Юлия Терехова

Хроника смертельной весны

Видишь, там, на горе возвышается крест,

Под ним десяток солдат, повиси-ка на нём.

А когда надоест, возвращайся назад

Гулять по воде, гулять по воде,

Гулять по воде со мной.

И. Кормильцев «Прогулки по воде»

Пролог

Август 2010 года, Понтуаз, Иль-де-Франс

«Следственным комитетом Российской Федерации объявлен в федеральный розыск серийный убийца, виновный в смерти шести женщин. Вероятно, преследуя очередную жертву, он покинул Москву и теперь может оказаться в любом городе России. Внимательно посмотрите на фотографию».

На мониторе — лицо, с рельефно вылепленными чертами, высоким лбом, и светло-голубыми, смотрящими чуть исподлобья, глазами. Человек за столом ахнул: кто бы мог подумать, что Зигфрид — он моментально окрестил убийцу именем вагнеровского героя — одержим яростью и кровью? Ах, как было бы чудесно узнать его поближе. Несомненно, у них бы нашлось много общего. Такой человек должен чувствовать тонко, желать страстно и жить, как на острие ножа.

«Нашему корреспонденту удалось встретиться с одним из свидетелей по делу и поговорить с ним. По понятным причинам, мы изменили ему голос и скрыли его лицо».

C'est curieux![1] Свидетель знал убийцу и остался жив. Какая, однако, неосмотрительность. Тому надо было тщательнее подчищать за собой — и тогда не пришлось бы пускаться в бега.

«Я всегда подозревал, что этот мерзавец способен на любую низость».

Человек у монитора по-русски не понимал, но к его услугам были французские субтитры.

«Я отлично его знал, и меня ему было не обмануть, Однако, Олега всегда отличал высочайший интеллект. А еще говорят, что гений и злодейство — две вещи несовместные. Чушь!»

«Что он за человек?»

«Считаю, чем меньше говорить об этой сволочи — тем лучше. Такова моя принципиальная позиция».

«Но если ваши слова помогут предотвратить его дальнейшие преступления, то, может, стоит поступиться принципами?»

«Может быть… может быть… Один факт, знаете ли, меня поразил…»

«Поделитесь с нами?»

«Я очень удивился, узнав, что он влюблен в нашу общую подругу».

…Так, так! Вот почему он предпочитал новости в интернете toutes sortes de conneries[2] в ящике — всегда есть возможность узнать что-то интересное. Подруга? Должно быть, это необычная женщина, если привлекла внимание такого неординарного мужчины. Надо узнать о ней поподробнее. Итак, как там они его назвали? Oleg Rykoff? Ну и имена у этих русских… Нет, гугл молчит, а если попробовать в русской транслитерации? Например — так! Олег Ры-Рыков… Да вот же он! Начальник отдела «Prosperity Incorporated», pas mal[3]… Вот еще фотография, целая компания в каком-то ночном клубе — рядом с ним несколько человек, судя по всему, друзья… А вот и она. Конечно, это она! Темноволосая, лет двадцати пяти, с темными глазами, точеными чертами лица и высокой грудью. И впрямь хороша, но на его вкус — pas assez jeune[4]. Странно — за тонкую талию ее обнимает совсем другой человек — тоже интересное лицо — на волка похож, н-да-а… — Он в задумчивости теребил на шее кулон из белого золота. Литера «А» в руках летящего ангела. Украшение подарила ему мама на конфирмацию[5], и он никогда его не снимал. Мама тяготела ко всему русскому, а набоковская «Лолита» стала у него настольной книгой. Итак, пассия его московского героя весьма привлекательна, но… А вот если у нее есть дочка… Изумительное, должно быть, создание.

Человек за компьютером скопировал фотографию в специальную папку «Le but»[6] — этим надо будет заняться и следить пристально за тем, как разворачиваются события. Затем довольно потянулся в кресле. Ну что же, пора за дело… Он выключил компьютер и плеснул в стакан немного «Bushmills»[7]. Сделал глоток, смакуя медовый вкус. Интересно, как бы русский Зигфрид оценил его увлечение? Вероятно, отнесся бы с пониманием — хотя, как показывает предыдущий опыт, его стремление найти друга и единомышленника обречено на провал. Пресса уже окрестила его «Инквизитор из Понтуаза». Что они понимают! Он не инквизитор, а художник, созидатель прекрасного… Видно, он обречен на одиночество… Но уныние — это смертный грех, и посему — пора взбодриться. Прихватив с собой стакан с недопитым виски, он начал спускаться в подвал. Пошарил в кармане, достал ключ. Ключ проворачивался со скрежетом, но замок он не смазывал намеренно — этот звук помогал настроиться и ему, и той, которая была заперта внутри.

В подвале было темно, но прямо перед входом, наготове стоял большой электрический фонарь. Он щелкнул выключателем и открыл дверь.

— Соскучилась, ma mignonnette?[8] Как же он любил это мгновение! Испуганные глазки, ослепленные ярким светом после пугающей тьмы, которая до этого мгновения обволакивала бедняжку душной сыростью, спутанные волосы, падающие на юное личико, худенькие поджатые ножки, девичьи руки, сжимающие краешек одеяла.

— Пожалуйста, мсье, — услышал он дрожащий голосок, — пожалуйста, мсье, не надо…

Она кажется такой милой и беззащитной — хочется прижать ее к груди, поцеловать, утешить. Но она почему-то отползает от него как можно дальше, выставляет вперед руки, словно пытаясь защититься — ах, глупая, зачем?

— Не стоит плакать, — он включил лампу под потолком и погасил фонарь. — Тебе оказана честь.

Он, не торопясь, раскладывал на столе инструменты, каждый из которых сам по себе — произведение искусства. С кровати доносились жалкие всхлипы: — Пожалуйста, мсье, пожалуйста… Мне страшно…

— Тебе не должно быть страшно, ma mignonette… Ты должна испытывать гордость. Ты — полотно и краски… Кисти и мольберт… Мой будущий шедевр. Постарайся не кричать, когда я творю…

Конец осени 2012 года, Москва

Темным ноябрьским вечером, под ледяным дождем, в Нескучном саду убивали человека.

— Да черт вас побери, держите его! Какого дьявола!

Несколько крепких мужчин пытались усмирить приговоренного к смерти — запястья того были туго связаны, но, несмотря на это, молодой парень отчаянно сопротивлялся, извиваясь и дергаясь в тщетных попытках освободиться.

— Ради бога! — орал он, вырываясь из сильных рук палачей. — Я ни в чем не виноват! Помогите! Помогите!

Безмолвные свидетели — облетевшие многовековые дубы и голые прутья сирени — были не в силах заглушить его безнадежные вопли. Один из палладинов, в блестящем черном плаще, отделился от остальных, которые уже привязывали приговоренного к столбу, вкопанному посреди поляны. Чиркнув зажигалкой, Саша увидел угрюмое усталое лицо, по которому стекали капли — то ли дождя, то ли пота.

— Рыцарь, прикажете продолжать?

— Все в соответствии со сценарием акции. Никаких отклонений.

— Воля ваша, рыцарь, — поклонился палладин.

Саша закурил, наблюдая за чудовищным действом. Здесь, вдали от центральных аллей, вряд ли кто-то их увидит. А если даже и увидит, шарахнется прочь в ужасе, и прикажет себе навсегда забыть о том, что неосторожный взгляд выхватил из глубины темной чащи.

— Пожа… пожалуйста, — привязанный к гладко оструганному столбу, молодой человек уже не кричал, а всхлипывал жалко и безнадежно. — Я… я… ни в чем не… не… виноват…

Сколько раз Саша слышал эти лживые слова. Но Паллада никогда не приговаривает невиновных: сотни повторных экспертиз, десятки дополнительных очных ставок, тщательные опросы свидетелей — все это гарантировало справедливость наказания. Нет более въедливых следователей, чем дознаватели Ордена. И вот — двадцатилетнего лихача, виновного в гибели семьи, заживо сгоревшей в автомобиле в результате жуткой аварии, сейчас постигнет та же участь.

— У вас есть последняя возможность покаяться перед смертью, — молвил Саша, стоя перед ним. В его руке полыхал смоляной факел.

— Пощадите, — прохрипел молодой человек. — Я ни в чем не виноват. Я не был за рулем.

— Ваша вина доказана неопровержимо. Покайтесь!

— Мне не в чем каяться. Пусть ваша смерть будет такой же страшной… Будьте вы прокляты…

Мокрые ветки у подножия столба пришлось облить бензином, чтобы они занялись. Потрескивая, огонь поднимался все выше и выше, подбираясь к ступням приговоренного, жадно облизывая его щиколотки. Парень вскрикнул раз, другой, потом от нестерпимой боли его крик перешел в утробный вой, сливаясь с треском и гудением дымного пламени. Запахло горелым мясом, и Саша почувствовал тошноту, подступившую к горлу, вот-вот его вывернет… Парень дико кричал — у него лопалась кожа, и в шуме полыхающего костра слышалось: — Нет, не надо-о! Я не винова-а-ат!!.

— Фиксируйте смерть, — приказал Саша, когда вопли стихли. Костер понемногу затухал под дождем, являя почерневшие останки того, кто еще четверть часа назад был молодым, полным сил мужчиной. — Сворачивайтесь, пока никого нелегкая не принесла.

— Да, рыцарь, — поклонился ему один из палачей. Необходимо было убрать тело, ликвидировать следы от костра, зачистить мокрую землю, чтобы даже запах не напоминал о недавнем кошмаре. Казненного, разумеется, похоронят, но это уже не Сашина ответственность… Когда-нибудь он будет вспоминать сегодняшнюю акцию как всего лишь очередной эпизод успешной карьеры в Ордене: смертные приговоры не поручались к исполнению абы кому — лишь верным, испытанным, закаленным ненавистью и презрением…

Только как-то все более неуютно ему становится от акции к акции — пост вице-командора, вероятно, не за горами, но от этого Саша не испытывает торжества, а лишь тоску и страх.

— Поторопитесь, — стоя на мраморной плите, невесть откуда здесь взявшейся, возможно, от давно разбитой статуи, Саша, мрачно вглядываясь в темноту, следил за суетой палладинов. Те споро ликвидировали последствия акции: снимали со столба обгоревшее до неузнаваемости тело, выкапывали обуглившийся столб, от которого еще отлетали искры. Этот парень, которого они сожгли по приговору матери одного из погибших, до последнего не признал своей вины. Случай странный — обычно виновные каялись перед смертью. Но Паллада не ошибается: это Саша твердил себе, как молитву — а иначе — как жить с грузом невыносимой вины на сердце?

канун Рождества 2012 года Париж, 5-й округ

За окном «Мерседеса» проплывали кварталы Левого берега: позади остались белые башни Сен-Сюльпис[9], Люксембургский сад, окруженный частоколом средневековых копий с золотыми наконечниками; показавшаяся бесконечной улица Ге-Люсак, неожиданно темная для la veille de Noël[10]. По радио звучал мягкий голос шансонье:

«Tombe la neige

Tu ne viendras pas ce soir

Tombe la neige

Et mon cceur s’habille de noir»[11].

…Машина резко затормозила:

— Merde! — буркнул Клод, водитель, — Pardonnez, madame[12].

— Что случилось? — спросила сухощавая старуха на заднем сидении.

— Ворона, мадам. Прямо перед нами.

Клаудиа Эстер Перейра, командор Ордена палладинов[13], сделала раздраженный жест, недовольная заминкой, но потом все ж чуть приподнялась, чтобы посмотреть. Крупная черная птица, оперение которой мерцало в свете автомобильных фар, важно прогуливалась перед машиной, время от времени склоняя голову набок. На мгновение старая дама встретилась с ее глазами — круглыми и блестящими, точно капельки черной ртути.

— Господи Иисусе! — перекрестился водитель. — Вот чертова тварь!

— Посигнальте, Клод, — предложила мадам Перейра. — Может, улетит?

Но резкий гудок не испугал птицу, словно отвечая, она раскрыла крупный, отливающий металлом, клюв и издала резкий хриплый звук, весьма отдаленно напоминавший карканье.

— В первый раз такую здоровую ворону вижу, — пробормотал водитель. — Дьявольское отродье!

— Это не ворона, — поправила мадам Перейра. — Это ворон.

И, будто удовлетворившись тем, что наконец его правильно назвали по имени, ворон расправил мощные крылья, и, тяжело взмахивая ими, поднялся в воздух, чуть не задев лобовое стекло «Мерседеса». Клод вновь чертыхнулся.

— Поехали, — приказала мадам Перейра. — Пока он не вернулся.

— Дурная примета, мадам командор, — убежденно заявил Клод. — Не к добру это!

Мадам Перейра не ответила, угнетенная невеселыми мыслями. Ей предстояла встреча с Моник — вероятно, последняя. Уже несколько месяцев Моник Моар, урожденная Гризар, находилась в госпитале Института Кюри[14]. Старая дама, Магистр Ордена палладинов, угасала от саркомы легких — медленно, но неумолимо. Возглавляемый ею Орден опутывал мир прочной железной сетью, а власть Моник, была сравнима с властью Папы Римского. Командоры Ордена — и мадам Перейра в их числе — вершили возмездие в разных концах света, и воля их была нерушима, но именно мадам Гризар воплощала суть Ордена — суровость приговора и неотвратимость наказания. Мадам Перейра с трудом представляла себе мир без Моник, любимой подруги, благодаря которой когда-то выжила в лагере смерти Генгенбах, спустя много лет, успокоив страдающую душу отмщением, обрела смысл жизни, а еще позже — вернула себе доброе имя. Что бы ни возникало на ее жизненном пути — всегда рядом оказывалась Моник с ее непоколебимой верой в свое предназначение Немезиды карать преступника за грехи — здесь и сейчас, а не когда-нибудь, за гробовой доской…

— Приехали, мадам командор, — голос водителя оторвал ее от скорбных мыслей. — L'hôpital oncologique[15].

— Здравствуйте, мадам Перейра, — медсестра на посту заискивающе улыбнулась. Моник здесь пользовалась уважением и, чего греха таить, и врачи, и медсестры побаивались сдержанную, с резким голосом и благородными манерами старуху. Почтение переносилось и на ее посетителей — мадам Перейра сопроводили в палату Моник немедля.

— Жики, дорогая, как я тебе рада! — Моник протянула к подруге худую, похожую на ветку высохшего дерева, руку, обратившись к ней, как в молодости нежным именем. Так звали суровую мадам командор только самые близкие.

— Что-то ты расклеилась, подруга, — когда Жики приложилась к щеке мадам Гризар, ей в нос ударил резкий запах лекарств, а еще — сладковатый дух тления. Ее горло сжалось от горькой неизбежности, с которой она теряла Моник. Конечно, недалек тот день, когда и сама Жики последует в темную пустоту, но прежде она останется одна — наедине с жестокой махиной — Палладой.

— Сядь, дорогая, — попросила Моник. — Не расстраивайся понапрасну. Просто сядь и выслушай меня.

— Тебе надо поберечься, — пробормотала Жики.

— У меня не осталось времени на подобную роскошь, — через силу усмехнулась Моник. — Ты должна выслушать. Есть вещи, которые меня сильно беспокоят.

Жики понимала, о чем говорит подруга. Последнее время в Ордене происходили странные, тревожные вещи — исчезали агенты, проваливались акции, расследования заходили в тупик — и это при тех технологиях, которые стали им доступны, когда, казалось бы, ничто не должно помешать беспощадным палачам. Но дела шли все хуже и хуже.

— Нам нужен приток молодых сил, — заявила Моник. — И срочно. Я хотела оставить тебе Звезду Магистра. Но теперь сомневаюсь. Ты немногим моложе меня.

Жики внутренне оскорбилась, но виду не подала — не здесь же, у одра умирающей, демонстрировать собственные уязвленные амбиции! Между тем, Моник права — ей уже хорошо за восемьдесят.

— Молчишь, — губы Моник дернулись. — Конечно, не станешь же ты спорить с той, кому осталось жить считанные часы.

— У тебя есть кандидатура? — спросила мадам Перейра.

— Есть, — прямо отвечала Моник. — Это Изабель.

Имя было вполне ожидаемым. Уже несколько лет Изабель де Бофор занимала высокий пост командора и была ровней Жики — своей крестной, всегда, однако, сохраняя почтение и уважение к мнению старой тангеры. Изабель курировала часть Западной Европы, и Францию в том числе — ответственность была гигантской.

— Тогда у меня есть кандидат на пост командора — надо же кем-то заменить Изабель, — решительно заявила Жики.

— Я знаю, о ком ты, — в голосе Моник сквозило неодобрение. — Но не думаю, что это хорошая идея. У твоей протеже совсем нет опыта полевой работы.

Господи, да откуда Моник всегда знает, что на уме у Жики? Старую тангеру это и поражало и возмущало. Хотя, с другой стороны, если учесть, какая дружба их связывает с младых ногтей, то, может, это вовсе не удивительно?

— Она много помогает мне в Фонде.

— Ты же понимаешь, работа в Фонде — не совсем то. Вернее, совсем не то.

И вновь Моник была права. Фонд помощи жертвам насилия — легальное прикрытие тайной организации — конечно, делал много полезного, но по сути был обычной ¡’association de bien faissance[16]. Разве можно сравнить рутинную работу в нем с грозной карательной миссией, которую несли рыцари Паллады?

— Я поддержу ее, — пообещала Жики, — если ты одобришь.

— А что говорит маршал?

— Маршал не против. Как ни странно.

— Так тому и быть. Что еще я могу сделать для тебя? — с любовью посмотрела на нее Моник. — Скажи мне!

— Я не могу ничего у тебя просить сейчас, — прошептала Жики. — Это неправильно.

— Правильно! — возразила Моник. — Другого случая не будет.

— Я бы хотела привлечь к работе одного человека.

— А с ним что не так? — слабо улыбнулась Моник.

— Он убийца, — не вдаваясь в подробности, ответила Жики.

— А-а-а, — протянула ее подруга. — Понимаю. Ты всегда была склонна к экспериментам.

— Он мог бы быть полезен.

— Степень его полезности покажет время…

— Значит, ты не против? — удивилась Жики.

— Против — не против…. Какая теперь разница, — вздохнула Моник. — Через сутки меня не станет, и мой запрет потеряет силу. Твоя ответственность, твое бремя. Ты что-то еще хотела спросить?..

— Ничего от тебя не скроешь. Помнишь моего правнука — Себастьяна?

— Младшего фон Арденна? Как же, как же! Очаровательный малыш. Просто ангелочек!

— Ангелочек недавно получил диплом Universitätsmedizin[17].

— О-о! — Моник закатила глаза. — Поздравляю!

— Он хирург.

— Прекрасно! — кивнула Моник.

— Он хотел бы стать рыцарем Ордена.

Моник насторожилась:

— Зачем ему это?

Жики не была удивлена реакцией подруги. Обычно врачи, работающие в Ордене, приходили по зову сердца, безмерно благодарные за помощь и поддержку, оказанные им Орденом в трагическую минуту. Но молодой мужчина, почти юноша, чья карьера только начинается, желает заниматься делом, суть которого — кровь и отчаяние — поразительно и странно!

— Не понимаю, — пробормотала Моник. — Чего именно он хочет?

— Arbeiten Feldverhältnisse[18].

— Странное желание. Но если ты одобряешь…

— Не одобряю, — покачала головой Жики. — Но он хороший мальчик. И если он настаивает на подобной карьере, значит, хорошо все обдумал. А врачи нам нужны — вечная нехватка.

— Ему необходимо пройти ординатуру по военно-полевой хирургии, — заключила Моник. — Ты ж понимаешь — ему не аппендицит придется вырезать.

— Он уже поступил. Как видишь, мальчик очень ответственный.

— Как все фон Арденны, — тихо засмеялась Моник. — И самая лучшая из них. Жики…

— Да, дорогая, я здесь.

— Когда я в первый раз увидела тебя в лагере… помнишь?..

— Конечно, — Жики на самом деле не помнила. Их с мамой прибытие в лагерь Генгенбах было сплошным черным пятном в ее памяти. Но она никогда не признается в этом. — Конечно, я помню, милая… Моник…

— Я подумала тогда, что ты похожа на цаплю. Вернее, на птенца цапли — такая худая и длинная… Мне стало так тебя жаль. А позже, когда убили Мадлен[19], ты мне заменила сестру. Спасибо, что ты была у меня.

— Сестра моя, — Жики сдерживалась из последних сил, — благослови тебя Бог…

Моник пожала Жики руку: — Я ухожу… И ты остаешься одна… — она закрыла глаза. — А теперь — иди, моя дорогая. Устала я… Невыносимо устала…

«Tombe la neige

Tout est blanc de désespoir

Triste certitude

Le froid et l’absence

Cet odieux silence

Blanche solitude…»[20]

Магистр Ордена палладинов отошла на рассвете — последний вздох слетел с шершавых, обметанных губ: «Trop longtemps… je viens chez vous…»[21]

Начало весны 2013 года, Лондон

Когда людям не о чем говорить, они говорят о погоде. Или обсуждают планы на день — только не совместные, а каждого в отдельности.

— Снова дождь, — констатировала Катрин, мельком глянув в окно.

— Дождь, — согласился Сергей. — На дорогах — гололед.

На этом тема погоды была исчерпана, и за столом воцарилось молчание. Катрин демонстративно пила кофе — вторую чашку за утро. Несмотря на увещевания Сержа и настоятельные рекомендации ведущего ее беременность врача, она пила кофе — по пять чашек в день — без молока и без сахара.

— Чем сегодня займешься? — намазывая маслом тост, поинтересовался Булгаков у жены.

— Пройдусь по магазинам, — услышал он привычный ответ. Но если раньше его недовольство вызывал сам факт ее хождения по магазинам, то теперь на смену ему пришел страх — почти осязаемый, плотный, густой, с душком, словно от прокисшей сметаны. Этот страх впервые накатил, когда придя однажды домой и не застав Катрин, он нашел записку от нее: «Ушла за покупками». Он ждал, с периодичностью в пять минут набирая ее номер — недоступный, как Северный полюс, а в десять вечера, взвинченный до предела, выскочил на улицу, в панике оглядываясь по сторонам, не представляя, куда бежать и где искать ее… И тут он увидел Катрин, бредущую по тротуару, опустив голову. Ее живот уже отчетливо угадывался под синим дафлкотом[22], голову покрывала алая шаль, на носу сидели неизменные солнечные очки — что там она видела в сгустившихся сумерках? И вот она споткнулась, и раскинула руки, пытаясь сохранить равновесие, но ей это не удалось, и она стала заваливаться на тротуар — неловко, боком. Сергей рванулся было к ней, но, к счастью рядом оказалась молодая девушка с фиолетовым ирокезом. Она еле успела удержать Катрин под руку: «Осторожнее, мэм!» Сергей уже был рядом и, подхватывая жену, воскликнул:

— Какого черта тебя носит неизвестно где?!

— Поставь меня на ноги, — потребовала она, но он с ней спорить не стал, донес до подъезда и только там опустил на ступеньку крыльца. Ни слова не сказав, Катрин зашла в дом.

Отстраненность. Отчуждение. Оторванность друг от друга. С каждым днем они становились все ощутимее, все острее. С того дня, как Булгаковы вернулись в Лондон после бойни в Серебряном бору и нескольких недель, проведенных Сергеем в больнице, между ними возникло тягостное безучастие, которое становилось день ото дня все мучительнее и невыносимее. Горделивая радость, согревшая его заледеневшее сердце в то мгновение, когда Сергей узнал, что Катрин носит мальчика, безнадежно угасала, когда он видел ее неживые глаза и слышал ровный холодный голос. Эти равнодушные интонации разжигали в нем раздражение и злость, но он старался гасить их в себе, повторяя мантру: «Она просто устала. И беременна. Все образуется и будет по-прежнему»

И теперь, услышав ее традиционное «Пройдусь по магазинам», он пробормотал: «Понятно».

— И что же тебе понятно? — в ее невинном вопросе Сергей поздно распознал шипение и трещотку гремучей змеи, а когда распознал, то было уже поздно — Катрин взорвалась. Она орала на него минут десять, а он старался не вслушиваться в то, что она кричит, отвлекая себя на мысли о пациентах и студентах, ждущих его на работе.

— Катрин, чего ты хочешь? — Булгаков поднял на нее усталые глаза, когда она, наконец, замолчала. — Ты хочешь развода?

Ну, наконец-то! Она с торжеством перевела дух. Наконец-то он выплюнул это горькое полынное слово «Развод»! Наконец-то он, ее терпеливый, выдержанный муж, сбросил маску невозмутимости. Долго ж ей пришлось ждать!

Последние полгода, проведенные в ватной тишине и выматывающих недомолвках, приучили ее к определенному распорядку: Сергей просыпается, молча, стараясь не разбудить жену, встает, двигаясь максимально бесшумно, принимает душ в гостевой комнате, завтракает на кухне, под надзором неодобрительно громыхающей посудой Тересы. А Катрин, только когда слышит, как за ним захлопывается входная дверь, завязывая пояс шелкового халата, с облегчением подходит к окну, чтобы посмотреть, как муж садится в машину. Несколько раз он поднимал голову, видел жену за кружевной занавеской, но даже не трудился помахать ей на прощание. И она просто провожала его остывшим взглядом, а когда его хайлендер отъезжал от тротуара — поворачивалась, и шла заниматься рутинными делами. Так лондонская дождливая осень сменилась промозглой зимой, на смену мокрому снегу пришло первое весеннее тепло, а она замечала только, что ее живот рос, ребенок толкался, не давая ей спать, а на сердце глыбой льда лежала звериная, лютая тоска. Когда Сергей, забывшись, тянулся к ней ночью, она принимала его, стараясь быть нежной. Но после того, как муж засыпал, она тяжело вставала с кровати, плелась в ванную, и сидела на крышке унитаза, уставившись в одну точку, зябко кутаясь в шаль с длинными кистями…

И вот, наконец, он решился бросить ее, бросить их нерожденного сына — совсем как когда-то ее отец — предательски и равнодушно. А чего, собственно, она ждала — что он будет и дальше мириться с ее душевными терзаниями и невыносимым чувством вины? Между тем, Булгаков мрачно следил за тем, как Катрин меняется в лице.

— Я думаю, тебе лучше уехать в Москву, — тусклым голосом заявил он. — А там посмотрим.

— На что посмотрим? — слова застревали у нее в горле. Вот оно! Наконец-то он понял, что такая жена, как она, ему вовсе ни к чему. Наконец-то он понял, что свою страстную любовь к ней он всего лишь придумал. А то и того проще — его тяга к ней была проявлением примитивного инстинкта альфа-самца. Разве она способна пробудить истинную нежность? Даже родной отец — первый мужчина в жизни девочки — покинул ее без колебаний. Она, Катрин, обречена вызывать лишь низкое, похотливое любопытство. Что до недавних пор двигало мужчинами, клявшимися ей в любви? Либо азарт обладания ею как вещью — за пятнадцать лет связи с Орловым она совершенно к этому привыкла. Либо острое, испепеляющее влечение, которое свело в могилу Олега Рыкова — и едва ее саму не затянуло в пылающую бездну. Так почему она решила, что Сергей станет исключением в списке трагических разочарований? Для него она — просто приз, полученный в жестокой схватке и потерявший ценность за отсутствием конкурентов. А теперь он еще и отсылает ее в Москву.

— Решено, я уеду, — Катрин пыталась говорить спокойно, но губы ее предательски дрожали.

— Завтра я возьму тебе билет, — пообещал он. — Собирайся.

— Ты приедешь к родам? — чуть слышно спросила она.

— Не знаю. Постараюсь, — уклончиво ответил он так, что она поняла — не приедет.

— Лучше б ты бросил меня там, в Репино, — голос ее сорвался на рыдание — она сама едва понимала, что говорила. — Лучше б Рыков меня убил.

Булгаков тяжело поднялся и стал сгребать со стола всякую мелочевку — из той, которую мужчины имеют обыкновение таскать в карманах — ключи от машины, бумажник, телефон и зарядка к нему, наушники и что-то еще…

— Я не хочу с тобой спорить, — он устало дернул головой. — Это бесполезно.

— Конечно. Что толку спорить с тем, кто тебя предал.

— Я — тебя — предал? — он резко повернулся к жене. — Да как ты смеешь?!

Она не отрывала от него усталого и равнодушного взгляда: — Смею, — пожала она плечами. — Чем еще ты меня испугаешь?

— Катрин, это бессовестно, — выдохнул Сергей. — Ты не замечаешь меня, я словно мебель… да нет, я словно грязь у тебя под ногами, а ты еще осмеливаешься упрекать меня?

— Это ты совсем меня не замечаешь, — прошептала она. — Я совершенно тебе не нужна.

— Катрин, опомнись, опомнись! — он схватил ее за плечи. — Ты скользишь по мне взглядом, как по стенке, я для тебя пустое место, и я…

— Я, я, я! — горько усмехнулась она. — Есть ли место для меня в твоих терзаниях?

Он не дал ей закончить:

— Да если б не твой живот, я бы тебя…

— Что? — глаза Катрин щипало, она сдерживалась из последних сил, чтобы не разрыдаться. — Что б ты со мной сделал? Ударил бы?

Опомнившись, он отпустил ее так же резко.

— Иногда мне кажется… Впрочем, довольно. Не бойся. Это я так… Хорохорюсь…

Она опустилась на стул и спрятала лицо, отгородившись от него ладонями:

— Мне действительно лучше уехать. Все, хватит, оставь меня. Проваливай на свою работу…

Он повернулся и ушел, а Катрин, не доев завтрак, и оставив недопитый кофе на кухонном столе, отправилась обратно в спальню. Она услышала звук заведенного мотора за окном, но не подошла, а, вновь завернувшись в шаль, улеглась на край кровати. Сон, вязкий и мутный, как бульон мироздания, затопил ее, она плакала в этом сне, не переставая — бессильно и жалобно.

— Катрин, Катрин, проснись! — голос Булгакова вырвал ее из этого гиблого болота. — Катрин, проснись.

— Чего тебе? — сонно пробормотала она.

— Прости меня. Не знаю, что на меня нашло.

— Ты меня бросил, — пробормотала она сонно.

— Я попытался представить себе, что мы развелись, вернее нет — просто разошлись, и до меня вдруг дошло, что я просто умру без тебя. Родная, если у тебя осталось хоть что-то ко мне…

— Осталось, — она продолжала всхлипывать. — Просто мне очень больно и одиноко…

— Прости меня, — он коснулся губами ее опухших от слез губ. — Я постараюсь справиться, Катрин… Я постараюсь за нас двоих.

Чуть позже, Венеция

— Синьора, вас ожидают, — лакей почтительно поклонился и посторонился, пропуская Изабель во внутренние покои палаццо. Она пошла на серебряные звуки, доносившиеся откуда-то из глубины — голоса скрипок сплетались в прекрасный венок, им вторила виолончель. Изабель оказалась в просторном зале, увешанном картинами старых мастеров, благородно мерцавшими лаком — Дюрер[23], Рейнолдс[24], Брюллов[25]. Над консолью восемнадцатого века скромно примостился Вермеер[26] — «Ого! — мелькнуло в голове Изабель. — Его в лучших пинакотеках — наперечет».

— Тебе нравится Канон Пахельбеля, carissima? — услышала она и обернулась на старческий голос. — В нем совершенство гармонии и красоты мира.

— Красота и гармония так обманчивы, — отозвалась Изабель.

— О нет, дитя мое! Единственное, что никогда не обманет — это гармония и красота, при условии, конечно, что они истинны.

— Экселенца[27], — она чуть кивнула.

— Графиня, — старик сделал приветственный жест морщинистой кистью. — Желаете, я покажу вам мою коллекцию?

— Не сочтите меня грубой, — качнула Изабель головой. — У меня не так много времени. Я вняла вашему настойчивому приглашению, но откровенно говоря, не понимаю…

— Сейчас вы все поймете, моя дорогая. Для начала присядьте! — приглашение прозвучало как приказ и Изабель, едва помедлив, опустилась в изящное кресло с черепаховым левкасом[28], обитое шелковым гобеленом — очевидное творение Буля[29].

— Итак, экселенца?

— Итак, нетерпеливое дитя мое, — улыбнулся Винченцо Росси. — Я хочу рассказать вам одну историю… семейное предание, если хотите…

— Чужие семейные тайны? — подняла бровь Изабель. — Стоит ли мне, экселенца?..

— Поверьте мне — стоит, — проскрипел он. — Тем более что это вплотную касается вас, моя принцесса… и организации, в которой вы занимаете столь высокий пост.

— И при чем здесь мой Фонд? — голос молодой дамы стал звонким и льдисто хрустким.

— Фонд, ты права, совершенно не при чем, — старик перешел на «ты» и Изабель не успела даже возразить. — Итак, помолчи, моя принцесса, и просто слушай!

…Это было давным-давно, когда я впервые посетил Париж. Мой давний друг Реджи Скотт стал моим «cicerone»[30]. Реджи жил в Париже уже достаточно долгое время, его с удовольствием принимали везде.

— Реджи Скотт? Английское имя.

— Я познакомился с ним во времена Освобождения, когда он был лейтенантом британских ВВС. Когда же я приехал во Францию, он уже носил майорские погоны, а его часть квартировала в окрестностях Парижа. Реджи пользовался успехом у женщин — твоя крестная мадам Перейра была в него влюблена, une ragazzina stupida![31]

— Жики? — оживилась Изабель. — Она никогда мне не рассказывала.

— Не уверен, что она с удовольствием вспоминает о том периоде жизни, — заметил старик. — Но я узнал Жики немного позже, при весьма жестоких обстоятельствах. Но вернемся к твоей бабушке Моник…

— Ты приехал к ней?

— Я даже знаком с ней не был. Но у меня имелось рекомендательное письмо.

— Рекомендательное письмо? От кого?

— Так ли это важно? Но, чтоб произвести на тебя впечатление, признаюсь — от мессира Рон калли[32].

Изабель насторожилась — она часто слышала имя его Святейшества, беатифицированного[33] не так давно. Поговаривали, что его даже собираются причислить к лику святых[34]. Моник часто рассказывала о нем с искренним восхищением, но Изабель ни разу в голову не пришло спросить, откуда та его знает.

— Иоанн ХХШ написал рекомендательное письмо к моей бабушке?

— Что?! О нет! Моник Гризар тогда еще только начинала свою блестящую карьеру. Письмо было адресовано тогдашнему Магистру Ордена. Папа рекомендовал меня на пост вице-командора итальянского отделения Паллады.

Изабель вздрогнула. — О чем вы, экселенца? Какая еще Паллада?

— Не стоит ломать комедию, дитя мое, — посоветовал старик. — Я полностью в курсе существования Ордена палладинов и даже некоторое время был его активным рыцарем. И именно в этом качестве прибыл в Париж в начале шестидесятого года, посетив твою бабушку в особняке близ парка Монсо. Я был, без ложной скромности, хорош собой, пылок, красноречив и умел произвести впечатление на женщин, и в частности — на гордячку Моник Моар — в то время занимавшую пост вице-командора. Мы понравились друг другу.

— Что вы имеете в виду, экселенца?

— Невинное дитя! — дребезжаще рассмеялся старик. — Тебе и правда нужно пояснить? Я хранил это в тайне, пока Моник была жива, но теперь, когда ее не стало — мои руки развязаны. Очень быстро после нашего знакомства мы стали любовниками.

— Но… но… — растерялась мадам де Бофор. — Но ведь Моник была замужем!

— Кому и когда мешали мужья, carissima? — подмигнул ей Росси. — Более того, наши отношения имели последствия. Необратимые.

— То есть, вы хотите сказать…

— Именно. Моник родила дочь Женни — от меня, а вовсе не от этого falotico[35] Огюста Моара! Следовательно, ты — моя внучка. Уж не знаю, разочарует тебя это или обрадует.

— Вы уверены, экселенца? Как вы можете утверждать?..

— Я подкупил одну из твоих горничных и вот результаты ДНК-теста, — он протянул молодой женщине листок бумаги. Она пробежала его глазами — документ был выдан лабораторией Hötel-Dieu de Paris[36] — у нее нет причин не верить ему. Нет, ну какова Моник!

— Я тебя убедил? — старик поднял седую бровь — глаза его, несмотря на возраст, черные и живые, с любопытством рассматривали Изабель. Та очевидно была шокирована.

— Я не знаю, — она попыталась вернуть ему листок.

— Оставь себе, — он отклонил ее руку. — У меня есть копия. Она понадобится, чтобы изменить завещание.

— Завещание, экселенца? — поразилась Изабель.

— Зови меня «дедушка», — мило попросил Росси.

— Ну уж нет, — фыркнула Изабель. — Так что там насчет завещания?

— Как ты оживилась! — хохотнул он. — Я решил включить тебя в завещание наряду с тремя моими законными сыновьями и шестью внуками. Я чрезвычайно богат — никто не будет обижен — если только налоги все не сожрут.

С лица Изабель уже исчезла чуть снисходительная гримаска, с которой она слушала Винченцо еще минуту назад.

— Я давно наблюдаю за тобой, дитя. Ты решительна, хладнокровна и умна. Но что-то тебя беспокоит.

— С какой стати я буду это с вами обсуждать? — пожала плечиком Изабель. — Лучше расскажите, что вас связывает с Палладой?

— Ничего. Я порвал с вашим Орденом много лет назад. Практически во время моего романа с Моник. Тогдашний Магистр Ордена — Селена де Бофор…

— Бабушка моего мужа, — прошептала Изабель.

— Она самая. Редкая была стерва, dio l’abbia in gloria![37]] Так вот, Селена категорически отвергла мою кандидатуру.

— Почему?

— Потому что во время войны мой отец был министром в правительстве Муссолини — большинство знатных семей Рима и Венеции, l'élite del paese[38], поддерживало дуче. До меня донесли слова Селены «Фашистам нет места в Ордене». Ей было безразлично, что в семнадцать лет я сбежал из дома и воевал в «Стелла роса»[39], и сам лейтенант Джованни сделал меня адъютантом! Sono stato un eroe![40] Ей было плевать! И я избавил Орден от своей нежелательной персоны. И от своих средств, разумеется. Я был молод, горяч, и, не буду скрывать, оскорблен. Да как она посмела!

— Меня она тоже не любила, — пробормотала Изабель. — В конечном итоге она обвинила меня в смерти моего мужа. Сказала, что я довела ее внука до самоубийства.

— Я слышал эту печальную историю. Конечно же, ты не при чем.

— У него был нервный срыв! — воскликнула Изабель. — А она обвинила меня в измене.

— Разумеется, безосновательно, — покивал старик.

— Bien sûr![41] — воскликнула молодая женщина возмущенно.

— Видимо, она ненавидела тебя на генетическом уровне, — ухмыльнулся Росси. — Vecchia disfatta![42] Она оскорбила меня публично! Я бросил все и вернулся в Венецию.

— Бросили все? — поджала губы Изабель. — И мою бабушку в том числе?

— Как ты верно подметила, Моник была в то время замужем. Не думаю, что скандал пошел бы ей на пользу.

— И вам, экселенца.

— И мне, — легко согласился Росси. — Кому вообще нужны скандалы, mamma mia!

— Как же вам удалось порвать с Орденом?

— Как? — усмехнулся он. — Да очень просто. Я основал собственный.

— Собственный Орден? — поразилась Изабель. — Какого рода?

— «Il Vettore». Когда-нибудь слышала?

— Нет, никогда. Кого вы защищаете?

— Защищаем? Diemeneguardi![43] Мы работаем для собственного удовольствия и процветания. Строго говоря, это не совсем Орден. Скорее научное историческое общество. Обожаю древние артефакты. Я их коллекционирую.

— Успешно?

— Ну, не буду врать, Копья Судьбы[44] в моей коллекции еще нет, но зато много других великолепных экземпляров. Как-нибудь, если захочешь, я тебе покажу. Иногда нам мешают. И это очень меня расстраивает.

У Изабель появилось чувство, что старик подобрался к сути их встречи.

— Дорогая моя, — продолжал он. — Пару лет назад мы пытались завладеть прекрасным артефактом дома Альба. Нашей целью был знаменитый гребень, известный как пейнета Беренгарии.

— Это какая Беренгария? — лениво поинтересовалась Изабель.

— Беренгария — жена английского короля Ричарда Львиное Сердце[45] и внучка короля Кастилии Альфонсо Седьмого[46].

— Не поверю, экселенца, что вы всерьез принимаете подобную чепуху. Ричард Львиное Сердце… короли, королевы! Детские сказки.

— Да нет, девочка, вовсе не сказки! Это исторические факты, которым есть документальное подтверждение. Пейнета Беренгарии — несомненный исторический артефакт.

— Не тот ли это гребень, в котором танцует мадам Королева? — тут ее голос, обычно звонкий и властный, стал звучать приглушенно — словно ей что-то мешало в горле. Она даже чуть кашлянула.

— Именно он.

— Меня приводит в недоумение, почему Франсуа… то есть герцог Альба, до сих пор не потребовал его обратно, — злым голосом заявила Изабель. — Если он такой ценный. Каким точно годом он датируется?

— А это самое любопытное! Дело в том, что Беренгария, будучи еще принцессой Наваррской, прежде чем выйти замуж за английского короля, долгое время скиталась по Европе — многие хотели жениться на ней — она была лакомой партией для коронованных особ Европы — еще бы, наследница Наварры! Ее то и дело захватывали в плен, потом освобождали, потом опять она становилась заложницей очередного принца — а их тогда бродило по дорогам несчетное количество — не забывай, это было время крестовых походов и Европу наводнили странствующие рыцари и бандиты, и порой трудно было различить — кто есть кто. И вот однажды, в лесах Шампани, на Беренгарию и ее эскорт — или, вернее, его жалкие остатки — напал отряд вооруженных до зубов мародеров. Невесте английского короля грозила смертельная опасность, но ей на выручку пришли рыцари окрестного замка, хозяйкой которого была…

— Катрин де Бофор! — воскликнула Изабель.

— Конечно, ты знаешь легенду о том, откуда взялась Паллада[47]. Беренгария нашла приют в замке и провела там несколько месяцев, за которые успела сдружиться с благородной дамой.

— Она гостила в замке до того, как Катрин изнасиловали английские крестоносцы, или после? — в вопросе Изабель звучала ирония. — Думаю, до — иначе графиня не была бы столь гостеприимной к невесте английского короля.

— Как ты права, carissima! — одобрительно кивнул Росси. — Беренгария гостила в замке Бофор до известного тебе события, которое стало отправной точкой для Ордена. И, уезжая, оставила графине на память…

— Гребень? — оживилась Изабель.

— Нет, почему же гребень? — Росси удивился.

— Но как же? — вздернула бровки молодая женщина. — Вы только что сказали — гребень носит имя Беренгарии.

— Да, носит, но это вовсе не значит, что он таковым является.

— Не понимаю. Если она оставила гребень…

— Да нет же! — в нетерпении воскликнул старик. — Беренгария подарила Катрин де Бофор молитвенник — в полном соответствии с тогдашними традициями — настоящее произведение готического искусства — в золотом окладе, инкрустированный драгоценными камнями, с рисунками изумительной красоты.

— Ничего не понимаю, — Изабель пожала плечами. — А при чем тут гребень?

— О, дитя мое! — прищурился Росси. — Сдается мне, эта тема очень тебя интересует!

— Вовсе нет, — она поджала губы. — Но гребень Альба знаменит. Правда, я не подозревала, что он настолько старинный.

— Старинный, но не настолько. Он датируется концом семнадцатого века. А тот молитвенник экспонируется в Лувре. Его выставили на аукцион сорок лет назад. Я пытался его заполучить, но не вышло… Его перекупил кто-то из дома Ротшильдов, а потом…

— Нельзя ли ближе к делу! — довольно резко попросила Изабель. — Я по-прежнему ничего не понимаю.

— Я вот-вот перейду к сути! — пообещал Росси. — Проблема в том, что когда речь заходит об истории, я увлекаюсь… Так вот, молитвенник. Бофоры владели им века, пока в 1679 году французская принцесса, племянница Людовика XIV, Мария Луиза Орлеанская не вышла замуж за испанского короля Карлоса II. Сердце короля-солнце не дрогнуло, когда он отдал шестнадцатилетнюю девочку одержимому безумцу Карлу. Более того, испанского монарха подозревали в инцесте.

— И что? При чем тут Бофоры?

Терпение, дитя мое! Марию Орлеанскую сопровождала многочисленная и знатная свита, так как по слухам, принцесса была вовсе не племянницей французского короля, а его дочерью.

— Подумаешь, — Изабель наморщила носик.

— Вместе с принцессой в Эскориал[48] отправились ее придворные дамы. Одна из них Катрин, графиня де Бофор.

— Очередная Катрин! — фыркнула Изабель.

— Это имя носили королевы и святые. Но графиня была юная девушка, всего на год старше своей королевы. Для нее нашелся жених при испанском дворе. Угадаешь, кто?

Изабель закатила глаза: — Ну конечно! Герцог Альба?!

— Вернее, будущий 10-й герцог Альба, тогда он еще звался маркизом Толедо. Предполагается, что в качестве приданого она получила и молитвенник Беренгарии.

— Но при чем тут гребень?

— В отличие от Марии Луизы, которая была несчастлива в браке и ненавидела Испанию до конца дней, Катрин полюбила и мужа, и страну, которая стала ей второй родиной. В качестве свадебного подарка дон Франсиско Альварес де Толедо преподнес невесте пейнету невероятной красоты.

— Пейнета Альба…

— Именно! Впоследствии на зубцы гребня был нанесен текст на старофранцузском языке — изящное ле[49], которое Беренгария посвятила подруге и записала на форзаце[50] молитвенника. Это настоящий шедевр — и литературный, и ювелирный. И конечно, несомненный исторический артефакт. Впервые пейнету надела Катрин де Бофор на собственное венчание. И с тех пор все невесты дома Альба венчались, набросив белоснежную мантилью из валенсианских кружев на высокий гребень. Так, вернее, было, пока во времена Гражданской войны[51] дворец Лирия не разграбили красные, и гребень не затерялся… Если точнее, все думали, что он затерялся. А он преспокойно себе лежал в подвалах Франко, и после того, как тот умер в 1975 году, все его состояние перешло к Хуану Карлосу, а тот не спешил с разбором наследства. Вот так и вышло, что несколько лет назад пейнету передала русской примадонне королева София. Ее чрезвычайно впечатлил русский «Дон Кихот», и она решила подарить Анне Королевой что-нибудь истинно испанское. Не нашли ничего лучшего, чем отдать ей гребень Беренгарии. Да какое она имеет на него право!

— Ну, не меньшее, чем вы… дедушка, — усмехнулась Изабель.

— Ошибаешься! Ах, как ты ошибаешься, дитя мое! Да будет тебе известно, наш род Росси идет от четырнадцатого герцога Альба, который во время Пиренейских войн[52] путешествовал с матушкой по Европе. Несколько месяцев он провел в Венеции. И тайно обвенчался там со знаменитой куртизанкой Марией Гонфалоньери…

— С куртизанкой? — Изабель была шокирована.

Венецианские куртизанки того времени были прекрасными образованными женщинами и редкий мужчина мог устоять перед их прелестью и умом. Вот юный Альба и попался.

— То есть, если вы мой дед, а она моя пра… пра… прабабка, — растерянно проговорила Изабель, — то я — потомок герцогов Альба?..

— Ты мгновенно ухватила суть! — воскликнул Росси. — И да будет тебе известно, у меня есть подписанное по всем правилам свидетельство о браке дона Карлоса Мигеля Фитцджеймса Стюарта и Сильва и моей прапрапрабабки Марии. А также свидетельство о рождении моего предка — Винченцо Гонфалоньери.

— Почему об этом ничего не было известно? — прошептала ошарашенная Изабель.

— К сожалению, брак был аннулирован в 1815 году Святейшим Престолом по требованию короля Испании Фердинанда VII, как не получивший официального монаршего одобрения. И, может, брак и не был бы расторгнут, но на момент его заключения юный Альба был несовершеннолетним.

— Проклятье! — вырвалось у Изабель.

— Да уж, — вздохнул Росси. — Марию поспешно выдали за венецианского торговца Росси, и тот признал Винченцо Гонфалоньери законным сыном. Надо заметить, почтенный негоциант оказался прекрасным мужем и отцом, брак принес ему немалую выгоду, так как за Марией дали отличное приданое. Именно с этого союза началось восхождение нашего рода. Со временем Росси стали элитой венецианской знати, потеснив Контарини, Гритти и Гримани… Испанская история была похоронена в семейных архивах и, скорее всего, сгнила бы от плесени и грибка, если б твой дедушка, — он приосанился, — не начал наводить порядок в семейной библиотеке. Ее немного подтопило во время очередного наводнения в конце пятидесятых, и надо было срочно принимать меры. Я посвятил разбору несколько лет, и то, что обнаружил, повергло меня, тогда еще молодого человека, в шок. Примерно, в каком сейчас находишься ты. А еще я нашел упоминание о завещании моего… нашего предка. Герцог Карлос Мигель Альба якобы завещал пейнету Беренгарии Марии Гонфалоньери-Росси — видимо, он не переставал любить ее до конца дней. Но, естественно, подобное упоминание не имеет никакой юридической силы.

— Несомненно, — с сожалением кивнула Изабель.

— И тогда я попытался заполучить гребень собственными методами. Считаю — и ты со мной согласишься — я имею на него право. И ты — как праправнучка Марии Гонфалоньери. Я даже привлек специального агента. Это влетело мне во внушительную сумму, почти полмиллиона евро! И все коту под хвост.

— Как так? — удивилась Изабель.

— Та самая мадам Королева, о которой ты упомянула — оказалась не так проста. Наш агент погиб при очень подозрительных обстоятельствах — в его смерти обвиняют серийного убийцу — но что-то мне с трудом в это верится. Полагаю, ты должна кое-что знать об этом. Кстати, тебе не любопытно, почему я об этом знаю?

Сказать, что Изабель была поражена — не сказать ничего. Росси с удовольствием наблюдал, как она меняется в лице — растерянность сменяется изумлением, изумление — страхом, страх — паникой. Конечно, девочка не ожидала, что он в курсе всего, происходящее в Палладе — пусть даже это казнь очередного преступника или тренировка нового боевика. Однако, девочка заинтересовалась — вон, как глазки заблестели. Интересно, что ее больше поразило? Известие о том, что она — потомок могущественного дома, или вероятность того, что ему известно все, что творится в ее засекреченной организации?

— У нас утечка? — выдержав паузу, спросила Изабель.

— Скажем так — я знаю если не все, то очень многое. И у меня везде друзья.

— Значит, друзья? — каменным тоном заметила она.

Росси усмехнулся: — Друзей надо заводить умело, и ценить. Ну, carissima, — продолжил он. — Уверен, мы сможем найти общий язык. Вполне возможно, мы окажемся способны объединить наши усилия, — он поднял примирительно руку, — Не волнуйся, я говорю только о временном сотрудничестве, хотя — как знать? Вдруг мы станем настолько полезны друг другу, что объединим и наши организации.

— Не думаю, — Изабель покачала головой. — Не вижу смысла.

— Это как посмотреть. С какой точки зрения. Например, под углом твоих личных желаний. Чего бы тебе больше всего хотелось?

— Почему вы спрашиваете? — надменно вздернула голову Изабель.

— Потому что я могу дать тебе все, что пожелаешь.

— Мне достаточно власти. Уж чего-чего…

— Мне это известно. Ты теперь Магистр Ордена — по завещанию Моник.

— Интронизации еще не было, — сухо откликнулась молодая женщина. — Я пока что исполняю обязанности, экселенца. И стараюсь делать это максимально хорошо.

— Не сомневаюсь. Говоришь, власти тебе достаточно?.. Но можешь ли ты употребить эту власть во благо лично себе? Да так, чтобы не вмешался этот ваш пресловутый Маршал? Он способен спутать все твои планы, если пожелает.

— Магистры не пользуются данной им властью в личных целях, — гордо заявила Изабель. — Это низко.

— Неужели? Не будь такой наивной, принцесса! Твоя бабка Моник лично санкционировала казнь серийного убийцы по ходатайству твоей крестной мадам Перейра.

— И что? — подняла голову Изабель. — Обычное дело. Почему она не должна была?

— Да потому, милое мое дитя, что в том не было необходимости. За тем маньяком охотились спецслужбы некоторых стран — достаточно было сдать его властям одной из них. Не делай вид, что ты не понимаешь, о чем идет речь.

Изабель раздраженно поджала губы и выпрямилась в кресле.

— Ты в курсе, по чьей просьбе была проведена акция, в результате которой погиб не только маньяк, но и еще один человек?

— Да, — наконец кивнула она. — По просьбе Анны Королевой, примадонны Парижской Оперы. Человек, случайно погибший в тот день — Мигель Кортес де Сильва, виконт Вильяреаль.

— Это был мой агент.

— Ваш агент? Виконт?

— Он унаследовал титул совсем незадолго до гибели, — тонко улыбнулся Росси. — Но это неважно. Важно следующее. Мне удалось по своим каналам получить расшифровку протокола акции. К сожалению, в нем отсутствует важная деталь.

— Какая?

— Рыцарь, проводивший акцию, покинул место казни на несколько минут. И поэтому протокол не зафиксировал, кто же убил моего агента. А мне бы хотелось этот вопрос выяснить.

— Зачем?

— Зачем? Странный вопрос! Я не люблю, кода мне путают карты и мешаются под ногами. Меня это раздражает, — казалось, Росси сожалел не о смерти сомнительного виконта, а о даром потерянном времени и впустую потраченных немалых средствах. Необходима компенсация. И его внучка вполне может ее обеспечить.

— И когда вы узнаете, кто вам помешал, как вы поступите?

— Им придется туго.

Росси произнес эти слова буднично, но в них сквозила такая неприкрытая угроза, что у Изабель не возникло сомнений — тому, кто встал на дороге ее деда, мало не покажется. Тем временем, старик, постукивая пальцами по подлокотнику кресла, внимательно следил за молодой женщиной. О, она — истинная француженка. Почти не пользуется макияжем — но как хороша, свежа и изящна. В ней нет ничего от рода Росси — женщины их семьи обладают чисто итальянским вкусом — элегантность превыше всего. Это конечно, мило, но порой утомляет.

— Не отказывайся от союза со мной, carissima. Я могу дать тебе верных людей для осуществления лично твоих желаний и планов. Чего тебе хотелось бы? У тебя есть враги? Наверняка есть — у такой красивой и могущественной женщины их не может не быть. Ты можешь покончить с ними.

— С врагами я справлюсь сама, — на губах молодой женщины промелькнула презрительная улыбка.

— К сожалению, не всегда возможно сделать это так, чтобы не навлечь на себя губительные подозрения. Скажи, от кого ты хотела бы избавиться? Или кем завладеть?

— Вы сказали «Кем?», — ее правая бровь удивленно изогнулась. — Разве можно завладеть человеком?

— О-о!!! — рассмеялся старик. — Еще как можно! Причем не купить — нет, я не позволил бы своей внучке унизить себя подобным образом. А именно завладеть — умом, телом, сердцем. Признайся дедушке!

— С чего вы взяли, что у меня могут быть подобные желания?

— Я давно за тобой наблюдаю. Порой, когда ты думаешь, что тебя никто не видит — например, в ложе Оперы — у тебя такое особое выражение лица — нежное, чувственное, но… грустное.

— Вы ошибаетесь, — чуть запнувшись, возразила Изабель.

— Дитя мое, я так давно живу на свете, что сразу могу отличить сердце, заблудившееся в чаще безответной любви… Не надо спорить, а лучше прими мою помощь.

— А что вы хотите взамен? — деловито поинтересовалась графиня де Бофор.

— Не обижай старика! — замахал он руками. — Я бы помог тебе совершенно бескорыстно. И только когда наши мысли, желания, претензии стали б одним целым — лишь тогда я бы предложил тебе помочь мне… Да и себе самой, a dit la verita[53]…

— Вы говорите о пейнете Альба? Вы не оставили надежды ее получить? И я должна вам верить? — фыркнула Изабель.

— Должна. Зачем мне тебя обманывать? Я отправлю к тебе моих агентов. Постарайся внедрить их в сеть организации — тогда в сложный момент тебе будет на кого положиться.

— Это очень трудно, — встревожилась Изабель — Рыцари проходят жесточайший отбор.

— Не волнуйся. Это будут люди, которые без труда впишутся в любую структуру, не вызывая подозрений.

— Я подумаю. Но и вы… сдержите ваше обещание.

— Ага! — обрадовался старик. — Значит, я был прав! Несомненно, ты мечтаешь о мужчине! Отлично! Тогда подумай о том, как прекрасно ты будешь смотреться в подвенечном платье и с пейнетой в волосах! Истинная Альба!

— Вы соблазняете меня, экселенца?.. — чуть улыбнулась Изабель, но мечтательно зажмурилась. Росси удовлетворенно откинулся в кресле — кажется, цель достигнута. Не стоит, однако, обольщаться очевидной легкостью, с которой он разбередил в этом алчном и своевольном сердце мятежную бурю. Светлые глаза сверкают отчаянным желанием, но не следует забывать, что эта тридцатилетняя женщина — плоть от плоти Моник — хитрая и бессердечная. Необходимо умелой рукой направлять ее и неотступно следить за ней. И тогда спустя несколько лет будет кому передать власть — ей, Изабель де Бофор, достойной могущественных предков — и его самого — команданте[54] Винченцо Гонфалоньери Росси. А самому можно будет отправиться на покой — и осуществить давнюю мечту, если на то будет воля божья.

И чуть позже, январь 2013 года, Москва

Не поворачиваться! Налево. Еще раз налево. Сказано, не поворачиваться! — мужчина беспрекословно подчинялся, но несколько раз инстинктивно его голова дергалась в сторону голоса, отдававшего приказы. Меж лопаток его, не переставая, бежали капли липкого пота — так страшно ему не было, даже когда в детстве мать оставляла его в темном чулане. В чулане водились крысы. Животные не проявляли открытой агрессии, но мальчик испытывал отчаянный страх, когда они с писком подбегали к нему, заинтересовавшись его домашними тапками.

— Медленно поднимайся, — перед ним была достаточно крутая лестница, ступеньки которой тоскливо заскрипели, подобно доскам эшафота. Он и чувствовал себя, будто приговоренный к смерти — этот голос… Впервые он его услышал, когда мучимый жаждой мести вынашивал жестокие и, чего греха таить, мало выполнимые планы. Его жена Танечка — единственная женщина, которая его любила, и которую до невыносимой боли в груди любил он — умерла спустя неделю после несложной операции — ошибка пьяного анестезиолога. Он выжидал под окнами врача несколько недель кряду, предвкушая, как затянет на ненавистной шее бельевую веревку. И вот, когда сладкий момент был уже изумительно близок, он услышал этот тихий бесполый голос: «Остановись. Оттуда, куда ты так стремишься, обратной дороги нет». Через неделю анестезиолог неосторожно упал, ударился головой и впал в кому, из которой так и не вышел. Сердобольные родственники отключили его от аппарата жизнеобеспечения примерно спустя полгода. А еще через несколько месяцев к нему явился Александр.

… — Теперь направо, — мужчина повиновался. Он был безусловно готов к тому, что это последние шаги в его жизни — скорее всего, ему не простят — как они это называют — «эксцесс исполнителя»[55].

Он оказался в комнате с зеркалами — высокие и узкие, они были расставлены так, что во всех он видел свое отражение — невысокий сутулый человек в очках и с залысинами, в дешевом пальто и поношенных ботинках. Руки в карманах — чтобы никто не увидел, как они дрожат от страха. Он не боялся смерти — он неистово боялся боли. Даже порезанный палец причинял ему страдания — а вид рассеченной плоти повергал в полуобморочное состояние, он призывал всю свою мужественность, но ее, как правило, не хватало, и он начинал плакать, как десятилетний пацан, и никак не мог остановиться.

— Доминик, здравствуйте, — послышался другой голос, такой же бесполый, но — более высокий. Первый он определил бы как тенор, а этот был скорее, фальцетом. Сейчас его назвали именем, которое он выбрал себе для работы в Ордене. Не все рыцари пользовались псевдонимами, но это не возбранялось.

— Здравствуйте, — выдавил он, глубже втягивая голову в плечи.

— Доминик, вы понимаете, почему вы здесь?

— Я… я… я не знаю.

— Неужели?.. — в голосе прозвучала плохо скрытая ирония.

— Я и правда не понимаю…

— Тогда мне придется вам кое-что напомнить. Например — ваш проступок двухмесячной давности. Вы помните, что натворили? Вы убили невинного человека.

— Я… помню, — Доминик задрожал.

— Метко стреляете, Доминик. Кто б мог подумать…

— Да… простите.

— Вам это сошло с рук. В ваше положение вошли и оставили убийство безнаказанным, так как сочли его несчастным случаем. Вы должны были чувствовать благодарность.

— Поверьте мне, я чувствовал! — воскликнул он.

— Но вы не остановились.

— О чем… о чем вы говорите?! — пролепетал он.

— Что вы натворили на кладбище?! — интонации фальцета стали резкими, даже визгливыми.

— Я… не знаю, как это произошло.

— Надеюсь, вы понимаете, что ваше нынешнее положение плачевно, не сказать более? — прямо спросил фальцет.

— Мне ясно дали это понять, — пробормотал Доминик. — Я готов.

— Боюсь, что вы до конца не представляете, что вас ждет. Око за око.

— То есть, меня замуруют заживо? — его голос дрогнул.

— Угу, — это «угу» прозвучало до странности мирно, вовсе не угрожающе и оттого он испугался еще сильнее.

— А вы чего ожидали?.. Око за око.

У него затряслись не только руки, но и колени. Он представил себе помещение в пару квадратных метров, холод, жажду и голод — словом, все, на что он обрек Антонину Сергеевну Сукору — немолодую воспитательницу детского садика. Но если б они только знали… если б только знали…

— Мы прослушали протокол порученной вам акции, — продолжал голос. — Потрудитесь объяснить, почему вы отступили от сценария.

Ему было нечего ответить, но даже если б он и нашел аргументы — как преодолеть судорогу, которая свела мышцы гортани и языка? Он не мог произнести ни слова.

— Вы не проинформировали осужденную о причине, по которой ее приговорили к заточению. Ни слова о детях, над которыми она издевалась. Вы не предложили ей покаяться. Скорее всего, она вообще ничего не поняла.

— Поняла, — прохрипел Доминик, наконец. — Уверяю вас, поняла…

— Даже если и так, — отрезал голос, — нарушение сценария недопустимо. Женщину приговорили к двум суткам заточения — ровно на столько, на сколько она запирала детей — без воды и еды. Вы изменили место акции, оставили ее в холодном склепе. На улице была минусовая температура. У нее не было шансов выжить.

— Да, — эхом откликнулся он.

— Никогда не поверю, что вы просто ошиблись, — в голосе прозвучала некоторая насмешка.

— Ошибся, — обреченно выдавил Доминик. — Просто ошибся.

— Пусть так… Тогда вам, наверно, будет любопытно, что чувствовала она, умирая от гипотермии… Знаете, как человек замерзает? Я вам расскажу.

— Не надо…

— Сначала человек начинает дрожать. Потом его руки и ноги постепенно теряют чувствительность. Потом он понимает, что не может двигаться. Потом он засыпает. И, если его не отогреть, уже не просыпается никогда. А если отогреть, то, вполне вероятно, придется отнять ему конечности, так как…

Неожиданно у него подкосились ноги, и он рухнул наземь: — Простите! — взмолился он в отчаянии. — Я не знаю, как это произошло, я был вне себя, когда представлял себе тех несчастных детей…. Простите…

— Мы понимаем, что вы чувствовали, — голос, казалось, чуть смягчился. Мужчине померещилось, что зеркала немного сдвинулись — и он, а вернее, его отражение, стало чуть менее жалким, чуть менее сутулым.

— И мы ценим таких преданных людей, как вы.

— Спасибо, — воскликнул он. — Спасибо!

— Тем не менее, — продолжил голос, — вам придется искупить свою вину. Исправить то, что вы сделали.

— Разумеется! Я готов!

— Вы слишком часто повторяете, что готовы… Насколько вы готовы на самом деле?

— Испытайте меня! Дайте мне шанс!

В зеркалах вновь почудилось некое движение: — Вы получите такой шанс. Но не надейтесь, что это будет легкий шанс. И если только мы узнаем, что вы проявили нежелание делать то, что должны….

— Нет, нет… Я все сделаю… Приказывайте…

— Молите бога, чтобы мы больше никогда не усомнились в вас…

Июнь 2013 года. Лондонский королевский госпиталь

— Поздравляю вас, доктор, — Грейс восторженно улыбалась, когда заросший и не выспавшийся начальник ввалился в кабинет. Всю ночь он провел в родильном отделении клиники, оттуда же позвонил ей с просьбой отменить утренние лекции и вот, счастливый, гордый, Булгаков принимал поздравления — Катрин родила сына. Роды продолжались десять часов и силы ее были уже почти на исходе, когда наконец малыш изволил появиться на свет. Булгакову не верилось, что кошмар позади, но он помнил каждое мгновение — или почти каждое…

…— Ничего удивительного, — акушер пытался успокоить издерганного Сергея, пока родильный зал сотрясался от страдальческих стонов миссис Булгакоф. — Возраст сказывается, все же тридцать пять лет и первые роды… Не волнуйтесь, все будет хорошо.

— Родная, я с тобой, постарайся сосредоточиться, — Булгаков сжимал руку Катрин. — Все будет хорошо, просто слушайся врача.

— Ох, Серж, уйди, только тебя не хватало, — всхлипнула измученная Катрин, но только он поднялся, чтобы избавить ее от своего раздражающего присутствия, очередная схватка выгнула ее и она закричала: — А-а-а! Куда ты пошел, мать твою, иди сюда! — и вновь вцепилась в его руку, сжав с силой, которую трудно было заподозрить в тонких пальцах. — А-а-а!!!

— Уилл, да когда уже все это закончится?! — не выдержал Булгаков на исходе десятого часа. — Может, щипцы наложить?

— Это крайняя мера, — нахмурился акушер. — Пока все идет…

— Щипцы?!! — Катрин услышала их разговор вполголоса — она всегда отличалась острым слухом. — Щипцы? Вы собираетесь доставать ребенка щипцами?

— Родная моя, не волнуйся, — Булгаков вернулся к креслу и положил руку на ее мокрый от пота лоб. — Мы просто обсуждаем варианты.

— Булгаков, если ты это допустишь, я тебя кастрирую, — рявкнула она и вновь завизжала: — А-а-а!..

— Потуги, — сообщила сестра. — Давай, Кэтрин, тужься!!! Давай, давай, головка уже видна.

Жена теперь кричала, не замолкая, и от ее воплей у Сергея сдавило виски свинцовым обручем.

— Взгляните, Серж, — Уилл сделал приглашающий жест: — Ваш сын выходит.

Сергей машинально устремил взгляд на раскинутые ноги жены. Н-да… За двадцатилетнюю медицинскую карьеру он видел многое — раздробленные черепа, их содержимое, перемешанное, словно рагу, кровавое месиво вместо лиц — но от того, что теперь явилось его взгляду, у него потемнело в глазах и он пошатнулся. — Ух! — сквозь навалившийся мрак услышал он насмешливый приказ Уилла: — Нашатыря великому нейрохирургу!

Пронзительный запах ударил, казалось, в самый мозг и чуть прояснившимся сознанием Булгаков уловил посторонний звук — басовитый крик своего сына.

— Мальчик, — донесся голос сестры. — Прекрасный здоровый мальчик.

— Серж, ты здесь? — слабый голос Катрин вернул его к реальности окончательно. — С тобой все в порядке?

— Он упал в обморок, — злорадно прокомментировал Уилл. — Слабак!..

Сентябрь 2013 года, Женская тюрьма «Холуэй» Лондон

— Мисс О'Коннел, как поживаете?..

Молодая женщина в джинсах и зеленой футболке не ответила на приветствие, лишь насмешливо приложила руку к бейсболке, из-под которой выбивались пушистые темно-рыжие кудри. Ее руки, тонкие, совсем девичьи, были усыпаны веснушками, пухлый рот чуть тронут бледной помадой, единственный макияж, дозволенный строгим режимом. Она смерила посетительницу чуть пренебрежительным взглядом.

— Ты почти не изменилась, — гостья села напротив. Ее глаза прятались под солнечными очками, а волосы покрывало шелковое каре. Тон ее голоса был властным и спокойным — даже монотонным.

— Ну и как тебе здесь живется? — Бриджит не отвечала, едва изломив припухшие губы в легкой усмешке.

— Здешний режим достаточно строг?..

— А то вы не знаете? — рыжая наконец заговорила. — Вы сами меня сюда упекли.

— Верно. Но ты это заслужила.

— Вы бы никогда меня не поймали, если б не пошли на подлость, — сцепив зубы, прошипела ирландка, — на подлость, которую ни одна высокая цель оправдать не может.

Женщина рассмеялась: — Это ты говоришь о подлости?! Забавно, ах, как забавно. Подлость — убивать безоружных, ни в чем не повинных людей, а то, как взяли тебя — просто тщательно разработанная операция.

Бриджит О’Коннел, действующему боевику Ирландской Республиканской Армии, как-то поручили создать бомбу — в чем она была виртуоз. После того, как она ее изготовила, в лабораторию вошли несколько молчаливых людей, и надели на нее наручники. А потом прикрепили к спине девушки взрывное устройство, которое она сама так старательно смастерила.

— Итак, ты бы предпочла, чтоб тебя разорвало на части? Ведь именно таким было желание родственников тех, кого ты убила в лондонском торговом центре.

— А ваши исполнители с удовольствием воплощали их желание в жизнь, — раздраженно отозвалась Бриджит. — Я заглянула в их пустые глаза, когда они крепили на мне взрывчатку — в них не было ни гнева, ни жалости.

— Конечно, не было, — кивнула ее собеседница. — Зато жалость проснулась в десятилетней девочке, которая пожелала сохранить тебе жизнь. Она билась в такой истерике, что остальные тоже сжалились над тобой и остановили казнь.

— И обрекли меня гнить в этой дыре до конца моих дней, — мрачно произнесла заключенная.

— Тебе не приходилось выбирать, — отозвалась дама. — Тебе сохранили жизнь — будь благодарна. Сколько ты уже здесь? Десять лет?

— Девять.

— Тебе сейчас тридцать. Лучшие годы ты провела здесь — обидно, да? Ты могла бы выйти замуж, родить детей, получить образование.

— Я закончила заочно университет. Теперь я квалифицированный специалист по англосаксонским рунам.

— Волшебно, — с долей сарказма заметила дама. — Как изысканно.

— Зачем вы пришли? Что вы хотите? Может, вам несколько рун перевести?

— В другой раз.

— Так ваш визит — не разовая акция? — рассмеялась девушка. — Вы будете меня регулярно навещать? Как член семьи?

— Не наглей, — дама даже не улыбнулась. — Я пришла предложить тебе выбор.

— Выбор? Серьезно? Он все же есть?

— Выбор есть всегда. Даже когда кажется, что его нет. Иногда это просто весьма неприятный выбор.

— Звучит так, будто именно такой неприятный выбор мне и предстоит. Не думаю, что вы предложите мне что-то достойное.

Дама помолчала, но потом проронила: — Я могу вытащить тебя отсюда. Хочешь?

— Боюсь, мне это слишком дорого обойдется. Лучше сохранить status quo[56].

— Хорошо, — дама не стала спорить. Она легко поднялась и взялась за свою дорогую сумочку. — Прощай, — она подошла к двери и уже занесла руку, чтобы постучать, но услышала позади себя глухой голос:

— Подождите, мэм.

— Передумала?

— Я готова вас выслушать Вы же не из христианского милосердия сюда приехали?

— А почему нет? — дама повернулась к ней. — Тебя жалко.

— Неужели? Десять лет назад, вам не было меня жалко.

— Если мне не изменяет память, в 2004 году ты собственными руками убила двадцать шесть человек. Их разметало на части, которые потом собирали по фрагментам в черные мешки. Шестилетний ребенок остался без ног, а беременной женщине оторвало голову. Что они тебе, тебе лично, сделали?

Бриджит подняла на нее зеленые глаза, полные страдания и боли: — А что сделал ирландский подросток Шон Грегуар, которого полицейский убил в Белфасте? Ничего! Это была акция возмездия!

— Это было массовое убийство. А Грегуара застрелили при попытке ограбления пенсионера. Это доказано неопровержимо.

— Ложь! — закричала Бриджит.

Дама недовольно пожала плечами: — Я здесь не для того, чтобы с тобой спорить, — она вернулась и опустилась на стул, прикрученный намертво к полу. — Мне жаль тебя — молодая, красивая. Сколько ты еще здесь выдержишь?

— Сколько суждено, — ответила Бриджит. — Сколько отмеряно.

— Кем отмеряно? — спросила дама холодно. — Может, мной?

— О чем вы, мадам?

— Я о том, что все можно изменить. Я помогу тебе выйти по УДО, а ты…

— Мой срок пожизненный, какое УДО? — пробормотала девушка.

— Я помогу тебе выйти по УДО, — настойчиво повторила ее собеседница — а ты отдашь мне свою жизнь.

— Что? Прямо-таки жизнь? Не жирно?

— Хорошо, — легко уступила дама. — Десять лет. Согласна?

— Что я должна делать?

— Ты будешь следить за одним человеком.

— Десять лет?

— Как получится. Ты будешь жить с ним, и следовать за ним по пятам. И докладывать мне обо всем, что с ним связано.

— Шпионить? — белая кожа ирландки пошла багровыми пятнами. — Я не шпионка!

— Не шпионка, нет, — покладисто согласилась дама. — Ты убийца, виновная в смерти почти тридцати человек. Пора платить по счетам, О’Коннел.

— Он кто? — мрачно спросила Бриджит.

— Убийца, как и ты, — услышала она в ответ. — Вы друг друга стоите. Правда, ты убивала, с позволения сказать, из идейных соображений, а он — потому, что жестокий садист.

— И зачем он вам? На чем вы его поймали?

— Он сам тебе расскажет — если захочет. Он тебе понравится. Этот человек нравится всем. И не только женщинам. Море обаяния, правда, весьма своеобразного. Если захочешь, разрешаю с ним спать. Но учти, влюбишься — уничтожу обоих.

— У меня завышенные требования к мужчинам, — скривилась девушка.

— Я знаю, — не без иронии усмехнулась дама. — Твоим любовником был Гюстав Корбо. Его вздернули на виселице, если не ошибаюсь? Да уж, высокий уровень. Уверяю тебя, этот круче. Итак, спать можешь, любить — нет.

— Вы его что, для себя приберегли? Так может вам самой с ним жить и шпионить за ним? — вспылила Бриджит. — Или статус не позволяет?

Дама подняла голову и сняла темные очки. В ее светлых глазах ирландка увидела такой морозный холод, что дерзкие слова заледенели на языке. Несколько мгновений дама молчала, а потом медленно, разделяя слова, произнесла: — Услышу от тебя нечто подобное еще раз — проклянешь день, когда родилась.

Бриджит отлично знала, что это не пустая угроза, но гордость не позволяла ей согласиться на унизительные условия этой высокомерной женщины. Она упрямо сжала губы. Дама несколько мгновений ждала ответа, а потом просто поднялась с места и, не говоря ни слова, вновь направилась к двери.

— Подождите! — услышала она. — Подождите. Я поняла. Извините.

Дама вернулась на место.

— В следующий раз я выйду за дверь и больше не вернусь. Так что следи за языком. И обращайся ко мне, как полагается — мадам де Бофор.

— Да, мадам де Бофор.

— Так-то лучше. Теперь продолжим. Как я понимаю, ты оценила мое предложение по достоинству?

— Чем он будет заниматься? Этот ваш монстр?

— Как чем? — удивилась дама. — Убивать, разумеется.

— И я должна буду следить за ним? И все? Вы не заставите меня убивать? Для этого вашего ордена?

— Для того, чтобы заслужить подобную честь, надо пройти семь кругов ада и ощущать чужое страдание как собственное. Полагаешь, ты готова?

— А он, получается, готов? Он прошел этот ваш ад?

— Возможно, — кивнула дама. — Но я сказала — если он захочет, то сам тебе расскажет. Итак?..

Девушка молчала, пристально рассматривая свои руки, давно не знавшие маникюра. — И я выйду на свободу? — наконец спросила она. — Не боитесь, что сбегу?

— Нет, — дама покачала головой. — Тебя быстро поймают, и ты вернешься сюда — уже до конца дней. Кстати, если надумаешь обмануть меня или скрыть какую-либо информацию — результат будет тот же. Никакой двойной игры.

— И когда я смогу выйти? — нетерпеливо спросила Бриджит.

— Скоро. Я могу считать, что ты согласна?

— Да, мадам де Бофор…

— Что-то я плохо слышу…

— Да! — заорала ирландка и дама поморщилась.

— Тихо. Возвращайся в камеру и собирай вещи. В среду заседание комиссии.

— Так быстро? — испугалась девушка.

— Машина давно запущена. Я не сомневалась, что ты согласишься.

Париж, 12 округ, примерно два месяца спустя (ноябрь 2013)

И вот Бриджит О'Коннел, экс-боевик ИРА, оказалась на тихой улочке Шароле в Берси. Стены домов размалеваны граффити, в нише полуподвала спит клошар, прикрывшись «Пари суар». У него в ногах дремлет большой черный пес с белым ухом. Чутко уловив легкие шаги, он поднимает лобастую голову и придирчиво просвечивает рыжую девушку своим собачьим сканером — уж не претендует ли она на имущество хозяина?.. Убедившись, что опасности девушка не представляет, вновь опускает морду на лапы и закрывает глаза. Когда Бриджит покидала «Холуэй», у ворот ее встретил безликий человек, вручивший ей адрес, по которому надлежало прибыть в течение недели, и ключ. Узнав, что ей придется отправиться в Париж, Бриджит заволновалась — а как же еженедельные посещения инспектора по УДО? Человек пожал плечами, заявил, что это не ее забота и выдал ей новые документы. Теперь она — Бриджит О'Нил. Спасибо, хоть имя оставили.

И вот — шестой день на исходе и она стоит перед серым восьмиэтажным домом. «Ну и дыра», — Бриджит поднимается пешком на последний этаж — лифт в доме присутствует, но не работает. Сама она выросла в загородном доме в графстве Дерри, а когда ей исполнилось семнадцать — ушла за Гюставом Корбо, зачарованная его страстными идеями и огнем, горевшим в темных глазах. Ей приходилось жить в разных местах, скрываясь от полиции и М15[57], но когда рядом был Гюстав, командир одной из бригад Real IRA[58], Бриджит казалось, она вынесет все — и голод, и нужду. Известие о его казни пришло, когда она уже отбывала срок в Холуэй. Сделать из простыни петлю и оставить мир, в котором она никогда с ним не встретится — первое, что пришло ей в голову, и она с облегчением последовала спасительной мысли. Из петли ее вынули и отправили в карцер. После ей стало все равно — дни шли. Шли месяцы и годы — ей было все равно. Пока не пришла эта, Изабель, которую она видела лишь однажды, мельком, посреди огромного двора на заброшенном заводе в лондонском Ист-Энде, где Бриджит, с прикрепленной к ее спине бомбой, ждала своей последней минуты. Та самая дама, девять лет спустя навестившая ее в Холуэй, подошла к одному из тех, кого называли «les chevaliers»[59], что-то показала ему в папке, и тот, почтительно склонив голову, остановил казнь. Перед тем ирландка слышала истошный детский плач где-то вдалеке, но не могла знать, что это билась в истерике десятилетняя дочка женщины, погибшей от взрыва, умоляя не убивать приговоренную к смерти, и родственники остальных погибших, один за другим, с растерянностью отказались от приговора…

Бриджит повернула ключ в двери, замок щелкнул, и она вошла в квартиру. В одну из тех парижских квартир, которые больше напоминают шкаф, чем жилье. Из двухметровой прихожей она сделала шаг и оказалась в комнате — метров двенадцать — не более, перегороженной диваном, из-за спинки которого послышалось:

– Ça va?[60] Бриджит по-французски не говорила. И поэтому не ответила, а обошла диван, протиснувшись у стены. Мужчина, на вид — лет за тридцать, даже не приподнял головы при ее появлении, лишь закинул длинные ноги на обитую потертым плюшем спинку.

— Значит, это тебя прислали шпионить за мной, — криво усмехаясь, произнес он по-английски.

Бриджит исподволь рассматривала его — высокий лоб, прекрасно вылепленный нос — вероятно, мужчину можно было бы назвать интересным, если б не безобразный шрам, пропахавший правую сторону лица от виска к подбородку через угол рта с тонкими губами. Словно лиловый арахнид вцепился в его лицо хищными конечностями, стянув щеку так, что, казалось, угол рта немного вздернут в постоянной сардонической ухмылке.

— Кто это тебя так? — спросила она, даже не поздоровавшись.

— Худший из врагов — я сам, — серьезно ответил он.

— Как тебя зовут?

— Десмонд, — произнес мужчина. Он поднял один из журналов, валявшихся на полу, и лениво принялся его листать.

— Десмонд?.. А дальше?

— Гарретт, если это что-то меняет.

— Ты откуда?

— Слишком много вопросов, — пробормотал он. — Ты сама-то кто? Судя по рыжим волосам и непомерному любопытству — ирландка? — он ткнул в ее сторону журналом: — Дай-ка угадаю? О’Коннор? O’Брайен? О’Хара?

— О’Нил, — с вызовом ответила она и, подумав, добавила. — Боевик ИРА.

— Ничего себе, — присвистнул он. — Веселая у меня компания.

— Ты не англичанин, — заметила она.

Он презрительно фыркнул.

— Американец?

— Угадала, — отозвался он лениво.

— И что ты натворил?

— Как-нибудь расскажу, — процедил он. — Если захочешь.

— Я сейчас хочу, — смело заявила она.

— А мне плевать, чего ты хочешь, — отрезал он. Рыжая девка уже изрядно его достала. Но Бриджит его демонстративное равнодушие уязвило. Ей захотелось задеть его побольнее и понаблюдать за реакцией.

— Правда, что ты убийца?.. — начала она, но даже не успела заметить, как оказалась пригвожденной к стене — так, что не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть. Его локоть уперся ей в горло, перекрыв воздух. Бриджит захрипела.

— Еще один вопрос и тебя уже ничего не будет интересовать в этом бренном мире, — тихо произнес он, и от звука его голоса она оцепенела, как от шипения кобры.

— Пусти, — еле слышно потребовала она, но он не торопился.

— Ты меня поняла? — спросил он.

Бриджит сама не понимала почему, ее, отважную и нахальную, охватила мелкая дрожь, хотя она смутно осознавала, что вряд ли он прикончит ее прямо сейчас.

— Между прочим, — сипела она полузадушено, — я убила больше тридцати человек.

— Впечатляет, — его ледяную гримасу с трудом можно было назвать улыбкой. — А вот я не считаю тех, кого убиваю, я… просто их убиваю — долго и со вкусом. Я тебя на ремешки нарежу.

Он чуть напряг мышцы руки, которой прижимал ее к стене и у Бриджит потемнело в глазах. — Пусти… Прости…

— Я редко прощаю, — тем не менее, он отпустил ее, и она схватилась за горло. Легкие разрывались от хлынувшего в них воздуха: — Anchuinse[61]…

— Хорошо, что я не знаю ирландского… или гэльского… и могу игнорировать твои ругательства.

— Scum[62], — прохрипела она.

— Fuck you[63], — он вновь плюхнулся на диван и уткнулся в журнал. Бриджит, тем временем, судорожно копалась в сумке, в поисках телефона. Наконец, нашла и набрала номер: — Это я, — задыхаясь, произнесла в трубку. — Он чуть не убил меня минуту назад.

Американец услышал звонкий голос. Но не разобрал слов. Судя по тону, ирландке не выразили никакого сочувствия.

— Я поняла, мэм, — девушка поджала пухлые губы. Нажав на кнопку, она с ненавистью посмотрела на мужчину. Выдохнула:

— Feicfidh me tu a mharu[64].

— Смотри, не лопни от злости, — отозвался он.

Некоторое время они молчали. Бриджит сверлила его злобным взглядом, а он делал вид, что читает журнал. Прошло минут пятнадцать, прежде чем Десмонд соизволил обратить на нее внимание:

— Уверен, тебе нужен секс. И сразу полегчает. После стольких лет-то в тюряге…

— Что? — она была так ошарашена, что сразу не поняла, о чем он говорит, а когда поняла, залилась краской. — Ты себя предлагаешь?

— Еще чего, — его слова звучали серьезно. — Но ты можешь пойти на улицу Сен-Дени.

— Зачем? — растерялась она. — Что это за улица?

— Там снимают шлюх, — пояснил он. — Заодно подзаработаешь. Выглядишь, как «white trash»[65] — не мешало б привести себя в порядок. Изабель не очень-то щедра.

Она смотрела на него распахнутыми глазами, которые наливались обидой и непониманием, за что он так оскорбил ее. Он истолковал ее молчание превратно.

— Но если ты стала лесби в тюрьме, то тогда тебе к кортам Роллан Гарос, — продолжал он с издевкой. — Там платят лучше. Это в Булонском лесу. Спустишься в метро и на Насьон пересядешь на девятую ветку в сторону… Ты меня слушаешь?..

Бриджит словно вернулась в детство, когда учитель математики в католической школе, где она училась, перед всем классом обозвал ее шлюхой за то, что она чуть подкрасила тушью светлые ресницы. У нее, в прошлом безжалостного боевика ИРА, предательски задрожали губы.

— Эй! — он впервые внимательно ее оглядел — с головы до ног. — Ты что — плачешь?..

— Еще чего! — Бриджит сцепила зубы.

— Плачешь, — он потер лицо холеной ладонью. — Нервы у тебя — ни к черту. Что тебе делать с такими расшатанными нервами в этой помойной яме?

— Видала я места и похуже, — выдавила Бриджит. — Здесь просто тесно… и неубрано.

— Да я не про эту дыру, — он снова легко вскочил с дивана и оказался рядом с ней — лицом к лицу. — Я про свору убийц, которые называют себя Палладой.

— Сам-то ты кто, — проворчала она, отворачиваясь, чтобы все ж скрыть навернувшиеся слезы обиды.

— Я — убийца, ты же сама сказала. И ты, как я понял, тоже. Но те, которые нас свели вместе — хуже нас. Они прикрываются идеей.

— Что плохого в идее? — Бриджит попыталась отодвинуться. От мужчины пахло приятно, но он внушал ей страх — не потому, что несколько минут назад чуть не убил ее, а потому, что глаза его при этом не выражали ничего — даже злости. Такой взгляд она видела однажды — у Мэри Кармайкл, вернувшейся в камеру после очередного свидания. Только вместо любимого мужа в тюрьму явился адвокат с бумагами о разводе и лишении ее родительских прав.

— Ничего плохого нет в идее, пока ею не начинают прикрывать преступления. И убийства в том числе.

— Во имя идеи стоит умереть! — воскликнула Бриджит. — Мои соратники…

— К дьяволу твоих соратников и тебя туда же. Умри сама за идею, но не убивай других, — буркнул он. — Какого черта, в самом деле! Если надо убить — убей, но не прикрывайся красивыми словами. Это лицемерие. Впрочем, кому я это говорю…

Ничего себе! И вот с этим жутким типом, который заявляет: «Надо убить — убей!», ей предстоит жить! Он же прикончит ее без колебаний, если ему будет… «надо».

Американец с улыбкой наблюдал, как она меняется в лице. Ему удалось напугать рыжую нахалку — отлично! Пусть знает свое место.

— Держись от меня подальше, — посоветовал он резко. — А теперь закрой рот и не мешай мне.

И он вновь плюхнулся на диван и уткнулся в непритязательное чтение.

Конец марта 2014 года, Париж, Репетиционный зал Опера Бастий

— Et encore un coup dès le début, répétez![66] Анна, да соберитесь наконец, чем у вас голова забита?

Анна устало перевела дыхание. Вот уже второй день они бьются над этой поддержкой, а Этьен, балетмейстер, все недоволен. Борис Левицкий, ее партнер, делает страшные глаза, после того, как тот в очередной раз орет «Halte-là!» и картинным жестом вцепляется себе в волосы.

Впрочем, Этьен прав — голова у нее, Анны, действительно забита не тем, чем нужно. Мелочь какая-то, но, как всякая мелочь, объяснения которой нет, она выводит Анну из состояния равновесия. Пару дней назад ее пригласил к себе директор Жоэль.

По обыкновению, он говорил уклончиво, в результате чего запутался сам и внушил Анне безотчетное чувство тревоги.

— Дорогая Анна, — начал он. — Как у вас дела? Вас все устраивает? Получив от Анны традиционно положительный ответ — даже если б ее что-то не устраивало, она бы не стала жаловаться — директор все равно не угомонился. Видимо, он был обеспокоен до такой степени, что словно ее не слышал: — Вы ничего не хотите мне сказать?

Анна заверила его, что у нее все в порядке. Жоэль продолжал коситься на нее с недоверием. — Вы не собираетесь прервать контракт с Парижской Оперой? — наконец выпалил он.

— Ради бога, мсье директор! — взмолилась Анна. — Да с чего вы взяли?

— В связи с предложением, которое вы недавно получили, — промямлил он. — Или получите в ближайшее время. Логично предположить, что вы нас скоро покинете.

— Но я не получала никакого предложения! — возмущено воскликнула Анна. — И даже если б получила — я всегда выполняю взятые на себя обязательства и не подвожу людей, которые были ко мне добры.

— Отрадно слышать, — закивал директор. — Но, насколько я понимаю, от подобных предложений не отказываются.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — Анна начала раздражаться.

— Да? — в голосе директора все еще слышалась подозрительность. — Анна, я умоляю вас! Если вы соберетесь расторгнуть контракт… сообщите мне максимально быстро!

— Вы первый узнаете, — пообещала Анна. — Но, клянусь, не понимаю, о чем вы!..

