Вадима: покупала в «Норде» его любимый торт с меренгами, играла для него Моцарта и даже терпела его закадычного друга Алика.

Уж этот Алик, автор «антикварных» хохм, которыми блистал на эстраде Санек… Кире он всегда был неприятен, этот его дружок: до того сладкий, что даже липкий.

— Ну что у вас с ним общего? — сердилась Кира.

— Как — что? — отшучивался Вадим. — Алик — мой собрат по перу!

— Не удивлюсь, если он никогда не слышал, кто такой Сомс Форсайт, твой «собрат»…

— Понятия не имеет, — соглашался Вадим. — И даже не догадывается о существовании некоего Джона Голсуорси. Ну и что?

— Как «ну и что»? — терялась Кира. — Тогда о чем же вы с ним говорите?

— О… другом, — неубедительно объяснял Вадим и сразу раздражался. Отстань, пожалуйста, я же тебя не спрашиваю, что у тебя общего с Верой!

— Мы с Верой очень разные, — соглашалась Кира, — но она — подруга детства, это совсем другое!

Черт с ним, с Аликом! Имелись у них и настоящие друзья… например, Медведевы.

Саша Медведев, чтец филармонического отдела, декламировал с эстрады Пушкина и Маяковского, а в узком кругу — Ахматову, Пастернака и Мандельштама. Его жена Леля к искусству никакого отношения не имела: она преподавала физику в средней школе, но это была самая поэтическая женщина из всех, кого знала Кира, — качество, трудно поддающееся определению. Прическа, вернее ее полное отсутствие, манера одеваться, тихий голос — все в ней было особенное, свое собственное. Когда Саша читал стихи, она слушала, полузакрыв глаза и обнажив в полуулыбке плотную подковку зубов, и вид у нее был отсутствующий. И все время они старались коснуться друг друга: она клала свою маленькую руку на его колено, или он поглаживал ее тонкую шею — там, где на нее падали сзади небрежно заколотые волосы, или они просто держались за руки. Медведевы приходили, и для Киры наступал рай на земле… Она любила эти вечера еще и за то, что они возвращали ей ощущение близости с Вадимом, той кровной близости, какой она ни к кому не испытывала до него. На этих домашних вечерах Кира садилась за рояль и по просьбе Вадима пела старинные английские баллады. (Кстати, он сам и разыскал их для нее.) На столе горела свеча, другую, стоя рядом, держал для нее Вадим, освещая ноты… Кира пела на английском языке, и от ее нежного слабого голоса, чуть закинутой русой гладко причесанной головы, живого звука рояля и непонятного смысла на глазах Лели выступали слезы.

Гости уходили, а Вадим приносил из кабинета папку со своими ранними стихами и читал их только для нее одной. Потом они тушили свечи и ложились; и ради этого вечера и сменяющей его ночи Кира терпела все, что приходило им на смену.

И еще они любили встать не рано утром, не спеша позавтракать в светлой кухне чашкой крепкого кофе и яичницей с гренками и выйти на улицу без каких-нибудь определенных планов — недаром они оба были страстными любителями досуга. Заходили в кино посмотреть новый фильм, потом просто бродили по городу, забредая в свои любимые уголки, или шли в Эрмитаж и, переходя из зала в зал, подолгу стояли в коридоре у высокого окна, любуясь Невой… Вечер чаще всего заканчивался в дорогом ресторане — они могли себе это позволить.

Болезнь давала ремиссию, и, вопреки здравому смыслу, Кира надеялась, что она прошла совсем. Один из таких периодов совпал с ее беременностью, и Кира вдруг решила оставить ребенка. Вадиму она пока не говорила, сначала сама привыкая к этой мысли. Она его оставит — пусть будет… По ее подсчетам шел уже третий месяц, поташнивало, сперва натощак, а потом — после еды, но она не подурнела; наоборот, что-то такое появилось в глазах, как будто они подсвечивались изнутри, даже мать заметила и спросила:

— Что это у тебя с глазами? Аж светятся в темноте… как у кошки.

Кира недолго светилась: в одно действительно прекрасное зимнее утро, когда Вадим был в отъезде на Всесоюзном конкурсе вокалистов, в дверь неожиданно позвонил Алик…

Они сидели на кухне, и она поила его кофе с остатками нордовского торта, а за окном, как на новогодней открытке, мелкими ровными хлопьями сыпал снег. Алик, манерно отставив мизинец, отхлебывал из ломоносовской чашки с петухами и рассказывал. Подробно, с указанием имен и дат, доводил до ее сведения все еще не известные ей похождения Вадима. Среди прочих было упомянуто имя поэтической Лели Медведевой…

— Вы не поверите, Кира, как он неразборчив! — Алик взял салфетку и аккуратно промокнул губы. — То есть иногда просто диву даешься…

Кира катала по скатерти крошки и молчала.

— Вас, наверное, удивляет — почему я вам все это рассказываю? поинтересовался он. — Да просто мне надоело исполнять при нем роль дуэньи и покрывать его милые шалости. Кроме того, могут быть неприятности: боюсь, что некоторые его дамы… э-э, еще моложе, чем выглядят. — Он выжидательно посмотрел на нее и покачал головой: — Уму непостижимо: зачем, имея такую жену, как вы… женщину с большой буквы…

— Что — бабу не поделили, собратья? — перебила его Кира и поднялась из-за стола.

Алик пожал плечами, улыбнулся и тоже встал.

— Не совсем так, вернее, совсем не так, — ничуть не смутившись, сказал он. — Но, можете мне поверить, у меня есть свои веские причины. — Поклонившись, он вышел из кухни; не спеша одел перед зеркалом в прихожей свою шикарную дубленку, и она закрыла за ним дверь.

В тот же день, не дожидаясь возвращения Вадима, Кира собрала чемодан и уехала к матери.

Аборт она не сделала случайно: в день, когда ей нужно было ложиться в клинику, вдруг подскочила температура, и мать велела:

— Не будь идиоткой — могут быть осложнения. Не горит… Я не считаю, что у тебя есть основания для развода…

— Мама!

— Я так не считаю, но… в любом случае, если ты что-нибудь там повредишь, то, спрашивается, кому ты будешь такая нужна?

Кира обещала подождать, пока спадет температура, а тем временем мать позвонила Вадиму в Юрмалу и сообщила ему о ребенке.

— Я думаю, ты должен знать, — сказала ему мать. — Не хочу вмешиваться в ваши отношения, но твой Алик форменная сволочь…

Первым же рейсом, не дождавшись окончания конкурса, Вадим прилетел в Ленинград, и они снова «выясняли отношения»… Вадим построил свою защиту на ирреальности происшедшего.

— Как по-твоему, — вопрошал он, — Алик — это тот человек, которому можно верить?

— Не мог же он взять и все придумать, так не бывает.

— Ты недооцениваешь Алика… как раз мог.

— Но если ты оцениваешь его по достоинству — как же ты мог с ним общаться? — спросила Кира.

— Погоди, не сбивай… вот ты говоришь, Леля Медведева — ты что, не знаешь, какие у них взаимоотношения с Сашей? Уж ты-то знаешь! Значит, это ложь. А если предположить, что здесь он соврал, то почему он не мог с таким же успехом соврать и во всем остальном?

— Зачем? — не могла поверить Кира.

— Ну, это длинная история… можешь не сомневаться, у него были свои причины! Как-нибудь я тебе расскажу…

Причины, действительно, были, точнее — причина: одна балерина из кордебалета, которую Вадим не хотел уступить «собрату».

Аборт Кира так и не сделала… Так что в итоге своим появлением на свет Натка была обязана бабке.

Сцена, завершившая эту драму, смахивала скорее на фарс. Через два месяца после примирения Кира уехала в Ригу на гастроли; она была на шестом месяце беременности, но этого почти не было видно. Вернулась она раньше, чем предполагала, на целых три дня — классическая ситуация из анекдотов Санька, с той разницей, что там из командировки неожиданно возвращался муж. Правда, она позвонила Вадиму из гостиницы перед отъездом, но не застала его дома. С вокзала она позвонила снова, и опять никто не снял трубку. Поднявшись к себе на третий этаж, Кира поставила чемодан на площадку и вставила ключ в замочную скважину. Замок не поддавался… Она вертела ключ и так и этак, не понимая, что дверь закрыта на задвижку изнутри; и, решив, что замок испорчен, уже собиралась спуститься на первый этаж, где жил их сантехник, но в эту минуту за дверью что-то упало и покатилось. «Господи, воры…» — испугалась Кира и в ту же минуту явственно услышала женский смех. За дверью их квартиры смеялась женщина, и, услышав ее смех, Кира поняла. Она повернулась к двери спиной, взяла чемодан и стала медленно спускаться вниз. И не чувствовала ничего, совсем ничего, кроме усталости — такой, что хотелось лечь прямо тут, на каменных ступеньках, и уснуть, и ничего не знать.

Когда Кира в последний раз взглянула на будильник, было пять часов утра. Как всегда, последней на грани сна мыслью была мысль о Сереже: что, может быть, сегодня он ей приснится… Ей не удалось выспаться в эту последнюю ночь в Финляндии, зато фактически всю обратную дорогу в автобусе она крепко проспала на плече у Санька и, проснувшись, обнаружила, что они почти дома. Ее высадили около автобусной остановки, и Санек вынес на улицу ее небольшой чемодан и сумку.

— Ну что тебе сказать, — улыбнулась Кира. — Таких, как ты, больше не делают… я узнавала! — И она благодарно поцеловала его в круглую румяную щеку.

Пожалуй, Санек был единственным мужчиной, который сейчас не вызвал бы в ней мгновенного отторжения; его одного она могла бы впустить в свое одиночество. Но он не нуждался в этом: у Санька была толстая веселая жена, которая кормила его необыкновенными коричными булочками и зимой ставила утром перед его кроватью разогретые на батарее домашние тапки; кроме того, у него были дети и внуки.

И Кира села в подошедший автобус и поехала к себе в Купчино, где жила вот уже двадцать седьмой год в той самой двухкомнатной квартире, которую получила в результате размена роскошных апартаментов Вадима. Перед тем как открыть дверь, она постояла, готовя себя к тому, что сейчас увидит Геннадия…

На звук ее шагов в прихожую вышли оба: Геннадий, в ее фартуке, надетом поверх спортивного костюма, и Муська, с широкой улыбкой на широкой рыжей морде. Муська был кот с ироническим складом «лица»: уголки рта у него были приподняты, и казалось, что он постоянно улыбается. Муська подошел и уткнулся лбом в ее сапог, а Геннадий схватил чемодан и закричал тонким голосом:

— Категорический привет! Как раз к ужину!

И как всегда, от звука его голоса у Киры по всему телу побежали колючие быстрые мурашки. Стараясь не раздражаться, она разрешила ему снять с себя пальто, переодела тапки и прошла на кухню, где был накрыт стол и вкусно пахло.

Они познакомились два года назад при самых драматических обстоятельствах: Кира ехала домой со студии и, выйдя из автобуса, упала и потеряла сознание. Геннадий, который проезжал мимо в своем такси, остановился, вызвал «скорую», дождался, пока она приехала, сопроводил Киру в больницу и на другой день пришел и принес ей куриный бульон. Она пролежала в больнице три недели: диагноз был — дистрофия сердца и хроническая коронарная недостаточность; и все три недели он навещал ее, шокируя своим простецким видом и визгливым тонким голосом, который должен был бы принадлежать разбитной деревенской бабенке, а не этому дородному немолодому таксисту. Кроме него один раз на полчаса забежала Натка — сообщить, что срочно отбывает в Тобольск, и разок, перед очередными гастролями, заскочил Санек… Мать умерла, домработница Маша уехала к своей сестре в Бологое, а Вера жила в Америке, в штате Нью-Джерси, в маленьком городке с романтическим именем «Little Falls», что означает «Маленькие водопады». Так что навещать ее было некому.

Когда Киру выписали, Геннадий приехал за ней, отвез в Купчино, приготовил обед, накормил ее и Муську, да так с тех пор и остался. То есть, конечно, не буквально: у Геннадия имелась своя комната в коммунальной квартире на Староневском, но он всегда «был под рукой» и помогал чем мог. А мог он многое: купить продукты, приготовить обед, при первой надобности остаться с Муськой и ни на шаг не отходить от Киры, когда сердце давало перебои и укладывало ее в постель. Хотя в последнем случае еще неизвестно, чего было больше — пользы или вреда, потому что он, не переставая причитать своим невозможным голосом, заполнял собой всю квартиру и вызывал у нее такое раздражение, что от него звенело в ушах. Геннадий ставил ее на ноги и исчезал на несколько дней, а Кира, немного отдохнув и замучившись угрызениями совести, вознаграждала его собственноручно приготовленным воскресным обедом. Кроме того, она заставляла себя перед сном созваниваться с ним: разговаривала и морщилась от вибрирующего в трубке пронзительного голоса, как от ломтика лимона без сахара. Довольно долго вопреки здравому смыслу она уверяла себя, что им движет простое человеческое сострадание, хотя было очевидно, что Крокодил Гена влюбился… Крокодилом Геной его прозвала Натка — за придурковатость и безотказность: на нем ездили все кому не лень… и Кира в том числе.

Они сидели на кухне; Кира с аппетитом ужинала, а Геннадий отчитывался за эти четыре дня ее отсутствия и жаловался:

— Приходи и бери: цены отпустили, очередей нет! Ну, купил, принес, съел… а дальше-то что? — Он подкладывал ей на тарелку кусочек жаркого и продолжал. — Я должон высказаться, так? А где отводит душу простой русский человек? В очередях! Ясно я говорю? — И клал другой кусочек в Муськину плошку. — Простой русский человек должон разрядиться. Факт, а не реклама! А то отпустили цены и велят за этим увидеть светлое будущее! Вглядываемся внимательно — светлое будущее не просматривается… Но мы, как юные пионеры, всегда к нему готовы! Так я говорю или нет?

В таком роде Геннадий мог продолжать часами… К счастью, зазвонил телефон — звонила знакомая редакторша с телевидения: канал, на котором Кира работала в еженедельной музыкальной программе, лихорадило от реорганизаций, сокращений и внутристудийных распрей. По сути, канал был приговорен: его забирала Москва. Это означало, что, несмотря на высокий рейтинг программы, Кира со дня на день могла лишиться работы. Отчасти она была рада поездке в Финляндию еще и потому, что хоть ненадолго отключилась от каждодневного ожидания отставки.

— Вывесили списки сокращенных, — сообщила сослуживица. — Нас с вами там нет…

— Пока нет, — вздохнула Кира.

Ее выгонят, вернее, лишат ставки редактора и предложат работать внештатно… кому она нужна в ее-то возрасте; что толку, что выглядит она намного моложе: существует трудовая книжка, а в ней — дата рождения, неоспоримый факт.

Слова: отсмотр, перегонка, выезд, монтаж, прямой эфир — не были для Киры пустым звуком; целых пять лет они были если не смыслом, то, во всяком случае, содержанием ее жизни. Когда разогнали концертную организацию, всех актеров попросту выкинули на улицу — спасайся, кто может! И заработал Естественный Отбор, и, как положено, выжили сильнейшие… Кира, вспомнив и заново оценив поговорку о спасении утопающих, заработала локтями: в ход пошли все старые связи, а когда они не помогли, Кира, пересилив себя, позвонила Вадиму.

Несмотря на то, что все-таки он был отцом Натки, виделись они крайне редко. Вадим стал настоящим мэтром: песни на его стихи распевала вся страна, его породистое лицо с надменным носом не сходило с экрана телевизора, он был дважды женат и дважды разведен, и в народе ходили слухи о его новой связи с молодой «звездой». Вадим процветал, но, насколько Кира знала, с мыслью о Союзе писателей он давно распростился.

Она позвонила ему, и Вадим с готовностью подключился: сделал пару необходимых звонков, познакомил ее с нужными людьми — и в результате она получила место внештатного редактора еженедельной музыкальной программы на одном из самых популярных каналов телевидения. Остального она добилась сама, и уже через год была зачислена в штат, и, оставаясь музыкальным редактором, заменила перешедшую на другой канал ведущую программы: пять лет назад, по определению все той же знакомой редакторши, Кира выглядела «противоестественно молодой и непростительно красивой». Сережа всего несколько раз успел увидеть ее на экране…

Крокодил Гена наконец ушел, причем Муська вышел провожать его в прихожую и, по-видимому, собирался провожать и дальше, если бы Кира не взяла его на руки: этот кот страстно, по-собачьи привязался к таксисту. Перед сном оставалось позвонить Натке, и, закурив сигарету, Кира сняла трубку.

Двадцать семь лет назад, услышав за дверью их квартиры веселый женский смех, она спустилась с чемоданом по лестнице и поехала к матери, потому что больше ей было ехать некуда, и все еще жила у нее, когда родилась Натка. С Вадимом состоялся спокойный, без крика, разговор — видимо, они уже откричали свое. В результате договорились о разводе и размене квартиры; он не отрицал отцовства и сразу согласился на алименты. Вера считала, что она должна дать ребенку свою фамилию и, отказавшись от алиментов, лишить Вадима отцовства, но тут Кира склонялась на сторону матери, считавшей такой жест «дешевым пижонством». Сразу после размена она переехала в Купчино и осталась одна с грудной дочкой на руках.

Когда, уезжая на гастроли, она в первый раз попросила мать взять Натку к себе, та согласилась, но предупредила ее:

— Хорошо, но имей в виду: твоя мать не из тех женщин, которые в пятьдесят лет готовы до конца жизни хлебать постную похлебку из внуков! Разве что в самых умеренных порциях… вот так.

Кира оправилась после разрыва с Вадимом неожиданно быстро. Вера смотрела и удивлялась:

— Кто бы мог подумать! Да, что ни говори, а от любви теперь не умирают…

— А ты бы предпочла, чтобы я зачахла? — обижалась Кира. — Ведь ты же терпеть не могла Вадима…

Так или иначе, она выжила, и через год у нее появился любовник.

Если бы это зависело от нее, Кира просто исключила бы из памяти, стерла, как стирают надоевшую запись, все последующие семнадцать лет ее жизни — вплоть до встречи с Сережей. Они сплошь состояли из бесконечных несовпадений, встреч и разлук; иногда оставляли ее, иногда бросала она сама — ощущала несовместимость и отсекала, как ножом. Разрывы причиняли боль, но совсем не ту, что она испытала тогда, с Вадимом… Наверное, это было вроде прививки: раз переболев любовью, она, конечно, могла заразиться снова, но болезнь протекала уже в гораздо более легкой форме. Так она думала, а влюбившись, заранее никому не верила и не заводила новых подруг, довольствуясь одной Верой. Мелькали концерты, гастроли, она давно «набила руку» и, с одинаковой легкостью аккомпанируя эстрадным и филармоническим вокалистам, была на хорошем счету. Кроме того, алиментов Вадима хватало с лихвой, и Кира могла позволить себе многое, а главное — независимость.

Только не от матери… Это была главная проблема. Собираясь на гастроли, она по-прежнему «подкидывала» Натку матери, и как-то так вышло, что и вернувшись, она не сразу и не всегда забирала ее к себе: появлялся очередной «претендент», и, если называть вещи своими именами, Натка была — третий лишний. Мать возмущалась, устраивала сцены и требовала забрать от нее «этого несчастного ребенка».

— Мне тоже приходилось несладко! — как всегда, переходя на себя, отчитывала она дочь. — Однако я не подкидывала тебя бабкам! Растила сама…

— У тебя был муж, — напоминала Кира. — И потом — обеих бабок уже не было в живых…

— Мой муж умер, когда тебе было восемь. Просто я выполняла свой материнский долг. Мой ребенок не был подкидышем!

— Думай, что говоришь! — выходила из себя Кира. — При чем тут подкидыш, если речь идет о твоей родной внучке! Я не хочу, чтобы моя дочь знала про меня то, что я знала про тебя! Вот и все.

Они ссорились, Кира увозила Натку к себе, но через пару дней снова звонила матери; происходил длинный, унизительный для Киры разговор, и Натка возвращалась на Васильевский остров. Постепенно мать привыкла и даже вошла во вкус: ей нравилось играть роль женщины, приносящей себя в жертву неблагодарным детям. Именно так, почему-то во множественном числе, она и говорила своим приятельницам:

— Может быть, и есть на свете благодарные дети… о моих этого не скажешь.

Мать смирилась тем легче, что Кира наняла для нее приходящую домработницу, простую женщину по имени Маша.

Когда Натка была совсем маленькой, она не могла дождаться Кириного возвращения с гастролей. В день ее приезда она заставляла бабку вымыть и закрутить на бигуди ее длинные темные волосы и надевала выходное платье. Натка мчалась ей навстречу, тоненько подвывая от счастья, и с воплем кидалась на шею, крепко охватывая ее бедра скрещенными тонкими ногами… Потом Кира доставала привезенные подарки, они втроем садились за празднично накрытый стол и пировали. А наутро она уезжала в Купчино, пообещав Натке «на днях» забрать ее домой.

В пятилетнем возрасте дождливым осенним днем ее дочь сбежала из дома…Утром этого дня они поссорились с бабкой и та, потеряв терпение, надавала Натке по щекам — она и Киру в детстве частенько «воспитывала» звонкими пощечинами наотмашь. Отец возмущался и называл это «чистым рукоприкладством».

— Не говори глупости, — отмахивалась мать. — С этой бандиткой сам ангел потеряет терпение! Ну, надрала бы ей попу — какая разница!