…Вымотанный танцовщик, в насквозь промокшим от пота трико тяжело дышал, упершись ладонями в колени. Анна, переступая passe-pied[67], посматривала на стенные часы — время близилось к пяти, а у нее с утра маковой росинки во рту не было. Но положение примы не позволяло ей жаловаться — так, во всяком случае, она считала. Зато Борис решил, что вполне может пренебречь условностями. — C’est tout! — заявил он. — Je suis fatigué et tiens! J’ai les crocs[68].

Этьен с досадой поморщился, но, не тратя время и нервы на споры, безнадежно махнул рукой: — Bien, на сегодня все. Завтра к десяти, — отдав короткое указание аккомпаниаторше, он скрылся за дверью танцкласса, бормоча вполголоса что-то нелицеприятное в адрес les célébrités russes ambitieaux[69].

— Как же он меня достал, мудак, — пробормотал Борис, срывая со станка полотенце.

— Ш-ш-ш, — Анна покосилась на аккомпаниаторшу, которая невозмутимо собирала с пюпитра ноты. Борис говорил по-русски, но Анна не сомневалась, что эпитет, которым Левицкий припечатал Этьена Горо, уже прочно входил в лексикон труппы и персонала Опера Гарнье, ввиду частоты употребления емкого слова российским танцовщиком.

— Да ладно, — отмахнулся Борис. В этот момент в класс заглянула одна из служительниц. — Мадам Королева! Вас спрашивают внизу.

— Кто? — удивилась Анна. За ней собиралась заехать Жики, чтобы вместе поужинать в Ledoyen[70]. Но для той еще рано.

— Какая-то женщина, и с ней девочка лет десяти, — сообщила служительница.

— Я сейчас спущусь, — пообещала Анна. — Только переоденусь.

Спустя четверть часа Анна появилась у служебного входа. Около охранника, задумчиво ковырявшего одноразовой вилкой китайскую лапшу в коробке, стояла женщина лет тридцати пяти — высокая, спортивная, с гривой пепельных волос, небрежно скрученных в нечто наподобие «бабетты». Несколько тонких прядей упруго волнились у висков. Девочка рядом — по всей видимости — дочь, была причесана точно как мать — видимо, страстно желая подражать той, которой восхищалась. «Быстро у них это проходит», — мелькнуло у Анны в голове: «Через несколько лет, скорее всего, она побреется наголо и сделает татуировку с именем бойфренда». Но отметила про себя, что обе держались как парижанки, уверенно и расслабленно, правда, женщина грызла дужку солнечных очков, словно в нетерпении.

— Bonjour. C’est vous qui m’avez demandé[71]?

Однако женщина неожиданно заговорила по-русски: — Анна? Вы же Анна Королева?

Анна кивнула, озадаченная — женщина была ей незнакома. Та улыбнулась ей, но девочка оставалась серьезной, даже чуть надутой.

— Вы меня не знаете, — сказала женщина. — Не пытайтесь меня вспомнить.

— Так может, вы представитесь? — Анна чуть нахмурилась. Она устала, проголодалась, а тут, похоже, назревал долгий разговор. Что надо этой даме?

— Меня зовут Лиза, — спокойно произнесла женщина. — Лиза Гладкова. А это моя дочь Тони. Антуанетт.

— Лиза Гладкова? — пробормотала Анна, в замешательстве рассматривая девочку. — Я должна вас знать?

— Скорее всего, нет, — покачала головой женщина. — Если только Антон не рассказывал вам про меня.

Если б та вытащила пистолет и выстрелила в нее, Анна, вероятно, не была бы настолько ошеломлена. — Антон? Вы говорите про Антона Ланского? Вы его знали?

— Мы можем поговорить где-нибудь в другом месте? Не думаю, что нам следует вспоминать Антона — здесь. — Женщина огляделась вокруг.

— Пойдемте в кафе! — Анна выскочила из служебного подъезда. Она почти бежала — вот кафе, в котором она всегда обедает, официанты ее прекрасно знают. Она упала на стул подле одного из столиков. Лиза вместе с дочерью неторопливо следовала за ней.

— Говорите! — умоляюще произнесла Анна. — Вы знали Антона?

— Мы учились с ним в одной группе в МГУ, на юрфаке, — произнесла Лиза и обратилась к дочери по-французски: — Cherié, пойди купи себе мороженое, — она вручила девочке бумажку в 10 евро. Девочка пожала плечами и ответила:

— Я лучше книжку куплю! — и побежала через дорогу к Галери Лафайет.

— Итак?

— Антуанетт — дочь Антона, — без предисловий заявила Лиза.

— То есть как? — ахнула Анна. — Не может быть!

— Почему? — удивилась Лиза. — У нас был долгий роман. Но правду сказать, мы расстались на последнем курсе.

Анна растерялась. Она не знала, как ей реагировать на признание этой женщины. Было, однако, совершенно очевидно, что та говорит правду. Спокойное лицо, искренний голос и сквозившая в нем печаль.

— А почему вы расстались? — неуверенно спросила Анна. — Простите, если…

— Все нормально, — Лиза грустно улыбнулась. — Он считал, что я его бросила. Но на самом деле, я оставила его, когда поняла, что он меня не любит. Не любит так, как люблю его я. Я не хотела, чтобы он маялся подле меня. Поскорее вышла замуж — только чтобы он не страдал от чувства вины.

— Но зачем? — поразилась Анна. — Если вы его продолжали любить…

Лиза достала из сумочки сигареты. Они сидели на улице, и поэтому официант мгновенно поставил перед ней пепельницу. — Вы не против? спросила Лиза и, когда Анна покачала головой, закурила. — Именно потому, что любила и хотела, чтобы он был счастлив… И он нашел свое счастье — с вами.

Анне стало вдруг невыносимо стыдно — словно она обманывает эту женщину. — Он нашел со мной не только счастье, — прошептала она, стараясь не смотреть на Лизу. Но та все же поймала ее взгляд и не отпускала его — без малейшего намека на осуждение. — Все это уже не важно. Главное, без меня он был счастливее, чем со мной.

Она замолчала.

— Но вашей дочери… — сколько ей? — спросила Анна не без трепета.

— Недавно исполнилось двенадцать, — улыбнулась уголками губ Лиза. — Не волнуйтесь, Анна, и не подумайте ничего плохого — это произошло еще до того, как Антон встретил вас. Однажды… я тогда только развелась, мой первый брак оказался катастрофой и продлился недолго… Так вот, однажды мы случайно встретились на какой-то корпоративной вечеринке. Казалось, он искренне обрадовался. Пожалуй, мы чуть перебрали, я осмелела и затащила его к себе. И вот — результат… Анна! Почему вы плачете? — растерялась Лиза, увидев, что слезы катятся по лицу балерины. — Простите, что огорчила вас.

— О нет! — воскликнула Анна и улыбка озарила ее лицо. — Господи, какое счастье, что после Антона осталась дочь!

— Правда? — спросила Лиза несмело. — Вы не сердитесь?

— Сержусь? — воскликнула Анна. — Что вы… Надо сообщить родителям Антона, это станет для них спасением! И вот еще что! Антон оставил мне деньги и акции — это все надо отдать вашей дочери!

— Нет, Анна, не выдумывайте! — Лиза остановила ее движением руки. — Я достаточно состоятельная женщина, мой муж банкир, и моя дочь ни в чем не нуждается. Я просто решила рассказать Тони о ее настоящем отце — и, когда она услышала про вас, пришла в восторг — она обожает балет.

— Мне показалось, она сердится.

— Что вы, она просто стесняется. Она очень застенчивая.

— Вся в отца, — улыбнулась Анна грустно. Тут она почувствовала вибрацию телефона в кармашке шелкового жакета. Номер определился незнакомый, но явно парижский. — Извините, Лиза! Алло!

— Querida? — услышала она приглушенный неторопливый голос. Ей стало пронизывающе зябко. Разом онемели губы и язык, и запершило в горле. — Querida! Зачем ты убила меня, querida? Ты убила меня из-за пейнеты?..

Анна дрожащим пальцем нажала на отбой. Ей всего лишь это кажется. Ей почудилось. Этого не может быть. Просто не может быть. Галлюцинация.

— Анна, что с вами? — словно сквозь вату пробился женский голос. Лиза! Вот она — реальность, Прекрасная, жизнеутверждающая реальность, а не это колыхание адской бездны, в которую она только что случайно заглянула.

— Анна, с вами все в порядке? Вы будто привидение увидели…

— Нет, все нормально, — Анна еле нашла в себе силы улыбнуться в ответ. Тони уже вернулась и теперь с умным видом уткнулась в «L'Île mystérieuse»[72] — что за идеальный ребенок? Читает настоящие книжки, вместо того, чтобы гонять идиотские игрушки в телефоне или планшете.

— Тони что-нибудь знает об Антоне? — осторожно поинтересовалась Анна. Но телефон снова завибрировал — теперь, лежа на столе, он издавал мерзкий гудящий звук. Анна в панике посмотрела на экран — опять тот же номер! Несколько касаний пальцем экрана — и номер отправлен прямиком в черный список. Вот так!

— Что-то случилось? — спросила Лиза.

— Назойливый поклонник, — поколебавшись, соврала Анна. Лиза, скорее всего, поняла, что та врет, но комментировать не стала. Анна же спросила снова: — Тони знает про Антона?

— Да, — спокойно улыбнулась Лиза. — Теперь знает. Cherié, что ты знаешь про папу?

— Про папу Шарля или папу Антона? — невозмутимо уточнила девочка, подняв голову от книги.

— Про папу Антона, — пояснила Анна.

— Он умер, — грустно покачала головой Тони. — Совсем недавно. Жаль. Я хотела бы с ним познакомиться. Мама говорит, он очень добрый… Вернее, был добрый.

— Да, милая, — губы Анны задрожали. — Он был очень хороший. Замечательный.

— А вы — его жена?

Господи, эти современные дети! Ничем их не смутишь! Все в порядке вещей — два папы, жена первого папы — звезда балета, мама вышла замуж за второго папу…

— Да, Тони. Я была его женой, — это было почти правдой. Несмотря на то, что они так и не зарегистрировали отношения, Анна всегда чувствовала себя женой Антона. А потом — вдовой.

— Вы поможете связаться с его родителями? — спросила Лиза. — Я могу, конечно, попробовать их найти по официальным каналам: посольство и все такое… Но мне не хотелось бы. Мне кажется, лучше сохранить приватность.

— Согласна, — Анна не могла оторвать глаз от светловолосой девочки. А ведь это могла быть их с Антоном дочь. Помладше, конечно… Лет шести-семи. Она почувствовала, как защипало в глазах. Как можно было быть столь эгоистичной! Прощаясь с Валентиной и Альбертом Ланскими после похорон, Анна чувствовала вину за то, что Антон не оставил потомства — ведь именно она всегда была занята, а он, принимая ее одержимость балетом, не настаивал. Теперь Анна понимала, как счастлив был бы ее муж, если б она… «Остановись, — приказала она себе. — Самобичевание ни к чему не приведет». Сейчас главное — эта женщина нашла в себе смелость родить от любимого мужчины, хотя точно знала — счастья рядом с ним ей не обрести никогда.

— Я сейчас же позвоню его родителям, не надо откладывать!

— Удобно ли их беспокоить, — смущенно проронила Лиза.

— Очень удобно! — Анна была настроена решительно. — Отвлекутся от нефтяных вышек и верблюдов.

Лиза удивленно подняла брови: — Разве они не в Москве? Все еще в… Забыла, где…

— В Кувейте, — напомнила Анна, листая записную книжку в смартфоне.

Международная связь сработала превосходно: — Анечка! — услышала она мягкий голос Валентины. — Рада, что ты нас не забываешь!..

— Как я могу, — улыбнулась Анна. — У вас все хорошо?

— Насколько возможно, — вздохнула мать Антона и, в свою очередь, заволновалось: — А у тебя ничего не случилось?

— Кое-что, — осторожно сказала Анна. — Вы помните Лизу?.. Лизу Гладкову?

— Лизоньку? Конечно! Такая милая была девочка!..

— Дело в том… Мы с ней встретились здесь, в Париже. И она сейчас сидит передо мной.

— Ах, как хорошо! — воскликнула Валентина. — Передай ей привет.

— Непременно. Но она не одна.

— Не одна? — Валентина, казалось, была озадачена. — А с кем?

— С дочерью. И это дочь Антона, — выпалила Анна, не отрывая взгляда от внезапно побледневшего лица Лизы.

— Анечка, я тебя… я тебя… не расслышала, — Валентина стала запинаться, словно ей было трудно говорить.

— У Антона есть дочь. Ей одиннадцать и ее зовут Тони, — отчеканила Анна.

— О господи, — Валентина замолчала на несколько секунд. — Анечка, а ты уверена… — она не закончила фразу.

— Она очень похожа на Антона, — в горле у Анны вдруг пересохло. — Она так на него похожа…

— О господи, — повторила Валентина, а потом крикнула куда-то в сторону. — Альберт, иди сюда скорее! Иди сюда, говорю, брось ты этот дурацкий планшет! Анечка, я прилечу… мы прилетим в Париж при первой же возможности! Пожалуйста, скажи Лизе… Скажи Лизе…

— Я скажу, — успокаивающе пообещала Анна. — Я скажу, что вы рады.

— Я не рада, — тут Валентина разрыдалась. — Я так счастлива!

Хотела бы Анна сказать то же о себе. Конечно, появление Тони в жизни родителей Антона придаст смысл их грустному существованию. Но и станет горьким упреком ей, Анне, ее откровенному эгоизму и ненасытной жажде славы… Но с этим ей теперь придется жить.

Мужчина, прогуливавшийся по другой стороне улицы, внимательно следил за двумя женщинами и, особенно, за одной из них. После того, как прима поднялась и, прощаясь, протянула руку своей собеседнице, он не спеша вынул из кармана смартфон.

— Она до смерти перепугалась, — удовлетворенно сообщил он. — Отправила номер в черный список. Думаю, пора нанести ей визит. А за ее подружкой я отправлю un fileur[73].

Начало апреля 2014 года, Московская область пос. Быково,

— И что у вас здесь случилось? — Виктор с любопытством огляделся. Ему по долгу службы приходилось бывать в богатых домах, но здесь был случай особый. Особняк принадлежал чиновнику федерального уровня — Вадиму Грушину, который являлся, по мнению многих, беззастенчивым вором. Хотя — кого сегодня этим удивишь? Но Грушин имел неосторожность несколько лет назад жениться на Мане Топильской — чем переплюнул даже самых потасканных селадонов. Девятнадцатилетняя блондинка, пропитанная силиконом, словно бисквитный торт — ромом, называла себя то певицей, то телеведущей, то светской львицей. Желтая пресса дружно возвела ее на престол самой сексуальной женщины страны. Вскоре, на одной из вечеринок, куда ее пригласили развлекать немолодых политиков и бизнесменов, она и познакомилась с Грушиным. Весь московский бомонд с восторгом наблюдал за их романом, ехидно комментируя Манины выходки и сплавившиеся мозги ее ухажера. Но, видимо, в постели Маня умела нечто такое, чего никто не умел, и гормональная буря накрыла высокопоставленного донжуана с головой, оторвав от семьи и реальности.

А вот и она — кукла с губами-пельменями и грудью, более похожей на два баскетбольных мяча, заблудившиеся под ярко-розовым джемпером. Крутую «бразильскую» попку обтягивала гипюровая набедренная повязка, предположительно — юбка. Комичную картину завершали розовые пушистые тапки с ушками.

— Майор Глинский, отдел убийств, — представился он, с трудом оторвав взгляд от ее агрессивного бюста.

— Мария Павловна, — величественно кивнула Маня. — Грушина, — еще более важно добавила она после секундного колебания.

— Товарищ майор, — появился сержант из местных. — Это в спальне, пойдемте, я покажу.

— Вы позволите? — Виктор неловко постарался обойти Маню, не задев. Она чуть посторонилась: — Может, мне разрешат взглянуть, как рушат стены в моем доме?

— Думаю, вам лучше оставаться здесь. Мы как-нибудь сами справимся. Сержант провел Виктора в спальню особняка — на второй этаж. Уже на мраморной лестнице с золочеными перилами майор почувствовал омерзительный запах тухлятины. Он достал носовой платок и прикрыл нос и рот. На площадке второго этажа их поджидал судмедэксперт со спецоборудованием — назальными тампонами. — Без этого никак, — констатировал он. — Смрад невыносимый. Зрелище, впрочем, еще хуже. Трупы пролежали за стеной не менее двух лет. Точнее скажу после вскрытия.

— Угу, — пробурчал майор и инстинктивно задержал дыхание, прежде чем открыть дверь в спальню.

Трупное зловоние обрушилось на него, несмотря на затычки в носу. Оно мгновенно проникло, как показалось Виктору, в каждую складку одежды, в каждую клеточку его тела. Еще мгновение и его вывернет — будет неловко перед криминалистами и судмедэкспертом.

— Докладывайте, — приказал Виктор сержанту. Тот, сглатывая подкатывающую к горлу тошноту, рублеными фразами стал рассказывать:

— Нас вызвали три часа назад. Хозяйка визжала, что у нее трубу прорвало. Дежурный ее послать хотел, но потом она заорала, что жена самого Грушина. Отправили наряд, нас, то есть. Мы уже вам, на Петровку позвонили.

— Поподробнее, — потребовал Глинский.

— Трубу и впрямь прорвало. Но когда мы сюда зашли, сразу стало понятно — жуть какая-то. Воняло мертвечиной, и явно отсюда, — сержант указал на развороченную стену — на внешней стороне виднелись следы венецианской штукатурки чудесного серо-персикового оттенка. Огромное зеркало, в зеркальной же раме, прислонили к противоположной стене. Роскошная обстановка, норковое покрывало на кровати, дубовый паркет — все было покрыто рыжей кирпичной пылью…

— Короче, стену мы вскрыли. А там… Взгляните сами.

Виктор, превозмогая себя, заглянул в проем. — Ни х… себе.

— Вот и мы так подумали, — сержант закивал. — Мы тела не трогали, вдруг там следы сохранились.

— Благодарю, — выдавил Виктор. — Вы свободны.

Сержант, не без облегчения, козырнул и мгновенно испарился — словно его и не было. Глинский же продолжал рассматривать два несчастных тела, застывших в последнем объятии — истлевшие лоскуты плоти, свисающие с костей, выеденные червями глаза, спутанные волосы, схожие с паутиной… Голова одного из трупов лежала на груди другого — но казалось, чуть тронь ее и она отвалится. Что же здесь произошло? Какая злобная сила так поступила с этими людьми — ведь судя по их позами, замуровали бедняг в этом склепе живыми?

— Как давно вы сюда въехали? — Глинский, наконец, ретировался со второго этажа и теперь устроился на бежевом кожаном диване в элегантной гостиной. Маня соизволила собственноручно принести поднос с лиможским фарфором — она по-светски поила его кофе. Вся важность слетела с нее, будто пыль с полки, согнанная лохматой метелкой. Она оказалась улыбчивой и доброжелательной, несмотря на ужас, творящийся в ее доме.

— Полгода назад, — прошлепала она губками, наливая кофе в миниатюрную чашечку. — Вадим Иванович купил этот коттедж недостроенным год назад. Сначала стройка, потом отделка. За мебелью я летала во Флоренцию, — гордо заявила Маня. — С личным дизайнером.

— Вы знаете, у кого был куплен дом?

— Понятия не имею. Вадим Иванович не посвящал меня в подробности. Знаю только, что дом продали очень дешево, а до этого он три года стоял — здесь были только стены и крыша. Может, что еще было, да местные растащили.

— А до аварии вы чувствовали неприятный запах?

— Иногда мне вроде казалось, что пахнет, особенно в сырую погоду. А тут прорвало трубу, и находиться в комнате стало уже невозможно. И я позвонила вам.

— Вы позвонили в местное отделение, — поправил ее Виктор. — Они уже вызвали нас — с Петровки.

— Вы и правда работаете на Петровке, 38? — обрадовалась Маня. — Ах, как интересно! А можно я к вам на работу приду, посмотрю, как у вас там все устроено?

— Вызову вас повесткой, — пообещал Виктор. — Но вы уверены, что вашему мужу это понравится?

Маня хохотнула: — Обожаю его злить! Он начинает на меня орать, а потом делает мне подарки. Визит на Петровку принесет мне, несомненно, дивиденды…

В гостиную спустился судмедэксперт: — Майор, можно тебя? — И, когда Виктор, оставив Маню, подошел к нему, сообщил:

— Ну, вот тебе предварительные данные: Тела принадлежат мужчине и женщине, примерно одного возраста, навскидку — от двадцати до тридцати лет. Она — брюнетка. Он — светло-русый. Явно не бомжи, неплохо одеты, но интересно, что на нем — ботинки, а она босая, вернее, в одних колготках или чулках, позже точнее скажу. Я думаю, опознать эту пару будет достаточно просто, наверняка их искали, и они есть в базах пропавших без вести. А самое главное, могу точно назвать тебе причину смерти женщины.

— Да? — удивился Виктор.

— Женщину убили. Удавили, если точнее, шнурком от тех самых ботинок.

— Причину смерти мужчины могу сказать примерно — истощение и обезвоживание. Ткани практически разложились, но…

— Ну да, ну да, — вздохнул Виктор. — Вы их уже увозите?

— Только упаковали. Они рассыпаются на глазах. Сейчас будем выносить. А что, хочешь еще разок взглянуть?

— Н-нет, — покачал головой майор. — Давай уж сам. Женю пришлю за заключением.

— Так, — Виктор, почесав в затылке, вернулся к Мане. Та уже разговаривала с кем-то по телефону:

— Да… Да, Оленька… Я бы хотела приехать, но не смогу, мой хороший… Никак не получится… Тут такое несчастье….

Маня сжалась на диване, и в ее голосе сквозили столь горестные интонации, что Виктор с трудом узнал в ней вульгарную мадам, которая встретила Виктора час назад. Перед ним была другая женщина. Но, стоило ей поднять взгляд и увидеть перед собой майора, как она моментально преобразилась: пельмешки сложились в кокетливую улыбку, а груди двинулись вперед, как два крейсера. Наманикюренная ручка отрепетированным жестом откинула назад копну золотисто-соломенных волос: — Ну что, господин полицейский? Уже раскрыли что-нибудь?

— Слишком рано делать выводы, — уклонился Виктор от ответа. — Мне показалось, у вас были планы на сегодня?

По лицу Мани пробежала едва заметная тень:

— О чем вы говорите? Какие планы? Когда тут такое творится… Вадим звонил, он уже едет.

— Отлично, — несмотря на то, что Виктору совершенно не хотелось общаться с господином Грушиным, он понимал, что разговора с хозяином дома не избежать. Только он мог детально изложить обстоятельства покупки этого страшного дома. Или перенаправить его к своим адвокатам, по крайней мере — к тем, кто занимался оформлением документов и встречался с продавцом.

Позже, Москва, Петровка, 38, Отдел по расследованию убийств

— И что за нужда была ввязываться? — поморщился полковник Лежава. Он терпеть не мог дела с участием сильных мира сего — как правило, ничего, кроме неприятностей подобные расследования не сулили. А уж если докапывалась пресса — туши свет, дело было плохо. Поэтому он строго смотрел на майора и терзал дужки многострадальных очков.

— Если б трупы нашли за печкой лесника Вани Иванова, то нас, конечно бы, дергать не стали. А поскольку все произошло в доме сами знаете кого, вызвали нас. И как выяснилось, правильно сделали.

— Даже так? Тогда выкладывай…

— Прошерстив базы пропавших без вести за последние три года мы натолкнулись на следующий факт: в декабре двенадцатого бесследно исчезли Александр и Ясмин Гавриловы.

— Муж и жена?

— Да. Экспертиза ДНК подтвердила, что это именно они. Судебно-медицинская экспертиза установила причину смерти. Мужчина умер вовсе не от истощения и обезвоживания, как мы полагали раньше.

— Вот как?

— Мы подняли данные по погоде в Московской области за вторую половину декабря двенадцатого года. В течение двух недель температура ночью опускалась до минус двадцати пяти.

— То есть, он замерз, — констатировал Лежава.

— Именно. Думаю, и суток не прожил после того, как их замуровали. Но перед тем он задушил шнурком от ботинок жену — видимо, чтобы избавить ее от страданий.

— Допустим. На них удалось что-нибудь нарыть?

— В 2008 году на Ясмин Аджарову было совершено нападение неустановленными лицами в городе Истра. «Неустановленные лица» — так дознаватель сформулировал. На самом деле, ничего устанавливать не надо — всем все известно. Ее изнасиловали отморозки из банды Семена Птичкина, погоняло Беркут. Редкая мразь, держал в паническом страхе весь город, безнаказанно грабил, убивал, насиловал. Вся милиция была у него куплена, а также городская верхушка. Дело по факту изнасилования заводить не стали, имеется отказ потерпевшей. Восточная девушка, позориться якобы не захотела. Как я понял из беседы с ее родителями, она отказалась подавать заявление, так как дознаватель пригрозил, что все повесят на ее приятеля Гаврилова, которого, кстати, Беркут заставил смотреть, как его банда мучает девушку[74].

— Какая мерзость, — поморщился полковник.

— Да уж. Аджарова предприняла несколько попыток суицида, скорая еле успевала ее откачивать. Но потом произошло нечто очень странное.

— Ну, удиви меня, — криво усмехнулся Лежава.

— Через полгода в Истре произошла серия самоубийств — три гопника из банды Беркута повесились буквально один за другим. Беркута же замочили на очередном сходняке воров в законе, причем весьма специфическим способом. Прошел слушок… Очень правдоподобный. Якобы вся банда подверглись сексуальному насилию. И Беркут в том числе.

— Ого! — присвистнул полковник. — И ты решил, что это Гаврилов отомстил за невесту?

— Первое, что пришло в голову и мне, и следователю, который это дело вел. Но Гаврилов в предполагаемое время преступления был в свадебном путешествии вместе с Ясмин. Да и представить трудно, как интеллигентный мальчик — музыкант, кстати — и дочка декана МГУ могли заставить блатную шпану заниматься групповым мужеложеством. Нонсенс.

— Нонсенс, — согласился полковник. — И что?

— Можно предположить, что родственники и друзья гопоты все же заподозрили, что те имеют отношение к расправе и отомстили им так беспощадно — замуровали в стене брошенной стройки. Не поленились уложить кирпичную стену, забетонировать ее…

— При каких обстоятельствах они пропали?

— Ясмин не позвонила родителям в назначенное время — она обычно звонила им по вторникам. Мобильник ее не отвечал. Мать Гаврилова тоже не имела известий от сына. Молодые часто уезжали, то по делам, то просто путешествовать. Было предположение, что они уехали на новогодние праздники. Но и с Новым годом родных ни один из них не поздравил. И тогда действительно забили тревогу. Когда предки приехали к ним на съемную квартиру в районе Таганки, то поняли, что те никуда не уехали.

— У родителей были ключи?

— Нет, вызывали слесаря из диспетчерской. Квартиру вскрывали при понятых и участковом. Есть протокол осмотра — ничего не пропало.

— При осмотре нашли что-нибудь интересное?

— Ничего особенного. Защиту изъятого компьютера взломать не смогли. Мы его забрали к себе, в техотдел. Пока они бьются, но безуспешно.

— Сотового оператора запрашивали?

— Да, конечно. Последний раз их мобильники регистрировались в соте на Тверской, в итальянском ресторане. В деле есть показания официантки, которая их обслуживала, а также счет: пицца, равиоли и два бокала красного вина.

— То есть, ничего странного?

— Официантка показала, что к ним за столик подсел мужчина, но ничего не заказывал, и из ресторана они мирно вышли втроем. После этого сигнал их сотовых пропал, и они исчезли — больше их никто не видел.

— Когда это произошло?

— Двадцатого декабря 2012 года.

— Если они пропали из зоны сотовой связи сразу, вдвоем, то это значит, что кто-то об этом позаботился. Вряд ли они сами выключили мобильники по доброй воле, согласен?

— Необязательно, — возразил Виктор. — Их могли поставить в такие условия, что они выключили телефоны. Ну, например, по причине работы тонкого оборудования, в целях сохранения конфиденциальности… разные могут быть причины.

— Камеры слежения в ресторане?

— Проверяли. Лица мужчины, подсевшего к Гавриловым, не видно. Но камера есть и на улице. Они свернули в переулок и сели в «Форд Мондео». Номера пробили — краденые.

— Н-да, — протянул полковник. — Куда не кинь — всюду клин. А что по коттеджу?

— В 2004 году участок приобрел бизнесмен Кречетов Владислав Михайлович и начал возводить там коттедж. Достроить не успел, почти разорился и уехал заграницу. Дом стоял недостроенный аккурат до февраля 2013 года, когда его купил небезызвестный Грушин и очень быстро, меньше чем за полгода, достроил коттедж, отделал… Планировка им понравилась, поэтому стены не трогали. Мадам Грушина пояснила, что за мебелью аж во Флоренцию летала, с личным дизайнером. В начале лета хозяева вселились в новый дом. Так бы, наверно, и жили б не тужили, с мертвыми соседями за стенкой, да только вот трубу прорвало. Практически сразу завоняло мертвечиной.

— Понятно. Еще что-нибудь? — полковник видел, что Виктор что-то недоговаривает. — Давай, генацвале, выкладывай.

— Я не знаю, как оценивать эту информацию…

— Ты расскажи, вместе и оценим.

— При анализе ДНК Александра Гаврилова выявилось еще одно совпадение.

— Интересно. Он где-то еще засветился?

— Да. — Виктор говорил медленно, словно не был уверен, стоит ли. — В ноябре 2012 года, то есть за два месяца до исчезновения Гаврилова, моя группа пыталась задержать Олега Рыкова, серийного убийцу. Помните такого?

— Еще бы! — мрачно подтвердил Лежава.

— По оперативным данным мы должны были найти Рыкова в коттедже его отца в Серебряном бору. Но ни самого Рыкова, ни его тела не нашли — только его кровь. По словам Анны Королевой, Сергея и Екатерины Булгаковых, Кортес ранил Рыкова и Булгакова, а сам был застрелен Рыковым. Рыков умер прямо там, в подвале, на глазах трех свидетелей. Трасологи долго сомневались, но затем согласились, что их рассказ все же похож на правду. По понятным причинам, Рыков до сих пор не признан мертвым и числится в розыске. Но, в данном случае, речь не о нем.

— А о ком? Переходи к сути.

— Уже перехожу. На полу подвала было много крови — Булгакова, Рыкова и Кортеса.

— На полу?

— На полу — именно. Но, кроме того, на стене обнаружили чуть заметный кровавый отпечаток, и несколько волосков — как будто человек прислонился раненым затылком. Или его ударили затылком. Удалось выделить ДНК и, поскольку неопознанные результаты анализа остались в базе, можно с уверенностью утверждать, что образцы…

— Принадлежат Гаврилову?.. — закончил полковник. — Интересно.

— И еще более интересно, — продолжил Виктор, — почему никто из участников той кровавой вечеринки не упомянул о присутствии постороннего человека.

— Который к тому же был ранен. — Лежава, казалось, очень заинтересовался. — Ты связался с Булгаковым? Он все еще в Лондоне, я ничего не путаю?

— Так точно. Я говорил с ним в Скайпе. Но то ли он владеет собой отменно — нервы у этого парня как канаты, то ли этот след был оставлен в другое время.

— То есть Булгаков начисто отрицал, что кроме них пятерых там был еще кто-то?

— Категорически.

— Что-то еще? — Лежава без труда уловил заминку в голосе майора.

— Да… Странность какая-то.

— Конкретно?

— Во время разговора с Булгаковым я упомянул о трупе Кортеса.

— И?..

Виктор в задумчивости тер подбородок: — Да бред какой-то.

— Давай-ка, я буду решать, что бред, а что — вечное сияние чистого разума. Докладывай.

— Булгаков крайне удивился, когда услышал, что лицо Кортеса было разбито в кашу.

— Что-о?!!

Этого следовало ожидать: лицо Лежавы побагровело, а глаза налились гневом. Новость и на самом деле была — хуже некуда. Виктор, тем не менее, продолжал, стараясь сохранять хотя бы видимое спокойствие:

— Он утверждает, что Рыков просто выстрелил Кортесу в затылок. Все.

— А у трупа, который нашли вы, было разбито лицо?

— Разбито до неузнаваемости.

— Как такое может быть?

— Я не знаю.

— Хорошо бы ты положительно ответил на мой следующий вопрос: экспертизу ДНК проводили? Или решили, что это — Кортес по умолчанию?

— Батоно, ну я-то тут при чем? Постановление о проведении СМЭ[75] выносит следователь. А я — тупой опер.

— Тупой опер? Ты — процессуальный беспредельщик! — рявкнул полковник. — Накосячил два года назад, как первокурсник, тебе все сошло с рук, а теперь еще имеешь наглость сваливать все на следователя?

— Я не сваливаю, — попытался вставить слово Виктор. — Я…

— Молчать! — загремел Лежава. — Что б дело было у меня на столе через полчаса!..

… — Так я и знал! — Лежава снял очки, и устало потер глаза. — Экспертизу по трупу Кортеса не проводили. Учитывая, что следователем был Черемисин — ничего удивительного.

Виктор с готовностью кивнул — Черемисин славился пофигизмом и невнимательностью. Поговаривали, что только влиятельная лапа наверху удерживала его в Следственном комитете — а то гнить бы ему где-нибудь на районе или в юридической консультации.

— Как вы опознали труп? Визуально?

— Н-да… Генка… то есть Черемисин, спросил, кто это там, с простреленной головой. Я… или Женька, не помню уже точно, кто, ответили, что это Мигель Кортес, в нескольких словах обрисовали ему ситуацию. Эксперты взяли всякие там соскобы, анализы. Поскольку сомнений не возникло ни у кого, так и записали — Мигель Кортес. Группа крови совпала.

Вызвали родственницу, та его опознала. Даже когда я на его расквашенную физиономию посмотрел — в голову не пришло, что это не он.

— То есть, его ДНК не проверяли на совпадения с пробами десятого года?

— Поскольку процедура не дешевая, а сомнений не было — то нет, не проверяли.

— Молодцы! Джигиты! Труп дактилоскопировали?

— Я не помню, но наверняка. Карта должна быть в деле.

Лежава перелистал дело и поднял на майора тяжелый взгляд: — Должна быть — но ее нет.

— Как это — нет?.. — похолодел Виктор.

— А вот так! — полковник бросил ему папку. — Смотри сам!

И в задумчивости наблюдая, как тот лихорадочно перелистывает дело, поинтересовался:

— Ну и где она, по-твоему?

— Я, что ли, эту карту заныкал? — буркнул майор. — Или на память взял? Если помнишь, это не первый случай, когда из дела улики пропадают. Помнишь, как из хранилища рубашку Рыкова свистнули? А потом она в Лондоне всплыла — ее жене Булгакова прислали. Не исключено, что и на этот раз тот же урод резвится.

— Поостри мне еще, — угрожающе нахмурился Лежава. — Ты хоть понимаешь, чем ваша халатность чревата?

Виктор понимал: если в коттедже нашли не Кортеса, значит, убили кого-то другого. А по словам Булгакова, убили именно Кортеса. А с учетом, что кто-то постарался замести следы, да еще в архиве прокуратуры, у него, у майора Глинского не один труп, а два. Вернее — один в наличии, другой — исчез. Хреново. Очень хреново.

— Ты, разумеется, не надеешься, что я оставлю все, как есть? — хмуро взглянул Лежава на майора. Тот покачал головой. — Мне позвонить в Следственный комитет? — предложил полковник.

— Нет, — покачал головой уязвленный Виктор. — Сам как-нибудь.

— Как-нибудь, как-нибудь! Ты уж давай не как-нибудь, а как надо! Тряси Черемисина, производите эксгумацию — чтобы комар носу не подточил. Запроси пропавших без вести осенью позапрошлого года в том районе. Что ж там произошло, в этом коттедже?.. А что хозяин говорит? Ты с ним, надеюсь, побеседовал?

— Рыков-старший заявил, что коттеджем давно не пользуется, только изредка приезжает проверить все ли в порядке. В тот день он дал ключи Кортесу — тому якобы нужно было укромное местечко для встречи с замужней дамой. Ну, Рыков-старший по старой памяти и сделал ему одолжение. Рыкова чуть инсульт не хватил, когда тот узнал, что Кортес в подвале учинил расправу над его сыном. На фотографию Гаврилова говорит — незнаком. Но сомневаюсь, можно ли ему верить. Он меня не жалует, — усмехнулся майор. Он сам недолюбливал Льва Петровича. Причин для их взаимной неприязни было множество — список длинный, как родословная ветхозаветного пророка…

— Собралась в аэропорт? — Жики наблюдала, как Анна прихорашивается у зеркала в холле: подводит глаза, припудривает носик, красит губы, приглаживает гладко зачесанные светлые волосы. — Встречать родителей Антона?

— Конечно. Как я могу их не встретить? Они мне как родные… — Анна кинула в сумку тюбик губной помады. — Жики, больше всего я боялась, что они будут винить меня в гибели Антона.

— Ты сама себя в ней винила, — мрачно отозвалась тангера. — Совершенно напрасно.

— До сих пор виню, — вздохнула Анна. — Наверно, мне от этого не избавиться до самой смерти.

— Уговаривать тебя бесполезно. Они забронировали отель?

— Да, на Риволи. Туда же и Лиза придет. Вместе с Тони.

— Прекрасный ребенок! — провозгласила Жики. — Что значит — хорошие гены и здоровое питание!

Анна горько прошептала: — Да, гены просто отличные. Жаль, не мои.

— Твоим генам еще найдется применение, — безапелляционно заявила старая дама. — Не ставь на себе крест.

— Да я не ставлю, — вздохнула Анна. — Жизнь ставит. Большой и жирный крест.

— Насколько я знаю, — подняла брови тангера, — Франсиско де Парра очень тобой интересуется.

— Франсуа… или как ты его назвала — Франсиско де Парра… какой-то там по счету Альба, — фыркнула Анна, — использует меня как эскорт, когда ему нужно посетить богемное мероприятие.

— То есть, он ни разу не говорил тебе о чувствах? — удивилась Жики.

— Ни разу, представь себе. Не думаю, что он вообще способен их испытывать.

— А ты сама? Что ты о нем думаешь?

— Я думаю, что он — обаятельный и чертовски богатый сукин сын, — выпалила Анна и Жики от души расхохоталась.

— К несчастью, ни то, ни другое не является недостатком само по себе, — заключила Анна. — Так что мне его даже упрекнуть не в чем.

— Да… Полагаю, его смущают условности, твоя слава и собственная известность, — заметила тангера. — Он опасается, что пресса…

— Жики? — перебила ее Анна. — Мне казалось, что ты весьма прохладно относишься к нашим с ним… отношениям. Если походы в оперу и ресторан можно назвать отношениями.

— Деточка, ты неправа. Для меня главное — чтобы тебе было хорошо. И Франсуа подходит для этого как никто другой. Сколько раз он оказывался рядом, когда тебе нужна была поддержка? Он весьма изящно спихнул твоего приятеля Крестовского с пьедестала покровителя и друга.

— Митя просто уехал, — смутилась Анна. — Заключил контракт с Метрополитен на три года. Он регулярно мне звонит, и мы подолгу разговариваем. Кстати, он всегда спрашивает, не обижает ли меня Пако.

— И как? Не обижает? — хрипло рассмеялась тангера.

— Ах, Жики, — вздохнула Анна. — Поверь мне, лучше бы обижал… Ну так — чуть-чуть, — она стала рыться в ящиках консольного комода в поисках ключей.

— Это уж совсем лишнее, — возразила тангера. — Пусть только попробует, будет иметь дело со мной… Деточка, что?..

Побледневшая Анна что-то достала из ящика. Она рассматривала это что-то на ладони, а ее лицо теряло последние краски. Потом ее пальцы конвульсивно сжались.

— Что ты нашла, дорогая? — Жики поднялась с кресла и подошла взглянуть. Анна с трудом разжала сведенные судорогой пальцы. На ее ладони отливало матовым блеском старинное кольцо из тяжелой платины.

— Что это? — нахмурилась тангера. — Это твое? Анна, в бессильном страхе покачала головой.

— Откуда это? Ты в комоде нашла? Может, Софи положила? Дай-ка, взглянуть…

Тангера поднесла кольцо поближе к глазам: — Это фамильное кольцо с гербом — геральдический кабан с мечом. Надо свериться с каталогом гербов.

— Не надо, — прошептала Анна. — Это кольцо виконтов Вильяреаль и Сантьяго. Они не снимают шляпу перед королем. Так он говорил.

— Кто говорил? — воскликнула тангера. — Да ты в своем уме? Ты не заболела?

— Это кольцо Мигеля. Он получил его в наследство и носил до самой смерти. Когда я его застрелила, оно было на нем. Жики, он жив.

Тангера смотрела на нее, словно на умалишенную: — Ты что несешь?

— Он мне звонил. Он спросил, зачем я его убила.

— Почему ты мне не рассказала? — ахнула тангера.

— Я не знаю, — Анна закрыла руками лицо. — Я не знаю. Подумала — может мне приснилось? Ну, или галлюцинация.

— Я не знаю, кто тебе звонил, — твердо заявила Жики. — Но это не мог быть Мигель.

— Но я с ним разговаривала! — закричала Анна. — Он назвал меня «querida» — меня так никто больше не называл!

— Кто-то мог знать, что он тебя так называет.

— Не-ет, — покачала Анна головой. — Это был он. А теперь еще и кольцо!

— Или ты хочешь, чтобы это был он. Тогда ты перестанешь корить себя за его убийство. Но даже если допустить безумную мысль, что это был он — каким образом его вещь оказалась в нашем комоде?

Позвали Софи. На вопрос, не приходил ли в их отсутствие кто-то незнакомый, и не впускала ли она кого в квартиру, горничная сначала возмутилась, а потом расплакалась: — Да как вы можете, мадам, в таком меня подозревать! Я даже почтальону дверь не открываю, когда консьержка пьяная!

Жики с досадой махнула рукой, а Анна стала уговаривать Софи не волноваться, забыть об их вопросах и продолжать дальше чистить серебро.

Обиженно шмыгая носом, горничная удалилась, а Жики и Анна озадаченно уставились друг на друга.

— О Господи! — Анна вдруг всплеснула руками. — Что же это я! Я же в аэропорт опоздаю!

— Езжай, — кивнула Жики. — Все равно ничего хорошего мы сейчас не придумаем. Поговорим позже.

Когда же вконец расстроенная Анна скрылась за дверью, мадам Перейра достала из комода колоду карт — видавших виды, с истершимися рубашками, на которых еле угадывались золоченые виньетки. Что же происходит? Она села к столу и начала выкладывать карты одна за другой, строго в ряд. Когда карта оказывалась между двумя другими одной масти или одного достоинства, Жики перекладывала ее на одну влево. Несмотря на кажущуюся простоту, пасьянс Медичи требовал особого приложения ума, и помогал сосредоточиться на проблеме. Перед Жики ясно встал тот томительный ноябрьский вечер, когда, наконец, московские полицейские ушли из квартиры Анны на Чистых прудах, и она смогла позвонить Саше… Подробности акции, а точнее, ее полное фиаско, заставили ее содрогнуться. Она одобрила действия палладина — в сложившихся обстоятельствах он не мог действовать иначе. Но теперь все они пожинали плоды той неудачной акции — и что, позвольте спросить, должна делать она, командор Ордена? Первым выпал валет червей — как, однако, удачно, ее намерения, выраженные так ясно… Девятка треф — да здравствует сила и мощь Паллады! Туз треф — непомерная жажда власти… девятка червей — страсть — главное, что движет миром… Так… Живи еле успевала толковать комбинации складываемых в колоду карт. И вновь мелькнула одержимость властью и страстная любовь, направленная на кого-то вне колоды… Как странно, однако. И вечно ей, Жики, противостоит какая-то другая сила — жестокая и подлая… Пасьянс ожидаемо не сошелся[76], но Жики могла сделать вывод из тех карт, которые остались — Туз пик, дама пик, дама червей, король треф и десятка пик. Смерть, секс и какой-то мужчина, который мешает даме реализовать преступные планы. И это ответ на ее безнадежный вопрос — что происходит? Н-да… Чудесно…

Ах, если б майор Глинский мог разложить пасьянс и увидеть ответы на свои вопросы, количество которых не только не сокращалось, но и множилось чуть ли не в геометрической прогрессии. Получив ордер на эксгумацию, он вместе с раздраженным и нервным следователем провел несколько часов на кладбище, затем мерял шагами длинный коридор судебного морга, а после с презрением к самому себе вчитывался в результаты судебно-медицинской экспертизы, вывод которой не оставлял сомнений — ДНК человека, убитого в Серебряном Бору в ненастный ноябрьский день решительно отличалась от ДНК Мигеля Кортеса, пробы которой взяли у него невыносимо жарким летом 2010 года. Помимо этого, сравнительный анализ строения черепа, зубная карта — все говорило о том, что он, Виктор, совершил непоправимую ошибку.

А днем позже жирную точку в его сомнениях поставила справка из местного ОВД — 12 ноября 2012 года, вечером ушел из дома на рыбалку и не вернулся житель поселка, Иосаян Сергей Гургенович, 1975 года рождения. По антропометрическим данным — вылитый Кортес — невысокий, худощавый, смуглый, темноволосый. Даже размер ноги одинаковый. Был одет в джинсы, байковую клетчатую рубашку и куртку на волчьем меху — парень, видать, не бедный. Куртки на найденном в коттедже трупе не оказалось, а вот все остальное — согласно описанию.

— А вот теперь возникает вопрос, — Лежава подергал очки за дужки, — знал ли твой дружок Булгаков, что труп, который они оставили в подвале — вовсе не Мигель Кортес?

— Но ведь получается, — протянул Глинский, — что если знал, то обманывал меня целенаправленно и цинично. Он не мог так со мной поступить.

— Виктор, послушай. Мы так и не знаем, что там произошло. Но если предположить, например, что его жена… как там ее…

— Катрин…

— Вот, вот, Катрин, с которой они там все носятся, как курица с яйцом! Если она причастна к убийству, то нет ничего удивительного, что он тебя обманывал. Доведись, он бы тебя не обманул, а пристрелил бы, не задумавшись ни на мгновение.

— Я не верю, — покачал майор головой.

— Верю, не верю — это все эмоции, — проворчал полковник. — Факты — вещь жестокая.

— Да какие факты? У меня нет ни одного, который бы доказывал причастность Булгакова… или его жены к убийству Иосаяна.

— А к убийству Кортеса? — метнул на него сердитый взгляд Лежава.

— Там и без них было кому его убить, — заявил Виктор. — Рыков первый в очереди.

— Местонахождение которого тоже неизвестно. По словам свидетелей, они оставили в подвале два трупа — Рыкова и Кортеса. Ты же не нашел ни одного из них, зато, видимо, чтоб ты не особо расстраивался, что зря скатался в такую даль, тебе подбросили тело человека, который вообще непонятно, какое отношение имеет к делу.

Полковник постучал пальцами по столу:

— Н-да… Надо бы тебе еще раз Булгакова допросить. И с Королевой Анной побеседовать.

— Она в Париже и в Москве теперь бывает крайне редко.

— Ты можешь к ней съездить, — заявил Лежава. — Оформляй командировку. На два дня. И попроси своего приятеля приехать из Лондона в Париж. Это проще, чем пробивать тебе британскую визу.

— Думаю, он приедет, — Виктор повеселел. Обычно полковник не был столь щедр на зарубежные командировки. Майор, лови момент!

…И вот Глинский уже в аэропорту Шарль де Голль — у зоны Arrivée его ждет Сергей. Короткий обмен приветствиями, и они шагают к стоянке такси.

Давненько они не общались — почти два года. Разговоры по телефону и Скайпу не в счет, хотя и во время такого дистанционного общения между ними — словно тонкая стылая стена, — даже не стена, а прозрачная стылая корочка, как на поверхности ледницы, час назад поставленной в морозилку и не успевшей замерзнуть в камень.

— Ты будешь с нами говорить одновременно или по отдельности? — сухо поинтересовался Булгаков.

— По отдельности, — Глинский злился на Булгакова и не пытался этого скрыть — какой смысл? Друг называется! Лгал в лицо, а ведь Виктор доверял ему…

— В какой отель? — спросил Сергей.

— «Лион Бастий». А ты чего один приехал, без Катрин?

— Она приболела, — Сергей говорил неправду. Катрин резво начала укладывать вещи, едва он сообщил ей о поездке за Ла-Манш. Булгаков, однако, коротко посоветовал ей не суетиться, наотрез отказавшись брать ее с собой. «Занимайся ребенком, — приказал он. — Нечего тебе там делать». Катрин была оскорблена — Сергей прекрасно это понимал. Но взять ее с собой не мог — по многим причинам.

— Жаль, — заявил Виктор. — С ней тоже неплохо бы пообщаться.

— Это лишнее, — отрезал Булгаков.

Виктор не стал с ним препираться — какой смысл? Катрин здесь все равно нет, требовать, чтоб она приехала — жестоко и, по-хорошему, какое он имеет право? Он не на своей территории. Булгаков защищает жену — что вполне понятно. Но, выходит, его друг боится, что она проболтается о чем-то? Несомненно, им обоим есть что скрывать.

— Сначала со мной поговоришь или с Анной?

— Лучше с Анной, — ответил Глинский. — Я уже договорился с ней о встрече. Она пригласила приехать к ней на улицу… Жира…Жира…

— На улицу Жирардон, — подсказал Булгаков. — Я поеду с тобой и подожду в каком-нибудь ресторане.

— Я не знаю, сколько продлится наш разговор.

— Неважно, — отозвался Сергей. — Я не тороплюсь.

Закинув вещи в отель, они вновь взяли такси и поехали на Монмартр. Сергей оставил приятеля у подъезда дома Жики и отправился в ближайший ресторанчик, бросив напоследок: — Позвони, как закончишь.

— Я знала, что мы еще встретимся, — Анна сама открыла дверь и впустила Виктора в квартиру. — А где Серж? Думала, вы вдвоем придете.

— Я попросил его остаться внизу. Лучше нам поговорить тет-а-тет.

— Воля ваша, — Анна жестом пригласила его присесть в кресло. — Кофе, чай?

Видимо, Анна заранее позаботилась об антураже их беседы и потому Софи внесла поднос с кофейным сервизом, как только Анна позвонила в серебряный колокольчик. Поставила поднос на стол и удалилась, плотно притворив за собой дверь.

— Анна, я хочу, чтобы вы еще раз повторили, что случилось в Серебряном бору 12 ноября 2012 года. Максимально подробно.

— Я полагала, дело закрыто?..

— Так и было. Но недавно появились новые обстоятельства, — от Виктора не укрылось, как она напряглась.

— Если спрошу какие, вы мне, конечно, не скажете?

— Пока нет, — Виктор покачал головой и, отхлебнув кофе, поставил чашечку на блюдце. Анна вздрогнула от звонкого звука. — Может быть, позже, — осторожно пообещал он. — Рассказывайте.

— Это очень печальные воспоминания, — она глубоко вздохнула. — После того, как мой муж… гражданский муж — Антон Ланской был убит, я не находила себе места. Не спала ночами, мне казалось, что схожу с ума от ненависти к его убийце.

— К Олегу Рыкову? — уточнил майор.

— Да, тогда я была уверена в его виновности. И мой друг, Мигель Кортес, — тут голос Анны предательски дрогнул, — пообещал, что поможет отомстить.

— Вы, надеюсь, понимали, что готовитесь совершить преступление?

— Конечно, — кивнула Анна. — Я все прекрасно понимала. Но и жить с таким грузом не могла. И вот, уж не знаю, какими способами, Мигелю удалось поймать Рыкова.

— Вы уверены, что не знаете как?

Анна колебалась. — Мои догадки никому не интересны.

— Очень даже интересны, — оживился Виктор.

— Он упоминал о какой-то организации, «Il Vettore», кажется, но я не уверена. Он говорил о каких-то связях, влиянии, но ничего конкретного. Приехав в Париж, он нашел меня в шоковом состоянии, и поклялся, что поймает убийцу. И поймал. Сначала мы собирались казнить Рыкова на даче Антона. Позвали Катрин и Сержа. Но потом… Мигель что-то заподозрил.

— Что именно?

— Он решил — и не безосновательно — что Серж не позволит линчевать убийцу и захочет передать его в руки правосудия. Мигель не мог этого допустить.

— И обратился ко Льву Петровичу Рыкову.

— Да.

— Вы не были шокированы?

— В тот момент мне было все равно. Я мечтала только о мести, а каким образом она свершится, меня мало заботило. И мы отправились в Серебряный бор.

— Когда вы приехали, Рыков был уже в подвале?

— Да. Только мы увидели не Рыкова. А спецагента ФБР Джоша Нантвича.

— Кто еще присутствовал при этом?

— Я разве не говорила? — удивилась Анна. — Я, Мигель, Серж и Катрин. Все.

— Все? Вы уверены?

Анна и бровью не повела: — Все! — отрезала она.

— Допустим. Продолжайте.

— Джош Нантвич сам признался в том, что он не настоящий агент, сам снял свой странный грим — никогда не видела ничего подобного. Потом он рассказал, что случилось с Антоном. Что это был несчастный случай. Не знаю почему, но я ему поверила. Рыков не оправдывался, не просил пощады, он был готов умереть в наказание за свои преступления, но категорически отказывался брать на себя смерть Антона.

— А как вел себя Кортес?

— Отвратительно. Он избивал Рыкова, хотя тот был в наручниках. Бил ногами по лицу.

Виктор мгновенно вспомнил, что однажды уже видел похожее — в саду Странноприимного дома, когда Кортес метелил Андрея Орлова в компании Ланского: но если Ланской использовал кулаки, то Кортес от души пинал того ногами по зубам[77]. «Modus operandi»[78] — отметил про себя Виктор.

— Серж попытался остановить Мигеля и тот выстрелил в него. Дальше я не помню — потеряла сознание. А когда пришла в себя — картина была кошмарной: избитая Катрин со сломанной рукой и мертвый Мигель. Серж истекал кровью, а Рыков зажимал рану на животе — он был на последнем издыхании. И умер спустя несколько минут.

— Вы точно помните, что он умер?

— Конечно. Я пульс не проверяла, но…

— А Сергей проверял?

— Не знаю, не видела. Я искала, чем его перевязать.

— А откуда вы узнали, что там есть перевязочный материал? Вы же были на этой даче впервые?

— Рыков сказал перед тем, как умер.

— Так он был в сознании?

— До последней минуты.

— А кто убил Кортеса?

— Не видела, говорю же вам — я упала в обморок. Катрин и Серж утверждают, что это сделал Рыков. Не верить им у меня нет причин. А у вас?

— Что, простите? — нахмурился майор.

— У вас есть причины не верить Сержу?

— Я этого не говорил.

— Тогда почему вы снова об этом спрашиваете? — в первый раз в голосе Анны послышалось раздражение.

— Работа такая, — Виктор не мог не отметить про себя переменившийся настрой примы. — Когда очнулись — как лежал Кортес?

— Это важно?

— Если спрашиваю, значит важно, — спокойно отозвался Виктор.

— По-моему, лицом вниз. — Анна чуть сдвинула брови к переносице, вспоминая. — Да, да. Я видела его окровавленный затылок. Господи, — ей вдруг стало зябко, и она обхватила себя руками. — Какой ужас. Какой ужас…

— Что было потом?

— Потом Катрин перевязала Сержа, и мы поволокли его наверх. Еле дотащили.

Виктор задумался, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Спустя несколько мгновений он спросил:

— Как вы думаете, Анна Николаевна, сколько Булгаков весит?

— Откуда мне знать? — Анна насторожилась.

— Разумеется, ниоткуда. Тогда я вам скажу: сто с лишним килограмм.

Анна недобро усмехнулась: — Вы его взвешивали?

Виктор ответил без тени улыбки: — Я могу на глаз определить вес человека с точностью до пятисот грамм. Ваш вес — примерно сорок пять кило, верно?

— Сорок четыре семьсот. И что?

— Две хрупкие женщины, одна из которых беременна и со сломанной рукой, а вторая — только что лежала в обмороке, не просто тащат, как мешок картошки, а поднимают по достаточно крутой лестнице раненого, грубо говоря, центнер живого веса, да еще практически без сознания. Что скажете, Анна Николаевна?

Теперь она уже не была бледной — ее щеки запылали, а глаза гневно сверкнули:

— По-вашему — я лгу?

— Скажем так — подозреваю, что вы недоговариваете. То есть, вы говорите почти правду.

— Не понимаю…

— Кто еще был с вами, Анна Николаевна? Я уверен, что кто-то вам помогал.

— Не было никого.

А может рассказать ей? И посмотреть, как она отреагирует на пробирающую до костей историю о двух полуразложившихся трупах за стеной роскошной спальни. И Виктор начал рассказывать, с максимальными подробностями, старательно обрисовывая каждую деталь. Анна прекрасно владела собой — сцена приучила ее к выдержке, но Виктор понимал — она на грани срыва. Он презирал себя за жестокую уловку, но как иначе он мог заставить ее говорить правду?

— Итак, — он сверлил ее бесстрастным взглядом, — вам есть, что мне сказать?

— Ваша история страшна, но какое я имею к ней отношение? Бедные, — в ее голосе звучала искреннее участие, но оно ни на йоту не превышало того, что приличествовало скорбному моменту. — Какое невыразимое отчаяние, должно быть, они испытали, когда поняли, что их замуровали заживо. Значит, мужчина убил свою жену, чтоб она не мучилась, умирая от холода и голода? Несчастный… Пусть покоится с миром… Как, вы говорите, его зовут?

— Я не называл его имени. Но если вам интересно — его звали Саша. Саша Гаврилов.

Ему показалось, или она вздрогнула? Но на высоком чистом лбу примы выступили бисеринки пота.

— Вижу, имя вам знакомо.

— Нет, — отозвалась Анна. — Совершенно незнакомо.

— Допустим. Но как вы объясните тот факт, что когда мы, полиция, прибыли в дом, там не оказалось ни трупа Рыкова, ни трупа Кортеса?

— То есть как? — собственный голос показался Анне потусторонним звуком. — Вы, должно быть, шутите?

— Отличный предмет для шуток — трупы ваших друзей, вы не находите?

— Мигеля не нашли? — прошептала Анна, побелев так, что слилась с белым хлопковым джемпером, в который была одета. Она судорожно сглотнула, чашка с чаем в ее руке затряслась и — полетела на ковер. Виктор наблюдал за ней, стараясь сохранять максимально равнодушный вид.

— То есть, то, что мы не нашли там тела Рыкова, вас меньше удивляет? — поинтересовался он.

— Не ловите меня за язык! — нервно воскликнула она. — Рыков был исчадием ада, и если черти унесли его проклятый труп, туда ему и дорога! Но Мигель, несмотря ни на что, был дорогим мне человеком, и то, что его тело исчезло — для меня шок!

— Куда же оно исчезло?

— Откуда мне знать?! Когда мы уносили… уводили Сержа, оба тела оставались в подвале. Что происходило там потом — мне неведомо.

— Вам что-нибудь говорит фамилия — Иосаян?

— Нет, — она его словно не слышала.

— Иосаян Сергей Гургенович? — уточнил Виктор, но Анна лишь качала головой.

— Ну что ж, — Виктор поднялся. — Тогда позвольте откланяться. Признаюсь, я рассчитывал на большую откровенность с вашей стороны. До свиданья, Анна Николаевна.

Она закрыла за ним дверь, коротко попрощавшись и не дождавшись, пока Виктор зайдет в лифт. А зря. Майор прильнул ухом к красивой двери из цельного дуба. Слышно было плохо, но он смог разобрать ее голос, полный паники:

— Серж, он что-то знает… Мы пропали…

…Он успокоил ее, как мог. Но, едва Сергей услышал охваченный паникой голос Анны, тревога волной поднялась в груди. И поэтому, когда на пороге brasserie появился Глинский, Булгакову понадобилось все самообладание. Он успел перехватить цепкий взгляд Виктора — да, скорее всего, Анна не ошиблась, и его приятель действительно подозревает, что от него скрыли правду.

Есть хочешь? — Сергей пытался придать голосу предельно невозмутимый тон.

— Да, давай поедим, — Виктор опустился за стол. — И выпьем чего-нибудь. Срочно.

— Что, так приперло?

— Та еще дамочка, твоя прима. Закажи грамм по сто коньяка, — попросил майор, так как появился официант. На лице le serveur[79], когда Булгаков озвучил заказ, нарисовался картинный ужас — кто пьет коньяк как аперитив — только русские! Сергей был готов одернуть наглеца, но тот успел ретироваться.

— Не похоже, что ты удовлетворен допросом Анны, — осторожно заметил Булгаков.

— Наверняка она тебе уже все доложила.

Булгаков не стал отрицать, только сделал неопределенный жест: — А ты чего ожидал?

— Того и ожидал. Но, на всяк случай, подслушал под дверью.

— Честно. Вполне в духе комиссара Мегре.

— Старикан был не дурак, — заметил Глинский не без горечи. — Все же мне казалось, я заслужил другого отношения. Учитывая, что для того, чтобы вас прикрыть два года назад, мне пришлось пойти на должностное преступление. А ваша дружная компашка, правда, изрядно поредевшая, продолжает держать меня за болвана в старом польском преферансе. Я этого не люблю. Я игрок, а не болван[80].

Сергей в недоумении нахмурился, а затем усмехнулся:

— А ты не подсматривай в замочную скважину![81]

— Маленькая ложь рождает большое недоверие[82].

Сергею надоела эта пикировка цитатами, и он решил увести разговор от Анны — ему проще было отвечать за себя:

— У тебя и ко мне остались вопросы?

— А то! — Виктор отхлебнул коньяка из бокала, который поставил перед ним оказавшийся весьма расторопным официант. — Гамарджоба, генацвале![83]

Сергей салютнул ему бокалом. — Prosit![84]

Виктор смел луковый суп за считанные мгновения, с трудом удержавшись от того, чтобы не вымазать мякишем керамический горшочек.

На смену коньяку явилось пиво — несколько жадных глотков и он с облегчением откинулся на спинку стула. — Уф! — выдохнул майор. — А вот теперь поговорим.

— Ну, давай, инквизитор, — Сергей криво улыбнулся, — допрашивай. Виктору стало неприятно и обидно: — Послушай, какого дьявола? Я перся в такую даль не для того, чтобы ты мне хамил. И если ты предпочитаешь именовать дружескую беседу допросом, а меня, своего друга, называешь подобным образом, может пусть так все и будет?

— Типа, сам напросился? — язвительно поинтересовался Булгаков.

— Именно, — подтвердил майор раздраженно. — Так что — либо фильтруй базар, либо я займусь вашей компанией вплотную, и тогда не обессудь…

— Кем конкретно займешься? Нас осталось-то всего трое. Твой покорный слуга и две измученные женщины, пережившие зверское насилие.

— А ты уверен?

— Уверен в чем? — почернел Сергей. — В том, что Анна и Катрин — несчастные жертвы садиста?

— Давай-ка проясним. Во-первых, такие ли уж они невинные жертвы?

— Да как у тебя язык поворачивается? — зарычал Булгаков.

Отлично поворачивается. Бойня в Серебряном бору была инициирована Анной Королевой — сей факт она даже и не скрывает. А что касается твоей жены, то она была готова поучаствовать. Или я что-то путаю? Иначе — что она там делала?

— Пыталась предотвратить линчевание.

— И ты вместе с ней? Как-то весьма скверно у вас получилось.

— Допустим. А что во-вторых?

— А во-вторых — у меня большие сомнения, что вас осталось только трое.

— Прекрати говорить загадками, — огрызнулся Булгаков, — а то теперь я чувствую себя тем самым болваном.

— По-моему, я предельно ясно излагаю — как я могу быть уверен, что Рыков мертв? Тела его мы не нашли. Та же история и с Кортесом. И не трудись изображать удивление — я прекрасно слышал, как Королева тебе об этом доложила.

— И при чем тут мы? — Сергею показалось, что из-под него выдернули стул.

— Что значит — при чем? Вы были последними, кто видел этих двоих живыми? Да пусть даже не живыми, а мертвыми? Ага, задумался?! То, что мы не стали рыть эту мутную историю два года назад, вовсе не означает, что о ней все забыли.

— Откуда я мог знать, что труп, который вы нашли в подвале — не Кортес? — обозлился Булгаков. — Ты мне не потрудился сообщить.

— Не счел нужным, — сухо поправил его Виктор.

— Я думал — мы друзья.

— Так и есть. Но тайну следствия никто не отменял.

— Что это значит? Если мы все же друзья, то какого лешего ты морочишь мне голову?

— Мы нашли в подвале тело, — отчеканил Виктор. — Только это не Рыков и не Кортес.

— А кто? — Булгаков охрип мгновенно.

— Некий Иосаян Сергей Гургенович, местный житель.

— Что за хрень?! — процедил Булгаков. — Что ты несешь? Если это так, почему ты от меня скрыл?

— Счел нужным, — повторил Глинский. — Как я уже сказал, работа в моем ведомстве подразумевает секретность.

— Я не знаю, кто это. Когда мы уходили — тела Кортеса и Рыкова оставались в подвале. Как быстро вы приехали после нас?

— Спустя полтора часа.

— То есть за это время трупы Рыкова и Кортеса убрали, а этого… Иосаяна — убили?

— Как-то так. А ты сам-то видел, как Рыков умер?

— Видел, — рявкнул Булгаков. — А куда делся потом его долбанный труп — не мое, пардон, дело.

— Ты прав, — невозмутимо кивнул Глинский. — Это мое дело. И поэтому — прекрати воспринимать мои вопросы в штыки. Я делаю свою работу. У меня нет доказательств его смерти, равно как и смерти Кортеса, и поэтому я не могу закрыть дело. Об их смерти я знаю лишь с твоих слов… С ваших слов. Более того, по твоей милости на меня свалился еще один труп, и по факту убийства Иосаяна возбуждено уголовное дело. Ну, и последнее. Я уверен, что с вами в подвале был кто-то еще. Я даже знаю имя этого человека. Но почему-то Анна Королева с тупым упрямством продолжает утверждать, что вас было четверо, или пятеро, с учетом Рыкова. Из подвала вышли, по вашим словам, трое, а в подвале осталось два трупа.

— Именно так.

— Да нет, генацвале, не так. В подвале остались следы крови еще одного человека, и совсем недавно нам удалось установить его имя.

— Его могли ранить там раньше.

«Не подвал в коттедже получается, а какой-то застенок гестапо», — мелькнуло в голове Булгакова. Виктор, конечно, не преминул раздавить его жалкий аргумент:

— След был совсем свежий, когда эксперты взяли соскоб со стены. Кровь не успела до конца свернуться. Поэтому я еще раз тебя спрашиваю — кто с вами был? И что с ним случилось? Он был мертв, когда вы выходили, или он ушел вместе с вами? Думаю, он был жив — ранили его несерьезно. На стене нашли только кровь и несколько волосков. Если б ему размозжили голову, то крови было бы больше и присутствовало бы мозговое вещество. И он не просто с вами ушел, а помогал Анне и Катрин тебя, бугая, тащить. Я прав?

Сергей молчал. Умозаключения Виктора были так логичны и так очевидны. По-прежнему настаивать на своем глупо и… опасно. Опасно потому, что, потеряв дружбу майора, можно влипнуть в гораздо более неприятное положение, чем то, в котором он, Катрин и Анна оказались.

— Ну? — Виктор выжидающе смотрел на Булгакова.

— Баранки гну, — буркнул Сергей. — Да, с нами был еще один человек.

— Имя?

— Откуда мне знать? — но, видя, что Виктор недоверчиво поморщился, Сергей добавил:

— Анна называла его Александр.

На самом деле, Анна называла парнишку «рыцарь», но, если сказать об этом Виктору, тот все равно не поверит. Только разозлится еще больше. Итак, никакого средневековья и никакой мистики. Александр. И точка.

— Что за Александр?

— Кажется, он помогал Кортесу ловить Рыкова.

«Как удобно теперь все сваливать на пропавшего Кортеса», — мелькнула циничная мысль. Причем одновременно у обоих — так как они переглянулись, после чего Глинский усмехнулся, а Сергей сжал зубы — да с такой силой, что ему показалось, что Виктор должен непременно услышать скрип.

— И что теперь? — мрачно спросил Булгаков.

— У меня плохие новости, — ответил Глинский. — Этого человека и его жену зверски убили спустя два месяца после мочилова в Серебряном бору. И у меня большие подозрения, что эти два события каким-то образом связаны между собой.

Последние числа июня 2014 года, Париж

Прошло два месяца с того дня, как майор Глинский посетил Анну на улице Жирардон. В тот день прима сразу же позвонила Жики, отправившейся по делам в Буэнос-Айрес, и выплеснула на ту малодушный страх, накрывший ее после этого визита. Старая дама ахнула «Так вот почему я не могла связаться с ними столько времени! Дознаватели, которых я посылала в Москву, решили, что те сбежали. Как я могла такое подумать!»

Жики искренне любила и уважала молодую пару, и их исчезновение не давало ей покоя. И теперь, узнав об их страшной кончине, ей казалось, что воздух вокруг сгустился до состояния киселя, и дышать им было решительно невозможно. На старую тангеру напал приступ кашля, какого у нее не было более чем за шестьдесят лет заядлого курения. Как хотелось ей успокоить Анну! Но предчувствия, охватившие старую даму, были столь зловещи, что, откашлявшись, она только сдавленно посоветовала молодой женщине никому об этом не рассказывать и пообещала вернуться в Париж при первой же возможности.

Но встреча с Глинским лишь на короткое время заставила Анну забыть о зловещем голосе в трубке, испугавшем ее до полусмерти, отодвинув на второй план даже появление Лизы с дочерью. «Querida, зачем ты меня убила?..» Анна узнала голос Мигеля, человека, который любил ее, и которого, как ей одно время казалось, любила и она… Во всяком случае, что-то она к нему чувствовала. И, несмотря на это, убила. Как это случилось — она помнила смутно.

Когда обморочный тошнотворный туман стал рассеиваться, предметы и люди вокруг начали обретать очертания. В нескольких шагах от нее мертвенно-бледный Булгаков лежал, прислонившись к стене, а еще чуть поодаль корчился на полу Рыков, зажимая на животе кровавую рану. Она увидела дергающиеся в агонии ноги подруги. Анна даже не поняла, что происходит — Кортес навалился на Катрин всей тяжестью.

— Мигель! — позвала Анна слабым голосом. «Вот так!» — услышала она его торжествующие интонации. До замутненного сознания Анны начал понемногу доходить смысл происходящего. На расстоянии вытянутой руки она увидела пистолет. До недавнего времени она совсем не умела обращаться с оружием. Но Мигель, в нетерпеливом предвкушении расправы, научил ее — надо снять с предохранителя — как-то так… Может, просто ударить его по затылку — нет, она слишком слаба, это не поможет. И она подняла пистолет и, не целясь, выстрелила… Она убила его… точно убила…. Но никто не знал, что это сделала она — Рыков взял его смерть на себя. Но тогда кто же ей звонил? И кто говорил с ней голосом Мигеля? Это был его голос — вне сомнений. А потом еще и более чем странная находка в комоде. Анна ясно помнила, как Мигель появился на улице Жирардон после смерти Антона — он все время крутил на безымянном пальце то самое кольцо, будто хотел привлечь ее, Анны, внимание к фамильной драгоценности… И привлек же…

Вероятно, Анна совсем расклеилась бы, но положение спас звонок Франсуа. Он поинтересовался, не может ли Анна выкроить пару дней и прилететь в Мадрид. «Я пришлю за вами самолет». Голос его звучал чуть смущенно. «И встречу вас в аэропорту Торрехон де Ардос». «Это лишнее, — испугалась Анна его напора. — Я вполне способна взять себе билет бизнес-класса». «Если вы такая упрямая, будь по-вашему, летите сами. Но билет оплачу я», — твердо заявил Альба. Они попрепирались еще немного, после чего Анна сдалась. И улетела в Мадрид первым же рейсом.

И вот она наслаждается рубиновой риохой в ресторане на Пуэрто-дель-Соль[85]. Позади целый день прогулки по Мадриду — поразительно, сколько раз она бывала в этом городе, но ничего, кроме сцены и гримерки Teatro Real[86] не видела. Ах да — еще Королевский дворец из окна той же гримерки и аэропорт. Франсуа заявил, что осматривать Мадрид из окна автомобиля — кощунство, и к крыльцу Palacio de Liria[87] подали изящное ландо[88], запряженное парой белых лошадей со снежными гривами и хвостами. На козлах сидел кучер, а на запятках ландо стояли два лакея — все трое в ливреях голубого цвета с серебряным позументом[89]. На лаковой дверце красовался уже хорошо знакомый Анне герб с герцогской короной. Сопровождаемые любопытными взглядами и вспышками камер бесчисленных туристов, они объезжали достопримечательности Мадрида. Строгая Plaza Mayor[90], казалось, еще хранящая запах костров аутодафе, величественный Palacio Real[91], смахивающий на свадебный торт, череда статуй, словно в почетном карауле на Plaza de Oriente[92]. Остановив ландо под серыми стенами времен Ренессанса, Франсуа поведал Анне о «босоногих монахинях» — Descalzas Reales[93], испанских принцессах и девушках из самых благородных семей, предпочитавших полуголодное существование браку с нелюбимым, назначенным для них строгими родителями. Солнце уже давно покинуло зенит, когда Альба предложил отправиться в Аранхуэс[94], но тут Анна взмолилась: «Франсуа, я устала!» И они вернулись на Пуэрто-дель-Соль.

Гитарист — хрестоматийный севильянец — темноволосый, черноглазый, в черной шелковой рубашке, подпоясанный алым кушаком. Его тонкие нервные пальцы перебирают струны, а голос — бархатный и страстный:

Qué bonitos ojos tienes

Debajo de esas dos cejas

Debajo de esas dos cejas

Qué bonitos ojos tienes[95]

— Вы знаете эту песню? — спросил Франсуа, после того, как токаор[96], опалив молодую женщину огненным взглядом, закончил петь и, продолжая ласкать струны гитары, отошел от их столика.

— Знаю, — улыбнулась Анна. — Это Malagueña.

— Точнее, Malagueña Salerosa[97]. Строго говоря, это мексиканская песня, а не испанская. Вы понимаете, о чем она?

— Фрагментами, — призналась Анна. — Мой испанский далек от совершенства.

— Верно. У меня к вам просьба, Анна.

Анна крайне удивилась — Франсуа за два года их знакомства никогда ничего у нее не просил, и из уст гордого аристократа подобное звучало по меньшей мере странно. Тем не менее, Анна сказала: — Рассмотрю вашу просьбу максимально благосклонно, ваше высочество.

Франсуа не отреагировал на ее выпад — он по-прежнему был спокоен. — Мне б хотелось, чтобы вы занялись испанским языком.

— У меня совсем нет времени, — Анна с сожалением покачала головой. — Я сейчас готовлю новую партию. Лиза в «La Filie mal gardée»[98]

— Я слышал. Когда премьера?

— В сентябре, — ответила Анна. — Я так счастлива, Франсуа! Дирекция пригласила Бориса Левицкого, моего партнера по московскому театру, на партию Колена. Я так, оказывается, скучала по нему, даже сама не осознавала, насколько.

— Я очень рад за вас, — голос Альба звучал совершенно искренне. — Но, поверьте мне, Анна, всегда можно выделить полчаса в день, чтобы позаниматься.

— Франсуа, — Анна заволновалась, — что случилось? Зачем? Мы с вами прекрасно общаемся по-французски, а больше друзей-испанцев у меня нет, — она запнулась и поправилась: — Теперь нет.

— Вы о Мигеле де Сильва, виконте Вильяреаль? — поднял бровь Альба. — Слышал, вы дружили с ним.

— Да, — в горле Анны запершило, и она кашлянула. — Он погиб.

— Я знаю, — чуть надменно кивнул Альба. — Насколько мне известно, при весьма странных обстоятельствах. Вы общались с ним по-испански?

— Нет, — растерялась Анна. — С какой стати? Он прекрасно говорил по-русски. Мигель родился и вырос в России. Почему вы вспомнили о нем, Франсуа?

— Если покопаться — он очень дальний мой родственник. Одна из моих родовых фамилий — де Сильва, и…

— С вами, должно быть, половина Европы в родстве, — не удержалась Анна. Нельзя сказать, что Франсуа отличался высокомерием, но порой Анну начинали раздражать его династические пассажи. Ее сарказм не остался незамеченным. Франсуа заткнулся, но ненадолго: — И все же я настаиваю, Анна.

— На чем? — Анна недоуменно пожала плечами.

— Будущая герцогиня Альба должна говорить на castellano[99], как чистокровная испанка, — Франсуа не сводил с Анны напряженного взгляда. — Ошибки недопустимы.

— Что?! — Анна поперхнулась. — Франсуа, вы, должно быть, шутите!

— Нет, — отрезал он весьма холодно. — В нашей семье не принято шутить подобными вещами. Брак — дело серьезное.

— Правильно ли я поняла вас? — Анна даже не пыталась скрыть растерянность. — Вы делаете мне предложение?

— Именно, — наконец на непроницаемом лице Альба мелькнуло что-то похожее на смущение. — Окажете ли вы мне честь, Анна?

— Вы не можете говорить серьезно, — она покачала головой. — Вы же понимаете, что подобное невозможно.

— Невозможно? — удивился Франсуа. — Это почему?

— Потому что… потому что…

— Потому что я принц? — прищурился он. — Вы поэтому мне отказываете?

— Я не отказываю, — Анна совсем растерялась. — Но, Франсуа… Вы никогда не говорили мне о любви.

— Не говорил, — согласился Альба. — Я старался быть максимально корректным. Вы сами крайне сдержаны в проявлении чувств.

— Вы не первый говорите мне об этом. Но я такая, какая есть, — Анна по-прежнему с трудом подбирала слова, — и вероятно, совершенно не подхожу вам. — Она помолчала. — Какой-то странный у нас разговор.

— Более чем, — согласился он. — Будто мы говорим не о браке, а о сочетании аксессуаров. Я вам совсем не нравлюсь? Настолько не нравлюсь, что вы отказываетесь рассматривать меня в качестве кандидата в мужья?

— О нет, Франсуа, вовсе нет, — робко улыбнулась Анна. — Все совсем не так. За то время, что мы знакомы, я успела привязаться к вам.

— Привязаться? — нахмурился Альба. — И все?

— Нет, не все, — вздохнула Анна. — Но вы всегда вели себя очень… по-дружески.

– ¡Que me lleve el diablo![100] Не знаю, как принято у вас, у русских, но мы не набрасываемся на женщин, которые нам нравятся, подобно голодным тиграм, что б там про нас, испанцев, не говорили. Помнится, еще во вторую нашу встречу, очень неловкую, кстати…

— О да!.. — Анне живо вспомнился вечер двухлетней давности, после концерта Крестовского в «Плейель» — когда Митя неловко пытался познакомить ее со своим высокопоставленным приятелем[101].

— Еще в тот раз я откровенно объявил вам, что вы мне нравитесь. Но вы, вероятно, предпочли бы услышать от меня нечто иное?

— Я?.. — распахнула светлые глаза молодая женщина.

— Я не умею говорить красивые слова, но, Анна, мне казалось, вы и так должны были все понять обо мне и моих чувствах к вам?

— И что это я должна была понять? — в голосе Анны зазвучала откровенная ирония.

— Что я люблю вас, — Франсуа выпалил это столь громко, что его услышали посетители ресторана за соседними столиками.

— Меня?..

— Вас, вас! У вас такой удивленный вид, словно вы и не подозревали об этом. И какого дьявола вы заявляете, что я вел себя исключительно как друг? — Франсуа нервничал, это было очевидно — Анна впервые видела его таким: светло-серые глаза потемнели, складка меж бровей стала глубже, он резким движением взъерошил на затылке подернутые серебром волосы.

— Пако[102], прекратите на меня кричать! — твердо произнесла она, и Альба растерянно уставился на нее. Анна сама оторопела, она никогда его так не называла.

— Я не кричу, — пробормотал он.

— Именно кричите, — возразила Анна.

— Простите, — Альба сцепил пальцы, пытаясь успокоиться. — Я веду себя как кретин. Сам от себя не ожидал, честно говоря. Я оказался не готов.

— Не готовы — к чему?

— К вашему отказу.

Вам что, никто никогда не отказывал? — насмешливо поинтересовалась она. — Не может такого быть.

— Не понимаю вашего сарказма, — Альба, казалось, немного обиделся. — Это всего лишь второе предложение о браке в моей жизни. Моя первая жена — Лаура, из семьи Кандия и наши семьи договорились обо всем до того, как я сделал официальное предложение.

— Из семьи Кандия? — Анна решила поддеть его. — Не имею чести знать.

— Скорее всего, не имеете, — Франсуа, казалось, не заметил ее тона. — Герцоги Кандия живут очень закрыто. Но к тому моменту уже было получено разрешение…

— Чье разрешение?

— Как это — чье? Короля, разумеется. Гранды моего класса не могут жениться без королевского разрешения.

— До сих пор? — удивилась Анна. — Средневековье.

— Традиции, — пожал плечами Альба. — Всего лишь традиции. В них свои прелесть и резон.

— Вам виднее, — Анне внезапно стало скучно. — Но при чем тут я? Если все так, как вы говорите — то нет никакой гарантии, что вам позволят жениться на мне. Там, là en haut[103], — она показала пальцем наверх.

— Уже позволили, — он достал из внутреннего кармана пиджака длинный конверт с национальным гербом Испании, и еще — с бургундским косым крестом[104]. — Вот разрешение, заверенное согласно кодексу Реаль Куэрпо де ла Ноблеса[105].

— Что? — растерялась Анна. — Вы просили разрешения у вашего короля, не спросив меня? Ну, знаете! Хотели подстраховаться?

— Подстраховаться? Да о чем вы говорите, Анна! Знаете, на ком женат Фелипе?

— Кто такой Фелипе? — испугалась Анна.

— Наш новый король[106]! Вы знаете, на ком он женат?

Анна с недоумением повела плечами, а Франсуа рявкнул: — На журналистке! Да еще разведенной!

— То есть, — пробормотала Анна, — по сравнению с партией короля, моя кандидатура очень даже ничего?..

— Анна, я не понимаю, — было очевидно — Франсуа устал с ней спорить. — Вы категорически мне отказываете?

— Я должна подумать, — честно заявила она. — Но прежде скажите — если я дам вам положительный ответ — будете ли вы настаивать, чтобы я оставила сцену?

— Это так для вас важно? — нахмурился Альба.

— Сцена для меня все. Балет — моя жизнь.

— В жизни есть много, чего вы даже отдаленно себе не представляете. Особенно, когда у вас есть деньги и власть.

— Не сомневаюсь. Но я не променяла танец на любовь. Так неужели вы думаете, что я променяю его на деньги и власть?

— Ваши слова жестоки, — Франсуа поджал губы. — Значит ли это, что вы меня не любите?

— Вы мне очень нравитесь, Франсуа. — Анна прямо посмотрела ему в глаза. — Но я вас совершенно не знаю. Мы встречаемся с вами уже почти два года, но кто вы? Что вы за человек? Да и вы ничего не знаете о моей прошлой жизни.

— Напрасно вы так думаете. Определенную картину я успел себе составить. И если вам интересно, я могу вам рассказать о себе, о моем детстве и юности. Хотите?..

— Расскажите, — Ей хотелось хоть на время прекратить разговор о возможном браке. C того момента, как Франсуа завел о нем речь, она чувствовала себя не в своей тарелке. Франсуа же несколько мгновений изучал ее, словно желая понять, правда ли ей интересно, или она просто желает сменить тему, но потом начал:

— Про таких, как я, в Испании говорят: «Nació con cuchara de plata en la boca»[107]. Мой отец, восемнадцатый герцог Альба, женился на моей матери, графине де Сильва, по любви, как ни странно — в то время в нашем кругу редко заключались браки по любви. Они познакомились на французской Ривьере, в отеле «Негреску», в 1965 году, спустя три года поженились, а спустя положенный срок родился я — их первенец. Мой крестный, король Хуан Карлос, тогда еще наследный принц, изрек, принимая меня из рук кардинала Винсенте Энрике, епископа Толедо: «Вот будущее Испании!»

Я, к сожалению, не оправдал ожиданий. Я был редкостный «el pasota»[108]. огорчал мать и раздражал отца, а уж старших членов семьи — бабку по линии Альба и ее двоюродную сестру, маркизу де Парра…

— Пако, ради Бога! — перебила его Анна. — Пощадите…

— Старшие старались не говорить обо мне в приличном обществе, так как при упоминании моего имени всегда находился титулованный читатель скандальной прессы и начинал, с удовольствием обсасывая подробности, пересказывать содержание какой-нибудь статьи из паршивой газетенки.

— Лживой статьи, без сомнения, — поддела его Анна.

— Ну почему же лживой? — усмехнулся Франсуа. — Когда мне было пятнадцать, папарацци засекли меня в компании пьяных матадоров после рождественской корриды в Лас Вентас[109], а еще раньше… ха-ха…

— Что — ха-ха?..

— У меня был приятель — пикадор по имени Хесус Монтего. Как-то я напоил его кантабрийским орухо…

— Чем-чем?..

— Пятидесятиградусной водкой. И пока тот храпел в раздевалке, нацепил его костюм и вышел на арену. Когда моя мать узнала — а она страстная любительница корриды — у нее чуть сердечный приступ не случился. На той корриде погибли три матадора.

— Какое варварство! — воскликнула Анна. — Вы убивали невинных животных!

— Скорее, невинные животные убивали нас, — невозмутимо заметил Альба. — Это была настоящая резня. Знаете, что такое — терция смерти? El tercio de muerte?

— Не знаю, но звучит жутко.

— Это заключительная фаза корриды. Тореро, со шпагой и мулетой[110] в левой руке, с непокрытой головой, обращается к человеку, которому он посвящает быка. В тот раз Мигель Соледа посвятил быка королеве Софии. Менее чем через четверть часа Эль Моро[111] поднял его на рога, практически разорвав пополам.

— Эль Моро?

— Так звали быка.

— И что с ним сделали? С быком?

— Бык-убийца доживал свои дни, покрывая лучших коров Севильи и Андалусии[112]. А у Мигеля осталась вдова с двумя маленькими детьми. Что касается меня, то после попойки с матадорами меня отослали в Швейцарию, в закрытую школу для трудных подростков из благородных семей. Там даже был карцер.

— В закрытых школах есть определенные плюсы, — благоразумно заметила Анна.

— Вы, как балерина, знаете это лучше других. Вы ведь тоже учились в интернате с жесткой дисциплиной.

— Нас за провинность не сажали в карцер, — возразила Анна. — Всего лишь оставляли на дополнительный экзерсис.

— В нашем карцере была постель с льняными простынями, горячий душ и неплохая библиотека, — Альба рассмеялся. — Ограничения касались общения с друзьями, прогулок на свежем воздухе и развлечений типа вечеринок и охоты.

— Какие строгости, — фыркнула Анна. — А потом?

— После школы, которую я все же закончил de honor[113], я поступил в Академию ВВС.

— Вы — летчик? — изумилась Анна.

— Я военный пилот, — поправил ее Альба. — El Comandante del Ejército del Aire de España[114].

— Вот уж никогда б не подумала…

— Это, собственно, почему? — в свою очередь удивился Франсуа. — Выбрать военную карьеру для молодого человека из благородной семьи так же естественно, как… ну не знаю… для еврейского мальчика играть на скрипке.

— Какое-то сомнительное сравнение, — поморщилась Анна.

— Да, не очень удачное, — согласился он.

— И вы служили в армии?

— Естественно. В эскадрилье Patrulla Águila.

— Орлиный патруль? — перевела Анна. — Что это?

— Несмотря на бойкое название, это всего лишь пилотажная группа из семи штурмовиков, что-то вроде ваших «Русских витязей». Мы выделывали всякие штуки на парадах и авиашоу.

— Как-то я была на таком шоу. Это очень красиво.

Франсуа кивнул с улыбкой, которую вполне можно было назвать горделивой.

Анна задумалась.

— То есть вы никогда не были на войне?

— Бог миловал, — Франсуа покачал головой. — В 90-е я по глупости пытался напроситься в зону боевых действий…

— Куда?

— В Сербию, — Франсуа заметил, как Анна поджала губы: — Даже рапорт подал. Но моя мать употребила все влияние, чтобы Хуан Карлос самолично наложил запрет на мою командировку. И я остался развлекать их величества в Мадриде. Скоро мне это осточертело, и я вышел в отставку. К тому времени мой отец умер и долг требовал от меня, чтобы я женился. Моя матушка сосватала мне Лауру, графиню Бланка, младшую дочь из семьи Кандия. Некоторое время мы жили с ней в Мадриде. Нельзя сказать, что наш брак был несчастливым, но в один прекрасный момент мы поняли, что безмерно надоели друг другу и мирно развелись. Оба сына остались с матерью, а я уехал в Париж. И жил себе спокойно, пока однажды около Опера Бастий не встретил изумительную женщину, с которой захотел связать жизнь. Я пытался стать для нее необходимым. Очень старался, честное слово. Но она меня отвергла.

— Не передергивайте. Я вас не отвергала.

— Вы недвусмысленно дали мне понять, что балет интересует вас больше, нежели моя скромная персона.

— Ваша персона все же недостаточно скромна. Ваша персона просто прибедняется, что, ввиду высокого положения вашей персоны, выглядит сущим лицемерием.

Франсуа расхохотался.

— Рада, что смогла повеселить вас, ваша светлость, — фыркнула Анна. — Но, к сожалению, между нами стоит не только моя работа.

Веселое выражение исчезло с лица Франсуа, словно сметенное порывом ветра. Оно стало серьезным, даже озабоченным. — О чем вы говорите, Анна?

— Простите, я пока не готова обсуждать эту тему. — Анне вдруг стало трудно не то, что говорить, а даже дышать.

— Хорошо, препятствия мы обсудим позже, когда у вас будет настроение. Но давайте поговорим о чувствах. Желтая пресса чего только нам с вами не приписывает, а я ни разу за два года вас не поцеловал.