Дождавшись, когда Маша уйдет за покупками, Натка надела свое пальтишко и, забыв переодеть тапки, незамеченной выскользнула на лестницу. Шлепая тапками по лужам, она перешла проспект и направилась к станции метро, потому что знала, что в Купчино надо добираться на метро. Но турникет ей пройти не удалось, потому что не было денег, и Натка подошла к какой-то пожилой женщине и попросила:

— Тетенька, можно, я как будто с вами?

Женщина посмотрела на ее мокрые тапки, потом — на зареванное, тоже мокрое лицо и сказала:

— Что с тобой, девочка… обидел кто-нибудь?

Тут Натка уткнулась женщине в грудь и стала бурно рыдать, она рыдала и неразборчиво выкрикивала сквозь рыдания: «Не хочу… Бабушка… Мама… в Купчино!» Кончилось тем, что женщина взяла Натку за руку и привела домой. Кира была на концерте, и мать не придумала ничего лучшего, как позвонить Вадиму. Вадим через «обзвон» разыскал Киру на концерте и, находясь под впечатлением только что услышанного, не стесняясь в выражениях, высказал ей свое мнение.

— Короче, если ты не заберешь Натку к себе — ее возьму я! — решительно заключил он.

Когда, открыв дверь своим ключом, Кира вошла в прихожую, Натка сидела на стуле под вешалкой и спала. На звук открываемой двери из комнаты выглянула испуганная Маша.

— Что она тут делает? — спросила Кира. — Почему она тут спит?

Маша не успела ответить, потому что в прихожей появилась мать. От нее за версту несло валерьянкой, а голова была перетянута свернутым в жгут оренбургским платком. Это означало, что у матери мигрень.

— Почему Натка спит в прихожей? — повторила Кира. — И зачем ты позвонила Вадиму?

— Зачем? А что — разве он ей не отец? Кому же еще звонить, если тебя вечно нет дома?

— Предположим, но — что здесь делает Натка?

— Они ее наказали, — подала голос Маша. — Ребенка привели домой мокрого, как мышь… ребенка надо растереть водкой и уложить в постель, а не наказывать, а они…

— А тебя никто не спрашивает! — крикнула мать. — Можно подумать, я ее мокрой на мороз выставила! Слава Богу, вымыта и высушена! Ступай в комнаты, заступница, без тебя разберемся.

Разбуженная их голосами, проснулась Натка и, увидев Киру, вдруг кинулась и, плача, прижалась к ней всем своим маленьким, горячим, дрожащим, как в ознобе, телом.

— Мамочка, миленькая, любименькая моя, — шептала она Кире в самое ухо захлебывающейся скороговоркой. — Возьми меня к себе, пожалуйста, ну, пожалуйста, золотая, любименькая моя…

В тот же вечер, чуть ли не из прихожей, Кира увезла дочь в Купчино, и Натка прожила у нее целый месяц, но…

У Киры в то время как раз был один из самых длительных ее романов, и «герой» имел обыкновение разгуливать утром по квартире в одних трусах: он считал это удобным, а, принимая во внимание его безупречное сложение, даже эстетичным.

— И потом, — рассуждал он, — представь себе, что это отец позволяет себе ходить в трусах в присутствии пятилетней дочки — что тут особенного?

«Особенное» заключалось в том, что он-то не был Наткиным отцом, но объяснять это было бесполезно: он бы все равно не понял; кстати, вскоре они разошлись — именно потому, что он слишком часто не мог понять то, что для нее было очевидным. Так что через месяц Натка вернулась на Васильевский к бабке, и все опять пошло по-старому…

Кира долго не подозревала, что Вадим с согласия матери частенько берет дочь на концерты, пока ей не позвонила Маша.

— Им, конечно, виднее, а только не след ребенку на ночь глядя болтаться по концертам, — заявила она. — На то есть утренники! Ребенок должен сидеть дома и делать уроки. У ребенка завтра контрольная по математике, а они опять собираются на концерт!

— Кто они? Какие концерты? — не поняла Кира.

— Известно кто — Вадим и Натка! А концерты разные — завтра во Дворце культуры Горького… Только, чур, я тебе не звонила! — предупредила Маша.

Кира поехала на концерт, и за кулисами «случайно» столкнулась с дочкой: Натка сидела в гримерной «звезды» и «примеряла» ее грим. За ее спиной стоял Вадим и, смеясь, смотрел в зеркало на преображенное гримом лицо дочери. Увидев там Киру, он обернулся и пошел ей навстречу.

— Рад тебя видеть, — вполне искренно сказал он. — Ты только полюбуйся на Натку: вот так — не успеем оглянуться, начнет и в самом деле краситься…

Поцеловав дочь, Кира вызвала Вадима в коридор и провела с ним «педагогическую беседу».

— Что за мода таскать ребенка по кулисам? — строго спросила она. — Да еще — на ночь глядя…

— А что такого? — удивился Вадим. — Ей нравится…

— Мало ли что ей нравится — ребенку давно полагается быть в постели… у ребенка завтра контрольная по математике.

— Ну и что?

— Как это «ну и что»? Хочет ходить на концерты — для этого существуют утренники!

— Маша настучала! — догадался Вадим и захохотал. — Ее почерк… Вот ведь чертова кукла!

Серьезного разговора не получилось, тем более что из гримерной выскочила Натка и путалась у них под ногами.

— Ты хоть подготовилась к завтрашней контрольной? — спросила у нее Кира.

— Я по математике вторая в классе, — гордо сказала дочь, — после Вовки Смирновского. — И полезла целоваться. — Ой, мамочка! — вдруг испуганно вытаращилась она. — У тебя немодная помада! Сейчас такую не носят, сейчас носят — вот! — и она показала на свой рот.

Девяти лет от роду Натка решила стать «звездой» и так и заявила Кире:

— Я буду «звездой»… как тетя… — И она назвала имя тогдашней «звезды».

Ее любимой игрой было — надеть Кирино платье и туфли на высоком каблуке, выйти на «сцену» и, прижимая ко рту кулак, как микрофон, до одури распевать модные эстрадные песенки на тексты Вадима. Она гордилась отцом и во всем старалась подражать ему: например, как он, щурила свои голубые глаза и спрашивала капризным голосом:

— А почему это меня никто не целует… меня что — не любят?

Кира смеялась, но когда в пятнадцатилетнем возрасте, в восьмом классе, Натка вышла на настоящую сцену, поняла, что дело принимает серьезный оборот. До самого последнего момента мать с Вадимом держали это в тайне; даже Маша, постаревшая и потерявшая бдительность, не догадывалась об их «сговоре». Так что Киру просто поставили перед фактом, буквально накануне сообщив ей о концерте с участием дочери.

Натка держалась нахально и выглядела со сцены очень эффектно: она была высокой — в отца, с такими же, как у него, немного выпуклыми голубыми глазами и роскошными темными волосами, унаследованными от бабки. Ей снисходительно похлопали — и Вадим держался именинником: победоносно улыбаясь, принимал поздравления и после концерта повез всех в «Европу». Натка сияла, и у Киры не хватило духу испортить ей этот вечер…

На следующее утро она позвонила матери.

— Твоя дочь еще спит, — сообщила мать. — Немудрено: полночи проколобродила… Вся в счастье! Полная комната цветов — Вадим…

— Мама, — перебила ее Кира. — Все это замечательно… А что ты думаешь по этому поводу?

— Ты хочешь знать мое мнение? — уточнила мать. — Я вспоминаю свой дебют… к сожалению, у Наты нет той манеры, но чувствуется моя порода! Вадим считает…

— У нее не только нет «той манеры», — возразила Кира. — Порода тут ни при чем — у Натки совсем нет голоса! Как ты не слышишь?

Потом она позвонила Вадиму и поинтересовалась ледяным тоном:

— Прежде всего — почему ты не поставил меня в известность? Мать я ей или не мать?

— Я хотел сделать тебе сюрприз, — оправдывался он.

— И сделал! Ты у нас ас по части сюрпризов…

— Чего ты злишься? У девочки есть мечта…

— У меня тоже есть мечта: сплю и вижу прыгнуть в длину на шесть метров, сказала Кира. — Никакая она не певица… где твои уши?

— Просто у нее совсем нет школы, — отбивался Вадим. — Распоется!

— Ей нечем распеться! — отрезала она. — И у меня к тебе огромная просьба: будь любезен, не морочь ей голову.

Но было уже поздно… Упрямством Натка была в Киру: если она чего-нибудь хотела — то шла напролом. Два года, оставшиеся до окончания школы, Натка ходила на частные уроки вокала к бабкиной приятельнице, а ровно через неделю после выпускного бала она собрала чемодан и уехала работать в варьете в Таллинн.

Этот год был знаковым для их семьи: одна в своей квартире на Васильевском, ночью, во сне, от первого и последнего в ее жизни сердечного приступа умерла мать, Натка закончила школу и начала карьеру эстрадной певицы, а Кира на сорок шестом году жизни встретила Сережу.

Кира закурила и набрала номер. Натка подошла не сразу, и голос у нее был какой-то странный.

— Здравствуй, доченька, — сказала Кира. — Я тебя не разбудила?

— Нет, я бодрствую, бдю, — сообщила дочь. — Ну что, возвернулась?

Она всегда разговаривала с ней ерническим тоном, и Кира никак не могла привыкнуть.

— Что слышно? — спросила она. — Что у тебя новенького?

— Но-о-венького? — протянула Натка. — Из новенького — только новый сожитель… все остальное старенькое. — Она ойкнула и засмеялась: — Это он протестует против слова «сожитель»… А ты как предпочитаешь? — спросила она кого-то и снова захохотала. — Он предпочитает нецензурно, мамочка! Ну ладно, пока, разреши откланяться, мне сейчас недосуг: надо строить новую жизнь. — И дочь повесила трубку.

Заныло сердце, Кира приняла таблетку и запретила себе об этом думать: думай не думай, уже ничего не изменишь. Как это ни странно, смерть Сережи разъединила их с Наткой еще больше…

Сильнее всего она чувствовала Сережино присутствие здесь, дома: все вокруг было сделано его руками. Над роялем висели фотографии отца, матери и маленькой Натки; одинаковые рамочки из светлого дерева смастерил Сережа. И эта старинная настольная лампа матери с манерным хороводом пастухов и пастушек на пьедестале отреставрирована им. Им отциклеван и покрыт лаком пол в квартире, и этот столик под зеркалом в прихожей тоже его детище… Кира мимоходом погладила его прохладную поверхность, вошла в ванную и включила свет. Ничто не засияло, не засверкало и не отразилось… это тебе не Финляндия: просто клетушка с водогреем и трубами вдоль стены. Но уютно, и везде Сережа, его руки. Неужели когда-нибудь придется сделать ремонт: переклеить, перекрасить, перевесить…Теперь Кира ни за какие блага не рассталась бы с этой тесной, не повернуться, квартиркой, а тогда, вскоре после их встречи с Сережей, как раз из-за нее крупно поссорилась с Наткой. Натка после работы в таллиннском варьете моталась по всей стране и почти не жила в просторной барской бабкиной квартире на Васильевском, в которой была прописана. Поэтому Кира предложила ей семейный обмен. «Зачем тебе эти хоромы? — убеждала она дочь. — Все равно стоят под замком. А нам негде повернуться…» Но Натка уперлась, и ее неожиданно поддержал Сережа.

— Наверное, я не имею права вмешиваться, — сказал он, когда они остались одни. — Это твоя дочь, но именно поэтому я бы все оставил как есть: она там выросла, это в некотором смысле ее родина. И потом, она может выйти замуж… нам и здесь отлично: шутка сказать — двухкомнатная квартира на двоих!

— Курятник! — возразила Кира, но вопрос о семейном обмене был закрыт.

В эту ночь Кира не стала экспериментировать и приняла снотворное. Она легла и, перед тем как погасить свет, привычно взглянула на фотографию на стене напротив: Сережа с маленьким Муськой на плече смотрел на нее внимательно и чуть печально; Муська, как всегда, широко улыбался. Заснула Кира с привычной, но напрасной надеждой этой ночью увидеть Сережу во сне. Напрасной потому, что в последний раз он приснился ей год тому назад и с тех пор больше не снился…

Через десять дней после третьей годовщины его гибели Кире приснился сон. Они шли с Сережей по полутемному магазину: свет еле пробивался сквозь маленькие окна под самым потолком. Что-то они покупали, какую-то жалкую снедь, и ее раздражало, что она не может купить своей любимой копченой колбасы: не хватало денег. Она на ходу все пересчитывала деньги в кошельке и не заметила, как он отстал; потом уронила мелочь на пол, опустилась на корточки и рассердилась, что он не помогает ей собирать монеты. Тогда она оглянулась и увидела его спину — Сережа медленно шел к выходу. Она громко позвала его, но он, не оглядываясь, потянул на себя дверь и вышел. Тогда она рванулась за ним, бежала по бетонному полу и на весь магазин гулко цокала высокими каблуками, и так же гулко цокало в груди ее сердце. Добежала, толчком открыла дверь и увидела — уходящее вдаль голое снежное поле, и за ним пустоту, абсолютную пустоту, вакуум.

Они встретились на дне рождения Веры: Сережа был ее сослуживцем, одним из немногих избранных, с которыми общалась разборчивая Вера. За столом он оказался напротив, и Кира несколько раз встречала его внимательный долгий взгляд, который ничем не напоминал тех вопрошающих и призывных, к которым она привыкла. Просто это была его манера: он смотрел на нее, и в его серых глазах, казавшихся темными по контрасту с абсолютно седыми волосами, таилась печаль, как будто он увидел что-то такое, от чего ему сделалось грустно… Он вообще не производил впечатления веселого человека: когда все помирали со смеху, Сережа просто улыбался. Он сидел, слушал и смотрел на говорящего своим замедленным взглядом; и, даже не глядя на него, Кира весь вечер остро чувствовала его присутствие.

Когда гости разошлись, Кира немного задержалась, чтобы помочь Вере убрать со стола, а потом поехала домой в Купчино. Вот и все… Но несколько дней после этого она ходила с таким ощущением, как будто должна сделать что-то неотложное, пока не поняла, что просто хочет снова увидеть Сережу.

Тогда она позвонила Вере и без обиняков приступила к делу.

— Послушай, — сказала она. — Этот седой Сережа, ну, помнишь, на твоем дне рождения… почему он был один? Он что — не женат?

— Разведен… а тебе-то что?

— Просто я не люблю иметь дело с женатыми…

— Ты что — положила глаз?

— Сама не знаю, — призналась Кира. — А он тебя не спрашивал обо мне?

— Представь себе, нет, — отрезала Вера. — Послушай, Кирка, а тебе не надоело?

— Что надоело?

— Порхать… Все же ты не девочка.

Этого Кира от нее не ожидала. Выходило, что единственная подруга считает ее легкомысленной бабочкой, порхающей с цветка на цветок и, так сказать, вкушающей нектар жизни.

— Я не порхаю… я ищу. Я думала — ты понимаешь… — помолчав, ответила она. — Проблема заключается в том, что, наверное, я ищу то, чего нет!

— Мужчину, достойного тебя? — уточнила Вера.

— Мужчину, которому можно верить… А таких нет. Не существует на свете.

— Я же нашла — значит, существуют!

— Тебе повезло, — возразила Кира. — Тебе достался последний экземпляр. Не могла же она сказать, что Верин муж не пропускает ни одного удобного случая притиснуть ее в темном уголке…

Настроение было испорчено, и она собралась вешать трубку, но Вера, наверное, устыдясь, что взяла себе этот последний экземпляр, решила восстановить справедливость.

— Черт с тобой, — сказала она. — Чего не сделаешь ради любимой подруги… Ну, хочешь, я ему позвоню и приглашу в гости — скажу, что испекла пирог с капустой. Тем более что я его и вправду испекла… хочешь?

Вечером того же дня они вчетвером съели обещанный пирог, посмотрели по телевизору программу «Время», бурно обсудили новости и, не сойдясь во мнениях, чуть не поругались. Безапелляционная Вера, что называется, ловила на лету каждое слово Горбачева, воспринимая всякое инакомыслие как личное оскорбление; ее муж и Кира составляли оппозицию.

— Он просто не мог поступить иначе! — кричала Вера. — Как вы не понимаете? Как можно отпустить Грузию? Сначала Эстония, теперь Грузия… чего доброго, так все запросятся!

— Запросятся — и отлично! И отпустить! — подхватывал ее муж. — А то «сплотила навеки великая Русь»… Хватит! Досплачивалась!

— Нет, в самом деле, — поддерживала его Кира. — Его же словами — «процесс пошел»! А это насилие… и потом, Грузия…

Сережа молча слушал и не вступал в спор. Помитинговали, снова попили чайку и разошлись. Вдвоем с Сережей они вышли на Кировский проспект и спустились в метро. Вечерние пассажиры сидели, уткнувшись в газеты, со скамейки напротив донеслось:

— Это все равно ничего не даст — ты слышал репортаж Невзорова?

— Сплошная политизация, — улыбнулся Сережа. — Гласность плюс политизация всей страны.

Кира засмеялась.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, — предложила она. — Например, о Верином пироге. Вы любите пироги с капустой?

Все случилось быстро, в тот же вечер… Случилось, как случалось не раз за эти семнадцать лет ее одинокой жизни: они поднялись к ней, и он остался до утра. С той разницей, что утром, заваривая на кухне крепкий чай, Кира знала совершенно точно, что хочет быть женой этого почти не знакомого ей молчаливого седого человека… Она готовила на кухне завтрак, а Сережа принимал душ. Вышел он из ванной со словами:

— Там раковина засорилась: вода плохо проходит.

— Знаю, — сказала Кира. — Я как раз собиралась вызвать водопроводчика.

— Не надо водопроводчика, там пустяки, — сказал Сережа, засучил рукава и вернулся в ванную.

Через полчаса они простились, и, стоя у окна, она смотрела, как он идет к автобусной остановке напротив, той самой, около которой семь лет спустя его переехала пожарная машина.

Сережа перебрался к ней в Купчино, потому что после развода с женой жил с матерью и сестрой в двухкомнатной квартире на Гороховой.

— Что же ты не выменял себе хотя бы комнату? — спросила его Кира.

— Зачем? У меня же было где жить, — удивился он.

Почти сразу с прежней молодой легкостью Кира забеременела, и первой, еще не обдуманной, а значит, самой правильной была мысль родить: кто знает, в ее годы это могла оказаться последняя беременность. В молодости Кира беременела легко, как кошка, и Маша, с которой Кира, бывало, делилась своими секретами, реагировала на эту ее способность так:

— Другие женщины уж как хотят, а не могут, а тебе это надо, как, к примеру, мне рояль, так нет — только тряхни над тобой штанами, и готово!

Что правда, то правда: для Киры никогда не было потребностью иметь ребенка, и Натку она оставила только в тайной надежде остепенить Вадима. Мысль о ребенке преследовала ее, и почему-то она была уверена, что это мальчик… Как встарь, она поделилась с Машей, которая после смерти матери официально прекратила свои обязанности домработницы, но иногда наведывалась к ней и Натке, чтобы «дать настоящую уборку».

— Поздновато… — выслушав ее, сказала Маша. — Сама не потянешь, а с меня теперь толку, что с козла молока. Такая старая делаюсь, что плюнуть хочется.

— Вам еще и семидесяти нет, — засмеялась Кира. — Какие ваши годы!

— Да уж ладно, не обо мне речь… Ты вон с виду, почитай, еще лучше, чем была, а только все одно — поздновато. У него взрослый сын, у тебя дочь-невеста, а тут на тебе! Нет, ненормально это. Тебе бы Натку от него родить — была бы сейчас ровесница Сережиному сыну, — неожиданно заключила она.

Сережа тоже не проявил энтузиазма по этому вопросу; ей даже показалось, что он испугался…

— Ребенок? — Он с сомнением покачал головой. — Не знаю: уж очень смутные времена настают… смута. Но если ты хочешь, конечно…

Их маленький сын так и не увидел смутные времена, но все равно, хоть и без сына, у нее появилась семья: Кира поняла это по тому нетерпеливому чувству, с которым теперь возвращалась домой.

Вечерами Сережа частенько сопровождал ее на концерты, садился в зал и смотрел все до последнего номера, а по дороге домой уверял, глядя на Киру восхищенными глазами:

— Ты выглядишь на сцене, как сказочная принцесса… знаешь, будь я певцом, я бы взял другого пианиста: ты отвлекаешь внимание зрителей на себя!

— Слава Богу, ты не певец! — смеялась Кира. — Не вздумай поделиться своими впечатлениями с кем-нибудь из актеров — оставишь меня без работы!

Когда они собирались в гости, Сережа с явным удовольствием занимался собой, каждый раз удивляя ее безупречным вкусом. На него нельзя было не обратить внимания уже из-за одной этой платиновой седины, резко контрастирующей с темными бровями, — и Кира замечала женские заинтригованные взгляды… Откуда пришла эта несокрушимая уверенность в безопасности? Неизвестно. Просто она знала, что эти вопрошающие женские взгляды не встретят ответного сигнала; знала — и все.

На третий год их жизни Сережа принес домой Муську, которого нашел на помойке: на мусорном баке сидел грязный, но все равно огненно-рыжий котенок и, как уверял Сережа, «улыбался сквозь слезы». Он сам вытирал за котенком лужи и терпеливо приучал ходить куда полагается, осторожно тыкая его тупой мордой в прозрачную лужицу. Муська, не обижаясь, выслушивал его наставления и тут же снова справлял на паркет малую нужду. Потом, удовлетворенно улыбаясь, он уютно устраивался на Сережином плече — как раз один из таких моментов и был запечатлен на фотографии, которая висела над Кириной кроватью.