Анна смутилась: — Вы никогда не делали даже попытки…

— А вас это уязвляло? — он улыбнулся краем губ. По тому, как она покраснела, Альба понял, что попал в яблочко. — Признайтесь, Анна?

— В общем… да… — промямлила она. — Я, честно говоря, считала наши отношения чисто дружескими.

— И, тем не менее, вас это уязвляло, — настаивал он.

— Иногда. Но чаще всего я говорила себе, что лучше не омрачать нашу дружбу напрасными надеждами. Я пережила однажды невыносимую боль утраты, и мне не хотелось бы вновь пройти через это.

— Вы говорите о вашем муже?

— Да.

— Вы до сих пор скорбите о нем?

— Никогда не перестану, — призналась Анна. — Но вместе с тем я понимаю, что необходимо жить дальше… дышать… танцевать… любить, наконец.

— Наконец! Наконец-то мы добрались до сути! — с торжеством воскликнул Франсуа. — Наконец-то вы произнесли ключевое слово! Несмотря на боль и разочарования, пережитые нами обоими в той или иной степени, надо жить дальше. И я надеюсь, вы обдумаете мое предложение.

Анна подняла на него светлые глаза, полные тихой печали: «Я обещаю». А затем сменила тему: «Когда вы возвращаетесь в Париж?»

— Вы скучаете по мне? — с надеждой поинтересовался он. Анна лукаво улыбнулась:

— Не так чтоб очень… Но иногда мне вас не хватает…

Телефонный звонок не дал ей договорить. — Извините, Франсуа, — глянув на экран, она увидела имя. — Я должна ответить. Да, я слушаю, Лиза! — И была оглушена рыданиями: — Анна, Анна, помогите!

— Да что случилось, Лиза?

— Тони… она исчезла!.. Это Шарль, я уверена, больше некому! Он решил, что родители Антона заберут внучку!

— Лиза, это нонсенс! Они бы никогда так не поступили!

— Я знаю! Но Шарль после их приезда сам не свой! Подождите, мне прислали une message texte![115] О Боже…

— Что такое? — Анна взглянула на Франсуа — тот внимательно следил за ней и, не понимая ни слова из разговора по-русски, пытался оценить потенциальную опасность того, что происходило.

— О Боже, — повторила Лиза. — Это адресовано вам, Анна!

— Как? — удивилась Анна. — Что там написано?

— «Передайте Анне Королевой, чтобы она вернула то, что ей не принадлежит и отказалась».

— Вернула — что именно? Отказалась от чего?

— Здесь не говорится. Анна, что же делать?! Если это не Шарль…

— Лиза, меня сейчас нет в Париже, но вернусь либо сегодня, либо завтра с утра. Заявите в полицию.

Слово «полиция» Франсуа понял и нахмурился.

— Нет, Анна, здесь еще текст — «Полиция вам не поможет, только все усложнит».

— Есть ли угроза в адрес ребенка?

— Нет, нет, — Лиза продолжала плакать. — Анна, что же делать?

— Я сейчас же возвращаюсь. Лиза, возьмите себя в руки, — Анна понимала, что это пустой совет — как может взять себя в руки мать, у которой украли дитя? — Я позвоню вам сразу, как прилечу — прямо из аэропорта.

— Что случилось, Анна? — спросил Альба, как только Анна положила трубку.

— Я возвращаюсь в Париж. Дочь Антона похитили.

— Дочь Антона? Вашего покойного, хм… мужа?

— Да, — Анна не обратила внимания на его многозначительное хмыканье.

— Я не могу допустить, чтобы с ней что-то случилось.

— Похитители требуют денег?

— Нет. Они требуют, чтобы я вернула то, что мне не принадлежит.

— Вернули что? — удивился Франсуа.

— Понятия не имею. Также они требуют, чтобы я отказалась.

— Отказались от чего?

— Не знаю. Но я пойду на что угодно, лишь бы спасти Тони.

— Тони — это девочка?

— Да, его дочь, — Анна поднялась. — Мне нужно ехать в аэропорт.

— Ну уж нет, — Альба тоже встал с места. — Теперь этим займусь я.

— Что это значит, Франсуа? — заволновалась Анна.

— Я вам не позволю самостоятельно решать такие вопросы. Вам требуется помощь. Я не могу оставить вас в такой ситуации. Вылетаю в Париж через полтора часа, — это Альба уже говорил в телефон. — Запросите посадку в Орли, и пусть там ждет машина.

— Вы не должны, Пако, — покачала Анна головой. — Я не дала вам ответа.

— Это неважно. Какое бы решение вы не приняли, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть ребенка. Величайшая подлость на свете — обижать детей.

— Они требуют, чтобы я отказалась, — Анна посмотрела ему в глаза. — Я не знаю, о чем речь, может быть, это о вашем предложении, Франсуа. Хочу, чтобы вы знали — я откажусь и в этом случае.

— Не сомневаюсь. Но это ничего не меняет.

И тут Анна сделала то, что сама от себя не ожидала. Привстав на носочки, она потянулась к Франсуа и прильнула к его губам на глазах у всего ресторана.

— Olé! Olé![116] — раздались одобрительные крики зрительного зала. Полыхнула вспышка папарацци — но ей было плевать.

Командоры не предупреждают о своем визите. Они любят эффект неожиданности — так проще ухватить суть событий. Вот и теперь мадам командор свалилась «comme une bombe»[117] — просто в дверь мансардной каморки постучали — громко, требовательно. Растерянная Бриджит оторвалась от чистки пистолета и вопросительно взглянула на Десмонда. Тот пожал плечами с деланно равнодушным видом и отправился открывать дверь.

– Ça va, — Жики вплыла в комнату.

— Кто это? — прошептала Бриджит в шоке, рассматривая худую высокую старуху в костюме от Шанель.

— Наше начальство, — американец скинул с дивана журналы и планшет.

— Присаживайтесь, мадам.

Поскольку сесть в комнате было больше некуда, Жики опустилась на диван, предварительно опасливо отряхнув его ладонью, затянутой в тонкую кожаную перчатку. — У вас есть кофе, mes enfants?[118]

Десмонд и Бриджит вновь переглянулись. Он чуть заметно двинул бровями и Бриджит буркнула: «У нас только сублимированный», на что Жики любезно кивнула.

— Пришла вот посмотреть, как вы тут живете, — она оглядела мансарду критическим взглядом: — Небогато.

— Можно подумать, у нас есть выбор, — Десмонд оскалил ровные белоснежные зубы.

— Вы недовольны?

— Премного доволен, merci, — он слегка поклонился. — У нас все есть.

— Я рада, — улыбнулась тангера ярко-красными губами. — Служители Ордена должны жить в комфорте.

— Нам много не надо, — тихо повторил он. — Мы всем довольны.

— Прекрасно! — обрадовалась Жики. — Просто прекрасно. Я решила лично принести вам банковскую карту на расходы. Это средства на предстоящие акции — вы не можете тратить их на собственные прихоти. Только на питание и транспорт.

— Мне нужен хороший лэптоп, — проворчал Десмонд. — Этот металлолом, — он кивнул головой в сторону небольшого лэптопа на подоконнике, — годится только на то, чтобы делать интернет покупки. И то — тормозит.

— Безусловно, — согласилась тангера. — Купите самый лучший и все, что требуется для успешной работы. Также вам нужна машина. Незаметная и быстрая, с достаточно большим багажником. Возможно, вам придется перевозить трупы.

— Трупы? — переспросил он, но комментировать не стал. Как скажете, мадам, трупы — значит, трупы.

— Вам предстоит провести две акции в самое ближайшее время. — Жики взяла из рук Бриджит большую чашку. — Вы готовы?

— Мы готовы. — Десмонд опустился на пол у стены, а Бриджит устроилась на встроенном кухонном шкафчике.

— Отправитесь в Тулон. Там необходимо устроить автоаварию.

— В Тулон? — удивился Десмонд. — Там разве нет своих… исполнителей?

— Есть и дознаватели, и исполнители. И они за вами присмотрят. Будете работать под контролем.

— Это еще зачем? — нахмурился Десмонд. — Вы нам не доверяете?

— А я должна? — усмехнулась Жики. — Нет никакой гарантии, что вы не сбежите или не сорвете акцию.

— Вы уже приставили ко мне одного надсмотрщика, — он глянул в сторону Бриджит. Та поджала губы.

— Не уверена, что ей можно доверять хоть на йоту больше, чем вам, — серьезно заявила Жики. — Да будет вам известно, мадемуазель…

— Она не понимает по-французски, — ухмыльнулся Десмонд.

— Так переведите! — рявкнула Жики. — Я была против ее освобождения! То, что она осталась жива — вообще непонятная случайность.

— А то, что я остался жив — это что? — вопрос прозвучал почти нагло, и тангера смерила мужчину гневным взглядом:

— Производственная необходимость. Ах да, кстати! Вашей группе нужен третий. Ожидайте прибытия врача.

— Да, доктор бы нам не помешал. Последнее время у меня несварение желудка, — язвительно пробормотал Десмонд себе под нос и тангера вновь усмехнулась. Ах, он еще шутит! Ну, ну…

— А сейчас, с вашего позволения, мы должны принять меры предосторожности.

— Что еще за меры?

Бриджит, уловив в голосе Десмонда тревогу, забеспокоилась: — Что происходит?

Жики достала из сумочки медицинский пистолет.

— Закатайте рукав!

— Зачем? — Десмонд и не подумал повиноваться — как сидел, прислонившись к ободранной стене, так с места и не двинулся. Жики не стала его уговаривать. Она проговорила в гарнитуру, вставленную в ее ухо:

— Зайдите!

И в комнате неслышно возникли три черные фигуры. Они крепко схватили американца и закатали тому рукав свитера. Жики приложила к его плечу пистолет и руку мужчины прошила острая боль. На коже осталась маленькая ранка, которую залепили пластырем.

— Скоро заживет, — пообещала Жики и повернулась к Бриджит: — Теперь ты!

— Qu'est-ce que c'est?[119] — со страхом спросила ирландка. Люди в черном уже держали ее, и Жики приставила пистолет и к ее руке. — Merde! — завопила ирландка.

— Начала учить французский? Молодец! Это микрочипы, чтобы вы, детки, не сбежали. Я решила, что не могу позволить себе такую роскошь, как полагаться на ваше слово. Всегда лучше подстраховаться. Теперь мы всегда будем знать, где вы находитесь. Попробуете избавиться от чипа — сразу отправитесь туда, где вам и место, — она повернулась к мужчине. — Тебя сдадут властям твоей страны, а ты — она мельком царапнула пронзительными глазами по Бриджит: — А ты отправишься прямиком в Холуэй.

Тон старой дамы был таким, что у Десмонда и Бриджит не оставалось никаких сомнений — они окажутся именно там, где она обещала. Жики не без удовлетворения следила за их лицами. Убедившись, что оба морально уничтожены, она продолжила:

— Вот ваше первое задание, — она протянула Десмонду флэшку.

Он, однако, даже руки не протянул, дабы ее взять.

— Что это? — лениво спросил он.

— Я же сказала — или вы плохо слышите? Ваше первое задание. Хакер взломал счета пенсионного фонда и украл все до последнего цента — тысячи стариков остались без денег.

Десмонд пожал плечами: — И что? Полиция-то на что? У них наверняка есть отдел по высокотехнологичным преступлениям.

— Они не смогли его отследить, — сухо заметила Жики. — Возьмите флэшку и посмотрите, что можно предпринять. Уж сделайте одолжение.

Раздраженно поморщившись, Десмонд на сей раз, однако, потянулся за лэптопом, ловко снял его с подоконника и пристроил у себя на коленях. Воткнул флэшку в разъем, пару мгновений изучал информацию. Потом он минут пять постучал пальцами по клавиатуре и, выдернув флэшку, закрыл лэптоп: — Все!

— Что — все? — ошарашенно спросила старая дама.

— Все, он остался без средств к существованию до конца своих дней. Ни один банк в мире не откроет ему счет.

— Что?! — ахнула Жики — И это за несколько минут?!

— Я же говорил — это просто металлолом — ни на что не годится. На нормальной машине мне понадобилось бы в два раза меньше времени.

— А где украденные у пенсионеров деньги?

— Перевел на оффшорный счет, — Десмонд, казалось, был серьезен, но увидев возмущенное лицо старой дамы, усмехнулся: — Вернул в пенсионный фонд. Я стариков не граблю, не обучен. Кстати, проверить бы этот фонд — не все там гладко. И хакер этот взялся не из ниоткуда.

— Неужели?.. — Жики все еще пребывала в глубокой растерянности. — Воn[120], я передам, куда следует.

— Что-нибудь еще?

Жики поднялась с дивана.

— Отправляйтесь в Тулон. Попробуйте только выкинуть какой-нибудь фортель! — пригрозила она на прощание. — Bonne soirée![121]

Бриджит высунулась в окно, чтобы посмотреть, как она уезжает — вскоре старая дама появилась из подъезда в сопровождении охраны. Но она не села в ожидавшую ее машину. Жики остановилась, придерживая пальцем гарнитуру в ухе. Бриджит не слышала, что та говорила, но обратила внимание, как пошатнулась старая дама — охранники бросились к ней, чтобы поддержать, но она остановила их резким движением. Закончив говорить, застыла, словно раздумывая. Потом сделала властный жест, и дверца автомобиля распахнулась перед нею.

— Уехала, наконец, — с облегчением вздохнула Бриджит, закрывая окно. — Но у них там что-то случилось.

— Мне плевать, — равнодушно проронил Десмонд. — Что у нас есть пожрать?..

Именно с Анной говорила Жики, в тот момент, когда за ней наблюдала из окна Бриджит. В шоке от услышанного, она ехала домой, прокручивая в голове возможные направления действий. Похищение ребенка — трудно представить себе злодеяние чудовищней. Что бы сейчас они не предприняли, главное — не навредить девочке, главное — чтобы маленькая дочь Антона вернулась домой живой и невредимой. Анна умоляла по телефону о помощи — и как старая тангера могла отказать? Конечно, она должна помочь. Но сначала следует решить, с какой стороны приняться за дело… Анна приедет через несколько часов — кстати, сделал ли Франсуа наконец предложение, или нет? — мелькнула в голове, но Жики быстро отбросила никчемные мысли прочь. Бросила беглый взгляд за окно — мимо проплывал вокзал Аустерлиц. Какого черта они сюда заехали?..

— Возвращаемся! — приказала она водителю и тот, ни слова не говоря, свернул в ближайший переулок. За то недолгое время, что они катили обратно в Берси, Жики сделала несколько звонков — ей была нужна дополнительная информация.

— Мы еще не успели сгонять в Тулон, мадам, — угрюмо пробормотал Десмонд, увидев ее на пороге.

— Тулон подождет, — надменно отрезала Жики. — Придержите свое остроумие, молодой человек. Появилось неотложное дело.

— Мы вообще-то обедать собирались, — он осекся, заглянув Жики в глаза — в них было столько тревоги, что он сменил тон: — Что случилось?

— Похитили ребенка. Необходимо его найти.

— С какой целью похитили, известно?

— Шантаж.

— Сколько требуют?

— Требуют не деньги. — Жики помолчала. — Поговорим откровенно — насколько возможно.

— Боюсь, ваша откровенность, мадам, очень дорого мне обойдется.

— Замолчите, наконец! В дело оказался втянутым очень дорогой мне человек.

— Не уверен, что мне следует знать его имя, — он покосился в сторону Бриджит, которая возилась в кухонном углу, ничем не выдавая заинтересованности. Французский она все равно не понимала, так что — сочтет Десмонд нужным рассказать ей — расскажет, а нет — пусть катится.

— Я тоже не уверена, но иного выхода нет, — проскрипела Жики. — Речь идет о моей близкой подруге.

Десмонд взял один из журналов «Пари Матч», валявшийся раскрытым на диване: — О ней?

Это была статья, посвященная Le Fonds d’aide aux victimes de violence[122], и на фотографии Жики была вместе с новой звездой балетной труппы Opera de Paris — Анной Королевой — недавно назначенной общественным куратором фонда.

— Вы следите за моей жизнью? — неприятно поразилась Жики.

— Вы особа публичная. А я читаю прессу. Итак?..

— Да, это она.

— Разве у нее есть дети?

— Ребенок не ее, вы это прекрасно понимаете.

— Но шантажируют Анну Королеву?

— Да.

— Не понимаю. Каким образом ее шантажируют чужим ребенком?

— Вы чудовище! — вспылила Жики. — По-вашему, Анне должно быть плевать на ребенка, раз это не ее собственное дитя? Не судите по себе!

— Ни в коем случае, — на его лице не дрогнул ни единый мускул. — Так чей же этот ребенок?

— Это дочь ее покойного мужа.

— Pardonnez?[123]

— Это дочь ее мужа, — повторила Жики и пояснила: — жестоко убитого несколько лет назад здесь, в Париже, на площади Вогезов. Его застрелил один мерзавец[124].

— Дочь, значит, — пробормотал Десмонд. — Выходит, муж ее не был образцом супружеской верности…

— Это не ваше дело! Я вас спрашиваю — готовы ли вы помочь мне… и Анне?

— Чем ее шантажируют?

— Требуют, чтобы она отказалась и вернула то, что ей не принадлежит.

— Что она должна вернуть?

— Пока не знаю.

— От чего она должна отказаться?

— Неизвестно. Но у меня есть предположение.

— Любопытно было бы послушать.

«Проклятие, — Жики молчала, но мысли в ее голове проворачивались, подобно мельничным жерновам, с таким же неприятным скрипом. — Проклятие… Проклятие…. Во что я оказалась втянута… Во что я втянула Анну? Теперь мы зависим от этого ужасного человека. Но есть ли кто-то еще, способный помочь несчастной девочке? Где она, бедняжка, что с ней? Если б не она, я бы никогда, никогда не попросила о помощи такого мерзавца».

Десмонд тем временем не сводил с нее внимательных голубых глаз — но на его бесстрастном лице было невозможно прочитать его истинные чувства. Возможно, он сейчас испытывает сладостное злорадство от того, что она, Жики, оказалась зависимой от него?.. И зачем она тогда поддалась на уговоры? От этого человека исходила затаенная угроза — рядом с ним Жики чувствовала себя, точно у логова дикого зверя, коварного и опасного, тревога не отпускала ее ни на мгновение. Но выхода нет, и ей придется ему довериться.

— Некоторое время назад я предложила Анне занять пост командора в Палладе, — отчеканила она.

— Что? — недоверчиво усмехнулся он, вернее, попытался усмехнуться — не изуродованная шрамом сторона его рта просто изломилась в болезненную гримасу.

— Я предложила ей пост командора.

— И она согласилась?

— Она попросила время на размышление.

— Вот как? — он закрыл глаза, словно оценивая информацию. Потом спросил:

— Кто еще знает о ваших планах?

— Никто — покачала головой Жики. — знала Моник Гризар, Магистр Ордена. Но она умерла еще на Рождество.

— А кто ее заменил?

— Это закрытая для вас информация, — Жики покачала головой. Ей очень не нравились его вопросы. А он продолжал их задавать:

— Как Моник Гризар отнеслась к вашим планам?

— Это что, допрос? — возмутилась Жики. — С какой стати я должна обсуждать с вами дела Ордена?

— Но вы ведь пришли ко мне за помощью, мадам? Я ничего не путаю?

— Все это не имеет отношения к делу, — отрезала Жики.

— Как знать? Ведь то, что вы видите Анну командором вашего иезуитского Ордена, стало известно еще кому-то.

— Не факт, что от нее требуют отказаться именно от поста командора.

— А какие еще варианты?

Жики замялась… Она не была уверена, что Франсуа сделал Анне предложение — но как знать? Может кто-то из его семьи, достаточно высокопоставленный и подлый…

— Брачное предложение, От очень влиятельного человека.

— От кого — вы, конечно, мне не скажете?

— Не имеет значения. Просто поверьте — он очень важная персона.

— Принц Гарри? На черта ей сдался этот рыжий?

— Заткнитесь, наконец! — раздраженно приказала Жики. — Положение крайне серьезное.

Как ни странно, он повиновался, и уже без тени ерничанья, прокомментировал:

— Не думаю, что это предложение о браке. Нет, нет… выбрали бы другой способ — скандал в прессе, что-то такое… Скорее всего речь идет о предложении, которое сделали вы. Кто еще знает о нем? У вас же есть соображения на этот счет.

О да! Соображения у Жики, несомненно, были. Но как такое произнести вслух — это же все равно, что вынести приговор делу, которому отдана жизнь.

— Поставим вопрос по-другому, — Десмонд пошарил за диваном и извлек оттуда бутылку. — Хотите скотча, мадам?

— Налейте, — вздохнула тангера и, когда он протянул ей стакан, опустилась на диван. Сам Десмонд устроился со стаканом на полу, у стены. — Итак, поставим вопрос по-другому. На этот пост есть другие претенденты? И насколько влиятельные? Кто их поддерживает?

Жики не собиралась отвечать на его вопросы — еще не хватало! С каменным выражением лица, она смотрела куда-то поверх его головы. Наконец Десмонд понял, что его любопытство удовлетворять никто не будет.

— И вот еще что! — наконец добавил он. — Раньше вам не требовалась охрана — вы передвигались как простая смертная — одна, на такси…

— Не зарывайтесь! — проворчала она. — Я просто старая. Мне тяжело выходить из машины.

— Ну конечно! — фыркнул он. — Послушайте, мадам! Если я вам нужен…

— Иначе я бы не обратилась к вам. Более того, мне нужна срочная помощь. Каждая минута на счету. Иначе мы бы справились и без вас!

— Разумеется, — язвительно обронил он. — Итак, мадам, срочно купите лэптоп последней конфигурации, — он быстро написал что-то на обрывке бумаги. — И мне нужен мой собственный лэптоп.

Жики вопросительно подняла брови.

— Тот, который отобрали у меня при аресте.

— Никто вас не арестовывал. Вас поймали, как нашкодившего в курятнике лиса.

— Это всего лишь игра словами. Верните мой лэптоп.

— Понятия не имею, где он, — пожала она плечами. — Скорее всего, его уничтожили. Ведь залезть в него не удалось никому из всего нашего технического отдела.

Десмонд усмехнулся: — Да неужели? Так и поищите в этом вашем техническом отделе. И побыстрее. И пошлите кого-нибудь, чтоб купили то, что я написал. Но учтите, такая машина стоит примерно десять тысяч евро.

— Неважно, — Жики отдала приказ одному из своих людей, и тот бесшумно испарился. — И что теперь делать?

— Ждать. Но если вы не можете сидеть сложа руки, узнайте для меня мобильный номер девочки и его IMEI.

— Что, простите?

— Идентификационный номер. Даже если сим-карту вытащили, аппарат можно отследить по его IMEI. Хотя, скорее всего, телефон отключен, даже выкинут в Сену… Как пропала девочка?

— Она была с мамой в спортивном центре. Мама занималась в зале для взрослых, а ребенок — в детской группе. Вышла в туалет и не вернулась.

— Когда именно это произошло?

— Сегодня утром, между десятью и одиннадцатью.

— Во сколько похитители дали о себе знать?

— В семь тридцать вечера. Лиза как раз разговаривала с Анной.

— Лиза — это мать девочки?

— Да.

Десмонд задумался. Он молчал, а попутно его длинные пальцы бегали по клавиатуре «металлолома». Что-то, видимо, ему удалось из его недр извлечь, так как спустя несколько минут он удовлетворенно воскликнул: — Так я и думал!

— Что значит — так вы и думали? — подозрительно спросила Жики.

— Лиза Эвра, урожденная Гладкова, училась с Антоном Ланским в Московском университете, на юрфаке. Сейчас замужем за председателем совета директоров крупного банка Шарлем Эвра. Дочь Антуанетт, двенадцати лет, учится в le Lycée Des Francs Bourgeois в четвертом округе… Две недели назад сменили шофера, который возит маму и девочку по их нуждам. Они наняли некоего Андре Готье, он, кстати, был под следствием по подозрению в похищении людей в 2011 году, но обвинения сняли… Как неосмотрительно, однако, он что, этот банкир, вообще его документы не проверял?..

— Как вы все это узнали? — в шоке пробормотала Жики.

— Google, мадам…

— Никогда не поверю, что материалы уголовной полиции находятся в открытом доступе!

Десмонд пожал плечами: — Я бы не рискнул с этого допотопного агрегата ломиться на полицейские сайты. И десяти минут не пройдет, как к нам нагрянет группа захвата. Когда привезут мой лэптоп, мадам?..

— Я попросила его поискать, но ничего не обещаю. Терпение.

— Еще скотча, мадам?

— Пожалуй, — Жики протянула опустевший бокал. — Превосходный скотч. На какие деньги куплен?

— Я его украл, мадам. В Nicolas[125] напротив.

— Какой кошмар! — ахнула тангера. — Вы шутите!

— Отнюдь, — хмыкнул он. — Надо же мне что-то пить. И ей! — он обратился к Бриджит: — Правда, детка? You really enjoy jigging with such a cool guy as me, don’t you?[126]

Лицо ирландки вытянулось, и она что прошипела по-гэльски.

Жики было открыла рот, дабы потребовать объяснений — английского она не знала, и поэтому не поняла ни вопроса Десмонда, ни реакции Бриджит — но тут пороге появился ее помощник. В одной руке он держал большую коробку с огрызком яблока на крышке, а в другой — завернутый в прозрачную упаковочную пленку лэптоп. — Вот, мадам. Айтишники отдавать не хотели — они там пари заключили на тысячу евро, кто взломает защиту.

— Не видать им бабок, — злорадно буркнул Десмонд, сдирая упаковку с лэптопа. Он провел рукой по крышке, словно лаская любимую собаку. На его губах Жики впервые увидела искреннюю улыбку. — Ну, приятель, сейчас мы с тобой зададим жару…

…Наверно, ей снится сон. Сейчас она проснется и все будет хорошо — мама накормит ее завтраком, папа завезет на машине в школу, поцелует ее в нос на прощание. Тони рада, что в школу ее завозит папа — почти всегда, если только не уезжает по делам из Парижа. И тогда ее везет в школу Андре — странноватый дядька с внимательными глазами — неужели мама не видит, какие у него внимательные глаза? Такое ощущение, что он видит ее насквозь. Когда ее с мамой возил Жан, то в машине играла приятная музыка, мама улыбалась, Жан шутил, а ей всегда доставалась от него шоколадка, чем родители ее не баловали — мама вечно ворчит, что шоколад вреден для зубов и фигуры. Так вот — сейчас она откроет глаза…

Девочка таращилась в темноту, но ничего не могла разглядеть. Она чувствовала запах пыли и сырости — так пахнет в подвале их дома на авеню Фош — однажды она спускалась туда вместе с горничной Анастасией. Тогда в квартире погас свет, Настя вызвала электрика и отправилась вместе с ним в подвал — Тони она не оставила одну в квартире и взяла с собой. Но в их подвале горел свет, с ней была Настя. А сейчас девочка очень боялась — а больше всего потому, что совсем не помнила, как сюда попала. Она вышла из гимнастического зала в туалет, ее кто-то окликнул по имени и… все. Когда она пришла в себя, ее руки были связаны за спиной, также были связаны и лодыжки. Рот ей залепили скотчем, и она с трудом дышала…

Тони, девочка умная, много читала — и не только книги, а также газеты и интернет-новости — чего мама категорически не одобряла. Но в современном мире бороться с потоком негативной информации с помощью запретов — все равно, что сражаться с ядерными ракетами репеллентом от комаров. И поэтому девочка была в курсе существования педофилов, насильников и похитителей детей. И сейчас у нее не было ни малейшего сомнения в том, что ее украл вот такой урод. Она хотела крикнуть, но у нее вырвалось лишь жалкое мычание.

— Тихо, тихо, — вдруг услышала она спокойный ласковый голос. — Ты ведь хорошая девочка, не правда ли? Тебя учили, что взрослых надо слушаться?

Девочка услышала, как щелкнула зажигалка и тьма, окружавшая ее, немного рассеялась. Но говоривший находился за ее спиной, и поэтому она никого не увидела.

— Молчишь? — продолжил голос. — Это хорошо. Дети должны говорить только тогда, когда им разрешают взрослые. Хочешь пить? Кивни.

Тони затрясла головой и тут же услышала звук, будто кто-то наливал воду в стакан. Чья-то рука сорвала липкую ленту с ее рта. Было больно — Тони взвизгнула.

— Тихо! — приказал голос. — Будешь шуметь, я сделаю тебе больно. Пей! К губам Тони поднесли стакан, и она стала, захлебываясь, торопливо пить. Но только стакан был убран, как она отчаянно закричала: «Помогите!» и тут же рот ей зажала грубая рука: «Ах ты, маленькая сучка! — в голосе не осталось и следа от ласки, звучавшей минуту назад. — Будь моя воля, я бы тебя прямо сейчас…»

Он озвучил, что бы он с ней сделал, и Тони инстинктивно сжалась: из общения с одноклассниками она уже знала, откуда берутся дети, что их рождению предшествует и разнообразный vocabulaire[127], который этот процесс описывает. Голос высказался совершенно недвусмысленно. Вероятно, ей следует вести себя тише.

— Есть хочешь?

Девочка покачала головой. Есть совсем не хотелось, ее слегка подташнивало и единственное, чего она страстно желала — попасть домой, к маме.

— Я принес тебе гамбургер, — Тони почувствовала неприятный запах фаст-фуда. — Ты любишь кока-колу?..

В то же время, Москва, Петровка, отдел убийств.

Наконец-то Глинскому удалось получить записи камер наружного наблюдения на въезде в дачный поселок. Чудесным образом они отыскались в архиве дирекции. Как же он не изъял их полтора года назад? Но тогда уголовное дело быстро прикрыли и отправили в архив. Чего уж там, поморщился Виктор, зачем лукавить перед самим собой? Он был так разочарован тем, что Олег Рыков вновь ускользнул от него — пусть даже и мертвый — что ему было просто недосуг. Грандиозная ошибка! Как же они накосячили полтора года назад — чистое везенье, что дирекция поселка хранила записи так долго…

И вот он просматривает данные с видеокамер за 12 ноября позапрошлого года. Нудное, надо сказать, занятие…

14.18 — у шлагбаума — черный, точно ворон, «Инфинити». У него даже пропуск проверять не стали — шлагбаум услужливо поднят. Водитель, однако, благодарно мигнул фарами и покатил себе дальше.

15.03 — у шлагбаума — корейский внедорожник SsangYong Actyon. Номер заляпан грязью и не читается. Лобовое стекло затемнено. Охранник выходит из будки и проверяет пропуск водителя. Пропуск, видимо, у водителя в порядке, так как кореец беспрепятственно пропущен на территорию элитного поселка.

15.14 — к поселку подъезжает голубая «Победа». У Виктора от удивления глаза на лоб полезли — откуда здесь это допотопное транспортное средство? Однако, сверившись со списком проживающих на территории, он нашел фамилию известного коллекционера раритетных авто советского времени.

15.55 — к шлагбауму подруливает лихая блондинка на «Мустанге». Тоже — никаких позывов проверить у нее пропуск. Значит, своя. Виктор заглянул в список — Потоцкая Э. П. Кокетливо помахав обитателю будки, блондинка удаляется в сторону заката.

16.13 — Глинский напрягся — белый «Сааб» Мигеля Кортеса, предположительно — земля ему пухом! Охранник вразвалочку покидает будку — документы проверены, Сааб пропущен с вежливым кивком — машина дорогая, очевидно, что новая. По разумению опытного охранника, хозяин — человек небедный, скорее всего, влиятельный. За лобовым стеклом просматривается водитель — это явно Кортес, рядом с ним — Анна Королева — бесстрастная камера оказалась в состоянии передать напряженное выражение ее лица.

18.40 — «Сааб» покинул поселок. Водителя уже не было видно, но Виктор знал — за рулем была Анна Королева, на заднем сиденье истекал кровью Сергей Булгаков и плакала его жена….

Итак, по словам свидетелей — Сергея и Екатерины Булгаковых, Олег Рыков уже находился в подвале дома, когда вся компания приехала расправиться с ним. А биллинг звонков показал, что сообщение от Кортеса Булгаков получил в 14.06. Навряд ли испанец стал бы вызывать Булгаковых, не удостоверившись, что жертва доставлена в нужное место. Самому Кортесу никто не звонил, но кто знает, какой способ связи у него был предусмотрен на экстренный случай? У него вполне мог быть мобильник с неавторизованной сим-картой. Если предположить, что не было никакого резона держать Рыкова в подвале чужого коттеджа лишнее время, то можно сделать вывод — в Серебряный бор Олега Рыкова могла доставить только одна из этих машин: кореец, «Инфинити», «Мустанг» или «Победа». «Какая тебе нравится больше?» — поинтересовался внутренний голос с ехидцей.

Больше всего ему нравился кореец — он единственный был чужаком. «Победа», «Мустанг» и «Инфинити» принадлежали жителям поселка. Двое из них — коллекционер и директор крупной фирмы обитали там постоянно, блондинка же появлялась наездами, то одна, то с семьей. Итак, кореец. В журнале записей Виктор нашел его номер. Но, похоже, на этом его везение исчерпало свой потенциал — номер оказался поддельный…

— Куда же делись трупы?.. — Виктор в задумчивости потер подбородок.

— Я не брал, — поглощенный работой, Виктор не заметил напарника, появившегося в кабинете.

— Я тоже, — пробормотал майор. — Но кто-то же их вывез…

— Определенно, — капитан отчетливо помнил, как они сидели и кофейничали в компании старой дамы, в то время как в Серебряном бору бывшие друзья мочили друг друга. — Ведь Рыкова и Кортеса мы не нашли, разумно предположить, что их оттуда увезли. Не знаю, кому могли понадобиться их трупы, но ведь кто-то их забрал — ведь так? Не вознеслись же они на небеса прямо из коттеджа?..

— Это сейчас шутка была? — пробурчал Виктор, но не признать Женину правоту не мог. — Во сколько мы прибыли на место, не помнишь?

Зимин почесал затылок: — Та-ак, дай-ка сообразить… Около восьми. Проверь по записи!

— Сейчас… Так, вот и мы…

На экране — их полицейский «Форд» с включенной мигалкой. На счетчике — 20.05.

— Значит, Рыкова и Кортеса вывезли оттуда до восьми… Итак, что у нас там дальше?..

— Пролистай немного обратно… Ага!

В 19.15 у шлагбаума появился автофургон «Фольксваген» — ярко-оранжевого цвета, с надписью — «Мосгаз» по правому борту.

— «Мосгаз», — пробормотал Виктор. — То, что доктор прописал!

— Что? — переспросил Женя.

— Ну, «Мосгаз», известное было уголовное дело в 60-х годах[128]. Даже сериал неплохой сняли….

— Да, грамотное прикрытие, — согласился Зимин. — Имеет право проезжать на режимную территорию. Во всяком случае, в такой вот поселок — без проблем.

И впрямь, охранник, даже на документы водителя не взглянул — поднял шлагбаум и «Фольксваген» беспрепятственно проехал…

— Осталось посмотреть, когда он выехал, — пробормотал Виктор.

— Так смотри! — усмехнулся Зимин.

«Мосгаз», видимо, справился с проблемой весьма быстро — спустя двадцать три минуты он вернулся к шлагбауму — и, как только охранник поднял его, стартовал с места, словно участвовал в ралли Париж-Даккар. Над кабиной водителя загорелся желтый проблесковый маячок, и автомобиль стал удаляться с бешеной скоростью… А следом за ним, кстати, свалил и кореец — охранник даже не стал опускать шлагбаум.

— Ага! — произнес Зимин. — Вот все и ясно.

— Что тебе ясно? — пробурчал майор.

— Их вывезли в «Фольксвагене». А на корейце ехал сообщник. Или сообщники.

— Не факт.

— Факт! Давай пошлем запрос в «Мосгаз»! Сто пудов, никого они в Серебряный бор в тот день не присылали.

Виктор понимал, что капитан, скорее всего, прав. Но признаться себе в этом было непросто. Он позволил себе небрежность — а если уж быть до конца откровенным — преступную халатность — и этот факт будет невозможно оправдать в глазах руководства — да и в собственных глазах в первую очередь.

— Надо попробовать отследить этот фургон — судя по всему, он рванул дальше с недозволенной скоростью. Наверняка засветился на камерах слежения, и скорее всего, никто счета за превышение скорости не заплатил…

Ах, как он ошибался! На номер фургона было выписано три штрафа за превышение скорости, и все три были аккуратно, в срок оплачены. Несмотря на то, что номера на «Фольксвагене» принадлежали совершенно другому транспортному средству.

— «Форд Фокус — 2». Владелец — Мстислав Жилин. Оплатил не моргнув глазом три штрафа по пятьсот рублей за 12 ноября 2012 года.

— Интересно. Давай-ка смотаемся к нему по-быстрому…

Мстислав Жилин оказался здоровым мужиком под два метра ростом, с низким, гудящим голосом.

— Почему вы оплатили эти штрафы? — спросил майор, когда Мстислав пригласил их в квартиру и даже налил по рюмке коньяку. Опера отказываться не стали — так располагал к себе этот великан.

— Твою мать! — прогудел Мстислав. — Да пока их оспоришь — облысеешь! Я как-то пытался бодаться с этими деятелями из ГАИ… или как их там… ГИБДД…. Проще доказать, что ты не израильский шпион…

Глядя на Мстислава, с его чисто славянской внешностью, опера ухмыльнулись его выразительному сравнению.

— Я убил хренову кучу времени на стояния по очередям, поиск справок и документов… Да пропади все пропадом! Пусть подавятся своими штрафами, суки. Мне они и до того приходили. Похоже, кто-то изготовил дубликаты моих номеров. Никому ничего не докажешь, блин…

— Так и платите?

— Так и плачу. Пусть подавятся. Еще не хватало, чтоб меня на границе тормознули. Ну, если в отпуск соберусь. Хотя, какой тут отпуск…

— А кем вы работаете?.. — спросил Зимин на всякий случай.

— Я врач, — ответил Мстислав. — Хирург.

— Ты бы стал вот так оплачивать несправедливые штрафы? — как бы между прочим, поинтересовался майор у напарника, когда они покинули квартиру Жилина.

— Вряд ли, — скривился капитан. — Уж я бы объяснил им, насколько они неправы.

— Вот, вот, — закивал Виктор. — Так что странно все это….

— Ты знаешь, — Зимин, однако, говорил не очень уверенно, — моя сеструха уже который год платит налог за машину, проданную пять лет назад. Лениво ей в налоговую ехать…. Так что люди разные. Кто-то за копейку удавится, а кому-то вот времени жалко тратить на всю эту х-ню…

— И все же, неплохо бы этот фургон найти…

— Где ж его найдешь-то? — вздохнул Зимин.

— А ты постарайся.

И Зимин постарался. Он отправил запросы на все таможенные пункты, через которые могли бы ввезти в Россию фургон данной модели. Послал запрос также и на завод в Калуге. Технический отдел специально для него написал программу отслеживания автомобилей по России, смены их владельцев и номерных знаков. Глядя на напарника, вперившего красные глаза в монитор, рассеянно жующего бутерброд и запивающего его растворимым кофе, Виктор, собираясь домой, спросил: — Ты когда душ принимал в последний раз? И рубашку менял?

— А? Что? — Женя даже головы не повернул.

— Ясно, — Виктор покопался в карманах куртки Зимина, нашел ключи от его квартиры и сообщил: — Я сейчас заеду к тебе, соберу чистую одежду. Что-нибудь еще привезти?

— Порножурнал, — буркнул Женя. — Отстань, я занят.

— Понятное дело, — вздохнул майор. — Жди, скоро вернусь…

Но как раз в тот момент, когда Виктор пытался найти в бардаке женькиного шкафа чистые носки, раздался телефонный звонок:

— Я его нашел! — торжествующе вопил Зимин. — Ты прикинь — я его нашел! Он на стоянке в Мытищах!

— Скоро приеду, жди. — Виктор кинул взгляд на часы — шесть вечера, в принципе, можно скататься в Мытищи.

… Да, знакомая машина, — диспетчер еле глянула на удостоверения оперов. — Эй, Володька! — крикнула она куда-то вглубь гаража. — Отведи товарищей на стоянку, покажи им «Мосгаз».

— Пока мы будем ходить с Володькой, — заявил Глинский, — подготовьте-ка мне всю документацию по этой машине. И, скорее всего, нам придется ее отогнать к нам для экспертизы.

— Ну, не знаю, — с сомнением проворчала диспетчер. — Не думаю, что директор разрешит.

— С директором мы договоримся, — успокоил ее майор. — Принесем ордер, все как полагается…

С виду автомобиль был именно тот, который засветился на камерах. Опера помялись, повздыхали, и Зимин полез в карман за «джентльменским набором» отмычек. Пара минут борьбы с замком и должностными инструкциями — и кабина открыта. Бегло ее осмотрев, опера не нашли ничего, но, когда взломали дверь служебного отсека, озадаченно переглянулись.

— Ты когда-либо видел нечто подобное? — Виктор достал сигареты и похлопал по бокам в поисках зажигалки.

— Не приходилось… Ну и «Мосгаз»…

— Как ты думаешь, на что это похоже?

— На мобильный госпиталь, — брякнул Зимин первое, что пришло в голову.

— Н-да…

Салон фургона был напичкан медицинским оборудованием — не самым современным, но вполне приличным: компактный операционный стол с лампой, наркозный аппарат, ИВЛ[129], дефибриллятор, электрокоагулятор и еще девайсы, названий которых Виктор не знал. Все казалось идеально чистым, и опера даже постеснялись лезть в салон в грязной уличной обуви.

— Н-да… — протянул майор многозначительно.

— Наш клиент, — пробормотал Зимин. — Нам бы его и вправду на экспертизу отогнать.

— Видишь ли, — возразил майор, — это я так, диспетчерше пообещал ордер и все такое… А кто мне его даст и на основании чего? И потом — вдруг его хозяева явятся? Не хотелось бы спугнуть.

— А ты что, здесь пост собираешься поставить? — удивился Зимин. — Или сам будешь в засаде? На меня не смотри, я — пас.

— Нет, смысла нет… — Виктор полистал документы, принесенные диспетчером. — По документам, этот автомобиль принадлежит Фонду помощи жертвам насилия. Неудивительно, что он так оборудован. Фонд регулярно вносит арендную плату за стоянку. В последний раз им пользовались пару недель назад…

— А в интересующее нас время? — с нетерпением спросил капитан. — 12 ноября 2012 года.

— Сейчас… Да, в 18.51 машина выехала со стоянки и вернулась около полуночи.

— Смотри, что получается. Королева покинула поселок в 18.40, а мобильную операционную дернули в 18.51. Вернее, надо было ж еще позвонить, организовать, и тэдэ и тэпэ… Полагаю, Гаврилов ее и вызвал.

— Надо бы экспертов сюда, — решил Виктор. — Попрошу Мишаню приехать. Пусть соскобы возьмет хотя бы.

— На вид тут стерильно, точно…

— Точно в операционной, — хмыкнул Виктор. — Но Мишаня знает, где искать.

Миша Шенберг действительно знал, где искать — в сочленении частей тонкой аппаратуры, под прикрученной к полу ножкой операционного стола, на тумблере одного из переключателей системы ИВЛ. Спустя несколько часов он дал заключение — обнаружены следы крови трех человек, один из них — Олег Львович Рыков. Двоих идентифицировать не удалось. ДНК Мигеля Кортеса в фургоне не оказалось — а, следовательно, его там и не было.

— Дорогая, вы твердо уверены, что не следует обратиться в полицию? — Франсуа привез Анну на улицу Жирардон, и теперь она пыталась приготовить кофе на кухне, но у нее ничего не получалось, она роняла фильтры для кофемашины, чайные ложечки, рассыпала сахар… Но когда из ее дрожащих рук вылетела фарфоровая чашка и разлетелась на мелкие осколки, Альба подошел к ней и, обняв обеими руками, прижал к себе:

— Милая моя, успокойтесь, ради бога. Я подключу свою службу охраны.

— Нет, не надо, — взмолилась она, но от рук его не освободилась, а прижалась лицом к его груди. — Я боюсь навредить девочке. Она — единственное, что осталось от Антона, — и, произнеся это имя, она не выдержала и разрыдалась: — Я не прощу себе, если стану причиной ее смерти — как стала причиной смерти ее отца…

— Анна, прошу вас… — он коснулся губами ее макушки. — Ответьте мне на вопрос.

— Вы хотите спросить, люблю ли я его?..

— Нет. Я вижу, что любите.

— Вы так спокойно об этом говорите? — тихо спросила она.

— А что толку возмущаться? Что от этого изменится?.. Я хотел спросить не об этом. Ваш страх как-то связан с работой в Фонде?

— В Фонде?.. Вы говорите о Фонде Моник Гризар? О нет!

— Тогда я уточню. Только не пугайтесь.

— Я уже испугалась, — всхлипнула Анна. — Франсуа, вы меня пугаете.

— И все же я спрошу. Ваш страх связан с предложением, которое вы получили от мадам Перейра не так давно?

— Что?! — Анна была поражена. — О чем вы говорите?

— Я говорю о Палладе. Что ты замерла? — Альба впервые перешел на «ты». — Не бойся. У меня давние отношения с организацией Моник. И мадам Перейра советовалась со мной, прежде чем предложить тебе должность командора.

— Не верю своим ушам, — выдохнула Анна изумленно. — Вы… ты и Паллада?

— Почему ты так удивлена? Бофоры и Альба в давнем родстве, еще с конца семнадцатого века. Пейнета, в которой ты танцуешь Китри, была подарена моим предком его невесте — Катрин де Бофор. Ты не знала?

— Нет, — Анна отстранилась. — То есть, ты — один из рыцарей?

— О нет! — Франсуа рассмеялся. — Это мне не по рангу. Я никогда не работал в поле. Как, впрочем, и ты.

— Так кто же ты?

— Я — маршал.

— Кто?! — сказать, что Анна была потрясена, значит было не сказать ничего.

— Ты не знаешь, кто такой маршал? Это…

— Я знаю, кто такой маршал! Это высший военный чин. Но Паллада не военная организация.

— К сожалению, иногда нам приходится воевать и тем тяжелей эта война, что она тайная.

— Я не понимаю… — она приложила ладонь ко лбу.

— Ты расстроилась…

— Расстроилась?! Я…

— Ты расстроилась, — повторил Франсуа и поднес к губам ее руку. — Давай-ка я сварю кофе. Я умею варить отличный кофе. Нам не стоит продолжать этот разговор.

— Еще как стоит! Пожалуйста, не скрывай от меня ничего! — умоляюще воскликнула Анна. — Так что ты говорил о тайной войне?

— Я пока не знаю, кто наш противник. Тони — не первая жертва.

— Жертва! — воскликнула Анна в отчаянии. — Значит, ты уверен, что нам ее не спасти.

— Я надеюсь на лучшее. Если от тебя ждут отказа, то, видимо, планируют сохранить ей жизнь. Иначе, где гарантия, что ты оставишь свой отказ в силе?

— Франсуа, я в безвыходном положении.

— Безвыходных положений не бывает — это одна из непреложных истин Паллады. Порой приходится принимать крайне неприятные решения. Как на любой войне.

— Значит, все же война? Только этого не хватало! — Анна встревоженно сжала руки. — Но чем ты занимаешься в Палладе в мирное время?

— Ты в курсе, что у слова «маршал» есть еще значения? Например, в США так называют шерифа, надзирающего за законностью деятельности судов и за исполнением приговоров. Это мои функции в мирное время. И именно по этой причине я живу в Париже более десяти лет.

— То есть ты — маршал уже десять лет?

— Двенадцать, если быть точным.

— И кому ты подчиняешься?

— Никому. Я над организацией. Даже Магистр мне не указ.

— А ты можешь приказать Магистру?

— Теоретически могу. Если сочту его действия неправомерными, не соответствующими Уставу. Но за весь срок моего маршальства такое случилось лишь однажды.

— Когда?

— Два года назад, — Альба сделал паузу, а затем продолжил довольно сурово: — Когда один из командоров воспользовался рыцарями Ордена в личных целях.

Анна ощутила, как ее мгновенно прошиб пот. Она не могла отвести взгляд от спокойного лица Франсуа. Наконец он смягчил тон: — Что же ты молчишь? Не спрашиваешь, кто был тем командором?

— Я знаю, — отважно заявила Анна. — Это была мадам Перейра. Она просила за меня мадам Гризар. Значит, ты все обо мне знал.

— Не все, — Альба покачал головой. — Но, конечно, я следил за тем, что ты делаешь. Когда я выразил Моник недовольство, она нашла аргументы, которые меня почти убедили.

— Почти?..

— Почти, — Франсуа невозмутимо варил кофе, ничуть не смущаясь шоком Анны. — У тебя найдется бренди?

— Только коньяк. Жики пьет его как снотворное.

— Пойдет. Я приготовлю для тебя кофе «Карахильо». По традиции его готовят с бренди или орухо…

Анна тем временем достала бутылку мартеля из кухонного бара. — Но и мартель сойдет, — улыбнулся он. — Дай-ка мне два стеклянных стакана.

Он налил в стаканы коньяк — ровно до половины, и долил их горячим крепким ристретто. — Вот так! — удовлетворенно заключил он и протянул стакан Анне: — Попробуй!

Анна сделала нерешительный глоток и мгновенно из ее глаз брызнули слезы: — О господи, Пако! Как это пить?!

— Не торопясь, за душевной беседой, — улыбнулся он.

— Нашу беседу можно назвать душевной с большой натяжкой, — она все еще не могла отдышаться.

— Почему? Мне казалось, мое общество тебе, по крайней мере, приятно.

— Общество — да! А вот тема нашего разговора тревожит меня все сильнее с каждой минутой.

— Понимаю, — Франсуа, прислонившись спиной к холодильнику, прихлебывал маленькими глотками свой дьявольский напиток. — Насколько мне известно, московская полиция возобновила то дело… по вновь открывшимся обстоятельствам.

Анна вздрогнула. Да что же, в самом деле, это такое! Есть ли вообще в ее окружении человек, для которого ее жизнь не открытая книга?

— Франсуа, — медленно начала она. — Мне все это не нравится.

— Мне тоже. Некоторое время назад в Москве пропал один из палладинов. Теперь стало известно, что он погиб. Ты его знала?

— Да. Саша Гаврилов. Он помогал мне… решить проблему.

— Неудачно, насколько я знаю. А теперь он мертв. И его жена тоже. Губы Анны вновь задрожали: — Бедные. Бедные… Кто мог их убить? У тебя есть подозрения?

Альба кивнул.

— Ты мне не скажешь?

— Нет. Не уверен, что у тебя есть доступ к информации подобного уровня. Сначала я должен обсудить это с мадам Перейра.

— Понимаю.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, — предложил Альба.

— Например?

— Давай поговорим о нас.

— А есть такое понятие — мы? — Анна улыбнулась.

— А разве нет?..

Анна помолчала. С момента их странного объяснения в ресторане на Пуэрто-дель-Соль прошло всего-то часа четыре. Тревожные мысли о Тони занимали ее беспрестанно, но через черный их строй просачивалась еще одна, не дававшая ей покоя, как заноза, застрявшая в пальце. Эта мысль была вызвана случайной обмолвкой Франсуа. Но спрашивать она стеснялась.

— Смелее, Анна, — подбодрил ее Франсуа. — Я же вижу, тебя что-то беспокоит.

— Не то чтобы… Просто в Мадриде вы…

— Мы перешли на ты. Я огорошил тебя моим предложением?

— Само собой. Но одна фраза, которая сорвалась у вас… у тебя, меня беспокоит.

— Какая именно?

— О пережитых нами обоими разочарованиях.

— Да, я помню. Ты хотела спросить обо мне?

Анна молчала. Она боялась показаться бестактной и навязчивой. Хотя, собственно, если Франсуа с такой легкостью обсуждает ее, Анны, проблемы, почему она смущается из-за своего вполне резонного любопытства?

— Я хотела спросить, что ты имел в виду, — наконец выдавила она. — Но ты можешь не отвечать.

— Да, не самая приятная тема, — нахмурился он. — Но твой интерес вполне уместен. Несколько лет назад, когда я был еще женат, у меня была связь с замужней женщиной, которая очень скверно закончилась.

— Что значит — скверно?

— Муж той дамы покончил с собой. Повесился.

— О Господи! — охнула Анна.

— Я считаю — и у меня есть на то веские основания, что он узнал об измене жены. Я постарался расстаться с ней — максимально мягко и безболезненно — так мне, во всяком случае, казалось.

— Не понимаю. Ты расстался с ней, потому что ее муж узнал о вашей связи?

— Нет. На то была другая причина. Но, к сожалению, человека уже не вернешь. А он был хороший парень.

— Когда это случилось?

— Не волнуйся. К тому моменту, как я познакомился с тобой, наши отношения с ней практически сошли на нет.

— Это ты так считаешь? — Анна подивилась про себя мужской наивности — или им просто удобно считать, что они ни в чем не виноваты?

— Ты ее любил?

Он молчал. Что бы она хотела услышать? «Да, любил» — и задаться вопросом, не продолжается ли его любовь к той женщине до сих пор? «Нет, не любил» — и поразиться цинизму хладнокровной супружеской измены. Хотя, какое право она, Анна, имеет его судить — она сама ничуть не лучше.

— А твоя жена не узнала?

— Не думаю, мы жили раздельно к тому времени.

— Так ты любил ту, другую?

— Я не знаю, — услышала она в ответ. — Она необыкновенно хороша собой, чрезвычайно умна и целеустремлена. Но при этом расчетлива и бессердечна. О погибшем муже, насколько я знаю, она не пролила ни слезинки.

— Это ничего не значит, — покачала головой Анна. — Она могла оплакивать его, не вынося скорбь на всеобщее обозрение.

— Изабель — не тот случай, — отрезал Альба и тут же опомнился: — Carajo![130] Анна, забудь, что я сейчас сказал.

— Изабель? — повторила она. — Ты говоришь о крестнице Жики?

— Еще раз, — повысил голос Франсуа, — забудь. С этой женщиной шутки плохи.

— Ты серьезно? — удивилась Анна. — Мне она кажется такой милой.

— Изабель выросла в среде, насквозь пропитанной жестокостью. Ее бабушка, покойная Моник Гризар, была одним из самых безжалостных магистров в истории Паллады. Изабель с юности приучали к мысли, что ее ждет Орден, а когда она вышла замуж за графа де Бофор, а он принадлежит к роду основателей Ордена, ни у кого не осталось сомнений в ее будущем. И вот она исполняет обязанности Магистра. Думаю, она переплюнет бабку в жестокости свершения возмездия. У меня нет повода подозревать ее в мстительности, но, Анна, будь с ней крайне осторожна.

— Какие у вас сейчас отношения?

— Холодные и ровные, — Франсуа старался верить в то, что говорил. Именно так — холодные и ровные. Но у него в ушах до сих пор звенел голос Изабель, когда он сообщил ей о разрыве: «Однажды ты горько пожалеешь о том, что так поступил со мной»…

— Сим-карту, разумеется, вытащили. — Десмонд не отрывал глаз от экрана лэптопа, — зато IMEI зафиксирован вот здесь, — Он ткнул пальцем в карту города. — Что здесь у нас?..

Жики подошла сзади и склонилась к его плечу: — Леваллуа-Перре[131] в округе Нантер, жилой район. Можешь точнее определить местонахождение?

— С точностью до метра. Вот. Улица Эрнест Коньяк, дом 5.

— А еще точнее?

— Мусорный бак во дворе. Как быстро вы сможете туда добраться?

— Четверть часа, — Жики уже искала номер в записной книжке телефона. Она отдала приказ. — Теперь подождем. Вы можете сделать что-нибудь еще?

— Мадам, не тревожьтесь понапрасну. Полагаю, ваши люди найдут там только телефон.

— Твои слова да богу в уши, — пробормотала тангера.

Бриджит бросила греметь посудой на кухне и опустилась рядом с Десмондом.

— А что находится здесь?.. — ткнула она пальцем в экран лэптопа.

— Где?

— Вот здесь. Видишь, здесь значок какой-то. Поближе, еще немного. Да, вот так!

— Это школа. Прямо в соседнем доме.

Жики заинтересовалась: — Ну-ка, ну-ка, о чем это вы там?

— Смотрите, мадам, рядом с домом, где мусорный бак — школа. Надо бы ее проверить.

— Это ближайшее нежилое помещение. Там всегда найдется какой-нибудь подвал. Вдобавок — сейчас лето и наверняка там никого нет.

— Проверим, — старая дама подперла рукой подбородок. — Можешь найти план этой школы?

— Да без проблем! — несколько аккордов на клавиатуре. — Voilà!

— Прекрасно. Сбрось-ка мне на телефон. Занятий в школе нет, вряд ли мы кого-то побеспокоим. Итак, подождем.

Через пять минут отзвонился агент с сообщением о найденном в мусорном баке телефоне, а еще спустя полчаса — руководитель команды, обыскивавшей школу: Тони они не нашли, зато обнаружили в подвале новый тюфяк, детское одеяло и остатки еды. Все тщательно упаковали и увезли в лабораторию.

— Куда? — удивился Десмонд.

— В лабораторию, — без малейшего смущения пояснила Жики. — Чему вы удивляетесь? У нас самые современные криминалистические лаборатории. Когда-нибудь у вас будет шанс их оценить. Сейчас лаборанты попробуют выделить ДНК с посуды, и мы установим, Тони ли держали в этом подвале. Если это была она, не поздоровится тому, кто посадил ребенка в это темное и сырое помещение! Камеры наблюдения поблизости есть?

— Школа ими напичкана и некоторые даже работают. Сейчас взломаю.

Буквально через несколько мгновений он позвал: — Мадам, смотрите! Вы знаете, кто это?

На экране она увидела запись с камер видеонаблюдения, а в углу мелькал счетчик секунд. За несколько минут до приезда в школу команды палладинов, в коридоре первого этажа появились трое мужчин в трикотажных масках — один из них — повыше и покрепче — прижимал к себе девочку, которая то ли спала, то ли была без сознания.

— Вы узнаете этих людей, мадам?

Жики покачала головой. — Как их узнаешь, они же в масках…

— Ну, мадам, что-то все же можно сказать об их внешности. — Десмонд остановил изображение. — Тот, который несет девочку — выше среднего роста, темнокожий. Посмотрите, между перчатками и рукавом свитера — видно. Африканец или араб, но явно не европеец. Крепкого телосложения, размер ноги… примерно сорок четыре. Думаю, бывший спортсмен.

— Почему бывший?

— Наметился пивной живот.

— Остальные?

— Второй помельче, явно на подхвате. По повадкам — мелкая уголовная шпана.

— Кошмар, — ужаснулась Жики. — Страшно представить, что угрожает ребенку!

— Про третьего ничего не скажу, но думаю, он — водила.

— С чего вы взяли?

— Это же элементарно, мадам. Посмотрите, он вертит ключи в руке. Сейчас попробую приблизить… Вот — брелок от «Тойоты». Из-под маски видна борода. Ну так что? Вам они знакомы?

— Упаси бог! — поджала губы тангера. — Как я могу судить по клочку бороды, цвету кожи и дурным манерам?

— Жаль.

Десмонд снова включил запись школьного видеонаблюдения. Похитители вынесли девочку из ворот школы, запихнули ее в темный фургон, припаркованный напротив, и уехали.

— Их можно проследить по камерам?

— Попробую… — некоторое время Десмонд стучал пальцами по клавиатуре, но потом с сожалением сказал:

— Они сменили машину в слепой зоне между двумя камерами. Если послать ваших людей примерно вот сюда, — он ткнул в экран лэптопа, — и поручить им прочесать окрестности, наверняка они найдут фургон — скорее всего, угнанный. Отдайте приказ, мадам. В фургоне непременно остались следы. Притяните свою хваленую лабораторию. Но девочку я потерял. Мне жаль.

— Мне надо сделать звонок, — тангера поднялась с дивана и направилась из квартиры. Она собиралась позвонить Анне, и ей не хотелось, чтобы этот невозможный человек стал свидетелем ее разговора. Десмонд проводил ее насмешливым взглядом.

— Интересно, а кто из них главнее — Изабель или старая ворона? — как бы невзначай поинтересовалась Бриджит, как только за тангерой закрылась дверь.

— Можешь задать вопрос старой вороне, — хмуро посоветовал Десмонд. — Она быстренько сотрет тебя в порошок вместе с твоими рыжими кудряшками.

— Так она главнее Изабель? — не унималась ирландка.

— Что-то мне подсказывает — они не шибко ладят, — пробормотал он и снова уткнулся в монитор.

— А зачем тебе второй лэптоп? — не отставала Бриджит. Наконец-то американец снизошел до того, чтобы отвечать на ее вопросы. Она не преминула этим воспользоваться.

Десмонд, не отрываясь от монитора, пробубнил: — Главным образом для защиты.

— Как это?

— Если кто-то решит меня отследить — натолкнется на непробиваемую стену.

— А кто может захотеть отследить тебя?

— Думаю, кое-кто мог бы заинтересоваться хакером, взламывающим полицейские сайты, а также базы данных разведслужб.

— А зачем ты их взламываешь? Для дела?

— Для развлечения. Дабы не терять сноровки, — он раздраженно оторвался от экрана. — И отвали, наконец! Кстати, я дождусь сегодня свой сэндвич?

— Я тебе не кухарка! — возмутилась Бриджит. — Что ты за свинья такая! Только начнешь по-человечески разговаривать — и сразу в кусты!

Десмонд потер уставшие глаза. — Черт! Мне нужны очки. Совсем ничего не вижу.

— Попроси у старой ведьмы, — сухо посоветовала Бриджит. Как ни странно, он решил последовать ее совету и, когда недовольная Жики вернулась в комнату, заявил:

— Мне нужны очки. У меня болят глаза.

— Вы знаете ваши диоптрии и фокусное расстояние?

— Разумеется.

— Тогда закажите. Контактные линзы будете носить?

— Да, — поколебавшись, ответил Десмонд.

— Купите. Для полевой работы они вам понадобятся. Больше никакой новой информации?

— Мне до сих пор не привезли телефон девочки.

— Терпения — вот чего вам не хватает.

— Я могу поговорить с Анной Королевой? — внезапно спросил Десмонд.

Жики даже отшатнулась: — Разумеется, нет! Даже не рассчитывайте!

— Нет так нет, — легко согласился он, но в светлых глазах мелькнуло нечто похожее на разочарование.

— Есть новости?.. — его вопрос прозвучал как бы между прочим.

— Лизе опять прислали смс.

— Чего они хотят?

— Ничего. Приказывают передать Анне, что Тони останется у них, пока она не откажется и что-то не вернет. При этом снова не говорят, от чего она должна отказаться и что должна вернуть. А также требуют прекратить искать девочку.

— И что вы решили?

— Я в этой ситуации ничего не решаю. Анна запретила предпринимать, что бы то ни было. Она откажется от чего угодно, лишь бы сохранить Тони жизнь.

— И что она собирается делать?

— Ничего, я же сказала. Но я категорически с ней…

— Мадам, мне нужно срочно в душ.

— Что?! — Жики ожидала чего угодно — возмущения, уговоров, протестов… Но такого… Десмонд тем временем вскочил с дивана, и направился вон из комнаты, сделав, однако, еле уловимое движение светлыми бровями. Пораженной тангере ничего не оставалось, как последовать за ним.

— Что происходит?.. — начала Жики, а он приложил палец к губам.

— Идите за мной, — очень тихо уронил он и пошел по коридору. В самом конце оказалась крашенная белой масляной краской дверь и табличка на ней «la salle de douche»[132]. Он дернул дверь на себя — душевая оказалась свободна.

— Вы что, здесь моетесь? — в шоке проскрипела старая дама.

— А у нас есть выбор? — Десмонд включил воду, и из проржавевшего душа хлынула вода. Она с грохотом ударялась об алюминиевый поддон, создавая гулкое эхо.

— Вот так, — Он придвинул к душевой кабине хлипкий на вид табурет. — Присядьте, мадам.

— Пожалуй, я закурю, — Жики достала из сумки пачку сигарет и зажигалку.

— Никто не будет возражать, — он открыл замазанное масляной краской окно, и Жики увидела лоскут яркого синего неба.

— Зачем ты меня сюда привел? — она впервые обратилась к нему на «ты». Он усмехнулся:

— А вы не догадываетесь?

— Полагаешь, нас прослушивают?

— Не сомневаюсь. Ведь каким-то образом они узнали, что вы ищете девочку и направляетесь в… как там эта дыра называется?

— Леваллуа-Перре…

— Вот-вот.

Жики щелкнула золотой зажигалкой и глубоко затянулась: — Газировка в стаканчике не успела выдохнуться. А гамбургер был еще теплым.

— Кто знает, что вы обратились ко мне?

— Только мои люди. Но они заслуживают абсолютного доверия.

— Мадам, разрешите мне встретиться с Анной.

— Если ты еще раз поднимешь этот вопрос, то я…

— Хорошо, не буду. Но неужели вы согласитесь оставить все как есть? Кто-то манипулирует вами. И Анной.

— И тобой. А ты этого не любишь.

— Не люблю, — согласился Десмонд.

Внезапно тангера схватила мужчину за подбородок сухими и чрезвычайно цепкими пальцами, и заглянула ему в глаза.

— На что ты рассчитываешь? — прищурилась она. Он резко высвободился:

— А я могу на что-то рассчитывать? Вы взяли с меня клятву верности вашей… м-м… скажем так, некоммерческой организации на весьма жестких условиях. Но все это неважно. Сейчас главное — найти Тони.

— Сейчас главное — чтобы ребенку не причинили вред, — отчеканила Жики. — И если у тебя нет конструктивных идей, то лучшее — не предпринимать ничего.

— Мы можем дезинформировать похитителей. Сделаем вид, что перестали искать девочку.

— Как?

— Мадам, это просто. Если нас слушают…

— Что значит если? Ты не уверен?

— Я не уверен, как конкретно. Комнату я регулярно проверяю и удаляю жучки и микрокамеры. Они же с завидной регулярностью появляются вновь. Вы в курсе?

Жики поджала губы: — Да, это моя прослушка.

— Последний раз я почистил мансарду позавчера. Ваши люди успели поставить новую?

— Насколько я знаю, нет. Мы вообще подумывали о том, чтобы перестать тратить деньги попусту. Твои чистки уже влетели нам в три сотни евро.

— Разумная экономия, — улыбнулся американец. — Итак, в комнате прослушки быть не может, так как ни я, ни О'Нил с момента последней чистки ее не покидали. Значит, у вас завелся крот, мадам.

— Этого не может быть. Мои люди безукоризненно честны.

— Мадам, но факты так очевидны, с ними не поспоришь. Как только вы приказали осмотреть школу, девочку оттуда увезли. Словом, вы должны отдать приказ — так, чтобы его слышали все — о прекращении поисков.

— А на самом деле?

— Мы продолжим искать.

— Это очень опасно. Если похитители узнают…

— Какова гарантия, мадам, что ее оставят в живых?

Жики молчала. Гарантия? Да какая может быть гарантия — люди, похитившие дитя — безжалостные, подлые твари.

— Видите, вы не уверены.

— Хорошо, молодой человек. Что, по-вашему, мы можем еще сделать?.. И что нам сказать родителям?

… -Я тебя предупреждал! Я же тебя предупреждал! — Шарль Эвра раскачивался из стороны в сторону, обхватив голову руками. — Нельзя было рассказывать о Тони русским! Они все сумасшедшие!

— Замолчи! Ты забыл, что я сама русская? Что Тони русская? — возмутилась Лиза.

— Эта подозрительная танцорка! — Шарль, воспитанный и выдержанный буржуа, настоящий un natif de Rive Droite[133], казалось, не отдавал себе отчета в том, что говорил. — Как можно было с ней встречаться, да еще знакомить с ней малышку!

— Анна Королева — гордость русского балета. Она порядочный и честный человек! — от боли в груди Лизе было трудно произносить слова. Но от обвинений мужа ей становилось совсем тошно.

— Ты не мать, — Шарль посмотрел на жену глазами, полными горя.

— Заткнись! — закричала Лиза и разрыдалась.

— Я звоню в полицию, — сухо заявил мсье Эвра, поднимаясь и доставая телефон. — Тебе меня не остановить.

— Звони! Только если из-за твоего звонка с Тони что-то случится — я тебя убью, — гневно отчеканила Лиза.

— Merde! — Шарль в ярости грохнул кулаком по столу — бокал с остатками виски подпрыгнул, будто живой, и полетел на пол. Однако не разбился, а покатился под стол. Эвра вновь устало опустился в кресло и обхватил голову: — Тони, Тони…

Телефон Лизы зазвонил, и от этого звука подскочили они оба.

— Да! Да, это я… Шарль! — крикнула Лиза.

— Дай мне! — он вырвал из ее руки трубку и зарычал в нее:

— Если вы уроды, сделаете что-то с моей дочерью…

— Это не ваша дочь, — услышал он ровный и спокойный голос.

— Это моя дочь! Если вы причините ей вред…

— Это не ваша дочь. Но то, что вы так любите ее, делает вам честь. Никто не причинит ей вреда, если вы проявите благоразумие. Вы собрались звонить в полицию? Не стоит.

— Верните Тони!

— Вернем, но не сейчас. Если мадам Королева…

— Мы не имеем никакого отношения к этой женщине! — рявкнул мсье Эвра.

— Если мадам Королева выполнит наши условия, то с девочкой все будет хорошо. С ней и так пока все хорошо. Она даже не плачет.

— Но мадам Королева понятия не имеет, о чем идет речь! Она не понимает, что вы от нее хотите! Что она должна вернуть?

— То, что ей не принадлежит.

— И что это?

— Вы хотите, чтобы мы упростили этой женщине задачу? Нет. Она должна понять. Главное, чтобы не было слишком поздно.

— Дай мне трубку! — Лиза решительно забрала телефон у мужа. — Послушайте, у Тони аллергия на мед и пыльцу. Ради бога, не давайте ей ничего подобного.

— Будьте уверены. Ничего, даже отдаленно напоминающего мед, не будет в радиусе ста метров от нее.

— Когда вы ее вернете?..

— В свое время. Пока она побудет у нас в гостях. И передайте мадам Королевой, чтобы она поспешила с решением.

…Как любил Виктор возвращаться домой! Максим, раскинув руки и с криком «Папа пришел!» летел к нему, и Виктор подбрасывал его к потолку, а в это время Александра выходила из кухни с улыбкой на губах, вытирая руки полотенцем. «Раздевайся», — говорила она, подставляя ему губы для поцелуя. Потом укоризненно говорила: «Фу, опять накурился! Иди зубы почисть, руки помой и за стол!» Это уже стало своего рода ритуалом, и Виктор раздевался, чистил зубы, садился за стол — этим он словно смывал с себя всю грязь и боль тяжкой работы, которую он про себя никак кроме как «галеры» не называл. Но он не променял бы эту каторгу ни на что на свете — он родился ищейкой — пока преступление не было раскрыто, он чувствовал зуд где-то глубоко в подреберье, рядом с селезенкой, и унять этот зуд можно было только одним способом — поймать убийцу и упрятать его за решетку. Но переступая порог дома, где его ждали Аликс и Макс, он решительно выставлял непробиваемый щит между собственной сутью и семьей. И сейчас, обнимая Макса, он категорически запрещал себе думать о трупах, краденых автомобильных номерах, а главное — об Олеге Рыкове, вновь роковым образом от него ускользнувшего. Главное, чтобы Аликс ничего не заподозрила — на этот раз он постарался, чтобы она считала бывшего возлюбленного мертвым и навсегда покончила со смехотворными угрызениями совести и невнятной грустью, которая охватывала ее при воспоминании о Рыкове. Честность честностью, но он, майор Глинский, не наступит вновь на эти смертоносные грабли — Олег Рыков мертв — и точка! Аликс его жена и в ее мыслях не должно быть места другому мужчине — он этого не допустит никогда. Виктор обрадовался, когда после свадьбы она объявила, что хочет полностью посвятить себя семье — больше никаких репетиций допоздна, никаких актерских тусовок — она и раньше ими не злоупотребляла, но теперь отказалась от профессии полностью — достаточно, по его мнению, безболезненно. И он был готов умереть ради нее, ради ее любви и любви Макса — а теперь его счастье приобрело и вовсе фантастические размеры — Аликс ждала ребенка. Он гладил ее округлившийся животик и повторял себе «Она моя, она меня любит, меня — а не его». И это делало его бесконечно счастливым.

— Ты какой-то странный сегодня, — заметила Аликс.

Он с аппетитом поглощал рассольник — отличный, надо сказать. Макс расположился у него на коленях, мусоля горбушку от батона. — Что? — отозвался Виктор. — Вовсе я не странный. Всего лишь устал.

— Конечно, устал, — Алике запахнула на груди шаль. — Но ты меня просто не слышишь. Значит, что-то не так.

— Что это я не услышал? — Глинский отправил в рот последнюю ложку супа.

— Звонила твоя бабушка. Она приглашает нас в воскресенье на сациви.

О-о! С сациви Медеи Лежава не могло сравниться ни одно блюдо мира!

Виктор сглотнул слюну: — Ориентировочно едим сациви. Но ты ж понимаешь…

— Понимаю, — вздохнула Алике. — В случае, если кого-то убьют, сациви придется есть без тебя. Кстати, у тебя телефон!

«У тебя телефон» означало не наличие у Виктора телефона, как предмета первой необходимости, а то, что до острого слуха Алике донеслась настойчивая его вибрация. Она укоризненно покачала головой и встала, чтобы убрать пустую тарелку и поставить перед ним другую — с отбивной и зеленой фасолью. Но он уже говорил с Зиминым.

— Значица так! — Женя явно копировал Жеглова. — Айтишники наши наконец взломали гавриловский комп. Ты не поверишь!

Майор зажал телефон между плечом и ухом и, принимаясь за второе, буркнул: — Ну?

— Во-первых, нашли файл с полным досье на Олега Рыкова. Как тебе?

— Супер. Но почему я не удивлен? — кисло откликнулся Виктор.

— Не удивлен… Ладно, — Женя, казалось, даже не был раздосадован. Он просто продолжил: — И еще с пару десятков файлов.

— И?.. Что за файлы?

— Висяки по Москве и Московской области. А еще…

— Что еще, черт тебя подери?..

— Помнишь дело, которое нам прислали из Скотланд-Ярда? Двоих русских парней изнасиловали бейсбольной битой. Один из них умер, другой остался инвалидом — без калоприемника теперь никуда.

— Была такая жесть, — пробормотал Виктор. — Кажется, за год до того в Москве они проходили по делу об изнасиловании как подозреваемые. Оправдали за недоказанностью[134].

— Ага! Так вот, полное досье на них. И это досье было отправлено на некий электронный адрес. Пробить пытались, да не удалось — заблудились где-то на Сейшельских островах. Маскируются ребята профессионально.

— Еще что-нибудь?

— Да. Досье на Комарова Сергея, которого обвиняли в смерти двоих в результате ДТП — он сбил девушку и парня. Его лишили водительских прав, а спустя несколько месяцев он погиб около собственной машины, припаркованной на Кутузовском проспекте — его сбили при очень сходных обстоятельствах, что и он тех двоих[135]. И вот таких дел штук двадцать.

— И?..

— По-моему, все предельно ясно — Гаврилов собирал досье на тех, кому удалось уйти от ответственности по какой-либо причине — либо по преступной халатности, либо по сговору, либо благодаря взятке.

— Ты сбрендил, парень, — пробурчал Виктор. — Ты хоть понимаешь, что такое был этот Саша Гаврилов? Интеллигентный мальчик, из семьи музыкантов.

— И что? — удивился Женя. — Одно другому не помеха. Если он решил взять на себя миссию мстителя…

— Бред, — отрубил Виктор. — Значит так. Или найди доказательства его причастности, или…

— Или не компостируй мне мозги, — заключил капитан. — Я правильно тебя понял?

— Абсолютно, — резюмировал майор. — Будь здоров.

— Эй, эй, подожди! — заторопился Зимин. — Это еще не все.

— Что еще? — раздраженно поинтересовался майор.

— Я съездил в жене Иосаяна, того самого, которого мы за Кортеса приняли. Она рассказала, что муж ходил рыбачить на заводь реки, всего в сотне метров от дома. А дом их находится как раз на полдороге от коттеджа Рыковых к реке. Я попросил ее сводить меня к месту, где обычно рыбачил ее муж. Там небольшая пристань с деревянными мостками. И вот я подумал…

— Дай-ка угадаю, что ты подумал. Кортеса вывезли по воде. Иосаян стал свидетелем. Его убили, а поскольку он внешне очень похож на Кортеса, этим воспользовались — собственно, а почему бы и не воспользоваться — и подменили труп Кортеса на труп Иосаяна.

— Примерно так. Только один логический косяк во всем этом умозаключении, — перебил его капитан. — Какого черта вывозить один труп и подкидывать другой?

— А это значит… это значит….

— Что, скорее всего, Кортес жив. А кто-то очень не хотел, чтобы об этом узнали.

— Вот только не знаю, хорошая это новость или плохая, — пробормотал Виктор. — А теперь — дай мне побыть с семьей. И не беспокой меня до завтра — если только мне не дадут полковника или ты не поймаешь… сам знаешь кого…

— Вы, мистер Поттер, крайне убедительны, — фыркнул Зимин. — Полагаю, ты о Рыкове?

— Именно, — заключил Глинский.

Аликс покосилась на него с насмешливой улыбкой:

— Что там Женя нашел?

— Следы Атлантиды, — проворчал майор. — Да только мне пофиг. Я домой пришел.

— Свежо предание…

И, словно подтверждая ее иронию, телефон вновь заурчал, точно кот, которому не хватает ласки. Даже не глянув на экран, Виктор с досадой рявкнул: — Ну, чего тебе еще?..

— Я не вовремя? — услышал он голос отца. — Занят?

— Прости, устал просто, — Виктор постарался взять себя в руки.

— Неужели устал? — усмехнулся Лежава. — Досадно. Ну-ка, расскажи-ка мне вкратце, что там с файлами на компе этого замурованного?

Виктор скосил глаза в сторону Алике, которая складывала тарелки в посудомойку. Макс топтался рядом с матерью, старательно помогая — время от времени он ронял что-нибудь на пол — наконец одна из тарелок разлетелась вдребезги. — Бабах! — обрадовался он.

— Еще один бабах, и мы останемся без посуды, — вздохнула Алике.

Кавардак пришелся кстати. Виктор с чистой совестью поднялся, сделав страшные глаза жене, и, демонстративно зажав свободное от телефона ухо, отправился в комнату. Но до комнаты не дошел, а свернул в ванную, плотно прикрыл за собой дверь и включил воду.

— Замаскировался? — услышал он голос отца. — Теперь докладывай.

Виктор доложил — и о досье на Рыкова, и о других подозрительных досье на жертв нескольких висяков, из-за которых у его отдела было столько головной боли.

— Н-да, — протянул полковник. — И что ты об этом думаешь?

— Я пока ничего не думаю. В ближайшее время изучу и тогда уже попробую сделать выводы. Но предварительно могу сказать — плохо все это пахнет.

— Готовься, генацвале. Придется поднимать все эти дела. Я уже созвонился с Сергеевым из следственного комитета, он со мной согласен. Завтра он затребует эти дела из архива, посади за них Женьку. Потом пусть встретится со следаками, которые эти дела вели. А там видно будет. Виктор…

— Да, товарищ полковник.

— Скажи откровенно. Думаешь, эта тварь все еще…

— Ты про Рыкова, отец?

— Ну, про кого же еще, — вздохнул полковник. — Полагаешь, он все еще жив?

— Все больше и больше убеждаюсь, что да. Не сомневаюсь — смерть Гавриловых на его совести.

— Послушай, Виктор. Я прошу тебя, перестань воспринимать Рыкова как кровника. Он преступник — жестокий, закоренелый, но всего лишь преступник. Он должен быть пойман и наказан. Никакой самодеятельности. Наломаешь дров, потом всю жизнь будешь пожинать плоды. Не калечь себе ни жизнь, ни карьеру из-за этой сволочи.

Тяжелое молчание майора ясно дало полковнику понять, что убедить того не удалось. Конечно, Виктор не станет спорить с очевидными аргументами Лежавы — не по рангу, да и бессмысленно, но полковник прекрасно знал характер сына — тот не остановится. Минувшие два года были для Виктора просто передышкой — теперь охота началась вновь.

— Бабушка ждет вас с Сашенькой и Максом в воскресенье, — Лежава решил сменить тему.

— Мы придем, клянусь погонами, — с облегчением пообещал Виктор. — Ее сациви я не пропущу…

Парой недель позже, Тулон, Франция

…Мощный мотор грозно рычал, явно желая оправдать свое происхождение и гордую статуэтку на капоте. Дикая кошка застыла в прыжке, в неудержимом стремлении обогнать роскошный кабриолет ярко-красного цвета. «Ягуар» несся по шоссе, и ветер развевал блестящие каштановые волосы молодого мужчины, чьи руки, с бушероном на запястье и печаткой от Картье, лежали на обтянутом кожей руле. Марсель Улисон, сын префекта, двадцатилетний баловень судьбы, настоящий beau gösse[136], в костюме и в солнечных очках от миланского модного дома, чрезвычайно гордился собой. Еще бы — он только что расстался с мадам Веню, с которой провел бурную ночь. Мадам Веню могла считаться достопримечательностью города, почти как местный собор, достроенный при короле-солнце. Недавно овдовевшая модель французского «Плейбоя» была знаменита исключительной внешностью и унаследованным состоянием. До своего тела она мало кого допускала, и провести с ней ночь среди «золотой молодежи» Тулона считалось чуть ли не боевой доблестью. Марсель долго охотился за насмешливой красавицей, прежде чем наконец ему удалось затащить ее в постель. Хотя — какая, к черту, постель? Марсель поежился, вспомнив, чем она с ним занималась. Именно так — она с ним, а не он с ней. «Ну, об этом Жилю и Норберу знать совершенно необязательно», — ухмыльнулся про себя Марсель. В конце концов, пари выиграно, в айфоне — un selfie super[137], а в бардачке — трусики мадам Веню — штучное произведение La Perla — с инициалами мадам — EV — Emilia Venuet. Марсель покинул ее особняк на бульваре Гриньян, когда солнце уже начало клониться к закату, и отправился в ресторанчик «Le Baroque», на набережной, посмотреть на стройную белую яхту, подаренную ему на двадцатый день рождения. Он любовался ее тонкими мачтами и изящными, словно бедра женщины, бортами, когда к нему подсел молодой человек, по виду — un vrai retard[138] и завел с ним разговор, точно со старым знакомым. Марсель его напрочь не помнил, но это ровным счетом ничего не значило — они могли встретиться на любой из многочисленных пьяных soirées. Марсель пожал ему руку и на вопрос, как дела, не преминул похвастаться ночью, проведенной с мадам Веню. Знакомый, имени которого Марсель так и не вспомнил, выразил ему завистливый восторг и предложил отметить это знаменательное событие парочкой крепких коктейлей. Однако пара коктейлей вылилась в полдюжины, к тому моменту, когда Марсель тепло распрощался с компанией, собравшейся к тому времени вокруг них. Побыстрее бы добраться домой, в богатый пригород, на полпути к Point Sublime[139] и завалиться спать — горячая штучка, эта Эмили, за те сутки, которые он провел у нее, она высосала из него, казалось, все силы. Итак — домой и поживее! Марсель втопил педаль газа и двигатель издал великолепный рык. По округе разносились оглушительные раскаты бас-гитары и жизнь казалась ему столь сладкой, столь восхитительной — из памяти уже почти истерся тот злосчастный день, когда под колеса его «Ягуара» угодили семилетние близнецы, Жан и Люси Бросс — выскочили, будто из-под земли. Жутко не повезло. Судья на год отобрал у него права. Конечно, это не помешало ему, Марселю, продолжать носиться по округе с бешеной скоростью, но, благодаренье богу, с тех пор никого, кроме пары кошек и нескольких бездомных псов ему на дороге не попалось. Зато вчера истек срок его несправедливого наказания, и он отправился на вечеринку на боевом коне. Он ворвался в Тулон, как триумфатор — к дьяволу идиотские правила — они не для него, Марселя Улисона, наследника влиятельной и состоятельной семьи. У его ног — вся Франция, а потом — как знать — и весь мир?

Дорогу домой он знал, как свои пять пальцев, точно представляя, когда надлежит сбросить скорость, а когда можно нажать на газ. И вот сейчас впереди крайне крутой вираж — Марсель отпустил педаль, и «Ягуар» замедлил бег, входя в поворот. Марсель мгновенно вновь вжал педаль скорости в пол, и болид рванул вперед… Очередной поворот — такой же неожиданный — если не знать, можно запросто вылететь с дороги — но Марсель благополучно миновал и его. Еще пара сотен метров и вот следующий вираж — местный поворот смерти. С правой стороны — отвесная скала, заросшая маки[140], а слева — пропасть, дна которой не видно. Здесь разбилось столько людей, что вполне можно было бы набрать из них армию небольшого государства — что за лохи, в самом деле — никто из них просто не умел водить, но он, Марсель, просто ас… Надо плавно притормозить… вот так… но почему-то педаль проваливается, словно в пустоту, еще раз, еще раз, да что такое… Сейчас его не станет, а Жиль и Норбер так и не узнают, что он переспал с Эмили. Ему нужно всего лишь мгновение… Даже не мгновение, а миг… Свист в ушах и сердце куда-то падает… падает… Эти дети, которых он видит перед собой — Жан и Люси?.. Salut[141]…

Начало июля 2014 года, Париж, особняк Фонда помощи жертвам насилия, где-то в 8-м округе

— Итак, мадам куратор! — женщина напротив Анны нетерпеливо постучала карандашом по кожаному бювару. — Необходимо завизировать эти документы. Вы изучили их?

— Еще не успела, простите… — растерянно пробормотала Анна. — А что, это срочно?

— Я понимаю, мадам куратор крайне занята, — не без иронии поджала губы женщина. Марион вела себя так, будто это она, Анна, ей подчиняется, хотя и была ее subordonnée[142]. Анну раздражал покровительственный тон мадемуазель Гошар, но, поскольку сама она все еще плутала в лабиринте кошмарных проблем, которыми занимался Фонд, то предпочитала больше слушать и запоминать, нежели возмущаться не очень корректным поведением Марион. Тем более, во многих отношениях та была права — как могла Анна забыть о документах, присланных ей на дом еще вчера утром?..

— Может быть, вы введете меня в курс дела? — осторожно попросила Анна. — Вы, конечно же, лучше меня понимаете, что к чему.

И она примирительно улыбнулась. Как ни странно, Марион сменила гнев на милость и начала излагать подробности жизни домохозяйки из Сен-Дени:

— Фатьма Джамаль, двадцать шесть лет, замужем, десять детей…

— Сколько? — ахнула Анна.

— Десять, — без тени улыбки подтвердила Марион.

— В двадцать шесть лет?

— Двадцать шесть ей исполнилось три дня назад, — уточнила Марион. И видя, что Анна явно пытается произвести в уме некоторые арифметические действия, помогла ей:

— Ее муж, Карим взял ее в дом, когда Фатьме было шестнадцать.

— Что значит — взял в дом? Женился?

— Согласно семейному кодексу Французской республики в шестнадцать лет Фатьма не могла выйти замуж. Карим взял ее в свой дом согласно законам шариата, получив благословение муфтия.

— Но как же родители позволили? Это же… это же…

— Думаю, имело место изнасилование. Но, к сожалению, на тот момент Фонд был не в курсе ситуации. Фатьма — нелегальная иммигрантка.

— Как так?

— Ее семья въехала во Францию незаконно и очень долгое время скрывалась от иммиграционной службы, меняла место жительства — если только клоповники в Клиньянкуре можно назвать местом жительства. В результате отца и мать Фатьмы все же выслали из Франции. А Фатьме удалось спрятаться. Она попала в детский приют при Парижской мечети. Где и жила два года, пока не попалась на глаза Кариму Джамалю. С той минуты девочка была обречена.

— Как же так? Почему она не обратилась в полицию?

— Девочка шестнадцати лет? Практически сирота? Да она по-французски тогда не говорила. Впрочем, и сейчас еле-еле.

— Но, насколько я знаю, мусульмане крайне отрицательно относятся к сексуальному насилию. Вообще, к насилию. Как же ему сошло с рук?

— Вы правы. Но это случилось десять лет назад. Вы, вероятно не в курсе. Именно на 2003 год пришлось очень жесткое противостояние между светскими властями и мусульманскими общественными организациями. Тогдашний президент — Жак Ширак — очень жестко отстаивал секуляризацию[143] общества, и если б факт изнасилования мусульманином несовершеннолетней и принуждения ее к браку всплыл, разразился бы грандиозный скандал, и мусульманская община Парижа понесла бы огромный моральный ущерб.

— И дело замяли! — возмущенно констатировала Анна.

— Скрепя сердце парижский имам, как ее официальный опекун, дал разрешение на никах[144]. На тот момент это казалось наименьшим из зол.

— А на деле?

— А на деле — бедная девушка попала в ад. Ее муж оказался садистом.

— Да уж, — вздохнула Анна. — Десять детей… Словно она свиноматка.

— Десять детей — не самое страшное. Все эти годы она не покидала квартиры в Сен-Дени.

— То есть как?

— В прямом смысле. Даже рожала дома. Приглашали местную повитуху. Когда она рожала первого, чуть не умерла — так ей даже врача не позвали. Среди местных женщин-врачей не оказалось, а мужчину к ней не пустили.

— Какая дикость!

— Чудом выжила. И после этого — рожала с периодичностью раз в год.

— Quelle horreur!..[145]

— Итог — десять детей погодков — два мальчика и восемь девочек, расшатанное здоровье и полное бесправие.

— Как о ней стало известно?

— В Фонд обратилась ее соседка — мадам Саад. Ей изредка удавалось говорить с Фатьмой. В квартиру ее не пускали, но изредка они встречались, когда Фатьма выходила выбрасывать мусор. Она никогда не жаловалась. И вот — несколько недель назад из мусорного пакета Фатьмы вывалились окровавленные бинты, и мадам Саад заметила повязки на ее руках, хотя руки Фатьма закрывает, согласно шариату.