Мать не посчитала бы ее выбор блестящей партией: «…ты, с твоей красотой…» А Сережа был простым советским инженером и работал в том же самом НИИ, куда попал сразу по окончании института. В отличие от Киры, он не тяготился рутиной «трудовых будней» и не стремился любой ценой заполучить вожделенный досуг.

— Когда его слишком много, он просто теряет вкус, — считал Сережа. — Это как еда: ты наслаждаешься ею только если как следует проголодался. Мне даже нравится определенная размеренность в жизни: я люблю порядок.

Он любил порядок во всем — в одежде, в квартире, в работе; именно по этой причине и произошла катастрофа: он не умел жить среди хаоса. В первый и последний раз они заговорили об отъезде в 91-м году, сразу после августовского путча. Вернее, заговорил Сережа.

— Давай подадим документы, — сказал он. — Уезжают же люди…

Это было тем неожиданнее, что все тогда переживали эйфорию по случаю триумфальной победы демократов. Конечно, были перебои с продуктами, и змеевидные очереди, и Маша уверяла, что своими глазами видела жирных крыс, бегающих вечером между продуктовыми лотками на Сенной площади… но уехать и бросить все? А как же ее работа? А ее рояль? А Натка — она ни за что не бросит своей «артистической карьеры»! Да нет, она не в состоянии перерезать пуповину, оторваться… И потом, там тоже не сахар: далеко ходить не надо, достаточно вспомнить Веру.

Вера с мужем и сыном в 90-м году уехала в Америку по приглашению родного брата и теперь писала оттуда Кире отчаянные письма. То есть первые несколько писем состояли сплошь из восклицательных знаков: «Еду в супермаркет, без всякой очереди покупаю разные баночки и коробочки, приезжаю домой, открываю, а там — вкусненькое!» — писала подруге изголодавшаяся Вера, и, наверное, сама Америка казалась ей тогда чем-то вроде огромного, доступного каждому супермаркета. Но, утолив первый голод и оглядевшись, она поняла, что они с мужем ввязались в многолетний марафон, который мог оказаться им не по силам: строить новую жизнь полагалось молодым.

— Какой бы он ни был, мой мир здесь! — уже кричала Кира. — Да я просто околею там от тоски по Пушкину и Павловску! Даже по Купчино, — тут она подошла к окну и посмотрела на вечернюю улицу. — Да, даже по Купчино, если хочешь знать…

Сережа молча слушал и смотрел на нее внимательными темно-серыми глазами; когда она высказалась, он подытожил:

— Не надо так волноваться, малыш… значит, мы остаемся.

Они остались, и в череде мелькающих дней настал и тот медовый сентябрьский день в Павловске. Они гуляли по пустынному освобождающемуся от листвы парку, листья шуршали и похрустывали под ногами, сквозь полупрозрачные деревья просвечивали просторные солнечные поляны.

— Лет сто назад в этом самом месте я свалилась с велосипеда и чуть не угодила в Славянку… — сказала она Сереже. — И тоже осенью.

— Ты каталась на велосипеде? — он даже остановился и посмотрел на нее. Вот странно…

— Еще как, причем на мужском! Что же тут странного?

— Не знаю… не могу себе представить. — Он улыбнулся, притянул ее за плечи, и вдруг она почувствовала, как мгновенно увлажнились глаза. Это было совсем на нее не похоже: Кира не была сентиментальной. Они стояли, обнявшись, на пустой аллее под негреющим осенним солнцем, и Кира прошептала ему слова, они стали смягчающим ее вину обстоятельством в том обвинительном приговоре, который она сама себе вынесла после Сережиной гибели.

— Все-таки я нашла тебя… успела. Ты знаешь, что это такое — жизнь с тобой? Это рай на земле, и другого мне не надо.

Это и был рай, но… оно всегда существует — маленькое неотвратимое «но»: Сережа начал пить.

Поначалу она даже смеялась, замечая, как в компании он ходит вокруг стола, наливая из каждой бутылки и не спеша, со вкусом пробуя ее содержимое: к концу вечера он намешивал таким образом немыслимый коктейль из несовместимых напитков и при этом умудрялся оставаться почти трезвым. В первый раз Кира увидела его пьяным холодной январской ночью 92-го года, вернувшись с позднего концерта в центре города. В их районе было неспокойно, и ее удивило, что Сережа не встретил ее, как обычно, на остановке. Войдя в квартиру, она увидела, что он спит, привалясь к стене и накрывшись с головой одеялом. Киру всегда умиляла эта его привычка — спать, устроив из одеяла уютную нору и заботливо закрыв все входы и выходы. Но на этот раз она взглянула на «нору» без всякого умиления: на прошлой неделе у одной женщины из соседнего подъезда отняли в лифте сумочку практически среди бела дня. Подходя к дому и вспомнив этот случай, Кира разыграла короткую импровизированную сценку — недаром все-таки она была артисткой: перед тем как войти в опасный, слабо освещенный подъезд, она весело помахала рукой чужому освещенному окну на четвертом этаже, делая вид, что кто-то там наверху, невидимый с улицы из-за занавески, бдительно сторожит ее ночное возвращение… Попив на кухне чайку и согревшись, она успокоилась и, с удовольствием вспоминая свою находчивость, представляла, как расскажет об этом Сереже завтра утром. Его досадное отсутствие на автобусной остановке она объяснила себе тем, что, видимо, что-то случилось у него на работе — что-то такое, от чего у него разболелась голова: он принял анальгин и лег спать.

Глубокой ночью Кира проснулась оттого, что его не было рядом. Накинув халат, она вышла на кухню — Сережа сидел за столом, перед ним стояли бутылка водки и стакан. Если бы она увидела его на кухне в балетной пачке, она не удивилась бы сильнее…

— Что? — спросила она и повторила: — Что случилось? Что?

Но он только смотрел и улыбался жалкой улыбкой. Потом, когда это стало повторяться, она безошибочно знала, что он пьян, именно по этой улыбке.

Оказалось, что накануне ему позвонила на работу бывшая жена и сообщила, что их сын в милиции по подозрению в торговле наркотиками. Кира несколько раз видела этого мальчика: у него была внешность Уилфреда Айвенго, и казалось необъяснимым его присутствие здесь, сейчас — в этой совсем не романтической стране, России 90-х годов.

— Твой сын и наркотики? — усомнилась Кира.

— Понимаешь, она считает, что тут все дело в деньгах — у мальчика нет денег на самое необходимое… так она считает. Я бы рад давать им больше, но ты же знаешь…

— Ерунда, — перебила его Кира. — Во-первых, ему девятнадцать лет, и ты вообще не обязан платить алименты, а ты это делаешь. А во-вторых, что торговля наркотиками единственный из существующих способов заработать деньги?

Лиха беда начало: во второй раз он напился, потому что его матери перестали регулярно выплачивать пенсию, а он не мог помочь. Жизнь не скупилась и подбрасывала один повод за другим: снова позвонила жена и впрямую потребовала денег, потом он встретил у Гостиного двора нищего старика, который подошел, попросил, а попросив, извинился за беспокойство и заплакал, потом…

— Нужно понимать, в какое время мы живем, — сердилась Кира. — Мне тоже тяжело видеть нищих — я же не напиваюсь? Даю сколько могу. Нужно реально смотреть на вещи и реагировать адекватно!

А на самом деле нужно было совсем другое: срочно подавать документы и увозить его все равно куда — в Израиль, в Америку, к черту, к дьяволу, только подальше отсюда, потому что он не мог пережить того, что сталось с Россией.

— Глупости! Почему же другие могут? — возмущалась она, когда Сережа пытался объяснить. — Почему я могу… почему? — Не понимая простой истины, что в том-то и дело, что «другие» могли, а он — нет.

Одно за другим Кира перепробовала все известные ей средства: перестала держать дома спиртное, в компаниях бдительно следила за его рюмкой, брала с него клятвенные обещания не пить; и на следующий день, едва он появлялся в прихожей, видела, что он снова пьян. Отчаявшись, она кинулась за помощью к Маше.

— Пиши пропало, — напрямик сказала ей Маша. — Я еще не слыхала, чтобы кто-нибудь одолел ее, эту водку. У ей все призы! Недоглядела ты, матушка моя…

Кира уже работала на телевидении, когда Сережин НИИ закрылся. Правда, последний год он существовал чисто номинально, и сотрудникам месяцами не выплачивали зарплату, но большинство из них упорно продолжало ходить на работу. Сережа тоже по-прежнему вставал утром по будильнику, наспех выпивал на кухне чашку чая и спешил к автобусной остановке. Киру раздражали его инертность и, как она выражалась, «психология жертвы»: она тогда еще не догадывалась, что Сережа и есть жертва, та самая, которую в результате Естественного Отбора неизбежно побеждает сильнейший — какой-нибудь конструктор из соседнего отдела, переквалифицировавшийся в директора «Пельменной». Поэтому ее выводили из себя его утренние вставания по будильнику и долгие телефонные разговоры с одним из сотрудников НИИ, который писал кандидатскую диссертацию.

— Черт знает что! — злилась она. — Не сегодня-завтра институт прикроют, зарплаты нет и не предвидится, а он пишет диссертацию! Просто какой-то театр абсурда, честное слово!

— Вся наша сегодняшняя жизнь — театр абсурда, — возражал Сережа. — Я думаю, он как раз для того и пишет эту диссертацию, чтобы удержаться на грани реальности…

Институт закрылся, и Сережа в первый раз остался дома; они завтракали в кухне, и, поглядев на мужа, Кира сказала:

— Ну что ж — к этому шло… Мы что-нибудь придумаем! Не может того быть, чтоб не придумали.

Но думать на эту тему у нее не было ни времени, ни сил: притирка к сложному механизму студии забирала без остатка и то, и другое. Так что Сережа по многолетней привычке вставал рано утром и шел «на добычу». Рысканье по магазинам и стояние в очередях отнимали несколько часов; отоварившись, он возвращался домой, наводил порядок, готовил обед и ждал Киру. Вернувшись со студии, она обессиленно плюхалась на стул в кухне и, даже не замечая, что ест, азартно делилась с ним последними студийными новостями; потом, немного отдышавшись, садилась править сценарий или созванивалась с актерами, занятыми в очередном выпуске программы. Ложилась она далеко за полночь, когда Сережа чаще всего уже спал, отвернувшись к стене и по своей привычке накрывшись с головой одеялом.

Сначала Кира заметила, что он перестал бриться… то есть брился раз в два-три дня, не чаще, и, наверное, от этого выглядел осунувшимся и как-то враз постаревшим. Потом она догадалась, что он где-то прячет бутылку и в течение вечера несколько раз прикладывается к ней… а как-то, придя домой раньше обычного, застала его сидящим в кухне в обществе незнакомого ей человека неопределенного возраста. На столе, как в студенческом общежитии, были в беспорядке навалены нарезанная толстыми ломтями докторская колбаса, батон, соленые огурцы и стояла почти приконченная бутылка. Когда она вошла, незнакомец встал и церемонно поклонился:

— Иван Владимирович Киселев, — сказал он и стряхнул хлебные крошки с заросшего седой щетиной подбородка. — Бывший старший научный сотрудник бывшего Института цветных металлов… Вот — имел удовольствие познакомиться с вашим супругом в очереди за подсолнечным маслом.

Ночью Кира снова обнаружила Сережу на кухне: он сидел и прихлебывал из чайной чашки.

— Проснулся и не могу заснуть, — объяснил он. — Так что решил вскипятить чайку, — и улыбнулся.

Увидев его улыбку, она подошла к плите и незаметно дотронулась до чайника — он был холодный. Кира отодвинула стул и села напротив мужа; он продолжал прихлебывать и не смотрел на нее… и вдруг, тихонько вскрикнув, уронил голову на стол.

— Сереженька… — позвала Кира, и от звука ее голоса у него задергались, ходуном заходили плечи. — Сережа… Сереженька, — повторяла она и никак не могла придумать других слов, единственно необходимых и убедительных.

Когда институт прикрыли, она сказала мужу: «Мы что-нибудь придумаем! Не может того быть, чтоб не придумали…» Но оказалось, что может — еще как может быть. И Сережа стал ремонтировать квартиры, потому что на одну Кирину зарплату было не прожить. Предполагалось, что это сугубо временно — до первой представившейся возможности устроиться по специальности. А пока он белил, красил, клеил обои и с непривычки так уставал, что иногда ложился спать, даже не приняв душ. Когда Кира в первый раз появилась на экране в качестве ведущей, он как раз только что вернулся с работы и, не успев переодеться, прошел в комнату и сел рядом с ней перед телевизором. Кира выглядела сногсшибательно и на экране больше, чем обычно, напоминала мать… Вот кто оценил бы ее удачу по достоинству. Кира вспомнила материнские наставления: «Красоту недооценивают, а ведь это капитал! Помни — ты обязана воспользоваться своей наружностью полностью, до последней копейки». А Сережа, свесив грязные руки между колен, смотрел на экран и молчал; возможно, он просто слишком устал… или был пьян, потому что заказчики имели обыкновение поощрять работников водкой.

Когда-то на Руси были дворники и дворничихи, и Кира помнила их румяные на морозе лица и широкие плоские лопаты, которыми они сваливали в сугробы выпавший за ночь снег. Там, где заледенело, они работали железными ломами и скребками, а потом посыпали тротуары и проезжую часть шершавым желтым песком. Так было… только мало ли что еще было когда-то на Руси. Зима выпала лютая, люди ходили чуть не по колено в никогда не убираемых снегах: нужно было бдительно смотреть себе под ноги, сдерживая шаг, балансируя на колдобинах и обходя предательские ледяные катки. Вечерами по возможности старались вообще не выходить из дома, но у некоторых такой возможности не было…

Сережа ремонтировал большую, бывшую коммунальную, а теперь частную квартиру на Петроградской стороне, неподалеку от Бармалеева переулка, в котором раньше жила Вера. Хозяин торопил со сроками, и Сережа часто работал допоздна. В тот февральский вечер он вышел вместе со своим напарником около семи часов вечера, и они посидели немного в пивной неподалеку, а потом разошлись — каждый в свою сторону. Сережа спустился в метро и доехал до станции «Парк Победы», а там пересел в автобус.

Со слов очевидцев Кира знала, что в автобусе он заснул, попросив соседа разбудить его на нужной остановке. Сосед разбудил и обратил внимание, что тот, пробираясь к выходу, нетвердо держался на ногах. «Я тогда подумал, что он выпил… — рассказывал потом парень. — Ну выпил и выпил! Если бы знать, я бы тогда его перевел через дорогу-то, а так только подумал… и все. Если бы знать, я бы его тогда вообще не будил… пусть бы он проехал свою остановку…»

Сережа вышел из автобуса через заднюю дверь и, обойдя его, стал переходить на другую сторону. Он пошел и, наверное, не смотрел по сторонам, наверное, он думал совсем о другом… или просто слишком устал… или был пьян. Пожарная машина неслась без сирены и на полной скорости, шофер заметил Сережу, вышедшего на проезжую часть из-за автобуса, слишком поздно, а он тоже увидел и попытался отступить назад, попятился, но попал ногой на лед, поскользнулся — и упал на дорогу ногами вперед. Автобус еще не успел отойти, и те, кто сидел у окна с той стороны, видели… Парень, который разбудил его на нужной остановке, выскочил из автобуса первый и первый увидел то, что лежало на дороге. Он подходил на ватных ногах, а в стоящем автобусе какая-то женщина истерично кричала на одной ноте:

— А-а-а… Господи, Господи, Господи, Господи… А-а-а!!

Когда-то Вера, потеряв свою мать, сказала Кире, что вместе с матерью в ней самой разрушился, погиб навеки целый слой жизни. «Я тогда тоже немножко умерла вместе с ней», — поделилась Вера. В Кире смерть матери не произвела таких разрушительных действий, и сознание этого причиняло боль; она тогда пережила внезапное потрясение от полной неподготовленности к ее смерти, погоревала, а потом успокоилась и стала жить дальше. К тому же у нее появился Сережа…

Услышав звонок в дверь, она подумала, что это он, и удивилась — зачем ему звонить, когда есть ключ. И снова удивилась, увидев в дверях незнакомого испуганного парня… Тут же, в прихожей у раскрытой двери она потеряла сознание; была у нее такая спасительная особенность — падать в обморок, давая себе мгновенную передышку… только обморок тем и отличается от смерти, что не длится вечно. Потом она оказалась на кухне сидящей на стуле и была почему-то мокрая — наверное, этот парень облил ее, чтобы она очнулась. Именно тогда он и сказал ей:

— Если бы я знал, я бы не стал его будить — пусть бы он проехал!

Дальнейшая последовательность событий, до самых Сережиных похорон, выпала из памяти, но день похорон она запомнила.

У Сережиной матери под Ленинградом, в одном из тихих дачных местечек, был старый дом, в тех местах она и решила похоронить сына — на маленьком лесном кладбище, подальше от городского шума и суеты, от людской толпы и мчащихся без сирены пожарных машин.

На кладбище они приехали в ослепительный солнечный морозный день, и вдруг как будто кто-то посторонний шепнул ей в самое ухо: «Мороз и солнце, день чудесный…» И она прерывисто вздохнула, как перед плачем.

Народу собралось неожиданно много: была его первая жена, был сын, этот мальчик с романтической внешностью Уилфреда Айвенго; мелькнуло тщательно выбритое лицо бывшего старшего научного сотрудника Киселева… К ней протолкалась Натка, посмотрела красными распухшими глазами и вдруг сказала:

— Мама, поплачь…

Нет, она не могла плакать. Так, значит, Натка поверила ей, что Сережа тогда был против семейного обмена, так, значит, она приняла его? А он так и не узнает… Произносили речи, сморкались, переговаривались шепотом. Кира слушала, не понимая ни слова и только стараясь не смотреть на заколоченный гроб: почему-то это было очень важно — ни в коем случае не смотреть. Когда гроб, покачиваясь, стал проваливаться в глубокую могилу, она услышала предобморочный далекий звон в ушах, но усилием воли удержалась на краю сознания, потому что они с Сережиной матерью должны были первыми бросить комья земли на крышку гроба.

Потом возвращались к заказному автобусу, поджидавшему у ворот, а огромное пурпурное солнце, остывая, уже висело над самым горизонтом. Кира запомнила навсегда этот огненный расплавленный шар над белым заснеженным кладбищем, и тишину, и скрип снега под непослушными ногами, и Сережину мать, которую вели под руки его сестра и его сын… А Кира шла сама, и никто даже не догадывался, что на самом-то деле она осталась там, с ним.

Спасла ее простая вещь — необходимость ежедневно ходить на студию, а значит, встать с кровати, помыться, почистить зубы, причесаться, то есть произвести ряд действий, которые создавали видимость если не нормальной, то все-таки жизни. Вот когда Кира поняла, почему сотрудники Сережиного НИИ, несмотря ни на что, упрямо продолжали ходить в институт и даже писали диссертации… Она работала над сценарием, созванивалась с актерами и по-прежнему регулярно появлялась на экране. Просматривала отснятый материал и удивлялась, увидев свое молодое, без морщин лицо — оно почти совсем не изменилось, только глаза стали каменными… в глаза лучше было не смотреть.

Тот, кто сказал первым эти слова — «угрызения совести», знал, что говорил. У нее постоянно грызло внутри, потому что она была виновна; Кира вынесла себе такой приговор после Сережиной гибели: виновна. В том, что не увезла его из России, в том, что недооценила ситуацию с потерей работы, в том, что не смогла понять, что он — не «другие», и в том, что была Натке скверной матерью… да, и в этом тоже. Еще была виновна страна, в которой опытный знающий инженер оказался на улице и не мог прокормить свою семью. «Никогда, слышишь, никогда не скучай по этой стране-людоедке, — писала она Вере, — Бармалеева переулка больше нет».

«Ненавижу себя», — говорила себе Кира, просыпаясь утром, и с этими словами начинала новый день. Наверное, проще было бы не начинать вовсе, но этого она не могла себе позволить из-за Натки. И, стиснув зубы, она проживала этот день, а за ним еще один, и еще… В один поздний летний вечер ей показалось, что она сходит с ума. За окном шумел сильный дождь, она легла, перед тем как погасить свет, долго говорила с Сережиной фотографией на стене напротив; в ногах тихонько похрапывал Муська. Кира и раньше разговаривала с Сережей вслух; она никогда даже не пыталась оправдаться, но просто объяснить — так, чтобы он понял, чтобы он знал главное: чем он был для нее. Только один раз она сказала ему это при жизни в тот медовый сентябрьский день в Павловске. Только один раз. И в этом тоже ее вина. Кира щелкнула выключателем… и услышала, что кто-то тихо вошел в комнату и сел в ногах кровати, рядом с Муськой. Она не испугалась, только кожа на голове пошла мурашками, и окликнула шепотом:

— Это ты?

Наваждение длилось целую минуту, в течение которой она не сомневалась, что Сережа молча сидит в ногах кровати. Потом, через силу протянув руку, она включила свет и увидела проснувшегося Муську. После этого случая она стала принимать психотропные препараты и иногда, чтобы ускорить действие, запивала их вином.