— С мадам Саад побеседовали?

— Инспекторы Фонда встретились с ней. От нее много узнать не удалось, но сигнал мы получили и провели следствие. Фатьма полностью соответствует требованиям нашей программы защиты.

— Как это возможно осуществить — у нее десять детей?

Такое уже случалось. Под программу попадают все несовершеннолетние дети пострадавшей.

— Но она сама согласна?

— Согласна. Она согласна на все, лишь бы сбежать от мужа.

— Как удалось получить ее согласие, если, как вы говорите, она полностью изолирована от внешнего мира?

— Мадам куратор задает правильные вопросы, — Марион улыбнулась — впервые за время их беседы. — Наши инспектора проникли в квартиру под видом команды спасателей — была объявлена пожарная тревога — с помощью умницы мадам Саад. Вот, взгляните на фото.

Перед Анной легли несколько снимков — вполне приличная квартира с неплохой мебелью, устланная коврами, упитанные темноглазые детишки разного возраста и — женщина.

— Боже милосердный, — пробормотала Анна.

— Обычное дело, — вздохнула Марион.

На одном из снимков Фатьма была полностью закутана в темные одежды — были видны только огромные черные глаза, подведенные синей краской.

— Она и дома так ходит? — поразилась Анна.

— Нет, она не открывала спасателям, пока полностью не оделась, — пояснила Марион. — Смотрите дальше.

На следующей фотографии Фатьма была уже без паранджи — но представляла собой еще более удивительное зрелище — она была увешана золотом с головы до ног. Уши оттягивали длинные серьги, грудь прикрывало массивное колье, запястья охватывали толстые браслеты — но все эти украшения не могли прикрыть многочисленные гематомы и струпья от подсохших ран.

— Сначала бедняжка тряслась от страха — ведь она пустила в квартиру посторонних — хотя все спасатели были женщинами, а с ними и мадам Саад — иначе Фатьма, наверно, никогда не открыла бы. А уж чего стоило уговорить ее показать раны!

— Так что же ей предстоит?

— Ей будет предписано собрать самое необходимое и, когда мужа не будет дома, наши люди вывезут ее в безопасное место. Она пожелала уехать из Парижа — ее и детей снабдят документами и перевезут на нашем транспорте в департамент Аверон, Там предоставят жилье и возможность зарабатывать на жизнь.

— Работу? — удивилась Анна. — Но кем она сможет работать? Наверняка у нее нет ни профессии, ни образования.

— Ей помогут окончить школу и какие-нибудь профессиональные курсы.

— Не думаю, что она сможет зарабатывать достаточно, чтобы содержать десятерых детей.

— Она будет получать пособие на них. Получится вполне прилично — почти полторы тысячи в месяц. Плюс еще все возможные дотации.

— Какова вероятность, что муж ее разыщет? — Анна тем временем подписывала один за другим документы, которые протягивала ей Марион.

— Мы позаботимся, чтобы этого не произошло, мадам.

— Вот как? — Анна подняла на нее взгляд.

— Нужно подписать и это, — Марион положила перед Анной еще одну бумагу.

Анна пробежала глазами документ. «Распоряжение о передаче дела мадам Фатьмы Джамаль в производство дознавателей…»

— Ее спросили о желании?

— Да и она высказала его вполне определенно.

— Да, несладко придется садисту-мужу… — Анна взялась за ручку.

— Нет-нет, мадам, — Марион открыла хрустальную чернильницу на столе. — Это подписывается только золотым пером, такова традиция.

И Анна, не колеблясь, окунула изящный золотой монблан в темно-синие чернила.

Начало июля 2014 года, Париж

Утром, едва продрав глаза, Десмонд Гарретт нащупал под боком планшет — накануне он заснул, изучая детали предстоящей акции в Тулузе. В почте его ждало письмо от Жики: «Третий член вашей команды прибывает сегодня на Gare du Nord в 9.32. Необходимо его встретить».

Он бросил взгляд на часы и подскочил — уже девять! Каким образом, интересно, он может оказаться на Северном вокзале за полчаса? Первой мыслью было разбудить Бриджит, сладко посапывающую под боком — пухлые губы полуоткрыты, рыжие кудри разметались по подушке. Какого дьявола, спрашивается, он должен один решать эту проблему? Все равно не успеть… «Нет, чисто теоретически можно попробовать…» Что ж, пусть О'Нил дрыхнет дальше. Пять минут ушло на то, чтобы ополоснуться над кухонной раковиной и почистить зубы; натягивая джинсы, торопливо отхлебывал обжигающий кофе — черт бы подрал старую каргу — он нещадно ошпарил язык. Надвинув поглубже капюшон толстовки на лицо, чтобы скрыть безобразный шрам, он вылетел из дома. На станции Берси, лихо перепрыгнув через турникет на глазах у возмущенного дежурного, он успел заскочить в уже закрывавшиеся двери вагона. Промчавшись по катакомбам correspondence!"[146] Лионского вокзала, Десмонд вбежал на платформу четырнадцатой линии на Сен Лазар[147] как раз в тот момент, когда поезд вынырнул из тоннеля. И каким-то чудом оказался на Северном вокзале в 9.40. Основной поток прибывших уже схлынул, и у головы поезда слонялась только одна фигура — длинный белобрысый парень в тирольских ботинках, серых фланелевых брюках и темно-зеленой шерстяной куртке с костяными пуговицами. За плечами у парня болтался кожаный рюкзак.

— Bonjour. Vous avez apporta un colis de madame Pereira?[148] — это был пароль — никакой посылки Десмонд не ждал.

Парень не отвечал, пристально его разглядывая. — Вы такой, как вас описала бабушка, — наконец услышал Десмонд. — Только про очки ничего не говорила. Bonjour.

— Я, видимо, ошибся, — сухо заявил он и отвернулся. Ясен пень, это агент, но каким же кретином надо быть, чтобы не ответить на простой пароль. Продан славянский шкаф, черт побери, продан, а уж потом можно нести всякую хрень про бабушку. Какая еще, к дьяволу, бабушка?

— Я потерял посылку, — торопливо объявил парень. Его французский был неплох, хоть и слышался немецкий акцент. — Может, перейдем на английский? — предложил он. — Я путаюсь в местоимениях.

— Перейдем, — согласился Десмонд хмуро и протянул руку: — Hope you had a nice trip[149].

— I did[150], — с облегчением улыбнулся парень. — I’m Bas[151].

— What! Are you kidding? What’s the bus?[152]

— Bas. Sebastian. Bas for short. And you?..[153]

— Call me boss. Let’s go[154], — он не собирался тратить время на никому не нужные приветствия и быстрым шагом направился в метро.

— А где ваша машина? — разочарованно протянул Себастьян. — Мы что, на метро поедем?

— Извини, лимузин сломался.

«Дружок, тебе пришлось бы и дальше торчать на перроне, воспользуйся я каким-либо другим видом транспорта, кроме метро. И что за барские замашки? Откуда ты вообще взялся — на вид тебе лет двадцать пять, не больше… С каких это пор старая ворона берет на работу молокососов?»

Размышляя таким образом, Десмонд не сразу заметил, что остался в одиночестве, а его новый знакомый куда-то исчез. «Проклятие!» — выругался он. — Не хватало только агента потерять!» Просканировав цепким взглядом поредевшую толпу вокруг, он, тем не менее, так и не смог обнаружить посланца Жики и в раздражении схватился за телефон.

«Ваш клиент потерялся, — рявкнул он, услышав скрипучий голос мадам Перейра. — Послали идиота на мою голову!»

— Что значит — потерялся? — ледяным тоном поинтересовалась она. — Он что — кот, которого забыли кастрировать? Тебе поручили встретить агента, но ты даже на такой пустяк неспособен!

— В следующий раз поручите почетную миссию вашей шпионке, — сквозь зубы порекомендовал Десмонд. — У нее, несомненно, взгляд острее — а у меня, пардон — близорукость.

— Так надень очки! — глумливо посоветовала мадам командор.

— Вы удивитесь, но я в очках, — хмыкнул он.

— Так смени очки! И найди мсье фон Арденна, где хочешь.

— То есть как это — где хочу? — но она уже бросила трубку.

— Что, влетело за меня? — молокосос, как ни в чем ни бывало, стоял рядом с банкой оранжины в одной руке и картонным стаканчиком кофе — в другой. — Пойдем?..

Он протянул Десмонду кофе: — Латте, босс?

— Ты где был? — прошипел тот.

— Так вот же, за лимонадом бегал, — совсем по-детски улыбнулся Себастьян. — Очень захотелось пить.

— Теперь даже если приспичит отлить, спроси у меня разрешения, — приказал Десмонд.

Тем не менее, картонный стаканчик он взял, отхлебнул и добавил: — Еще раз исчезнешь — прибью.

— Ach komm schon![155] — фыркнул мальчик. — Прям уж прибьете! Я бабушке пожалуюсь.

— Какой еще бабушке? — проворчал Десмонд.

— Как какой? — удивился Бас. — Мадам Перейра. Sie ist meine Großmutter[156]. Прабабушка, точнее.

— Мадам Перейра — твоя прабабушка? — Десмонд поперхнулся кофе. — Ты серьезно?

— Абсолютно. Я — урожденный барон фон Арденн и…

— Et alors? — оборвал его американец. — Le baron, tu dis?[157]

— Ja, ja, — без прежнего апломба пробормотал Бас. — Я, собственно, не собирался…

— Плевать. Поехали. Познакомлю тебя с Бриджит.

— Бриджит? — переспросил Бас. — Слышал, sie ist geile[158].

— Что? — переспросил Десмонд. — Speak English, man[159].

— Слышал, она крутая.

— Тебе понравится, — смяв пустой стаканчик, Десмонд кинул его в урну и решительно зашагал к метро. Юный аристократ старался от него не отставать, а Десмонд тем временем продолжал вещать: — Таких, как ты, она ест по паре — на завтрак, обед и ужин. Так что — уши помой.

Мальчишка совсем неуловимо изменился в лице:

— Я, между, прочим, дипломированный хирург, босс. Смените тон.

Скажите пожалуйста… Какие мы гордые!

— Здесь ты всего лишь доктор мертвых, — беззлобно огрызнулся Десмонд.

— Le coroner[160], — поправил его Бас. — Еще раз — уважения. У меня степень магистра.

Десмонд остановился резко посреди длинного коридора correspondance[161]. и повернулся к нему, так, что долговязый чуть в него не врезался. — Я так понимаю, тебя сюда не за особые заслуги сослали? — он оглядел юношу с головы до ног. — Ты что-то натворил?

— Ну-у… — протянул мальчик, изучая ногти. — Почему обязательно — натворил?

— Не смей мне врать! — угрожающе процедил американец. — Давай, выкладывай.

— Закрытая информация, — мальчик побледнел, и Десмонд даже отступил от него на шаг, так как ему показалось, что того сейчас стошнит.

— Закрытая, так закрытая, — Десмонду расхотелось что-то у него выпытывать — судя по всему, еще одна сломанная судьба, которой воспользовалась подлая гидра под названием Паллада. Старуха даже собственного правнука не пожалела.

— Это кто? — лениво поинтересовалась Бриджит, намазывая маслом круассан. Она сидела по-турецки на диване, и до их прихода наслаждалась одиночеством и утренней трапезой. Рядом с ней стоял поднос с кофе и круассанами. Ирландка даже не пыталась скрыть своего недовольства, от того, что ее уединение было нарушено. — Что еще за детский сад?

— Не ко мне вопрос, — Десмонд взялся за кофейник. — Спроси свою патронессу. Может, она в курсе.

— Не трогай кофе, — потребовала Бриджит. — Это мой завтрак.

— Завтрак! — радостно подхватил юнец. — Das hört sich sehr gut an![162] Я возьму круассан?

С этими словами он бесцеремонно схватил с тарелки последний круассан и откусил почти половину. — Вкусно! — пробубнил он, не обращая внимания, что Десмонд и Бриджит застыли с открытыми ртами. Наконец, ирландка пришла в себя:

— Ты кто?

— Бас, — с радостной улыбкой откликнулся юноша, торопливо проглотив кусок. — А ты — Бриджит?

Ирландка не ответила, а только перевела взгляд на напарника. — Я жду объяснений.

— Чего ради? — хмыкнул он. — Попроси объяснений у своей подружки.

— Эта сука мне не подружка, — отрезала Бриджит. — Он будет здесь жить? Здесь, с нами?

Себастьян кивнул с самым непосредственным видом: — Ja, ja!

— Natürlіch[163], — буркнул Десмонд себе под нос.

— А спать ты где будешь? — вопрос О’Нил прозвучал вполне невинно.

— Как где? Здесь! — Бас покосился на диван.

— А мы где? — ангельским голоском продолжила Бриджит.

Юноша смутился: — А что, это единственное место?

— Вообще-то, да.

— Вы здесь вместе спите?

Десмонд ухмыльнулся, вспомнив, как впервые он делил диван с Бриджит: «Иди к дьяволу я с краю нет я с краю не толкайся отдай одеяло мне холодно черт убери свои длиннющие ноги сама убери я не могу убрать твои ноги ты храпишь сам храпишь попробуй только приставать ко мне не могу за себя ручаться может мне захочется утреннего секса что ты сказал расслабься ты не в моем вкусе спи мать твою завтра рано вставать я сказала подвинься!»

— Вместе, вместе, — он с удовольствием отметил, как вытянулась физиономия у юного барона. Тот заливался краской, переводя смущенный взгляд с Бриджит на Десмонда: — И… и что делать? Втроем мы здесь не поместимся!

«Втроем?!» — первой расхохоталась Бриджит, за ней сам Бас. Усмехнувшись, Десмонд сунул руку в карман джинсов и достал оттуда ключ. С сожалением подбросил его на ладони, а потом протянул Басу: — Держи. Будешь жить за стенкой.

— Откуда?! — глаза Бриджит загорелись.

— Нас премировали за тулонскую акцию и разрешили снять соседнюю квартиру.

— Почему это он будет жить отдельно? — возмутилась ирландка. — Я, между прочим, женщина, а должна спать с тобой в одной постели — с какой стати? Ты мне никто!

— А что, если я буду с ним в одной постели спать — это нормально? — окончательно покраснел Себастьян, но его никто не слушал — Десмонд кинул на Бриджит такой взгляд, что она захлопнула рот. Ну конечно! Она же обязана следить за ним, ее напарником. Итак, в отдельную квартиру отправляется нахальный молокосос. Она зло поджала губы и повернулась к Басу:

— За углом булочная, сходи, купи еще круассанов! — приказала она. — Что касается хозяйства — требую безоговорочного подчинения!

— Что касается планируемых акций — я требую безоговорочного подчинения! — в тон ей продолжил Десмонд.

— А я? — с интонацией обиженного ребенка протянул Себастьян.

— А ты — топай за круассанами! — услышал он дружный ответ.

Примерно в то же время, Москва, Петровка 38

…— Мне нужен отпуск, — заявил майор. — Причем сразу за два года.

— Рехнулся? — раздраженно поинтересовался полковник. — Иди, не мешай работать…

— Мне нужен отпуск, — повторил майор упрямо.

— А кто пахать в лавке будет? Пушкин?

— Еще найдется кто-нибудь. Вон Женька пусть работает. Он в феврале три дня отпуска брал.

— Отпущу на неделю, — неохотно пообещал Лежава.

— Месяц, — отрубил майор. — И не днем меньше.

— Что?.. — от подобной наглости у полковника побагровело лицо. — Сам-то понял, что сказал?

— Мне здоровье надо поправить. Раны старые болят.

— У всех раны болят, — возразил полковник резонно, — но никто не позволяет себе наглеть. Десять дней.

— Месяц. Если буду чувствовать себя лучше, выйду раньше.

— Может, тебя на медкомиссию отправить? Внеочередную? — вкрадчиво предложил Лежава. — Комиссуют тебя — вот тогда отдыхай, сколько влезет.

— Не комиссуют, — проворчал Виктор. — Пока опер ноги таскает, гарантия занятости ему обеспечена.

— Не обольщайся, — хмуро ответил полковник. — Сейчас не те времена. Две недели.

— Три недели, и звонок во французское посольство. Мне виза нужна срочно.

— Твою мать! — взревел Лежава. — Работы завал, а он по заграницам собрался прохлаждаться!

— Не прохлаждаться, — возразил майор. — Лечиться.

— Здесь полечишься, не барин. У тебя жена на сносях, похоже, ты об этом забыл?

— Не забыл. Но она вышла замуж за офицера полиции. Со всеми вытекающими последствиями.

— Думаешь, я не понимаю, зачем ты туда намылился? Рыкова собрался ловить? Других дел нет?

— Нет у меня других дел, пока этот кровосос землю топчет, — Виктор даже не пытался отрицать. — Отец, он стольких людей убил — хладнокровно, не задумавшись ни на мгновение. Он Сашеньку пытался убить.

— Не доказано, — строго сказал Лежава. — В том деле все очень спорно. Ты же сам говорил, что Булгакова… или как там ее… Астахова слышала признание Орлова в покушении…

— Я не уверен в том, что она не выгораживает Рыкова. Они все очень странно себя ведут. Лгут, изворачиваются.

— Даже Булгаков?

— Он в первую очередь. — Виктор замолчал, вспоминая острую обиду, когда он осознал, что друг ему лжет.

— Напомни мне ход событий, — попросил полковник, терзая очки.

— Вот, что мы знаем из их показаний: Королева решила отомстить за мужа, попросила Кортеса о помощи. Кортес был связан с некоей организацией, которая оказала ему помощь в поимке душегуба. Представитель этой странной организации Гаврилов изловил Рыкова и привез его в Серебряный бор.

— Убивать в родной дом…

— Думаю, Кортес находил в этом особое изощренное удовольствие. Далее все пошло не так, как задумывалось: Кортес ранил Булгакова, потом ранил Рыкова, тот убил Кортеса и умер от полученной раны.

— Звучит правдоподобно. Но тебя эта версия перестала устраивать, после того, как вы обнаружили, что мертвый Кортес — не Кортес.

— Естественно. Мне и раньше она не больно нравилась. Ведь трупа Рыкова мы не нашли. А уж когда выяснилось, что тот, кого мы по наивности считали Кортесом….

— Ты считал, — поправил его Лежава. — И не по наивности, а по раздолбайству!

— Пусть так. Тот, которого я, по собственному раздолбайству, считал Кортесом, таковым не оказался. Следовательно, труп Кортеса тоже исчез. Куда, спрашивается? Поскольку Королева и Булгакова спешили помочь раненому, напрашивается один единственный вывод.

— Трупы вывез Гаврилов.

— Не совсем так. «Мосгаз», разумеется, вывез Рыкова. Куда делся Кортес, мы так и не установили, но у меня есть подозрение, что его вывезли по реке. Но по дороге их увидел Иосаян — и случайного свидетеля грохнули.

— И значит, это не Гаврилов?

— Явно не Гаврилов. Тот занимался Рыковым.

— Рыков… Рыков… Когда уже мы избавимся от этого подонка, — пробормотал Лежава.

— И поскольку Гаврилов — свидетель того, что Рыков остался жив — он был убит. Не иначе, самим Рыковым, — добавил Виктор.

— Да с чего ты взял? С чего ты решил, что, во-первых, Рыков жив, а во-вторых, что именно он убил Гаврилова?

— Если он подох, на кой черт его было увозить? Бросили бы труп в подвале! А они мобильный госпиталь вызвали!

— Он вполне мог умереть от полученной раны. Куда его ранили? В живот? Тяжелейшее ранение, шансов мало. Но даже если он и выжил, то верх подлости убивать того, кто спас тебе жизнь.

— Мы о Рыкове говорим, а не о благородном рыцаре. Он мразь и подонок. Чувство благодарности ему неведомо.

— Допустим, ты прав. А зачем вывозить Кортеса? И как это сделали?

— В «Мосгазе» место только для одного раненого. Скорее всего, вызвали другой транспорт. А поскольку этого транспорта нет на видеонаблюдении — значит — река.

— Почему ты уверен, что оба живы?

— Зачем же вывозить трупы? Вот если они были только ранены, то оставлять их было нельзя, так как у полиции могли возникнуть вопросы.

— Проще было Кортеса убрать, — пробормотал Лежава. — Но перед ними стояла задача наказать преступника, то может, они и не захотели убивать того, кто эту акцию организовал. Так что, может, жив не Рыков, а Кортес.

— А может, и оба. Три недели дай.

— Да что ты собрался делать, в этом Париже? Здесь землю рой.

— Видите ли, батоно, штаб-квартира Фонда, которому по документам принадлежит «Мосгаз», находится в Париже. Но работники здешнего филиала, когда мы к ним обратились за разъяснениями, посмотрели на нас как на психических, заявили, что у них на балансе подобное транспортное средство не значится. Проверка документов это подтвердила. Несколько автомобилей, оснащенных как скорые, но никакого «Мосгаза». Осталось потрясти главный офис.

— По поводу? — хмыкнул Лежава. — С чем ты к ним явишься?

— А вот сейчас я тебя удивлю. Погуглив, я выяснил, что не так давно Анна Королева была утверждена общественным куратором Фонда.

Полковник вскинул на майора глаза. Виктор удовлетворенно отметил, что того, кажется, зацепило.

— Однако! Но что из этого следует? Что Королева, находясь в Париже, покрывает человека, который изнасиловал ее и чуть не прикончил, да еще убил ее мужа? И еще чертову уйму народа?

— Я уверен, она много чего знает. Кроме того, Королева упоминала о некоей организации «Il vettore», которая якобы помогала Кортесу ловить Рыкова. Я поинтересовался этой организацией. Вполне себе приличное историческое общество — с чего бы то им помогать ловить беглых маньяков?

Неожиданно полковник, который до сих пор делал вид, что слушает Виктора вполуха, насторожился: — Как, ты сказал, та организация называется?

— «Il vettore», По-итальянски означает «перевозчик». Уж не знаю, что они там перевозят, но ни у нас, ни в Интерполе на них ничего нет.

— Перевозчик… перевозчик…

— Ты слышал о них?

— Мелькнуло смутное воспоминание. Не знаю, есть ли связь. Я тогда еще старлеем был. Расследовали ограбление народного артиста СССР — Михаила Жукова — помнишь такого?

Еще бы Виктор не помнил — знаменитый актер, харизматичный и брутальный, игравший героев и военачальников.

— Ну так вот…

лето 1977 года, Москва, ул. Горького

— Вот предварительный список украденного, — старший лейтенант Лежава протянул следователю листок бумаги. Тот пробежал его глазами:

— Так… «Натюрморт с ананасом», неизвестный голландский художник, канделябр серебряный тройной… подсвечники бронзовые одинарные две штуки… магнитофон кассетный «Panasonic» производства Япония… бриллиантовый парюр… Что такое парюр?..

— Комплект украшений, — всхлипнула хозяйка — Нелли Петровна Жукова, супруга народного артиста, по виду — настоящая грандесса, полная, величавая, с пышной прической из выбеленных густых волос. — Кольцо, серьги и браслет. Антикварная вещь. Мне Мишенька подарил на серебряную свадьбу.

Мишенька стоял рядом и печально кивал крупной львиной головой.

— Понятно, — следователь Чумак грустно вздохнул. Кража у народного артиста сулила большие неприятности. Совсем скоро начнутся звонки сверху, вызовы к начальству и неприкрытые угрозы сослать «на землю» в случае, если следователь по мановению вышестоящего перста не найдет все похищенное и «нажитое непосильным трудом». Но все эти «приятности» еще маячили в обозримой перспективе, а пока Чумак продолжил изучать длинный список. «Надо будет его разбить на группы, — подумал он. — Украшения, произведения искусства, техника… А что это?..»

— Что еще за дохоко?

Именитый актер чуть не заплакал: «О-о! Это самый ценный экземпляр моей коллекции — сакральное бронзовое копье».

— Какое копье? — переспросил следователь в недоумении.

— Сакральное… то есть священное… период Яёй[164]… принадлежало самой Химико…

Следователь, разумеется, ни черта не понял, но пометочку себе сделал, чтобы позже ликвидировать пробел в образовании.

— Как оно к вам попало, если не секрет?

— Это что, допрос? — оскорбился Жуков.

— Да упаси бог! — следователь замахал руками. — Но в списке обязательно нужно указать происхождение украденной вещи — ну, чеки, например, из магазина или комиссионки. А здесь, в списке происхождение этого… дохоко… не указано. Так откуда?

Жуков немного успокоился и тяжело вздохнул: — Осенью тридцать девятого я служил на Халхин-голе[165]. Слышали про такой?

— Разумеется, я же учился в школе!

— Я захватил в плен японца, офицера Квантунской армии. Это его копье. Он отдал его мне за то, что я позволил ему учинить сэппуку.

— Что учинить? — переспросил следователь.

— Харакири, — встрял старлей. — Он вспорол себе живот.

— Именно, — кивнул народный. — Не мог пережить позора плена. А копье осталось у меня. Кстати, потом всю войну со мной прошло. Ни одной царапины. Однажды осколком пульнуло — и тот застрял в вещмешке, ударившись о дохоко. Вот, у меня здесь фотография есть…

На цветном снимке следователь увидел узкий кусок позеленевшего металла, смутно напоминающего копье с очень тонким лезвием. А рядом пачку сорокакопеечной «Явы»[166], очевидно, для того, чтобы обозначить размеры копья — сантиметров тридцать пять в длину, может, чуть больше.

— Когда вы обнаружили кражу?

— Я с дачи вернулась сегодня в полдень, дверь открыта, в квартире все вверх дном, — хотя следователь обращался к Жукову, отвечала его супруга, а народный лишь согласно кивал головой.

— Кто знал, что вы на даче?

— Господи, да все знали, и соседи, и друзья! Но и те, и другие — приличные люди, не шушера какая-нибудь.

И это было правдой — в доме на улице Горького простые люди — по выражению мадам Жуковой «шушера» — не жили. Исключительно генералы, дипломаты, директора предприятий и — народные артисты.

— А соседи по даче?

— У нас дача на Николиной горе — знаете, кто там живет?

Следователь знал — примерно тот же контингент, что и на Пешков-стрит. Н-да…

… — Послушай, старлей, я вот что думаю… Ну, цацки, понятное дело, первое, что схватили… Аппаратуру, шмотки фирменные, тоже понятно. А вот зачем вору понадобился кусок ржавого металла? Не думаю, что история древней Японии — невинное хобби квартирного вора.

— Заказ? — сообразил Лежава.

— Не сомневаюсь. Накануне Жуков встречался с каким-то итальянцем. Тот якобы специально приехал, чтобы посмотреть на его коллекцию.

— Что за итальянец?

— Некий Винченцо Росси. Председатель научного исторического общества. Крайне интересовался копьем. Приезжал всего на один день. Жуков договорился встретиться с ним с утра, тот пришел к нему на городскую квартиру. Жуков при нем доставал копье из сейфа. Росси пришел в бешеный восторг, чуть ли не лобызал этот кусок бронзы.

— Ценитель! — усмехнулся Георгий.

— Да, выглядело именно так. Попросил копье продать, предложил несусветную сумму.

— Сколько?.. — старлей выказал живой интерес.

— Десять тысяч долларов.

— Mamma mia! — Лежава рассмеялся.

— Как ты сам понимаешь, Жуков категорически отказался. Даже перепугался.

— Естественно. Валютные операции — вплоть до расстрела.

Росси не настаивал, извинился, попросил разрешения сфотографировать раритет и ушел. Улетел из СССР тем же вечером.

— Это точно, что улетел?

— Справку прислали с пограничного поста в Шереметьево. Улетел, факт!

— Но мог оставить наводку, разве нет? — Георгий поднялся. — Пойду-ка я поспрашиваю у информаторов.

— Считай, я этого не слышал, — отмахнулся Чумак. — Беги, парень…

— Потом Жуков припомнил название этого «исторического общества» — именно «Il vettore». Но больше мы о нем не слышали.

— Кражу раскрыли? — деловито спросил майор.

— Представь себе, раскрыли. Я пообщался с информаторами и один из них дал зацепку на местного квартирного вора — Барсукова Глеба, погоняло, как ты догадываешься, «Барсук». Так вот, Барсука задержали спустя неделю на одной малине, пьяного в хлам. Протрезвев, он сдал барыгу, у которого мы похищенное и обнаружили.

— Дай-ка угадаю. Все, кроме копья.

— Именно! Копье словно испарилось. Доказательств того, что его увез синьор Росси нет, допросить его, естественно, у нас не было никакой возможности, и народному пришлось распрощаться с экспонатом навсегда.

— А Интерпол?

— Забыл, какое время было? Какой Интерпол! Все контакты с подобными спецслужбами сводились до минимума, а Жуков — все-таки птица недостаточно высокого полета, чтобы его имущество объявлять в международный розыск. Так и сгинуло это дохоко.

— Батоно[167], это все конечно, интересно, но как насчет отпуска? — осторожно поинтересовался майор.

— Две недели. Сегодня позвоню в посольство. И ни слова больше, а то и того не дам!

Виктор по-строевому повернулся и покинул кабинет. Только, когда он оказался за дверью, его рот невольно расплылся в озорной улыбке — две недели — ровно в два раза больше, чем он рассчитывал выцыганить у Лежавы. Нужно быстро накатать заявление и подмахнуть у полковника — пока тот не передумал…

…Но — хочешь рассмешить Бога, поведай ему о своих планах. Истинность этой поговорки Виктор оценил на следующее утро, когда, придя на работу и пролистывая сводку происшествий, понял, что отпуска ему не видать еще долго.

И вновь — Быково. Кто бы мог представить, что всего спустя три месяца он вновь окажется в том проклятом доме. Когда он подъехал к воротам, они оказались закрыты. Коттедж был оцеплен и на территорию его впустили, только тщательно проверив документы. Дальше дело пошло лучше.

— Вызов поступил в 23.45, — рассказывал знакомый старлей. — Хозяин дома вернулся со службы из города. У прислуги вчера был выходной. Ворота на дистанционном управлении. Машина заехала во двор, в доме было темно, свет не горел. Водитель сразу отправился в дом для прислуги — он там ночует, если приходится оставаться у хозяина.

— Водитель тот же, что и три месяца назад? — спросил майор для порядка.

— Как вы догадались? — удивился старлей. — После того случая всю прислугу сменили, и водителя тоже. Предварительно взяли подписку о неразглашении и выкинули вон с выходным пособием. Так что у Грушина новый водила. Букин Юрий Викторович, 1985 года рождения, не судим, холост, без вредных привычек.

— Ясно. Итак, водитель отправился в дом для прислуги.

— Да. Хозяин отпер дверь, зашел в дом. Кухарка оставила ему еду в микроволновке. Он поел, выпил водочки для расслабления…

— Понятное дело, — кивнул Глинский.

— Выпил, значит, водочки и отправился наверх, в спальню. Включил ночник и увидел раздолбанную стену. Мужика чуть кондрашка не хватила. А уж когда он в дыру заглянул… Трындец….

— Так они что, спали в комнате с незаделанной дырой?

— Да нет, спальню очень быстро привели в порядок, отремонтировали в лучшем виде.

— И все же — продолжали спать в комнате, где нашли два трупа? Старлей задумался — видимо, абсурд подобного поведения просто до сих пор не приходил ему в голову. Потом неохотно произнес:

— Выходит, так. Нервы у мужика железные.

— А у нее?.. У мадам Грушиной тоже нервы железные? Или ее просто спросить забыли, как она к этому относится?

— Скорее всего, — растерянно ответил старлей. — Гадость какая, до меня только теперь дошло.

— Да уж… Хозяина допросили?

— Ага, допросишь его, как же… Нас к нему даже не подпустили. Начальник отделения приехал, только с ним соизволил побеседовать.

— Однако, как кстати прислуги не оказалось дома, — заметил майор.

— Мне тоже так показалось, — согласился старлей. — Думаете, хозяин как-то в этом замешан?

— Выводы рано делать. Тело уже к нам отправили?

— Да, сразу же. Трасологи до сих пор работают. Дом огромный, пока все осмотрят…

Глинский кинул взгляд на часы — половина одиннадцатого.

— Где они?..

— В подвале, — сказал старлей и добавил: — Пойдемте, я покажу. Трасологи были свои, с Петровки. Виктор коротко поздоровался с ними и спросил:

— Есть что интересное?

— Обычный набор отпечатков, — ответили ему. — В дом проникли скорее всего, разбив на кухне окно. Шарахнули чем-то тяжелым, металлической трубой или ломом — грубая работа. Видимо, злоумышленники не стремились работать тихо. Хотя обставлено как ограбление, и кое-что пропало.

— Что именно?

— Вот, читай, — и Виктору вручили список.

«Перстень с бриллиантом 1.25 карата, серьги шпинель с бриллиантами, жемчужное колье, наличные деньги в сумме 120 тысяч рублей».

— Значит, все же ограбление? И убийство произошло случайно?

Разве мог майор представить, разговаривая с улыбчивой силиконовой Маней, что ее постигнет почти такая же страшная участь, как и чету Гавриловых. О нет, ее смерть не могла быть просто случайностью. Скорее всего, грабеж — просто прикрытие.

— Ценности лежали в сейфе?

— Нет, по словам господина Грушина, драгоценности подобного рода жена хранила в комоде, а деньги в сумочке, вернее, в кошельке.

— Сто двадцать тысяч в кошельке? — поразился майор.

— Грушин оставил жене «на хозяйство». Прислуге заплатить.

— И на сколько это человек?

— Горничная, кухарка, садовник и дворецкий. Следовательно, на четверых.

— Так-так… Предположим, что дом все-таки собирались ограбить. Предположим также, что преступник или преступники неопытные и поэтому не позаботились о тишине. Тогда получается, что хозяйка их застукала, и они ее убили.

— Нет, исключено.

— Что так? — майор сам был в этом уверен, но ему хотелось, чтобы кто-то еще высказал подобную идею.

— Исходя из того, как ее убили.

— Кстати, как?

— А вот здесь и начинается самое интересное. Ее удавили шнурком.

— Что?

— Грушину удавили шнурком от ботинка ее мужа.

— Черт подери!

Именно так была убита Ясмин Гаврилова. Александр Гаврилов, ее муж, задушил несчастную шнурком от собственных ботинок, дабы избавить от страданий.

— Ее задушили, а потом втиснули в дыру, — вмешался старлей. Видимо, ему очень хотелось поучаствовать в расследовании подобного масштаба. — Я тут все на телефон сфоткал…

— Показывай!

Не-ет, конечно, это выглядело совсем по-иному. Из дыры в стене — гораздо меньшего размера, нежели в прошлый раз, примерно полметра диаметром была видна пышная Манина грудь. Еще одна фотография, уже с гораздо более близкого расстояния — Маня была втиснута в стенную каверну, точно в гробницу — в разорванной одежде, растрепанная, с закушенным синим языком. Голубые глаза были выпучены так, словно вот-вот выпадут из орбит.

— Жуть какая, — пробормотал майор.

— Жуть, — согласился старлей. На этой жизнерадостной ноте они поднялись из гаража на первый этаж, в гостиную.

— Кто-то меня преследует, — господин Грушин развалился на диване цвета топленого молока — том самым, на котором Маня не так давно поила майора кофе. Нынче кофе его никто не угостил. Даже сесть не предложили. Хозяин дома вяло моргал водянистыми глазами и сокрушенно мотал лысоватой головой. — Кто-то меня преследует, — повторял он как заведенный.

— Кто бы это мог быть? — Глинский решил, что должность вполне позволяет ему устроиться в кресле напротив.

— Не понимаю вашего сарказма! — возмутился Грушин. — Это же совершенно очевидно! Сначала мне подсунули два трупа, а теперь задушили жену! Бедная, бедная моя Машенька!

— Вы кого-нибудь подозреваете? — дежурно поинтересовался майор.

— Врагов у меня много, — чиновник оттянул воротник рубашки, будто ему было трудно дышать. — А уж недоброжелателей — имя им — легион…

— Но при чем тут ваша жена?.. — пробормотал майор, но чиновник его услышал:

— Да ты что, майор? — взвизгнул он, — Все знают, как я любил Машеньку! Я раздавлен! Я уничтожен!..

— Но, насколько я понимаю, ваш дом ограбили, — примирительно заявил Глинский. — Есть ли повод говорить о политических интригах?

— Да разве ж это ограбили?! — воскликнул Грушин. — Дешевые цацки и месячная зарплата прислуги! Идите за мной!

Он подскочил, и, сделав приглашающий жест, проследовал в соседнюю комнату, оказавшуюся кабинетом — с мебелью красного дерева, тяжелыми гобеленовыми портьерами и бронзовыми светильниками. На стенах — небольшие темные картины в золоченых массивных багетах — очевидно, старых мастеров. Грушин снял одну из них. Глинский успел заметить нимфу в прозрачных одеждах на берегу вечернего озера. За нимфой прятался сейф.

Чиновник набрал комбинацию цифр, замок щелкнул, и дверца распахнулась. В глубине сейфа профессиональный взгляд Виктора успел зацепить папки с документами, несколько пачек банкнот ярко розового цвета. Тем не менее, Грушин вытащил из сейфа только большую деревянную шкатулку. Поставил ее на письменный стол и открыл: она оказалась заполнена бархатными футлярами. Он начал открывать их один за другим — от сверкания бриллиантов у Виктора зарябило в глазах: — Вот, майор, вот… Это все мои подарки Машеньке. Вот это — драгоценности, а то, что сперли — это так… бижутерия.

— У вашей жены, кроме вас, есть наследники?

— Сестра, — кивнул чиновник. — Ольга.

«Да, Оленька… Я бы хотела приехать, но не смогу, мой хороший… Никак не получится… Тут такое несчастье…» Виктор вспомнил, как Маня шепталась по телефону, когда он спустился из спальни с разложившимися трупами в стене, и как быстро она прекратила разговор.

— Где она живет?

— Понятия не имею. Я категорически запрещал Машеньке общаться с ее жалкой родственницей.

— Жалкой?

— Нищей.

— Она — бомж?

— Да вы что?! Я бы в жизни не женился на Машеньке, будь это так. Она просто… просто… просто никто.

— Что значит — никто?

— Никто — это значит, никто! Инвалид, по-моему.

— Ну, инвалид — не проститутка, не воровка, — трезво заметил Виктор.

Грушин отмахнулся раздраженно: — Это принципиально? Все равно, ваш вопрос не относится к делу — все ценности приобретены на мое имя. Так что наследства после Машеньки — пшик! — он щелкнул пальцами.

— Мне нужен адрес ее сестры, — Глинский вытащил блокнот.

— У меня его нет, — отозвался Грушин высокомерно.

— Где ее мобильный телефон? — спросил Виктор.

Грушин, не удостоив его ответом, позвонил в серебряный колокольчик, и мгновенно на пороге выросла горничная — пожилая женщина с суровым лицом — более похожая на классную даму, нежели на прислугу.

— Августа Яковлевна, — обратился к ней Грушин. — Где телефон Марии Павловны?

— Следователь забрал, — ни на мгновение не задумавшись, ответила горничная.

— Я могу побеседовать с людьми, которые у вас работают? — спросил Виктор, когда за горничной закрылась дверь.

— Разумеется, вся прислуга ответит на ваши вопросы.

— Почему вы уволили весь штат после… ну, после того, как в вашей спальне нашли убитых?

— Несколько раз я заставал их шушукающими на эту тему, — злым голосом ответил Грушин. — Это неприятно. Счел за благо уволить всех — дабы никому не обидно было.

— Мария Павловна не возражала?

— С чего бы ей возражать? Какая ей разница, кто подает ей кофе в постель? — скривился Грушин.

… — Спала до двенадцати, потом наводила красоту и уезжала по делам, — поджав губы, процедила горничная.

— По каким именно?

— Да откуда же мне знать?.. По магазинам, по клубам. Мне не докладывала.

— Она хорошо к вам относилась?

— А с чего бы это ей ко мне плохо относится?.. Я исполняю мои обязанности идеально.

— Не сомневаюсь, — мило улыбнулся Глинский. — И все же?..

— Мария Павловна ко всем хорошо относилась, — наконец, мышцы лица Августы Яковлевны отпустила судорога, и она чуть улыбнулась. — До идиотизма.

— Вот значит, как, — задумался Виктор. — А сестру ее вы когда-нибудь видели?

— Я даже не знала, что у нее есть сестра, — удивилась горничная. — Сюда она не приходила. Вадим Иванович терпеть не может посторонних в доме.

— Ничего подозрительного за последнее время в доме не происходило? Ссоры, конфликты?

— Конфликты — с кем? — горничная нахмурилась.

— Например, между супругами, — пояснил майор спокойно. Выражение лица женщины стало ледяным: — Вы на что намекаете?

— Я ни на что не намекаю. Я задал конкретный вопрос — между супругами происходили ссоры?

— Нет! — отрезала она. — Ничего подобного никогда не слышала и не видела.

«Пять отрицаний в одном ответе, — машинально подумал майор. — Однако, как категорично».

Беседа с дворецким оказалась такой же бесплодной — тот ничего не слышал, ничего не видел, да и говорить тоже особого желания не имел. А вот водитель, помявшись, признался, что чаще возил хозяйку вовсе не по клубам и стилистам, а по одному и тому же адресу в Южном Тушино, в убогую хрущобу на Химкинском бульваре. Он всегда ждал ее в машине, а она никогда дольше полутора часов там не задерживалась. Выходила и садилась в «Мерседес» грустная, иногда со слезами на глазах…

Чуть позже, пробив номер, по которому Маня звонила чаще всего, Виктор выяснил, что в клоповнике проживала Топильская Ольга Павловна, 1992 года рождения, прикованная к инвалидной коляске — родная сестра Марии Павловны Грушиной.

… — Ольга Павловна? — Глинский зашел в квартиру. Это и квартирой трудно было назвать — клетушка метров шестнадцать, включая туалет и кухню. Бледная, почти прозрачная девушка в инвалидной коляске с трудом разворачивалась в крошечной комнате, в которой из мебели помещались лишь узкая кровать, компьютерный стол и стенной шкаф. Напротив кровати висел небольшой плазменный телевизор — не из дорогих.

— У меня плохие новости, — майор старался не смотреть на девушку.

— Что-то с Маняшей? — голос ее дрогнул.

— Откуда вы знаете? — нахмурился майор.

— Она умерла? — майор, чуть помедлив, кивнул.

Ольга закрыла лицо ладонями и плечи ее затряслись: — Я чувствовала, что-то должно случиться.

— Ее убили. Мне жаль.

— Маняша! Бедная моя Маняша! Как это случилось?..

— Когда вы виделись с сестрой последний раз? Ольга Павловна, постарайтесь взять себя в руки и помочь нам.

— Да, да, конечно… — Ольга качала головой, не в силах поверить скорбной вести. — Маняша приезжала вчера. Посидела с час и уехала. Денег оставила.

— В каком она была настроении?

— Да в каком же она может быть настроении? Как всегда — пыталась улыбаться, но улыбка получалась вымученная…

— Отчего ж так? Как я понимаю, жизнь у нее была вполне благополучная — богатый дом, влиятельный муж.

— Да вы не знаете, о чем говорите! — воскликнула Оля. — Жить с таким человеком, как Грушин…

— Что ж с ним не так?..

— Все с ним не так! — горько констатировала девушка. — Грубый, скупой, жестокий.

— В чем же выражались все эти замечательные качества? Он ее бил?

— Об этом я ничего не знаю, — Оля покачала головой. — Она никогда не жаловалась на побои.

— А на что же она жаловалась?

Ольга помолчала: — Он совсем ее не замечал. Как если б она была мебелью. Ночью пользовался ею, отворачивался и засыпал.

— Вы в курсе, что в их спальне нашли трупы?

— Да, конечно, Маняша мне рассказала. Она очень боялась оставаться в той комнате, ее трясло от страха.

— Разве? — поднял брови майор. — Но после ремонта она продолжала там спать.

— Да. Ее муж настаивал. Она просила его, умоляла перенести спальню в другое место, но он и слышать не хотел.

— Непонятное упрямство. Ему совсем было плевать на ее чувства?

— Я не знаю, — прошептала Оля и снова заплакала. — Что же теперь будет?

— Она никогда не жаловалась, что ей кто-то угрожает? У нее были враги?

— Господи, да какие враги? Маняша была добрейшим человеком, мухи не обидела…

Виктор вспомнил первую встречу с Маней — несмотря на бьющую через край гламурность, она и на него произвела именно такое впечатление — простая и добрая. «Да, Оленька… Я бы хотела приехать, но не смогу, мой хороший… Никак не получится… Тут такое несчастье». Действительно — кому понадобилось убивать, да еще таким зверским образом, глуповатую и добродушную мадам Грушину?

Его отвлек телефонный звонок: — Мы тут просмотрели материалы видеонаблюдения, — объявил Зимин. — Интересная очень картина вырисовывается. Похоже, мы раскрыли дело.

— Замечательно, — обрадовался Виктор. — И кто же это?

— Имени не назову, но камера дает прекрасное изображение — лицо видно очень отчетливо.

— Чье лицо?

— Того, кто в одиннадцать часов вечера проник на территорию коттеджа, разбил стекло и залез в дом.

— То, что он залез в дом, не означает, что он убил Грушину, — буркнул майор и поперхнулся, заметив, как смертельно побледнела Оля. Он попрощался с Зиминым.

— Итак, продолжим… Горничная, да и другие работающие в доме, утверждают, что ни ссор, ни конфликтов между вашей сестрой и ее мужем не было.

— Не было. Какие могут быть конфликты между хозяином и собакой? Нет, не собакой. Между хозяином и канарейкой в клетке?

— Хорошо, поставлю вопрос по-другому. Он ее любил?

Ольга резко развернула от него инвалидную коляску и, крутя колеса тонюсенькими пальчиками, подъехала к окну. Нервно схватилась за голубую пластмассовую лейку и принялась поливать хиреющие на подоконнике фиалки.

— Откуда мне знать, любил ли Вадим Маняшу? — наконец проговорила она. — Он мне не исповедовался.

— А она — его?

— Да, любила, — ответ последовал незамедлительно. — Иначе бы она не вышла за него замуж.

— А силиконовые губы… и все остальное… это чья была идея?

— Да при чем тут Вадим? Вы разве не знаете, что Маняша принимала участие в реалити-шоу? Там без силикона никак нельзя, даже до кастинга не допустят. Так что Вадим клюнул… — Ольга осеклась.

— Грушин клюнул уже на готовый продукт, — пробормотал майор.

— Да как вы смеете? — гневно воскликнула Ольга. — Как вы смеете называть мою несчастную сестру — продуктом?!

— Простите, — смешался Виктор. — Просто оговорка.

— Убирайтесь! — тихо приказала Ольга. — Убирайтесь вон!

— Вам придется со мной поговорить.

— Попробуйте меня заставить, — с горечью усмехнулась Ольга. — Уходите!

На лестнице невыносимо воняло мусоропроводом и кошками. Майор по-дайверски задержал дыхание, кубарем скатился вниз и пулей выскочил из подъезда.

… -Мамочка, мамочка! — всхлипывала Тони. — Я хочу к мамочке…

Ей было холодно и страшно — ее вновь оставили одну. Но сейчас она хотя бы могла плакать — когда с ней находился тот отвратительный человек — она боялась издать хоть какой-то звук — он сразу же начинал говорить с ней неприятным ласковым голосом: «Плохая девочка, я накажу тебя. Поставлю в угол на соль. Тебя когда-нибудь ставили голыми коленками на соль?» С Тони никогда не делали ничего подобного — ее вообще никогда не наказывали. Просто что-то менялось в голосе папа и мама, и Тони понимала: ее поведение оставляет желать лучшего.

В комнате, где держали девочку, было темно. Дневной свет робко проникал через крохотное круглое оконце под самым потолком. Когда же солнце садилось, комната погружалась в непроглядный мрак — в ней не было ни одной лампочки. Тони чувствовала себя, точно в могиле, сердечко ее немело от безысходной тоски и унылого ужаса.

Где-то капала вода — будто отмеривала секунды ее жизни. Иногда Тони принималась их считать, сбивалась и начинала вновь. От монотонности этого занятия она засыпала, потом просыпалась — иногда от голосов, иногда от ударов колокола. В последнем случае у нее начинала болеть голова — ей казалось, что тяжелый звон вбивает ей в голову гвозди — и она вновь начинала плакать, только слез уже не осталось и она просто хныкала.

Но больше одиночества Тони боялась, когда в комнату заходил тот человек. Он ласково разговаривал с нею, а когда она молча опускала голову, чтобы не встречаться с ним глазами, хватал ее за щеки и повторял: «Смотри мне в глаза, маленькая дрянь!». Наталкиваясь на его масленый взгляд, она опускала глаза и не отрываясь, смотрела на кулон, видневшийся в распахнутом вороте его рубашки — буква «А» в руках летящего ангела. Тони было до дрожи страшно, так, что она боялась описаться. Ничего в этом человеке не было жуткого — встреть она его на улице — внимания б не обратила — но его вязкий голос пугал ее невозможно.

Еду ей приносила женщина — та двигалась тихо, никогда с Тони не разговаривала, только гладила ее по волосам. Она же приносила ей теплую воду, помогала умываться, ждала, пока девочка почистит зубы. Иногда женщина завязывала Тони глаза, и за руку вела куда-то, после чего Тони оказывалась в сырой ванной комнате. Там женщина, не произнося ни слова, купала ее, мыла ей голову… А потом отводила обратно в сырую, мрачную комнату, вновь гладила по голове и оставляла одну. Тони хотелось вцепиться в руку женщины и умолять не бросать ее, но она призывала всю свою детскую гордость и удерживалась от этого страстного желания — и девочка забиралась на жесткую кровать, накрывалась с головой одеялом и снова плакала. Только бы ее никто не услышал… Мама, мамочка… Папа… Где вы?.. Почему меня бросили?..

— Покажи с начала, — Виктор в который раз просматривал материалы видеонаблюдения. И в который раз удивлялся легкомыслию человека на экране: по виду он не был похож на гопника — средних лет мужчина, ничем не примечательный — такого увидишь в метро, скользнешь по нему глазами и не запомнишь.

— Ты показывал это Грушину? — поинтересовался майор у Зимина.

— А как же! И ему, и всей прислуге.

— И что?

— Садовник признал в нем хахаля горничной.

— Что-о? — Виктор вспомнил чопорную Августу Яковлевну. — Что за бред?

— Бред — не бред, а сама горничная отпирается, как партизанка на допросе.

— Ты ее отпустил?

— Что я, больной? Сидит в допросной. Хочешь пообщаться?

— Еще как!

… — Повторяю — как давно вы знаете этого человека?

— Я его не знаю, — губы горничной дрожали. — Нехорошо, молодые люди. Я вам в матери гожусь.

— Августа Яковлевна, — тяжело вздохнул майор, — поймите, наконец — этот человек — скорее всего — убийца. А вы свидетель. Угадайте-ка, кто будет следующим?

— Нет, нет! Этого не может быть! — горничная, наконец, разрыдалась. — Левушка такой добрый, такой хороший…

— Кто-кто? — у майора отвисла челюсть. — Как вы его назвали?

— Левушка… Он немного моложе меня, а полюбил. Вы не понимаете, какое это счастье для женщины моих лет?

— Ну, почему же не понимаем? Очень даже понимаем! — Виктор с готовностью кивнул. — Как фамилия Левушки? Или вы не знаете?

Августа продолжала рыдать, закрывая лицо отороченным кружевом белоснежным носовым платком.

— Имя? — каменным голосом повторил майор.

— Он хороший… Я e хочу, чтобы у него были неприятности…

— Имя, Августа Яковлевна! Или вы хотите провести ночь в камере предварительного… — майор не успел закончить фразу, как та выпалила:

— Рыков! Лев Петрович Рыков!

— А ну-ка выйдем! — схватив напарника за рукав кителя, Виктор выволок того из кабинета. — Это не папаша Рыков, видно невооруженным взглядом.

— Конечно, нет.

— Кто мог назваться его именем, как думаешь?.. Есть идеи?

— В голову приходит только одна.

— И мне тоже. Но Рыков-младший длинный, с меня ростом, если не выше, а тот, который на фото — среднего роста. Но ведь он не Пупкиным назвался, и поэтому — дуй сейчас же к Рыкову-старшему. Покажи фото подозреваемого, допроси по всей форме на предмет знакомства с горничной, четой Грушиных и алиби на момент убийства. У самого алиби проверить, о результатах доложить срочно. Ясно?

Виктор вернулся в кабинет, где продолжала всхлипывать Августа: — Он что-нибудь рассказывал о себе?

— Да, говорил, что вдовец, работает в Министерстве иностранных дел. Он очень акцентировал тот момент, что его жена умерла, и я считала это авансом.

— Как, по-вашему, сколько ему лет?

— Лет сорок. Сорок пять от силы.

— Да будет вам известно, уважаемая Августа Яковлевна — настоящему Льву Петровичу Рыкову шестьдесят пять лет.

— Что значит — настоящему?

— А то и значит. Вас подло обманули. И покрывать вам этого человека нет никакого смысла. Скорее всего, именно он убил вашу хозяйку. Вспоминайте все, что знаете о нем. Как вы с ним связывались?

— Созванивались. У меня есть номер его мобильного. Вот! — Августа продиктовала Глинскому номер. Виктор скинул его Жене «Пробей срочно!»

— Когда в последний раз виделись?

— Два дня назад. Мы ходили в кино.

— Августа Яковлевна! Нет ли у вас какой-нибудь вещи, которую он держал в руках?

Она сначала горько покачала головой, а потом встрепенулась: — Он мне цветы подарил! Они так красиво упакованы, что я не стала их разворачивать. Так, в бумаге, в вазу и поставила.

— Букет мы изымем.

— Как жаль…

— Августа Яковлевна, поверьте мне, цветы — это последнее, о чем вам следует сейчас сожалеть.

— Вы хотите сказать, что Левушка меня убьёт?

— Никакой он не Левушка.

— Для меня он — Левушка, — горько возразила горничная. — Все же не могу поверить…Он музыку любит, мы с ним на концерт ходили.

— Когда?

— За пару дней до убийства Марии Павловны.

— Кто покупал билеты?

— Левушка и покупал, — хлюпнула носом Августа Яковлевна.

— Куда ходили?

— В музыкальный центр на Арбате. «Венгерские танцы» и скрипичный концерт Брамса.

Виктора осенило: — Говорите, сам… Левушка покупал билеты? Лично или по Интернету?

— Я не знаю…

— Места, где вы сидели, можете вспомнить?

Женщина напряглась: — Где-то… где-то в середине.

— В середине чего?

— В середине зала…. Я не помню! — разрыдалась она.

— Может, покажете?..

Она помотала головой: — Нет, нет…. Не смогу. Вы разрушили мою жизнь…

— Я? — искренне удивился Виктор. — Вам не следовало быть такой доверчивой и впускать в свою жизнь малознакомых людей.

— Конечно! — с горечью воскликнула Августа. — Люди вообще доверчивы. Только одним это сходит с рук, а другим приходится расплачиваться!

— Что вы имеете в виду? — нахмурился майор.

Женщина насупилась и упрямо отвернулась, но Глинский не спускал с нее настороженного взгляда: — Августа Яковлевна, — с недвусмысленной угрозой произнес он. — Вы же не хотите, чтобы я привлек вас к уголовной ответственности за сокрытие фактов?

Из глаз горничной брызнули слезы: — Меня? Но я ничего не знаю!

— Знаете, знаете! Только говорить не хотите.

— Я знаю только, что жена Вадима Ивановича готовилась совершить убийство! — выпалила она и майор даже подскочил: — Что?

— Убийство, — уже тише повторила горничная.

— С чего вы взяли?

— Я слышала, как она говорила по телефону.

— С кем?

— Понятия не имею. Но из сказанного было понятно, что эта финтифлюшка затеяла! — Августа уже не скрывала неприязни к хозяйке.

— Что конкретно вы слышали? — продолжал настаивать майор.

— Не могу вспомнить… Что-то про пистолет, который ей обещали и патроны… Да, она говорила, что больше ждать не может.

— Когда именно вы слышали разговор? В какой день, во сколько?

— Точно не скажу. Примерно за неделю до того, как ее убили.

— Она по сотовому разговаривала?

— По-моему, да.

…Виктор отпустил Августу. На всякий случай, оформил за ней наружку и отправился на Арбат. Как он ожидал, в концертном зале оказались камеры, и он смог легко определить, где сидела Августа и ее подозрительный кавалер — партер, ряд восьмой, места 16 и 17. Быстро определили, кто и когда приобрел эти билеты — через Интернет, с помощью платежной карты. Покупателем оказался Роман Горский, сорока двух лет, вдовец, проживающий в двухкомнатной квартире в спальном районе Жулебино и работающий агентом по недвижимости в одном из крупных московских агентств. Не теряя времени, Виктор выехал с опергруппой на захват.

…Дверь им открыл тот самый человек, которого запечатлели камеры с периметра коттеджа, и из концертного зала. Он, казалось, ничуть не удивился, увидав на пороге своей квартиры отряд служивых людей. С автоматами наперевес.

— Здравствуйте, Роман Геннадиевич, — с улыбкой поприветствовал его Виктор. — Я — майор Глинский из отдела убийств.

— Следователь по особо важным делам Сергеев, Следственный комитет, — раздалось из-за могучих фигур в бронежилетах. — Разрешите войти?

— Да, разумеется, — Горский сделал шаг в сторону, и группа ввалилась в квартиру. — Я вас ждал.

— Да неужели? — искренне изумился майор. — Что ж, надеюсь, мы не заставили вас ждать долго.

— Проходите, — хозяин провел их в комнату. — Только ноги вытирайте. Почему бы и не вытереть? Виктор несколько раз шаркнул подошвами ботинок по коврику в прихожей и последовал за Горским. Группа захвата ручейком потянулась за ним. Они оказались в небольшой гостиной — два кресла, диван, журнальный стол и — шкафчик для икон в углу подле окна. Киот был высокий, резной, с подернутыми пылью стеклами.

— Итак, Горский Роман Геннадиевич? — для проформы повторил Глинский.

Мужчина покорно кивнул.

— Вы задержаны по подозрению в ограблении и убийстве Марии Павловны Грушиной, — объявил Сергеев. — Вы имеете право на адвоката и имеете право хранить молчание.

— Я знаю, — уронил Горский. — Адвокат — это хорошо.

— Хорошо? — удивился майор. — Так вам нужен адвокат или нет?

— Конечно, — Горский опустился в кресло. — Вы будете обыскивать квартиру?

Непременно, — следователь протянул ему постановление. Ознакомьтесь.

Тот равнодушно скользнул глазами по бумаге: — Ознакомился.

— Пригласите понятых, — приказал майор. Тем временем, озадаченный поведением подозреваемого, следователь поинтересовался: — Так вы признаетесь, что ограбили и убили Грушину?

— Признаю. Зачем же отрицать очевидное? Драгоценности и деньги в комоде, можете забрать.

Следователь выдвинул верхний ящик старенького комода. На дне, под аккуратно сложенным бельем и носками оказался желтый пакет из супермаркета, а в нем — завернутые в платок украшения Марии Грушиной и пачка денег — ровно сто двадцать тысяч.

— Не понимаю, — покачал головой Сергеев. — Что за нужда была ее убивать?

— Как — что за нужда? — улыбнулся Роман. — Из-за денег. Вернее, я хотел ограбить дом, но тут появилась эта губастая блондинка.

— Позвольте, — вмешался майор, — что за нужда была раскурочивать стену?

— Там недавно нашли замурованные тела, — спокойно пояснил Горский.

— Я решил — может, удастся обставить все так, словно убийца тех людей вернулся на место преступления?

— Что за глупость? — поразился следователь.

— Глупость, да, — вздохнул покорно Горский. — Теперь я понимаю.

— То есть, решение об инсценировке вы приняли на месте?

— Нет, нет, что вы! — Горский замахал руками. — Я все продумал заранее — и даже ломик принес с собой.

— И куда вы его дели, этот ломик?

— Выкинул! На ближайшей помойке. — «Если это правда, — подумал Виктор, — мусор давно вывезла машина, и ломик обрел вечный покой на городской свалке».

— Взгляни-ка, майор, — обратился к нему Сергеев. Он с любопытством разглядывал содержание киота. Виктор подошел. Вопреки ожиданиям, в шкафчике не было ни одной иконы — а лишь фотографии: некоторые старые, пожелтевшие и выцветшие от времени, другие более поздние, цветные, с глянцевым блеском. Но на всех карточках была женщина — одна и та же, где помоложе, где постарше, на некоторых фото — с маленьким мальчиком, с подростком, с молодым мужчиной.

— Ваша мать? — спросил Виктор.

— Да. Моя дорогая, незабвенная мамочка.

— А ваш отец?

— У меня не было отца. Только мама.

— Изъять? — шепотом спросил Виктор следователя и тот рассеянно кивнул…

Вечером опера пили чай и кое-что покрепче в кабинете Сергеева. Тот был, несмотря на раскрытие убийства Грушиной, погружен в глубокую задумчивость.

— Что не так? — после второй рюмки поинтересовался Глинский. Он понимал — Сергеева что-то мучает, он сам не чувствовал удовлетворения и гордости, как бывало после удачной операции, но ему было любопытно, в одном ли направлении они мыслят.

— Что-то как-то все просто, — пробормотал следователь. — А ты, майор? Что думаешь?

— Согласен. Но может, у нас просто паранойя? Не всегда просто — плохо. В конце концов — невозможно отрицать тот факт, что именно Горский убил Грушину. На его одежде — ее ДНК. Под ее ногтями — его эпителий.

— Он даже не потрудился симку неавторизованную купить, — доложил Зимин. — Звонил своей пассии с собственного номера. И откуда он знает про Рыкова-старшего? Мы проверили — никаких связей и знакомых. Сам твердит, что назвался случайным именем.

— Он будто хотел, чтобы его поймали. И мы взяли — и поймали.

— Даже если и так? — раздраженно заметил Виктор. — Выяснили же — клиент состоит на учете в психоневрологическом диспансере с диагнозом «маниакально-депрессивный психоз». Он просто чокнутый.

— Надеюсь, — Сергеев по-прежнему пребывал в глубокой задумчивости.

— Что-то все же мы недоглядели…

— Недоглядели, — согласился Глинский. — И кстати — с кем, по словам дражайшей Августы Яковлевны, говорила Грушина о пистолете примерно за неделю до смерти?

— А биллинг что показал?

— Да ничего! Она говорила в основном с сестрой, еще несколько раз с тренером по фитнесу, администратором салона красоты… С мужем, естественно.

— И у кого-то из них она просила пистолет? Я ставлю на тренера, — ухмыльнулся Зимин.

— А я на администратора, — в тон ему добавил Сергеев. — Эти дамочки бывают крайне подозрительными!

— А мужа исключаем? — фыркнул Глинский. — И сестру в инвалидной коляске? Узко мыслите, господа офицеры!

— А может, она не просила пистолет? — Зимина вдруг осенило. — Может, она просто информировала?

— Я спрашивал у Августы, она не помнит, что именно говорила хозяйка, — с сожалением заметил майор. — Склероз у дамочки.

Сергеев отправил в рот остатки коньяка:

— Ты, майор, говорят, в отпуск собирался?

— Собирался, — вздохнул Глинский.

— Так вали быстрей, — порекомендовал следователь. — Пока еще какой-нибудь привилегированный труп на тебя не свалился.

— Считай, меня уже тут нет, — Виктор тоже прикончил свой коньяк. — Диди мадлоба, генацвале…[168]

Антон Сергеевич Булгаков в свои год и два месяца был тонким ценителем прекрасного. Особенно неравнодушен был он к Мемориалу принца Альберта в Кенсингтонских садах[169] — восторженно таращил синие глазки на изящную неоготическую ротонду с золоченой статуей принца, и был готов кататься вокруг нее часами. Катрин терпеливо толкала коляску, развлекаясь разглядыванием барельефа на фризе мемориала. Она начинала считать фигуры на нем, но постоянно сбивалась. Спустя месяц насчитала сто семьдесят и перешла на угадывание персоналий. Безошибочно выделяя Шекспира, Диккенса и сэра Ньютона, Катрин неизменно зависала на парне с лирой в руках.

Когда же Катрин надоедал и Альберт, и его аллегории, она, игнорируя недовольное бурчание сына, направлялась в сторону бронзового атлета на вздыбленной лошади. Окинув его придирчивым взглядом, отмечала, что Серж все ж лучше, мощнее и продолжала путь к Round Pond[170], который вовсе и не был круглым, а, скорее, овальным. Там она, если было достаточно тепло, расстилала на траве одеяло, кормила Антона, потом, откинув спинку коляски, укладывала его спать, а сама — либо читала, либо разглядывала гуляющих по дорожке людей, либо наблюдала за белыми лебедями, лениво рассекавшими гладь пруда. Так она проводила долгие часы, пока ее не смаривал сон, и она дремала, чутко вздрагивая, подобно львице, когда кто-то приближался к ее территории.

Этот маршрут стал для нее столь привычным, что Булгаков безошибочно находил ее на берегу. Возвращаясь после работы, он неизменно сворачивал в парк за женой и сыном, и уже сам гордо катил коляску по асфальтовым дорожкам. Катрин брала его под руку, они шли домой, и он был счастлив, а она — видя, как счастлив он, тоже пыталась чувствовать себя счастливой. Чего, в конце концов, ей еще? Боготворящий ее муж, которого она, без сомнений, любит, здоровый ребенок, не доставляющий особых хлопот, уютный дом, устроенный быт. Тереса всегда готова помочь ей с Антоном — пуэрториканка оказалась чрезвычайно чадолюбивой.

Пока Катрин кормила сына грудью, Сергей не упускал случая понаблюдать, как его сын неутомимо ест. У Катрин иногда начинала гореть кожа от его взгляда, пылающего желанием и ревностью. Она улыбалась ему, и он улыбался ей в ответ. Булгаков с нетерпением ждал вечера, когда он окажется с Катрин наедине, без нахального карапуза, претендующего на его любимую женщину. Казалось, он хочет ее даже сильнее, чем до рождения ребенка — страсть переполняла его сердце. Около десяти неугомонный малыш, наконец, замолкал, и Сергей тянул Катрин в спальню. Булгаков будто вернулся на несколько лет назад, в то блаженное время, когда она приняла и его, и его любовь. Словно не было месяцев холодной отстраненности и гнетущих недомолвок. Он был доволен и тем, что ему все же удалось оградить Катрин от выматывающих вопросов «инквизитора» Глинского и вот — она пришла в себя, гнетущие воспоминания остались позади, и их жизнь стала входить в новое русло, точно варяжская ладья в многоводный приток реки. Эта жизнь будет спокойной и безмятежной, наполненной счастьем и заботами о сыне, а бог даст — и о других детях. Булгакову казалось, что рождение ребенка оказало на жену благотворное влияние, а самое главное — они вновь были вместе, были одним целым, были семьей.

А для Катрин время все так же стояло на месте — как застыло полтора года назад, так и увязло в непроходимом болоте ежедневной рутины. Она чувствовала себя картинкой из глянцевого журнала — идеальная жена, идеальная мать. Она находила особый, изощренный мазохизм в том, чтобы усугублять собственную идеальность, делая прелестную картинку еще прелестнее: вот она склоняется к младенцу, размахивающему упругими ножками и ручками в кружевной колыбели — символ материнской заботы, вот она кормит дитя — социальная реклама в поддержку грудного вскармливания, вот она накрывает стол для воскресного обеда — разворот шикарного «Home&Gardens». А что же за картинка получается, когда она остается с Сержем наедине?.. Лучше и не думать…

… — Мэм, с вами все в порядке? — она подняла голову и увидела над собой пожилого джентльмена, которого она не раз замечала во время прогулок по Кенсингтонским садам. Худощавый, будто высохший, с неплохо сохранившейся седой шевелюрой, одетый в отличное шерстяное английское пальто — несмотря на теплую погоду. С утра моросил дождик, но сейчас небо было чистым и солнце припекало весьма ощутимо. — Вы хорошо себя чувствуете? — спросил старик.

— О да, спасибо, я просто задремала, — Катрин слегка потянулась, расправляя затекшие плечи и шею.

— Ваш малыш проснулся, — старик заглянул в коляску и она, уже немного настороженно проследила за ним — он выглядел мирно, но кто его знает? Может, это замаскировавшийся похититель детей?..

— Вы позволите? — он не стал ждать разрешения, и ловко разложил рядом с ее одеялом брезентовую табуретку.

— Да, конечно, — пробормотала Катрин, а он уже усаживался поудобнее.

— Вы очень добры. Мне кажется, вы иностранка? — он и не собирался отставать.

— Да, сэр, — Катрин начинала испытывать легкую досаду — ну принесла же нелегкая этого старикана?

— Откуда вы?

— Из России.

— Вот как?.. И чем же вы занимаетесь в Лондоне?

Уж не принимает ли он ее за прислугу? За няньку, присматривающую за хозяйским ребенком? Катрин поджала губы:

— Мой муж здесь работает, сэр. Он врач.

— Oh!

Только урожденный англичанин способен произнести это междометие с подобной интонаций — в нем прозвучало и удивление, и восхищение, и уважение. Катрин была довольна. Однако следующий вопрос поверг ее в замешательство:

— А вы сами чем занимаетесь, мэм?

— Я?.. — в самом-то деле, чем она здесь занимается? Катрин задумалась. — У меня маленький ребенок, сэр, работы мне хватает.

Старик с улыбкой рассматривал ее: — Я спрашиваю не о работе. Я говорю о том, что у такой красивой и славной молодой женщины должны быть и другие интересы.

Больше всего Катрин хотелось встать и уйти — жаль, нет двери, которой можно было бы погромче хлопнуть. По какому праву этот чужой человек учит ее жизни? Но неловко проявить грубость после того, как тебя назвали «sweet». К эпитету «красивая» Катрин привыкла, а вот «славной» ее не называли с тех пор как ей минуло… лет пять… Капризная, своенравная, взбалмошная — но не «славная». К тому же прозвучало это так… мило.

Тем временем старик продолжал: — Разрешите представиться, мэм?

Катрин неохотно кивнула.

— Сэр Реджинальд Скотт, — он привстал и с достоинством поклонился.

— Кэтрин Булгакоф, — вынуждена была ответить Катрин. — Очень приятно.

— Вы не представляете, как я польщен! Надеюсь, вы не в претензии, что я нарушил ваше уединение? Если пожелаете, могу отсесть от вас подальше.

— Все нормально, — сказала Катрин вежливо.

— Итак!

— Что — итак?

— Чем вам нравится заниматься в свободное от заботы о ребенке время?

— Вероятно, у вас нет детей, сэр Реджинальд. Иначе бы вы знали, что маленький ребенок не оставляет матери свободного времени.

— Дети у меня есть — двое взрослых и очень серьезных министерских работника.

Катрин рассмеялась: — Тогда спросите леди Скотт — она расскажет вам в подробностях, как это было.

— Никак не получится, к сожалению. Моя возлюбленная Маргарет оставила меня одного на этом свете уже лет десять как…

— Ох, простите! — Катрин испугалась — да что же она не думает о том, что говорит! Конечно, если б его жена была жива, то, скорее всего, сейчас он не прогуливался бы в одиночестве. И не приставал бы к молодым женщинам.

— Ничего, — вздохнул старик. — Любая боль утихает… со временем. Если конечно, ее не растравлять намеренно.

— Вы полагаете?.. — вырвалось у Катрин.

Взгляд сэра Реджинальда стал более внимательным: — Мне показалось, или я задел вас за живое? Вы потеряли близкого человека?

— Друга. Очень близкого друга.

— И рана не затягивается? — осторожно спросил старик.

Катрин, чувствуя, как перехватывает горло, только покачала головой.

— Как давно вы его потеряли?

— Два года назад.

Сэр Реджинальд с сочувствием отметил: — Слишком мало прошло времени.

— А сколько должно пройти? — с горечью поинтересовалась Катрин. — Пять лет? Десять?

— У всех по-разному, — вздохнул он. — Старайтесь не винить себя в его смерти.

— Я не виню, — растерялась Катрин.

— Вините, — грустно сказал сэр Реджинальд. — Все винят. Это неизбежно — в той или иной мере.

Катрин хотела возразить, но, видя, что он не закончил, не стала его перебивать.

— Маргарет умерла от астроцитомы[171] — знаете, что это такое?

Катрин кивнула.

— Казалось бы — в чем моя вина? Но до сих пор спрашиваю себя — все ли я сделал, чтобы ее вылечить? И все ли я сделал, чтобы ее уход был наименее болезненным? Она умоляла меня об эвтаназии, но…

— Но в Великобритании эвтаназия запрещена.

— Да, к сожалению. Но я мог увезти ее в Нидерланды или в Бельгию. Я почти решился. Но не успел. Маргарет умерла в страшных мучениях.

— Мне очень жаль, — с искренним сочувствием проговорила Катрин.

— И вот — десять лет я не перестаю задавать себе эти нестерпимые вопросы.

— И боль не утихает?

— Утихает. Но очень медленно. Как звали вашего друга, Кэтрин?

— Антон. Мы дружили с ним семнадцать лет.

— Что произошло?

— Его… убили, — голос Катрин дрогнул. — Вернее…

— Да?..

— Скорее всего, это был несчастный случай. Так утверждал тот, кого обвинили в его убийстве.

— Обычное дело, — вздохнул сэр Реджинальд. — Убийцы чаще всего так говорят, чтобы обелить себя.

«Я никогда бы не стал стрелять в Антона, — она отчетливо услышала приглушенный, словно испепеленный раскаянием, голос. — Никогда — слышишь?»

— Вы качаете головой, — услышала она голос. — Вы не согласны?

— Я не знаю, — Катрин поняла, что больше не может обсуждать прошлое со случайным знакомым.

— Почему-то мне кажется, что вам говорить об убийце больнее, чем об убитом, — слова старика обрушились на нее подобно горному камнепаду. — В вашем голосе уже не печаль, а страдание.

Черная мгла, лишь недавно выпустившая ее из ледяных объятий, подступила столь внезапно, что Катрин не успела опомниться, как душная волна накрыла ее с головой. Ее собственный голос звучал как чужой, когда она выдавила: — Я устала, сэр, извините. Если не трудно, не могли бы вы меня оставить?..

— Я что-то не то сказал? — забеспокоился старик. — Простите меня!

— Вижу, вы уже познакомились с моей женой, сэр Реджинальд? — родной голос прорвался через зыбкую тьму. — Прошу прощения, я задержался.

— Ваша супруга — очаровательна, — отвечал старый джентльмен. — Но боюсь, я был излишне настойчив.

— Катрин? — Булгаков склонился к ней. — С тобой все хорошо?

— Более чем, — с трудом прошептала она. — Не беспокойся.

— Я договорился с сэром Реджинальдом встретиться здесь, чтобы представить тебя и нашего наследника.

— Зачем? — прошептала Катрин.

— Не так давно ваш супруг спас мне жизнь. Он меня оперировал.

— Да? — она подняла глаза на старика.

— Сэр Реджинальд предложил мне возглавить мемориальную клинику, которую он собирается открыть в память о его покойной жене, леди Маргарет. Как ты думаешь, мне стоит принять его предложение?..

У Катрин отчаянно кружилась голова, две мужские фигуры то сливались в одну, то распадались на целую вереницу, тошнота подступила к горлу и парк стремительно начал вращаться вокруг.

— Катрин, черт побери, что с тобой?!.

Примерно в это же время, Париж

— Querida, querida, когда, наконец, ты вернешь мне мою вещь? — телефонный звонок застал Анну запертой в пробке на бульваре Осман между улицами Тронше и Аркад. Она чуть не врезалась в зад зеленого «Пежо», маячившего перед ее капотом.

— О чем вы говорите? Я не понимала, и не понимаю. Я отдам вам все, что у меня есть — но у меня нет ничего чужого.

— Тогда из-за чего же ты меня убила?..

От этих слов у Анны подкосились ноги. — Вам нужна моя пейнета?..

— Она не твоя!

— Да, верно. Она принадлежит герцогу Альба. И он настаивает, чтобы пейнета оставалась у меня.

— Он тоже не имеет на нее права.

— То есть как? Это его фамильная драгоценность.

— Верни, иначе девочка умрет.

Оглушенная короткими гудками, Анна уронила телефон на колени: «Что же делать, боже мой, что же мне делать?» Она не помнила, как доехала до театра, как вышла из машины, как поднялась к себе в гримерку. Только увидев в зеркале трюмо свое бледное лицо и безумный, словно у зомби взгляд, она чуть пришла в себя. Сделала несколько глубоких вдохов и ощутила, как в голове чуть прояснилось.

«Прежде всего, позвони Франсуа. Расскажи ему о наглом требовании. Все равно, без его разрешения ты не сможешь распорядиться гребнем».

— Они требуют пейнету Альба? — удивился Франсуа. — По какому праву?

— Я не знаю. Утверждают, что она и тебе не принадлежит.

— Какая наглость! — возмутился он. Анна молчала, ожидая его решения.

— А что ты об этом думаешь? — поинтересовался он. — Ты готова ее отдать?

— Я?! — поразилась Анна. — Какое я имею право принимать подобное решение? Я не член твоей семьи.

— Пока, — уточнил Франсуа невозмутимо.

— Но, если бы пейнета принадлежала мне, я бы отдала ее, не задумываясь.

— Тогда отдай.

— Как?!

— Очень просто. Никакая драгоценность не стоит человеческой жизни. Если им нужна пейнета, пусть подавятся. И вернут ребенка матери. Как ее планируют забрать?

— Я не знаю. Он не говорит.

— Главное, не вздумай с ним встречаться.

Стоило Анне положить трубку, как ее нервы, раскаленные, словно оголенные электрические провода, пронизало острое предчувствие опасности, и мгновенно последовал звонок:

— Получила разрешение?

— Откуда вы?..

— Ты так предсказуема, querida. Итак, оставишь пейнету в гримерке, когда будешь уходить домой. Лучше бы тебе туда вообще не возвращаться. Никогда. Ты меня поняла?

— Будь ты проклят, — выдохнула Анна.

— Я не шучу. До свиданья, querida…

…И она оставила ее — сияющую золотом, с изящной сетью готического шрифта на зубцах. В последний раз погладила потертый алый бархат футляра и, тихо вздохнув, закрыла за собой дверь. Хотела запереть по привычке, но не стала — какой смысл — как будто шантажиста остановит хлипкий замок… «Только бы вернули Тони… Только бы вернули Тони», — твердила она, как молитву, спускаясь по лестнице, с каждым витком прощаясь с пейнетой. Прощаясь с Китри…

— Анна! — услышала она, как сквозь сон. — Анна!

— А?!! — она очнулась.

— Анна, что с тобой? Навстречу ей поднимался Борис:

— Анна, у тебя что-то случилось?

— Нет, Боренька, нет, — она с трудом сдерживала слезы. — Все хорошо.

— Ты сама не своя.

— Все нормально.

— Не хочешь поговорить? Может, я смогу чем-то помочь?

— Нет, мой золотой… Прости, я спешу.

— Спешишь? А так с виду не скажешь…

— Прости… Мне надо идти.

— Ну ладно… — Борис побежал наверх, а Анна без сил прислонилась к перилам.

— Вам просили передать, мадам, — служительница, появившись снизу, протягивала ей белый конверт.

— Кто просил?

— Не знаю, мадам. Оставили на проходной.

Анна заглянула в конверт и достала оттуда маленькую картонную карточку, с тисненым золотом именем, над которым блистала герцогская корона. На ней было написано от руки: «Bien joué, querida!»[172]

Она почувствовала, как ее словно окатили — сначала кипятком, потом ледяной водой из проруби. Колени ее подогнулись, руки затряслись, и она бросилась обратно наверх, преодолевая тошнотворную слабость. Она влетела в гримерку и остановилась как вкопанная — футляра на туалетном столике не было.

Конец августа 2014 года, Париж площадь Колетт

— Жизнь — странная вещь: мы все время на глазах у других людей, — пробормотал Десмонд, вытягивая ноги за столиком кафе Le Nemours.

— По-моему, это неполная цитата, — заметил Бас.

— Что это значит? — Бриджит разглядывала себя в зеркале витрины. Она была почти счастлива: стоило ей пожаловаться Себастьяну, что больше чем за полгода она ни разу не гуляла по Парижу, как тот сразу уговорил ее вечно мрачного напарника на прогулку. И вот они втроем пешком дошли до площади Бастилии, прошвырнулись по кварталу Маре, заглянули на площадь Вогезов. И, фланируя по Сент-Оноре, наконец оказались у Пале-Рояль.

— Что будем пить? — Бас заглянул в la carte[173].

— Мне — белого вина! — заявила Бриджит.

— Ты же не пьешь вино, — удивился Десмонд. — Ты пьешь виски.

— На мой взгляд, виски здесь, — девушка повела вокруг себя рукой, — неуместный напиток.

Здесь — на площади Колетт, в галерее Немур. Они устроились, словно в партере, в первом ряду столиков кафе — справа высились строгие колонны портика Комеди Франсез[174] с фонарями, стекло которых затуманило время, слева — станция метро Пале Рояль, похожая на старинную елочную игрушку из разноцветных бус, нанизанных на проволочку. Прямо перед кафе уличный оркестр услаждал слух прохожих традиционными Вивальди, Пахельбелем и Люлли[175].

Официант поставил на шаткий столик — круглый, с металлической окантовкой — наполненное льдом пластиковое ведро с бутылкой совиньона, три бокала и три стеклянных вазочки с сырными чипсами.

— Starving![176] — Бриджит смела чипсы в мгновение ока.

— Как ты ешь эту гадость, — поморщился Десмонд, глотнув вина.

— Скажите, пожалуйста! — фыркнула Бриджит. — По-твоему, лучше сдохнуть от голода?

— Если хочешь есть, — начал Себастьян, — давай закажем тебе сандвич… Он помахал официанту.

— Какая красивая музыка, — Бриджит здесь нравилось абсолютно все — даже клошар, похрапывающий на лавке неподалеку.

— Музыка красивая, исполняют они ее скверно, — констатировал Десмонд.

— Не так уж и плохо, — возразил Бас.

— Бывает и хуже, — согласился Десмонд равнодушно.

Действительно, группа, состоявшая из трех скрипок, пары альтов, виолончели и контрабаса, играла не то чтоб плохо, но как-то без энтузиазма. Было понятно, что музыкантам до смерти надоело работать на раскаленной как сковородка площади, под нескончаемый гомон праздной толпы. Да вдобавок площадь продувалась, точно палуба океанской шхуны.

— Хорошая музыка, — заявила Бриджит упрямо. — А вы оба — просто долговязые снобы.

— Ты любишь музыку? — заинтересовался Себастьян.

Ирландка пожала плечами: — Кто ж ее не любит? У меня была музыкальная семья — папа играл на пианино, мама на виолончели, сестра пела в церковном хоре, — в голосе Бриджит промелькнула тень сожаления. — Одна я — недоразумение. I can't carry a tune in my basket[177].

— Хочешь, я тебе сыграю?

— На чем? — хмыкнула Бриджит. — На нервах?

— На скрипке, — Бас поднялся с места. Десмонд не успел его остановить, а молодой фон Арденн уже направлялся к уличному оркестру.

— Куда это он? Неужели надеется, что кто-то из музыкантов позволит ему терзать свой инструмент?

И правда, когда смолкли последние такты барочного менуэта, и парень обратился к одному из скрипачей, тот лишь отрицательно помотал головой. Но, как ни странно, Себастьян не смутился, а продолжал настаивать. Остальные музыканты уже с интересом прислушивались к нему, и на их лицах появились скептические усмешки.

— Французы! — язвительно протянул Десмонд. — Удавятся за скрипку… Наконец, самый старший из скрипачей, с приличной лысиной и в засаленных джинсах, сжалился и протянул мальчишке скрипку и смычок. Десмонд поразился, как изменилось лицо Баса, как только тот взял инструмент за гриф — оно стало серьезным, даже благоговейным. «Интересно, — подумал он. — Что-то, наверно, я в нем не разглядел. Как там дальше в той цитате? «Но увидеть нас такими, какими мы действительно есть, они не смогут за все время жизни»[178]. Юноша приладил скрипку к плечу, склонил к ней голову и коснулся смычком струн, взяв несколько неуверенных нот. Неловко поправил инструмент — и сразу раздались язвительные реплики: «Petit gars…le bébé est-ce que tu veux une sonette?»[179]

Бас вновь опустил смычок на струны. И лучи солнца, к тому времени начавшего клониться к закату, стали ярче, словно преломились в кристально чистой воде, омывшей листву деревьев на площади, и та приобрела изумрудный оттенок, будто и не настала ей пора желтеть в ожидании осени. Пленительное аллегро устремилось ввысь, к крышам старинного дворца, пульсируя подобно сердцу — то ли птицы, то ли человека. Волны соло поднимались выше, к облакам, в бездонную синеву парижского неба. А в тот момент, когда неудержимый полет, казалось, готов был оборваться, взволнованная виолончель подхватила его, расправив могучие крылья… а за нею — альт, обволакивая мятежную страсть певучим легато. И остальные стали вплетать голоса в яростную песню небес — не самый слаженный хор, но сияло в его звучании подлинное чувство, пылкое до исступления…. В сольную паузу Себастьян опустил смычок, повернул голову к Бриджит и перехватил ее восхищенный взгляд. Губы юноши тронула торжествующая улыбка — и скрипка его вступила вновь, без колебаний и сомнений возглавив неистовый экстаз всего ансамбля.

— Как чудесно… — трепетно вздохнула Бриджит.

— Мендельсон. Концерт для скрипки ми минор, — отозвался машинально Десмонд. — Отлично. Чувствуется школа.

Бриджит его будто не слышала — ее захватила музыка, уже превратившаяся в бушующий шквал аккордов. Девушка глубоко дышала, не сводя восторженного взгляда с группы уличных музыкантов, которые сгрудились вокруг Себастьяна, словно признав за ним le droit de diriger[180]… И их лица, чуть отрешенные, с горящими глазами, объединенные великим таинством, лучились победным светом те несколько минут, что они были единым целым.

И почти никто на площади Колетт не обратил внимания на высокого сероглазого мужчину лет тридцати пяти, остановившегося послушать уличный оркестр. Почти никто — кроме одного, который озадаченно хмурился и внимательно рассматривал майора Виктора Глинского, пока тот, улыбнувшись своим мыслям, не продолжил путь по улице Сент-Оноре к Вандомской площади…

Майор вернулся в гостиницу поздно, усталый и раздраженный. Наконец ему удалось добиться аудиенции у председателя Фонда помощи жертвам насилия. Ею оказалась стройная молодая женщина с ясными светлыми глазами и приятной улыбкой на розовых губах. Она терпеливо выслушала Виктора, но как видно, мало чего поняла, и только покачала головой: «Я бы рада помочь, но не понимаю, как? Мы не ловим беглых маньяков, и наши волонтеры никогда не стали бы заниматься ничем подобным. Александр Гаврилов? Давайте посмотрим… Нет, никого с таким именем в наших экипажах нет и не было. Мне жаль». Когда же Виктор заикнулся об Анне, то ему показалось, что в глазах женщины загорелся недобрый огонь, хотя выражение ее лица не изменилось, и тон остался по-прежнему любезным: «Мадам Королева? Она так недавно работает у нас. У нее не может быть подобных полномочий!». Итак, очередной день прошел впустую, но вымотал его совершенно и Виктор уснул мгновенно, едва коснувшись головой подушки, будто провалился в черную бездну. Ему ничего не снилось — он буквально выпал из жизни на те несколько часов, что спал — пока не вынырнул из этой бездны, разбуженный неприятным ощущением чего-то острого и холодного у горла. Он открыл глаза — в предутреннем сумраке, в который был погружен гостиничный номер, он разглядел нависшего над собой человека.

— Bienvenue à Paris[181]. — услышал он низкий голос. — Как поживаешь, майор?

Твою мать! Виктор дернулся, но понял, что его левое запястье пристегнуто наручником к спинке кровати. Горло же продолжала обжигать сталь ножа.

— Какого черта ты сюда приперся?

— Тебе по пунктам изложить? — Глинский старался сохранять хоть видимость спокойствия. — Отстегни меня, и я представлю тебе подробный отчет.

— Ну уж нет, — Рыков щелкнул выключателем бра над кроватью. — Не дергайся, майор — убивать тебя в мои планы не входит. Просто хочу расставить все точки над «і».

— Значит, я был прав, и Королева тебя покрывает, — произнес Виктор, с трудом скрывая злость. — Хороша прима, нечего сказать.

— Анну не трожь, — процедил Олег. — Она ничего не знает.

— Ну да, а что ты в Париже — чистое совпадение.

— Как ни странно, ты прав, — Рыков убрал нож и встал с кровати. — Итак, веди себя хорошо и никто не пострадает. Я, кстати, вопрос тебе задал. Какого хрена ты здесь делаешь?

— В отпуск приехал, — усмехнулся Глинский.

— В отпуск, значит? Достопримечательности осматриваешь? Ну, и как тебе?

— Мулен Руж — отстой.

— Ты ж там не был, откуда тебе знать?

— Все равно — отстой.

— Окей, поверю на слово. Я сам там не был. Занят делами.

Некоторое время они пристально друг друга рассматривали — Рыков — с искренним любопытством, Виктор — с неукротимой ненавистью.

— Ты сейчас мне дырку на лбу прожжешь, — хмыкнул Рыков. — Чего уставился?

— Поехали в Москву. Хватит уже, набегался на свободе. Пора и честь знать.

Олег запрокинул голову и расхохотался: — Это я на свободе бегаю?! Майор, ты не знаешь, о чем говоришь. Заключенный в камере смертников может считаться более свободным, чем я. Можешь быть доволен.

— Я — доволен? — скрипнул зубами Глинский. — Я буду доволен только, когда увижу тебя за решеткой.

— В этом я тебе не помощник. Но если ты хочешь меня о чем-то спросить — валяй. А потом ответишь на пару моих вопросов. Quid pro quo[182].