И не было никого, кто бы сказал ей необходимые, хоть и бесполезные слова, которые говорятся в таких случаях: «Прекрати себя изводить… все равно не вернешь… надо жить дальше», а Натка… Натка в день похорон на кладбище, увидев ее лицо, попросила: «Мама, поплачь» — и, опасаясь оставить одну, провела с ней в Купчино первую неделю. А потом… потом старалась ограничиться телефонными звонками, и Кира поняла — почему: ее дочь не была монстром, просто она тоже считала ее виновной. В своей неудавшейся карьере эстрадной певицы Натка винила не Вадима и не бабку, а ее, Киру, свою мать. Чаще всех забегал Санек и приносил ей какие-нибудь продукты: сгущенное молоко, баночку растворимого кофе или коричные булочки, испеченные женой. В его присутствии не делалось легче, но все-таки не хотелось, чтобы он уходил. Как-то раз, прощаясь в прихожей, он сказал Кире:

— Господи, как я тебя понимаю… — И поцеловал несколько раз подряд теплыми губами.

Она догадалась только когда он ушел: это он вспомнил себя после ее побега к Вадиму. И в этом тоже она виновата: зачем вышла замуж не любя? Виновна… Через два года ее подобрал Геннадий, выходил и постепенно сделался необходим по той простой причине, что, кроме этого человека, в ее жизни никого не осталось.

Уже через три дня Финляндия представлялась Кире случайным сном, а единственной реальностью опять была студия и впечатляющий список сокращенных, висящий у входа. Пока она чудом уцелела, пока… И Кира с головой окунулась в этот давно ставший своим мир. Дни пестрели разнообразными встречами, телефонными переговорами, выездами на натуру; их программа по-прежнему высоко котировалась на студии, а Кирино ведение в прямом эфире считалось лучшим на всем канале. Придирчиво изучая себя на экране, она, в общем, оставалась довольна: подтяжка, на которую она решилась год назад, заметно обновила ее лицо. За исключением глаз… если глаза — зеркало души, то что у нее там? Пепел, зола, остывшие угли. Чему тут удивляться? Странно другое: как женщине с такими глазами до сих пор небезразлично, как она выглядит… Подтяжка унесла деньги, отложенные на отпуск, и Кира хитрила сама с собой, будто это необходимо исключительно для ее работы, не желая признавать правду, которая заключалась в том, что она слишком привыкла быть красивой. Она была не в состоянии отказаться от привилегии увидеть свое лицо в зеркале таким, каким она видела его всегда. Сегодня, если не считать ночных отеков под глазами, она выглядела приемлемо — пока Время щадило ее. А завтра? Но Кира давно приучила себя не думать о завтрашнем дне, вполне довольствуясь днем сегодняшним. Прошлой осенью в день Лицейской годовщины в Царском Селе они снимали, как из Золотых Ворот дворца выезжала в «роллс-ройсе» старая королева Великобритании вся в красном, как алая роза на фоне догорающей вечерней зари. Глядя на нее, Кира подумала тогда: «Да… королевы и стареют по-королевски — могут себе позволить». Она не могла — и упрямо не хотела думать о том, что с ней будет завтра; наверное, поэтому ее так раздражала мысль о незаменимости Крокодила Гены. Единственное, что как-то примиряло ее с этим невозможным человеком — это его немыслимое, небывалое благородство. В этом немолодом крикливом таксисте жило благородство царского морского офицера: он видел в Кире Женщину и преданно служил ей. Никаких намеков, никаких «случайных» нескромных прикосновений, ничего — Крокодил Гена в суконном френче с золотыми лычками и коротким кортиком на боку…

«Дорогая моя пожизненная подруга! — писала ей Вера. — Извини, но мы с тобой уже не девочки… Вспомни: у тебя больное сердце, свалишься — некому будет подать стакан воды. И потом, ведь совсем необязательно расписываться».

Вера и ее муж если и не выиграли «марафон», то во всяком случае выдержали его до конца — и жили теперь в собственном доме все в том же штате Нью-Джерси, переменив городок с названием Little Falls на другой — по имени Squirrel Wood, что означает в переводе Беличий лес. Создавалось впечатление, что они специально выбирали места с такими поэтическими названиями. Вера писала подруге от чистого сердца, не замечая, что, будучи сама физически неспособной на любую сделку с совестью, предлагает ей сомнительный компромисс. Но Кира не могла на него согласиться — скорее уж Кипринский…

Кипринский был по крайней мере из их актерской братии, свой. Они случайно столкнулись в кафе во Дворце Искусств, обрадовались друг другу, ударились в воспоминания, и под впечатлением встречи Кира пригласила его на обед. До развала концертной организации Кипринский работал в иллюзионном номере — на пару со своей женой, которая умерла три года назад. Он пришел, принес бутылку вина, и все шло вполне нормально, пока он не заговорил о жене. Оказалось, что она умерла от заурядного вирусного гриппа, и Кипринский не мог простить врачам ее внезапной смерти. Кира просто не поверила своим ушам, когда он вдруг сказал самым серьезным образом:

— Лечили ее черт знает чем… и залечили. Я тогда еще не знал, а ведь главное лекарство было под рукой, рядом — ее моча. Надо было элементарно пить свежую мочу три раза в день. И все, и была бы жива…

Потом он стал подробно рассказывать о необыкновенных целебных свойствах мочи и добавил, что мочу не всегда принимают внутрь: при воспалении горла ее можно употреблять для полосканий. Кира ошеломленно поддакивала, и, ободренный ее вниманием, он перешел на описание пятидневных сухих голодовок… Кто бы сейчас поверил, что каких-нибудь пять лет назад не было в их концертной организации мужчины галантнее Семена Кипринского. Так и не поняв, какое впечатление произвел на Киру своими медицинскими выкладками, он продолжал позванивать и в конце концов, не дождавшись очередного приглашения, не выдержал:

— Милая Кирочка, — сказал он ей мягким бархатным баритоном. — Не замыкайтесь в своем одиночестве, пригласите в гости: такое уж наше вдовское дело — жалеть друг друга.

Искренность подкупает, и они снова встретились; но о чем бы ни шла речь, она нервничала и все время ждала, что вот сейчас он заговорит о моче… Но, главное, она не могла нарушить своего четырехлетнего вдовства… не могла и не хотела. Особенно отчетливо она почувствовала это с другим человеком, который сначала показался ей интересным — настолько, что она приняла его приглашение в ресторан. И опять это был актер, один из тех, с кем свела ее работа над очередным сюжетом программы. Он работал в знаменитом драматическом театре и сам тоже был знаменит. Правда, скорее в прошлом, но сам он так не считал и по привычке продолжал носить темные очки, отгораживаясь ими от узнающих взглядов толпы. Свою несомненную заинтересованность Кира обнаружила, собираясь в ресторан: она провела у зеркала битый час, давно с ней такого не случалось. Чувство будоражащего волнения не оставляло ее, когда она ехала к условленному месту встречи, и когда входила рядом с ним в переполненный зал ресторана, и когда просматривала принесенное официантом меню…

Этот человек тоже был седым, но его седина отливала легкой голубизной, и невольно Кира подумала, что, возможно, он подцвечивает ее синькой, как одна знакомая актриса. Почти сразу он стал говорить о себе, а начав, уже не мог остановиться: его спектакли, его фильмы, его поклонники и — эта бездарная молодежь… На эстраде появились музыканты, начались танцы, но он продолжал говорить, как будто к ним это не имело никакого отношения. Кира слушала и наблюдала за танцующими; ее внимание привлекла молоденькая девушка, почти девочка, в замшевой юбке — такой короткой, что она скорее смахивала на трусики. У нее были не очень длинные толстоватые ноги, но Кира вдруг почувствовала укол зависти: эти крепенькие икры цвели такой молодостью, что захватывало дух, а вот она никогда не сможет себе позволить такую юбку, несмотря на свои еще безупречные ноги, уже не сможет… Она следила за девушкой глазами и старалась вспомнить, что та должна была чувствовать среди возбужденной подвыпившей толпы, под атакующими взглядами мужчин, в объятиях высокого, с яркой южной внешностью, партнера.

— Вы помните, как нашумел этот спектакль, — бубнил актер, лениво прихлебывая из бокала. — И вот сейчас этот спектакль идет снова. Я смотрю и думаю: какое отношение имеет к пьесе водевиль, который нам показывают на сцене? Новое прочтение? Современная трактовка? Очень хорошо… только при чем здесь автор? Тогда нужно писать на афише — по мотивам…

Девушка чему-то засмеялась — и зубы были такие молодые, еще моложе ног! «И пусть, — подумала Кира. — Все равно: буду бороться до конца, до самого последнего!» Она еще не понимала, как можно с этим бороться, знала только, что никогда не станет напяливать на морщины непроницаемую маску макияжа, как делала это в последние годы жизни ее мать…

А актер все бубнил, и, чтобы поддержать разговор, она спросила его, как он относится… и она назвала имя, которое сама считала очень перспективным.

— Вы это всерьез? — Актер поднял густые темные брови («Небось, красит», мимоходом подумала Кира). — Лично я ничего позитивного по поводу его творчества сказать не могу. — И, не сдержавшись, мстительно добавил: — Во всяком случае, звездой ему не быть!

Музыканты ушли отдыхать, та девушка в мини-юбке, полыхнув жаром, прошла мимо их столика, официант принес кофе с пирожными, а он все говорил о себе и с каждой минутой все больше раздражался, непонятно на кого… Спрашивается, зачем было приглашать ее в ресторан, недоумевала Кира, и ей уже хотелось только одного: скорей оказаться дома — сесть перед телевизором с Муськой на коленях или взять томик Диккенса, все равно что, и читать, читать — пока не начнут слипаться глаза.

Один раз она все-таки нарушила свое вдовство — с совершенно чужим тридцатилетним мужчиной, почти незнакомцем. Он работал ассистентом режиссера на одной из программ, и иногда Кира сталкивалась с ним в коридоре или в студийном кафе. Была весна, апрель, прошло четыре месяца с ее поездки в Финляндию. В тот день она вышла со студии рано, и в глаза ударило веселое апрельское солнце; Кира даже зажмурилась и вдруг остро обрадовалась весне… Потом она услышала нагоняющие шаги, кто-то поравнялся и пошел рядом. Она узнала его, потому что он имел запоминающуюся внешность: у него были рыжие, даже на вид жесткие, вьющиеся волосы и небесно-голубые смеющиеся глаза. Чем-то он отдаленно напоминал ей Муську.

— Здравствуйте, — сказал он и показал в улыбке крупные белые зубы. Что-то я давненько не встречал вас в кафе — даже соскучился… не верите?