— Ага, щас. Размечтался. Можешь меня убить…

— Зачем? Ты стал хорошим мужем Алике и прекрасным отцом Максиму. Такого горя я им не доставлю.

— Ты, урод! — зарычал Глинский. — Да как у тебя язык поворачивается! Вон отсюда. Не буду я отвечать на твои долбанные вопросы. И твои ответы меня не интересуют, лживая ты тварь.

— Так я пошел? Можешь позвонить портье, милая девочка придет и тебя освободит. Но тогда ты меня больше никогда не найдешь и ничего обо мне не узнаешь. Но ведь тебя гложет любопытство, не так ли? Тебе же до смерти хочется узнать, как я выплыл из лужи крови в подвале моего коттеджа в Серебряном бору.

— Мне плевать.

— Врешь. Было б тебе плевать, сидел бы ты сейчас в своем кабинете на Петровке, а не лежал пристегнутый наручниками в парижском отеле, словно в ожидании дом инатрикс[183]. Не желаешь, кстати? Здесь можно заказать. Недорого.

— Да пошел ты!

— Ладно, не обижайся. Итак, что ты хочешь знать?

— Я не за информацией сюда приехал.

— Ну не мог же ты на полном серьезе надеяться, что я позволю тебе меня арестовать и увезти в Москву? Ты ж не наивный дурачок, майор. Мы сейчас с тобой разговариваем лишь потому, что я этого захотел. Я, а не ты. Как только мне надоест, уйду. Итак, чем могу быть полезен?

— Зачем ты убил Александра Гаврилова? — внезапно выпалил Виктор и осекся, увидев, как окаменело лицо его врага.

— Что?! — спустя мгновение хрипло переспросил тот. — Сашка убит? Когда?

Виктор понимал — если б Гаврилова убил Рыков, то скрывать бы не стал. И его реакция говорила сама за себя — стройная версия Виктора лопнула. Это было неожиданностью.

— Так это не ты? — на всякий случай уточнил майор. — Черт.

— Сашка убит, — прошептал Олег в растерянности. — У какой твари поднялась на него рука?

— Я думал, у тебя.

— Чтобы я — Сашку?! — прорычал Олег. — Я жив только благодаря ему.

— Когда тебя это останавливало? — сухо заметил майор. — Тебе Оксану Кияшко припомнить?

Рыков, казалось, его не слышал: — Убью ту тварь, которая это сделала. Как его убили?

Виктор рассказал, не скрывая подробностей.

— Как, как зовут хозяина коттеджа? — прищурился Олег. — Грушин?

— Он не при чем, — покачал головой Виктор.

— Ты ошибаешься, — возразил Рыков. — Копни поглубже. Мне эта фамилия знакома.

— Откуда? Какие у тебя с ним дела?

— Какие у меня могут быть дела с этим вором? Но в прошлом…

— В чьем прошлом?

— В его прошлом. Грушин был директором химического завода. И несколько лет назад на том заводе произошел взрыв. Погибло около сотни людей, примерно столько же остались инвалидами.

— И что? Не улавливаю связи. В каком, говоришь, городе?..

Майор почти не удивился, услышав название сибирского городка, откуда родом были сестры Топильские. Градообразующее предприятие взлетело на воздух, погубив массу народа и отравив фенолом все вокруг на долгие годы. Виктор смутно припоминал — завели уголовное дело, в результате которого получили сроки главный технолог, главный инженер, еще несколько человек — но не директор — Грушин Вадим Иванович. Напротив, он заработал благодарность за ликвидацию последствий аварии, несравненный кризис менеджмент и был назначен губернатором края.

— Месяц назад убили его жену.

— Вот как? Наверняка есть связь.

— Она из того самого города. И ее сестра пострадала в результате той самой аварии.

— Вот тебе и связь.

— Совпадение.

— Ну конечно! — Олег рассмеялся. — Ты сам-то, полицай, веришь в подобные совпадения? Говорю — копни поглубже. Но учти, если я первым найду того, кто убил Сашку и Ясмин — убью. И убивать буду долго.

Рыков произнес это так буднично и спокойно, будто речь шла о поимке карманного вора. Но Виктор не сомневался ни минуты — он приведет свою угрозу в исполнение.

— Куда делся Кортес? — без всякого перехода рявкнул Глинский. Рыков вздернул светлые брови:

— Что значит, куда делся? Я эту скотину убил. Там же, тогда же. В Серебряном бору.

— Предположительно.

— Что значит — предположительно? — Олег искренне удивился. — Раз говорю, что я его убил, значит, так и есть.

— Я не спрашивал, кто его убил. Я спросил — где он. Или его тело.

— Мне откуда знать? — Рыков вновь нахмурился. — Беседовать с тобой, майор, одно сплошное удовольствие. Ни слова в простоте — все какие-то загадки.

— Мы не нашли его тела в подвале, — сообщил Глинский, не вдаваясь в детали. — Вот я и спрашиваю — куда он делся?

— Однако, — покачал головой Олег. — А вы хорошо искали?..

— Да ты издеваешься?! — взорвался Глинский.

— Да не ори, я пошутил. Но я действительно не имею понятия, о чем ты говоришь. Когда Сашка меня уносил…

— Один? — Виктор не сдержал скепсиса.

— Нет, не один, приятеля позвал, — в тон ему откликнулся Олег. — Но по поводу приятеля можешь не спрашивать — понятия не имею, кто он и откуда.

— Как звали, тоже не помнишь?

— Кажется, Сашка называл его Слава.

— Может, Мстислав? — Глинский вспомнил покорного плательщика несправедливых штрафов.

— Может, и Мстислав, — не моргнув глазом, согласился Рыков. — Славка, короче.

— Значит, Кортес остался в подвале?

— Да что ж ты тупой такой! — разозлился Рыков. — Говорю же, без сознания был. Кортес мне дырку в животе просверлил, а потом я себе лицо разнес.

— Что?! — Глинский недоверчиво усмехнулся. — Неужто застрелиться пытался?

— А вот это не твое дело, — огрызнулся Рыков. — Сие тебя, полицай, не касаемо.

— И кто ж тебя штопал?

— А я помню? Очнулся в больнице, уже прооперированный.

— В какой больнице?

— Понятия не имею. Персонал там молчаливый, на вопросы не отвечал, да я особо и не приставал. При первом же удобном случае слинял по-тихому, не привлекая внимания. Тайник у меня был, с деньгами и документами. Из России удалось выехать.

— С такой-то рожей? — скривился Виктор.

— Ты слышал про грим американских спецслужб? Джош Нантвич был отличным специалистом.

Виктор промолчал. Не верить Рыкову у него не было причины — все, что тот рассказал, выглядело весьма правдоподобно — не подкопаешься. Но оставался один странный момент: — Ты обмолвился — Сашка и Ясмин. Откуда ты знал Ясмин? Если, как говоришь, сбежал из больницы?

— Она выхаживала меня, пока я там валялся. Как за родным ходила, с ложки кормила, судно подавала, губкой обтирала. Узнаю, кто их убил, в асфальт укатаю. Еще вопросы есть?

— Ты уверен, что Кортес не остался жив? Ты видел, как он умер?

— Как тебя, майор. Сдохла эта сволочь. Я ему пулю в затылок всадил. Шансов у него не было.

— За что?

— За что?.. — Рыков вздохнул. — Он пытался задушить Катрин.

— Ах, Катрин! — Виктор покивал. — Понятно, понятно… И чего б ему ее душить? Насколько я помню, они дружили.

— Дружили, — согласился Рыков. — До определенного момента. Пока однажды она не подняла его на смех перед всей компанией. Тогда он возненавидел ее смертельно. И если вспомнишь, с чего все началось… нашу вечеринку у Антона. Ту, после которой я убил Полину…

Он так спокойно говорил об убийстве, что Виктора передернуло от отвращения.

— Вспомнил? Тогда Орлов зверски избил Катрин — из-за провокации Кортеса[184]. Да тот сам признался там, в Серебряном бору. Рассчитывал, что Катрин придет к нему ночью. Не на ту напал… Хотя… черт его знает — не вернись Орлов той ночью в Тохину квартиру, может она и…

— Да ты сам не веришь в то, что говоришь.

— Не верю. Но исключить такую возможность не могу. Ведь она…

— Фильтруй базар, скотина, — процедил Виктор. — Ты говоришь о жене моего друга.

— Прежде чем она стала его женой, она была моей, — напомнил Рыков надменно.

Виктор уничижительно смерил его взглядом: — Твоей? Это ту полуживую, истекающую кровью женщину, которую Булгаков вынес из композиторского дома, ты называешь своей?

Даже в полумраке гостиничного номера было заметно, какой синеватой бледностью залило лицо Олега Рыкова: — Это… это… если б он не сломал мне шею…

— Тогда бы ее сейчас не было на свете, — перебил его Виктор.

— Да, наверно, — Рыков прикрыл глаза. — Я был вне себя и просто…

— Рассердился?.. — невинно поинтересовался Глинский.

— Ты ничего не понимаешь… — было слышно, как Рыков скрипнул зубами.

— Послушай… Возвращайся добром.

— Нет, это ты послушай, полицай. Ты зарвался. Все, что хотел узнать, ты узнал. Теперь ты уедешь отсюда. Обещаю, обо мне ты больше никогда не услышишь. И не вставай более на дороге — удавлю. Подумай об Алике и Максе. Он тебя как называет?

— Папой, — ответил Виктор после секундной паузы.

— Вот пусть и дальше называет. — Рыков погасил свет, и Виктор услышал пиканье внутреннего кнопочного телефона, а затем: — Mademoiselle? Je ne peux pas ovrir la porte de la chambre vingt deux… Oui, du dedans. Merci…[185]

Первые числа сентября 2014 года, Париж,

— Браво! Браво! — от оглушительных воплей публики, казалось, вот-вот рухнет плафон с летящими фигурами Шагала. Шквал аплодисментов бушующим валом накрыл оркестр и артистов, вышедших на поклон в третий раз. Борис, придерживавший руку Анны, сделал неуловимое движение, подталкивая приму вперед, и она, взмахнув изящно кистями, присела в глубоком реверансе. Служительница несла ей белые розы — которые и букетом трудно было назвать — творение лучшего флориста отеля Georges V. Несомненно, от Франсуа. Она прижала цветы к груди и подняла украшенную крохотными фиалками головку к ложам первого яруса. Да, конечно, вот и он. Кричит вместе со всеми: «Браво!» и не отрывает от нее горящего взгляда. Она узнала этот взгляд, полный любви и гордости — до него, герцога Альба, только один мужчина смотрел на нее так — Антон Ланской. Анна ощутила, как колоколом забилось ее сердце. Она подняла руку и помахала Франсуа, а он в ответ прижал ладонь к губам, а потом приложил ее к левой стороне груди.

Занавес, шелестя алыми волнами, скрыл танцовщиков от восторженных глаз публики. Служительница выскочила из-за кулис и поспешила к Анне, протягивая руку к розам — сейчас она должна вновь выйти на поклон, уже из-за закрытого занавеса, и цветы полагалось отдать, но Анна сделала протестующий жест — нет, она ни за что не расстанется с этим символом его любви. Пусть видит, как он дорог ей. Борис — Колен[186] потянул ее к выходу на авансцену — другая служительница уже чуть отодвинула тяжелый бархат:

— Готова? — Борис довольно улыбался. — Ты чудо, подруга!

— Ты великий танцовщик, Боренька, — Анна улыбнулась ему в ответ. — Спасибо тебе!

— Всегда пожалуйста, — с этими словами он вывел ее на авансцену. И вновь зал Опера де Пари взорвался приветствиями русскому балету… И вот, на пике этой оглушительной волны, занавес медленно распахнулся, явив публике замерший в ожидании кордебалет и — серьезного до чрезвычайности директора Жоэля. Властным жестом он заставил аплодисменты смолкнуть. Заинтригованная публика не могла оторвать глаз от сцены, а сердце Анны бешено заколотилось — подобное антре могло означать только одно. Звукорежиссер вынес на сцену микрофон. Директор откашлялся и произнес:

— По предложению Аурелии Дюпон, директрисы балетной труппы Парижской Оперы, я, Николя Жоэль, директор Парижской оперы, счастлив, провозглашая Анну Королеву новой этуалью Национальной Парижской Оперы после исполнения ею партии Лизы в балете «La Fille mal gardée» на музыку Луи Жозефа Фердинанда Герольда, на сцене Опера Гарнье третьего сентября 2014 года…

…Ах, если б не тягостные мысли о пропавшей дочери Антона! Они оставили Анну на два часа, пока она была на сцене. Ее сердце взмыло ввысь — не могло быть минуты большего торжества, чем та, когда ее, девочку из провинциального уральского города провозгласили — a été nommée[187] — этуалью, возведя в высший ранг балетного искусства. Ее глаза сияли, словно звезды, директор нежно обнял ее, Борис же подхватил на руки и закружил по сцене. Но стоило ей закрыть за собой дверь гримерки, как на сердце вновь опустилась гнетущая печаль, и ощущение триумфа испарилось, словно не стояла она только что на авансцене, осыпаемая цветами — а, напротив, ее безжалостно освистали оплаченные завистниками claqueurs[188]…

После исчезновения пейнеты похитители больше не давали о себе знать, ей никто не звонил, и Анну охватывало отчаяние. Она попыталась позвонить по телефону из «черного списка» — разумеется, ей никто не ответил, кроме механического голоса «Le numéro n’est pas en servís»[189]. Что ж она наделала… Вот так просто, своими руками, отдала гребень! Надо было требовать гарантий, личной передачи пейнеты похитителям девочки. Франсуа утешал ее, как мог, но без особого успеха…

…В дверь гримерки постучали: — Войдите, — Анна поплотнее запахнула на себе шелковое кимоно. В комнату заглянул Борис. Его лицо блестело от крема, которым он только что снимал грим. — Привет. Ну, ты как?

— Отхожу, — чуть улыбнулась Анна, оттирая губкой слой тонального крема.

— Ты наступила мне на ногу в коде, — он устраивался в кресле поудобнее.

— Не ври! — Анна замахнулась на него пуховкой.

— Ладно, ладно, не наступала… Я не успел еще поблагодарить тебя.

— За что? — Анна взглянула на его отражение в зеркале.

— Это ведь ты замолвила за меня слово? Поэтому Дирекция Оперы меня пригласила?

Борис, разумеется, был прав, но Анне было некогда выслушивать его излияния. Ее ждали Жики и Франсуа.

— Боренька, какая разница? Ты гениален, об этом знает весь балетный мир. Наши имена давно связаны друг с другом. Поэтому твое приглашение было очень логичным.

— Разумеется, — самодовольно улыбнулся Левицкий. — Но все же… Спасибо, красавица.

Красавица? Ого! Анна удивленно вздернула брови — до сих пор Левицкий был не особо щедр на подобные комплименты. Кроме благодарности, на которую, кстати, премьер обычно скупился, здесь явно было что-то еще. Не иначе Бореньке что-то нужно.

— Ты нормально устроился? — спросила она, вспомнив, что Борис все никак не мог снять приличную квартиру — чтоб за вменяемые деньги, да и к Гарнье поближе.

Да, снял в субаренду отличную мансарду на Boulevard Montmartre[190]. До Оперы десять минут пешком.

— Прекрасно. — Анна вновь взглянула на него в зеркале и, видно, в ее взгляде уже недвусмысленно мелькнул вопрос «Ты чего хотел?»

— Н-да… — он продолжал мяться.

— Ну? — Анна повернулась к нему. — Хочешь что-то спросить?

— Не спросить, а попросить.

— Говори.

— Мне нужна машина. На сегодня и на завтра. Можешь одолжить?

Анна, ни слова не говоря, потянулась к сумке. Покопавшись в ее недрах, наконец извлекла брелок от кабриолета. — На! Она на стоянке премьеров и этуалей. Ты — хитрый льстец!

— Эй, эй! Ни слова лести! — Борис схватил ключи. — Красавица и… Кстати, правда, что ты выходишь замуж за герцога Альба?

— Да с чего ты взял? — ахнула Анна. — Сплетни собираешь?.. А ну, отдай ключ!

— Какие сплетни? — Борис быстро опустил брелок в карман. — Он сегодня пожирал тебя глазами, не скрываясь. Это может значить только одно…

— Отдай ключ, сплетник!

— Ты спасла мое реноме, — Борис быстро вскочил на ноги и одним прыжком оказался у двери. — Ты не представляешь — я тут снял одну мамзель из второго состава… — он чуть поклонился Анне: — Ваша светлость… Блин!.. — премьер еле успел выскочить за дверь — Анна запустила в него пуантом. — Вот ведь недоразумение, — проворчала она, вновь берясь за бутылочку с demaquillant[191]. Не успела она смочить ватный диск, как в дверь вновь постучали: — Entrez!

На пороге появилась Жики. — Ты готова, детка? Франсуа уже уехал, готовит какой-то сюрприз. Обещал прислать за нами машину.

— Очень предусмотрительно, — отозвалась Анна. — Кабриолет я отдала Боре. Он соблазняет девочку из кордебалета.

Жики опустилась в кресло, в котором несколько минут назад сидел Левицкий. — Ну, вот ты и звезда, детка. Как себя чувствуешь?

Анна улыбнулась дрожащими губами: — Как будто по ошибке заняла чужое место в ложе… А на самом деле мне — на галерку.

— Ну, что за глупости…

— Жики, мне не будет покоя, пока не найдена Тони.

— Детка, мы прикладываем максимум усилий. Ее ищет все парижское отделение.

— Но может, ее и в Париже давно нет! — в отчаянии воскликнула Анна.

— Мы ее найдем, — твердо сказала Жики. — Но сегодня — день твоего триумфа. Ты стала этуалью. Ты — великая.

— Господи, что за ерунда… — Анна опустила голову на руки и вздохнула. Жики погладила ее по гладко зачесанным белокурым волосам:

— Очень устала, детка?

— Устала — не то слово, — вздохнула Анна. — Из меня точно выжали все соки. Но Франсуа так готовился — я не могу его разочаровать…

Она уже наносила помаду на губы, когда Жики заволновалась: — Ты ничего не слышала?

— Я не слышала, но такое ощущение, что здание вздрогнуло. Что это могло быть?

— Гляди-ка! — Жики показала на белую пыль, словно снег, падающую с потолка. — Землетрясение?

— В Париже? — удивилась Анна. — Невероятно!

В коридоре послышался топот ног и раздались громкие возгласы: — Qu'est-ce qu'il у a? L’explosion? Ou да?[192]

— Что они говорят? — встревоженно спросила тангера. — Взрыв?

— О господи! — вскочила Анна. — Нужно бежать отсюда. Вдруг теракт?

— Бери сумку и без паники! — старая дива не спеша поднялась. — Сейчас может начаться давка.

Как и предрекала Жики, коридоры были полны взволнованными артистами и музыкантами, некоторые — с еще неснятым гримом, в костюмах и фраках.

— Спокойно! — вдруг гаркнула властным голосом мадам Перейра. — Если это и взрыв, то не в самом здании Гарнье! Успокойтесь и, не торопясь, спускайтесь к служебному выходу!

Как ни странно, оробевшая толпа ее послушалась и потянулась, будто бурливая горная река, вниз по крутым лестницам, по пути вбирая в себя все новые ручейки испуганных людей.

— Мадам Королева! — к Анне бросился директор Жоэль. — Милая Анна, с вами все хорошо, мое сокровище?

Анна рассмеялась, чуть напряженно: — Ваше сокровище, дорогой мсье директор, в полной безопасности. А что случилось, вы не знаете?

— Как, вы еще не в курсе? — ахнул тот. — На стоянке для премьеров произошел взрыв!.. Место восемь.

Анна побелела:

— О Господи! Это же мое место!

Она переглянулась с Жики: — Боря!!!

Москва, Петровка 38

— Я хочу знать все о господине Грушине, — конечно же, Виктор не собирался рассказывать капитану о щекотливой сцене в парижском отеле. — Все — начиная со дня рождения, заканчивая сегодняшним посещением сортира и включая детские инфекции.

— Угу, — Зимин не соизволил оторваться от телефона. — Уже бегу…

— Извольте, капитан, отвечать по уставу, — разозлился Виктор. — Это приказ!

— Полное досье на Грушина лежит у тебя на столе третий день, между прочим. Кто-то по Парижам разъезжает, а кто-то в лавке пашет.

— Хочешь сказать, сам догадался? — недоверчиво покосился на него уязвленный майор.

Капитан врать не стал: — Лежава приказал. Чем-то ему там наш любитель гламурных барышень не угодил.

— И что нарыл? — проворчал майор, а услышав в ответ — «Ничего особенного», понял — что-то есть.

— В бытность его директором химкомбината в М. — Зимин назвал уже знакомый майору город, — на предприятии произошел…

— Взрыв и гигантская утечка фенола, — кивнул Виктор и небрежно добавил: — Это факт известный.

— Весь город судачил о том, что оборудование, поставленное подрядчиком, было устаревшим, эксплуатации не выдержало. Но все было так хитро оформлено, что подписи самого Грушина на документах не оказалось — только его заместителя, главного бухгалтера и главного технолога.

— И кто же из них был Топильский?

— Никто, — усмехнулся Зимин. — Это было бы слишком просто.

— То есть?

— Главный технолог Громов Петр Александрович был женат на Топильской Софье Алексеевне. Громов умер в колонии через полгода, а инфаркт унес жену — не выдержала горя. Сестры жили одни, практически в нищете, а младшая Ольга еще и инвалидом стала после той самой аварии.

— Нечто подобное я и предполагал. И Маня отправилась в Москву.

— Хочешь посмотреть, как она выглядела пять лет назад? — капитан протянул ему фотографию — Виктор увидел симпатичное личико с ямочками на щеках — весьма отдалено напоминавшее гламурную мадам с губами-пельменями.

— И что за охота была себя уродовать? — вслух подумал Виктор, а Женя возразил:

— У Марии Топильской была цель. Во-первых, пластика здорово изменила ее внешность — вряд ли Грушин стал бы связываться с девушкой, отца которой он отправил за решетку, а сестру в инвалидное кресло. А во-вторых, думаю, Маша тщательно разработала план по завоеванию высокопоставленного чиновника.

— Весьма умозрительное заключение, — возразил Виктор, но как-то очень вяло. Вывод Зимина очень смахивал на правду. Сейчас майор упрекал себя, за то, что так легковесно отнесся к беседе с Машиной сестрой — зря он не нажал на нее как следует. Но он слишком торопился в отпуск. Недолго думая, Виктор, прихватив капитана, отправился на Химкинский бульвар.

— Я знала, что вы вернетесь, — Ольга откатила коляску от двери, пропуская майора в квартиру. Потом она заметила Зимина, смущенно топтавшегося за порогом. — Что ж вы стоите? — спросила она. — Заходите.

— Извините, что без звонка.

— Не страшно. Вы, видимо, что-то узнали?..

— Видимо, узнал, — сухо ответил майор. Да так, что Ольга поняла: разговор будет не из приятных.

— Я вас слушаю.

— Нет, это я вас слушаю! — Глинский решил не миндальничать с ней — в конце концов, из-за того, что она не говорила ему правду, потеряно столько драгоценного времени. — Это я вас слушаю — как ваша сестра рассчитывала отомстить Грушину?

— Откуда вы знаете? — ошеломленная Ольга с трудом шевелила бледными губами.

— Для того чтобы девочка из интеллигентной семьи изуродовала себя подобным пошлым образом и пустилась во все тяжкие, нужна веская причина. Дорога вашей сестры в постель господина Грушина ни для кого не секрет — сомнительные шоу, сомнительные телепередачи, сомнительное поведение, и, наконец…

— Его вкусы общеизвестны, — прошептала девушка в инвалидном кресле.

— Ему всегда нравились силиконовые блондинки. До Маняши у него была жена — бедная женщина, он изменял ей постоянно и именно вот с такими… То, что он женился на Маняше, было полной неожиданностью — прежде всего для нее самой. Маняша решила не упускать случай и после свадьбы перевезла меня сюда.

— Он давал ей деньги?

— На меня? О нет, никогда! Сестра ему даже не говорила, что привезла меня в Москву, он сам узнал, наверно, водитель донес. Она выкраивала деньги из того, что он выделял ей на хозяйство.

— Так что она собиралась делать дальше?

— Разве это не очевидно? Она собиралась его убить.

— И как же она собиралась это сделать?

— Я не знаю! — воскликнула Ольга, и, заметив недоверие на их лицах, повторила со слезами в голосе. — Я правда не знаю! Она мне не говорила. Не хотела впутывать. Но Маняша была очень умная. И очень осторожная.

— Как же вы живете теперь? — вдруг спросил Зимин. Ему вдруг до боли стало жаль девушку, оставшуюся в полном одиночестве в этом убогом жилье.

— Да так… вот так и живу.

— Вам кто-нибудь помогает?

Ольга покачала головой.

— А продукты кто приносит?

— Какая вам разница? — девушка, похоже, рассердилась. — Вы хотите в магазин сходить? У меня как раз стиральный порошок закончился!

— Могу сходить, — растерялся Женя. — Вы каким пользуетесь?

— Самым дешевым, — отчеканила Оля. — На который моей пенсии по инвалидности хватает. После уплаты аренды за эту халупу.

Женя поднялся: — Сейчас вернусь, — буркнул он Виктору и вышел.

— Куда он? — испугалась девушка.

— За стиральным порошком, — пожал майор плечами. — А вы чего ждали? Зимин у нас такой… совестливый.

— А вы?

— А я упертый мент, — проворчал Виктор. — Поэтому позвольте полюбопытствовать — на какие средства вы живете после смерти сестры?

Оля несколько мгновений смотрела на него с обидой, а потом подъехала к стенному шкафу. Открыла дверцы и порылась в ящике для белья. — Вот, — она кинула на кровать сверток. — Это деньги за проданную в М. квартиру и Маняшины сбережения. Почти каждый приезд она привозила деньги — немного, тысяч десять-двадцать, просила спрятать. Я прятала. Думаю, она откладывала на черный день. Ведь не было никакой гарантии, что ее план удастся.

— Значит, план все же был?

— Конечно. Но меня она в него не посвящала.

Виктор смотрел на сверток с деньгами — Смелее, — прошептала девушка.

— Не стесняйтесь.

Виктор развернул пластиковый пакет. Пачка пятитысячных купюр в банковской упаковке, такие же банкноты отдельно — штук двадцать и еще пачка тысячных бумажек, перехваченных аптечной резинкой.

— И как долго вы рассчитываете протянуть на эти деньги?

— У меня есть еще моя пенсия. Живу я экономно.

Виктор помолчал, а потом спросил: — Оля, вы считаете — Грушин причастен к убийству жены?..

Тем временем, Париж, Полицейский комиссариат 9-го округа

Анну и Жики провели к комиссару незамедлительно.

— Прошу садиться, дамы, — комиссар Жено был худощав, седовлас и полон почтения. — Я большой поклонник вашего искусства, мадам, — он поклонился Анне. — А с вами, мадам Перейра, мы встречались — однажды. Помните?

— Разумеется, — величественно кивнула Жики. — Встречи с такими людьми, как вы, забываются нескоро.

— Ради бога, мсье комиссар! — голос Анны звучал умоляюще. — Ради бога, что произошло? Почему нам не позволили поехать в больницу? Что с Борисом?

— Мадам, успокойтесь. Ваш партнер жив. Ему повезло.

— Слава богу! — Анна опустилась в кресло. — Слава богу, — повторяла она, лихорадочно теребя платок на тонкой шее. — Но объясните, наконец, что произошло?

— Еще нельзя утверждать наверняка, но судя по предварительным данным, мадам, в вашу машину подложили взрывчатку. Сначала мы решили, что заряд сработал при включении зажигания. Но эксперты обнаружили остатки радиоустройства.

— Что это значит? — спросила Анна, а Жики нахмурилась.

— Это значит, — объяснил комиссар, — что оно сработало не от включения зажигания, а от внешней команды.

— То есть, преступник… или преступники следили за тем, кто садится в машину? — подала голос Жики.

— Именно! И если бы за руль сел мсье Левицкий, быть может, машину и не взорвали бы.

— Я поняла, — прошептала Анна. — Какой кошмар…

— Но кто тогда сел в машину?! — удивилась Жики.

Комиссар пожал плечами: — Пока мы не знаем. На камерах слежения — за руль садится какая-то девушка.

— Я знаю, кто это, — голос Анны задрожал.

— Знаете, мадам? Поделитесь, если не сложно. Следователь в данный момент пытается поговорить с мсье Левицким, но тот сильно контужен и совсем не может отвечать на вопросы.

— Контужен? — ахнула Анна. — Бедный Боря!

— Приятного мало, — согласился комиссар Жено. — Но учитывая обстоятельства, считайте, что он легко отделался. Его могло разорвать на части, как ту, чьи останки мы нашли в вашем кабриолете. Так кто же это был?

— Артистка из кордебалета. Он собирался везти ее в какой-то загородный отель. Вероятно, дал ей ключи, чтобы она села за руль — Борис еще недостаточно знает город, чтобы водить в нем машину.

— Похоже на правду. На заднем сидении мы нашли обгоревшую женскую сумку с правами, косметикой и парой пуантов. Права оплавились, имени не разобрать, но мы скоро установим личность погибшей.

— Ради всего святого, скажите мне, насколько сильно Борис пострадал?

— Как я уже сказал — контузия, а еще ожоги второй степени и сильнейшее нервное потрясение.

— Бедный, бедный! — Анна горестно покачала головой. — И бедная девочка!

— Кто мог желать смерти вам, мадам? — спросил комиссар.

— А почему вы считаете, что убить хотели именно Анну? — спросила Жики. — Возможно, это теракт, и взрывное устройство подложили в случайную машину.

— Нет, мадам, исключено, — возразил комиссар. — Мы проверили камеры. За время, что кабриолет находился на стоянке, к нему никто не подходил. Из чего можно сделать вывод, что взрывное устройство прикрепили где-то в другом месте. Где вы держите вашу машину, мадам?

— На подземной стоянке дома, где я живу, на улице Жирардон.

— Отлично. Наверняка там тоже есть камеры…

— Анна! — дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Франсуа. — Я приехал, как только узнал. Как ты, дорогая?

— Со мной все хорошо, — Анна улыбнулась ему через силу. — Боря сильно пострадал.

— Хочешь поехать в больницу? — спросил Альба.

— Вы кто, мсье? — поинтересовался комиссар.

— Франсиско де Парра, — скромно представился Франсуа. — Друг мадам.

— Ах, друг! — покивал комиссар Жено. — Может быть, вы, как друг, сможете пролить хоть какой-то свет на это крайне неприятное происшествие?

— Происшествие? — нахмурился Альба. — Вы называете подобное — происшествием? Насколько мне известно, погиб человек — следовательно, это уголовное преступление.

— Вне всякого сомнения, — тон комиссара стал ледяным. — И в советах по расследованию я не нуждаюсь.

— Я в этом уверен, — Франсуа отвернулся от полицейского, демонстрируя, что разговор закончен и вновь обратился к Анне. — Не следует ли нам отправиться в больницу?

— Ты отвезешь меня?

— Излишний вопрос, — нахмурился Франсуа. — Как я могу тебя оставить одну хоть на минуту после такого? Мадам, вы поедете с нами? — спросил он Жики.

— Нет, устала я что-то, — прокряхтела старая тангера. — Отправлюсь домой. Ты теперь, детка, в надежных руках.

— Я прикажу, чтобы вам подали машину, — не допускающим возражений тоном заявил Альба, но мадам Перейра и не думала протестовать — то, что забота герцога об Анне и ее окутывала краем теплого, уютного покрывала, казалось ей естественным. Как, однако, приятно, когда о тебе кто-то заботится… Чем старее становилась Жики, тем больше ей хотелось, что бы кто-то холил ее и лелеял — вот как Франсуа Анну.

— Я могу быть свободна? — для приличия спросила Анна у комиссара Жено. Альба, между тем, даже не посмотрел в его сторону.

— Да, мадам. Если что-то выяснится, я сообщу лично вам, — пообещал он, особо нажав на «лично». — Всего хорошего, дамы!

Примерно в то же время, Тулуза, департамент Юг-Пиренеи

— Здравствуйте, мадам Ланн! — Боргез чуть поклонился в сторону седовласой женщины, переходящей улицу. Та заулыбалась — багетчик, недавно приехавший в Тулузу, и открывший мастерскую на набережной Люсьен Ламбар, был приветлив, молод и невероятно хорош собой. Он всегда придерживал для нее дверь в булочную или супермаркет, и даже помогал донести сумку от лавки мясника до дома на площади Сен-Пьер, где они соседствовали.

Из окна его квартиры на втором этаже была видна Гаронна — вечерами с реки веяло прохладой. Хорошо, что он уехал из Нарбонна[193] — городок был слишком маленький, и всякая собака знала его в лицо. Несмотря на оправдательный вердикт присяжных, он все же чувствовал себя там крайне неуютно. После того, как его дом загорелся «по неустановленным причинам», он счел за благо убраться из города. Пришлось вырвать часть собственного сердца — он вырос под этим жарким солнцем, мистраль[194] никогда не вгонял его в уныние, а заросли гарриги[195] были местом для прогулок, где он проводил долгие часы в мечтах об очередной малышке. Уезжая, он в последний раз навестил собор святого Жюста — славное местечко — он служил там причетником[196], а во время воскресной мессы пел в хоре, с легкой улыбкой ловя на себе взгляды многих женщин и некоторых мужчин — он давно научился принимать восхищение сдержанно. Волны его яркого тенора взлетали ввысь и разбивались о нервюры[197] готических сводов: «Pater noster, qui es in caelis»[198] — а воображение рисовало ему шестилетнюю соседку, Луизу Гайе, прикованную к распятию за алтарем и истекающую кровью. «Salve, Regina, Mater misericordiae; vita, dulcedo et spes nostra, salve»[199] — а в мечтах возникала малышка Колетта, пятилетняя кукла, распотрошенная на белом мраморе алтарного престола… И еще много, много других славных девчушек — с какой охотой они брали его за руку и отправлялись в последнее путешествие в жизни, которое начиналось где-нибудь на детской площадке, в скверике или у ворот школы, а заканчивалось неизменно в старом соборе пламенеющей готики. Прежде чем убить, он играл им на органе, заглушая прекрасными звуками их жалкие крики боли и страха: «Мама, мама, мамочка». Он целовал их в губы, прежде чем вспороть им животики. Когда его задержали — совершенно случайно — он отчаянно хотел рассказать о наслаждении, которое приносит обладание невинностью, поделиться хоть толикой испытанной им радости. Но полицейские что-то твердили о ДНК, и это было скучно. Убийца сообразил, что просто останется непонятым. Как жаль, что пришлось уехать… Вдобавок он был вынужден сменить имя, чему противилось все его существо — ведь так звала его мама и еще ласкательно — Chérubin[200]… Теперь его зовут громоздким именем Гастон. Гастон Боргез.

Он направлялся в свою мастерскую, с милой улыбкой раскланиваясь с соседками, с мамашами, особенно с теми, кто вел за ручку дочь — раз, не удержавшись, потрепал за розовую щечку четырехлетнюю Мадлен, на что ее мать улыбнулась и посмотрела на него зазывным взглядом. Ах, когда-нибудь он развлечется с крохой, причем совсем скоро — терпение почти уже иссякло.

В багетной мастерской пахло древесиной и клеем. У стен стояли готовые заказы и нарезанные багеты. Только накануне он закончил натягивать холст местного мариниста на подрамник. Боргез взял картину и поднес к окну — поближе к дневному свету. Что-то притягивало его в этом весьма средне написанном кораблекрушении — море было слишком синим, небо плоским, и порывистый шквал угадывался с трудом, но…

Целая семья тонула в утлой лодчонке, застигнутой штормом посреди бескрайнего океана. Гастона оставили равнодушным распахнутый в крике рот женщины и горестное выражение лица мужчины. Яркие как вишни глаза маленькой девочки, расширенные от еще неосознанного чувства смертельной опасности, ее крохотные ручки, вцепившиеся в плечо матери, растрепанные порывами ветра кудряшки — вот что волновало Гастона. «Надо бы предложить этой бездарности купить у него картину» — мелькнуло в голове. И конечно, он бы выбрал для малышки другой багет, а не это помпезное убожество с золочеными виньетками, части которого, уже нарезанные, лежали на станке. Он бы обрамил эти испуганные глазки в черную строгую раму. А еще лучше — замазал бы лица родителей. Вообще бы их убрал — чтобы дитя оказалось в полном одиночестве среди бушующей стихии.

Звякнул нежно колокольчик и багетчик обернулся — у входной двери топтались двое: один огромный, смуглый, черноволосый — и второй, суетливый парень, в бейсболке, из-под которой свисал жидкий хвостик грязных волос.

— Гастон Боргез? Мы из налоговой полиции.

Багетчик насторожился. Ни один из посетителей не был похож на налоговика — скорее они смахивали на бандитов: — Что вам угодно?

— Нам угодно проверить вашу налоговую документацию, — заявил смуглый, и Гастон распознал акцент уроженца Танжера[201] — когда-то он работал с марокканцами.

— А мне угодно посмотреть ваши документы, — и ему сунули под нос удостоверение в кожаной обложке: — Извольте!

Однако, не успел Гастон прочитать имя танжерца, как тот уже убрал документ во внутренний карман куртки и в ожидании уставился на хозяина мастерской. Тот недовольно вздохнул — придется вести их наверх, в контору — там компьютер и все налоговые документы… Он повернулся, сделав приглашающий жест рукой, и на него обрушилась ночь.

L’équipe du fin[202] выехали в Тулузу в полдень. В разных вагонах, дабы не привлекать к себе излишнего внимания. Десмонд Гарретт, как руководитель группы, без малейшего колебания купил себе билет в первый класс, не обращая внимания на обиженное лицо юного коронера. Бриджит отправилась в вагон второго класса, не выразив ни сожаления, ни возмущения. Бас побрел за ней, бормоча что-то по-немецки, и навряд ли это были молитвы во здравие dammer АтеМкапег[203].

Через пять часов группа уже была в Тулузе. Выйдя из здания вокзала, они встретились у ближайшего кафе и отправились на улицу Сен-Бернар, в отель — красивое здание из розового кирпича, как, впрочем, большинство домов в этом городе. Ярко светило солнце и было необычно жарко даже для Лангедока. Листва деревьев чуть подернулась золотисто-красноватой дымкой, но доносившийся с ветвей и с черепичных крыш птичий щебет звучал совершенно по-весеннему — на разные голоса, весело и вольно. Однако настроение у команды было, мягко говоря, сумрачное — характер предстоящей акции вовсе не способствовал его улучшению. Бриджит отрешенно молчала, думая о своем, Бас пустился в плавание по Интернету, изредка поднимая от планшета голову, дабы вновь не потеряться — угроза Десмонда подействовала превосходно, отбив у молодого человека охоту отставать от команды. Сам же Десмонд был вовсе не в духе — рычал и огрызался на остальных. У команды было совсем немного времени до встречи с палладинами, которым надлежало выполнить черновую, подготовительную работу — выследить маньяка, поймать и доставить в определенное место. А потом l’équipe du fin, то есть они, втроем, должны будут его казнить.

Приговоренный — Арно Тальон, серийный убийца, оправданный судом присяжных. Улик, видите ли, им показалось мало! Более чем достаточно, как выяснилось после следствия, проведенного дознавателями Паллады. Присяжные вынесли вердикт, поддавшись обаянию подсудимого. И впрямь — внешность у него была счастливая — вылитый ангел смерти на полотне де Морган[204]. — Он улыбался синими глазами женщинам-присяжным и судье, в котором безошибочно распознал гея.

Троица встретилась с местной командой в кафе на улице Луа. Палладины ждали их за столиком под фиолетовой маркизой.

— Мы его поймали. Заперли в крипте базилики Сен-Сернен, — сообщил Аль Ауф, темнокожий марокканец. — Когда проведете казнь?

— Завтра ночью, — Десмонд лениво потягивал пиво. Бас помалкивал, Бриджит же старалась не замечать пристальных взглядов, которыми преследовали ее местные палладины. Что один, что другой — внушали ей необъяснимое опасение — она напялила на нос солнечные очки, купленные на вокзале, в сувенирной лавке, и надвинула почти на глаза черную беретку с зеленым помпоном.

— Почему не сегодня? — недовольно поинтересовался Аль Ауф. — У нас все готово. Нельзя его там держать долго, могут обнаружить. Мы обездвижили Тальона специальными препаратами, но всякое случается.

— Это ваша ответственность, — отрезал Десмонд. — Зачем нужно было его помещать в крипту?

— Вы должны гарантировать, что до казни здоровью приговоренного ничто не угрожает. Регулярно давайте ему пить и кормите, — потребовал Себастьян.

— Еще чего! — завелся второй палладии — Тонтон, действительно, маленький, юркий, словно волчок[205].

— Я, как врач, обязан следить за санитарной стороной процедуры. Приговоренный не должен испытывать страданий до церемонии.

— Так казните его сегодня, черт побери! — рявкнул Аль Ауф.

— Вы будете нам указывать? — американец надменно смерил парочку голубыми глазами.

Палладины переглянулись. У них не было полномочий спорить с посланцами Паллады. Но поскольку в троице, прибывшей из Парижа, не было ни единого француза, Тонтон решил возмутиться — на всякий случай:

— И что это он раскомандовался? — но Аль Ауф остановил его жестом: — Как сочтете нужным. Могу отвести вас в базилику. Посмотрите на месте — что и как.

— Не трудитесь, — Десмонд поднялся и бросил на столик несколько монет. — Пройдусь. Встретимся в отеле.

— Куда это ты? — встрепенулась Бриджит.

— По нужде, — бросил Десмонд по-английски. — Сама прогуляйся. Тебя должно от меня тошнить. Меня от тебя уж точно тошнит.

Бриджит не обиделась, а вроде как и обрадовалась: — Отлично. Тогда я тоже пройдусь.

— Составить тебе компанию, дорогуша? — плотоядно улыбнулся Аль Ауф.

— Je ne comprends pas[206], — процедила Бриджит.

— Ты заблудишься, не зная языка, — Себастьян подскочил. — Я с тобой! Я тут скачал карту города…

— Кыш! — рявкнула Бриджит. — Оставьте меня все в покое. Дайте побыть одной. Как вы мне надоели!

Себастьян грустно проводил их глазами — Десмонд пошел направо, Бриджит — демонстративно — налево. — Ну, что, meine Rothösler[207], прогуляемся? — обратился он к французам.

— Как ты нас назвал?.. — набычился Тонтон.

— Тихо, приятель, — остановил его Аль Ауф. — Дело в том, что мы очень заняты, мсье, — с этими словами он поднялся и, коротко кивнув Басу, хлопнул Тонтона по плечу: — А ну-ка пойдем!

И направился в ту сторону, куда ушла Бриджит. Его напарник подскочил и резво почесал за ним.

— Ну что ж, раз все меня бросили, — пробормотал Себастьян, — попробую сам себя развлечь.

И, сверившись на всякий случай с картой города на планшете, углубился в извилистые узкие переулки с домами розового кирпича самых затейливых оттенков.

Сначала Десмонд наматывал круги по площади, несколько раз обойдя величественное сооружение — базилику Сен-Сернен[208], приют измотанных странников, бредущих на поклон в Сантьяго-де-Кампостела[209]. В лучах заходящего солнца тепло отливала персиком и карамелью колокольня. Раздраженный Десмонд счел ее похожей на обглоданную кость, однако потом, смягчившись, признал, что та не лишена определенного изящества.

Потом он толкнул тяжелую, кованую дверь величественного портала. Она оказалась открыта, и Десмонд нырнул под прохладные своды. В соборе шла служба — падре что-то читал на латыни, на скамьях с высокими спинками дремали пожилые дамы, уткнувшись в молитвенники, и несколько туристов бродили по проходу центрального нефа, развязно щелкая затворами и полыхая вспышками. Рядом с каменной чашей со святой водой надпись по-французски призывала случайных посетителей сохранять тишину, и они старались — по мере возможности и воспитания.

Десмонду тоже остро захотелось погрузиться в покой и одиночество. Он опустился на скамью и закрыл глаза — мгновенно в его памяти, в голубоватой дымке, возник образ темноволосой женщины с бледным лицом и искусанными губами. В печальных глазах ее стояли непролитые слезы и горький упрек. Надо было бы отогнать от себя наваждение, но он поддался искушению и завел с ней жаркий диалог. Или, скорее, монолог, так как говорил он, а она не отвечала, а лишь кивала, продолжая кусать бескровные губы. Сколько времени продолжался этот беззвучный разговор? Пять минут, полчаса, час?.. Из дурмана его вырвал оглушительный аккорд — он вздрогнул — месса подходила к концу и базилика взорвалась рыдающими звуками органа. Нехотя он поднялся, встряхивая головой, отгоняя ненужные воспоминания.

Найдя проход в крипту, Десмонд спустился под низкие своды древнего храма. На них, похоже, была наложена мистическая печать — он почувствовал себя будто в клетке. Недоуменно огляделся — где палладины могли здесь заточить серийного убийцу? Может, где-то скрыта крутая лестница, ведущая в глубокий подвал, где корчится крепко связанный Арно Тальон? Вот, например, каменная плита на стене, с готической надписью. Что там? «DOM Après avoir réuni dans Clermon, dans l’année du salut mille quatrevingt seize les fidèles destinés a délivrer le saint tom beau…»[210]. Hа первый взгляд — плиту крепко держат металлические скобы. Но вполне вероятно, что требуется лишь усилие — и за плитой обнаружится склеп, а в нем — окостеневший от страха упырь. Но не выламывать же плиту на глазах у изумленных туристов?

Десмонд еще раз оглядел сумрачное помещение крипты и счел за благо вернуться в верхний собор. Служба закончилась, седовласые мадам гуськом тянулись к выходу, но туристы все еще расхаживали по центральному нефу. Да, вот здесь, у престола, можно будет все устроить, решил Десмонд. Он достал блокнот и сделал несколько записей — теперь пора прогуляться по улицам Тулузы — можно ли было помыслить, что его занесет в Лангедок? «Странная штука жизнь», — думал Десмонд, бредя по улице Тур. Может, душа святого Сатурнина сейчас смотрит на него с небес, критически разглядывая долговязого грешника, который никак не мог представить себя в роли вершителя правосудия еще несколько лет назад…

На центральной площади Десмонд нашел подходящее заведение и опустился за столик. «Un café», — махнул он официанту. Отличный кофе варят в славном городе Тулузе — Десмонд с наслаждением сделал глоток, и в этот момент где-то пробило шесть.

— Не помешаю? — услышал он. И здесь его отыскал настырный правнук старой вороны… Бас устроился напротив: — Удалось найти Тальона, босс?

— С чего мне его искать?

Себастьян пожал плечами: — Мне показалось, что тебе захочется взглянуть на него. Так нашел?

— Нет, — отозвался Десмонд сухо. — Не представляю, где в крипте им удалось его спрятать.

— Его спрятали не в крипте, — Себастьян покачал головой. — А совсем в другом месте.

— Неужели? — нахмурился американец. — Какого черта они нас обманывают?

— Есть над чем поразмыслить, а? — подмигнул ему Бас. — Подозреваю, что кое-где кое-кому не больно доверяют.

Американец скривился, но не мог не признать очевидного — не просто же так им, l'equipe du fin, не сказали правду.

— И где же он? — лениво поинтересовался босс.

— Пойдем? — с этим полувопросом-полуприглашением Себастьян вскочил и легко зашагал по улице Тур — той самой, по которой Десмонд прогуливался еще полчаса назад. Ничего не оставалось, как последовать за ним.

— Вот здесь! — Себастьян резко остановился — перед ними оказалось здание из все того же розового кирпича — аккурат через узкую улочку от базилики Сен-Сернен. Вывеска гласила «Musée Saint-Raymond, musée des Antiques de Toulouse»[211].

— Музей?..

— Именно! Кстати, не знаешь, куда сбежала Бриджит?

— Понятия не имею.

— Но она вернется? — Десмонд с изумлением отметил в голосе Себастьяна звенящие нотки беспокойства.

— Откуда мне знать? — буркнул он. — Надеюсь, проявит благоразумие и сбежит подальше.

— Ты ведь на самом деле так не думаешь? — покосился молодой человек в его сторону. Десмонд чуть подтолкнул его в спину:

— Иди, давай!

Музей уже закрылся, но разве это могло остановить палладинов? Себастьян постучал в дубовую дверь служебного входа, и спустя минуту им открыла пожилая сухощавая женщина.

— Я от мадам Перейра, — проронил он.

— Мы всегда рады посланцам Ордена, — женщина пропустила их внутрь. — Чем могу помочь?

— Нам нужно в некрополь.

— Вниз по лестнице, — показала женщина. — Хотите, чтобы я пошла с вами?

— Ни в коем случае. Мы справимся сами. Когда будем уходить, сообщим…

— К сожалению, я не могу включить свет.

— Не страшно. У нас есть фонарик.

— Даже два, — пробурчал недовольно Десмонд. И они стали спускаться на niveau -1[212]. Белые лезвия света фонариков ярко резали темноту, словно ножи — черный сливовый пирог. Только запах у пирога был странный. Ноздри щекотала не бурбонская ваниль, а тьма и пепел, которые таращили на палладинов свои огромные пустые глазницы.

— Это здесь, — звук их шагов гулко бился о низкие своды зала. Очередной взмах острого луча — и взгляд Десмонда вырвал из темноты один каменный саркофаг, затем второй, третий… Древние пристанища мертвых украшала готическая резьба, а тяжелые крышки надежно охраняли их от непрошеного вторжения. К одному в дальнем углу, над разрушенным древним некрополем, Себастьян и подвел Десмонда.

— Здесь, — повторил он, пристраивая фонарик на выступ кирпичной стены.

— Здесь? — эхом откликнулся Десмонд. — Они запихнули его в гроб? Изящно, надо признать.

— Не желаешь взглянуть?

— Представь себе, желаю, — второй фонарик примостился рядом со своим собратом. Теперь лучи слились в устойчивый поток и надежно освещали саркофаг.

— Взяли? — мужчины схватились за тяжелую мраморную крышку. Вдвоем они еле сдвинули ее в сторону.

— Ach, du meine Güte[213]!

— Motherfucking[214]!

Оба возгласа вырвались почти одновременно — из гроба на них смотрели мутные, полумертвые глаза. Эти страшные глаза — единственное, что можно было рассмотреть на лице, нижняя часть которого была залеплена широким пластырем. Светлые волнистые волосы слиплись от пота и пыли.

— Он нас видит? — произнес Десмонд негромко.

— Не думаю, — Бас пощупал пульс на запястье крепко связанных рук. Пленник даже не шевельнулся, а просто продолжал таращиться на два расплывающихся в темном сумраке светлых силуэта.

— Пульс сильно замедлен. Скорее всего, он под сильным наркотиком, — Себастьян укоризненно покачал головой: — Так не годится, босс.

— Что именно?

— Не годится его мучить до казни.

— Если мне не изменяет память, прежде чем убить, он держал девочек в маленьких гробиках, — равнодушным голосом произнес Десмонд. — Так что все в рамках возмездия. Око за око. Пусть скажет спасибо, что его накачали. Меня волнует другое.

— Что вас волнует, босс? Что может волновать больше человеческой жизни?

— Меня волнует, почему местные нам солгали. И я это выясню.

— Не думаю, что они скажут правду.

— Я спрошу не у них. А что касается человеческой жизни — клево, конечно, но ты уверен, что к этой мрази применимо слово «человек»?

— Он человек, — упрямо прошептал Бас.

— Да? — Десмонд смерил парня недоверчивым взглядом.

— Да.

— Тогда в чем дело? Вытащи его отсюда и пусть проваливает на все четыре стороны и дальше убивает детей.

— Ты говоришь несерьезно, босс. Я же не о том, что его надо освободить, а о том, что недопустимо мучить преступника более, чем он заслужил своим преступлением.

— Завтра у тебя будет шанс перед ним извиниться. Так ты не собираешься его отпускать, нет? Тогда крышку на место, и идем отсюда.

С неприятным скрежещущим звуком крышка поползла на место.

— Как ты узнал, где они его прячут? — спросил Десмонд. — Ты за ними следил?

— Нет. Случайно наткнулся на эту сладкую парочку около музея. Согласись, на любителей истории они не похожи.

— Не похожи, — согласился босс.

— Они прошли в некрополь и, под присмотром уже знакомой тебе дамы, специально для них перекрывшей вход в зал, сделали Тальону укол. Я следил за ними из-за угла.

— Ясно. Герой. А если бы они тебя заметили?

— И что бы они мне сделали? — легкомысленно пожал плечами Себастьян.

— Вот бы мы и узнали, — скривился босс, отряхивая руки от известняковой пыли. — Все, валим. Пора.

Пора возвращаться… Или не стоит? Десмонда точило неясное предчувствие — не все пройдет гладко, ему крайне не нравились местные палладины — уж больно подозрительно себя ведут, надо быть готовым к осложнениям.

Осложнения не заставили себя ждать. Они начались следующим вечером, как только команда смерти переступила порог базилики.

— Мы должны убить его здесь? — ахнула Бриджит. — Это же святотатство!

— Ты что? — рыкнул Десмонд. — С ума сошла? У нас приказ.

— Я не могу, — Бриджит упрямо свела брови. — I am a Catholic[215].

— Я, между прочим, тоже, — буркнул Себастьян.

— Рассматривайте эту казнь как жертвоприношение святому, — Десмонд разозлился. — Можно подумать, я тут один без души и совести.

— Почему обязательно здесь? — возмутилась Бриджит.

— Ты добрая католичка, дорогуша? — Тонтон ткнул Десмонда кулаком в бок. — У тебя проблемы с напарницей? Разберись!

— Засунь свои советы знаешь куда, — огрызнулся американец, и схватил ирландку за локоть. — Просто будь рядом. Я все сделаю сам.

Команда смерти прошла по центральному проходу нефа. Эхо их шагов отскакивало от каменных полов, как бильярдные шары. «Наконец-то вы пришли, — услышали они. — Нехорошо заставлять себя ждать».

Тальон сидел на беломраморных алтарных ступеньках. Руки его были связаны за спиной синтетическим шнуром оранжевого цвета, а лодыжки стянуты толстым кожаным ремнем. Теперь он уже мало напоминал тот полутруп с остановившимся взглядом, которого Десмонд и Бас обнаружили в саркофаге. Он с жадным любопытством разглядывал l'equipe du fin в мерцающих отблесках, плясавших от нескольких восковых свечей, которые Аль Ауф, дабы немного рассеять ночную тьму, зажег и расставил на ступеньках и на белом мраморном престоле.

— Какая лапочка! — Тальон задержал взгляд на Бриджит. — Как тебя зовут?

— Заткнись, enculé[216] — ласково попросил Аль Ауф. Он возвышался над приговоренным, и полировал пилкой короткостриженые ногти. — А то снова заклею тебе твой паскудный рот.

— Какой милой девчушкой, наверно, ты была в детстве, — Тальон не удостоил его ответом и продолжал пялиться на Бриджит. Та, хотя и не поняла, что он говорил, почувствовала просквозивший по спине неприятный морозец.

— Ты была нехорошей девочкой? — сладким голосом продолжал Тальон. — Папочка тебя часто наказывал?

— Что он сказал про моего папу? — прошептала Бриджит испуганно. Слова убийцы услышал и Бас: — Заткнись, Mistkerl[217], или я тебя кастрирую, — гаркнул он. Тальон тонко улыбнулся: — О-о… да у нас тут бош[218]…

Десмонд схватил Баса за плечо, помешав тому врезать убийце по физиономии.

— Хватит! Он же нас провоцирует. Держите себя оба в руках. Потом он повернулся к Тонтону:

— А это что такое?

На алтарном престоле стоял уродливый магнитофон допотопного вида — Boombox. — Что еще за дрянь?

— По сценарию акции приговоренному надлежит умереть под звуки органа, — пояснил Тонтон, пожав плечами. — Ведь перед тем как убивать детей, Тальон играл им на органе.

— Сам?

— Без понятия. Спроси у него.

— Неплохая идея, — и Десмонд обратился кТальону. — Ну-с, ты, наверно, хотел доставить детям удовольствие?

— Ты все неправильно понял, — голос убийцы стал серьезным. — Я играл на органе не для малышек — в столь нежном возрасте они мало что понимают в высоком искусстве. Я делал это для себя — дивные звуки помогали мне настроиться на нужный лад.

— Спасибо, что просветил. Значит, музыка дает тебе вдохновение? Хотел бы услышать живой орган в свой смертный час?

— Я был бы благодарен, — лицо Тальона вновь осветилось улыбкой — казалось, предстоящая расправа его ничуть не пугает — напротив, вызывает жгучий интерес: — Ты музыкант? У тебя руки пианиста.

— Я не пианист, — губы Десмонда чуть дрогнули. — Но для тебя постараюсь.

И обратился к Тонтону: — Он заслужил «живую музыку». Где проход к органу?

— Пулю в голову он заслужил, а не «живую музыку», — буркнул тот, но кивнул на боковую дверь, и американец решительно направился к ней. Себастьян и Бриджит проводили его недоуменными взглядами.

Десмонд поднялся к органной кафедре[219]. Перед ним был шпильтиш[220] — пульт органиста — с мануалами[221] и швеллерами[222], педалями и множеством переключателей регистров[223], тутти[224]и копулами[225]. И всего-то общего у этого инструмента с роялем — клавиатура (вернее, ее наличие) и педали. На этом сходство заканчивалось. Он, Десмонд, сделает все возможное для убийцы. Это то, что и он сам хотел бы услышать в свой последний час — звуки органа, язык Бога, Что подойдет к случаю?.. Бах? Альбинони? Нет, все не то.… Должно прозвучать что-то такое, что будет рвать сердце убийцы на части… И тут его осенило — Моцарт! Три мануала, конечно, дело усложняют, но, в принципе, можно начать на любом — как переключать регистры, он все равно понятия не имеет — правой рукой взять мелодическую тему на среднем мануале, а левой — аккорды на первом, самом низком. Тональность ре минор. Он с сомнением взглянул на ножную клавиатуру — ну, нет, с этим ему точно не справиться. Мелькнул соблазн спуститься вниз и разрешить палладинам врубить их презренный Boombox, но еще более острым было искушение дотронуться клавиш, и извлечь из них голос божий… Именно так он всегда воспринимал музыку…

Несколько раз Десмонд сжал и разжал пальцы — сколько же времени он не притрагивался к инструменту? Долгие четыре года… И он опустил руки на выточенные из слоновой кости клавиши… Невероятной мощи звук взметнулся под арки полукруглых сводов базилики… Несколько вступительных фраз в Larghetto[226]… Как ни странно, он помнил текст и стал произносить его вполголоса: Lacrimosa dies illa, Qua resurget ex favilla, Judicandus homo reus, Huic ergo parce, Deus, Pie Jesu Domine, Dona eis requem…[227] Не-ет, не будет тебе покоя, Арно Тальон. Не настолько Господь всемилостив, чтобы простить такую тварь, как ты…

«А сам-то? — он отчетливо услышал голос из бездны, выдыхаемый трубами органа. — Сам-то ты — разве не такая же тварь? Прикрываешься любовью к женщине, а сам собственными руками эту женщину чуть не убил. Не будет и тебе искупления за отнятые жизни. И ведь ты даже не раскаиваешься, тебе просто время от времени становится мучительно жаль себя: как же так — такой красивый, такой умный, такой талантливый и в каком же дерьме оказался — никому не нужный, всеми презираемый и проклинаемый, любимая женщина испытывает животный ужас при одной только мысли о близости с тобой, а единственный твой друг — боевик ИРА, такая же загнанная в угол убийца, как и ты. Ах да, еще белобрысый сопляк.

Ну же, попробуй раскаяться, просто попытайся… Может, тогда из грязного душегуба превратишься не в человека, нет, хотя б в его подобие. Играй проникновенно, душу вложи в исполнение — пусть та мразь, там, внизу, насладится перед смертью. А смерть ему уготована лютая, страшная…»

— Это было здорово! — Бриджит даже не пыталась скрыть удивления, когда он спустился вниз. — Я и не знала, что ты играешь на органе.

— Я не играю на органе. Когда-то я неплохо играл на пианино. Но орган — не пианино. Еле справился с тремя клавиатурами.

— А так не скажешь. Тальон даже слезу пустил. Я, впрочем, тоже, — глаза Бриджит блестели в полумраке нефа.

— Довольно, — Десмонд отстранил ее и подошел к связанному Тальону. Поднял того за шиворот с мраморных ступеней — Арно с трудом удерживался на ногах, стянутых ремнем. «Предлагаю покаяться перед смертью», — произнес он довольно равнодушно. Ему на самом деле было плевать, раскается ли убийца, но протокол казни требовал предложить преступнику покаяться, облегчить душу. Идеально вырезанные губы Тальона мечтательно изогнулись: — Знаешь ли ты, как маленькие девочки сладко плачут? У них краснеют глазки и распухают носики… И текут такие трогательные сопельки…

Не глядя, Десмонд протянул руку и в нее вложили клинок — острый, словно бритва, японский меч. Глядя Тальону в зрачки немигающими холодными глазами, он сделал короткий замах снизу и катана вошла в живот злодея, точно столовый нож в чуть подтаявшее масло, вырвав из самого, казалось, нутра его хриплый стон. Не вынимая меча, Десмонд сделал резкое движение вправо и видимо, задел печень, так как Тальон взвизгнул неожиданно звонко. Еще одно движение, теперь наискосок, и вот на каменный пол базилики начали вываливаться кишки — скользкие и вонючие. Бриджит зажала нос: «Фу!» и отступила за колонну.

— Собирай! — тихо приказал Десмонд, разрубая оранжевый шнур, и к его удивлению, Тальон, рухнув на колени, стал судорожно возить руками по полу…

— Вот так, продолжай, — Десмонд выглядел вполне удовлетворенным. Убийца кряхтел и скулил, время от времени подергивая головой, словно в нервном тике…

Не в силах более смотреть, как Тальон пытается затолкать свои внутренности обратно в зияющую рану, Бриджит сделала еще несколько шагов назад и оказалась в тени трансепта[228]. Кажется, никто не заметил, что ее уже нет — еще пара шагов в сторону — она двигалась как призрак, неслышно ступая по каменным плитам… Вот дверь придела, ведущая на узкую боковую улочку — она должна быть открыта, так и есть, недавно смазанные тяжелые металлические петли чуть скрипнули, тяжелая дверь поддалась, и вот она уже на улице. — Шиншер![229] — услыхала Бриджит. — Я здесь!

Она оказалась в крепких объятиях мужчины, одетого в черное — голос ей смутно показался знакомым: «Это я, Салливан». Джеральд Салливан! Солдат ИРА, ее боевой товарищ! — Джерри!

— Слава богу, думал, уже не дождусь тебя! Я получил от тебя послание в последний момент!

— Не могу поверить, меня услышали? — спросила Бриджит, с трудом переводя дыхание.

— Но я же здесь! Ты все такая же красотка, Шиншер!

— Все готово?

— Да, нас ждут на автовокзале, бежим! — он схватил ее за руку и потянул в узкий переулок.

— Подожди! — Бриджит вспомнила о важном: — Во мне микрочип — нас сразу поймают!

— Это плохо! — Салливан на мгновение задумался, а потом достал перочинный нож. — Где этот чип? Будет больно, придется потерпеть…

— Я потерплю. — Она скинула куртку и, закатав рукав свитера до плеча, подставила ему руку. Он, чуть поколебавшись, вонзил в нее кончик ножа. Бриджит заскрежетала зубами. — Сейчас, Шиншер, сейчас, — приговаривал Салливан, но тут нож, звякнув, упал на булыжник мостовой: — Х-ххр… — с каркающим хрипом ирландец стал заваливаться на вымощенный булыжником тротуар.

— Джерри! — испуганно воскликнула Бриджит. Из пореза струей текла кровь, куртка болталась на одном рукаве, но она повторяла: — Что с тобой? Вставай!

Но ирландец лишь судорожно дышал, выпучив на нее слепые от боли глаза.

— Вставай! — она обхватила его за плечи и ладонями почувствовала что-то липкое на его куртке. — Джерри, пожалуйста…

— Бе-бе…беги, — выдохнул он и упал ей под ноги. — Быстро!

Бриджит в панике оглянулась по сторонам и заметила тень, отделившуюся от стены Сен-Сернен: — Куда собралась, О'Нил?..

Еще одна тень направлялась к ней — в темноте она, наконец, поняла, кто это: Аль Ауф и его напарник: — Дай угадаю! — ухмыльнулся Тонтон. — Сбежать решила?

— Точно! — Аль Ауф направлялся к ней, плотоядно поблескивая черными глазами: — Нас предупредили, что ты наверняка попытаешься сделать ноги.

— What[230]?..

— La rousse pince pas Frangais.[231]

— Qu’est-ce que vous voulez?[232] — шепнула Бриджит.

— Ты гляди! — хмыкнул Тонтон. — Она начала говорить по-человечески.

— Qu’est-ce que vous voulez? — повторила Бриджит.

— Какая любопытная! — хмыкнул Аль Ауф. — Любопытство сгубило кошку.

Бриджит склонилась к Салливану, распростертому на булыжной мостовой: — Джерри! — дрожащим голосом позвала она.

— Расслабься. Он сдох, — сообщил Тонтон. — А с тобой мы сейчас поговорим!

— Десмонд! — крикнула ирландка, и оба палладина рассмеялись. Аль Ауф схватил ее за горло: — Нужна ты ему! Он занят — помогает Тальону раскладывать внутренности по местам. Prend ça[233]!

Он наотмашь ударил ее по лицу. Бывший боксер тяжеловес, Аль Ауф сбил ее с ног. Стало невозможно дышать из-за крови, хлынувшей в носоглотку. Тонтон зашел сзади и пнул ее по почкам. — Нам велено передать тебе сообщение от Магистра.

— Слушай внимательно. Я постараюсь тебя убедить. — Она уже не понимала, кто из них наступил ей на кисть руки — острая боль пронзила ей запястье. — Если ты еще хоть раз…

Еще удар — на этот раз снова по лицу — ногой: — Если ты еще хоть раз попробуешь нарушить приказ…

— Hei, Donnerwetter! Was geht hier ab?[234] — услышала она сквозь звуки ударов. — Boss, komm her schnell![235]

— Не вмешивайся, сопляк! — рявкнул Аль Ауф. Но Баса он явно недооценил. Танжерец согнулся, схватившись за причинное место, и заскулил: «Nique tes mères!»[236]

Тонтон выхватил из-за пояса нож — настоящий laguiole[237]. Он растопырил руки, поигрывая им, ловко пропуская лезвие между проворными пальцами: — Vas-y! Vas-y, un putain de boch! Cogne-moi![238]

Бас оставался перед ним совершенно беззащитный и Тонтон уже замахнулся, чтобы метнуть финку, целясь юноше в самое сердце. Но тут громыхнул выстрел, и он, выронив нож, со стоном схватился за простреленную ногу. — Merde!!!

На паперти бокового портала Десмонд опустил руку с пистолетом. — Ты прострелил мне колено! — орал Тонтон.

— Неужели? Это я промахнулся… Сейчас же заткнись, — спокойно посоветовал Десмонд, — а то прострелю второе. Инвалидную коляску тебе пришлет мадам де Бофор. Но если ты замолчишь, наш юный врач исполнит свой долг и окажет тебе медицинскую помощь. Правда, доктор?

Себастьян, не ответив ему, метнулся к Бриджит: — Можешь встать?

— Да… наверно… — слезы брызнули из ее глаз. — Вот уроды!

Бриджит неуверенно оперлась на протянутую ей руку, но с громким возгласом вновь скрючилась на булыжниках мостовой.

— Так. Послушай, не двигайся, сейчас мы тебя перенесем.

Десмонд тем временем сошел по ступенькам портала и тоже склонился над девушкой:

— Теперь понимаешь, что тоже под колпаком? Сбежать пыталась? Я видел, как ты прошмыгнула в боковую дверь.

— Почему не остановил? — всхлипнула она, пытаясь подняться. Получалось у нее плохо.

— Зачем? — пожал Десмонд плечами. — Во-первых, я освободился бы от осточертевшего надзора, а во-вторых, Изабель осталась бы с носом.

Бриджит умоляюще посмотрела на него: — Посмотри, что с Джерри?.. Может, он всего лишь ранен?

Десмонд наклонился к ирландцу и приложил два пальца к его шее. Вздохнул: — Мне жаль, О'Нил. Он умер.

Бриджит разрыдалась.

— Все это очень мило, — скептически заметил Себастьян. — Надо бы здесь прибрать, а то еще принесет нелегкая полицейский патруль! И следы акции надлежит ликвидировать, а чистильщики — в непотребном состоянии, — парень кивнул на Тонтона, корчившегося со стоном на мостовой, и на Аль Ауфа, продолжавшего, поскуливая, ощупывать свое хозяйство, припечатанное тирольским ботинком коронера.

— И что ты предлагаешь? — поинтересовался равнодушно Десмонд.

— Ну, не знаю, — хмыкнул Бас. — Можно, в принципе, и так все оставить — в конце концов, это не наша зона ответственности. Это они не выполнят приказ, а не мы.

— Слышала б тебя сейчас твоя бабушка, — прошептала Бриджит разбитыми в кровь губами. Напоминание о Жики Себастьяна несколько отрезвило, и он почесал белобрысый затылок: — Ja, klar! Meine Großmutter[239]! Как-то я не подумал… Придется прибираться самим, — его голос звучал озабоченно, словно он рассуждал о погроме после буйной вечеринки. Но тут он вновь склонился к Бриджит: — Geht's dir gut, meine Herzchen?[240]

— Что? — простонала Бриджит. — Что ты сказал?

Но юноша, ни слова ни ответив, подхватил ее на руки, и понес в сторону микроавтобуса, припаркованного неподалеку. — Сейчас вернусь, — бросил он. — Потом Тонтона оттащи, — крикнул ему вслед Десмонд. — И пистолет О'Нил дай, пусть его на мушке держит. Да и парня этого, — он мельком глянул на мертвого ирландца, — тоже прибери. Черт, ничего путем сделать не могут… Даже сбежать.

— Ты! — теперь Десмонд обратился к Аль Ауфу. — Собирай свои причиндалы в кучку и марш со мной чистить место. Vite![241] — и решительно направился обратно в базилику. Аль Ауф поковылял за ним, бормоча проклятья.

Распотрошенного убийцу они нашли там же, где и оставили — в проходе центрального нефа. Тальон, как ни странно, был еще жив. — Ну, как ты себя чувствуешь? — Десмонд всмотрелся в перекошенное невыносимой болью лицо садиста.

— Пить… пить… — прохрипел Тальон.

— Дай ему воды, — приказал Десмонд Аль Ауфу и тот повиновался. Палач равнодушно наблюдал, как Тальон, захлебываясь, пьет воду — которая, вне сомнений, прикончит его через несколько минут. Тальон все пил и пил, не в силах утолить испепеляющую его нутро жажду. Наконец, осушив фляжку до дна, он оторвал от нее запекшиеся губы и умоляюще произнес, глядя Десмонду в глаза:

— Lacrimosa… Поиграй мне еще Моцарта…

— Боюсь у тебя не осталось времени на Моцарта, — усмехнулся Десмонд.

— Да и мне пора.

— Ты… — булькая кровавыми пузырями, прохрипел «ангел смерти». — Ты такой же, как я. Ты получаешь удовольствие от моих страданий.

— Да, — просто ответил Десмонд. — И мне жаль, что я не могу их умножить.

— Я… узнал тебя…

— Ну конечно! — рассмеялся Десмонд и потрепал умирающего по плечу.

— Узнал. Ты — серийный убийца. Усмешка стала сползать с лица американца.

— Что? А ну, повтори!

— У тебя красивое, но странное имя. — Тальон пробормотал что-то еще, отчего Десмонд отшатнулся:

— Ты в своем уме, кусок дерьма?

— Ты сильно изменился, но узнать тебя можно. О тебе писали, я читал… много лет назад.

— Ты ошибся, кусок дерьма, — отрезал Десмонд.

— Твои глаза… Такие голубые…Смотришь исподлобья — такой взгляд не забудешь… Я… я… восхищался тобой. Пытался стать, таким, как ты. Даже был влюблен в тебя, — Тальон попытался улыбнуться сведенными болью губами.

— Ты бредишь, кусок дерьма.

— Я интересовался всем, что с тобой связано, и узнал о ней…

— О ком?

— О женщине… которую т-ты любил. Ее зовут… Как же ее зовут? Ведь ты с-сделал с ней то же, что и я… с теми-и девочками-и. Я их люби-ил… Они были такие… т-такие… маленькие… т-такие нежные… Т-ты должен п-понимать меня лучше, чем кто бы то ни было… Ты все еще любишь ее?… Ей п-понравится твой… твой шрам. Т-такой… с-секс… сексуальный. Salue-la de ma part[242].

Выстрел оборвал его жуткие речи. Прекрасная голова, с аккуратным отверстием прямо в центре лба, откинулась со стуком на каменные плиты.

— Время смерти — три часа сорок две минуты, — услышал Десмонд четкий голос Себастьяна.

Святой Сатурнин, помолись о черной душе ангела смерти Арно Тальона…

Сразу после казни уехать не удалось. Бриджит не держалась на ногах, и им пришлось вернуться в отель, где она, едва коснувшись подушки головой, заснула как убитая. Мужчины старались не шуметь, чтобы ее не разбудить. Откуда взялась бутылка скотча — Десмонд не заметил. Очнулся, только когда Бас сунул ему в руку стакан: — Спасибо, — Десмонд сделал глоток. — Запасливый.

— Что-то подсказывало мне, когда мы собирались, что бутылка крепкого лишней не будет. Особенно учитывая содержание акции. Это твоя первая казнь?

— Да, — неохотно пробурчал американец. — А у тебя?

— Тоже…

— Как она? — Десмонд покосился на кровать.

— Я вколол ей обезболивающее и успокоительное. Не проснется до утра. Почему она хотела сбежать, не знаешь?

— Надоели мы ей, — Десмонд глотнул еще.

— И я?

— И ты, — Десмонд пересел с кресла на пол. — Но я для нее особенно неприятная компания.

— Warum?[243]

— Just because![244]

— Расскажешь?..

— Нет, — отрезал он. — Ignorance is blessing[245].

— Не в нашем случае, — покачал Бас головой. — Всегда лучше представлять себе, кто твой напарник.

— У тебя в напарниках — un couple d’assassins[246]. Как тебе такая компания?

Улыбка сползла с лица парня.

— Да ладно! Скажешь, это для тебя новость? Никогда не поверю, что Жики послала к нам своего внука — или кто ты ей там, правнук? — не рассказав всю нашу подноготную. Не сомневаюсь, вся история моей интересной жизни у тебя — вот здесь, — Десмонд постучал себя по лбу указательным пальцем: — Скажешь — нет?

Себастьян замялся: — В общих чертах. Но мне бы хотелось услышать твою версию.

— Она ничем не отличается от официальной. Я не собираюсь ни оправдываться, ни врать.

Себастьян закатил глаза: — Да пожалуйста, не хочешь, не говори… А Бриджит?

— Уж если я не стал тебя развлекать разговорами про себя, то тем более ничего не скажу про нее. Спроси О'Нил сам.

— Не больно-то она разговорчивая. Мрачная, злая.

— Компания наша ей не нравится…

— И я ей тоже не нравлюсь?

Губы Десмонда невольно растянулись в улыбке: — Э-э, да ты, кажется, на нее запал? Что ты там, у Сен-Сернен, нашептывал ей на ухо?

В гостиничном номере тускло горел ночник в изголовье единственной кровати, на которой спала Бриджит, но даже в полумраке было заметно, как пунцово покраснел Бас.

— Ничего не нашептывал, — промямлил он.

— Нашептывал, нашептывал, — ухмыльнулся Десмонд.

— Я хотел ее успокоить, — Десмонд понял, что Бас врет и рассмеялся. Себастьян попытался перехватить инициативу:

— Лучше объясни, почему Тальон говорил, что знает, кто ты такой? Даже имя произнес, подожди, как это… — Себастьян чуть не подавился скотчем — так изменился в лице американец.

— Я что-то не то сказал?

— Больше никогда… Слышишь…. Nevermore…

— Никогда — что?

— Больше никогда не произноси это имя, — прорычал Десмонд. — Nevermore…

— «Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,

Though its answer little meaning — little relevancy bore…»

Десмонд удивленно поднял светлые брови, но перебивать не стал. Бас счел его молчание за поощрение и продолжил, уже с большим воодушевлением:

— «For we cannot help agreeing that no living human being

Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door —

Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door…»

Десмонд усмехнулся, помотал головой и закончил:

— «With such name as «Nevermore»[247]. Да ты поклонник Эдгара По?

— Я получил образование, — скромно отозвался Себастьян. — Неплохое, кстати.

— И музыкальное?

— Ты про Мендельсона? Я ж наполовину австриец. Моя матушка — дирижер и скрипач. Детство я провел в оркестровой яме Венской Оперы.

— Камилла фон Арденн… — пробормотал Десмонд. — Так вот почему мне твоя фамилия знакома.

— Музыка у меня в крови. Видел бы ты, как я танго танцую!

— Полагаю, виртуозно. Тогда почему — медицина?

— Призвание, — коротко отозвался Бас. — Мой отец — кардиохирург с мировым именем. Фон Арденны знамениты во многих сферах.

Десмонд отхлебнул скотча, устремив на Себастьяна пристальный взгляд. Тот смутился и решил перейти в наступление:

— А ты? Ты, сдается мне, тоже музыкант? Что это было сегодня, в Сен-Сернен?

— Не самое удачное исполнение Моцарта.

— Не скромничай. Если забыть про надругательство над органом, то звучало весьма недурно, — засмеялся Бас. — А сколько языков ты знаешь? Говоришь по-английски, словно вырос на Манхэттене. Твой французский очень неплох — гораздо лучше моего.

— Я учился в школе, — было видно, что Десмонду хотелось бы замять тему своего образования.

— Ну, конечно, в школе, — протянул с разочарованием Бас. — А что ты…

— Хватит, задолбал уже, — разозлился Десмонд. — Если тебе так хочется поиграть в вопрос-ответ, расскажи лучше, что ты здесь делаешь? Нас с Матой Хари[248], — он кивнул на кровать, — здесь держат против воли — но ты? Не могу поверить, что старуха наказала тебя столь беспощадно. Что ты натворил, мать твою? Пациента убил?

— Что-о?! — оскорбился Бас. — Да ты в своем уме?! Я мечтал работать для Ордена, едва начал говорить. Первое слово, длиннее двух слогов, которое я произнес, было — «Ordensgemeinschaft»[249].

— Как длинно, — буркнул Десмонд беззлобно. — Звучит как ругательство.

Себастьян побелел от гнева: — Да как ты смеешь! Я горжусь тем, мне оказали честь — weiß Gott[250], я ничем ее не заслужил!

— Come on, come on![251] Чего ты завелся? Извини. Не думал, что для тебя это так важно. Просто тогда на вокзале, когда я спросил, за какие грехи ты к нам попал, у тебя такая физиономия была, будто ты сейчас сблюешь…

— «Сблюешь?» Что это? Не понимаю…

— Будто тебя вот-вот стошнит.

– Α-a! Понятно! Если б ты знал, чего мне стоило уговорить бабушку… то есть мадам Перейра разрешить мне… Меня вся семья видела хирургом с мировым именем.

— Тебе нравится резать людей?

— Мне нравится спасать жизни.

— Мне бы тоже хотелось спасать жизни, — мрачно пробормотал Десмонд. — А вместо этого приходится убивать. Как ты думаешь, вышел бы из меня хирург? — прищурился он с озорным видом.

— Нет, — серьезно откликнулся Бас. — Чтобы стать хорошим хирургом, надо любить людей. А ты их не любишь, мизантроп.

— Не люблю. Люди лживы, жестоки и алчны.

— А ты сам?

— И я в том числе. Ничем не лучше других. Ты же знаешь, кто я.

— Знаю, — Себастьян сделал внушительный глоток скотча. — Но сейчас ты работаешь во имя возмездия. Не справедливости, но возмездия. И, несмотря на то, что ты занялся такой грязной работой не по зову сердца, как я, ты не испытываешь к ней отвращения. Возможно, тебе даже интересно.

— Щенок, — проворчал Десмонд. — Тоже мне, психоаналитик выискался. А ну-ка, Herr Doktor Freud[252], объясни-ка лучше, почему ты, на которого возложили надзор за выполнением протокола, не остановил казнь?

— Что? — Бас несколько раз смущенно моргнул.

— По протоколу, как только ты заметил, что между палачом и приговоренным есть что-то личное, должен был вмешаться.

— Должен был.

— и?..

— Даже в голову не пришло, честно говоря, — признался Себастьян.

— Если эти уроды стукнут Изабель…

— И что? — искренне удивился Бас. — Что она мне сделает?

— Вероятно, ничего, — согласился босс. — Но ты не ответил на мой вопрос.

Бас на мгновение задумался, а потом, вновь несколько раз смущенно моргнув, заявил:

— Когда я смотрел, как ты кромсаешь эту сволочь, то понимал, что для тебя это не просто убийство грязного насильника и садиста.

— Неужели?..

— Ты убивал что-то в себе.

— Bullshit![253]

— Bullshit, you say?[254] Помнишь, на что сел ворон?

— Какой ворон?

— Тот, ворон Эдгара По?

Десмонд нахмурился, пытаясь вспомнить: — На бюст над дверью?..

— Чей бюст?

Десмонд прикрыл светлые ресницы: — Сейчас, подожди! «Perched upon а bust of Pallas just above my chamber door»[255]… Pallas?..

— Именно! Бюст Паллады, — торжествующе воскликнул Себастьян. — Улавливаешь?

— Ни черта не улавливаю. — Десмонд хлебнул еще скотча — может, огненная вода прояснит поэтические ребусы Баса. Безуспешно.

— Парень, впустивший в свой дом ворона, был в крайней меланхолии из-за некой прекрасной девы, которая умерла.

— Я-то тут при чем? У меня нет меланхолии. И с прекрасной девой тоже не сложилось.

— Не сложилось! — фыркнул Себастьян. — Бриджит жаловалась, что ты во сне зовешь кого-то.

— Чушь, — Десмонд почувствовал, как задергалась правая бровь. — Рыжая сплетница!

— Может и так, но вполне вероятно, что Паллада — решение всех твоих проблем. Попробуй взглянуть на это вот с такой точки зрения.

— Bullshit! «Perched, and sat, and nothing more»[256].

— А та женщина, которую ты зовешь?..

— Ты слышал, мать твою? Nothing more![257]

— Слышал. Не злись! Я всего лишь хотел помочь… Извини.

Некоторое время они молчали. Потом Себастьян, желая нарушить неловкое молчание, спросил:

— Кстати, кто это тебя так? — и указал на изуродованную сторону лица Десмонда. Тот машинально дотронулся до шрама:

— Ты об этом? Побрился неудачно.

— Чертовски неудачно.

— Да.

Они вновь замолчали. Десмонд беззастенчиво разглядывал молодого немца, словно изучая. Себастьян поежился — под пристальным взглядом светло-голубых глаз ему стало не по себе.

— Невероятно, — Десмонд помотал головой. — Просто невероятно…

— Что такое? — снова напрягся Бас.

— Невероятно, как ты похож, мать твою, на моего друга… Бывшего друга… Он такой же упертый, как и ты.

— Правда? — заинтересовался Бас. — Расскажи о нем. Как его звали?

В неожиданной улыбке Десмонда Себастьян не заметил обычной злой иронии — наоборот, в ней светились теплота и грусть.

— Я всегда считал его настоящим героем, старался подражать ему, безуспешно, правда. Невозможно подражать истинной мужественности, настоящей верности. Он всегда оказывался рядом в нужную минуту. И если есть на свете человек, которым я восхищался, то это был он.

— Так ты и мной восхищаешься? — застенчиво поинтересовался Бас. От смущения его скулы покрылись детским румянцем. И уши тоже.

— Молоко еще на губах не обсохло, тоже мне, — проворчал беззлобно Десмонд.

— Так как его звали? — настойчиво повторил юноша.

— Что проку вспоминать имена? Все в прошлом. Помнишь, как там дальше:

«Nothing further then he uttered-not a feather then he fluttered —

Till I scarcely more than muttered, “Other friends have flown before —

On the morrow he will leave me, as my Hopes have flown before.”

Then the bird said, «Nevermore.»[258].

— Браво! — кивнул Себастьян. — Чем хороша классическая поэзия — подходит на любой случай, когда надо уйти от ответа.

— Именно, — Десмонд словно подвел итог их разговору. — Давай ложиться спать.

— Куда? — спросил Бас, растерянно оглядываясь на кровать. — Не хотелось бы ей мешать.

— Не хотелось бы, — подтвердил Десмонд. — Поэтому я лягу на диване, а ты устраивайся в кресле. Цыц, я старше!

Он долго не мог заснуть, однако, ворочаясь с боку на бок. Его длинные ноги не помещались на диване, и он уже пожалел, что отправил Баса в кресло. Но в те короткие мгновения, когда настоящее отпускало его из отвратительных объятий, перед ним вновь вставал тот вечер в Серебряном бору, мучительное мгновение, когда он пришел в себя от дикой боли. Лицо горело адским огнем, и кровь стала заливать глаза, когда он их открыл и увидел над собой Сашу. Боль была везде, она пульсировала в каждом сантиметре его израненного тела, но что чувствовал тот, кто по стечению ли обстоятельств, по чужой ли воле оказался его палачом?..

12 ноября 2012 года, Москва, Серебряный бор

От едкого, точно дым от горелого пластика, стыда, казалось, полыхали даже внутренности — порученное командором Ордена задание безнадежно провалено. И провалено, по его, Александра, вине. Он подвел людей, которые так помогли ему в трудное время его жизни. Но делать нечего — надо возвращаться в подвал и ликвидировать мертвое тело того, кого он привез сюда, в это гиблое место. Александр медленно спускался по лестнице, инстинктивно оттягивая тот момент, когда он увидит труп убийцы, насильника и садиста — его «послужной список» был хорошо известен палладину. Все акции возмездия, которые поручали Александру, без исключения были актами насилия и вызывали в его ожесточившейся душе мрачное удовлетворение и чувство выполненного долга. Но этот человек не вызывал в нем ненависти — а лишь скорбь и сожаление.

Внезапно у палладина сильно заболел затылок — словно чьи-то острые когти вцепились в голову. Он прислонился лбом к прохладной стене — штукатурка немного остудила его пылающий лоб, но достаточно, надо спускаться и покончить уже, наконец, с этим кошмаром. От мысли о том, что ему придется писать для мадам Перейра подробный отчет о ходе операции, ему стало совсем муторно. Он нащупал в кармане небольшой диктофон — послушная машинка зафиксировала каждое слово, произнесенное за последние два часа в этом гиблом месте, и будет фиксировать каждое действие и слово, которое будет произнесено в ближайшие полтора-два часа — настолько хватит батареек. По инструкции, там же лежала еще пара новых, на случай, если непредвиденно придется их сменить. Но до этого, скорее всего, дело не дойдет.

Ну, вот и последняя ступенька. Александр толкнул дверь и снова оказался в подвале — только теперь здесь было очень тихо. «Мертвая тишина» — определение напрашивалось само собой. Испанец лежал лицом вниз в той же позе, в которой его оставили, и темные волосы особенно ярко выделялись на светлом бетонном полу. Рыков скорчился чуть поодаль, в огромной луже крови. Ноги были согнуты в коленях — видимо, он содрогался в предсмертной агонии, а длинные худые пальцы будто пытались впиться в твердый бетон пола. Пистолет — армейский TT, валялся рядом, практически утопленный в его крови. Александр приблизился и склонился к телу — правая половина породистого лица убийцы был снесена — и представляла собой сплошное кровавое месиво, Палладин содрогнулся — картина была настолько страшная, что он, в бога не веривший, шевельнул губами в инстинктивной молитве. Но когда осторожно взялся за мертвое запястье, вздрогнул — под его пальцами билась жизнь — слабая, еле заметная, нитевидная, но она билась упрямо и строптиво. Палладина охватила паника — к такому повороту он не был готов. Хотя жить этому человеку осталось — чуть, несколько минут от силы, и не лучше ли прекратить его мучения? Но Анна, прощаясь с ним, сказала: «Позаботьтесь о нем… об Олеге». Она не сказала — «позаботьтесь о его теле» или «позаботьтесь о его трупе». Она назвала убийцу по имени, словно он все еще был ее другом и теперь его несомненный долг — сделать все, чтобы помочь ему.

— Эй, парень, — и раненый приоткрыл залитые кровью глаза. Он что-то прошептал, но Гаврилов не расслышал и нагнулся еще ниже. Уже явственно различая тошнотворный, ржавый запах крови, переспросил: — Что?..

— Добей, — простонал тот, и палладин увидел кровавую пену на его губах. — Добей…

— Нет, — покачал головой палладин.

— Не хочу, — прохрипел раненый, и Александр ощутил чуть заметное пожатие его обессиленных пальцев. — Не хочу жить.

— Не тебе решать, — изрек палладин формулу Ордена и полез свободной рукой в карман куртки. Нажал лишь одну клавишу. Ему ответили мгновенно.

— У меня нештатная ситуация, — проговорил он. — Приговоренный жив, и у меня нет приказа его добить.

— Вы знаете, что делать, рыцарь, — услышал он в ответ.

— Знаю. Но он тяжело ранен и мне нужна помощь.

— Насколько тяжело?

— Два пулевых — проникающее в живот и в лицо, — объяснил Гаврилов, вытирая выступивший на лбу пот. Осторожно добавил: — Обильная кровопотеря.

— Мы пришлем помощь в течение четверти часа, — пообещали ему. — Какая группа?

В досье на флэшке, врученной Александру мадам Перейра, были все данные об объекте — рост, вес, размер обуви, группа крови и резус фактор.

— Вторая отрицательная, — произнес он и услышал: — Ждите.

— Мне нужен чистильщик, — добавил палладии. — И у меня еще труп.

— Богато, — хмыкнул его собеседник. — Чистильщик прибудет.