Она так и не смогла себе объяснить, что это было… неужели просто весна, мгновенная ностальгия по молодости, по ушедшей любви? Они медленно шли по улице, и Кира смеялась его остротам, шутила сама и с наслаждением подставляла лицо щедрому весеннему солнцу. Потом сидели в каком-то кафе; она рассказывала ему о своем последнем сюжете, а он внимательно слушал, и его жесткая шевелюра горела, подсвеченная, как прожектором, падающим в окно солнечным лучом. И опять они нога за ногу брели по тротуару, а когда переходили дорогу или на пути попадалась глубокая колдобина, он поддерживал ее под локоть, и тогда она видела мелкие рыжие веснушки на его лице. Теперь говорил он…

История оказалась классической: он был провинциал, приехал в Ленинград из самой что ни на есть глубинки поступать в Театральный институт. Поступил, закончил и по распределению должен был ехать в Воронеж. Но не уехал, а, женившись на сокурснице, остался в Ленинграде и, пробавляясь случайными заработками, ждал случая зацепиться в одном из театров. Вместе с женой и ее нестарыми родителями мучился в двух комнатах огромной коммунальной квартиры. Полгода назад, не выдержав, разошелся с женой, и с тех пор мыкался по чужим углам; на телестудии он работал второй год.

Расстались они, договорившись, что вечером он приедет на чай, к тому же был очередной выпуск ее программы.

Все казалось неизбежным и абсолютно естественным до момента, когда он разжал объятия и потянулся за сигаретой. Он лежал, курил и не смотрел на нее. Отрезвление началось именно с его явного нежелания смотреть на нее после… И Кира встала и вышла в ванную. Увидев себя в зеркале, она сморщилась, как от боли, и обессиленно присела на краешек ванны. Да, в молодые годы растрепанные волосы, стертая поцелуями помада, размазанные ресницы не имели абсолютно никакого значения: в молодости они с лихвой восполнялись припухлостью свежего рта и взволнованным блеском глаз… «Так тебе и надо, — взглянув на свое лицо, подумала Кира. — Боже ты мой, какой стыд…» Стыдно было так, что, если бы было можно, она вообще не вышла бы из ванной, пока он не уйдет. Однако пришлось, наскоро восстановив макияж, вернуться назад; они сидели в кухне, пили чай, и он снова начал описывать ей трудности жизни в чужом углу и преувеличенно расхваливал ее уютную квартиру. Потом придвинулся и стал целовать ее руки, но теперь, в состоянии полного отрезвления, она сразу почувствовала фальшь и отодвинулась. Как же она сразу не поняла? Как могла так легко попасться на удочку? Такая расхожая ситуация: молодой бездомный мужчина и женщина «элегантного возраста», хозяйка вожделенной благоустроенной квартиры… Конечно, он давным-давно знал о ней все, что ему было нужно знать… да, вот до чего она, оказывается, докатилась. «Ты, с твоей красотой…» Когда он, наконец, ушел, Кира долго стояла под душем, но все равно казалась себе несвежей, пахнущей чужим телом и совсем, окончательно старой.

А в середине апреля в холле студии вывесили очередной список сокращенных, и Кира нашла в нем свое имя. За сравнительно короткий срок с ней это проделали дважды: сначала концертная организация, а теперь телестудия; с той разницей, что пять лет назад она по инерции еще считала себя молодой, и был жив Сережа.

Кира встала на учет в Камерную филармонию и засела дома, вернее, залегла… Вставала поздно, накидывала халат и бесцельно бродила по квартире, заставляя себя хоть чем-нибудь заняться: например, достать летние вещи, пересмотреть, прогладить, отнести в чистку. Она открывала платяной шкаф, долго с недоумением смотрела на забитые полки и, пожав плечами, снова возвращалась на диван. Там и заставал ее пришедший с покупками Крокодил Гена.

— А завтракать кто будет — Пушкин? — строго вопрошал он и накрывал на стол.

Кира послушно вставала с дивана и шла в кухню. Пока она пила чай, он развлекал ее рассказом о том, как два мужика на Сенном рынке чуть не поубивали друг друга из-за элементарного обвеса и как он, Геннадий, восстановил порядок, набив морды обоим.

— Чистое кино, а? Цирк! Правильно я говорю? — кричал он и заливался визгливым смехом. — А яичницу кто будет есть — Евгений Онегин?

Накормив Муську, Крокодил Гена уезжал, а она возвращалась на диван. Пойти и сказать: «Не отнимайте, дайте доработать — это последнее, что у меня осталось. Пощадите…» Куда пойти и кому сказать? Начальнику отдела кадров? Пушкину? В квартире, залитой праздничным весенним солнцем, звенела тишина. Телефон умер. Она протягивала руку и, как в спасательный круг, вцеплялась в лежащую на журнальном столике книгу — отвлечься, не думать.

Утром Кира проснулась и обнаружила на подушке большое влажное пятно оказывается, она плакала ночью, во сне, а она и не помнила, что ей снилось… хотя, какая разница. Утро было пасмурным, от вчерашнего солнечного половодья не осталось и следа; Муська лежал в ногах и не хотел просыпаться. И Кира поддалась утренней слабости: не давая себе времени передумать, она взяла трубку и набрала номер.

— Натка, — сказала она. — Это я, Натка… извини, что так рано — боялась, что не застану. Собственно, ничего не случилось… я просто так… просто я соскучилась по тебе, доченька.

Наверное, было в ее голосе что-то такое, какие-то необычные нотки, потому что Натка отреагировала тоже необычно.

— Ты будешь дома? — спросила она. — Я сейчас приеду… вот только оденусь.

Они сидели в кухне и, как всегда, при виде дочери у Киры заныло сердце: Натке только двадцать семь, самый расцвет, откуда у нее эта одутловатая бледность и куда девалась ее тонкая талия? Перед Кирой сидела бледная, неприбранная и, главное, не очень молодая на вид женщина… ее дочь.

— Ты слишком много куришь… и потом — почему бы тебе не подрумяниться? спросила Кира и сразу пожалела, что спросила. Возможно, услышав по телефону материнский голос, Натка приехала с искренним желанием — поддержать, помочь, но стоило им увидеться, и привычное раздражение пересилило. А когда Кира робко посоветовала ей скрыть под румянами желтоватую утреннюю бледность, Натку прорвало — как будто лопнул нарыв у нее внутри, и, освобождаясь от того, что там накопилось, она совсем забыла, зачем приехала…

— Нельзя ли без советов? — сухо поинтересовалась она и вдруг сорвалась на крик. — Раньше надо было советовать! — кричала она, и потухшая сигарета прыгала в ее руке. — Теперь-то ты вспомнила, что у тебя есть дочь! Теперь ты скучаешь! Спрашивается — где ты была тогда, раньше? Когда я скучала… нет, подыхала от тоски по тебе — где? Где?!

Кира сидела очень прямо и, не мигая, смотрела на дочь. Все правильно, Натка абсолютно права… Только… только почему она выбрала именно этот день, когда так захотелось ее увидеть, когда она позвонила и позвала: «Я соскучилась по тебе, доченька»… А доченька сидела и расстреливала ее словами — била без промаха, в упор.

— Что тебя волновало в жизни? Ты и только ты, твоя несравненная красота! Если ты кого и любила в этой жизни, так только Сережу — за то, что он всегда восхищался тобой. Если ты и желала благополучия мне — для своего же покоя… Ее дочь сводила с ней старые счеты, даже не замечая, что говорит о матери в прошедшем времени, как будто та прожила свою жизнь до самого конца и впереди уже ничего не осталось…

— Если хочешь знать, такая женщина, как ты, вообще не имела права иметь ребенка, — добила она и остановилась, медленно переводя дух.

Обе молчали, и, как будто приходя им на помощь, вдруг зазвонил телефон. Это была Вера. Может быть, она что-то почувствовала там, по другую сторону океана, в своем Беличьем лесу, во всяком случае, это была она.

— Здравствуй, подружка, — сказала Вера. — Что-то я по тебе совсем соскучилась, радость моя.

И, услышав ее, Кира перестала сдерживаться и заплакала в голос, навзрыд.

На следующее утро она проснулась со спасительной мыслью — поехать к Сереже, посидеть на деревянной крашеной скамеечке внутри ограды, побыть рядом… Уже через два часа Кира смотрела в окно полупустой в это будничное утро электрички, как разгорался один из тех теплых, почти жарких дней конца мая, когда люди наконец начинают верить, что дождались лета. Провожая незрячими глазами веселые майские рощи, она пытала себя воспоминаниями о вчерашнем. «Такая женщина, как ты…» Такая. Ей и раньше не раз говорили эти слова, но совсем в другом смысле. Например, «такая красивая женщина, как вы», или «такая талантливая», «такая умная»… А однажды, лет пять тому назад, она шла по Невскому и ее обогнали два подростка; обогнали, оглянулись, и она услышала, как один сказал другому: «Я еще понимаю, если бы он ушел к такой женщине, а то…» Может быть, речь шла о каком-нибудь его знакомом, возможно, даже об отце… в любом случае она, Кира, была в глазах этих мальчиков такой женщиной, ради которой можно преступить… Натка имела в виду совсем другое… что? «Такая женщина…» Господи, какая — «такая»? Какой должна быть женщина, которой собственная дочь отказывает в праве иметь ребенка? Правда, в конце концов они помирились: Натка плакала и просила прощенья; но есть слова, которые лучше не произносить вслух.

От вокзала нужно было с полчаса идти до кладбища по проселочной дороге мимо старых, вылинявших от дождей и солнца домов с приусадебными участками, на которых копошились хозяева. У дома свекрови Кира задержалась и с облегчением увидела запертые ставни: после смерти сына свекровь сильно сдала и редко выходила из своей городской квартиры. Они почти не виделись: Кира изредка звонила — узнать о ее здоровье, сама свекровь не звонила никогда. Между ними не было сказано слов, которых говорить нельзя, но и без слов Кира знала, что свекровь считает ее если не прямой, то косвенной виновницей: не доглядела. Кладбище встретило Киру возбужденным, радостным криком птиц и мягким шумом трепещущей от теплого ветра молодой листвы. Сережа еще издали начал улыбаться ей, и, чем ближе она подходила, тем нежнее была его улыбка. Это свекровь настояла на том, чтобы на могиле повесить фотографию; Кира не хотела, она никогда не понимала этого странного обычая, и вид здоровых нарядных людей, смеющихся на своих могилах, бил ее по нервам. Но постепенно она привыкла и, входя на кладбище, уже с нетерпением ждала этой улыбки… Могила пестрела свеженькими бархатцами — свекровь каждую весну сажала именно эти неприхотливые яркие цветы. Кира положила на плиту букет чуть привядших, слабо пахнущих нарциссов и села на скамейку. Сидела и ни о чем не думала, просто сидела и ощущала его молчаливое присутствие… Присутствие человека, который ее любил такую, сякую, всякую. Просто любил. Так она просидела, наверное, больше часа, потом поднялась и медленно пошла к выходу, и по дороге несколько раз оглянулась — Сережа, не отрываясь, смотрел ей вслед и улыбался.

Content

Ирина Безладнова
ТАКАЯ ЖЕНЩИНА
Повесть