Ничего не оставалось, как ждать. Раненый продолжал сжимать его руку, но глаза его были закрыты. Рыцарь было подумал, что тот потерял сознание, но мгновение спустя услышал: «Зачем?»

— Что — зачем? — Александру вовсе не хотелось вступать в разговор с этим страшным человеком, но беседа поможет поддержать в том жизнь, и значит, придется.

— Зачем мне жить — без нее, — чуть слышно прошептал Рыков. — Она ушла — теперь уже навсегда.

— О чем ты думаешь? — растерялся Гаврилов. — ты на волосок от смерти — если выживешь, считай, тебе дали еще один шанс.

— Мне не нужен этот шанс. Добей.

— Нет, — отрезал палладии. Он молчал некоторое время, а потом произнес:

— Никому не дано знать будущее.

— Мне — дано, — раненый задрожал. — Я знаю.

— Ничего ты не знаешь, — раздраженно буркнул палладии. — Если это единственное, что не дает тебе цепляться за жизнь, то у меня есть для тебя кое-что.

Раненый не ответил, он дрожал, и из его горла вырывалось утробное бульканье. Палладину показалось, что тот сейчас умрет у него на руках. — Черт, черт, проклятие, — заорал Александр и тряхнул его за плечо. — Открой глаза и смотри!

Рыков с трудом разлепил веки и попытался сконцентрироваться на раскрытой ладони палладина. Когда же он понял, что тот ему показывает, со стоном отпрянул: — Откуда? — прохрипел он. — Откуда у тебя это?

— Она дала. Просила вложить тебе в руку, прежде чем похоронить. У нее было такое лицо…

— Нет, — еле слышно вздохнул раненый. — Нет.

— Да, — отозвался Саша. — У нее было такое лицо, словно она сама вот-вот умрет. А когда она услышала выстрел…

— Я тебе не верю… Ты все врешь. Не понимаю, зачем…

— Я никогда не лгу, — твердо заявил палладии. — Если говорю, что ей было больно, значит, это правда. Так что прикажешь мне делать с этим?..

— Делай, что хочешь. Можешь выбросить, — еле слышно пробормотал Рыков и откинулся на бетонный пол.

Александр задумчиво подбросил на ладони серьгу. Маленькая жемчужина цвета шампань — ее носил в ухе псевдоагент ФБР. Любопытно, все же, как она оказалась у той женщины — Екатерины Булгаковой. Не-ет, выбрасывать ее торопиться не стоит.

Он услышал шаги и голоса наверху. Кто-то открыл дверь в подвал и стал спускаться по ступенькам. Гаврилов замер — кто знает, может, Анна поторопилась сообщить о случившемся, и полиция добралась сюда раньше времени. Но тут мелькнул зеленый медицинский костюм и палладии услышал знакомый голос его коллеги по Ордену — хирурга Мстислава Жилина: — Сашка! — у Славы был низкий, гудящий тембр. — Где ты, мать твою?

— Мы здесь, — отозвался палладии, и врач, наконец, заглянул под лестницу: — Вот ты где… Что тут у тебя? Ох, ну и ни х… же себе… — Мстислав достал рацию и проговорил в нее: — Носилки, капельницу, кровь сюда, немедленно.

— Ты как его собираешься на носилках поднимать? — проворчал Гаврилов. — Совсем сбрендил? Его трогать нельзя — помрет вот-вот.

Жилин поднял Рыкову веко: — Не, если еще не помер, значит, жить будет. А куда же без носилок — мне что его, здесь оперировать? Кстати, кто его перевязал? Ты?

— Нет, — Саша покачал головой. — Не я.

— Во всяком случае, тот, кто это сделал, спас ему жизнь, — констатировал Слава. — Тащи носилки, сказал!

— Носилки не пройдут, — упрямо повторил Саша. — Мы его просто уроним.

— Тогда давай на руках, — легко согласился врач. — Думаешь, донесем? Он вон какой здоровый. Хоть и худой.

— Иного выхода нет, — Гаврилов поднялся с пола и подхватил Рыкова под левую руку. Тот громко закричал от боли и, наконец, потерял сознание.

— Ну вот и славно, — с облегчением вздохнул Жилин. — Потащили…

Конец сентября 2014 года, Москва

— Витя, — голос Алике вырвал Виктора из сонной тьмы. — Витя, телефон!

Теперь он и сам уловил упрямую вибрацию мобильника. Он протянул руку и нащупал его на прикроватной тумбочке. — Да!

— Горский повесился, — услышал он голос следователя Сергеева. — С утра сразу отправляйся в морг. Встретимся там.

— Твою мать, — выдохнул Виктор, откидываясь на подушку.

— Что случилось? — встревожилась Алике. — Неприятности? Ты уходишь?

— Настоящая жена мента, — Виктор поцеловал ее в нос. — Я никуда не ухожу. Все хорошо. Спи.

Хорошо? Не просто не хорошо, не просто плохо, а хреново! Майора точно по затылку огрели. Заснуть, конечно, он уже не смог и, чтобы не беспокоить Алике, крадучись пробрался на кухню и там пил кофе и курил, с нетерпением ожидая утра. В шесть часов он был уже на низком старте и, позвонив Зимину, выбежал из дома.

Приехав в судебный морг и узнав, что Горским занимается Миша Шенберг, Глинский обрадовался — и, не дожидаясь Сергеева, отправился прямо к нему.

— О, явился с утра пораньше, — проворчал Миша, снимая прорезиненный фартук и перчатки. — А следак-то где? Дрыхнет?

— Он, может, и дрыхнет, а я полночи не спал, — признался Виктор. — Заключение готово?

— Смеешься? Вскрытие — да, закончил, а заключение часа через три, не раньше.

— Мишань, не вредничай, — миролюбиво попросил Виктор. — Давай в двух словах.

— Давай, — легко согласился Миша. В конце концов, чем майор раньше свалит, тем скорее он, Михаил, продолжит работу. — Слушай, генацвале. Смерть наступила около полуночи в результате асфиксии, сиречь удушения. Клиническая картина как в учебнике по судебке: выраженная синюшность, умеренно расширенные зрачки, кровь в сердце, небольшое количество кала и семенной жидкости на нижнем белье… Продолжать?

— Угу, — кивнул майор. — Про кал и сперму можно не развивать.

— Как скажешь, — покладисто согласился Миша. — Странгуляционная борозда одна — косовосходящая. Повесился твой клиент.

— И все? — разочарованно протянул Глинский.

— По вскрытию — все.

Виктор вздохнул и направился к двери, но потом запоздало уловил в голосе эксперта многозначительные нотки: — А не по вскрытию? Есть что-то интересное?

— Это как посмотреть.

— Ну давай уже, не томи!

— Ты заметил, что у Горского — деформация больших пальцев рук?

Виктор напрягся, вызывая в памяти картинку — вот он надевает наручники на покорно протянутые, чуть дрожащие руки… Действительно — фаланги больших пальцев странно короткие, а ногти на них — размером в полсантиметра.

— Вижу по твоей физиономии, что заметил, — заметил Миша удовлетворенно. — Молодец, память у тебя профессиональная.

— Давай оставим в покое мою профпригодность, — нетерпеливо огрызнулся майор. — Пальцы у него на редкость уродливые. Что это значит?

— А это значит, — тоном профессора на лекции пояснил Шенберг, — что Горский страдал редким генетическим заболеванием — брахидактилией.

— Можно поподробнее?

— Пжалста! Брахидактилия — генетическое заболевание, передаваемое одним из родителей, при котором наблюдается недоразвитие верхних или нижних конечностей в виде укорочения, сращения или отсутствии фаланг пальцев. Горский страдал брахидактилией в относительно легкой форме.

— Насколько это влияет на функциональность пальцев?

— Влияет в некоторой степени. Но не критично. Пианиста из него б не вышло, а вот на ударных бы лабал.

— Ага! — Виктор вернулся к столу Шенберга и уселся на свободный стул. — Редкая, говоришь, болезнь?

— Достаточно редкая. Три младенца с укороченными пальцами на двести тысяч новорожденных. Я лишь однажды видел на прозекторском столе подобное. Кстати, не так давно.

— Что у тебя на уме, многомудрый мой?

— В конце 2012 года привезли мне труп криминальный. Сейчас, погоди-ка! — Миша потыкал в клавиатуру лэптопа. — Вот, нашел! Сукора Антонина Сергеевна, пятидесяти девяти лет. Замерзла, будучи замурованной в склепе на Введенском кладбище. Пролежала там не меньше двух недель.

— Что?!

Если бы земля разверзлась у майора под ногами, он бы не был в таком шоке.

— А, заинтересовался? — довольно протянул эксперт. — У дамочки были такие же уродливые пальцы. Анализ ДНК выявил легкую форму брахидактилии.

— Анализ ДНК? — Виктор нервно сглотнул. — Хочешь сказать, остался образец?

— Остался, остался, — закивал Миша. — Уже предвижу твой вопль — делай, Шенберг, сравнительную экспертизу ДНК. Тащи постановление от Сергеева — будет тебе экспертиза.

— Начинай делать! — выпалил Виктор. — Будет тебе постановление через час.

Неизвестность — это состояние, схожее с невесомостью. Сначала тебя прижимает невыносимая тяжесть — словно обрушивается ледяная глыба, потом перестаешь ощущать пространство — проснувшись ночью в тревожном поту, ты не в состоянии определить, где находишься, а чувство неминуемой катастрофы становится чудовищно острым. Будто камнем несешься вниз с огромной высоты. Но на излете этого стремительного падения тебя охватывает идиотская эйфория, когда кажется, что все будет хорошо, не может не быть хорошо, потому что, если все будет плохо, то можно уйти из жизни немедля. Но, вывернув из смертельного пике, ты вновь оказываешься под гнетом безысходности и терзаешься собственным бессилием и унизительной зависимостью от надменного и самоуверенного похитителя.

Вот на этом острие душевного и нервного коллапса и балансировали супруги Эвра уже больше трех месяцев. Похитители больше не звонили, но раз в неделю присылали фотографии Тони. Девочка всегда сидела на стуле, неестественно прямо, и смотрела пустыми глазами в объектив. Перед собой она неизменно держала «Пари Матч» — последний выпуск с ясно читаемыми номером и датой. Лиза с трепетом вглядывалась в фотографии дочки — та всегда была аккуратно причесана, но на лице не было ни кровинки. Она не узнавала одежду, в которую была одета Тони — видимо, похитители озаботились покупкой новых вещей. Ей удалось разглядеть, что ногти девочки коротко пострижены — значит, за ее гигиеной тщательно следили.

Шарля же начинало трясти, когда он видел эти фотографии. Он скрежетал зубами от невозможности контролировать происходящее и впадал в безудержную ярость, сотрясая гулкую тишину квартиры площадной бранью. И вот на этот раз, получив фотографию дочери на электронную почту, заорал: «Merde!»

— Прошу тебя, Шарль, — Лиза сжала пальцами виски. — Прекрати кричать. У меня мигрень начинается от твоего крика.

— Сколько еще мы будем сидеть сложа руки и ждать? — прорычал он. — Как ты можешь быть так спокойна?

— Это я спокойна? — Лиза сглотнула ком в горле.

— Ты, ты! Кошка больше беспокоится о своих котятах, чем ты о своем ребенке. Когда слышу, как ты рассказываешь Ланским о том, что их внучка уехала в Штаты учить английский — меня дрожь пробирает от твоего циничного вранья!

Его оскорбления Лизу не задевали — такой пустяк не мог причинить ей большую боль, чем та, которую она испытывала с момента исчезновения Тони — ежечасно, ежеминутно.

— Nique ta mère![259] — он схватил ее за плечи и встряхнул изо всех сил. — Да очнись ты, наконец!

Он сунул ей под нос телефон: — Вот, смотри, смотри! Твоя дочь! Наша дочь! Посмотри на ее глаза!

— Я смотрю.

— Они безжизненные Ты уверена, что ее не…

— Ну, что ж ты замолчал? — прошептала Лиза. — Продолжай.

— Ты уверена, что ее не насилует какой-нибудь педофил?

— Я не уверена. Но я надеюсь.

— На кого ты надеешься?! — прошипел Шарль.

— На Бога, — уронила Лиза.

— Это поэтому ты каждый день таскаешься в cette Église orthodoxe?[260]

— Да, — еле слышно ответила Лиза. — Я ставлю свечу Казанской божьей матери и молюсь за Тони. Что еще мне остается?

— Обратиться в полицию, — выпалил Эвра. — Больше ждать нельзя. Сегодня мне звонила директриса Бежар из лицея. Интересовалась, почему Тони не ходит на занятия.

— Что она сказала? — спросила Лиза с тревогой.

— Ничего конкретного, но уже прозвучали слова «le service de l'aide sociale à l'enfance»[261].

— Анна… — испуганно начала Лиза, но он не дал ей закончить:

— Твоя Анна о себе позаботиться не может, что там говорить о нашей дочери! Ты слышала о взрыве в Пале Гарнье? Это именно ее машину взорвали! И вместо мадам Королевой, между прочим, погибла совершенно другая женщина. И нашу девочку принесли в жертву амбициям этой русской танцорки! Сколько еще людей погибнет из-за нее?

— Умоляю тебя, Шарль, не говори глупости…

— Я говорю глупости… — он устало опустился на стул, свесив бессильно руки. — Я говорю глупости. Пусть. Но больше я ждать не намерен.

Лиза встревоженно подняла голову.

— Я еду в полицию, — выдохнул он. — И ты меня не остановишь.

— Нет! — воскликнула Лиза. — Ты не поступишь так!

— Не сомневайся, поступлю. Ты поедешь со мной или останешься дома, чтобы и дальше ждать неизвестно чего? — Шарль поднялся.

Лиза рухнула на колени и обхватила его ноги, пытаясь удержать на месте: — Подожди! Давай поговорим!

— Нет. Все, хватит! Ты не сможешь мне помешать. Если жизнь дочери тебе небезразлична, то иди, одевайся и едем со мной, — резким движением он освободился от ее рук, да так, что она упала на спину, и стремительно вышел из комнаты. Лиза отчаянно зарыдала. Когда же на столе завибрировал телефон, она точно знала, кто это.

— Ваш муж собирается совершить большую ошибку. Помешайте ему, иначе девочка погибнет.

— Я ничего не могу сделать! Он меня не слушает! — исступленно закричала Лиза.

— Мне это неинтересно. Сейчас все зависит от вас. Мсье Эвра не должен обращаться в полицию, иначе…

— Умоляю вас, — хрипло шептала в трубку Лиза. — Умоляю вас, сжальтесь!

— Я готов, — услышала она. — Но и вы должны постараться. Остановите его.

— Умоляю вас…

— Достаточно. Не люблю пустые разговоры. Я вас предупредил.

— Нет, не кладите трубку, ради всего святого.

— Помешайте ему, — и Лиза услышала короткие гудки.

— Ты идешь? — на пороге возник Шарль. — Кто звонил? Это они?

— Да, — Лиза устало поднялась с пола. — Сказали, чтобы я тебя остановила.

— Тебе не удастся. Ты можешь поехать со мной и тогда мы все еще семья. А можешь остаться и продолжать ходить из угла в угол, без толку рыдая. Но тогда из полиции я отправлюсь прямиком к адвокату и начну процедуру развода и лишения тебя родительских прав.

— Я поеду с тобой, — Лиза старалась не смотреть на мужа, чтобы он не прочел на ее лице внезапно вспыхнувшую к нему ненависть. — Дай мне пять минут. Я быстро оденусь.

— Буду ждать тебя на стоянке, — Шарль сгреб ключи от машины с комода. Водитель оставлял их там в выходной день. — Поторопись. Если через десять минут тебя не будет, я уезжаю.

— Жди меня. Я обязательно приду. — Она поедет с ним. Другого выхода нет.

Примерно тогда же, Париж, улица Сент-Антуан

Случилось небывалое — агент имел наглость пригласить командора на встречу. Хорошо еще, не приказал явиться с отчетом. Мадам Перейра еле сдерживала гнев — она даже не успела спросить у него, в чем дело — Десмонд коротко рявкнул: «Не по телефону», и отключился. Он назначил ей встречу в небольшом бистро «Fontaine Sully» на Сент-Антуан. Даже в прохладный день парижане предпочитали обедать за столиками на улице, и поэтому зал был практически пуст — лишь влюбленная парочка распивала бутылку красного вина в углу, под старинными часами.

Десмонда еще не было, и поэтому, приказав охране ждать снаружи, мадам Перейра оглянулась вокруг, выбирая наиболее удобное место для такой, мягко говоря, сомнительной встречи. Ей инстинктивно не хотелось, чтобы ее видели с этим ужасным человеком наедине. Она выбрала столик подальше от входа и опустилась на стул — на самый краешек. Долго ждать она не собиралась, у него пять минут — пока она не выпьет чашку кофе. Жики махнула официанту «Et moi, un jus». «Oui madame»[262].

— Здравствуйте, — Десмонд опустился напротив, на красный кожаный диван. На стол он небрежно бросил лэптоп. — Простите, что опоздал. Проверял, нет ли за мной хвоста.

— Чего это ради? — сухо поинтересовалась Жики. — Что вы о себе возомнили? В шпионов играете? Смотрите, не заиграйтесь. — От злости на наглеца она вновь перешла на «вы».

— Учитывая, что факт несанкционированной прослушки был нами установлен, меня удивляет ваш тон, — он враждебно нахмурился.

— А меня удивляет ваше нахальство, — отрезала она. — Что вы затеяли? Какого черта вы втравливаете Себастьяна в ваши дела?

— Я втравливаю? — светлые брови Десмонда взметнулись. — Да о чем вы говорите, мадам?

— Мой внук без умолку трещит только о вас, когда приходит меня навестить, — поджала она губы. — Что вы ему наплели?

— Он просто глупый мальчишка, — ухмыльнулся Десмонд. — Глупый и любопытный.

— Себастьян очень хороший мальчик, — отчеканила Жики, глядя ему в глаза. — Умный и преданный. Но он еще очень молод. Если только вы, мсье Гарретт, или как вас там…

— Джош, — проронил он. — Прошу вас, мадам. Я хочу, чтобы меня называли — Джош.

Ошарашенная Жики несколько мгновений молчала. Потом, нервно вздохнув, заявила:

— Человек, которого я знала, как Джоша Нантвича, не был подонком, убивавшим женщин ради примитивной мести другому подонку.

— Именно поэтому, — в голубых глазах запрыгали веселые искорки. — Быть может, вместе с именем я хочу вернуть светлую сторону моей личности?

— А может, вы хотите, чтобы вас так называли, потому, что некая особа произносила это имя без презрения и ненависти? — подозрительно спросила мадам Перейра.

— Вероятно, вы правы… Отчасти, — казалось, он смутился. — Но я давно забыл ту особу — по вашему приказу.

— Ой ли? — хмыкнула Жики. — Итак, мсье Га… Джош, зачем вы меня позвали? Да еще в такой безапелляционной манере? Вы что-то узнали про девочку?

— Нет, мадам. Но я продолжаю поиски.

— Не вижу иной причины…

— Если б дело не касалось Анны, я бы вас не потревожил, — он открыл лэптоп.

— Анны? — встревожилась Жики, и голос ее изменился, — Вы по поводу взрыва?

В том, что Десмонд… Джош был в курсе, не было ничего удивительного — о взрыве на стоянке Пале Гарнье сообщили по всем новостям и, конечно, в Интернете, постоянным резидентом которого был этот наглый хакер, скромно именовавший себя «l’informaticien»[263].

— Что вам удалось выяснить?

— Такое, что вам, мадам, придется сильно напрячь мозги, чтобы решить, что делать с этой информацией.

Старой даме с каждой минутой становилось все тревожней. Длинные пальцы Джоша тем временем бегали по клавиатуре. Наконец он оторвался от монитора: — Я знаю, что полиция ничего не обнаружила на камерах слежения на парковке вашего кондоминиума — так?

— Так, — подтвердила Жики. — И, поскольку Анна только накануне забрала кабриолет из сервиса и, выехав из дома в театр, по дороге никуда не заезжала, непонятно, когда в машину подложили взрывчатку. Она словно взялась ниоткуда.

— Ничто не берется из ниоткуда, — усмехнулся Джош. — И приняв это за аксиому, я сделал простой вывод — с видеозаписями мастерски поработали — либо с той, которая фиксирует вашу парковку, либо с той, которая фиксирует парковку в Пале Гарнье.

— Полиция, насколько я знаю, проверяла подлинность записей, — пробормотала Жики. — Она не вызвала сомнений. Наша техлаборатория тоже ничего не нашла.

— Что в полиции, что в вашей лаборатории — одни халтурщики, — пренебрежительно поморщился Джош. — Хотя записи действительно подлинные.

— Тогда что? Ну, говори! — наконец-то мадам командор соизволила перейти на «ты» — что говорило о том, что она немного смягчилась.

— Я проверил покадровую съемку парковки этуалей и вашего кондоминиума. Долго и нудно, но оно того стоило.

— Что ты нашел, que le diable t'emporte?![264]

— Параллельный зашифрованный видеоряд на записи с парковки вашего дома. А теперь смотрите.

По мере того, как Жики смотрела на происходящее на экране, ее лицо вытягивалось, а глаза наливались гневом. — Этого не может быть, — прошептала она. — Это просто за гранью…

— Желаете еще раз взглянуть, мадам? — спросил Джош, когда запись закончилась.

— Непременно! Я не могу поверить. А может, это твои штучки? — подозрительно взглянула она на Джоша.

— Непременно! — в тон ей отозвался он. — В часы, свободные от казни серийных убийц, я стряпаю компромат на ближайшее окружение Анны Королевой. У меня и на вас пара файлов припасено, мадам!

— Прекрати ерничать, — прорычала Жики. — А ты полагал, что я просто так поверю этой возмутительной информации?

— Вы должны поверить, мадам! В ином случае вы подвергнете Анну огромной опасности.

Жики пересмотрела запись еще три раза, но так и не нашла, к чему придраться.

— Мне нужен этот файл, — твердо заявила она. — Я должна все проверить в нашей технической группе.

— Проверяйте! — он протянул ей флэшку. — Ничего нового они вам не скажут.

— Но зачем? — вопрос вырвался у нее совершенно непроизвольно. — Ведь должна быть причина такому предательству.

— Я назову вам с десяток. Страх, любовь… зависть, наконец. Одних людей сильные чувства толкают на борьбу, а других — на преступление, порой на убийство.

— Но если хотели убить Анну, зачем подорвали ни в чем не повинную девочку из кордебалета?

— Могу только предположить.

— Предположи! — приказала мадам командор.

— Давайте смотреть правде в глаза — взрывное устройство подложил в машину именно этот человек. Но исполнитель вполне мог быть другой. За руль села женщина — и он нажал на кнопку.

— Все равно не понимаю…

— Истина в том, мадам, что находясь рядом с Анной, человек, которого вы только что видели, представляет собой несомненную угрозу. Вам необходимо ее уведомить.

Эта информация станет для нее огромным ударом. Такое предательство!

— Дело, конечно ваше, мадам. Но, если вас интересует мое мнение… Жики поджала губы. Ей было чрезвычайно интересно его мнение. Но лучше ему ясно дать понять, что он никто и звать его никак.

— Не интересует, — отрезала она. — Но можешь его высказать.

— Нельзя исключать возможность, что этот человек действовал не по собственной инициативе и у него есть… начальство. То есть некто, кто отдает ему приказы.

— Отдает приказы — ему?!

— И если это так, то опасность не просто остается, она гораздо острее, чем кажется на первый взгляд.

— Ты прав, — прошептала Жики. — Я поговорю с Анной — сегодня же.

— Сейчас же, — поправил ее Джош. — И, если возможно, приставьте к ней охрану.

— Вы мне указания будете давать, молодой человек? — вспылила мадам Перейра, от злости вновь переходя на «вы».

— Упаси меня бог! — он лишь пожал плечами. — Кто я, черт побери, такой?

Жики с трудом поднялась со стула: — Хватит с меня. Au revoir, monsieur.

— Да нет мадам, прощаться рано. У меня для вас еще одна крайне неприятная новость.

— Что еще? — Жики вновь опустилась на стул.

— Вы в курсе, что час назад Шарль и Лиза Эвра погибли в автомобильной аварии?..

— О Боже, — у Жики потемнело перед глазами. — Откуда… Что ты такое говоришь?!

— У меня прямой доступ на полицейские сайты, вы же знаете. Мне очень жаль.

— Как это произошло? — Жики с трудом сохраняла самообладание.

— Их машина потеряла управление на мосту Альма и, врезавшись в ограждение на полной скорости, пробила его и упала в Сену. Больше пока ничего не известно. Но на машине был видеорегистратор. Хотите, попробую подключиться к нему по GPS?

— Хочу, — ворчливо процедила Жики.

Джош уткнулся в лэптоп и снова забарабанил пальцами по клавиатуре. Потом покопался в кармане джинсов, и, достав наушники, воткнул их в разъем. Протянул один Жики, второй воткнул себе в ухо.

— Сколько времени потеряли из-за твоей дурости… — услышали они мужской голос.

— Замолчи, хватит уже, — голос Лизы был наполнен страданием. — Ты можешь ехать быстрее?

— Не могу, пробка, разве не видишь? Сейчас доедем до моста, там станет посвободнее… Что они тебе сказали?

— Какая тебе разница?.. Ты же все равно не передумаешь?

— Разумеется, нет. Кстати подумай, как ты объяснишь в полиции свое бездействие.

— Я и сейчас считаю, что нам нельзя…

— Не начинай! Я все решил. Ну, слава богу, вот и мост…

— Прибавь скорость! Быстрее! Еще быстрее!

— Да что с тобой? Эй, что ты делаешь? Что ты делаешь, идиотка?!! Отпусти руль! Лиза!!!

Звук удара. Беспорядочное мелькание на экране. Через лобовое стекло было видно, как машина неумолимо погружается в Сену…

— Лиза, что ты наделала… Быстро отстегивайся… Дай, я открою окно…

В салон хлынула мутная вода.

— Лиза… Что ты делаешь, черт тебя побери?!! Отпусти меня! Отпусти…

Шум воды заглушил все остальные звуки…

— Вот и все, — Джош вытащил наушник. — Она его убила. И утонула сама.

— Ужасно, — Жики прикрыла рукой глаза, и повторила: — Ужасно…

— Что мне делать дальше, мадам?

— Если что-то узнаешь, сообщи, — Жики вновь поднялась. Но не уходила, а стояла в глубокой и скорбной задумчивости.

— Мадам?

— Что мне сказать Анне? — проскрипела она.

— Правду, мадам, — твердо посоветовал Джош. — Только правду. Не старайтесь ее уберечь, иначе последствия могут быть самыми тяжкими.

— Да, да… — Он смотрел ей прямо в глаза — всего пару мгновений, но старая дама почувствовала неприятный холодок под ложечкой. Поистине, страшный человек. — О нашем разговоре никто не должен знать. И… спасибо.

— Зачем ты убила меня. querida? — и вновь до смерти знакомый голос в трубке. Теперь звонили по городскому номеру, и Анна машинально ответила, не ожидая, что услышит нечто подобное.

— Это вы? — прошептала она. — Где Тони?..

— Что значит — где Тони? У меня. Не волнуйся.

— Не волнуйся?! — выдохнула Анна. — Мерзавец! Я выполнила ваше условие, отдала пейнету, а вы не вернули девочку!

— Я не обещал ее вернуть. Я обещал сохранить ей жизнь… пока. А ты все еще не выполнила все условия. Не делай вид, что не понимаешь. Ты не отказалась.

— Не отказалась от чего?!

— А ты как думаешь, querida? — несмотря на то, что голос был до смерти знаком, звучал он очень странно, со свистом.

— Оставьте ваши загадки и говорите прямо!

— А ты перестань обращаться ко мне, как к чужому человеку. Мы были близки. Близки настолько, что я надеялся…

— Не знаю, на что ты надеялся, — гневно оборвала его Анна. — И знать не желаю, кто ты!

— Querida, querida… Нехорошо отказываться от старых друзей. Ну же, назови меня по имени…

Анна молчала, не в силах произнести то, что от нее требовали.

— Назови меня по имени, — это уже прозвучало как приказ, и она не осмелилась далее молчать:

— Мигель?..

— Догадалась? Я не держу на тебя зла, хоть ты и выстрелила мне в затылок.

— Я… я… — лепетала Анна, не в силах выдавить более ни слова.

— Ты, конечно, ты. Тебя мучает совесть?

Она молчала. В самом деле, мучает ли ее совесть? Ведь когда-то ей казалось, что она любит этого человека. Но Мигель не снился ей ночами, она почти не вспоминала его. Так забывают случайного знакомого, который внезапно исчезает из жизни. Память милосердно ставила блок между ее сознанием и событиями двухлетней давности.

— Как видно, совесть тебя не мучает, — констатировал голос. — А как насчет девочки из кордебалета, которая погибла вместо тебя?

— Что?! — выкрикнула Анна. — Это ты ее убил? Зачем?

— Как зачем? Я хотел отомстить тебе за мое убийство. Но ты послала вместо себя на смерть ни в чем не повинную девушку.

— Это неправда! — закричала Анна. — Я ее не посылала. Это была случайность!

— Ну, разумеется… Разумеется… А дочка Антона? Про нее ты тоже «случайно» забыла? Потому что тебе так удобно?

— Я забыла?! Я думаю о ней день и ночь! — вскричала Анна. — Где она? Скажите мне!

— Почему ты опять говоришь мне «вы»? Мы были с тобой достаточно… близки.

— Невозможно, — твердо сказала Анна. — Мигель Кортес был застрелен серийным убийцей. Я это видела.

— Сильно в этом сомневаюсь, — рассмеялся ее собеседник. — У тебя будет возможность покаяться в убийстве.

— Каком еще убийстве? — с вызовом спросила Анна. — Если вы… ты… со мной разговариваешь — значит, никакого убийства вообще не было.

— Было, — отрезал голос. — Carajo, я не допущу, чтобы оно сошло тебе с рук. У меня есть свидетель.

— Свидетель? — голос Анны сел мгновенно. — Какой еще свидетель?

— А ты подумай! Раскинь своими куриными мозгами! Чью смерть ты не видела собственными глазами? Кого ты бросила подыхать в подвале?

— Рыков, — прошептала Анна, чувствуя, как подкосились ноги. — Будь ты проклят…

— Ну, наконец-то! Как тебе такой свидетель?

— Так это ты? — Анне показалось, что мир вокруг нее рушится, как картинка в компьютерной игре — сначала расслаивается на пиксельные квадраты, а потом медленно осыпается ей под ноги.

— Н-да, об этом надо хорошенько поразмыслить… За кого тебе мстить? За Мигеля Кортеса, которого ты убила или за Олега Рыкова, которого ты оклеветала. Но в любом случае, расплаты тебе, querida, не миновать.

— Значит, вот кто подложил бомбу в мою машину, — каменным голосом констатировала Анна. — Как я не догадалась сразу!

— Наконец-то! Если бы не твой самодовольный партнер — как там ты его называешь? Боренька?.. Если бы не этот придурок, то хоронили бы не бедную, ни в чем не повинную Сесиль Монтес, а тебя — холодную, расчетливую дрянь.

— Это ты жестокий мерзавец — жаль, что ты не подох в том подвале, — выпалила Анна. — Как ты мог похитить несчастную девочку! Она же дочь твоего друга.

— Мне плевать. Ты должна отказаться — тебе ведь передали мое послание? Почему ты до сих пор не отказалась? Если бы ты отказалась — взрыва бы не было!

— Да от чего я должна отказаться? — в отчаянии закричала Анна.

— Как от чего? От того, что дороже всего для тебя. То, без чего ты не сможешь жить.

— Балет, — прошептала Анна. — Но я не могу… Я не могу жить без балета…

— Так значит, сдохни!.. Или ты предпочитаешь, чтобы погибла Тони?.. Услышав в трубке короткие гудки. Анна выпустила ее из рук. С трудом переставляя ноги, она доплелась до кресла и упала в него. «Что же делать, боже мой, что же мне делать?» Рыков, будь он проклят. Как я могла хоть на секунду допустить, что этот подонок раскаялся в своих зверствах? А ведь прощения просил… Тварь, тварь… Но зачем ему, чтобы я бросила балет? И зачем ему понадобилась пейнета?»

Она, сама того не ожидая, разрыдалась. Перед ней так ясно встал тот роковой день, когда ей казалось, что возмездие, наконец, вот-вот свершится, Антон, ее муж, будет отомщен. Но она смотрела в глаза ее врага, полные щемящей скорби, и казавшаяся столь неутолимой жажда мести, таяла в ней, а с ней отпускала боль, невыносимая боль, изматывавшая ее круглыми сутками с того момента, когда Антон ушел навсегда.

— Это что еще за новости? — в гостиной появилась Жики, на ходу снимая, а вернее, в остервенении сдирая с рук перчатки. — Что это ты за сырость развела?

— Жики, это катастрофа! — прорыдала Анна. — Мне только что звонил Рыков!

— Да ты с ума сошла? — Жики показалось, что она ослышалась. — Что за чушь! Рыков — мертв!

— Жики, он жив! Это он мне звонил и называл «querida»! Это он украл Тони! Это он подложил бомбу в мою машину!

— Что ты несешь, боже мой, — Жики устало пустилась в кресло. Она еще не пришла в себя после новостей, вываленных на нее Десмондом. Провались он пропадом, не Десмондом, а Джошем. А теперь вот приходится выслушивать подобную чушь.

— Жики, послушай меня! — Анна бросилась к ногам старой тангеры и схватила ее за руки. — Пожалуйста, прими всерьез, то, что я говорю. Рыков жив. Видимо, Саша тебя обманул, сказав, что он застрелился. Теперь нет сомнений, что именно Рыков убил Сашу — просто убрал, как свидетеля. А может, еще и отомстить хотел за то, что произошло в Серебряном бору.

Жики покачала головой, собираясь с мыслями. В любом случае, с Анной надо поговорить, Джош прав, нельзя ее держать в неведении. Но, видимо, открыть ей придется гораздо больше, чем изначально планировалось.

— Сядь, детка, — Жики похлопала Анну по плечу. — Сядь, и я кое-что расскажу тебе.

— Значит, Саша обманул и тебя? И ты не знала, что Рыков жив?

— Знала, — уронила Жики. — Знала с самого начала. Этот монстр выжил удивительным образом…

Ноябрь 2012 года, где-то в Подмосковье

…— Он спит, мадам, — Саша предложил Жики кресло, которое он притащил заранее в ожидании визита командора. Жики опустилась в него, тяжко вздохнув, так как разговор, который ей предстоял, не предвещал ничего хорошего — человек на больничной кровати должен был уже лежать в могиле — а он вот, живой, и что с ним теперь делать — непонятно.

— И зачем мне эта головная боль? — пробормотала тангера, словно про себя, но Саша ее услышал.

— Мы можем упечь его в психушку, мадам. Пусть сгниет там.

Жики в задумчивости покосилась на него: — Он сбежал из тюрьмы, неужели вы думаете, мсье Гаврилоф, что больничные стены его удержат?

— Куда он пойдет? — пожал он плечами. — Ему некуда идти. Женщина, которую он любит…

— Ах да, эта женщина, — вздохнула Жики. — Такие женщины приносят одно горе мужчинам. Они несчастны сами и делают несчастными всех вокруг. Бедная Катрин…

Ей не понравилось молчание Александра, и она внимательно всмотрелась в его лицо — совершенно, однако, непроницаемое: — Мне показалось, или ваши симпатии на стороне этого человека? — чуть усмехнулась она.

— От вас трудно что-то скрыть, — Александр и бровью не повел. — Правда, мое отношение с трудом можно назвать симпатией — скорее сочувствие.

— Сочувствие… — повторила за ним Жики. — О да… Сложный случай. И Анна вот тоже…Странно себя ведет — как будто простила его.

— То есть как? — удивился Александр. — Анна не знает, что он остался в живых?

— Разумеется, нет! — отрезала Жики. — Никто не знает — кроме вас… А еще l’équipe de sau vetage[265].

— Это проверенные и надежные люди, — твердо заявил Саша. — Кроме того, они и не в курсе, кого вытащили с того света.

— Что, он был так плох?

— Мягко сказано. Лицо разворочено. Проникающее ранение в брюшную полость. Да еще, пока ехали в больницу, у него остановилось сердце. Славка ему два ребра сломал, пока откачивал. А что, не надо было?

— Какая теперь разница! — Жики сделала неопределенный жест. — Не поймите меня превратно, я вас ни в чем не виню — вы действовали сообразно обстоятельствам.

— Именно так, мадам, — раздался голос. — Ваш солдат ничуть не виноват в том, что чудовище не издохло.

Жики встала и подошла поближе к кровати — с забинтованного лица на нее близоруко щурились светло-голубые глаза.

Она молча его рассматривала — диве с трудом верилось, что этот израненный человек — тот самый блестящий молодой мужчина, которого она знала как спецагента ФБР Джоша Нантвича, которого она с радостью принимала в доме, и которому доверяла дорогого ей человека. Как же она ошибалась и какой опасности подвергала Анну!

— Вашему самообладанию можно позавидовать, — сухо произнесла дива.

— Вы мне льстите, мадам. Это не самообладание, вовсе нет.

— Тогда что же?

— Мне просто плевать, что со мной будет.

— Прямо таки плевать? — удивилась Жики. — Вы не можете не понимать, что ничего хорошего вас не ждет.

— Я всего лишь промахнулся, — прохрипел раненый. — Рука дрогнула. Если ваш человек, — он показал глазами в сторону Саши, — если ваш человек даст мне пистолет, вы избавитесь от меня в течение минуты.

— Вот как? — Жики подняла брови. — Вы надеетесь так легко отделаться? С какой стати? Ваши грехи придется долго искупать.

— О чем вы, мадам? — в голосе его слышалась горечь. — Не думаю, что мои грехи можно искупить — разве только смертью. И лучше вам дать мне эту возможность.

— Не вам решать, — заносчиво откликнулась тангера. — Насколько я знаю, ваша смерть нежелательна для некоторых людей.

— О ком вы говорите? — его светлые глаза — единственное, что жило на лице — зажглись гневом. — Возможно ли быть настолько немилосердной, мадам?

— Немилосердной? — удивилась Жики. — О чем это вы?

— О Катрин. Вы ж о ней говорите? И он тоже… пытался меня убедить в чем-то подобном…

Жики вопросительно взглянула на Сашу, а тот пожал плечами: — Не имею ни малейшего понятия, о чем он говорит.

— Не имеешь? — возмутилась Жики. — Я еще с тобой разберусь! А вы, jeune homme[266], не обольщайтесь! Эта женщина не имеет ни малейшего отношения к тому, о чем я с вами хочу поговорить.

— Тогда о чем?

— Прежде всего, вы забудете даже ее имя, — твердо произнесла тангера. — И никогда, слышите, никогда не напомните ей о своем существовании. Vous êtes mort[267]. Никто не знает, что вы живы, и не должен узнать! Ваша судьба отныне в моих руках.

— Зачем я вам, мадам?

— Вы больше не будете задавать вопросов, — отрезала Жики, — а только ответите на один мой. А иначе…

— А иначе вы меня убьете, — с иронией в голосе резюмировал Рыков. — Сделайте одолжение.

— Не рассчитывайте, — не без злорадства заявила старая дама. — Если вы не подчинитесь мне, я сдам вас властям. И вы станете их головной болью.

— Я все еще в России? — спросил он.

— Конечно.

Он закрыл глаза. И правда, какая разница, каким властям его сдадут — в любом случае его ожидает пожизненный срок, а в России, плюс к нему, специальный бонус — измывательства со стороны сокамерников.

— Что вы хотите? — спросил он, наконец.

— Я знала, что вы проявите благоразумие. Я, собственно, ничего от вас не хочу — вы для меня всего лишь нежелательная проблема, которую необходимо решить, и как можно скорее. Будь моя воля, я бы решила эту проблему по-своему. Но, как я уже сказала, есть люди, которые в вас заинтересованы, и это не мадам Булгакоф. И поэтому спрашиваю — вы готовы работать на мою организацию? Учитывая ваш несомненный опыт в работе с информационными технологиями и ваше блестящее образование, вы могли бы быть полезны. Меня устроит только краткий ответ «да» или «нет». Сразу оговорюсь — обязательным условием нашего с вами сотрудничества является ваш отказ от любого общения или контакта с Катрин и Анной. И, разумеется, Сержем. Для них вы умерли. Итак — «да» или «нет»?

— А если я попрошу смерть? Пожалуйста, мадам? — впервые в его голосе прозвучала мольба. Жики молчала, словно раздумывая, но потом покачала головой:

— Нет. Либо я сдаю вас майору Глинскому, либо вы работаете на меня. Третьего не дано.

— Тогда — нет, — Рыков отвернулся. — Прощайте, мадам…

… — Но в итоге он понял, что выхода у него другого нет, и сломался, — вздохнула Жики. — Теперь ты все знаешь.

— Не могу поверить, — Анна нервно обхватила себя руками, словно ее знобило. — Рыков работает на Палладу?

— Да, — ответила Жики. — Он прошел тренировку и обучение в нашем camp d’exercice préparatoire[268]. Признаюсь, я приказала создать для него невыносимые условия, чтобы он проклял тот день, когда появился на свет.

— И как? — со злой иронией в голосе поинтересовалась Анна. — Он проклял?

— Надеюсь. В один прекрасный день мы натравили на него двух уголовников. Они пытались его…

— Что?..

— Опустить! — рявкнула Жики.

— Ты имеешь в виду, принудить к… — Анна покраснела. Она на секунду представила себе Рыкова, который всегда напоминал ей шевалье из галантного века, в весьма щекотливом положении и — прыснула, не в силах удержаться.

— Ничего смешного! — возмутилась Жики. — Все это очень плохо кончилось. Он отбивался яростно, убил одного…

— Убил? — ахнула Анна.

— Вырвал ему кадык. Рукой.

— Ничего себе…

— Второй, защищаясь, пырнул его ножом в грудь. Чудом промахнулся мимо сердца.

— Он будто заговоренный, — прошептала Анна.

— Или что-то заставляет его цепляться за жизнь. Думаю, он даже не осознает.

— Ты на что намекаешь?.. — подозрительно покосилась на нее Анна.

— Не отвлекайся, — Жики проигнорировала ее вопрос. — Итак, как я уже говорила, он прошел подготовку — и физическую, и психологическую.

— И где он сейчас?

— Неважно. Это к делу не относится. Но из моего рассказа ты могла понять, что Рыков Сашу не убивал. У них сложились теплые, хотя и непростые отношения. Что-то Саша разглядел в нем — если б не он, я бы никогда не пошла на то, чтобы допустить этого монстра к работе в Ордене.

— Допустим, Сашу он не убивал. Допустим, — неохотно кивнула Анна. — Но почему ты считаешь, что он не может быть причастен к исчезновению Тони и взрыву моей машины?

— Потому что я точно знаю, кто подложил бомбу. И это не Рыков.

Дом сэра Реджинальда, Боворт-холл, находился в графстве Хэмпшир, близ Саутхэмптона, в паре часов езды к югу от Лондона. Катрин раньше не приходилось бывать в богатых загородных усадьбах, поэтому она с нескрываемым любопытством смотрела вокруг. Миновав высокие кованые ворота, Булгаков вел машину по тенистым аллеям прекрасного парка, мимо небольших водопадов, журча стекающих с блестящих камней. Они проехали старинное приземистое здание с красной крышей — Катрин ни за что бы не догадалась о его назначении, но запах навоза, ворвавшийся в открытое окно хайлендера, красноречиво характеризовал его как конюшню — из распахнутых дверей грум вывел рыжего скакуна с белой отметиной на лбу и такими же белыми носочками на тонких нервных ногах. Катрин была так зачарована его статью, что выворачивала шею, чтобы рассмотреть получше, даже когда конюшня осталась позади. Наконец они подъехали к элегантному дому серого камня, внушительный фасад которого был разделен четырьмя римскими колоннами, в нишах же между ними возвышались покрытые зеленой патиной бронзовые статуи. Еще четыре скульптуры украшали легкий античный фронтон. От центрального фасада раскинулись два трехэтажных крыла, словно обнимая чудесную зеленую лужайку, с яркой клумбой посередине — настоящим произведением садового искусства…

— Ой, овцы, овцы! — в восторге воскликнула Катрин. — Серж, посмотри, настоящие овцы!

И действительно, в угрожающей близости к клумбе мирно пощипывали травку несколько белых овечек — пожалуй, только в Англии можно увидеть подобное. — Как сэр Реджинальд не боится за цветы? — удивилась Катрин вслух. — Что мешает овцам приняться и за них?

— А вот ты сейчас у него сама спросишь, — откликнулся Серж, выбираясь из машины. По одной из двух боковых лестниц уже спускался хозяин дома:

— Как доехали? — улыбнулся он.

— Нормально, по навигатору, — Сергей осторожно пожал руку старому джентльмену. Катрин удостоилась поцелуя в щеку:

— Счастлив видеть вас, моя дорогая! Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

— Прекрасно, благодарю вас, — Катрин чуть покраснела, вспомнив, как ей поплохело в парке. Пора бы уже научиться держать себя в руках и не заваливаться в обморок при малейшем неприятном воспоминании.

— Искренне рад!

— Катрин удивилась, почему овцы не пожирают цветы. — Сергей обнял жену за плечи.

— Все просто. Клумба окружена маленькими, но острыми рогатками — видите? — сэр Реджинальд указал на вереницу Х-образных «ежей» по окружности клумбы. — Отличный способ держать их на расстоянии.

— А что им стоит перепрыгнуть?

— Овцы гораздо умней, чем о них принято думать. Однажды напоровшись на подобную рогатку, они уже никогда не повторят неприятный опыт. А что же вы без малыша? — удивился сэр Реджинальд. Семейство Булгаковых получило приглашение провести уик-энд в Боворт-холле в полном составе.

— Боюсь, сэр, что мы все же испортим вам выходные. Потенциальный нарушитель спокойствия спит на заднем сидении, — усмехнулась Катрин.

— Очень хорошо! Превосходно! Берите вашего нарушителя и идемте в дом. О багаже позаботятся, — с этими словами сэр Реджинальд ухватил Катрин за локоток — весьма деликатно — и повел к дому. Булгаков достал спящего богатырским сном Антона из машины и направился следом, посмеиваясь — у его жены, похоже, появился еще один поклонник.

— Позже, если пожелаете, я расскажу вам о доме, — пообещал хозяин. — Несколько раз в год я пускаю сюда экскурсии — в основном школьников и студентов-историков. Видите ли, этот дом — типичнейший особняк периода неоклассицизма и построен самим Робертом Адамом[269].

— Адамов стиль, — машинально добавила Катрин.

Старик, казалось, был приятно удивлен: — Видимо, вы получили прекрасное образование, моя милая… Да, именно, Адамов стиль.

Попав в холл, Катрин не смогла сдержать вздох восхищения — ей показалось, что она попала в античный храм — вереница коринфских колонн, в стенах — ниши с мраморными статуями, затейливые виньетки на фризе и высокий потолок с множеством изящных украшений.

Рококо еще дышало под тяжелой лапой классицизма, прокомментировал сэр Реджинальд. — Но это были уже предсмертные конвульсии, вы согласны, дорогая?

Антон, тем временем проснулся, и стал отчаянно вырываться из рук отца, требуя, чтобы его опустили на пол.

Отпусти его, Серж, — попросила Катрин. — Он сейчас раскапризничается, и я его не успокою.

— Конечно, отпустите, — закивал сэр Реджинальд. — Пусть порезвится. А еще лучше, давайте мы покажем ему детскую комнату.

— Детскую комнату? — удивилась Катрин. — У вас есть детская комната?

— Ну разумеется! — рассмеялся старый джентльмен. — У меня три маленьких внука. Они часто навещают меня вместе с их родителями.

Все поднялись на второй этаж, в детскую — большую светлую комнату, с маленькими кроватками, игрушками, и, что сразу привело в неописуемый восторг Антона — деревянной лошадкой под кожаным седлом.

— Кунь! — радостно завопил он по-русски.

— Конь, — разумно поправила его Катрин. — Хочешь покататься?

Сэр Реджинальд обратился к горничной — средних лет женщине в белом накрахмаленном переднике: — Джейн, позаботьтесь о малыше. Не спускайте с него глаз и не оставляйте одного. Если он будет звать маму, немедленно отнесите его к нам в салон.

— Слушаюсь, сэр, — горничная чуть присела.

— Как в романах Джейн Остин, — улыбнулась Катрин. Она чуть задержалась на пороге, сомневаясь, стоит ли ей оставлять сына с незнакомой женщиной. Сэр Реджинальд это заметил: — Не волнуйтесь, Кэтрин, ваш сынок в надежных руках. Вы еще ни разу не разлучались с сыном?

— Ни на мгновение, — призналась Катрин.

— Let’s go[270], — он потянул ее к выходу, и Катрин, еще раз взглянув на сына, вышла из детской. Правду сказать, ребенок будто и не заметил ухода матери, продолжая укрощать лошадку.

— Я покажу вам вашу комнату. Она совсем рядом, — старик толкнул одну из тяжелых дубовых дверей, и Булгаковы очутились в обставленной старинной мебелью спальне, будто перенеслись в роман Шарлотты Бронте или Джейн Остин. В комнате царила кровать — под бархатным балдахином, накрытая узорчатым покрывалом.

— По преданию, когда-то на этой кровати почивала сама королева Виктория, — сообщил сэр Реджинальд, — Она останавливалась в Боворт-холле проездом. Но, возможно, это была какая-то другая кровать, — усмехнулся он. — В доме их немало. Я вас оставлю, чтобы вы смогли переодеться к обеду.

…— А во что полагается переодеваться к обеду? — Катрин казалась озадаченной. Булгаков пожал плечами: — Понятия не имею. В приглашении говорилось — свободный дресс-код. Фиг его знает, что под этим подразумевается. Слава богу, я взял костюм.

— Костюм для вечера, — отрезала Катрин. — Надень твидовые брюки, рубашку и хлопковый джемпер. А я надену плиссированную юбку и кремовую шелковую блузку. Очень по-английски. А не понравится — ну и черт с ним.

— Рекомендую следить за языком, — улыбнулся Булгаков. — Сэр Реджинальд скорее всего не оценит твоего изысканного лексикона…

Столовая в Боворт-холле выглядела именно так, как должна, по мнению Катрин, выглядеть столовая в старинном английском доме. Несмотря на ярко выраженный Greek revival[271], не обошлось без штучного дубового паркета, тяжелых портьер глубокого зеленого цвета, обитых чуть потертым благородным бархатом кресел, и огромного стола, за которым, при желании, могли бы рассесться человек пятьдесят. В камине, отделанном словно античный портик каррарским мрамором, потрескивал огонь, и сэр Реджинальд, в ожидании гостей, задумчиво помешивал в нем угли: — Вы не возражаете? Я приказал растопить камин. Сегодня прохладно, а старые кости не терпят сырости.

— Ну что вы, — покачала Катрин головой. — Так очень уютно. Я только что зашла к Антону. Его покормили, и он сладко зевал, лежа в кровати. Теперь он проспит не меньше двух часов.

— Вот и отлично. Сейчас пообедаем, а позже я покажу вам окрестности. И мальчика вашего возьмем с собой…

… Господи, как же я устала, — поздно вечером Катрин с наслаждением вытянулась на кровати. — Как же я устала…

— Хочешь спать? — Булгаков, видимо, был не прочь испытать на прочность королевское ложе.

— Я уже сплю, — глаза Катрин закрывались и она зевала.

— Тогда спи, — Сергей взял последний «Brain disorders & Therapy»[272] и устроился в кресле. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. Кстати, — она приоткрыла один глаз. — А чем он занимается, этот мистер Скотт?

— Точно не скажу, но я что-то слышал о том, что он был полицейской шишкой. А ведь так не подумаешь, правда?.. — Но Катрин уже спала.

Но на следующий вечер Катрин все еще распирало от любопытства. Сэр Реджинальд не отказался его удовлетворить.

…— Да, да, это чистая правда. Ваш покорный слуга был директором Скотланд-Ярда. Это было так давно, что будто и не со мной.

— Когда именно?

— Я вышел в отставку в 2000 году, в самый миллениум. Заболела Маргарет и я хотел быть постоянно с ней.

— Нелегко, должно быть, бросить такую интересную работу.

— Интересную? Да полноте! Директорство в такой организации, как Скотланд-Ярд — это непомерный груз ответственности, который в семьдесят пять лет не так просто тащить.

Катрин тем временем разглядывала картины на стенах. Ее взгляд остановился на большом, в полный рост, портрете. Совсем молодой человек, в военной форме времен второй мировой войны. Но лоб падала прядь рыжеватых волос, брови были такими светлыми, что с трудом угадывались, а руки засунуты браво за широкий кожаный ремень с блестящей пряжкой. На плечах красовались погоны с тремя ромбами.

— Это я, в чине капитана, — не без гордости заявил сэр Реджинальд. — Вскоре после окончания войны.

— Вы воевали? — заинтересовался Серж. Он потягивал бренди в глубоком кресле.

— О да! Я воевал в составе небольшой эскадрильи, принимавшей участие в освобождении южных департаментов Франции. После того, как мы выкинули нацистов из Лангедока, нас отправили в Арденны. Вместе с американцами мы окружили противника.

— А потом?

— А потом наша авиация разнесла в щепки Дрезден. — Катрин показалось, что в голосе старика прозвучало сожаление.

— Это была настоящая бойня. Не следовало этого делать, сейчас я понимаю. А тогда мне казалось, что это достойная месть за разбомбленные английские города.

— Ковентри?[273]

— Вы знаете о Ковентри, милая? — удивился сэр Реджинальд.

— Кто же не знает о Ковентри? — ответила Катрин вопросом.

— А вы в курсе, что после этих бомбардировок, возник термин «to coventrate»? Что означает — разрушать мирный город ковровыми бомбардировками. Так вот Королевские ВВС ковентрировали Дрезден. Прямо перед окончанием войны мне присвоили чин капитана. Учитывая, что мне было двадцать шесть — неплохо, а?

— Капитан сэр Реджинальд Скотт? — улыбнулась Катрин. — Наверняка вы пользовались бешеным успехом у женщин.

— Вы правы, — без ложной скромности подтвердил старик. — Ошиблись вы, милая Кэтрин только в одном — в те далекие годы я был всего лишь капитан Скотт. Ее величество возвела меня в звание рыцаря много позже, когда я уже в течение многих лет возглавлял Скотланд- Ярд. А вот супруга моя была настоящая леди. Леди Маргарет Уорфолк из Боворт-холла. Этот дом — ее родовое гнездо.

— Это она? — спросила Катрин, кивая на парный портрет. Молодая женщина, темноволосая, с прекрасным цветом лица и ниткой жемчуга на высокой шее — настоящая «английская роза».

— Она была очень хороша, — от души сказала Катрин. — Серж, посмотри! Сергей подошел к ней, не выпуская бокала, и внимательно вгляделся в портрет: — Эй! Да она на тебя похожа!

— Что ты выдумываешь? — Катрин испуганно оглянулась на сэра Реджинальда.

— Вы тоже видите? — тот даже не удивился. — Определенно, есть некоторое сходство.

— Ну что вы… — промямлила она.

— Я сразу это заметил, там, у озера, — продолжал сэр Реджинальд. — Но мне не хотелось вас смущать.

Чтобы сгладить неловкость, Катрин продолжила осмотр полотен, а Булгаков обратился к Скотту: — А чем вы занимались после войны? Ушли в отставку?

— Нет, нет! Некоторое время я квартировал со своей эскадрильей в окрестностях Парижа.

— Париж? — оживилась Катрин, отвлекаясь от картин. — А что вы там делали?

— Да в общем, ничего особенного, главным образом прожигал жизнь, пил вино, ухлестывал за красотками. Иногда устраивали потасовки с американцами — те вели себя как хозяева города, и это раздражало нас больше, чем самих французов. О Париж, Париж! Там я впервые узнал, что такое любовь… Вся моя жизнь могла сложиться совершенно по-другому, — старик хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. — Хватит воспоминаний. Никому они не интересны. Предлагаю потанцевать. Вы танцуете танго, милая Кэтрин?

— Танго? — растерялась Катрин. — Почему именно танго?

— Потому что я умею отлично танцевать танго! У меня была прекрасная π репода вательн ица!

— Катрин прелестно танцует танго, — подмигнул ей Булгаков. — В Москве она даже посещала милонги.

Сэр Реджинальд вскочил с места неожиданно легко для его возраста и подошел к музыкальному центру: — Жаль, сегодня нет моей невестки, она недурно играет на рояле. Ничто не сравнится со звуками живой музыки, вы согласны? Вы знаете танго Por una cabeza? Маргарет его обожала.

Зазвучал мягкий голос Карлоса Гарделя, и сэр Реджинальд с учтивым поклоном протянул руку Катрин, и она, не колеблясь, позволила ему обнять себя, с гордостью вспомнив, что ее талия все так же тонка, как и до родов.

Сэр Реджинальд сделал первый шаг и увлек Катрин за собой, словно бригантину — натянутый парус.

«Por una cabeza, de un noble potrillo

Que justo en la raya, afloja al llegar

Y que al regresar, parece decir

No olvides, hermano

Vos sabes, no hay que jugar»[274].

Он свободно и стремительно скользил по паркету, сохраняя идеальное расстояние между собой и Катрин, оттого танец его был элегантен и даже изыскан, совсем не похож на ту obscenidad[275], которую она и Мигель учинили четыре года назад на дне рождения Антона Ланского, и последствия которой ей пришлось так долго расхлебывать[276]. Сэр Реджинальд вел Катрин умело, поначалу осторожно, но, так как молодая женщина плавно и непринужденно следовала за ним, осмелел и стал выписывать замысловатые пируэты. Вот он крутанул Катрин вокруг ее оси, и она сумела остановиться точно и резко. Опрокинул ее назад, так, что ей на мгновение показалось, что она ударится затылком о паркет, но Катрин смело оперлась спиной на его руку, в которой мало кто заподозрил бы такую ловкость и силу. Булгаков с улыбкой следил за танцующей женой. «Интересно, — мелькнуло в голове Катрин, — улыбался бы Серж столь же беззаботно, будь сэр Реджинальд ну хоть лет на двадцать моложе?» С этой рискованной мыслью она замерла в очередной кебраде и взглянула в глаза старого джентльмена. И ахнула про себя. Восхищение, молодой азарт и кураж — кто бы мог предположить подобные эмоции в респектабельном господине?.. Еще несколько пируэтов…

«Por una cabeza, si ella me olvida

Que importa perderme,

Mil veces la vida

Para que vivir…»[277]

Ночью Катрин не могла уснуть. Она ворочалась с боку на бок, от чего Булгаков несколько раз просыпался. Ее мысли, словно очумевшие белки, перескакивали с одного на другое. Перед глазами возникали образы из старой, московской жизни — мама, Антон, Анна… и другие лица, те, которые она предпочла бы забыть. Их сменяли беспокойные мысли о сыне, сладко спящем в комнате напротив. Где теперь можно купить такую же замечательную лошадку на колесиках: деревянную, в яблоках, с мягкими, из конского волоса, гривой и хвостом? Скорее всего, это дорогая старинная вещь и искать подобную следует на блошиных рынках или даже в антикварных магазинах. Наконец ей пришло в голову, что глоток коньяка помог бы ей заснуть. Но для этого следовало спуститься в тот самый музыкальный салон, где они провели такой чудный вечер. Накинув халат и, стараясь не разбудить спящего мужа, она осторожно открыла массивную дверь и выскользнула из комнаты. Дубовые ступеньки чуть поскрипывали под ее легкими шагами. Тусклые лампы освещали и коридор, и лестницу, и Катрин спускалась, не опасаясь оступиться и сломать себе шею. В салоне она щелкнула выключателем и под потолком вспыхнула всеми цветами радуги многорожковая хрустальная люстра. На консоли все так же стоял, переливаясь янтарем, Rémy Martin Louis XIII — настоящий баккара[278] с золоченой пробкой. С трудом подняв тяжеленую бутылку, Катрин стала наливать коньяк в бокал. «Только бы не грохнуть, — мелькнуло у нее в голове. — Стоит, наверно, как половина булгаковской зарплаты». Наконец она управилась с бутылкой и с облегчением пригубила восхитительный коньяк. «М-м… Отлично. Черт, он же старше меня! Когда я в последний раз пила сорокалетний коньяк?!» «Два года назад, — словно услышала она в ответ. — В Булонском лесу. Тебя тогда катали на лодке».

Сжав бокал мгновенно онемевшими пальцами, Катрин опустилась в кресло. Перед ней словно раскрылся дымчатый занавес, и она увидела себя на корме лодки, рассекающей заросший ряской пруд. Тишину нарушают только крякающие в прибрежных зарослях утки, а еще — равномерные всплески весел, ударяющихся о воду. «Вам кто-нибудь говорил, что вы невероятно красивы?» На нее, чуть исподлобья, смотрели внимательные светло-ореховые глаза. Она услышала собственный смешок: «Вы первый, сэр». «Никогда не поверю». Яркое солнце било ей прямо в лицо, и она опустила со лба солнечные очки. «Если вам настолько невыносимо вспоминать Олега Рыкова, давайте прекратим. Но мне кажется, вам жаль». «Что? — она чуть не подавилась мартелем. — О чем это я должна жалеть?» Взмах весел и оценивающий прищур: «Вы жалеете, что он умер вместе со своей любовью к вам? Видите ли, Катрин, самая неразрешимая проблема в жизни — это причиняемое страдание, и женщину, терзающую сердце, которое ее любит, не в силах оправдать никто — ни самый милосердный судья, ни даже она сама». «Да как вы смеете!» — сердце пронзила та же острая боль, и коньяк уже не в силах был ее утолить: «Это серьезно. Катрин, вы даже представить не можете, насколько. Я вас люблю». Боль становилась все нестерпимее, и она прижала руку к груди, чтобы ее унять. «Если мужчине и женщине хорошо друг с другом — это о чем-то говорит». Черт побери, ей было с ним хорошо! Занавес колыхнулся, скрыв и пруд, и лодку, и спецагента ФБР. Но голос продолжал звучать: «Ты никогда не задумывалась, что побудило меня поступить по отношению к тебе столь бесчеловечно?» Она в грязном подвале полуразрушенного дома: «Ты не удалила мою монограмму. Может, объяснишь, почему?» «Да что ты себе вообразил?» «Катрин, да пойми ты, наконец — мы с тобой связаны намертво. Даже если ты ее удалишь, все равно — эту связь тебе разорвать не под силу». Катрин физически ощутила, как кожу на внутренней стороне ее левого бедра зажгло, словно на нее налепили злой горчичник. «Ты последний мужчина в мире, к которому я могла бы испытать любовь!» «Никогда не говори никогда». Деревянный крест и одинокая лилия на могильной насыпи, на лепестках цветка — капли растаявшего снега: «Ты думала обо мне, Катрин, признайся, ты думала обо мне, когда слушала Плач Дидоны в Пале Гарнье?» «Да, — она услышала собственный голос. — Да я думала о тебе. О том, как ты разрушил мою жизнь. А еще — меня преследовала мысль о том, что, разлюбив Орлова, я была готова полюбить другого. И этим другим мог оказаться и ты». «Я тебе не верю!» Он зарылся лицом в ее колени, и она не могла отвести глаз от его золотисто-русого затылка: «Катрин, — стонал он, — я не могу уехать. Я не выживу без тебя». «Я приеду, — шептала она. — Я буду приезжать к тебе… не часто… раз в год… на несколько дней». Он поверил ей или сделал вид, что поверил. Но не пришлось Катрин ломать голову, как сдержать неосторожно вырвавшееся обещание — жить ему оставалось несколько часов. Если бы она только знала! Если б она знала!.. Если б она знала…

— Катрин, вы не спите? — она подняла голову и увидела перед собой сэра Реджинальда в халате и домашних туфлях — старый джентльмен с тревогой всматривался в ее лицо. — Что случилось, дитя мое?

— Нет, ничего, — она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась жалкой. — Просто воспоминания нахлынули.

— Вы позволите составить вам компанию?.. — он не торопился садиться, ожидая ее разрешения. Как ни странно, Катрин даже обрадовалась: — Конечно. Извините, я тут ваш коньяк пью.

— Как вы, русские, говорите: на здо-ро-вье! — любезно разрешил сэр Реджинальд. — Моему коньяку повезло, что его пьет такая славная леди. Угощусь-ка и я на сон грядущий!

Он устроился с бокалом в кресле напротив нее:

— Вы очень печальны, Катрин. Я обратил внимание еще тогда, у пруда. Позволите старику поинтересоваться — почему?

— Ничего особенного, — покачала она головой. — Вам показалось.

— О нет! Я прожил долгую жизнь и скажу вам прямо: негоже, когда у такой молодой и благополучной женщины настолько печальные глаза. Это ненормально.

— Почему? Разве человеку не может быть просто… грустно?

— Грустно? Конечно, может! У каждого бывают минуты грусти. Но ваши прекрасные карие глаза были полны печали, даже когда мы с вами танцевали. Губы улыбались, а глаза — нет. Что вас гложет?

Катрин вдруг почудилось, что если она сейчас выплеснет из себя отчаянную тоску, ей станет легче — хотя бы чуть-чуть, хотя бы ненадолго. Она разомкнула губы, чтобы что-то сказать, но язык словно одеревенел, а горло свело судорогой.

— Бедная девочка, — сэр Реджинальд погладил ее по плечу. — Вижу, вам не то, что говорить, даже думать об этом больно.

Катрин вскинула на него затуманенные бессильной грустью глаза: — Я… я…

Я дала обещание одному человеку. И не исполнила его. Это мучает меня невыносимо.

— Так исполните ваше обещание. Better late than never[279].

— Но уже… уже совсем поздно, — прошептала она, а потом, словно собравшись с духом, выпалила. — Он умер!

— Умер?.. — переспросил старик. — Умер — это плохо. Трудно выполнить обещание, данное тому, кто умер.

— Трудно? — ахнула Катрин. — Это просто невозможно!

— Почему? — сэр Реджинальд, казалось, искренне удивился. — Ничего нет невозможного. Что вы ему обещали?

Катрин ответила не сразу. Но в выцветших глазах джентльмена светилось такое искреннее участие и желание помочь, что она через силу выдавила:

— Я обещала приехать к нему. Но… но… скорее всего, я бы не приехала, даже если б он был жив.

Сэр Реджинальд покачал головой и глотнул коньяка. Катрин ждала, что он ей ответит — может, посмотрит сейчас с осуждением и скажет выбросить все эти глупости из головы? Может, строгим голосом посоветует взять себя в руки и перестать терзать себя и окружающих?

— Так почему бы вам не выполнить обещание теперь?

От неожиданности Катрин не знала, что ответить: — Теперь? Как же… он же…

— Поезжайте к нему на могилу, — посоветовал сэр Реджинальд.

— Я не знаю, где его могила! — в отчаянии выкрикнула Катрин.

— Вот как? Тогда поезжайте в то место, которое напомнит о светлых минутах, связанных с тем человеком. Отдайте последний долг и живите спокойно.

— Вы думаете, я смогу? — с сомнением проронила Катрин.

— Я надеюсь. Все проходит, девочка, все проходит…

В музыкальном салоне воцарилась тишина. Катрин думала над советом старого джентльмена, а старик, казалось, дремал. Но так лишь казалось. На самом деле, он наблюдал за молодой женщиной, прикрыв морщинистые веки. Наконец, он заговорил:

— Позвольте, Кэтрин, я отвлеку вас от грустных мыслей. Как вы относитесь к тому, чтобы переехать из Лондона?

— Куда? — чуть нахмурилась она.

— Сюда, — сэр Реджинальд повел рукой вокруг себя.

— В музыкальный салон? — Катрин чуть не поперхнулась коньяком, а сэр Реджинальд рассмеялся: — Боже мой, ну какой салон! Я имею в виду Боворт-холл.

— То есть вы планируете открыть клинику здесь, в доме? — удивилась Катрин.

— Именно! — кивнул сэр Реджинальд. — Поместье огромное. Помимо дома с двумя боковыми крыльями, есть еще несколько флигелей.

— Где же вы будете жить? — удивилась Катрин.

— Мне вполне хватит одного флигеля. А еще в одном — ваша семья, если вы примете мое предложение. И для вас, кстати, найдется работа.

— Для меня?

— Как вы смотрите на то, чтобы налаживать связи с потенциальными российскими инвесторами, а потом и пациентами?

— Но я ничего не смыслю в этом, — оробела Катрин.

— Пустяки! — заявил сэр Реджинальд. — Long way to Fuji starts with the first step[280]. Научитесь. И подумайте о том, что ваш сынок будет расти на свежем воздухе. Кстати, здесь недалеко отличная школа — и мое слово не последнее в Попечительском совете.

— А что говорят ваши дети?

— А что они могут сделать? Дом принадлежит мне, а на случай моей смерти я уже отдал распоряжения — и плевать, что они скажут. Хочу устроить здесь лучшую в мире клинику нейрохирургии, а одно крыло дома отдать реабилитационному центру Фонда помощи жертвам насилия. Леди Маргарет очень много делала для него, даже возглавляла британский филиал.

— Я, кажется, что-то слышала о нем, — Катрин напряглась, вызывая в памяти давний разговор в Опера Гарнье:

«Это внучка Моник Гризар?». Жики весьма удивилась, когда спецагент ФБР Джош Нантвич произнес это имя. «Сопоставил имя Моник и упоминание о Фонде, — пояснил он. — В сумме получилось — Моник Гризар» Катрин тогда спросила: «О каком фонде речь?» «Фонд помощи жертвам насилия, — ответил Нантвич. — А Моник Гризар — его бессменный председатель уже лет, наверно, сорок».

— Моник Гризар, — пробормотала она. Сэр Реджинальд услышал и удивился:

— Вы знали Моник Гризар?

— Я слышала, как мой… знакомый упоминал о ней именно в связи с этим фондом.

— Да-а, — задумчиво протянул сэр Реджинальд. — Моник, Моник… К сожалению, она умерла около года назад. Теперь Фонд возглавляет ее внучка Изабель де Бофор.

— Ее я знаю, — Катрин вспомнила молодую светловолосую женщину в театре, а потом — во время чаепития у мадам Перейра. Она вспомнила и то, как ее, Катрин, возмутило пристальное внимание мадам де Бофор к ее мужу.

— Очаровательная молодая леди! — заявил сэр Реджинальд, но потом осторожно добавил. — Но ухо с ней надо держать востро.

Но, только Катрин открыла рот, чтобы поинтересоваться, что он имеет в виду, как старик поднялся с кресла: — Прошу вас, Кэтрин, подумайте над моим предложением. Ваш супруг отказался принимать решение, не посоветовавшись с вами и, скорее всего, по возвращении в Лондон спросит ваше мнение. Соглашайтесь. Вы можете принести здесь много пользы.

— Я подумаю, — пообещала Катрин.

— Очень надеюсь. Спокойной ночи, дорогая Кэтрин, счастливых снов…

О планируемой встрече не знал никто — даже самые доверенные лица. Мадам Перейра, со словами: «Давненько я не навещала своих бездельников в «La Ronda». Совсем там, наверно, обленились», подкрасила губы неизменной алой помадой, натянула перчатки и схватила с консоли необъятную сумку.

— А где твоя охрана? — удивилась Анна. — Ты что, одна поедешь?

— Поеду? — удивилась Жики. — Что тут ехать? Несколько кварталов пешком.

— Мне пойти с тобой?! — на всякий случай предложила Анна.

— Что ж я, совсем старухой стала, по-твоему? — сварливо отозвалась тангера.

— Ну что ты! — Анна усмехнулась. — Я по сравнению с тобой старая развалина.

— Вот и сиди дома! — проворчала Жики, и с этими словами покинула квартиру.

Анна не настаивала, понимая, что Жики неспроста отказалась брать ее с собой. Конечно, ее снедало любопытство, но по опыту она знала — задавать вопросы бессмысленно. И уж, конечно, старая дама, которой не так давно исполнилось восемьдесят четыре года, прекрасно обойдется без нее, Анны.

Тем не менее, она выглянула в окно. Спустя несколько минут подъездная дверь хлопнула и появилась Жики. Тангера пересекла улицу Жирардон и посмотрела наверх, на окна третьего этажа — откуда она знала, что Анна непременно будет наблюдать за ней? Насмешливо погрозила той пальцем и отправилась по делам, вышагивая удивительно прямо, гордо неся стриженую голову на длинной шее, на удивление гладкой для ее возраста…

…В двух шагах от Сакре Кёр, на улице Мон Сени, прячется крохотный сквер Клод Шарпантье, всего с несколькими лавочками под тенью платанов. В центре его — белое изящное сооружение в неовизантийском стиле, как и сама базилика, такая же легкая, словно вырезанная из чистого листа бумаги. Лишь приглядевшись, можно понять, что это вовсе не колокольня, оставшаяся от какого-то разрушенного собора, а всего-навсего водонапорная башня. Как правило, здесь пусто, разве что табунчик туристов пронесется мимо, оставляя за собой, словно схлынувшая морская волна медузу, какого-нибудь фанатичного любителя фотографировать все подряд, даже «château d'eau»[281]… Вот подле этого строения старую тангеру поджидал, сидя на лавочке и разглядывая что-то в листве деревьев, команданте Винченцо Росси.

— Carissima! — при виде Жики он галантно встал и приподнял шляпу — истинный cava Nere[282]. Она протянула ему руку, поколебавшись совсем чуть — быть может, он даже и не заметил.

— Венсан, — она назвала его на французский манер, и он улыбнулся — очевидно, это было ему приятно. — Где твои телохранители?

— А твои? — ответил он вопросом, усаживая ее на скамейку. Она сделала неопределенный жест. Росси опустился рядом с ней.

— Не представляешь, как я рад тебя видеть, carissima, — негромко произнес он. — А ты меня?

— Признаюсь, я с большим удовольствием избежала бы этой встречи, — заявила Жики. — Каждый раз, когда мы сталкиваемся, у меня такое чувство… такое…

— Что не миновать беды? — хохотнул Росси.

— Примерно, — кивнула она без тени улыбки.

— Но ведь ты сама меня позвала, — он стал серьезен. — Осмелюсь предположить, что-то случилось.

— Случилось. И у меня большие подозрения, что ты имеешь к этому прямое отношение. Или косвенное. Но в любом случае — без тебя не обошлось.

— Так говори, — Росси откинулся на спинку скамьи. — Переходи прямо к делу.

— Изволь, — поджала Жики губы. — Ты имеешь какое-то отношение к похищению Тони Эвра?

— Кого? — седые кустистые брови взметнулись вверх. — Тони Эвра? Кто это?

— Говори правду! — потребовала тангера. — Не смей мне врать!

— Когда я врал тебе, carissima?! — возмутился Росси. — Припомни хоть один случай, когда я кривил душой в разговоре с тобой.

Жики не нашла, что возразить. Они слишком давно не виделись, и она уже успела утратить манеру общения с этим человеком. При всей изворотливости и хитрости, когда дело касалось Жики — он предпочитал говорить открыто, прекрасно зная, как та ненавидит ложь.

— Извини, — прошептала она. — Значит, это имя тебе неизвестно. Плохо.

— Настолько плохо, что ты предпочла, чтобы я, volpacchione[283], был причастен к похищению — как ты сказала?..

— Тони Эвра, — выдохнула тангера. — Это девочка двенадцати лет.

— Девочка? — Росси нахмурился. — Ребенок? Sequestro di bambina?[284] Как ты могла подумать!

— Можно, я не буду больше извиняться?

— Одного раза достаточно, — наклонил он лысоватую голову. — Расскажи мне об этой девочке. Почему ее похитили? С целью выкупа?

— Я не могу говорить об этом, — заявила Жики твердо.

— Но, быть может, я мог бы помочь.

— Навряд ли.

— Дело твое, — уступил Росси. — Но скажи, хотя бы, кто она?

— Помнишь, два года назад мы столкнулись с тобой в Опере? — неохотно начала Жики.

— Разумеется, помню! Ты была невероятна, великолепна…

— Хватит! — оборвала его тангера. — Со мной была дама…

— Точнее — две дамы, — поправил ее Росси. — Очень красивые женщины. Блондинка и… как это по-французски… une chätaine[285].

— Да, Венсан, именно. Анна Королева и Катрин Булгакова, русские.

Росси крякнул, устраиваясь на лавке поудобнее:

— Анна Королева — ballerina assoluta Парижской Оперы. Твоя любимица. Видишь, я внимательно слежу за тобой, — он с хитрой усмешкой приложил палец к морщинистому нижнему веку. — А кто вторая?

— В данный момент это неважно, — отрезала тангера. — Так вот — Тони Эвра — дочь мужа Анны Королевой.

— Так она вроде не замужем, — вырвалось у старика, казалось, непроизвольно, но, покосившись на него, Жики заметила озорной огонек в черных глазах.

— Он погиб, — сухо ответила она. — Два года назад. Попробуй только еще ляпнуть что-нибудь не к месту.

— Да я и не собирался, — команданте был уже серьезен. — Это правда, что она выходит замуж за Франсиско де Парра?

— Черт побери! — воскликнула мадам Перейра. — Ты откуда знаешь? Она еще не приняла предложения. И, скорее всего, не примет!

— И правильно сделает, — проворчал старик. — Знаю я этого Альба. Vitellone[286]! Несмотря на то, что Маршал.

— Не твое дело! — рявкнула Жики. — Антон Ланской, погибший муж Анны…

— Как, как?.. — перебил ее Росси.

— Антон Ланской. А что? Ты его знал?

— Не думаю, — покачал головой старик. — Фамилия показалась знакомой. Продолжай, carissima…

— Это его внебрачный ребенок.

— Понятно. И что от нее хотят? От твоей примы?

Жики вконец разозлилась — ее глаза метали молнии, а губы сжались в тонкую алую линию.

— Ты напрасно сердишься, carissima, — заметил Росси. — Если ты не хочешь ввести меня в курс дела, так зачем меня позвала? Просто узнать, не превратился ли я в похитителя детей за то время, что мы стали чужими?.. Так я тебе сказал — нет, не превратился. Я все тот же Венсан, каким ты меня знала.

— Нет, — грустно отозвалась Жики. — Ты сильно изменился за пятьдесят лет.

— Больше, — поправил ее Росси. — Не жалеешь, carissima, что порвала со мной?

— Не меняй тему! — потребовала тангера. — Со мной этот номер не пройдет!

— Я и не собираюсь, но прошу, Жики, ответь. Совсем не жалеешь? Старая дива с досадой поморщилась:

— Не знаю, что бы ты хотел услышать.

— Правду.

— Правду? Изволь. Когда я узнала про тебя и Моник…

— Значит, жалеешь, — он взял ее за руку. Это было столь неожиданно, что мадам Перейра остолбенела: — Ты… ты… да с чего ты взял, un vieux renard[287]?

— Я сужу по себе. Я так и не смог забыть тебя, Жики, прекрасная тангера…

— Перестань.

— Твои глаза — такие бархатные, страстные…

— Это смешно…

— Ты была тонкая, как ивовый прут и такая же гибкая.

— Венсан!

— Я держал тебя в объятиях, и мир для меня переставал существовать.

— Ты и Моник…

— Да перестань, в самом деле! Моя интрижка с Моник началась еще до знакомства с тобой. Как я мог знать, что встречу тебя — женщину, с которой буду готов провести всю жизнь. Когда я увидел тебя в первый раз — разъяренную, будто тигрица — влюбился без памяти. Больше всего мне захотелось защитить тебя от безжалостного мира, который ополчился на хрупкую девушку.

— Я не была хрупкой! — возразила Жики. — Я прошла все круги ада и выжила.

— Ты всегда мне противоречила, — Росси прижал к губам ее ладонь, которую она почему-то медлила отнять.

— Прекрати, — наконец сказала она. — Ты положил конец нашим отношениям, ты, а не я.

— У меня не было другого выхода. Ты же знаешь, как меня оскорбили.

— Ты мог просто уйти, — процедила Жики. — Не становиться при этом интриганом и вором.

— Мне всегда нравилась игра al limite della follia[288], — Росси выпустил ее руку. — Что за тоска смертная в этом твоем Ордене? Все кого-то наказываете, калечите, а то и убиваете. То ли дело я! Меня окружают красота и искусство. Поверь, это гораздо интереснее, чем твои… акции.

— Ты думаешь, мне нравится то, чем я занимаюсь? — побагровела она. — С каким бы удовольствием я б проводила время в «La Ronda»! А я трачу жизнь на то, чтобы воздавать по заслугам всякой мрази!

— Так уйди! — воскликнул Росси. — Переезжай ко мне в Венецию и хотя бы на закате жизни будем вместе!

Жики была ошеломлена его словами настолько, что застыла с полуоткрытым ртом. Наконец, придя в себя, рассмеялась: — Ты не можешь говорить серьезно.

— Я абсолютно серьезен, — и правда, лицо команданте было напряжено, будто он действительно ожидал от нее ответа на свое провокационное предложение. — Я буду ждать тебя, carissima, как ждал до сих пор. Надеюсь, однажды тебе надоест распоряжаться чужими жизнями и вершить правосудие, которое, находится исключительно nelle mani del signore[289].

— Что это ты о боге вспомнил, — проворчала Жики. — На сердце не жалуешься?

— В моем сердце бьется такая любовь к тебе, carissima, что меня хватит надолго.

— И все же побереги здоровье, — насмешливо посоветовала тангера и поднялась со скамейки. — Мне пора.

— Я не хочу с тобой прощаться, — Росси приник к ее руке. — Я все же продолжаю надеяться…

Расставшись с мадам Перейра, команданте сделал неуловимый жест, и, откуда не возьмись, появились трое молодцов в серых костюмах, а вслед за ними и «Кадиллак» элегантного белого цвета. Один из телохранителей распахнул дверь перед стариком.

— Ланской… Ланской… бормотал Росси, устраиваясь на заднем сидении и ожидая, пока другой телохранитель не укутает ему ноги пледом. — Ланской…

— Простите, экселенца?..

— Да нет, ничего. Это я сам с собой разговариваю. Поехали в тратторию на бульваре Монпарнас.

Когда медэксперт выложил перед Виктором результаты экспертизы, тот уже мало удивился — Сукора Антонина Сергеевна приходилась матерью убийце Мани Грушиной. И женщина на фотографиях была именно она — воспитательница детского сада. Как выяснилось, когда Роман женился, то взял фамилию жены. И стал Горским.

«Моя милая, моя незабвенная мамочка», — Глинский вспомнил исполненные истинной скорби интонации, звучащие в голосе убийцы. Но, поговорив с единственным родственником Горского — двоюродным братом его матери, Виктор пришел в замешательство.

— Крайне неприятная история, — рассказывал Алексей Степанович, пожилой дядька, которого майор нашел в гараже, загорающего под древней маздой. Из-под машины мужик вылез, но начал копаться под ее капотом. Поэтому порой его голос звучал приглушенно, точно доносился из колодца. — Был целый скандал, даже статья в газете, в «Московском комсомольце». Не читали? Я, честно говоря, долго верить не хотел.

— Расскажите! — попросил майор.

— Тонька терпеть не могла детей, — начал ее кузен. — Ромку она родила случайно и шпыняла мальчишку по любому поводу. Черт ее дернул пойти работать воспитательницей в детский сад!

— И что там произошло?

— Дети стали жаловаться родителям на плохое обращение. Она устраивала целые судилища над нарушителями дисциплины. Говорила детям: придумайте наказание для нехорошего мальчика Васи, плохой девочки Маши, лгуньи Кати и так далее. А дети жестоки, даже в таком юном возрасте. В одну девочку кидали камнями, другую заставили есть собачьи экскременты, ну, и тому подобное. За ничтожную провинность Тонька могла запереть ребенка в темной комнате с заклеенным ртом и связанными ручками.

— Но как же родители такое терпели? Почему не обратились в полицию?

— Обращались. У нее там знакомый работал, всю информацию Тоньке сливал. Ясное дело, детишкам тех родителей приходилось еще хуже.

— А начальство?

— Она каким то образом добыла компромат на заведующую — та то ли откаты брала, то ли взятки. И поэтому если и не потакала Антонине, то, во всяком случае, делу хода не давала, покрывала ее.

— И чем все кончилось?

— А кончилось тем, что однажды Антонина исчезла. Ушла, как говорил Ромка, на работу и пропала. Ее искали две недели. А потом нашли мертвую в склепе на Введенском кладбище. Нам сказали, что она умерла от холода — декабрь выдался морозный. На помощь позвать она не могла — злодеи ее связали и заклеили рот скотчем — то есть с ней поступили ровно так, как она поступала с детьми.

Виктор был в курсе — следователь, который вел дело, не сомневался, что жестокую воспиталку наказал кто-то из родителей. Просканировав проездной билет, найденный в кармане ее плаща, установили, в какой день и час она приехала на автобусе к Введенскому кладбищу, что, вдобавок, подтвердилось видеокамерами у ворот. Сукора купила цветы и зашла на территорию. Там и осталась. Ее убийца проник на кладбище либо загримированным, либо через лаз в заборе. Всех, до единого, родителей детишек из ее группы опросили на предмет причастности, и у всех оказалось безупречное алиби, очень кстати подтвержденное видеокамерами, случайными свидетелями и чеками из ресторанов и магазинов. Дело так и осталось нераскрытым.

— А Роман? — поинтересовался Виктор.

— Бедный парень, досталась же ему в матери такая дрянь как Тонька! Мальчишка безмерно ее раздражал. Наказывала его за провинность с той же жестокостью, что и детсадовских малышей. Чем старше он становился, тем безжалостнее она его гнобила. Как-то Антонина проговорилась, что сын напоминал ей мужчину, от которого она его родила. Я так понял, тот бросил ее, как только узнал, что она беременна.

— А Роман как к ней относился?

— Как ни странно, очень любил. Во всяком случае, пока был маленьким. Всегда старался обнять ее, поцеловать, за что всегда получал тычки и оскорбления.

— Как вы думаете, Алексей Степанович, мог Роман убить собственную мать?

Мужчина задумался, а потом нехотя произнес:

— Мог. Точно мог. Не из корысти — совсем бессребреник был мальчишка, а потому что нет горше обиды, чем от матери.

Опять-таки от следователя Виктор знал, что следствие даже не рассматривало версию о том, что Сукору убил ее собственный сын — настолько явным был мотив у некоего разгневанного родителя. Тем не менее — на всякий пожарный — алиби Горского проверили. Оно оказалось не безупречным, но вполне приемлемым — Роман заявил, что провел весь день в квартире. Камера у подъезда свидетельствует, что дома он не покидал. Но можно было выйти через пожарный ход, где камер нет. На двери там висел замок. Но любой замок можно отпереть. Итак, судя по Modus operandi, Сукора Антонина Сергеевна была убита собственным сыном, тихим, скромным человеком, совсем не похожим на агента по продаже недвижимости. Несколько раз в жизни Глинский имел дело с людьми этой профессии и всегда поражался их напористости, а порой и наглости даже когда речь не шла о продаже квадратных метров. А Роман был совсем другой. Агент… агент по продаже недвижимости…. Интересно.

— Вадим Иванович? Майор Глинский беспокоит, — Виктор выслушал недовольное хрюканье потревоженного чиновника, и продолжил: — Как называлось агентство, через которое вы покупали коттедж? Не помните? Адвокат должен помнить? Да, адвокат должен. Спасибо.

Через несколько минут майор связался с адвокатом Грушина, а еще чуть позже выяснил, что коттедж в Быково был приобретен в личную собственность через риэлторскую контору «Новый свет» — ту самую, в которой работал Горский Роман Геннадиевич. Агентство выставило на продажу этот злополучный коттедж около четырех лет назад, но покупателя оказалось найти не так-то просто — цену заломили нехилую, а что было делать с недостроенным домом — непонятно. Горский же начал работать в этом агентстве буквально за пару месяцев до того, как исчезли Александр Гаврилов и его жена — в октябре 2012 года.

— У меня скоро мозги вскипят с этим делом, — ворчал Сергеев, приехавший на совещание к Лежаве. — Это что ж получается?

— Позвольте мне, — подал голос Виктор. — А получается следующее. Озлобленный на мать, Горский воспользовался случаем, выманил ее из дома на кладбище. При обыске мы нашли документы на участок Введенского кладбища — там семейное захоронение. Там он, скорее всего, оглушил мать, заклеил ей рот, связал руки и бросил умирать в склепе. Ее могли вообще там не найти — склеп заброшенный, никто за ним не ухаживает уже долгие годы. Так он избавился от матери. Убийство сошло ему с рук. Затем происходит странное.

— Сдается мне, сейчас начнется полет фантазии, — Лежава уселся поудобнее. — Ну, сказочник, давай…

— Движимый мотивом, которого пока мы не знаем, Горский убил чету Гавриловых. Так как у него есть доступ на территорию всей недвижимости, которой занимается его контора, он замуровывает их в недостроенном коттедже.

— Какие доказательства, что это он?

— У нас есть видеозапись из ресторана «Мамма миа», что на Тверской, там где в последний раз в жизни обедали Александр и Ясмин. Там ясно видно, что к ним за столик подсаживается мужчина. Лица не видно, но по антропометрическим данным он очень похож на Горского, — Сергеев положил перед Лежавой фотографию с видеонаблюдения. Тот повертел ее в руках.

— Кстати, «Форд Мондео», который поджидал этого человека и чету Гавриловых в переулке за рестораном — один в один служебный автомобиль Горского, предоставленный ему риэлтерским агентством. Номера, как я говорил — краденые.

Тем временем майор продолжал:

— Через два года, узнав, что трупы найдены, ему остро захотелось взглянуть на место, где он совершил преступление. Для этого он познакомился с Августой. Та ему рассказала о богатом доме, в котором она работает, и Горский решил ограбить этот дом. Во время ограбления он наткнулся на мадам Грушину и убил ее.

— А в стену зачем затолкал?

— Он же псих, — заметил майор. — В детстве его мать запирала в темной комнате, с крысами, залепляла ему рот, чтоб не слышать криков. Вот он и повернулся на склепах.

— Нужна посмертная психиатрическая экспертиза, — заявил Сергеев. — По результатам картина станет яснее.

— Станет, станет, — дужка очков в руках полковника хрустнула и наконец отвалилась.

— И-ес! — воскликнули хором Глинский, Зимин и Сергеев, а Лежава в раздражении отбросил сломанные очки в сторону. Выдвинул ящик стола, порылся в нем и достал бархатный очечник. Опера и следователь многозначительно переглянулись. Лежава невозмутимо водрузил новые очки на нос.

— Ерунда какая-то получается. Ну не похож Горский на грабителя. На серийного убийцу, скорее. Но почему он выбрал для убийства именно Грушину?

— Мы пока не знаем, — майор покачал головой. — Но мы выясним.

— Так выясняйте! — буркнул Лежава. — А то только над начальством ржать горазды…

Всю дорогу до больницы они молчали. Анна, решительно сжав губы, смотрела в окно, а Жики — прямо перед собой. В полдень им позвонили и сообщили, что Бориса перевели из реанимации и его можно навестить. Анна хотела поехать одна, но Жики ее не отпустила.

— Неизвестно, чего ждать, — резко заявила она. — Я должна быть уверена, что с тобой ничего не случится.

— Какого черта, Жики! — Анна всплеснула руками. — Ты не можешь опекать меня до бесконечности! Это уже просто абсурд!

— Не возражай мне, детка, — Жики старалась говорить спокойно. — Я никогда не подвергну тебя опасности. Если ты готова стать частью Ордена, тебе необходимо руководство — на первых порах, во всяком случае.

— Полагаешь, я не справлюсь? — Анна почувствовала себя уязвленной.

— Не сомневаюсь — справишься. Но я все же поеду с тобой.

И вот они — перед палатой. Два телохранителя встали у двери, а Жики опустилась на кушетку: — Ну что ж, иди. Господь с тобой!

Лицо премьера было не просто бледным, а серым, с бисеринками пота на лбу. К сгибу локтя змеилась трубка капельницы, дыхание было хриплым. А бескровные губы чуть подрагивали, будто пытаясь что-то сказать.

— Здравствуй, Боренька, — Анна подошла к больничной койке. — Как ты?

— А… Ан…Ан-на… — прошелестел он. — Ты…

— Как ты себя чувствуешь?

— Так же как… как… выгляжу…

— Плохо выглядишь, — констатировала Анна, опускаясь на край кресла подле кровати…

— Наверно… Прости меня….

— За что? — вздрогнула Анна.

— Я так тебя подвел. Ты осталась без Колена. Прости.

— Ничего, это не самое неприятное.

— Аннушка… если б только я мог… Если б только я мог все вернуть назад… Бедная, бедная Сесиль…

— Как она оказалась на водительском сидении?..

— Я попросил ее сесть за руль. Я же совсем не знаю дорог Парижа. Она с восторгом согласилась. Думаю, она никогда водила такую машину. Бедняжка…

— Да, — кивнула Анна. — Ты чудом остался жив.

— Ты называешь это чудом? Не знаю, смогу ли я когда-либо танцевать.

— Я вышла на сцену после гораздо более тяжелых ранений. Все в твоих руках.

— Ты сильна духом. А я нет.

— Не скромничай.

— Анна, у тебя странный голос. Что-нибудь случилось?

— Случилось? Ты еще спрашиваешь! На меня совершенно покушение — не бог весть что, конечно, но чертовски действует на нервы!

— Мне так жаль, — в голосе Бориса звучала неподдельная скорбь. — Мне так жаль, Анна.

— Чего тебе жаль? — Анна поднялась с кресла.

— Как чего?.. Жаль, что все так… Дай мне воды…

Анна взяла со стола поилку и вставила трубочку в рот Борису. Тот несколько раз жадно глотнул.

— Итак, чего тебе жаль?

— Почему ты так говоришь со мной?..

— Ты знаешь, почему.

— Я не понимаю… Аннушка…

— Боря, за что?

— Я не понимаю… — повторил он.

— Все ты понимаешь! — голос Анны стал резким. — За что ты хотел меня убить?

— Анна, нет! — Борис дернулся, отчего боль пронзила его тело. — Анна, нет, все не так, как ты думаешь!

— Не лги мне! — оборвала его Анна. — Я видела запись камер со стоянки. На них четко видно, как ты крепишь взрывчатку к моей машине. Что я тебе сделала?

— Этого не может быть! — взвыл он. — Меня не могло быть на записи.

— Да, с видео отлично поработали. Но нашелся специалист, который докопался до сути. La vérité éclatera au grand jour[290]. Так что отпираться бессмысленно.

— Анна, умоляю тебя… Ты все неправильно поняла.

— Замолчи! Твои слова возмутительны! Будь, наконец, мужчиной!

— Ты не понимаешь. У меня не было выбора.

— Выбор есть всегда. Ты же предпочел предательство.

— Мне обещали…

— Что тебе обещали?

— Мне обещали, что на камеры я не попаду, — по его заросшему лицу потекли слезы. — Какой позор!

— Да, позор! И этому позору ни объяснения, ни прощения нет.

— Ты не понимаешь, — Борис издал звук, похожий на рыдание. — Я спас тебя.

— Спас?! — от гнева у Анны перехватило дыхание. — Ты — меня спас?

— Конечно. Ведь я забрал у тебя ключи. Я пригласил Сесиль поехать со мной.

— То есть, ты хладнокровно отправил бедную девочку на верную смерть?

— Подожди… Пожалуйста. Я все тебе расскажу. Только пообещай, что это останется между нами.

— Нет, — отрезала Анна. — Я не буду тебя покрывать. Или рассказывай, как все было, или тебе не поздоровится. И начинай немедленно, иначе я…

— Подожди, не уходи. Я расскажу…

— Я слушаю. — Анна присела на край кровати. — И постарайся, чтобы твой рассказ меня убедил.

— Мне позвонили…

— Кто?

— Я не знаю. Мужчина. Предложил сумасшедшие деньги за то, чтобы я прикрепил взрывное устройство к твоей машине.

— Сколько?

— Что — сколько?

— Сколько тебе заплатили, чтобы ты меня убил?

— Не говори так. Я не хотел, — взмолился он. Слезы продолжали катиться по его щекам.

— Думаю, хотел, — отрезала Анна. — Итак, сколько?

— Сто тысяч евро, — услышала она, — и пятилетний контракт с Парижской Оперой. Анна, прости! — взмолился он.

— Дальше! — она никак не откликнулась на его мольбу.

— Тот человек пригрозил, что меня вышлют из Франции, если я откажусь. И я согласился. Но потом… Потом…

— Говори!

— Во время спектакля я совсем забыл… Словно и не было ничего. И только на поклоне — когда я увидел твои глаза… Когда я увидел, как Альба смотрит на тебя, до меня, наконец, дошло, что я натворил. Решил, что надо что-то делать. Я не позволил тебе сесть в машину.

— Да, ты послал вместо меня Сесиль. Это, конечно, тебя оправдывает, — заявила Анна сухо. — У меня нет слов. Она-то в чем была виновата?

— Ни в чем. Просто в тот момент это было наименьшее из зол, — прохрипел Борис. — Ты простишь меня?

— Я? Тебя? Прощу? — отчеканила она. — Да ты в своем уме? Ты — убийца, осознаешь ли ты это? На твоей совести — человеческая жизнь.

— Что со мной будет? — простонал он.

— Готовься к разговору с полицией, — сухо посоветовала Анна.

— Пощади… — из его покрасневших от страданий глаз вновь катились слезы. — Я расскажу тебе еще кое-что, чего ты не знаешь.

— Любопытно — чего это я не знаю? — Анна почувствовала, что от отвращения к партнеру у нее свело скулы.

— Они поручили мне забрать твою пейнету из гримерки. Помнишь, мы столкнулись на лестнице?

— И ты спросил, не можешь ли мне помочь? Так ты направлялся, чтобы ее украсть? Какой цинизм…

— Именно тогда он позвонил мне впервые.

— Какое же ты ничтожество, — покачала головой потрясенная Анна. — Чем тебе пригрозили в тот раз?

— Пригрозили, что заменят меня премьером из балетной труппы Ковент-гарден. Я испугался.

— Мерзкий трус, — прошептала Анна. — Кому ты отдал мой гребень?

— Оставил в камере хранения на Gare du Nord[291]. Прости… Не сдавай меня полиции…

— Убирайся из Парижа, как только поправишься, — процедила она. — Я больше никогда не выйду с тобой на одну сцену.

— Нет! Ты не поступишь так со мной! — в его крике прозвучало настоящее отчаяние, и он дернулся, словно желая подняться. Но со стоном откинулся на подушку. Анна смерила его взглядом, полным брезгливости.

— Благодари бога, что я не обратилась в полицию. Считай, это мой подарок тебе на премьеру, — с этими словами она резко поднялась и, не оборачиваясь, вышла вон.

Москва, Петровка 38

— Ну как-то вот так, — закончил Зимин отчет и положил перед Виктором распечатку звонков Горского за последние три года. — Любопытнейшая, как видишь, картина.

— Да-а, — протянул майор. — Кто бы еще объяснил, в чем тут суть.

— Истина где-то рядом[292], — капитан протянул Глинскому еще несколько листков.

— Что это? — покосился на них Виктор.

— Распечатка звонков Александра Гаврилова. Позаимствовал из дела о его исчезновении.

— И что?

— Есть кое-какие интересные совпадения. Например, оба созванивались с номерами французского Orange. Я запросил оператора по номерам, ждем ответа.

— Молодец, подсуетился, — похвалил напарника майор. — Номера одни и те же?

— Нет, — покачал Зимин головой, — К сожалению, разные. Но есть временные параллели.

— Что есть? — не понял майор. — Уж ты давай, изъясняйся понятнее.

— Вот, я тут выписал, — капитан открыл блокнот и начал:

— Во второй половине декабря — а точнее, за неделю до исчезновения матери, Горский разговаривает с французским абонентом. Сукора оказывается на Введенском кладбище. Далее, в начале января… 2 января, если быть точным, Гаврилов звонит на французский номер. Продолжительность звонка — чуть более девяти минут. В тот же день, часом позже, день Горский принял звонок из Франции, который продлился примерно семь минут. Совпадение?

— Хватит с меня совпадений. Дальше!

— А дальше — не проходит и десяти дней, как Гавриловы исчезают — и прошу обратить внимание — после встречи с Горским в пиццерии.

— Ясен пень, он их похитил.

— Причем в тот же день, ближе к вечеру, а точнее, в 20.43, он позвонил во Францию — словно отчитывался о проделанной работе.

— Это уже твои фантазии.

— Допустим, — капитан не думал настаивать. — А как тебе это?

Майор нахмурившись, глядел еще на одну пачку распечаток из телефонной компании.

— Изволь — распечатка звонков господина Грушина.

— Что?!

— Оч-чень захватывающее чтение, доложу я тебе, майор.

— Поделись-ка…

— Да вот, знал бы ты, чего мне стоило получить разрешение на его биллинг… — закатил глаза Зимин.

— Товарищ капитан, — ледяным голосом произнес майор. — Если вы сейчас же…

— Понял, не дурак. Значитца, так! Второго же января 2013 года, то есть в тот же день, когда Гаврилов связывался с французским номером, Грушину позвонили из Франции. По времени — спустя полчаса. Ну? Ты уже не называешь это совпадением?

— А ты как это называешь?..

— Я считаю, что Грушину сообщили о звонке Гаврилова. А на следующий день дали указание Горскому Гаврилова и его жену убрать. Что тот и сделал.

— Но с какой стати Горскому было слушаться указаний откуда-то из Франции? Что там за начальство такое сидит?

— Не знаю, — пожал плечами Зимин. — А тебя не интересует, какие отношения связывают господина Грушина с кем-то во Франции?

— А я знаю, — объявил Глинский.

— Да ну?!

— Угадай, в какой стране было закуплено устаревшее оборудование, которое привело к взрыву на заводе в бытность там директором того самого господина Грушина?

— Да иди ты! — Зимин был потрясен. — Не может быть!

— Еще как может! Компания «Лё сосьете приве дё Лоран», закрытое акционерное общество.

— Кто владелец?

— Как кто? Акционеры. А во главе Совета директоров стоял некий Филипп Лоран, — пояснил майор.

— Стоял?

— Компания обанкротилась в декабре одиннадцатого года. Несколько судебных исков их разорили подчистую. Неплохо было бы узнать про этого Лорана. Займись-ка…

Звонок телефона прервал разговор оперов: — Виктор, бросай все и немедленно в больницу! — услышал он голос тещи.

— А что случилось? — спросил Виктор машинально.

— Да ты что, издеваешься? — рявкнула Анастасия. — У него жена на сносях, а он спрашивает, что случилось! Воды у Шурки отошли, вот что случилось!

— Да, конечно, — забормотал Глинский. — Что-то я туплю… А где она?

— Я же тебе сказала, в больнице! То есть в роддоме!

— А почему она мне не позвонила? — удивился он.

— Почему, почему! Потому! Пока до тебя дозвонишься — не то, что до роддома доехать — родить успеешь.

— Да с чего вы взяли? — оскорбился Виктор.

— Та-ак! — угрожающе начала она. — Ты препираться со мной будешь или все ж в роддом отправишься? Или твоя жена без тебя рожать будет? Только попробуй заявить, что ты занят!

— Я занят, — спокойно ответил Виктор. — Но я бросаю все и еду к вам. Скажите, чтоб без меня не рожала.

Анастасия фыркнула: — Непременно. Только тебя и ждем.

— Все, я поехал, — заявил майор, возвращая Зимину его бумажки. — Пока сам не позвоню, меня не беспокоить! Это приказ.

— Что, рожает? — с пониманием откликнулся капитан. — Езжай, за лавку не беспокойся. Все будет в ажуре. Сейчас я запрос составлю по поводу этого самого Филиппа Лорана…

Дальше он уже разговаривал сам с собой, так как Виктор пулей вылетел из кабинета, на ходу натягивая куртку.

— Ну как? — он обнаружил Анастасию в приемном покое, к своему неудовольствию — вместе с Рыковым-старшим. Сухо поздоровавшись с ним, Виктор приоткрыл дверь в отделение и уже готов был туда зайти, но на него налетела толстая медсестра и замахала на него руками: — Куда, куда! Папашам сюда нельзя! Или вы партнерские роды заказывали?

Партнерские роды Алике отвергла категорически, едва только Виктор завел о них речь. Не то чтобы ему хотелось участвовать в процессе, он просто искренне хотел предугадать любое ее желание. С немалым облегчением он выслушал ее отказ и отправился продолжать привычное дело — ловить убийц и кровавых маньяков.

— Нет, не заказывали, — признался он.

— Тогда сидите здесь и ждите! — приказала медсестра. И он опустился на кушетку.

— Пойду куплю воды, — сказала Анастасия. — Я могу надеяться, что вы не подеретесь?..

Виктор неохотно кивнул. Глядя вслед удаляющейся Анастасии, Лев Петрович что-то пробормотал.

— Что? — вздрогнул Виктор.

— Вы что-нибудь знаете о моем сыне? — хрипло выдавил Рыков-старший.

— Умоляю вас, если знаете, скажите мне!

— Нет.

— Что — нет?

— Не знаю. Знал бы, не сказал.

— Почему? Виктор Георгиевич, вы скоро станете отцом и поймете.

— Что я пойму? — сухо спросил Глинский.

— Что нет ничего дороже своего ребенка. Не имеет значения, какой он — ангел или исчадие ада… Все равно — до последнего вздоха он останется самым важным в жизни. Главное знать, что он жив и здоров.

Виктор молчал. Ни за что. Никогда. Нельзя говорить Рыкову-старшему, что его сын жив. Иначе рано или поздно это дойдет до Сашеньки. И есть еще Максим. Он никогда не должен узнать, что его настоящий отец — серийный убийца, насильник и вор. Он навсегда останется сыном потомственного полицейского. А чего ждать от старого, измученного жизнью и горем человека — неизвестно.

— Мертвым его никто не видел, — процедил Виктор и с досадой заметил огонек надежды в начавших выцветать голубых глазах.

— Значит, я могу надеяться, — чуть слышно прошептал Рыков.

— Для всех было бы лучше… — начал Глинский, но осекся. Наверно, говорить отцу, что для всех было б лучше, если бы его сын умер — жестокость, в которой нет необходимости — скорее всего, тот и сам это понимает. Поэтому он только отвернулся, стараясь отвлечься от мыслей о Рыкове — всегда выводивших майора из состояния равновесия. После позорной беседы в номере парижского отеля, которую он не мог вспоминать без жгучего стыда, его ненависть к тому, как ни странно, стала спокойнее, глубже, расчетливее.

— Я знаю, вы ездили во Францию, — услышал он голос Льва Петровича. — Это из-за Олега?

— Свет клином не сошелся на вашем Олеге, — буркнул Виктор. — Будто других дел у меня нет.

— А мне показалось… — пробормотал Рыков. — Мне показалось…

— Креститься надо, когда кажется, — злобно посоветовал майор.

— Зачем вы так, — Рыков достал платок и протер глаза от выступивших слез. — Не дай бог вам дожить до того дня, когда ваш сын…

— Мой сын… мои дети никогда не будут убивать людей! — отрезал Виктор.

— Как вы можете знать?! — воскликнул Лев Петрович. — Когда Олег родился… пока он рос и учился — мне и в голову не могло прийти, что он станет таким! Он рос в любви и заботе!

— А когда вы его матери изменяли — это вы так о сыне заботились? — ядовито поинтересовался Виктор.

— Я любил Настю, — пробормотал Рыков. — И до сих пор люблю.

— Вы сами завели этот разговор, — Виктору надоел старик с его рефлексией, которой тот старался оправдать чудовищные ошибки в воспитании сына. — Вы сами его начали и поэтому — извольте выслушать, что я о вас думаю. Вы — предатель. Вы предатель по сути. Сначала вы предали жену. Потом вы предали Настю. Потом вы предали дочь. А сына вашего вы предавали каждый час его жизни. А теперь распускаете сопли.

— Виктор! — услышал он резкий окрик. Чуть поодаль стояла Анастасия с бутылкой минералки в руке.

— Что? — сухо откликнулся он.

— Это все — не ваше дело, — голос ее был, словно заледеневшая на морозе вода. — Вы не смеете никого судить.

— Полагаете — не смею? Я гоняюсь за его подлым сынком уже четыре года и собираю трупы, на которые тот не скупится.

— Вот и гоняйтесь дальше! — Анастасия демонстративно села на кушетку между ним и Львом Петровичем, словно заслонив того собой — все еще стройной, несмотря на возраст, фигурой.

— Не стоит меня защищать, Настя, — слабо улыбнулся Лев Петрович. — Я способен за себя постоять.

— Ну конечно, — сухо отозвалась Анастасия и протянула ему бутылку. — Вот, выпей воды. У тебя губы дрожат…

— Кто тут муж Александры Глинской? — на пороге родильного отделения появилась медсестра — та самая, которая совсем недавно назад выпроваживала Виктора.

— Я! — подскочил майор. — Я муж.

— Родила ваша красавица рыжая. Мальчик. Девять десять по Апгар[293]. Рост 55, вес — четыре сто. Поздравляю! Ай!

Майор подхватил весьма упитанную медсестру и закружил ее по приемному покою. Та заверещала и стала вырываться: — Отпустите меня, что за хулиганство, в самом деле!

Майор отпустил медсестру, и был уже готов наброситься на радостно улыбающуюся Анастасию, как почувствовал, как вибрирует мобильник. Вот ведь, не вовремя! Это звонил Зимин.

— Сказал же… — начал свирепо Виктор, но капитан не дал ему закончить.

— Французы сработали очень оперативно. Уже прислали ответ и по биллингу и по Лорану.

— Это подождать не может?

— Думаю, нет.

— Ладно, говори.

— Оба номера мобильного оператора Orange приобретены Фондом помощи жертвам насилия.

— Что?..

— А Филипп Лоран — лично вел переговоры с нашим господином Грушиным. Французы, оказывается, весьма щедро снабдили наших всей необходимой документацией по делу о мошенничестве. Да вот только ни одной подписи Грушина на бумагах не оказалось.

— Кто бы сомневался! — фыркнул майор. — Небось, откат получил.

— Судя по сумме сделки — астрономический.

— Надо полагать, — пробормотал Виктор. — Но все же — какая связь между Фондом, Гавриловым и Грушиным с его махинациями?

— Наверняка есть, — твердо заявил Зимин. — Как, кстати, там у тебя дела?

— Сын родился, — сообщил Виктор с гордостью.

— Так что же ты молчишь! — радостно завопил капитан. — Поздравляю! Нашему полку прибыло! Как назовете?

— Георгий, — этот вопрос Виктор давно уже обсудил с Алике.

— Георгий Викторович Глинский… Клево!

— Нет. Георгий Викторович Лежава[294]. Все, иди работай… Найди мне эту связь, уж будь добр.

Октябрь 2014 года, Париж

— Итак, мсье, говорят, вы пожелали, чтобы вас теперь называли — Джош? — наконец, женщина, изучив документ, подписала его и отложила дорогую ручку.

— Если вас не затруднит, — рассеянно ответил он.

— Не затруднит. «Что имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови, хоть нет»[295], — она не предложила ему сесть, но осматривала его высокомерно и внимательно. Он выдержал ее надменный взгляд равнодушно. Она же саркастически добавила: — На розу, надо признать, вы мало похожи. Вы — убийца и останетесь убийцей, зовут ли вас Десмонд, Джош или еще как-нибудь. Поговорим о другом.

Он скорчил легкую гримасу: — Как прикажете, мадам.

— Называйте меня госпожа Магистр, — приказала она. — Отныне я руковожу Орденом.

— Вот как? — усмехнулся он. — Ну, плохи мои дела.

— Не сомневайтесь в этом! — резко заявила Изабель. — Уж я прослежу, чтобы вам жизнь медом не казалась.

— Проследите, мадам.

— Госпожа Магистр!

— Госпожа Магистр, — послушно повторил он.

— Так-то лучше! — отметила Изабель, а потом спросила, как бы между прочим:

— Что там с пропавшей девочкой?

— Я не уполномочен обсуждать с вами этот вопрос, — отрезал он.

— Но почему? — удивилась Изабель. — Все парижское отделение сбилось с ног, разыскивая ребенка. Нет ничего плохого в том, чтобы обсудить это дело со мной.

— Насколько я знаю, поиски прекращены.

— Прекращены? Вы уверены?

— Во всяком случае, моя группа этим больше не занимается. А дальше — обсудите это с мадам Перейра. А мне недосуг.

— Тогда поговорим о вас. Как ни странно, отзывы о вас — самые положительные, — сухо объявила она. — Три завершенные акции, одна из которых — с приведением в исполнение смертного приговора. Кстати, зачем вы покалечили нашего агента? — небрежно поинтересовалась Изабель.

— Он был неучтив по отношению к даме.

— Ах, ну конечно, это все объясняет.

— А еще — не люблю, когда меня обманывают.

— Это вы о чем? Кто вас обманывал?

— Если вам интересно, мадам. От моей группы скрыли реальное местонахождение приговоренного. Любопытно, почему?

— Я объясню вам — в свое время. Что вы чувствовали во время казни?

— Какая вам разница? — Десмонд чуть нахмурился.

— Вы вспороли живот серийному убийце и спокойно смотрели, как он собирает собственные внутренности?.. Расскажите о своих ощущениях.

Мужчина снова пожал плечами: — Не было никаких ощущений.

Никаких?! Поразительно… Даже удовлетворения от хорошо проделанной работы?..

— Для меня это не работа, мадам, — сухо ответил он.

— А что тогда?

— Наказание, — его голос по-прежнему звучал равнодушно — Приговор, который я исполняю по отношению к самому себе.

— И кто же его вынес, этот приговор? — заинтересовалась Изабель.

— Я сам.

— Будем называть вещи своими именами. Если б вас не поймали, то вы и сейчас бы занимались тем, что и раньше — убивали бы без малейшего сожаления.

— Что вы знаете о сожалении, мадам!

— Поверьте, больше, чем вы можете предположить.

— Иногда сожаление настолько глубоко, что смерть представляется наименьшим из зол.

— Но Паллада не приговаривала вас к смерти. Это было желание Анны Королевой и Катрин Булгаковой — чтобы вы умерли. Ах нет! — она откинулась на спинку кабинетного кресла, обитого темно-красным бархатом. — Мадам Булгакова не требовала смерти для вас. Она пыталась вас спасти. Безуспешно, правда.

Джош ничего не ответил на очевидную провокацию — в ее голосе звучала злая ирония. Он молчал, только прикрыл светлые глаза — и на его скулах заходили яростные желваки. Изабель оглядела его — с головы до ног. И продолжила с легкой насмешкой:

— Чем вы стали для нее? Чем пленили?

— Вы не знаете, о чем говорите, мадам, — сухо ответил он, отводя глаза — не дай бог встретиться взглядом с этой гарпией: она прочтет в нем все — смертельную ненависть, оскорбленное достоинство, словом, все те инфернальные чувства, которые разрывают ему сердце.

— Судя по протоколу акции, той самой, после которой вы себе неудачно прострелили лицо, — усмехнулась Изабель. — Несомненно, она к вам что-то чувствует.

— Что вы хотите, мадам? — спросил он, в нетерпении покосившись на дверь. — Давайте покончим с делами, и я уйду.

— Не торопитесь. — Изабель сложила вместе кончики выхоленных пальчиков и поднесла их к губам. — Наша беседа взаимовыгодная.

Он ждал, когда, наконец, ей надоест говорить загадками, и она перейдет к сути. Что и произошло спустя несколько мгновений.

— Вы, как я знаю, связаны клятвой, данной моей крестной, мадам Перейра. Можете молчать, сколько угодно. Я в курсе, что вы немногословны. И что до сих пор не можете забыть ту русскую. Вас трудно упрекнуть — она очень хороша собой и притягательна. Вы хотели б встретиться с ней?

— Нет, — процедил он. — И советую вам следить за тем, что говорите, мадам. Не все слова — просто слова.

— Я знаю, — тонко улыбнулась Изабель. — Но мне хотелось бы для вас что-нибудь сделать.

— Вы занялись благотворительностью, мадам?

— Будем считать, вы мне симпатичны, — кивнула она вполне, казалось, доброжелательно, но в словах ее сквозил холод.

— Сильно сомневаюсь, — скривился он. — Но допустим. Все равно — то, о чем вы говорите — невозможно. Если я попытаюсь встретиться с той, о ком вы говорите, меня сдадут российским властям.

— Сдадут, не сомневайтесь. В том случае, если я не возьму вас под защиту. — Изабель удивилась, — У меня есть на это и сила, и власть. Да будет вам известно, мсье — для меня нет практически ничего невозможного.

— Зачем вам это? — задумчиво произнес он. — Хотите от меня избавиться? Нет, не думаю. Такого хладнокровного палача, как я — вам придется поискать. Такого, который не задает неприятных вопросов и подчиняется беспрекословно. Вам выгодно мое участие в беспределе, именуемом Палладой.

— Однако не очень-то вы жалуете нас, своих работодателей, — Изабель в очередной раз оценивающе смерила его взглядом.

— Какие вы, merde, работодатели, — огрызнулся он. — Скорее, les esclavagistes[296].

— Напрасно вы так, — Изабель поджала губы. — Вам, насколько я знаю, предложили выбор, и вы его сделали. Предпочтя грязную работу вершителей возмездия пожизненному сроку по гнилой статье. Не так ли?

— Что толку переливать из пустого в порожнее, — поморщился он. — Вы меня провоцируете — это несомненно. Избавиться хотите? Чем я вам не угодил? Вы меня боитесь?

Она с улыбкой рассматривала стоящего перед ней мужчину. Без сомнения, он был интересен — если, конечно, не смотреть на него справа, где рваный шрам пропахал половину лица. От природы белая, его кожа за время акции в Тулузе покрылась золотистым загаром, и теперь голубые глаза казались особенно светлыми, равно как и волосы, выгоревшие на солнце.

— Вы ошибаетесь, Silas mon cher[297], — рассмеялась Изабель. — Вы вызываете у меня опасения — но я вовсе вас не боюсь. Но, полагаю, однажды вы не выдержите напряжения и сорветесь — и тогда не поздоровится никому. А единственный способ избавиться от вас — дать вам возможность встретиться с той, о ком вы думаете постоянно. Вы ведь думаете о ней, я права?

— Нет, — глухо ответил он. — Я о ней не думаю.

— Не хотите признаваться — дело ваше. Но уверена, мне удастся соблазнить вас приятной перспективой.

— Даже если вы и правы… Она никогда не станет обманывать мужа.

— Ах да! — Изабель поморщилась. — Ее муж, да, да… Но кому когда-либо мешали мужья? Вы ведь близко дружили с ним, верно? И каково было соблазнять его жену?

— Не говорите о том, чего не знаете! — вспылил он. Слова Изабель задели его за живое. — Катрин стала моей задолго до того, как вышла за него замуж.

— Не хотите припомнить, каким образом вы ее получили? — Она с удовольствием наблюдала за тем, как раздуваются от ярости его ноздри. — Да-а… Не думаю, что это изгладилось из вашей памяти. Скорее всего, это мучает вас невыносимо. Бессонными ночами в Берси. Бриджит говорит, вы практически не спите.

— Не ваше дело.

— Вы мечтаете о той женщине, не отрицайте! Скажите, а вы жалеете о том, что так поступили с ней? Пойди вы другим путем, наверно…

— И это не ваше дело, — повторил он.

— Но все можно исправить, — вкрадчиво произнесла Изабель. — Надо всего лишь постараться.

— Если бы вы знали, как ошибаетесь! — засмеялся он, но смех его прозвучал горько, почти скорбно, — от таких мужчин, как Серж Булгаков, женщины не уходят. Но я не буду обсуждать с вами ни Катрин, ни Сержа, ни мои с ними отношения. Тема закрыта.

— Хорошо, — мадам де Бофор не стала возражать. — Но, может вам интересно — она сейчас в Париже, — она отметила, как он изменился в лице, в какую тонкую линию сжались его губы. — Желаете знать, где она остановилась? А впрочем — вы это легко узнаете и без меня, — она поднялась с кресла и с грацией дикой кошки приблизилась к нему — вплотную, так, что он слышал ее дыхание. — Послушайте, мсье Рыков… Я понимаю вас, как никто.

— Вот как? — скривил он угол рта.

— Да, да! Я знаю, каково это — быть разлученным с тем, кого любишь и понимать, что надежды нет никакой.

— Если надежды нет, то о чем мы с вами говорим?.. — процедил он.

— Надежда эфемерна, она порой возникает из воздуха, в тот самый момент, когда отчаяние готово толкнуть на роковой поступок.

— Да с чего вы взяли, что я в отчаянии?..

— Отчет об акции в Тулузе. Я несколько раз его прослушала. То место, где Тальон говорил о вашей возлюбленной… Вы сорвались.

— Он слишком много болтал. Не люблю болтунов.

— Ну, вы быстро заткнули ему рот. Кстати, вам не интересно, откуда он столько про вас знает?

— Нет.

Изабель рассмеялась — словно зазвенели серебряные колокольчики:

— Вы спрашивали меня, почему от вас скрыли место, где спрятали Тальона. Извольте — теперь самое время вам узнать. Тальон сказал правду: он действительно интересовался и вами, и вашими преступлениями, и той, из-за которой вы эти преступления совершали. В его компьютере люди из техотдела нашли целое досье на вас — ваши фотографии, и фотографии мадам Булгакоф. А теперь подумайте хорошенько — сколько еще серийных убийц выбрали вас своим кумиром и интересуются вашей личной жизнью? И чем это может грозить — не вам, нет, до вас им не добраться, а мадам Булгакоф?

Она с удовольствием наблюдала, как он меняется в лице — заносчиво-спокойное выражение сменялось тревожной серой бледностью.

— Зачем вы все это говорите? — наконец он выдавил через силу.

— Увезите ее. Спрячьте. Иначе не миновать беды.

— Вам-то что за интерес?

— У меня есть мотивы, о которых вам знать не обязательно. Вы правы, благотворительностью я не занимаюсь. Но я хочу, чтобы во вверенной мне организации царил мир и покой.

— Учитывая, чем занимается ваша организация, мир и покой вам обеспечен, — хмыкнул он.

— Не ерничайте, мсье! Я искренне пытаюсь вам помочь. Ну, подумайте — разве вы не заслужили покой? Не тот покой, который вечный — смерть, а тот покой, которого жаждет каждое человеческое сердце — даже если это сердце жестокого убийцы — такого как вы. Вы могли бы увезти ее на край света и жить там, вдали от всех. Насколько я знаю, денег у вас достаточно. Вы же не успели истратить все, что украли со счетов «Prosperity incorporated»? Интересно — наши спецы не смогли поймать даже след от движения тех денежных средств. Хорошая работа.

— Не имею понятия, о чем вы говорите, — озорная усмешка тронула его губы. Она ответила ему такой же ироничной улыбкой: — Меня это не интересует. Можете идти. Решение за вами — и, если вы примете его, рассчитывайте на меня и на мою защиту.

Глядя, как за ним закрывается дверь кабинета, она уже набирала номер: «С этой минуты я хочу знать о каждом его шаге. Не спускай с него глаз».

— Я пришла! — Бриджит еле поворачивалась в тесной, словно обувная коробка, прихожей, скидывая шерстяную куртку и высокие, на плоской подошве, сапоги. — Как мерзко на улице! Я продрогла.

Пристраивая куртку на вешалку, она задела старые газеты и журналы, высокой стопкой сложенные в углу. Та угрожающе закачалась: — Дьявол! Да выкинешь ты когда-нибудь all this garbage?[298] У нас есть что-нибудь выпить? Бас еще не приходил?

После акции в Тулузе Бриджит стала уходить на ночь в соседнюю квартиру. Она, которую, казалось, невозможно было ничем смутить, потупив глаза и хлопая рыжими ресницами, поставила Джоша перед фактом: — Если ты решил сменить имя, то я решила сменить место ночлега. Ничего личного.

— Я только за — диван теперь мой, — пожал он плечами. — Мальчика не обижай.

Но судя по тому, каким счастливым выглядел молодой фон Арденн, Бриджит вовсе его не обижала. И как он, Джош, всегда такой проницательный, не заметил обожающих взглядов, которые Бас кидал на его рыжеволосую напарницу?.. Любопытно, сказал он тогда Бриджит, как отреагирует старая ведьма, узнав, что О’Нил соблазнила ее правнука? «А, плевать!» — легкомысленно заявила ирландка. Ну, плевать, значит, плевать… Бриджит повторила: — Бас еще не приходил?

— На кой черт сдался мне твой хахаль, — услышала в ответ. В дверном проеме их мансардной клетушки она заметила ногу. Вернее, длинную и узкую босую ступню, и заросшую светлыми волосами худую щиколотку, торчащую из штанины рваных голубых джинсов. Интересно!

— Эй! — снова позвала она. — Ты почему сидишь на полу?

— Здесь просторнее всего, — отозвался Джош. — Но если ты и правда хочешь выпить, то поспеши. А Бас твой пошел по бабам…

— Что ж, дело молодое, — отозвалась она равнодушно. Пожалуй, излишне равнодушно. — Чем занимаешься?

— А как ты думаешь? — тут она поняла — его язык заплетался, и она заглянула в комнату. Джош пьяно развалился на излюбленном месте не полу, привалившись к стене, и его ноги перегородили все свободное пространство. Бутылка Джонни Уокера была ополовинена, а он внимательно рассматривал сквозь стакан трещины на штукатурке противоположной стены.

— Хоть бы колой разбавил, — фыркнула Бриджит.

— И это мне говорит ирландка! — язвительно провозгласил Джош.

— Я не хлещу неразбавленный скотч, — она достала из шкафчика еще один стакан, а из холодильника бутылку колы.

— Мне не надо, — отмахнулся он.

— Что празднуем? — она пристроилась рядом на полу и плеснула себе виски, щедро сдобрив его газировкой.

— Есть повод, — Джош опрокинул в себя остатки стакана.

— Поделишься?

— Оно тебе надо? — покосился он в ее сторону.

Бриджит пожала печами: — Если уж я вынуждена терпеть пьяного мужика на одной со мной территории, то хотелось бы знать причину. А кроме того, я твой напарник. Кому ж еще выговориться?..

— А тебе будет что нашептать Изабель? — недобро ухмыльнулся он. — Надо же как-то отрабатывать УДО.

Бриджит и не такое от него слышала, и потому не обиделась. — Я сама решу, что говорить ей, а что нет. Пока что моя информация ограничена следующими сведениями: я пришла домой, а мой напарник вдребезги пьян и, судя по всему, останавливаться не собирается.

— Не собираюсь, — мотнул Джош головой. — Хочу нажраться в хлам. Чтобы ничего не помнить и ничего не чувствовать. Налей!

— А что ты хочешь забыть? Или кого? Ее?

— Что ты понимаешь… — пробормотал он.

— Больше чем ты думаешь, — откликнулась она. — Я тоже потеряла любимого человека. Его повесили. А твоя любовь жива?

— Она жива, — кивнул Джош. — Это я умер.

— Джош, — она осторожно коснулась его плеча, — ты не умер. А пока ты не умер и жива она — нет ничего невозможного.

— Что ты понимаешь… — повторил он. — Для нее я умер. В очередной раз.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — вздохнула она. — Может, объяснишь? Думаю, ты не сообщишь мне ничего такого, о чем бы Изабель уже не знала. Если она знает — то какая разница?

— Да плевать мне на Изабель, — Джош разом махнул полстакана. — Если ты узнаешь, кто я на самом деле — потом даже разговаривать со мной не станешь.

— Why should you care?[299] Тебе не все равно — стану я с тобой разговаривать или нет? Мы от силы парой фраз в день обмениваемся.

Он окинул ее пьяным взглядом: — Тем не менее, мы нашли общий язык, а?

— Несомненно, мы на одной волне. Но поговорить-то бывает нужно.

— Не думал, что ты такая общительная.

— Заткнись, — она пихнула его локтем в бок. — Обещаю, что не буду комментировать.

— Так заткнуться или говорить? — пробормотал Джош, а она смотрела на него с ожиданием. — Интересно, да? — в ее зеленых глазах мерцал огонек ненасытного любопытства. Длинными пальцами он выловил оливку из стеклянной банки, примостившейся рядом с ополовиненной бутылкой, и кинул ее в рот. Потом что-то пробормотал.

— Что ты сказал?..

— Ничего…

— Да можешь и не говорить, — усмехнулась она. — Ты каждую ночь зовешь ее во сне. Ее зовут Катрин.

— Fuck![300] — в неудержимом гневе Джош запустил стаканом в стену и тот разлетелся вдребезги радужным фейерверком стеклянных брызг.

— Ого, — только и осмелилась произнести Бриджит. Она с опаской чуть отодвинулась от него, памятуя о вспышке ярости, охватившей ее напарника при первой их встрече. Спровоцированные ее язвительными вопросами в тот раз, сейчас его эмоции взорвались от одного только произнесенного ею имени.

— Значит, Катрин, — констатировала она. — А ты? Как тебя зовут?

— А я — кровавый монстр, — еле слышно пробормотал он. — A rape-murderer[301].

— Ой, — она невольно отпрянула, но он, казалось, даже не заметил. — Что ты имеешь в виду?

— А ты не знаешь значения этого слова? Посмотри в словаре. Выражаясь юридическим языком — a rapist[302]. А в тюряге таких называют — shut eyes[303] и пускают по кругу.

Бриджит недоверчиво поджала губы. Врет. Будь это правдой — он бы уже давно выказал к ней хоть какой-то интерес. Взгляд, движение, замечание. Попался бы! А он вел себя так, словно она — предмет мебели. Если не считать тех нескольких дней, что он ухаживал за ней, избитой, по возвращении из Тулузы. Впрочем, он скорее был на подхвате у Себастьяна.

— Думаешь, я чертовски ловко скрываю мои порочные наклонности? — Джош будто услышал ее мысли.

— Ну… да, — она нервно сжала стакан.

— Не бойся. Все было в рамках плана мести одному ублюдку.

— Плана мести? Это какому же ублюдку ты мстил чужими жизнями? — презрительно скривилась Бриджит.

— Вот только не надо делать такое лицо! — желчно бросил Джош. — Сама-то ты кто? Такая же убийца. Только прикрывалась не личными мотивами, а общественной идеей. Так что заткнись, а то больше ни слова не скажу.

Бриджит хотела возмутиться — да какое он имеет право сравнивать ее, борца за справедливость, с собой, насильником, но потом решила не спорить. А то больше ничего не узнает, а ждать, когда он напьется в следующий раз — долго и лень.

— Джош, не злись, — она примирительно подняла бокал и сделала глоток. — Рассказывай дальше!

— Итак, я мстил. Иногда я становился сам себе отвратителен, но не более, чем мир, который меня окружал. Но потом…

— Потом?..

— А потом во мне что-то сломалось.

— Что сломалось? — осторожно поинтересовалась Бриджит.

— Знаешь ли ты, что такое — убивать человека, который тебе дорог?

— Бог миловал, — выдохнула она.

— Тебе повезло. Со мной такое случалось, — он замолк.

— Катрин?.. — прошептала она.

Джош чуть заметно кивнул и закрыл пьяное лицо ладонями.

Бриджит растерялась: — Но ты же сказал, что она жива!..

— Да, жива. Но это не моя заслуга. Если ты узнаешь, что я с ней сделал…

— Что? — она потрясла его за плечо и тут поняла, что он плачет. Бриджит решительно встала, достала новый стакан и налила ему виски. Неразбавленного.

— Выпей! — приказала она. — Тебе полегчает. Правда, ненадолго.

Джош послушно отхлебнул из протянутого ею стакана.

— Так что же ты с ней сделал такого страшного?.. — спросила ирландка и подавилась последними словами, когда он повернул к ней лицо, обычно — невозмутимое, холодное, а теперь — опухшее от выпивки и горя.

— Я ее изнасиловал, — прохрипел он. — А потом распял…

— О Господи! — Бриджит машинально перекрестилась. — Какая мерзость!

— Да, мерзость. Плюнь мне в лицо, если пожелаешь.

— Меня тошнит от тебя, — выдавила Бриджит. — Ну ты и ублюдок.

— Так и есть. Но тогда мне это казалось единственным выходом. Она любила моего… — Джош запнулся. — Назовем его другом. Так все считали, и он в том числе. Как же он ошибался! Если б степень моей ненависти можно было бы измерить жестокостью, то я бы подверг его таким мукам, чтобы он взмолился о смерти!

— За то, что она любила его, а не тебя?

Он словно не услышал ее, а продолжал бормотать, словно разговаривая сам с собой:

— Случалось ли тебе встречать людей — необязательно мужчин, такие встречаются и среди женщин — которые притягивают к себе других, словно планета притягивает астероиды? Они затягивают людей в свою гиблую орбиту, несмотря на то, что сами — лживые, бесчестные, жестокие! Мой так называемый друг был именно таков. Как же Катрин его любила! Прощала ему вранье, бесконечные измены, хамское обращение. Решив покончить с ним, для начала я отобрал ее. Вернее, мне казалось, что отобрал. Но когда понял, что она меня не полюбит никогда, что я для нее — кусок дерьма, недостойный называться человеком — я решил ее убить.

— Но не убил? Пожалел?

Он расхохотался. Ей стало жутко от его смеха, в котором было больше горечи и разочарования, нежели в слезах. — Пожалел? Да разве я способен кого-то жалеть? Я прибил ее гвоздями к деревянному щиту. Господи! Конечно, я бы ее убил, а потом бы убил себя — что мне было делать без нее на этом свете?.. Мне помешали. Мне свернул шею мой лучший друг — который потом на ней и женился. Она стала его боевым трофеем.

— А тот, ее первый возлюбленный? Твой не друг?

— Это неважно. Впрочем, если тебе любопытно — я его убил. Двумя годами позже. Отрубил ему руки, и он умер от гангрены.

— Ничего себе, — Бриджит нервно сглотнула. — А она?

— Катрин родила сына.

— От тебя?

— Нет, от меня она рожать бы не стала даже под страхом смерти. Так она сказала.

— Она так сказала? — оживилась Бриджит. — Так ты с ней виделся?

Он ответил не сразу. Помолчав, взялся за бутылку и прямо из горлышка сделал несколько глотков.

— Виделся. И, несмотря на то, что она твердила, что любит Сержа…

— Это ее муж?..

— Да, да… Несмотря на это, у меня мелькнула надежда.

— Надежда на что? — ирландка подняла брови.

— Надежда на то, что она испытывает ко мне что-то, помимо отвращения и ненависти.

— То есть, что она тебя любит?

Джош не ответил — подобное предположение звучало, по меньшей мере, странно. Если сейчас рыжая приставала рассмеется ему в лицо, он не удивится и не рассердится. Все, как должно быть. Но на губах Бриджит не мелькнуло даже тени улыбки. И, верная обещанию, она воздержалась от комментариев.

— Ты не смеешься?

— А ты сказал что-то смешное?

— То есть, ты допускаешь подобную возможность?

Бриджит пожала плечами: — В женской душе случаются странные выверты. Видимо, что-то произошло между вами… Такое, что перевесило твой… поступок. Что это было?

«Действительно — что? Прозрачный весенний день в Булонском лесу? Рвущий душу «Плач Дидоны» в Опера Гарнье? Страстный импульс, бросивший Катрин в объятия агента ФБР на улице Скриб? Нож в сердце вонючего гопника? Тяжесть гроба на плече? Гроба, в котором лежал трагически погибший друг? Жаркое пламя в глазах, не погасшее даже в мгновение смертельной опасности? О'Нил права — что-то произошло».

— А что потом?

— А потом я попал в плен, — и добавил обыденно: — И меня убили.

— Тебя изловила Паллада? — понимающе кивнула Бриджит. — Теперь все ясно. Но почему ты именно сейчас слетел с катушек?

— Потому что сегодня я был у Изабель, — Джош снова сделал несколько глотков из бутылки. — Их сиятельство приказали мне явиться.

— И что она от тебя хотела?

— Сообщила, что Катрин в Париже. И настойчиво рекомендовала увидеться с ней.

— Ей-то это зачем?

— Хороший вопрос, — его взгляд чуть прояснился, словно пробился лучик трезвого сознания сквозь муть хмельного бреда. — Сначала я подумал, она хочет от меня избавиться. Ведь если я нарушу договор, то мадам Перейра… то есть старая ворона… займется мной вплотную. Опомниться не успею — окажусь в тюряге. Но Изабель явно нужно еще что-то.

— Скорее всего. Если б она хотела от тебя избавиться, то просто приказала бы мне пристрелить тебя. Ты ж вне закона — кто б тебя искал? Всплыл бы где-нибудь в Аржантёй[304] неопознанный, объеденный рыбами труп.

— Как изысканно, — пьяно фыркнул Джош.

— Вполне в духе Изабель. Но сегодня она потребовала не спускать с тебя глаз.

Он нахмурился. — Даже так?

— Откровенность за откровенность, — чуть улыбнулась ирландка. — Неплохо бы узнать, что этой мерзавке надо.

— Зачем тебе?

— У меня с ней личные счеты, — зло уронила Бриджит. — Именно она сдала властям Гюстава Корбо — моего жениха. Его повесили.

— Полагаю, он был филантропом и благотворителем? — язвительно заметил Джош.

— Он был, как и я, боевиком ИРА, — Бриджит побледнела так, что даже веснушки, казалось, исчезли с ее лица. — Его разыскивала полиция трех стран и Интерпол.

— Какое совпадение, — засмеялся он. — Как и меня. Сколько на нем трупов?

— Я не позволю тебе насмехаться над его памятью, — голос Бриджит стал хриплым, почти мужским. — Еще одно слово в подобном тоне — и я…

— Дура, — перебил он ее. — Это я над собой насмехаюсь — разве ты не поняла?

— Уйми свое остроумие, в таком случае, — приказала ирландка, — а то Катрин твоя тебя не дождется.

— Ты плохо меня слушала? — взорвался Джош. — Она считает, что я умер!

— Если дела обстоят так, как ты изложил, — сухо отозвалась Бриджит, — она не перестает уповать.

— Уповать? — тихо переспросил он. — Ну и слово… Уповать на что?..

— Как — на что? На то, что ты жив. На то, что ты продолжаешь ее любить.

— Ты, правда, так думаешь? — его светлые брови сдвинулись, в пьяном голосе послышалась надежда — наивная и робкая.

— Найди ее, — серьезно посоветовала Бриджит. — Поговори с ней.

— Нет, — покачал он головой. — Это не нужно — ни мне, ни ей, — он попытался глотнуть еще виски, но бутылка оказалась пуста. — Shit![305] Там, за диваном, еще одна стоит, тащи!

— Может, хватит?.. — нерешительно начала Бриджит, но он дернулся, пытаясь встать, и рухнул на нее, обдав горячим пьяным дыханием. Она скривилась и спихнула его на пол: — Сиди! Принесу сама.

Пару минут она возилась, пытаясь просунуть руку в узкую щель за диваном и изловить еще одного Джека Дэниэлса, а тот все уворачивался…

— Вот, держи, — она протянула напарнику квадратную бутылку. Но он уже спал, опустив подбородок на грудь, и всхрапывал.

— Слава богу, — Бриджит сунула бутылку на прежнее место и потянулась за пледом. Развернув его, она прикрыла Джоша: — Спи! Тоже мне, jungen Werther[306].

Он что-то пробормотал.

— Что? Спи уже! — потребовала она.

Внезапно он схватил ее за плечи и притянул к себе. Совсем близко она увидела его сумасшедшие глаза — как ей показалось — совершенно белые, с черными точками сузившихся зрачков.

— Пусти! — закричала она, выдираясь из его рук. Но он держал крепко — его ладонь словно свела судорога.

— Пусти! — повторила она, уже тише. — Успокойся! Все хорошо.

— Зачем ты пришла? — отчеканил он абсолютно трезвым голосом.

— Я сейчас уйду, — торопливо пообещала она, но он сжал ее плечо еще сильнее. Бриджит в отчаянии взмолилась: — Джош… Джош… отпусти меня… пожалуйста…

— Что здесь происходит?!

— Бас! — с облегчением воскликнула ирландка. — Слава богу!

— Вы что, выжрали целую пинту Джека Дэниэлса? — Себастьян увидел на полу пустую бутылку.

— Это он, — Бриджит снова попыталась высвободиться. — Помоги же мне!

— Катрин! — зарычал Джош.

Да закончится ли когда-нибудь этот пьяный кошмар?.. Себастьян еле разжал сведенные пальцы американца. Бриджит с облегчением приподнялась — а Джош закрыл безумные глаза и снова что-то пробормотал.

— Катрин, — еле разобрала Бриджит. — Катрин… Не отворачивайся от меня… умоляю….

Начало марта 2013 года, где-то в России

«Ты мой любимый сынок», — голос матери прорывается сквозь плывущий в предутренней мгле сон. «Олежек, маленький мой!» Прикосновения нежных рук… Тепло материнской груди, к которой он прижимается всем телом… Запах Шанели, ее любимых духов… Он слышит голос отца: «Марина, оставь его, пускай спит». «Лева, он плачет, ему больно, ему плохо!..» «Ничего, просто кошмар приснился, погаси свет, и пойдем, я тебя жду». «Лева, я не оставлю его…» «Ты не сможешь быть всегда с ним, пусть приучается быть один». «Я не хочу, чтобы мой сынок был один, я никогда его не брошу. Мой мальчик должен вырасти счастливым». «Мамочка, мамочка моя!» Он всхлипывает во сне, а мир вокруг рушится, оползают стены уютного дома, очертания детской становятся зыбкими… «Сыночек мой…» Голос тонет в грохоте железа и тяжелых шагов: «А-а!!! Мразь, давай, мразь, вставай, поднимай свою чертову задницу!» Чьи-то грубые лапы его подхватывают и волокут прочь из темной камеры, по длинному коридору на улицу, на холод, невзирая на то, что на нем только джинсы и хлопковая рубашка, и бросают в липкую грязь, под дождем, и тот хлещет по телу — удары сотни хлыстов обрушиваются на него: «Мама, мамочка, больно». Только недавно затянувшаяся рана на животе горит нестерпимо и так же разрывается рубец на лице и, кажется, боль кончится, только когда он испустит дух. Удар по спине, потом по почкам: «Господи, за что…»

— Что-то фраерок наш совсем расклеился.

— Может нам его пожалеть и прикончить здесь по-тихому, чтоб не мучился?

«Наконец-то… нож в сердце и все. Только бы скорее…»

— Э-э, нет, приказ есть приказ — нельзя, чтоб он дешево отделался.

— Ну тогда, врежь ему еще… для ума.

Еще один удар пришелся как раз в живот, практически по шву: «Да что ж вы за уроды… — прохрипел он. — Убейте, наконец».

— Это ты кого уродом назвал? — рука вцепилась ему в волосы и приподняла голову — только для того, чтобы вновь впечатать его лицом в грязь, да еще наступить на затылок. — Жри, сука, жри, кому сказал!

— Давай-ка его обратно на нары, а то что-то я замерз и промок…

Его вновь тащат — сначала по земле, затем по цементному полу, снова гремит засов и его кидают на покрытую жалким одеялом шконку. — Притарань-ка воды, надо ему душ принять…

Наконец его оставляют в покое — только чтобы спустя несколько минут окатить ледяной водой с головы до ног.

— Опа! — слышит он хамский голос. — Так-то лучше. Ну что, мальчик? Готов стать девочкой?

«Что он говорит, проклятие, что он говорит?» Он с трудом открывает заплывшие от кровоподтеков глаза — перед ним маячат две фигуры — они кажутся ему огромными. От уголовников воняет нестерпимо перегаром и дешевым табаком, а еще почему-то мочой…

— Давай-ка, стягивай штаны! — звучит приказ.

— Оглох, не слышит. А говорят, на рояльке лабал. Эй, слышь, пидор, это правда?

«Нельзя с ними говорить. Нельзя. Это унизительно. Молчать. Главное — молчать».

— Сам штаны не скинешь, мы тебе поможем, — вновь удар ногой в живот и из горла невольно вырывается стон.

— Ты, может, стесняешься? Так только скажи, мы отвернемся, ведь отвернемся, жирный, да?

«Жирный?.. Почему он говорит — жирный? Это не обо мне… Кличка, наверно… Странно… Ведь оба тощие, как… как… О чем я думаю?.. Ведь они меня сейчас… как это у них называется?.. Опустят. Нет, пусть лучше убьют. Не похоже, что мне предоставят выбор. Интересно, все это тоже предусмотрено их development and training program[307]? Старая сука, будь она проклята».

Тем временем, тот, кого назвали «Жирным», ухватил его за края штанин и стал вытряхивать из них, словно картошку — исхудавшего настолько, что одежда висела на нем, как на пугале, а джинсы без ремня сваливались. Он не просто исхудал — у него практически не оставалось физических сил, а питание в le camp d’exercice préparatoire[308] укреплению здоровья не способствовало — каждый день здесь становился тестом на выживание.

«Жирный», тем временем, продолжал сдергивать с него джинсы. «Ну, что ты там возишься?» — недовольно пробурчал его напарник, закуривая папиросу. «Щас, щас, — пыхтел «Жирный». — Щас мы его… того…

«Надо сосредоточиться. Представить очень четко, где находится морда этого подонка. У меня будет только один шанс. Они думают, я не смогу защищаться, и, в общем, они правы. Только один шанс. И скорее, если я буду стреножен собственными штанами, то это конец…»

Резкий выпад правой ногой — и «Жирный» охнул, получив удар в подбородок. Тайная пружина подбросила его жертву, и он вскочил, но вопреки ожиданиям, не бросился с воплями к двери, а занял оборонительную стойку.

— Ты гляди! — хмыкнул второй, попыхивая невозмутимо папироской. — Он еще дергается. Что, «жирный», крепко он тебя приложил?

— Я ему сейчас очко порву, — пообещал тот, ощупывая небритую морду. — Ну, сука, я тебя сейчас…

Он двинулся вперед, угрожающе набычившись. Но тот, к кому он приближался, не отступил, а сделал неуловимое движение к его горлу — «жирный» даже не понял, что произошло, а хрипя, стал падать к его ногам, выпучив глаза и инстинктивно обхватив себя за шею «Хр-р-р…»

— Ты что сделал, сука?.. — оторопело пробормотал второй. — Ты что сотворил?..

Бандит, холодея, смотрел в белые глаза на искореженном лице — в них не было ничего кроме брезгливого презрения, а с правой руки ходячего скелета капала кровь, вернее не с самой руки, а с того ошметка плоти, который он той рукой сжимал. И в глазах, которые из белых постепенно становились голубыми, голубыми, словно небо, бандит ясно прочитал и свою смерть. И, осознав это страшное послание, нащупал в кармане нож — финку с наборной ручкой, мастерски сработанной неким вольняшей[309]…

«А когда смерть заглянет в твои глаза, — он ясно увидел перед собой бледное лицо Катрин и ее ненавидящий взгляд, — заглянет вот так — совсем близко, ты поймешь, как она жестока.

— Это ты — жесток, а смерть — милосердна. Она избавит меня от необходимости говорить с тобой, видеть и… чувствовать тебя».

«Я так люблю тебя, сыночек. Я так хочу, чтобы ты был счастлив».

Тошнотворные объятия пьяного сна выпускали его неохотно, а в его обрывках он слышал кошачье мяуканье, озабоченное ворчание по-немецки с мягким баварским акцентом и возмущенный голос Бриджит: «Как он мне надоел!»

Лондон, примерно в то же время.

— Он очень похож на тебя, Сергей, — Галина Васильевна оторвалась от детской кроватки. — Чудесный мальчик. Глазки такие синенькие! Антон. Антошка. Прекрасное имя.

— Единственное, что не вызвало разногласий, — проворчал Булгаков.

— Антон Сергеевич Булгаков, — словно пробуя на вкус новое блюдо, произнесла Астахова. — Совсем неплохо.

— Да, неплохо, — кивнул Булгаков мрачно. — Если б Антон был жив, стал бы крестным.

— Но Антона нет. Кого позвали?

— Анну. Катрин настояла.

— А ты был против? — удивилась Галина Васильевна.

Сергей замялся. Ему не хотелось посвящать тещу в подробности скандала, вспыхнувшего по этому, для него, разумного атеиста, ничтожному поводу, словно лесной пожар от неосторожно брошенной спички. Хотя, по здравому размышлению, скорее это был плохо затушенный костер — его засыпали песком, залили водой, а он, оказывается, упрямо тлел глубоко, в куче углей, пока не собрался с силами, и не выплеснулся на поверхность неукротимым огненным смерчем. Сергею, по большому счету, было безразлично, кого позвать в кумовья, но капризное упрямство, с которым жена отстаивала кандидатуру Анны, ставило его в тупик. А тот факт, что он, в итоге, так и не понял причины этого упрямства, заставлял его злиться. И он злился до сих пор, хотя с крестин уже прошло полгода.

Анна приехала в Лондон, и они крестили малыша в Успенском Соборе в Вест-энде. И, как Булгаков и ожидал, приезд Анны имел неприятные последствия. Проводив ее на вокзал и посадив в поезд, он вернулся домой и застал Катрин в крайне агрессивном настроении. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять — Анна рассказала подруге о визите Виктора, о его неприятных вопросах, а главное — о том, что в подвале рыковского коттеджа не нашли ни одного тела.

— Почему ты снова все от меня скрываешь? — процедила Катрин, когда он все же решился заговорить с ней об этом. — Почему я узнаю подобные вещи не от мужа, а от подруги?

— А что, собственно, произошло? — стараясь сохранять спокойствие, поинтересовался Булгаков. — Чего такого нового тебе сообщила твоя подруга?

— в последнем слове прозвучала изрядная доля иронии: после возвращения из Москвы Катрин старательно избегала упоминать имя Анны, как, впрочем, и Кортеса, а уж тем более Рыкова, будто желала стереть из памяти даже воспоминание о казни в Серебряном бору. Но, как бы она ни старалась скрыть чувства, Булгакову несколько раз удавалось застать ее врасплох. И тогда он с тоскливым сердцем замечал похоронное выражение ее лица, закушенные губы — о ком она скорбела? Но готов ли он был услышать ответ на такой скользкий вопрос? И хотел ли он его услышать?

Галина Васильевна исподволь наблюдала за зятем. В последний раз она видела его в подобном мрачном настроении ровно два года назад, когда в Москве он бросил Катрин в больнице, раздираемый неистовой ревностью. Только вот к кому? Галина Васильевна так тогда и не поняла — то ли к Андрею Орлову, бывшему любовнику ее дочери, то ли к Олегу Рыкову — что вообще находилось, по ее мнению, за пределами добра и зла… Но теперь и тот, и другой мертвы, и чего, спрашивается, он бесится?

— Я тебя не понимаю, — осторожно заметила она. — Что ты имеешь против Анны?

— Что я могу иметь против Анны? Просто я полагал, что разумнее выбрать для мальчика крестного отца, а не крестную мать. Вот и все. Но после родов Катрин стала…

— Да? — насторожилась Астахова.

— Неуправляемой, — неохотно выдавил Булгаков. — Неразумной.

Галина Васильевна усмехнулась:

— Моя дочь никогда не отличалась рассудительностью. Но ты, ты, здоровый, и хотелось бы надеяться, разумный мужик, ответь мне — кому понадобилась эта хренова ее поездка в Париж, да еще в одиночестве? В конце концов, поехали бы вместе, втроем!

Булгаков подумал, что теща его так же невоздержана в эпитетах, как и жена, которая, приходя в ярость, могла употребить и непечатное словцо. Галина Васильевна, во время нештатных ситуаций в операционной взрывалась ненормативной лексикой. «Это семейное, — констатировал про себя Булгаков. — Не удивлюсь, если первое слово, которое произнесет Антон, будет «черт», а вовсе не «мама» или «папа».

— Я решил, что ей надо отдохнуть, — слукавил он. На самом деле, когда он спросил Катрин, не хотела бы та куда-нибудь съездить, ее глаза на мгновение зажглись радостью. Которая угасла, словно задутая сквозняком свеча, когда она поняла, что он предлагает ей совместный отдых. Скрепя сердце, Булгаков выдавил тогда: «Если ты хочешь поехать одна, я не возражаю» и она благодарно улыбнулась. На его вопрос, куда она собирается, Катрин, ни мгновения не колеблясь, ответила: «В Париж».

— Извините, что пришлось вас потревожить. Мы пригласили няню, но оставлять такого малыша на чужого человека надолго совсем не хочется.

— Ну что ты, — Галина Васильевна успокаивающе похлопала его по руке.

— Ты не должен извиняться. Это ж мой внук. Я счастлива помочь вам с ним. Тем более, что отпуск у меня накопился за три года.

Булгаков с благодарностью кивнул: — Поверьте, если бы не настроение Катрин…

— Что у вас, кстати, происходит, можешь мне объяснить? Между вами все хорошо? Что она забыла в Париже?..

— Я сам уговорил ее поехать, — беззастенчиво соврал Булгаков.

— Почему она поехала одна? — теща не собиралась сдаваться. Что-то подсказывало ей, что семье ее дочери творится неладное. Она никогда не вмешивалась в их жизнь, но, похоже, пришло время:

— Как ты мог отпустить ее одну, в таком состоянии? Ты сам говоришь, что с ней не все ладно. Чем вот она там занимается, скажи на милость?

— По магазинам бегает, — в голосе Булгакова прозвучала неприкрытая ирония и Галина Васильевна возмутилась:

— Тебе не стыдно? Я говорила с ней по телефону — у нее мертвый голос! Разве такой голос должен быть у молодой матери?!

До Булгакова начало доходить: Галина Васильевна приехала не просто с внуком посидеть — ее крайне беспокоило состояние дочери. Посвящать тещу в перипетии пошатнувшихся отношений с Катрин ему не хотелось. В конце концов — она скоро вернется и все будет как прежде — весь этот бардак закончится. Хотя Булгакова терзали смутные подозрения, что «этот бардак» можно ликвидировать только ковровыми бомбардировками… Как там говорил сэр Реджинальд — by coventrating…

— Вы преувеличиваете, — буркнул он. — У нас все хорошо. Просто она переутомилась Беременность, роды… и все такое…

— Все такое?.. — нахмурилась Астахова. И, поскольку он не ответил, а только упрямо сжал губы, повторила: — Все такое — это ты о чем?

Он продолжал молчать, и тогда она, словно все еще была его шефиней, а он — ее ординатором, напортачившим на операции, потребовала:

— Воды в рот набрал?!

— Галина Васильевна, я… — начал он, но не закончил. Внезапно он понял, что ему нечего ответить. Он не сделал ничего, чтобы помочь жене прийти в себя после тяжелых родов. Он отгородился от нее еще раньше — когда они вернулись из Москвы год назад — их брак чуть не кончился катастрофой — он обвинял в этом Катрин, но теперь понял, что сам виноват не меньше, так как и пальцем не пошевелил, чтобы стереть из ее памяти воспоминания об их бывшем друге. Напротив, постарался с головой уйти в работу — отчасти, чтобы забыть самому, отчасти — чтобы пореже видеть ее потухшие глаза и не слышать голос, исполненный тоски.

— Сережа, — теща дотронулась до его руки. — Если ты не позаботишься о Катрин, то кто же?.. Пожалуйста, поразмысли над этим. И если от меня потребуется помощь — только скажи.

— Я сам, Галина Васильевна, — услышала она его тяжелый голос. — Вы правы во всем. Но я сам.

Он не понимал, какого черта стал копать это дело. Иногда ему во сне являлась площадь Вогезов и хриплый шепот друга: «Ты меня убил». Он физически ощущал невыносимый ужас, объявший его, когда он осознал, что именно под тяжестью его тела выстрелил пистолет, который сжимал Антон. Сколько отмеряно ему жизни — бог весть, но до конца дней его будет преследовать стон: «Ты меня убил»… Убил… Убил… «Ты с ума сошел. Пистолет в твоей руке…»

— Мадам, — он едва нашел в себе силы набрать номер Жики, — я должен поговорить с вами. Срочно. Пожалуйста….

Жики раздраженно ответила: — Какого черта! Что ты там еще придумал?

— Пожалуйста! — повторил он упрямо.

— Ладно. Завтра. В садах Пале Рояль. Ближайшая лавка к фонтану. В девять тридцать утра. Попробуй только опоздать!

… — Мадам, можете ненавидеть меня, сколько вам вздумается, — Джош нервно ерзал на лавке. — Но ради бога, выполните мою просьбу.

— Не могу обещать. Говори.

— Я не знаю, как устроена ваша организация, кто и в какой момент принимает решения, как длинна цепочка от непосредственных исполнителей до того лица, который выносит приговор. Расскажите мне.

— Зачем тебе? — насторожилась Жики. — тебя это не касается. Ты — никто. Ты просто убийца. Ты не рыцарь и никогда им не станешь.

— Больно надо, — процедил он. — Но я должен знать механизм, чтобы понять, в каком месте он сломался.

— Что значит — сломался? — Жики нахмурилась.

— Мадам, это же очевидно, не понимаю, почему вы упорно не желаете этого замечать. Убит ваш палладии и его жена. Вы так и не задались вопросом — почему?

Лицо старой тангеры окаменело: — Ты еще нравоучения будешь мне читать? По этому делу работают дознаватели. Они раскроют его рано или поздно.

— Лучше бы им поторопится, — хмыкнул Джош. — Пока тот, кто виноват в смерти Сашки, не убил кого-нибудь еще. Например, Анну.

— С чего ты взял, что на нее покушался тот же человек?

— А почему бы мне этого не предположить? — пожал он плечами. — Разумеется, я говорю о заказчике, а не исполнителе. Итак?..

Жики неохотно начала:

— С тех пор, как всемирная паутина соединила мир в единое целое, Паллада получила доступ ко всем полицейским базам, судебным архивам, сайтам спецслужб и так далее. Специальный отдел, который называется «Око» следит за тем, что творится в мире. Кроме того, агенты на местах. Если где-то совершается несправедливость, «Око» составляет служебную записку, которую передает на рассмотрение кураторам. Кураторы визируют записку и передают ее дознавателям. Те расследуют дело в мельчайших деталях. Если факты подтверждаются, за дело берутся рыцари Паллады. Они связываются с потерпевшими и те высказывают «le désir»[310]. Это момент истины — таким образом, виновному выносится приговор. Потерпевший может также выказать желание, чтобы обидчика не трогали. И тогда тот не несет наказания за содеянное. Рыцари же приводят приговор в исполнение, тщательно следя за тем, чтобы наказание было адекватно преступлению.

— Око за око, — усмехнулся Джош.

— Именно. Я ответила на твой вопрос?

— Почти. К кому обращался Саша Гаврилов, если ему нужно было расследовать дело?

— Смотря когда.

— В конце 2012 года.

Тангера задумалась. Именно тогда Россия осталась без вице-командора, и полномочия по региону были переданы…

— Изабель де Бофор.

— Так я и думал.

— Что это значит?

— Объясню чуть позже. Вы можете узнать, обращался ли он к ней? И какую резолюцию получил?

— Что ты хочешь сказать?

— Да ничего я не хочу сказать! — с раздражением воскликнул Джош. — Пока у меня у меня нет всей информации, я не могу делать выводы. Но на днях мадам де Бофор пригласила меня для разговора.

— Изабель сама тебя позвала? — недоверчиво скривилась тангера.

— Именно.

— Но зачем?

— Она предложила мне встретиться с той, которую я вам обещал не видеть никогда.

— С Катрин?!

Джош, не скрываясь, наблюдал за ее реакцией. Старая дива была поражена, возмущена и шокирована.

— Я тебе не верю! — наконец выпалила она. — Зачем ей это?

— Мне тоже интересно. Ответа я не знаю. Предположить, что ей мешает Катрин — трудно. Скорее всего, ей мешаю я. Она, безусловно, в курсе того, что я задаю неприятные вопросы, и, что еще хуже — получаю на них столь же неприятные ответы.

— Изабель достаточно могущественна, чтоб просто от тебя избавиться. Раздавит как жука, и отправится пить кофе в Ledoyen, — покачала головой Жики. — Что-то здесь не то.

— Вот и мне так кажется. Итак, вы сможете снабдить меня необходимой информацией?

— Конкретное дело? Я вижу — что-то у тебя на уме.

— Дело об утечке фенола на химзаводе в М. Там пострадало много людей, а виновник аварии вышел сухим из воды. Подозреваю, кто-то хотел его убить в отместку. Если б Саша узнал о подобных планах, что бы он сделал?

— Остановил бы этого человека. И предложил бы помощь Ордена.

— А потом?

— А потом отправил бы представление куратору. Куратор бы вынес решение и завизировал его у Изабель.

— А на каком этапе происходило бы дознание?

— Первичное дознание проводится перед тем, как предложить помощь Ордена. Полное дознание проводится после решения куратора и визы командора.

— Кто был куратором в тот период?

— Я не помню, — Джош поразился перемене, произошедшей с лицом старой тангеры. Оно стало суровым, но на нем уже не было отвращения и недоверия — только решимость. — Но я обязательно узнаю. Могу ли я быть уверена, что ты ни с кем более не будешь обсуждать эту тему?

— Обещаю вам, мадам.

Несколько мгновений Жики в упор рассматривала изуродованное лицо мужчины перед ней. Он стоически выдержал ее пристальный взгляд.

— Что ты собираешься делать? — спросила она резко, когда пауза совсем уж затянулась.

— Я не знаю. Все будет зависеть от результата.

— Не смей ничего предпринимать, предварительно не согласовав со мной, — процедила она. — Не хватало еще твоей самодеятельности.

— А вот этого я вам обещать не могу.

От подобной откровенности Жики оторопела: — Да только попробуй! Я тебя в порошок сотру. И повторяю, если ты забыл — не смей втягивать Себастьяна в свои расследования. Он просто врач.

— А как же быть с Тони? — услышала она его злой голос. — Вы уже совсем на ней крест поставили?..

— Я не оставляю надежды, — она поднялась.

— Мне кое-что удалось выяснить.

— И почему же ты молчал? — взорвалась тангера.

— Ждал, когда вы сами спросите. А вы молчите.

— Что ты узнал?

— Взгляните, мадам, — он извлек планшет и сунул его под нос старой диве. На экране она увидела Тони — одну из фотографий, присланных чете Эвра.

— Лиза заявила, что одежда, в которую одета ее дочь — новая. Я прошерстил коллекции недорогих розничных фирм, выпускающих детскую одежду, и выяснил, что все, что на девочке — произведено компанией Hermes & Mauritz.

— Н&М, — прошептала тангера.

— На их сервере я нашел чек на покупку именно такого набора одежды, включая даже туфли — на сумму 120 евро.

— В каком магазине?

— Корнер в торговом центре недалеко от Этампа.

— Этамп?..

— Вас, возможно, удивит, что в Этампе находится центр для трудновоспитуемых подростков. Он больше похож на тюрьму.

— Она там, — прошептала Жики. — Я немедленно отправлю туда людей.

— А вас не интересует, как расплатились за эту одежду?

— Неужели — картой?

— Именно. Хотите знать, на кого она оформлена?

— Говори немедленно.

— Пластиковая карта оформлена на ваш пресловутый Фонд. Вот ее номер, — он протянул Жики клочок бумаги.

— Я тебе не верю, — отшатнулась тангера. — Ты лжешь!

— Полегче на поворотах, мадам! Если вы мне не верите, то какого черта впутали меня в это дело? И вообще, по-моему, я единственный, кто еще не забыл о дочери Антона.

— Не говори о том, чего не знаешь! — разозлилась тангера, но бросив взгляд на его лицо, была вынуждена сбавить обороты.

— Сверившись со временем, указанном на чеке и на банковском слипе, а далее — взломав камеры слежения на кассах магазина, я нашел человека, который расплатился картой. Взгляните, вы его знаете?

Он сунул ей под нос планшет. Жики впилась в него пытливым взглядом, долго всматривалась в экран, но потом с сожалением вернула планшет Джошу: — Это может быть каждый второй из наших агентов. На нем темные очки, а бороду можно и приклеить. Больше не видно ничего, слишком глубоко надвинут капюшон. Изображение отвратительное.

— Это я его еще оцифровал, — буркнул агент. — Единственная зацепка — карта.

— Плохая зацепка, — покачала она головой. — У наших банковских карт слишком много дублеров. Если б можно было отследить, какой из них…

— Я пробовал, не вышло. Зато я нашел номера всех сотовых, которые засветились в этом торговом центре в дневное время, благо дело было в будний день и народа было мало. Я отсек работников магазинов, техслужбы и женщин. Получилось двести пять человек. Извольте взглянуть, может, найдете здесь кого-нибудь из ваших людей.

— D'accord[311], — она вырвала из его пальцев бумажку. — Ну, гляди у меня!

Он ухмыльнулся.

— И нечего ухмыляться! Еще раз повторяю — никакой самодеятельности. И не забывай о своей клятве.

Чуть позже, где-то в районе Этампа

Тони проснулась от того, что чья-то рука погладила ее по голове. «Мамочка… — прошептала она спросонья. — Мамочка, это ты?»

— Нет, малышка, — услышала она мужской голос. — Мама далеко.

Она сразу все вспомнила и, подскочив на кровати, сжалась в комочек: — Кто вы?! — воскликнула она, но рука зажала ей рот — осторожно, но настойчиво: — Тихо, малышка!

Она покорно затихла. За долгое время заточения Тони привыкла повиноваться. Она делала то, что говорили — ей даже в голову не приходило ослушаться.

— Вот умница. Открой глазки. Почему ты их закрываешь?

Открой, значит, открой… Тони открыла глаза. На кровати сидел мужчина, одетый в черное. Лица она не видела — его голову покрывал глубоко надвинутый капюшон.

— Не бойся, — произнес мужчина. Он говорил по-французски как папа — без малейшего акцента.

Тони, однако, не ответила — в груди у нее трепыхался жестокий страх.

— Не бойся, — повторил мужчина.

— Я… я… не боюсь, — наконец, гордо выдавила из себя Тони. — Вы кто?

— Неважно. Малышка, как ты?

— Нормально, — Тони старалась, чтобы голос ее звучал максимально твердо. Какого черта, в самом деле? И папа, и мама, всегда твердили «Гордость — прежде всего».

— Молодец. Ты прекрасно держишься, — мужчина попытался погладить ее по голове, но Тони отшатнулась. — Не бойся, — повторил он.

На этот раз она промолчала. Что толку снова спрашивать, кто он. Если не говорит, значит, не хочет.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Хорошо, — эхом откликнулась она. — Где моя мама?

— Не знаю. Ты скучаешь?

— Нет! — закричала она, не выдержав. — Вы совсем псих, или притворяетесь?

— Успокойся. Скоро все закончится.

— Закончится? — тут она почувствовала, как в груди что-то мелко задрожало. — Вы меня убьете?

— Ну, что за глупости. Хочешь конфету? — он протянул ей шоколадный батончик.

Тони презрительно отвернулась, поджав губы. Он что, пытается ее купить?

— Не хочу.

— А мороженое? Вот, смотри… Шоколадное мороженое.

Тони покосилась в его сторону — он держал в руке упаковку шоколадного мороженого — бельгийского, ее любимого.

— Это мне?.. — она судорожно вздохнула.

— Ну конечно, — он разорвал упаковку и протянул ей мороженое — покрытое изморозью, темно-коричневого цвета.

И она не выдержала. Выхватив из его рук благоухающий ванилью и шоколадом рожок, она впилась в него зубами — мороженое стремительно таяло и капли падали на льняные простыни…

— Вкусно? — поинтересовался гость.

— Угу, — буркнула Тони.

— Прекрасно. Я рад, — он внимательно наблюдал, как девочка поглощает мороженое и вытирал невесть откуда взявшейся салфеткой шоколад с ее щек и губ.

— Ты отведешь меня к маме и папе? — спросила она.

— Скоро, — откликнулся он. — Но сначала необходимо, чтобы ты все доела.

— Я доем, — пробормотала девочка. Она внезапно поняла, что очень хочет спать. — Я доем, — повторила она. — Только попозже, можно? Спать хочется.

— Нет-нет, — возразил ее гость. — Надо доесть прямо сейчас.

— Но я хочу спать, — она зевнула.

— Доешь, Тони, — настойчиво повторил он.

— Потом… — она выронила остатки мороженого, и оно шлепнулось на постель.

— Ай-яй-яй, — покачал он головой. — Как неаккуратно, ma chérie…

Голова Тони клонилась к подушке, глаза слипались, и гость осторожно придерживая девочку за плечи, уложил ее и укрыл одеялом. — Вот и хорошо. Спи, детка….

С этими словами он аккуратно вытер пол, закапанный мороженым, поднял сорванную упаковку и, тихо притворив за собой дверь комнаты, вышел.

— Вы знаете, что делать, — и в комнату, где Тони погружалась в бесконечно глубокий сон, вошли двое.

Через несколько дней, Париж. Pont-Nef[312]

В Сене отражалось ночное небо и редкие звезды. На Париж уже опустилась темень — в третьем часу ночи городское освещение стало совсем скудным, горели только молочно-блеклые фонари на набережной и на безлюдном мосту Неф. Байкер, весь в потертой жесткой коже, стоял, опершись о мотоцикл на мосту, прямо у съезда на набережную Гран Огюстен. Ждал ли он кого-то, следил ли за кем-то? Женщина, пару раз оглянувшись, мгновенно о нем забыла. Она уже полчаса сидела на каменной лавке у парапета и, не отрываясь, смотрела вниз, на реку. Она купила пачку сигарет еще днем и теперь курила одну за другой — пачка была наполовину пуста, только в тот момент, когда она затягивалась обжигающим дымом Gauloises, отпускала тянущая боль в сердце — она боялась подняться с лавки, понимая, что вряд ли дойдет до отеля.

Редкие ночные прохожие косились на нее, затянутую в черный льняной костюм, с косынкой на голове и в темных очках. Время от времени женщина закрывала ладонями уши, чтобы заглушить голос, зовущий ее по имени, с невыносимой тоской и мукой. Она не вернулась тогда на его зов, отказав ему в такой малости, и теперь от собственной жестокости ее начинало тошнить. С того рокового дня, когда она чуть не потеряла мужа, сама едва не рассталась с жизнью и совершила непоправимую ошибку, оставив умирать в одиночестве человека, который ее любил, этот страдающий голос преследовал ее.

Сэр Реджинальд ошибся. Паломничество, совершенное по его совету, вовсе не принесло ей успокоения. Она поехала в Булонский лес и постояла на берегу пруда… «Хотите покататься на лодке, Катрин?» «Я не умею плавать». «Это совершенно безопасно. Я отлично умею грести». Она отправилась в ресторан «L’entracte» близ Пале Гарнье и заказала стейк. «Если б меня ждала женщина, которую я люблю, и которая любит меня — она услышала его мечтательный голос. — Но вы же не будете меня ждать, я прав, Катрин?» Стейк остался на тарелке нетронутым, к немалому изумлению официанта.

Катрин была близка к тому, чтобы сдаться. Но не сдалась. Она отправилась на улицу Скриб. Ей удалось войти в подъезд османовского дома, тот самый, в rez — de — chaussée[313] которого находилась химчистка, где сводили пятно от красного вина с ее любимой юбки, а в пустой мансарде, завернувшись в пальто, она пила пино гри в компании спецагента ФБР. Консьержка любезно сообщила, что мансарда сдается, и выдала ей ключ. Катрин поднялась на последний этаж и зашла в студию. Вот здесь она сидела на высоком барном табурете, и Джош Нантвич вытаскивал шпильки из ее волос. Шпильки сыпались на пол с легким стуком. «Мне кажется, что я люблю вас всю жизнь». «Вы сочли меня легкой добычей? Решили — легла под Рыкова, лягу и под вас?» «Не говоря о том, что вы не оставили мне никакой надежды, ваше обвинение вбило последний гвоздь в мой гроб».

Как бы все сложилось, скажи она ему «Да»? Сознался бы он ей сразу, что никакой он не агент?.. Скорее всего, нет — ведь тогда б она его просто убила. Или себя. Но тогда, чувствуя дрожь в подгибающихся коленях, она призвала все свое благоразумие и проявила максимальную сдержанность. «Холодное вино для холодной дамы». Она сбежала из мансарды тогда. Она, не помня себя от отчаяния, убежала оттуда вновь, кинув изумленной консьержке ключ.

Да возможно ли так любить?.. Быть отвергнутым вновь и вновь — и продолжать любить — неистово и беспощадно, так, что даже после его смерти она продолжает ощущать эту любовь всем существом, его голос звучит в ее голове, не замолкая, не давая ей спать, перекрывая дыхание. Тогда, в Серебряном бору, как о последней милости, он молил избавить его от мучений, и в этом тоже она ему отказала, толкнув на смертный грех — на самоубийство. Она уже не могла плакать — все слезы были выплаканы давно и теперь только волны тошноты от отвращения и ненависти к себе подступали к горлу. Даже мысли о маленьком сыне, оставленном ею в Лондоне на попечение матери и няни, не могли вырвать ее из отчаяния и безнадежности. Так может, ему, такому маленькому и невинному, будет лучше без жестокосердной и подлой матери? Без матери, вокруг которой только слезы и смерть? Сколько человек уже погибло из-за нее? Может быть, стоит подвести итог этому мортальному списку?..

Он увидел, как женщина на другой стороне моста открыла сумочку и достала из нее записную книжку и ручку. Она в задумчивости грызла колпачок, потом написала несколько слов, но не стала убирать книжку обратно в сумку, а просто положила ее на лавку. Потом поднялась, сдернула с лица солнечные очки. Встала на лавку и, не медля ни секунды, перемахнула через парапет, и только всплеск воды последовал за этим.

«Твою мать!» — он нажал на газ и через мгновение уже был напротив каменной скамейки. Он сорвал с себя шлем и куртку за те секунды, которые ему понадобились, чтобы в два прыжка достичь парапета и броситься в черную воду, поверхность которой была уже спокойной и тихой.

Октябрьская Сена приняла его в стылые объятия. Последний вздох, который он сделал, прежде чем оттолкнуться от парапета моста, застрял в груди куском льда. Высокие сапоги наполнились водой мгновенно и стали тянуть вниз, подобно колодкам. Он медленно погружался на дно. Ничего не было видно — ему только и оставалось, что шарить вокруг себя руками — только вместо человеческого тела, он все время наталкивался на какую-то дрянь — железную арматуру, подгнившее дерево и заросли склизких водорослей. Но наконец, его левая рука коснулась чего-то, на ощупь похожего на ткань, и он инстинктивно сжал пальцы на этой ткани. С трудом отталкиваясь чугунными ногами, он пытался прорваться наверх, к воздуху и мутному свету электрических фонарей, но то, что он зацепил на дне, тянуло его вниз. Еще немного, и он вот-вот потеряет сознание — но именно в тот момент, когда он был готов сдаться и разжать пальцы, поверхность воды словно раздвинулась по чьему-то мановению, и живительный воздух ворвался в его горло, растапливая льдину в груди. Он вытянул на поверхность и свою добычу — оказалось, что он держит ее за полу узкого жакета, а ее голова еще находится под водой. И ему пришлось применить всю ловкость, чтобы перехватить женщину — сначала за талию, а потом, недолго думая, он ухватил ее за волосы — вернее за косу, выбившуюся из тугого узла, в который она была заколота еще несколько минут назад. Так, за косу он и выволок ее на берег — прямо под мост Неф.

Она не дышала — губы были синие и, когда он приложил пальцы к ее шее, то не ощутил ни малейшего биения. Нет, он не позволит ей уйти так просто. Он должен отнять ее у смерти, вновь заставить биться ее страдающее сердце. Приникнув к ее мертвому рту, он вдыхал в него свою жизнь, давил с силой ей на грудь, приговаривая: «Ну, давай, давай, мать твою!». Сколько он бился над ее бездыханным телом? Сколько бесконечных мгновений пролетело, прежде чем изо рта ее выплеснулся фонтанчик мутной воды и она зашлась в кашле? Он с облегчением смотрел, как она содрогается, и постепенно дыхание ее восстанавливалось, а взгляд пустых глаз прояснялся. Наконец, ей удалось сконцентрироваться на незваном спасителе — он сидел рядом, к ней спиной — мокрый до нитки, голый по пояс и выжимал черную байкерскую футболку.

— Ты кто? — услышал он ее хриплый голос по-русски.

— Je ne compends pas…

— Qui vous etês?[314]

— Où est la difference?[315] And speak English, your French is not perfect, you know[316].

— Будьте прокляты! — она затряслась. — Кто вас просил?

— Меня не надо просить. Я всегда делаю только то, что хочу.

— Будьте вы прокляты! — она отвернулась от него и, уткнувшись лицом в песок, зарыдала. — Я не хочу жить и это мое право.

— Конечно. Но я оставляю за собой право не позволить тебе утопиться у меня на глазах. Поднимайся!

— Убирайся вон, — она подняла голову. Темно-карие глаза ее гневно сверкали: — Я все равно сделаю то, что хочу. То, что должна.

— Поднимайся! — он вскочил на ноги и, схватив ее за шиворот, потянул к себе. Но оказалось, что она не может стоять — ее ноги подкашивались, и она, вцепившись ему в плечи, стала сползать вниз. Он едва успел ее подхватить, — Понятно, — пробормотал он. — Ну что ж…

Он понес ее наверх, к брошенному байку. В ее сумочке, оставленной на каменной скамье, уже копошился клошар. — Жить надоело? — рявкнул байкер и тот, увидев его белые от ярости глаза, шарахнулся вон, побросав все, что уже успел вытащить из сумочки. Байкер положил все обратно, на мгновение задержав взгляд на странице записной книжки, которая так и лежала на скамейке:

— Вот значит как? — он рванул листочек из блокнота. — Вовсе не несчастная любовь, а угрызения совести?

Женщина не отвечала ему. Перекинутая через его плечо, словно осенний плащ, она вновь была без сознания и ее длинная коса била его по коленям. Байкер нащупал в ее сумочке электронный гостиничный ключ.

— Отлично, — пробормотал он, и, пристроив женщину перед собой, рванул ручку стартера. Мощная машина зарычала и устремилась вперед. Он сдерживал байк, как норовистого коня — ехать с сидящей перед ним женщиной было крайне неудобно — и опасно. Но отель ее находился совсем рядом — на улице Сен-Оппортюн и уже через две минуты он открывал карточкой дверь отеля — портье за стойкой не оказалось, и он беспрепятственно поднялся на третий этаж. Номер 301 — вот здесь она живет. И здесь ему предстоит провести с ней остаток ночи — необходимо убедиться, что она не повторит отчаянную попытку свести счеты с жизнью. Прежде всего, необходимо снять с нее мокрую одежду — если этого не сделать, она, несомненно, заболеет — вон, уже дрожит, как вытащенный из канавы щенок.

Мокрый костюм стаскивался с женщины с большим трудом, но, наконец, ему удалось снять и жакет и брюки, а когда дошла очередь до водолазки, то дело пошло лучше — трикотаж стянулся с влажного тела легко, также как и белье, и вот он уже оцепенело смотрит на нее, сжавшуюся на кровати. «Что ж я стою, как идиот? В конце концов, секс всегда был отличным лекарством от стресса — лучше все равно еще ничего не придумали… Нет, нельзя. Успокойся. Возьми себя в руки».

Только теперь ощутил холод — он сам все еще был в мокрой одежде. Перестав пялиться на женщину, все еще погруженную то ли в сон, то ли в беспамятство, скинул хлюпающие сапоги, джинсы и футболку. Отвернув вентиль обогревателя до упора, разложил на нем свои шмотки — к утру должны высохнуть. Решено, он останется здесь, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Он плотно зашторил окна, погасил свет и улегся рядом.

…Она пришла в себя от обжигающего жара сильных рук — от их нежного и ласкового плена. Она чувствовала рядом с собой горячее тело, но он просто обнимал ее, прижимая к себе… «Кто вы?» — она рванулась от него, но вырваться было невозможно. «Ш-ш, — услышала она дыхание у самого уха. — Не бойся».

Тепло, обволакивающее ее, так не хотелось отпускать. Едва понимая, что делает, она прижалась спиной к его груди — больше всего на свете ей хотелось сейчас вот таких объятий — чтобы это безнадежное черное одиночество отступило и перестало ее терзать.

— Вот, выпей! — у самых ее губ оказался стаканчик из ванной — из него пахнуло коньяком. Видимо, ее спаситель вскрыл мини-бар. Катрин послушно выпила содержимое — одним глотком. «Вот, молодец!» Ей показалось, что она вновь проваливается в сон, но тут…

— Катрин, — услышала женщина тихий голос.

— Откуда ты знаешь?..

— Я нашел в твоей сумке паспорт. Ты — Катрин.

— Да…

— Катрин… Катрин… — шептал он хрипло, и словно из черной мглы всплывал другой голос — «Катрин» — звавший ее, а она уходила, оставляя его наедине с болью и отчаянием. Она снова слышала треск выстрела, которым он свел счеты с жизнью. Он остался лежать мертвый в подвале, а она ушла, чтобы навсегда вычеркнуть его из своей судьбы.

— Олег, — наконец прорвалось имя из ее уст, и она захлебнулась им. — Олег…

— Что? — кольцо рук сжалось чуть сильнее. — Что ты говоришь?

Тут только она осознала, что мужчина говорит с ней по-английски, и она отвечает ему на том же языке и конечно, вырвавшееся имя было ему непонятно, — Олег, — снова прошептала она.

— Hush… shut[317].

Она ощущала странный запах- запах тины, пропитавший и ее, и ее таинственного спасителя. Он становился особенно острым, когда влажная коса попадала ей на лицо. — Кто ты? — повторила она.

— Неважно, — услышала она. — Разве имя что-то изменит?

Она повернулась к нему. В кромешной тьме Катрин едва различала его лицо — чуть угадывались правильные черты, прямой нос и высокий лоб. Она осмелела настолько, что провела ладонью по его лицу, изучая. — Что это? — Катрин испугалась, нащупав на его щеке грубые бугры. — А на что похоже? — отозвался он.

— На рубец?..

— Он и есть. Хорошо, что ты меня не видишь, а то бы испугалась.

— Ты такой страшный?

— Я урод, — отрезал он и у нее пропало желание расспрашивать дальше. Однако Катрин понимала, что мужчина тоже пристально вглядывается в темноту, и спросила: — Почему ты так смотришь?

— Ты похожа на женщину, которую я любил когда-то.

— Когда-то? Ты больше ее не любишь?

— Она меня оставила. Повернулась и ушла, — в его голосе не было печали. — А кого ты звала только что?

Значит, он понял, что это было имя. И что ему сказать — она звала человека, который садист, убийца, насильник и которого еще недавно искала полиция нескольких стран?

— Он умер, — тяжко вздохнула она.

— Вот как, — он запустил пальцы в ее густые волосы, все еще влажные после купания в октябрьской Сене. — Значит, мы оба потеряли тех, кого любили.

Любила? Разве можно назвать эту жгучую порочную тягу — любовью?

— Я не говорила, что любила его, — Катрин попыталась отстраниться, но его руки держали ее крепко.

— Ты бы себя слышала, — в голосе мужчины прозвучала насмешка. — И говорить ничего не надо.

— Я не любила его, — повторила Катрин упрямо.

— Ты можешь обмануть меня, — произнес он, помолчав мгновение. — Но зачем обманывать себя? А теперь — довольно. Замолчи. Спи.

В комнату робко заглянуло блеклое осеннее солнце, и Катрин открыла глаза. Она была одна — только подушка справа от нее хранила отчетливый отпечаток чьей-то головы… Катрин прислушалась — нет, она одна, слава богу, этот человек ушел. Уходя, ее ночной гость раздвинул шторы и поэтому свет беззастенчиво явил новому дню раскиданную по полу мокрую одежду и обнаженную женщину на кровати. «Господи! — мелькнуло у нее в голове. — Вдруг он меня обокрал?» Он рылся в ее сумке, видел ее паспорт, теперь он знает, кто она! Катрин приподнялась, готовая вскочить с постели, и тут поняла, что сжимает что-то в кулаке. Она взглянула. Ей пришлось зажмуриться и потрясти головой, дабы убедиться в том, что это не сон и не ночной кошмар… На ее ладони переливалась маленькая жемчужина цвета шампань.

— Мне так жаль Анна, так жаль, — директор Жоэль горестно вздыхал. — Кто бы мог подумать… Кто бы мог подумать. Такой молодой… Такой талантливый…

— Хватит, раскудахтался, — раздался скрипучий голос из глубокого кресла. Там, словно королева на троне, восседала Иветт Шовире[318]. Анне та иногда казалась местным привидением, «Призраком Оперы» — так как бывшая этуаль всегда оказывалась там, где ее, мягко говоря, не ждали. Любимая ученица Лифаря[319], она все еще считала Пале Гарнье своим домом, а себя — его хозяйкой, пусть и на пенсии.

— Вы, мадам, как всегда, жестокосердны, — поморщился мсье Жоэль.

— Жестокосердна? — прошипела Иветт. — Да я просто ангел по сравнению с мерзавцем, отправившего на смерть ту бедняжку. Как ее звали?

— Сесиль Монтес, — вздохнул директор.

— Вот, вот! Я помню ее деда, он танцевал во втором составе аккурат после Освобождения — Габриэль Монтес, правда, звезд с неба не хватал…

— В любом случае, Борис Левицкий не заслужил того, что с ним произошло, — перебил ее директор Жоэль, по опыту зная, что если не остановить престарелую этуаль сейчас, то воспоминания затянуться надолго. — Он сильно пострадал.

— Легко отделался, — цинично отрезала Иветт. — Кстати, почему он уехал? — По контракту, он имел право лечиться за счет Оперы.

— Я был уверен, что нам грозит миллионный иск, — пробормотал мсье Жоэль. — Но, как ни странно, он просто уехал. Заявил, что хочет лечиться в Москве.

— Будь уверен, он неплохо ободрал страховую компанию, — фыркнула старая этуаль. — Он еврей, и своего не упустит.

— Попрошу без антисемитских высказываний в моем кабинете! — с раздражением потребовал директор, но Иветт отмахнулась от него, как от мухи, и обратилась к Анне:

— А вы что думаете, милочка?

Анну покоробило подобное обращение, но поскольку старость она уважала, то осаживать Иветт не стала. «Будем считать, что мадам Шовире чуток выжила из ума», — сказала она себе, а вслух произнесла:

— Если вы спрашиваете, что я думаю о Борисе, то он лучший партнер, с каким я когда-либо танцевала.

— Ах, ах, — закатила глаза старуха. — Впрочем, действительно, он был довольно хорош.

— Что значит — был? — удивилась Анна. — Он жив, относительно здоров. Оправится окончательно через пару месяцев и вернется в московский театр.

— Вы в самом деле полагаете, что для него все будет по-прежнему? — хмыкнула мадам Шовире, — Да полноте! Ни один приличный театр не предложит ему ангажемента!

— Почему?! — ахнула Анна.

— Да потому что он теперь навсегда — премьер, которого вышибли из Парижской Оперы! — дребезжаще засмеялась Иветт.

— Его никто не вышибал, — возразила Анна, но тут ей возразил сам мсье Жоэль:

— Дело в том, моя дорогая Анна, что в вашем мире…

— А именно — в мире балетных, — поправила его старая этуаль.

— Да, да… Сплетни и слухи в вашем мире возникают ниоткуда и распространяются мгновенно. Лучше вам не знать, что балетная молва ему приписывает…

— Что?..

— Например, организацию покушения на самого себя, — хмыкнула Иветт.

— Зачем ему это? — Анна никак не предполагала, что ее приказ Борису покинуть Париж окажется камнем, пустившим по балетной воде такие невероятные круги.

— В целях саморекламы, — пояснил директор Жоэль.

— Но это же несерьезно, — Анна покачала головой.

— Не уверен, не уверен, — в задумчивости директор постукивал карандашом по кожаному бювару. — Все очень странно.

— Странно? — воскликнула Иветт. — Нарушение контракта без объективных причин — вот что странно! И что может быть хуже?

«Уж может быть, поверь мне, — про себя заметила Анна. — Даже представить себе не можешь, насколько хуже».

Но спорить не стала.

— Что же теперь, мсье директор? — поинтересовалась Анна. — Кто будет танцевать вместо Левицкого? Два спектакля уже отменили, а что дальше?

— Я как раз ожидаю прибытия нового Колена, — директор бросил обеспокоенный взгляд на старинные часы в стиле Третьей империи. — Что-то он запаздывает.

— Кто он? — с любопытством спросила Анна. — Я его знаю?

— Я его знаю — этого вполне достаточно, — продолжала высокомерно скрипеть мадам Шовире из своего угла.

— Положим, танцевать-то мне, а не вам, мадам, — здраво заметила Анна.

— Вполне справедливо, — кивнул мсье Жоэль. — Я, полагаю, дорогая Анна, вы останетесь вполне довольны.

— Главное, чтобы остался доволен Этьен, — продемонстрировала всю вставную челюсть Иветт, и Анна не смогла не согласиться — недовольный Этьен Горо, главный балетмейстер — совершенно невыносимое явление…

По селектору раздался голос секретаря: — Пришел тот, кого вы ждали, мсье директор.

— Пусть войдет!

– ¡Buenas tardes![320] — на пороге кабинета появилась невысокая, сухощавая фигура. — Здравствуйте, сеньор директор, здравствуйте, дамы!

Мужчина стоял против света, но от звука его голоса Анну дернуло током, а когда он сделал шаг вперед, то у Анны потемнело в глазах.

— Мсье Кортес! — словно из преисподней услышала она голос мсье Жоэля. — Рады приветствовать вас в Opera de Paris!

Директор вышел из-за стола и поспешил к гостю: — ¡Buenas tardes! С мадам Шовире вы уже знакомы, позвольте представить вам мадам Королеву, нашу этуаль!

Туман перед глазами рассеиваться не собирался, и Анна автоматически протянула безжизненную руку.

— Enchanté[321], — горячие сухие губы коснулись ее ладони. — Анна, я мечтал о работе с вами…

— Дорогая Анна, позвольте представить вам Маноло Кортеса — премьера балетной труппы Ковент-гарден. Он любезно согласился выручить нас на ближайшие несколько спектаклей, и, если сложится, готов подписать с нами контракт, после истечения контракта с лондонским театром.

— Ma.. Ma… Маноло?.. — еле выдавила Анна, — ¿Como esta usted?[322] Как дались ей эти несколько слов, она сама не понимала — язык словно задеревенел. Мужчина перед ней был до жути похож на Мигеля — ее бывшего друга, ее бывшего любовника — которого она пристрелила два года назад в коттедже в Серебряном бору. И убийство которого взял на себя Олег Рыков. Смуглое лицо, пламенные темные глаза под широкими черными бровями, тонкие черты лица. И та же легкость и стать — Мигель не был балетным танцовщиком, но был несравненным тангеро[323].

— О, мадам прекрасно говорит по-испански! — воскликнул премьер. — Как приятно!

Последние месяцы она довольно усердно занималась — не потому, что окончательно решила принять предложение Франсуа, а потому, что ей самой нравился язык — он давался ей очень легко, чудесным образом ложась на французский, которым она владела практически в совершенстве.

— Сколько репетиций вам понадобится? — мсье Жоэль, тем временем решительно перешел к делу. — Мы больше не можем отменять спектакли. Дублер Левицкого недостаточно подготовлен.

— Строго говоря, вы их не отменяете, а заменяете, — процедила Анна. Это было правдой — вместо «Тщетной предосторожности» на сцене Пале Гарнье уже два раза прошла «Сильфида»[324]. Но количество сданных в кассу билетов все равно неуклонно росло. Зал пустовал по меньшей мере на четверть, сборы стремительно падали. Анне рассказали про скандал, затеянный в кассе одним русским, купившим билеты сразу после анонса — он привез на «Тщетную предосторожность» всю семью из Санкт-Петербурга. И «Сильфида» его никак не устроила. Он требовал компенсацию не только стоимости билетов на спектакль, но и четырех авиабилетов первого класса. Поэтому, конечно, чем скорее введут лондонского премьера на партию Колена, тем лучше.

— Пары репетиций, думаю, будет достаточно, — заявил Маноло. — Когда следующий спектакль?

— Через неделю.

— Успеем!..

… — Ты все никак не угомонишься? — вновь незнакомый номер, и вновь тот же безликий голос, ввергающий ее в оцепенение, словно шипение кобры. — Я, кажется, ясно тебя предупредил, querida! Почему ты до сих пор не выполнила мои требования?

— Левицкий вернулся в Москву.

— И что с того? Он вернулся, а ты все еще здесь. И у тебя новый партнер.

— Откуда вы знаете? — растерялась Анна.

— Это уже не имеет значения, — прошипел голос злобно. — Ты не выполнила мое условие.

— Я выполню! — закричала Анна. — Я клянусь вам! Не трогайте девочку!

— Нет. Ты думала, тебе удастся водить меня за нос до бесконечности?

— Умоляю вас! Я сегодня же выступлю с заявлением!

— Нет. Не сегодня. Сейчас. У тебя время до трех. Посмотри на часы. Анна бросила взгляд на запястье: — Час с четвертью. Я не успею.

— Успеешь. Директор Жоэль сейчас у себя. Тебе понадобится пять минут, чтобы дойти от гримерки до его кабинета. И если ты там не появишься в ближайшее время — девочка умрет.

— Я уже иду! — Анна поднялась с кушетки. — Дайте мне несколько минут.

— Время пошло, — она услышала гудки отбоя. Анна лихорадочно стала переодеваться — не могла же она появиться в кабинете директора в кимоно. Она уже была почти готова, когда в дверь постучали.

— Entrez!

— Анна, не уделите мне несколько минут? — в гримерку заглянул Маноло Кортес.

— Ради бога, мсье Кортес! — взмолилась Анна. — Не сейчас! Я очень тороплюсь.

— Я знаю, — кивнул танцовщик. — Вы собрались к директору Жоэлю. Хотите отказаться от контракта. Я здесь, чтобы помешать вам это сделать.

— Что?! — ахнула Анна. — Откуда вы знаете?!

— Я очень близко знаком с его светлостью герцогом Альба. Он очень помог мне в свое время.

— И что?!

— Он только что звонил мне. И просил вас остановить. Он сказал… Он сказал…

— Он сказал — что?

— Он сказал, что Тони Эвра мертва.

— Что?!

— Час назад нашли ее тело. Анна, я не знаю, кто это, но мне очень жаль.

— Я вам не верю! Почему Франсуа сам мне не позвонил?

— Он звонил. Но не смог дозвониться.

Анна схватилась за мобильник — два пропущенных звонка от Франсуа. На время репетиции она, как всегда, выключила звук. Какая ирония — она услышала вибрацию от звонка шантажиста, но не от звонка Франсуа.

— Я все равно не верю, — Анна опустилась обратно на кушетку. — Так не могли поступить с невинным ребенком.

— Позвоните его светлости, Анна, — посоветовал танцовщик. — Поговорите с ним.

Франсуа развеял ее последнюю надежду. Тело девочки было найдено на автозаправке близ Этампа. Бедняжка сидела на лавочке, словно отдыхая. В окоченевших руках она сжимала свежий номер «Пари Матч» — с фотографией Анны Королевой на обложке: «Вновь в «Тщетной предосторожности» — блистательная этуаль Пале Гарнье».

И вот Катрин снова на каменной скамье на мосту Неф, на той же, где маялась перед тем как броситься в воду. Как же она тогда не заметила, что за ней следят внимательные глаза — но она, затопленная отчаянием, ничего не видела вокруг. Вон там он стоял, оттуда наблюдал за нею… Она в растерянности огляделась. Серое небо, нависшее над городом, было готово вот-вот пролиться дождем. Он уже начал накрапывать. Со стороны Сите раздалось яростное рычание двигателя, и она с надеждой вскинула голову — на светофоре изготовился к прыжку огромный байк, и его всадник, перенеся тяжесть тела набок, терзал ручку газа, приводя в состояние шока прохожих и водителей автомобилей, притормозивших рядом. Опущенное забрало сверкающего шлема делало его похожим на героя фантастического боевика — Катрин наблюдала за байкером, не в силах оторвать глаз. И, видимо, он поймал ее взгляд, так как, когда светофор, наконец, переключился, он, вместо того, чтобы рвануть вперед, неторопливо въехал на мост и, легко взобравшись на тротуар, остановил машину рядом с женщиной, от неожиданности шарахнувшейся в сторону. — Lut, bébé![325] — услышала она и он поднял забрало шлема. От разочарования Катрин чуть не заплакала — на нее смотрело незнакомое бородатое лицо, не имевшее ничего общего с тем, кого она искала.

— Эй, красотка, в чем дело? — байкер снял шлем и тряхнул копной черных как вороново крыло волос. — Я же видел, как ты на меня таращилась.

— Я приняла вас за другого, — пролепетала она. — Простите…

— Вот как? Приняла за другого? За кого?..

Несмотря на то, что она ему не ответила, байкер явно не собирался уезжать. Напротив, он не торопясь, спрыгнул с высокого седла.

— Тебе понравился мой байк? Он всем нравится. Зверь, а не машина.

— О да, — искренне согласилась Катрин. — Очень красивая.

Наклонив голову к плечу, байкер, не стесняясь, ее рассматривал. «Что за манера у этих французов, — мелькнуло в голове раздосадованной Катрин. — Почему я себя чувствую, словно голая в публичном месте?» Бородатый уловил ее смущение: — Ну, красотка, колись! Парень есть?

— Муж есть, — усмехнулась она.

— Это ты за него меня приняла, если не врешь, конечно?

Катрин растерялась от такой наглости: — Нет! — отрезала она. — За другого человека. Он спас меня от смерти.

— Ух ты! — присвистнул байкер. — Как в кино. Как зовут героя?

— Я не знаю, — с сожалением вздохнула Катрин. — Он не назвался.

— Так может, я помогу тебе его найти, — предложил байкер. — Он из какой банды?

— Из банды? — растерялась она. — Какой еще банды?

— Я из банды «les dragons nocturnes» — Драконы ночи. Посмотри, — он ткнул пальцем на изображение черного рогатого дракона на шлеме. — Меня зовут Фафнир.

— Хранитель Золота Рейна? А в миру?

— А в миру я работаю в страховой компании и ношу скучное имя, — подмигнул ей байкер. — Так из какой он банды?

— Я не знаю, — пробормотала она. — А что, наличие банды — обязательно?

— Да нет, — Фафнир пожал плечами. — Не обязательно, но предпочтительно — единомышленники и соратники никому не помешают. Я поспрашиваю у наших, если хочешь. Какой у него байк? Харлей? BMW? Дукати?

— Да не знаю я! — в отчаянии воскликнула Катрин. — Я полумертвая была, не до марки его байка мне было.

— Понятно. А зачем ты хочешь его найти? Поблагодарить? Ола-ла! — воскликнул Фафнир, увидев, как вспыхнуло лицо молодой женщины. — Точно, поблагодарить! Счастливец…

— Да вы не… — возмущенно начала Катрин.

– Ça va, ça va![326] — он остановил ее протесты жестом. — Говори, как он выглядит.

Катрин замялась. Учитывая обстоятельства, ей было совсем не до того, чтобы рассматривать своего спасителя. И позднее, в темноте, она видела только очертания его лица. Но только сейчас до нее дошло, что он имел много общего с тем, кого она искала: — Высокий, — начала она и уточнила. — Очень высокий и худощавый. Короткие светлые волосы, прямой нос. А глаза… — она мгновение подумала и выпалила: — Голубые!

— Ну прямо Зигфрид, — с иронией отметил Фафнир, но заметив, что ее губы начинают дрожать, сменил тон: — Прости. Наверно, у тебя действительно веские причины его искать. Сколько ему лет?

— Тридцать пять… Примерно, — судорожно вздохнула она. — И…

— Что-то еще?

— У него должен быть шрам на лице, — она провела рукой по лицу, вспоминая. — Вот так, справа, от виска к подбородку.

— Шрам? — байкер покачал головой. — Шрам — примета серьезная. Среди наших такого точно нет. Но я поспрашиваю.

— Я думаю, он американец, — осмелела Катрин.

— Американец? — удивился байкер. — Откуда среди наших взялся американец? Мы их… сторонимся.

— Я не знаю, — покачала Катрин головой.

— Американец, значит, американец. Поищем. Как тебя найти?

— Я могу дать вам номер мобильного, — неохотно произнесла Катрин. — Только…

— Да ладно тебе! Я умею понимать с полуслова — мои ухаживания тебя не интересуют. Усек. Я хочу помочь — не люблю, когда у женщины такие грустные глаза. Найдем твоего Зигфрида.

— Я хотела сказать, что наверно, скоро уеду, — Катрин смутилась еще больше. — Я приехала ненадолго.

— Откуда?

— Из Лондона.

— Откуда?! — Фафнир вытаращил глаза. — Ты что, англичанка?

— Да нет, — слегка улыбнулась она. — Я русская.

— О-о!!! — выражение лица Фафнира изменилось, стало восторженным и умилительным. — Русская… чудесно…

Катрин растерялась: — Что чудесного?..

— Русские женщины, — Фафнир мечтательно сглотнул. Катрин фыркнула:

— Ничего особенного.

— Русские женщины любящие и верные. Они, — Фафнир снова сглотнул, — почти святые.

Лицо Катрин окаменело: — Вы ошибаетесь. Мы не святые. Совсем не святые. Земные и грешные, как любые другие, — ее голос дрогнул.

— Наговариваешь на себя? — Фафнир пожал плечами. — Bon![327] Давай телефон. Позвоню, как только что-нибудь узнаю.

Катрин черкнула несколько цифр на страничке, вырванной из блокнота, и протянула ее Фафниру. Тот, аккуратно сложив листочек, убрал его в карман грубой черной косухи. — Может, выпьешь со мной кофе? — нерешительно предложил он. — Расскажешь поподробнее, зачем ты его ищешь.

— Но я уже все рассказала, — забеспокоилась Катрин. — Я больше ничего не знаю.

Фафнир испытующе прищурился: — А мне почему-то кажется, что ты что-то недоговариваешь. Впрочем…

— Давайте выпьем кофе, — неожиданно согласилась Катрин: в конце концов, чашка кофе ни к чему ее не обязывает, а она получит помощь в своих безнадежных поисках.

— Садись, — обрадовался Фафнир и кивнул на заднее сиденье «зверя».

— Ой, — испугалась она. — Я никогда не…

— Тебе понравится. Обними меня и держись покрепче. Ах, да! — он достал из багажника шлем — с таким же черным драконом над забралом, как и на его шлеме. — Это мой, запасной. Надень.

Катрин словно оказалась отгороженной от всего мира — стало немного трудно дышать, она чувствовала табачный дух — печать дыхания курильщика — все же французы — нация курильщиков, несмотря на агитки на стенах станций метро и запреты в бистро и ресторанах. Запах Голуаз[328] пропитал внутреннюю поверхность шлема, но Катрин он не раздражал, а скорее, отвлекал. Она взобралась на заднее сидение и обняла байкера за талию, даже через косуху ощущая под рукой крепкие мышцы.

— Держись! — Фафнир рванул ручку, двигатель взревел, и Катрин от страха вцепилась в него изо всех сил. — У-ух! Полегче!

— Простите, — смутилась Катрин. — Я никогда раньше… Ай!!!

Байк рванул с места, как показалось Катрин, с ракетной мощью и скоростью. Она зажмурилась — Фафнир съехал с моста на набережную Мажисри, заложив такой крутой вираж, что она почувствовала, как вот-вот вылетит из седла. Ей хотелось крикнуть «Остановись!», но понимала, что за ревом мотора он просто ее не услышит. Поэтому она в ужасе вжалась в черную кожаную спину и замерла: когда-нибудь он остановится, ну ведь должен когда-нибудь… Фафнир пронесся по набережной и свернул к Сен-Жаку. Еще несколько виражей и вот они уже на одной из узких улочек, прилегающих к Риволи.

— Где мы? — в шоке спросила Катрин, не без облегчения стаскивая с себя шлем.

— Это место нашей постоянной дислокации, — у небольшой кофейни было припарковано немереное количество байков — на любой вкус, размер и кошелек. Фафнир оставил грозного «зверя» прямо напротив входа — Катрин увидела бородатых байкеров в черной коже и шипах, расположившихся за уличными столиками. Все они явно были завсегдатаями этого места — держали себя свободно, не сказать — развязно, громко разговаривали, отчего вокруг стоял дикий гвалт.

— Хочешь остаться снаружи? — спросил ее Фафнир, и Катрин замотала головой — еще чего не хватало!

Она буквально влетела в кафе и забилась в самый дальний угол. Фафнир, усмехаясь в бороду, проследовал за ней, по дороге махнув официанту: — Dodo, deux café s’il te plait[329]… — и спустя минут пять перед Катрин уже стояла чашка черного кофе.

Байкер, тем временем окликнул одного из собратьев, заглянувшего в кафе — такого же бородатого, со шлемом в руках — тоже с драконом — белым, с раздвоенным языком и крыльями летучей мыши:

— Куэлебре![330]

— Господи, как ты это выговариваешь? — пробормотала Катрин.

— Salut! — байкер со странным именем Куэлебре стукнул ладонью о ладонь Фафнира. — Мадам, — вежливо поклонился он ей.

Перекинувшись несколькими незначащими фразами, Фафнир перешел к сути:

— Красотка ищет одного из наших. Американец, говорит.

— Американец? — поднял брови Куэлебре. — Среди наших американцев нет. Что-то ты путаешь, mon ami.

— А у «Les apaches»?

— У кого? — заволновалась Катрин. — У разбойников?

— Это название банды. Они наши, хм… конкуренты.

— У апашей надо спросить, я их всех не знаю. — Куэлебре вытряс из пачки сигарету. — Поговорю с Вальжаном.

— С кем он поговорит? — прошептала Катрин, когда Куэлебре вернулся к компании за уличными столиками.

— С Вальжаном, — невозмутимо повторил Фафнир, поднося к губам чашку с кофе. — Это главный у апашей.

— Но почему Вальжан?

— Ты читала «Отверженных»?

— Конечно! Но Жан Вальжан не был разбойником. Он всего-навсего украл хлеб, чтобы не умереть от голода.

— Так и «Les apaches» — вовсе не бандиты, — ухмыльнулся байкер. — Просто громкое название.

— Понятно, — осмелела Катрин. — И вы — вовсе не драконы. Просто громкое название.

Фафнир все так же беззастенчиво ее рассматривал. Катрин очень хотелось встать с красного диванчика и покинуть кафе — ей было отчаянно неловко — что она здесь делает, с этим практически чужим человеком? Каким образом он умудрился втянуть ее в это странное знакомство? И сам он странный, и друзья у него — ничуть не лучше. «Логично, — мелькнуло у нее в голове. — А тот, которого ты разыскиваешь — просто сама заурядность. Ничего особенного. Так! Немедленно встала, попрощалась и ушла отсюда! Допивай быстрее кофе или не допивай… На черта тебе сдался этот кофе!»

— Простите, Фафнир, мне пора, — она поднялась. Байкер разочарованно пожал плечами и поднялся вслед за ней.

— Как жаль. Давай, я тебя отвезу.

— О нет, мерси! — Катрин даже вздрогнула — еще не хватало! Она чуть не умерла от инфаркта по дороге сюда. — Да я и живу здесь совсем недалеко. Пройдусь.

— Я позвоню, если что-то узнаю, — он потянулся к ней, но она отпрянула — что за дикая привычка у французов целоваться при первом знакомстве. Ну уж нет! Он понял, что ее испугало, и смущенно улыбнулся: — Простите, Катрин… Я не хотел быть навязчивым…

Она выскочила из кафе, с облегчением перевела дух, и, сопровождаемая одобрительными возгласами потягивающих пиво байкеров, направилась в сторону Бобура.

— Письмо для мадам, — портье протянул Катрин конверт. Обычный конверт, но без марки и не заклеенный, с ее именем, написанным по-французски от руки. Катрин мельком глянула — какие-то бумаги — и обратилась к уткнувшемуся в монитор молодому человеку: — Excusez-moi, monsieur, qui a apporté cette lettre?[331]

— Je ne sais pas, madame[332], — пожал плечами портье. — Письмо доставили без меня. Могу позвонить и узнать, если желаете.

— Не стоит, — ответила Катрин и стала медленно подниматься по лестнице. Конверт она продолжала держать в руке — ей не хотелось его открывать, она не любила писем, приходящих неожиданно и неизвестно от кого. Два года назад она оказалась на грани нервного срыва, получив анонимное письмо, доставленное курьерской службой. Синяя шелковая рубашка, чудесное творение итальянского дома моды, стала для нее символом боли и насилия[333]. Теперь она сгинула вместе со своим хозяином в черном небытии.

И вот она уже открыла дверь номера и, зайдя, опустилась, не снимая обуви и не раздеваясь, у стола. — Господи, — тяжело вздохнула она. — Как я устала… Как же я устала.

Нехотя Катрин достала из конверта свернутый лист. Пробежав его, несколько мгновений вертела в руке.

— Это он, — еле слышно прошептала она. — Боже мой, это он, больше некому…

Снова и снова она просматривала бумагу, лежащую перед ней, а потом, схватив и ее, и конверт, бросилась вниз, обратно к портье.

— Мсье, мсье, — воскликнула она. От волнения с трудом подбирая французские слова, — когда… где… когда ближайший поезд на Довиль?

— Один момент, мадам, — портье потыкал пальцами в клавиатуру. — Voilà, madame. Через два часа, с Saint-Lazare[334]. Желаете, чтобы я забронировал для вас билет?

— Да, да, bien sûr. И подготовьте счет, пожалуйста, — Катрин опрометью побежала обратно в номер. Влетев в него, она, даже не заперев за собой дверь, стала кидать в саквояж вещи, не складывая, а просто сгребая все подряд, как есть — обувь, косметику, одежду, белье. Через десять минут она уже была готова и, подхватив кое-как застегнутый саквояж, из которого стыдливо торчал краешек застежки бюстгальтера, побежала вниз.

— Такси, мадам? — спросил портье, но она покачала головой: — Нет, на метро быстрее…

Подписав счет и carte bancaire, она выбежала из отеля. Только бы не опоздать на этот поезд, только бы не опоздать. «А как же Фафнир? — промелькнула мысль, но Катрин с внутренней улыбкой прогнала ее. — Я же еду туда, где он. Зачем мне Фафнир?»

В сумочке Катрин лежал ваучер на оплаченный уик-энд в пятизвездочном отеле Barriérer Le Royal в Довиле.

…Два часа, проведенные в поезде, не успокоили ее. Напротив, она нервничала так, что временами зубы начинали отбивать дробь. Руки были холодны, словно она, Катрин, была вылеплена из снега. Ее знобило, но временами щеки начинали пылать — когда она представляла себе предстоящую встречу — вот, она заходит в номер — наверняка неприлично роскошный, Олег всегда любил все самое лучшее — вот она заходит в номер, он стоит у окна спиной к ней… Он, конечно же, слышит ее шаги, но не оглядывается. Не находит в себе достаточно сил оглянуться. Но ему и не надо — она сама подойдет и прижмется щекой к его плечу… Она скажет, что прощает его, что давно простила… Тогда он найдет в себе силы повернуться к ней и…

Стоп!!!

Катрин встрепенулась. Что, собственно — и?.. Она совсем с ума сошла? Куда она несется сломя голову? Что она себе вообразила? Последние слова, которые она услышала от Олега в той, прошлой жизни были «Убирайся, Катрин!» Он попросту ее прогнал, предпочитая остаться один на один с болью и смертью. Он недвусмысленно дал понять, что она, Катрин, не нужна ему, что она была всего лишь прихотью… «Уходи, Катрин. Убирайся!» Его голос, полный отчаяния и боли, вдруг странно изменился, наполнился мольбой и гневом: «Катрин, если я тебя отпущу — жизнь потеряет смысл. Ты моя. Теперь ты моя. Смирись. Боль пройдет… Захочешь жить — будешь жить со мной. Святая Катрин. Умереть готова? Откуда тебе знать, как больно умирать?»

— Мадам, мадам! — пожилой мсье, сосед, осторожно тряс ее за плечо. — Мадам, проснитесь!

Катрин ахнула, вынырнув из тревожного сна. — Вы стонали, мадам, — сообщил ей мсье. — Вы так жалобно стонали…

— Простите… Мне снился кошмар.

— Я так и понял… У меня есть с собой коньяк, хотите? Прекрасно успокаивает нервы.

Катрин вежливо отказалась, поблагодарив. Еще не хватало, чтоб от нее спиртным несло, когда она встретится с Олегом. Предстоит долгое выяснение отношений и ей нужна трезвая голова. Она бросила взгляд на часы. — Сколько еще нам ехать?

— Минут пятнадцать, — он глянул за окно. — Вас встречают?

Катрин покачала головой.

— Вам в Трувиль или в Довиль? — поинтересовался он. — Если в Трувиль, могу подвезти. У меня машина на стоянке.

— Спасибо. Мне в Довиль. Я возьму такси…

В Довиле дул пронзительный ветер и первое, что почувствовала Катрин, сойдя с поезда — соленый запах моря. Таксист с сомнением оглядел Катрин и ее скромный саквояж, но, смягчившись несомненным очарованием молодой женщины, по дороге продемонстрировал ей знаменитое довильское казино. За несколько минут, проведенных Катрин в такси, она получила массу информации о знаменитостях, спускающих там состояния: Жан-Луи Трентиньян, Жюльет Бинош, Жан Рено, Луи Бессон — таксист был, по всей видимости, большим поклонником национального кино. На короткое время он оторвал Катрин от тревожных мыслей, но все же болтуны ее раздражали, и она с облегчением выбралась из такси, когда они подъехали к отелю. Barrière Le Royal оказался внушительным помпезным зданием в двух шагах от пляжа. Швейцар, мазнув плотоядным взглядом, распахнул перед Катрин дверь.

— У меня ваучер на уик-энд, — она протянула девушке за стойкой присланные бумаги. Ей самой не верилось, что еще чуть больше пяти часов назад пила кофе с Фафниром на Риволи, а потом брела, потерянная, по узким улицам к себе в отель, и на сердце ее черным камнем лежала тоска, природу которой она сама понимала с трудом. Но через несколько минут у нее начнется новая жизнь. Но готова ли она, Катрин, к этой новой жизни? Как она с ней справится?..

— Мадам ожидают в музыкальном салоне, — гостеприимно улыбнулась хостес. — Или вы желаете сначала подняться в номер?

— Нет, нет… — она решительно не выдержит еще хоть четверть часа.

— Позвольте, носильщик отнесет ваш багаж. У вас номер для новобрачных.

«Ого! — мелькнуло в голове Катрин. — Ничего себе! Да он, видно, не сомневается, что я… что мы… да сколько же это стоит?!!»

Она безропотно рассталась с саквояжем и проследовала за хостес. Та щелкала каблучками по блестящему паркету, а Катрин плелась за нею, чувствуя себя Марией Антуанеттой, которую беснующаяся толпа тянет на эшафот. В какой-то момент она поняла, что ей не хватает дыхания — еще немного, и она рухнет в обморок. «Arretez!»[335] — срывающимся голосом воскликнула Катрин. Хостес мгновенно остановилась, словно уткнувшись в стену.

— Подождите! — умоляюще прошептала Катрин. — Мне нужно… мне нужно… Где здесь туалет?! — наконец выпалила она.

— Прошу, мадам, — хостес сделала приглашающий жест в сторону дубовой двери с золотой табличкой. — Прошу сюда. Не торопитесь, я вас подожду.

Катрин ворвалась в туалет, чуть не поскользнувшись на сияющем мраморном полу. Ополоснула лицо прохладной водой, и взглянула на себя в зеркало. Н-да… Краше в гроб кладут…

Судорожно роясь в сумочке, Катрин отыскала помаду и трясущимися руками стала подводить губы. Она осталась довольна результатом с третьей попытки и, после безуспешных поисков щетки для волос, просто переколола шпильками косу, забранную в тяжелый узел. Она готова? Нет… Нет…

…За зеркальными дверьми оказался большой зал с креслами, обитыми алым бархатом, и низкими столиками. В центре зала возвышался сверкающий черный Steinway. Пианист наигрывал печального Леграна, сжимая зубами мундштук трубки.

Хостес растерянно оглянулась по сторонам — салон казался пустым. Но спустя мгновение лицо девушки осветила улыбка облегчения: — Oh, oui! C’est l’homme, qui vous attend! Bonne soirée![336] — и она убежала.

В полумраке ниши Катрин увидела высокую фигуру мужчины, стоявшего лицом к окну, и сердце ее загрохотало с неистовой силой — его силуэт был таким знакомым, таким неожиданно родным.

— Олег! — еле слышно прошептала она, но ее голос заглушал все тот же меланхоличный Легран.

— Олег, — вновь прошептала она и мужчина повернулся. Повернулся, почувствовав на себе ее неотрывный манящий взгляд: — Катрин, — произнес он нежно: — Родная, любимая, наконец-то ты приехала…

Стены салона заплясали вокруг Катрин хороводом и она, пошатнувшись, стала оседать на покрытый бобриковым ковром пол.

…— У вашей супруги — сильнейшее нервное истощение, коллега, — доктор Тома, состоящий в штате отеля, невозмутимо набивал трубку. — Вы знаете, что явилось его причиной?

— Она недавно родила. Роды были сложные.

— Послеродовой психоз, — покивал доктор. — Частое явление. Ну, укольчик я ей сделал, но теперь могу только порекомендовать отдых, отдых и еще раз — отдых. Вы надолго в Довиль?

— Нет, с сожалением покачал головой Булгаков. — Только на уик-энд.

— Этого недостаточно. Возьмите отпуск, поезжайте куда-нибудь. Желательно без резкой смены климата. То есть, если море — то не южнее Côte d'Azur[337]. Скоро начнется сезон в Альпах — категорически рекомендую! Горы полезны для расшатанной нервной системы. Только избегайте шумных курортов. Гонорар я включу в счет…

— Что с тобой, Катрин? — Сергей присел на край огромной кровати king-size. На ней жена выглядела маленькой, хрупкой и — потерянной.

— Ничего, — она еле шевельнула бескровными губами. — Не беспокойся, все в порядке.

— Нет, Катрин, не в порядке. Когда ты уезжала из Лондона, я надеялся, что ты отдохнешь и придешь в себя. Но то, что я вижу сейчас — просто катастрофа! Ты похудела по меньшей мере на три килограмма, и это за десять дней! Бледная как смерть, совершенно без сил — с трудом голову держишь. Тебя рвет желчью — ты хоть что-нибудь ешь?

— Что сказал доктор? — равнодушно спросила она.

— Ничего хорошего, — буркнул Сергей. — Рекомендовал свозить тебя на курорт.

— На курорт? Какой еще курорт? Не хочу я на курорт. Настроение не то, — заволновалась Катрин.

— А я хочу! — неожиданно заявил он. — Я несколько лет не был в отпуске.

Катрин, уже открывшая рот, чтобы возразить, быстро его захлопнула. Действительно — муж то работал, как вол, то разгребал ее проблемы — вот и сейчас: наверняка он рассчитывал провести с ней два дня в покое и любви, а ему в очередной раз предлагается ее, Катрин, нарушенная психика.

— И вот еще что! — он нервно потер глаза, словно решаясь задать какой-то неприятный вопрос: — Я тут разбирал твой саквояж…

— Зачем? — вздохнула она устало. — Я сама в состоянии разобрать свои вещи.

— Я не собирался рыться в твоих вещах, если ты об этом! — холодно оборвал он жену. — Я искал зубную щетку и чистое белье.

— Нашел?.. — поджала она губы.

— Зубную щетку ты, видимо, где-то забыла. Ладно, я нашел пару в ванной. Но зато я почувствовал странный запах от твоих вещей.

— Ты обнюхивал мою одежду? — Катрин была шокирована.

— И обнюхивать не нужно, чтобы почувствовать запах тины, — отрезал он. — Ты что, в Сене купалась? Да еще в одежде?

Он не мог не заметить, как Катрин сжалась: — Что ты несешь, боже мой, — прошептала она.

— Что — я — несу? — разделяя слова, отчеканил Сергей. — Однажды на охоте я провалился в болото. От моей одежды потом воняло примерно так же.

— Тебе показалось, — пробормотала она.

— А то, что ты хлопнулась в обморок, увидев меня здесь, мне тоже показалось? — ледяным голосом произнес Сергей. — У меня галлюцинации, должно быть…

Катрин не нашла, что ответить. В тот момент, когда она увидела в музыкальном салоне мужа, она почувствовала в груди такую невыносимую пустоту, что ноги ее подкосились, и она стала погружаться в эту пустоту, теряя из виду окружающий ее мир.

Конец октября 2014 года, Париж, Берси

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя»[338]. Джош поднял глаза от компьютера. Ницше знал, о чем писал. Мстители, возомнившие, что они вправе вершить правосудие, взявшие на себя миссию господа бога, не сомневающиеся ни мгновения в собственной правоте — такие люди должны быть совершенны, безупречны, непогрешимы, а они оказались всего лишь… людьми — не чуждыми корысти и жажды власти, низменных страстей и ложных идеалов. Несколько бессонных ночей и плавания по бескрайним просторам Интернета, а точнее — замысловато зашифрованным секретным сайтам, окончательно его в этом убедили. Пожалуй, никто, кроме него, гениального хакера, не смог бы взломать такое количество паролей, состоявших иногда не из одного десятка уровней. И никто, кроме него, с его высочайшим IQ не смог бы сплести воедино разлохмаченные концы тайны — которая, по сути, не была единым целым, а представляла собой затейливую мозаику. Части ее были столь мелки и многогранны, что уложить их в стройную картинку было практически нереально. Тем более, хранители этой тайны изрядно позаботились о том, чтобы она и дальше оставалась никем не разгаданной, уж они постарались! Теперь придется решать, что ему с этой тайной делать. Вариантов немного и отличаются они друг от друга исключительно тем, к кому следует обратиться. Неверное решение может стоить ему жизни, на что, по большому счету, плевать. Главное — не навредить тем, кто ему по-прежнему дорог — несмотря на то, что они, скорее всего, продолжают его ненавидеть. Да он и сам себя ненавидел.

После встречи с Изабель его мучило тошнотворное предчувствие надвигающейся беды. Именно повинуясь этому предчувствию, он выяснил, где остановилась Катрин и следил за нею издалека, с трудом преодолевая мучительное желание. Но никогда, никогда он бы не приблизился к ней, если б не ее отчаянная попытка свести счеты с жизнью. Он вырвал тогда лист из ее блокнота и теперь носил его у сердца, словно талисман: «Мама, Серж, сыночек, простите меня. Я пыталась жить, но не получается. Всем будет легче, если я уйду туда, где тот, кого я бросила умирать». Рискуя всем, он оставил ей жемчужную серьгу, надеясь, что его послание избавит ее от мук совести. Разве мог он представить, что она начнет упрямо его искать?

Подавив в себе дикий соблазн отправиться ей навстречу, Джош заперся в мансарде и занялся делом — в конце концов, необходимо было найти ниточку, связывавшую Сашу Гаврилова, московского палладина, и Вадима Грушина — московского чиновника. Когда Бриджит или Себастьян, а иногда оба вместе, стучали в дверь, он огрызался: «Оставьте меня в покое, я занят!» Из христианского милосердия парочка приносила ему под дверь свежий хлеб, characuteries[339], молоко и скотч — шарахнув кулаком в дверь, Себастьян кричал «C’est servi»[340] и уходил к себе. По ночам Джош слышал за стеной красноречивый скрип кровати, а потом — веселые голоса. Но он не завидовал, а лишь усмехался, и продолжал кропотливые поиски. Его упорство все же было вознаграждено, он нашел, что искал, но, вопреки ожиданиям, это оказалась не ниточка, а веревка висельника — щедро смазанная французским мылом.

Первое, что пришло в голову — сообщить старой вороне, мадам Перейра. Но он остановил себя — сколько сил было потрачено, чтобы хоть что-то выяснить о дочери Антона — а эти идиоты ее вновь упустили. Старуха соизволила лично позвонить ему, чтобы недовольно проскрипеть в трубку: «Нас опять опередили!» Спасибо маме за хорошее воспитание — еле удержался, чтобы не обложить мадам командор трехэтажным матом. Его сдержанность она оценила по достоинству, сообщив спустя несколько дней о смерти малышки. К тому моменту злоба на старуху накалилась добела, и он не стал стесняться в выражениях. Она терпеливо его выслушала и со словами «Надеюсь, это все?» положила трубку. В гневе он чуть не разнес мансарду — к тому моменту, как на пороге появился Себастьян и схватил его за плечи, целой посуды не осталось совсем. И теперь докладывать ей у него не было ни малейшего желания.

Промучившись в сомнениях несколько бессонных ночей, опустошив не одну бутылку скотча, он наконец решил, кому слить невероятную информацию. Но не сразу, а дозировано. Пусть этот самонадеянный полицай напряжет извилины — они, судя по всему, у него имеются. Только применять он их не торопится. Джош выудил из глубин инета личный электронный адрес майора Глинского и отправил тому письмо.

Москва, Петровка 38, отдел по расследованию убийств

Майор явился на работу чернее тучи.

— Что стряслось? — встревоженно спросил Зимин. Давненько он не видел напарника в подобном мрачном настроении. — Что-нибудь с женой или сыном?

— Типун тебе на язык, — пробурчал майор. Он плюхнулся за стол, и уставился невидящими глазами в экран монитора.

— Хочешь поговорить? — Зимин устроился напротив. — Может, я чем помогу?

— Сукин сын прислал мне письмо, — процедил Виктор. — На личную почту.

— Какой сукин сын? — спросил Женя, но все понял без ответа, когда Виктор поднял на него взгляд, полный свинцовой ненависти.

— Рыков?.. Откуда он узнал твой адрес?

— Забыл, с кем имеем дело? Он пять миллионов евро со счетов своей компании стырил, никто не чухнулся. А ты говоришь — адрес!

— Да, — согласился Зимин. — Ну… и что же он пишет?

— Я ничего не понял, — Виктор потер подбородок. — Там было всего лишь два слова.

— Всего два?

— Вернее, имя и фамилия. Филипп Лоран. Помнишь, председатель совета директоров «Лё сосьете приве дё Лоран»?

— Помню. И что это значит?

— Понятия не имею. Похоже, он сливает нам информацию.

— Негусто, — фыркнул Женя. — Мы про этого Лорана и без него узнали.

— Что мы узнали? — пожал Виктор плечами.

— Мы узнали, что именно Филипп Лоран вел переговоры о закупке устаревшего оборудования предприятием господина Грушина.

— И все?

— И все. Он помер, этот Филипп Лоран. Сам некролог читал, нашел в интернете. Скорбящая вдова и все такое.

— И все? — повторил Виктор. — Вот именно поэтому нам о нем и напомнили.

— Не понимаю.

— Что-то еще есть, что мы упустили… Вот что! Подготовь справку со всей информацией по этому Лорану, сделай скриншот некролога, и пойдем-ка к Лежаве. Попробуем устроить мозговой штурм.

— Дело Грушиной захватить? Вчера следак у нас оставил, в сейфе лежит.

— Очень кстати. Встречаемся у начальства через час.

В назначенное время напарники ввалились в кабинет полковника. Тот их ждал.

— Садитесь! — ткнул он очками в сторону стола. — Давайте сюда, все что принесли и излагайте!

Виктор постарался изложить максимально подробно то, что им удалось накопать. И про связь Грушина с французской компанией, и про предполагаемый откат, и про смехотворные планы Маши Топильской отомстить за ее семью. Полковник слушал внимательно, не перебивая, традиционно складывая и раскладывая дужки новых очков. Когда майор закончил, Лежава, никак не прокомментировав, начал листать дело, вчитываясь в каждую бумажку.

— Ну, и какие версии? — наконец поинтересовался он.

— Основной версией было заказное убийство.

— Ты имеешь в виду Марию Грушину?

— Ну да.

— Хочешь сказать, Горский убил ее по заказу? И кто же ее заказал?

— Полагаю, муж.

— И как, по-твоему, он вышел на Горского? У вас есть доказательства, что они были знакомы?

— Косвенные.

— Майор, что за манера у тебя такая? — поморщился полковник. — Все вытягивать из тебя приходится.

— Тогда мне придется совершить экскурс в прошлое. Доказательств у меня нет, есть только подозрения и мутные факты.

— Факты вещь упрямая, даже если они мутные. С ними не поспоришь. Главное, чтобы за факты не принять подсунутую фальшивку.

— Итак… Все началось много лет назад, когда подругу Александра Гаврилова зверски изнасиловали истринские подонки. За это преступление никто не понес законного наказания. Тогда Гаврилов решил взять правосудие в собственные руки. Он сам наказал насильников.

— Каким образом?

— Известным. Они насиловали друг друга на глазах друг у друга.

— Я не о том. Каким образом он их заставил?

— Не знаю. Возможно, он получил помощь.

— От кого?

— Все ниточки ведут во Францию. В Фонд помощи жертвам насилия. Правда, нет никаких доказательств их причастности. Председатель Фонда отрицала даже сам факт знакомства с Гавриловым. Но ведь она могла солгать.

— Могла, — согласился полковник.

— Анна Королева утверждает, что Кортесу помогали ловить Рыкова.

— «Il vettore»? Я помню.

— Опять-таки, верить ей нельзя ни на грош.

— Согласен, — кивнул полковник. — Так что там дальше с Гавриловым?..

— Если ему оказали помощь в наказании преступников, то, вполне возможно, от него потребовали вернуть долг.

— Ты о бойне в Серебряном бору?

— Именно. Там что-то пошло не так. Рыкова казнить не удалось. Он был ранен, его потенциальный палач Кортес — тоже. Гаврилов почему-то Рыкова добивать не стал, а вывез его на «Мосгазе» — передвижном госпитале.

— А Кортес?

— Кортеса, живого или мертвого, вывезли другим способом — по реке. Но очень сомневаюсь, что это сделал Гаврилов сотоварищи.

— Тогда кто?

— Полагаю, за Гавриловым следили. Очень может быть, по приказу того же Фонда. По какой-то причине в нем не были уверены. И, когда Гаврилов сотоварищи покинули место преступления, там появился кто-то еще.

— Кто?

— Я пока не знаю. Но подозреваю, что это был… Горский.

— Почему?

— Потому что накануне ему звонили из Франции. С того же номера, что и позже. И номер этот принадлежит пресловутому Фонду.

Полковник вздохнул: — То, что в Серебряном бору присутствовал Горский, практически недоказуемо. Он не оставил следов.

— Все оставляют следы.

— Что ты имеешь в виду?

— Жестокость, с которой был убит Сергей Иосаян. Подумать только, человек пошел на рыбалку и его убили — ни за что. Просто так.

— Но у Горского другая манера убивать. Он замуровывает своих жертв.

— Так и ситуация была нестандартная.

— Согласен. Он убрал случайного свидетеля и не оставил валяться того на берегу, а позаботился отнести труп в подвал. Да еще и лицо разбил в кровавую кашу.

— Именно. Кстати в пользу этой версии говорит еще один телефонный звонок с его телефона на номер французского оператора, в 19.58. Словно он сообщил о нештатной ситуации и ему дали указания. С ума сойти! Они подкинули нам труп за несколько минут до нашего приезда.

— Хорошо, представим, что этот полет фантазии имеет право на существование. С ноябрем 2012 года вроде разобрались, — полковник сокрушенно покачал головой. — Хотя это даже не версия, а… круги по воде от вил.

— Каких еще вил? — удивился Виктор.

— Которыми, товарищ майор, писано по той самой воде! — ухмыльнулся Лежава. — Дальше поехали по Горскому.

— В конце того же года, психические отклонения Горского раскрываются по полной программе — сначала он убивает мать. Убийству Антонины Сукоры предшествует звонок из Франции — примерно за неделю. И спустя буквально пару недель исчезает чета Гавриловых. Исходя из доказательств, мы можем почти со стопроцентной уверенностью утверждать, что их похитил именно Горский, а учитывая modus operandi и доступ к недвижимости риэлторского агентства, что он их и замуровал в коттедже, который позже купил Грушин.

— Зачем? — Лежава посмотрел на оперов, сдвинув на кончик носа многострадальные очки.

— Что зачем?

— Зачем он это сделал? Горский страдал маниакально-депрессивным психозом, но это не значит, что он совершал немотивированные убийства. Без мотива — дела нет.

— Он вновь связывался с Францией. Снова получал инструкции от Фонда. Мотивы неясны, вы правы, товарищ полковник. Но пока мы не получим показания свидетелей из этого самого Фонда, мы ничего не сможем доказать.

— Так ли? Кстати, а с психиатром, у которого Горский наблюдался, вы поговорили?

— Не удалось, — покачал головой Зимин. — Она была в отпуске, когда мы занимались убийством Грушиной. А потом подозреваемый по делу покончил с собой.

Как? Следователь не назначил посмертную психиатрическую экспертизу? — удивился Лежава.

— Назначил, — проворчал майор. — Только это небыстрая история. И проводят ее в институте Сербского. А Горский наблюдался у частного специалиста.

— Как фамилия?

— Арнтгольц. Эвелина Арнтгольц.

— Вот и скатайся к этой мадам Арнтгольц. Поговори с ней.

— Не факт, что она станет со мной откровенничать.

— Да что, мне тебя учить надо? Иди к Сергееву, бери постановление, изымай карту. Черт, детский сад какой-то, — раздраженно приказал полковник.

— Переходи к Грушиной. И к ее супругу.

— Я считаю, что Грушин каким-то образом узнал, что жена собирается его убить. И у меня большие подозрения, что об этом ему сообщили из Франции.

— А там как узнали?

— Видимо, их проинформировали — либо Гаврилов, либо Горский. Думаю, это был Гаврилов.

— Бред какой-то. Откуда он узнал? И зачем сообщил французам?

— Предположение у меня есть. Если Мане Грушиной каким-то образом стало известно, как Гаврилов расправился с обидчиками его жены, то, может, она попросила у него помощи?

Полковник покачал головой: — Это уж совсем… фантастическое допущение.

— И все ж я не вижу иной причины, — упрямо заявил Виктор. — Но его предали. И предал тот, кому он безоговорочно доверял. Этот кто-то просто приказал Горскому убрать Гаврилова и его жену. Они исчезли, и Марии Топильской пришлось искать другие пути для мести.

— Она выходит замуж за своего кровного врага, — констатировал Лежава. — Это ж как надо ненавидеть?

— Именно так она и ненавидела Вадима Грушина — бессовестного и бессердечного человека. Она стала готовить покушение. И тот об этом узнал.

— Как?

— А может в этот раз все было по другому? — встрепенулся Зимин. — Может быть, это Грушин обратился во Францию, с просьбой помочь ему разобраться с проблемой?

Все трое переглянулись. Лежава еще раз пробежал распечатку звонков чиновника. — Был исходящий звонок 14 июня.

— Как раз перед появлением Горского в жизни прелестнейшей Августы Яковлевны, — заметил Виктор.

— Вот оно! — полковник щелкнул пальцем по бумажке.

— Ведь Горский проник в коттедж так просто! — заметил капитан. — Несомненно, в тот день прислугу из дома не просто так убрали.

Лежава нацепил очки на нос и продолжил листать дело.

— Мы все еще не взломали защиту на компе Горского, — добавил Зимин. — Вот если бы найти спеца хорошего.

— Я знаю одного, — буркнул Виктор. — Да только он далеко.

Лежава покосился в его сторону: — Ты что задумал? Совсем ума лишился, майор? Погоны жмут? Или жить надоело? Ты куда опять собрался?

— Да никуда я не собрался. Но возможность связаться с ним у меня есть.

— Неужели? — хмыкнул полковник. — И где же ты эту возможность изыскал? Уж не в последнюю ли поездку?

— Ну вот что, — Виктор поднялся с места. — Никто не заставит меня сидеть сложа руки и ждать, когда, наконец, снизойдет на нас озаренье. Если придется снова ехать в Париж…

— Сидеть! — загремел полковник. — Щенок! Сидеть, я сказал!

— Нет! — Виктор рванулся с места, но дорогу ему преградил Зимин: — Сядь, чокнутый! — прошипел он. — Совсем крыша съехала?..

Зимин почти силком оттеснил Виктора подальше. Лежава тем временем лениво просматривал бумаги, словно вспышка сына не произвела на него ровно никакого впечатления. Виктор, насупившись, опустился на стул.

— Интересно, — Лежава взял в руки некролог. — Только мне вот это странным показалось?

Виктор покосился в его сторону. Сохранявший относительное спокойствие Зимин подошел посмотреть. И ахнул: Ну не х… себе!..

— Вот тебе и не х… — заметил полковник, откладывая бумаги. — И что теперь с этим делать?

— Связываться с тамошней уголовной полицией? — предложил капитан. — С той самой набережной Орфевр?

— Бодиши, хелс хом ар гишлит?[341] — язвительно поинтересовался майор.

— Срулиадац ара[342] — спокойно откликнулся Лежава — словно и не орал только что на сына. — Присоединяйся.

Виктор подошел к его столу посмотреть, над чем так причитали полковник и Зимин. Голос сел у него разом, и он кашлянул:

— Как такое пропустили?

— Если б не скриншот некролога — вообще бы в голову не пришло, — отозвался капитан.

— Поговорю с врачом Горского и поеду в Париж, — все так же хрипло заключил Виктор. — И никто меня не остановит.

«Вот как, значит выглядит кабинет частного психиатра, — Виктор огляделся. — Недурно, недурно… Богато, но строго, со вкусом».

Интерьер был выполнен в различных оттенках шоколада — от почти черного до молочно-белого. Виктору до смерти захотелось немедленно сожрать плитку какой-нибудь «Милки» — он даже слюну сглотнул. Навстречу ему уже спешила светловолосая женщина средних лет — ей могло быть с успехом как тридцать, так и пятьдесят.

— Майор Глинский? — она протянула ему руку. У Виктора мелькнуло смутное ощущение, что где-то он ее видел.

— Эвелина?

— Прошу в кабинет…

Кабинет ничем не напоминал о том, что его хозяйка — дипломированный психиатр. Мягкие кожаные кресла, все того же молочно-шоколадного цвета, изящное бюро из карельской березы. Ну разве что несколько рамок на светло-бежевых стенах — Виктор пригляделся — международные сертификаты и дипломы.

— Итак? — женщина уже устроилась в одном из кресел и сделала приглашающий жест. Виктор, однако, не спешил.

— У меня ордер на изъятие истории болезни вашего пациента. Сами отдадите, или понятых будем звать?

— Зачем же понятых, я законопослушная гражданка. Что за пациент?

— Горский Роман Геннадиевич.

— Вон оно что… В чем, собственно, дело? — Эвелина Павловна была невозмутима и спокойна.

— А дело в том, что ваш пациент был арестован по обвинению в серии убийств, и покончил с собой в камере предварительного заключения.

— Вот как!

В этом восклицании Виктор не уловил ровно никакого удивления.

— Я смотрю, вы ожидали чего-то подобного.

— Не понимаю, с чего вы взяли. Роман Горский страдал маниакально-депрессивным психозом, но был стабилен. Получал рисперидон, никогда не пропускал приемов. То, о чем вы говорите — маловероятно.

— То, что Горский виновен в убийстве по крайней мере четверых человек — доказано неопровержимо.

Женщина ничего не ответила, а лишь смотрела на майора в ожидании.

— Расскажите о Горском.

— Вы все найдете в карте.

— Но там я не найду вашего профессионального мнения о нем, как о человеке. Вы ведь не напишете в карте «Это был хороший человек»?..

— Роман не был хорошим человеком, — тихо проговорила Эвелина. — Это был мертвый человек. У него в душе все умерло.

— Из-за его матери?

Она подняла на майора усталые глаза: — Вы уже знаете?

— Первая жертва — его мать — Антонина Сукора, воспитательница детского сада.

— Он убил свою мать?! — женщина побледнела.

— Не больно-то он был стабилен, судя по всему, — заявил Виктор.

— Он был стабилен! — воскликнула она.

— Я понимаю, все на свете относительно, но можно ли говорить о стабильности в отношении серийного убийцы?

— Вы психиатр? — язвительно поинтересовалась Эвелина.

— Нет, — покачал головой Виктор. — Я майор уголовного розыска. И у меня на руках столько доказательств его нестабильности, что ой-ей-ей… Не понимаю, почему вы отказываетесь это признать. Если только у вас нет для этого волне определенного мотива. Боитесь, что вас обвинят в профессиональной некомпетентности?

— Я принесу вам карту! — услышал он ее неприязненный голос, и Эвелина вышла из кабинета, оставив майора одного.

— Хорошо, — кивнул Виктор ей вслед и поднялся. Он окинул беглым взглядом окружающую обстановку. «Неплохо, видно, дамочка зарабатывает», — мелькнула ехидная мысль.

Его внимание привлек ряд фотографий, выставленных на стеллаже темного дерева — сама Эвелина, она же с мужчиной весьма приятной наружности, примерно ее возраста, а с ними мальчик лет пяти, а вот он же — чуть постарше… Немолодая женщина, очень похожая на саму Эвелину — такая же подтянутая и серьезная. А это кто?.. Виктор взял в руки фотографию в строгой серебряной рамке. Не может быть… Откуда здесь — это?!

— Рассматриваете мои семейные фото? — услышал он голос позади себя.

— Кто это? — спросил майор, протягивая ей рамку. Она взяла фотографию из его рук, ничуть не смутившись, и губы ее тронула ласковая улыбка.

— Мои друзья, — после мгновенной паузы ответила она.

— А поточнее?..

— Это мои друзья, повторила она и пожала плечами. — Что вас еще интересует?

— Как их зовут?

— Саша и Ясмин, — она поставила фотографию на место.

— Откуда вы их знаете? — Виктор уже понял, что медицинская карта — не единственный трофей, который он унесет отсюда. Кажется, ему повезло.

— Я помогла им в очень трудной ситуации, — ответила Эвелина. — Но это уже врачебная тайна. И в вашем постановлении нет предписания ее раскрыть. Это не имеет ни малейшего отношения к Роману Горскому.

Боюсь, вы ошибаетесь, — заявил майор. — Имеет самое непосредственное отношение.

Виктор решительно опустился в кресло, всем своим видом показывая, что настроен на продолжительную беседу.

— Я говорил, что Роман Горский обвинялся в убийстве четырех человек. Один из них — его мать. Двое других — Саша и Ясмин Гавриловы.

— Да что ж вы такое говорите?! — ахнула Эвелина.

— Говорю, как есть, — отрезал Виктор. — Доказательств его вины — хоть отбавляй. Итак, рассказывайте, Эвелина Павловна. Не вынуждайте меня на крайние меры. Я могу задержать вас, и мы отправимся беседовать в другое место. Так что лучше сделайте это добровольно.

— Хорошо, — после мгновенного колебания кивнула она. — Спрашивайте.

— Так я уже спросил — откуда вы их знаете?

— Так я вам уже ответила, — в тон ему произнесла она. — Я помогла им.

— Конкретнее.

— Я оказывала Ясмин помощь после неоднократных попыток суицида. Она пыталась наложить на себя руки после…

— После группового изнасилования, — перебил ее Виктор. — Это нам известно.

— Саше тоже требовалась психологическая помощь. Он сильно пострадал.

— И это тоже не тайна.

— Тогда не понимаю, что вы хотите еще узнать, — пожала Эвелина плечами. — Судя по всему, вы обладаете полной информацией.

— Не думаю. Полагаю, не обо всех ваших пациентах вы скажете — мои друзья. И, как я понимаю, они единственные, удостоенные чести стоять рядом с вашими семейными фото.

— Просто мы сдружились. Это… Господи, до сих пор не могу поверить в то, что вы мне сейчас сказали….

— Неувязочка, — с ехидцей заметил Глинский. — Если они ваши друзья, как же вы не заметили их отсутствия в течение столь долгого времени? Что за полтора года они вам ни разу не дали о себе знать. Да и вы тоже… Не пытались им звонить?

— Вы не понимаете, — побледнела Эвелина. — Все не так, как кажется…

— Тогда объясните! — довольно резко потребовал Виктор.

— Двенадцатого ноября двенадцатого года в моей семье произошла трагедия… Вся моя семья… Петр, мой муж, и сын… ему было всего семь… Оба они погибли.

— Простите…

Если б можно было провалиться под землю — здесь и сейчас — Виктор бы не колеблясь это сделал. Значит, фотографии на стеллаже — в буквальном смысле — мемориал… По погибшей семье и утраченных друзьях?

— Я была в ужасном состоянии…

— Понимаю…

— Нет, не понимаете! — она покачала головой. — Я их оставила одних, а сама умчалась на работу, разбираться с психами! Отправила их домой на такси, они сгорели заживо, а я… а я… — она уронила голову на руки и плечи ее затряслись.

— Простите… — повторил майор. — Какого числа это произошло?

— Двенадцатого ноября.

Могло ли это быть простым совпадением? Именно в тот день происходила бойня в Серебряном бору. Виктор черкнул дату в блокноте и поставил большой и жирный вопросительный знак. Подумал — и добавил рядом восклицательный.

— Как с этим связаны Гавриловы? С гибелью вашей семьи?

— С чего вы взяли? — удивилась Эвелина. — Я ничего такого не имела в виду.

— Тогда я не понимаю.

— Саша помогал мне с похоронами, Ясмин с поминками. Потом они стали навещать меня реже, а потом даже звонить перестали. Мне казалось, я понимаю их — очень непросто общаться с человеком, который сломлен горем. Я даже работать не могла. Но на них не обижалась.

— Они перестали звонить, потому что их убил Горский. Замуровал заживо в стене недостроенного коттеджа в Быково. Их нашли совсем недавно.

Глаза женщины налились горем и слезы потекли по ее лицу: — Боже мой…

— Эвелина Павловна… Я же понимаю, вы сообщили мне далеко не все, — мягко нажал майор. — В память о ваших друзьях — поделитесь со мной информацией.

— Но ведь вы раскрыли убийство, — заметила она. — Чего вам еще?

— Не сомневаюсь, Горский был лишь орудием. Он получил приказ. И у меня большие подозрения, что его убийство санкционировали из Франции. Точнее, некто, связанный с Фондом помощи жертвам насилия.

Ему показалось, или она побледнела еще сильнее, а в глазах заметалась смертельная тревога?

— Что вы знаете об этом Фонде?

— С чего вы взяли, что я знаю о нем! — ее ответ был резок, почти груб. Но Виктор ожидал услышать подобное. Он очень сильно бы удивился, если б она с готовностью сообщила ему хоть какие-то сведения об этой подозрительной организации.

— Странно, если вы о нем не знаете. Вы работаете с жертвами насилия, кому, как не вам сотрудничать с подобным учреждением? Уверен, если я явлюсь к вам с проверкой, мы найдем много…

— Перестаньте! Ничего вы не найдете! — Эвелина поднялась с места. — У меня больше нет времени. Вот карта Горского. Уходите!

— Я не прощаюсь, — чуть улыбнулся Виктор. Он вернется. Как только поподробнее узнает о ее семье, погибшей в аварии. Ну, вот не любил майор подобных совпадений.

24 декабря 2014, Париж, Берси

— Рождество… Кто его только придумал, — проворчал Джош, наблюдая, как Бриджит и Себастьян, с одинаковыми безнадежно блаженными лицами украшают елку. Они только что притащили метровой высоты дерево в горшке, и, теперь, не обращая внимания на недовольную физиономию напарника, извлекали из хрустящего пакета завернутые в нарядную бумагу украшения — сверкающие шары, покрытые изморозью сосульки и предмет особого восторга Бриджит — наконечник — пурпурную стеклянную звезду с золочеными гранями. Потом на свет явилась гирлянда — еще пара минут, и на елке замерцали с разной частотой красные, синие, желтые огоньки. Ирландка издала вздох восхищения и Себастьян, обняв ее за плечи, стал напевать:

— Oh Tannenbaum, Oh Tannenbaum,

Wie grün sind deine Blätter.

Du grünst nicht nur zur Sommerzeit,

Nein auch im Winter wenn es schneit[343].

— Я купила рождественский пирог и красное вино! Только стола у нас нет… И накрыть нечего.

— Прошлое Рождество ты так не суетилась, — с легким раздражением проворчал Джош. — Чего теперь разошлась?..

Бриджит скорчила ему рожицу: — Ты, человеконенавистник! Тебе не удастся испортить мне настроение.

— Да я и не собираюсь, — пожал Джош плечами. В самом деле, что он бурчит? Можно и улыбнуться — для разнообразия. Он сардонически скривил губы.

— Ты никогда не праздновал Рождество? — между тем поинтересовался Бас.

— Я атеист, — отрезал Джош. — А из сказок вырос.

— В таком случае, рассматривай это как повод для праздника. Ну, или для выпивки. — Себастьян откупорил бутылку бордо и разлил вино по бокалам. Протянул один Бриджит, второй — Джошу. Тот, кивнув, взял бокал и устроился на любимое место — на полу у стены.

— Ну, же, Джош! — воскликнула Бриджит. — Скажи тост, как старший.

— Не умею, — покачал он головой.

— Пожалуйста!..

— За свободу! — Джош салютнул ей бокалом. Бриджит обрадовалась — не столько самому тосту, сколько тому, что он внял ее просьбе. Она сделала глоток и перевела взгляд на Баса: — Скажем ему сейчас?

— Скажете мне — что? — насторожился Джош. — Эй, голубки! Вы решили пожениться? Изабель придет в восторг. Жики, полагаю, тоже.

Себастьян расхохотался и подмигнул Бриджит: — Ну как? Выйдешь за меня?

Она запустила в него журналом: — Будь серьезен! Давай, скажи ему!

Себастьян, продолжая смеяться, повернулся к Джошу: — Мы купили тебе подарок.

— Вы купили мне — что? — поразился тот.

— Это Бриджит настояла, — смутился Бас.

— Эй! — прикрикнула на него ирландка. — Что ты врешь! Это была твоя идея.

— Моя идея была — неплохо бы босса чем-нибудь задобрить. А идею подарка озвучила ты.

— Интересно, на какие шиши, — пробормотал Джош.

— Ха, расплатились бабушкиной картой. Я уже придумал, как мы объясним такую дорогую покупку.

— Дорогую? — Джош с мрачным видом поднял брови. — Насколько дорогую?

— Да какая тебе разница? Задавлю авторитетом — скажу, что нам требуется психологическая реабилитация.

— Сомневаюсь, что прокатит.

— Она нам и правда не помешает, — заметил Бас резонно.

— Что, перспектива позлить Изабель тебя не прельщает? — фыркнула Бриджит.

— Очень прельщает, — кивнул Джош. — Лишние неприятности — это как раз то, что мне необходимо для полного счастья.

— О’кей, — ирландка улыбнулась. — Тогда держи. С Рождеством!

С этими словами она сделала шаг в прихожую и выволокла оттуда большую коробку с надписью «Yamaha».

— Что это? — Джош оторопел.

— Цифровое пианино, — радостно сообщил Себастьян. — Frohe Weihnachten![344]

— Merry Christmas![345] — вторила ему Бриджит. — Ну же, открой!..

Он, однако, не двинулся с места: — Зачем?

— Что — зачем? — удивилась ирландка.

— Зачем вы это купили?

— Чтобы сделать тебе приятное! — обозлилась она. — Мы. Хотели. Тебя. Порадовать. Черт. Тебя. Побери!

— Не будь ослом, — Бас был настроен более миролюбиво. — Открой. Тебе понравится.

— Да с чего вы взяли, — пробормотал Джош.

— Да с того и взяли, — серьезно заявил Себастьян. — Думаю, тебе б хотелось поиграть Моцарта не только, чтобы доставить удовольствие серийному убийце и насильнику маленьких девочек. Но и мне, и meine Liebe, — он хитро подмигнул ей.

Джош залпом допил вино и поставил пустой бокал у стены. Не торопясь, поднялся с пола и начал распаковывать коробку.

— Наверняка, ты знаешь, как с этим обращаться, — Бас наблюдал, как напарник включает инструмент в сеть. Джош поднял крышку, снял с клавиатуры тонкую пленку и уставился на нее безжизненным взглядом.

— Ну, — поторопила его Бриджит. — Чего ты ждешь?

— Послушай, — Бас оставил Бриджит и встал рядом с Джошем. — Что тебе нравится больше всего? Моцарт? Так сыграй нам. Жаль, скрипки нет. Из нас получился бы недурной дуэт.

— Пёрселл.

— Что, прости?

— Dido’s Lament[346], — Джош коснулся клавиш неуверенными пальцами: соль, ля, си бемоль…

— Ой, — воскликнула Бриджит. — А я ее знаю! Моя сестра пела — папа играл, а Холли пела. Правда у меня слуха нет… — И она запела неожиданно тоненьким голоском, вступив точно с шестого такта:

— …No trouble, no trouble in thy breast.

Remember me, remember me, but ah!

forget my fate…[347]

Он оборвал мелодию резко, гневным взглядом окинул Себастьяна и Бриджит, а потом, метнувшись к выходу, сорвал с вешалки куртку и вылетел пулей из квартиры, хлопнув дверью.

— Что это с ним? — Бриджит обиженно смотрела ему вслед. — Что опять не так? Вот куда он ушел на ночь глядя?

— Не беспокойся, Meine Liebe, — Бас коснулся губами ее лба. — Все хорошо. Побегает и вернется. Налить тебе еще вина?..

Он не понял, как его занесло на Трокадеро — долго брел, не разбирая дороги, наталкиваясь на людей — шумных и веселых. Извинялись — «Pardonnez-moi, monsieur»[348], и желали «Joyeux Noёl!»[349], он не отвечал, только каждый раз надвигал капюшон все глубже и глубже, дабы не привлекать сочувствующих взглядов к своему изуродованному лицу и не встречаться глазами с людьми, чтобы они не прочитали в его мутном взоре невыносимое желание кого-нибудь убить. Неважно, кого… Просто убить, дабы дать выход щемящей боли, рвущей ему сердце. Черт бы побрал Бриджит вместе с садистом-молокососом, они растравили старую рану, лишь недавно начавшую рубцеваться. И дело было не столько в проклятом Пёрселле, вновь напомнившем ему о Катрин, а точнее — об ужасе, который он с ней сотворил. Рана от потери друзей, смерти матери, с которой он был лишен возможности попрощаться и сказать, как сильно он ее любит, вечной разлуки с сыном, которого он был готов любить и любил, несмотря на то, что видел его всего раз в жизни — вот та рана, имя которой было — одиночество. Он поймал себя на мысли, что уже несколько месяцев его существование не казалось ему таким безрадостным и беспросветным, как в последние годы. Впервые он остро ощутил его, очнувшись в тюремной больнице в Крестах. С того черного дня одиночество становилось все непрогляднее с каждым днем, с каждым безнадежным днем его жизни, став практически абсолютным к тому моменту, когда его вынудили поклясться Жики в верности. Иногда ему хотелось залезть в петлю и разом покончить с этим адом. Лишь воспоминания о Катрин, вернее, о последней встрече с ней, а еще слова Саши, которые тот обронил в подвале коттеджа в Серебряном бору, останавливали его. Он сладко лелеял их в памяти, в минуты просветления осознавая безнадежность своих мечтаний. А потом в его жизни появилась рыжая ирландка и белобрысый немец — и что-то изменилось. Какого черта они приволокли ему это пианино!..

В винной лавке он купил мартель, и по дороге неутолимо глотал его, завернув бутылку в бумажный пакет. Когда он добрел до Дворца Шайо, он был уже изрядно пьян.

Мужчина, следовавший навстречу, сильно его толкнул — но вместо традиционных извинений Джош услышал злобное «Un poivre americain»[350]. Ce n'est pas trop tôt![351] Наконец-то появился тот, кого снедала такая же пылающая неистовым пламенем агрессия, а еще — нестерпимая потребность выпустить ее на свободу. Они вцепились друг в друга. Француз с усердным ожесточением мутузил Джоша, а тот его, нанося слепые удары куда попало, не чувствуя ни боли, ни усталости. Дрались молча, не произнося ни слова. Неизвестно, сколько продолжалась бы эта тупая потасовка, но кто-то из близлежащего кафе заметил мельтешение на улице и из brasserie выбежали люди. Их быстро разняли. В любой другой день, несомненно, метрдотель вызвал бы полицию, но сегодня все были настроены крайне благодушно, их увели в кафе, похлопывая по плечам и спинам, приговаривая «Quel as! La-la, tu divagues!»[352] В кафе им вручили по узелку со льдом, чтобы приложить к разбитым носам и усадили за стол: «Gagne assez qui sort du procès»[353] и через несколько минут они уже пили вместе коньяк, Джош узнал, что его противника зовут Анри, от него только что ушла жена — сука, прямо под Рождество! «Et toi? Ta femme t’a plaqué aussi?»[354] Джош начал рассказывать ему о Катрин, но не мог сосредоточиться, постоянно сбивался на детали — грудь… глаза… ноги… Начал безбожно врать — «меня любит без памяти, за мной на край света…» Они пили бокал за бокалом, пока он не почувствовал, что пьян совершенно, пьян в хлам, в дугарину, в зюзю… Расцеловавшись с Анри на прощание, он вывалился на улицу, шатаясь, подобно матросу на штормовой палубе, долго пытался поймать такси, пока метрдотель из brasserie не сжалился и не вызвал ему такси по телефону…

— Wow! Toll! Wahnsinn![355] — Бас еле успел поймать Джоша — тот потерял равновесие и начал падать прямо ему в объятия. Одновременно раздался душераздирающий звук — словно коту наступили на хвост.

— Meine Liebe! — крикнул Бас, смеясь. — Иди сюда, я один не справлюсь.

— Ничего себе! — ахнула ирландка, появившись с бокалом, на донышке которого плескался скотч. — Где это ты так надрался? А что у тебя с лицом?! Где твои очки?

— Какая разница, где надрался? Лицо, видимо, кому-то не понравилось, а очки приглянулись, — предположил Бас. — Давай-ка уложим его спать…

— Не-ет, — зарычал Джош. — Не хочу спать. Еще выпьем! О'Нил! Я принес тебе подарок!

— Какой еще подарок? — испугалась Бриджит.

— Да такой же, как ты — рыжий! Где он… — Джош стал оглядываться по сторонам. — Вон!

Он стал вырываться из крепких объятий Баса: — Лови его, а то сбежит!

— У него галлюцинации? — поежилась Бриджит. — Ну все! Жики нас убьет. Нечего сказать, отметили Рождество.

— Мя-яу! — вдруг услышали они, а из-за дивана, важно ступая, появился огромный рыжий кот. Он подплыл к Бриджит и начал тереться об ее ноги.

— Во! — пьяно ухмыльнулся Джош. — Подобрал у подъезда.

Потерявшая дар речи Бриджит смотрела на «подарок» квадратными глазами.

— Это ж надо было так нажраться, — прокомментировал Себастьян. — Ach so[356], завтра разберемся.

— А чем его кормить? — Бриджит наконец заговорила. Она присела перед котом на корточки, и тот ткнулся пушистой мордочкой ей в плечо: — Мур-рм!

— Как его зовут? — прошептала она, осторожно проводя рукой по мягкой шерсти.

— Полагаю, Ша[357], — пробормотал Джош. — Как еще могут звать кота-парижанина? Ты же парижанин, котик, да? — он наклонился к коту, но тот шарахнулся от его пьяного дыхания: — Мья-я-яу!!!

Бриджит подхватила кота на руки: — Не бойся, Ша… Он не всегда такой противный. У него бывают минуты просветления… Хочешь кушать? У нас есть колбаска…

— Бас, у тебя появился конкурент, — пробормотал Джош, вытягиваясь на диване. — Забирайте кота и валите. Всех с Рождеством. Славно погуляли…

Конец 2014 года, Париж

Это было самое настоящее бегство. Анне казалось, что за каждым поворотом, в каждом закоулке Пале Гарнье прячется ее преследователь, тот, который будто задался целью сжить ее со света. Она вздрагивала от резких звуков, громких голосов и автомобильных гудков. Ночами она не спала, несмотря на лошадиные дозы снотворного — просто лежала, таращась пустыми глазами в потолок. Попытки Франсуа вмешаться Анна решительно отвергала: «Все нормально», — шептала она. Но ей пришлось заставить себя сообщить родителям Антона о гибели внучки и это стало последней каплей. Разговор с Валентиной был настолько мучительным, что закончив его, Анна потеряла сознание. С того дня она чувствовала себя все хуже и хуже. Испуганная Жики чуть ли не насильно заставляла ее есть, но удавалось ей это плохо, и Анна худела на глазах — она уже была похожа на тень…

И лишь перед выходом на сцену Анна оставляла невыносимый груз за кулисами — и зрителям являлась воздушная Сильфида, шаловливая Лиза, нежная Одетта, обольстительная Одиллия и пылкая Китри. Но однажды, после адажио па-де-де в «Лебедином», словно челюсти акулы вгрызлись ей в правую голень. Убежав за кулисы, Анна рухнула на пол. От адской боли в икроножной мышце слезы катились по ее лицу, разъедая хищный грим черной волшебницы, вокруг суетились люди, но никто не мог ей помочь, пока, наконец, как всегда ниоткуда возникшая Иветт Шовире не склонилась над скорченной примой, и не вонзила длинную острую иглу Анне в голень. Судорога отпустила почти мгновенно, но икра оставалась одеревеневшей. А тем временем истекали последние такты вариации Зигфрида.

— Я не смогу встать, — простонала Анна. — Я не смогу наступить на ногу.

— Можешь! — проскрипела Иветт.

— Или встанешь, или ты — не этуаль Парижской Оперы!

Анна попыталась подняться, но нога подломилась, и она не смогла устоять.

— Встать! — взревела Иветт. — Встать, тряпка!

…Вокруг снежно от белых перьев кордебалета, не занятого в третьем акте, но пришедшего посмотреть на знаменитые тридцать два фуэте Анны Королевой. Среди этой мертвой белизны Анна различает глаза сочувствующие и злорадные, презрительно сощуренные и наполненные слезами сопереживания. Она не даст им шанса ее жалеть. Она не даст никому шанса сказать, что она, Анна Королева, этуаль парижской труппы — недостойна высокого титула. Она отвергла протянутую кем-то сердобольным руку и поднялась на ноги. От боли у нее заныло сердце. Она все же двинулась к сцене, чуть припадая на левую ногу. Но когда после вариации за кулису влетел, тяжело переводя дыхание, премьер, она развернула плечи и, не дожидаясь, когда вступит оркестр, выпорхнула на сцену — словно и не было мгновений страшной душной темноты. И поднялась sur les pointes[358]…

Это была ее лучшая вариация, ее лучшие фуэте, ее лучшая кода, — а мельком брошенный за кулисы взгляд успел ухватить одобрительный оскал старой этуали — призрака Парижской Оперы. И вот — последняя поддержка. Черные лебединые крылья победно взметнулись над головой — Одиллия торжествовала, праздновала жестокий триумф, и Анне показалось, что вот-вот рухнет потолок Опера Бастий от криков «Bravo, bravo, bissez!»

Еще несколько царственных па, сцена с мимансом — Зигфрид с нескрываемым восторгом склоняется перед обольстительницей, и обрушивается оркестровый речитатив, рвущий сердце «удар судьбы». Одиллия с Ротбартом уносятся за сцену, оставляя принца, уничтоженного раскаянием и собственным предательством… И Анна падает в объятия врача, мсье Беримо.

— Немедленно в больницу! — требует он, и Анну укладывают на каталку. Она даже не сопротивляется — нога вновь болит так, что она с трудом различает лица. — Сообщите мадам Перейра, — шепчет она, теряя сознание, — и Франсуа…

Первое, что увидела Анна, когда рассеялся белесый туман, и она пришла в себя в больничной палате, было взволнованное лицо Пако. Сидя рядом с кроватью, он держал ее за руку. Заметив, что она открыла глаза, он с облегчением выдохнул: «¡Gracias a Dios!»[359]

— Что случилось? — прошептала Анна, пытаясь приподняться.

— У тебя была судорога. Болевой шок. И нервное истощение.

— Ну, что за глупости…

— Нет, любимая, это не глупости. Сейчас мы поедем на улицу Жирардон, ты соберешь вещи, и мы уедем.

— Я не могу, — Анна с трудом говорила. Голова была тяжелая, а ног она не чувствовала вовсе. — У меня спектакли.

— У тебя отпуск по болезни, — спокойно возразил Франсуа. — На две недели. Жоэль уже поставил вместо тебя твою дублершу.

— Это невозможно! — на глаза Анны навернулись слезы. — Он вот так просто отказался от меня?

— Отказался? — хмыкнул Альба. — Он орал, что уволит всех, кто присутствовал при твоей судороге и позволил тебе вернуться на сцену. Иветт забилась от него подальше в какую-то щель, и с тех пор ее никто не видел.

— Надеюсь, ты шутишь?

— Ну, как здесь наша героиня? — в палату вошла Жики.

— Уже лучше. Я сообщил ей, что она в отпуске. Особой радости не заметил.

— Я так и знала, — тангера не удивилась. — Ничего, всего две недели.

— Собираюсь увезти Анну в Севилью, в Palacio de las Dueñas. Не желаете поехать с нами, мадам?

— Зачем я вам? — усмехнулась Жики. — Обойдетесь как-нибудь без меня…

— Но как же… — попыталась возражать Анна.

— Любимая, я хочу официально объявить о нашей помолвке, — заявил Альба довольно решительно, но в светлых глазах его таилась смутная тревога.

— О помолвке? — встревожилась Анна. — Но я ведь…

— Анна… прошу тебя… Скажи наконец «да».

— Почему сейчас? — в ее голосе послышался самый настоящий испуг и Жики вскинулась:

— Франсуа, не давите на нее! — но он словно не слышал старую даму:

— Потому что… потому что… Да чего ты боишься? Меня?

— Нет, — прошептала Анна. — Тебя я не боюсь.

— Тогда кого? Или чего?

— Ничего и никого! — отрезала она гордо. — И… да.

— Что — да? — автоматически спросил Франсуа.

— Пако, ты что, издеваешься? — хихикнула Анна. — Я согласна стать твоей женой.

Франсуа с облегчением выдохнул и наконец его напряженное лицо осветила улыбка: — Ты не можешь представить себе, как я счастлив.

— И я, — откликнулась Жики. — Наконец-то я за тебя, детка, спокойна. Анна улыбнулась: — И что теперь?

— Теперь, по традиции, я должен устроить прием и официально представить тебя всей родне. Что и сделаю в Севилье.

— Готова ли я к такому испытанию? — в голосе Анны не было уверенности.

— Только в том случае, если ты будешь хорошо себя чувствовать, — он коснулся губами ее ладони. — А вы как считаете, мадам? — обратился он к Жики.

— Давно пора, — проворчала тангера. — Вот на такое событие я бы приехала.

— Считайте это официальным приглашением. Я пришлю за вами самолет.

— Ну, как же без самолета, — не удержавшись, фыркнула Анна. Что ж, вероятно, так и должно быть…

Она и Франсуа улетели в Севилью тем же вечером.

Январь 2015 года Австрия, Майрхофен

Описав крутую дугу, Булгаков затормозил. Снег легко скрипнул под лыжами. Горный воздух был прозрачно чист, и Сергей вздохнул полной грудью. Как жаль, что Катрин нет рядом — несомненно, ее бы восхитил открывающийся вид — голубоватые склоны, величественные гигантские ели, игрушечный городок Майрхофен, раскинувшийся внизу. С того места, где остановился Булгаков, было видно, как по вертикальному «черному склону» летит кто-то безумный — похожий на ястреба, падающего камнем на выслеженную жертву. Сам Булгаков по молодости лет баловался подобным «экстримом», но после женитьбы он чувствовал ответственность — не за себя, но за женщину, которую любил.

И теперь, максимальное, что он позволял себе — это «красный склон», и то получал выговоры от жены, иногда дожидавшейся его на старте и в ледяном оцепенении наблюдавшей за тем, как ее муж несется со скоростью болида…

Он перестал таскать ее с собой, клятвенно пообещав, что никогда не выйдет на черную трассу. И пока слово свое держал, лишь иногда с завистью наблюдая за экстремалами на практически отвесном склоне.

— Впечатляет, — раздался серебристый голос за спиной. Он повернулся и увидел тонкую фигурку, затянутую в черный комбинезон. Верхнюю часть лица женщины закрывали непроницаемо черные же Oakley, но из-под шлема выбивались белокурые локоны, а губы, несмотря на мороз, были свежи и манящи.

— Мы уже встречались? — спросил он. Что-то неуловимо знакомое мелькнуло в памяти, при взгляде на этот рот, похожий на упругий бутон розы, но он не успел схватить воспоминание за сверкающий хвост. Лыжница чуть улыбнулась — Вы забыли? — она сдвинула маску на лоб, и он увидел светлые блестящие глаза. — Три года назад, в Париже. У мадам Перейра. Вы были с женой. Очень красивая женщина.

Булгаков опомнился, наконец: — Да, простите меня. Вы просто сейчас совершенно по-другому выглядите.

— Вспомнили? — глаза женщины смеялись. — И как же меня зовут?

Булгаков смутился — имени ее он не помнил, и врать не было смысла — только поставит себя в неловкое положение. — Простите, — покачал головой Сергей. — Проблемы с долгосрочной памятью. Но, может, нам познакомиться заново?

Его честность женщина оценила по достоинству и благосклонно кивнула: — Pourquoi pas?[360] Меня зовут Изабель де Бофор.

— Серж Булгаков…

— Le docteur en médecine[361], — продолжила она. — Вы знаменитый хирург. Говорят, равным вам в Англии нет.

— Преувеличивают, — но губы Булгакова тронула улыбка. Женщина была чудо как хороша. Как он умудрился не заметить этого три года назад, на улице Жирардон? Он был слишком поглощен проблемами с Катрин.

— Как ваша жена? — спросила Изабель. — Вы же здесь вместе — я видела вас в баре отеля «Neue Post».

— Катрин не катается. Несколько раз поднималась со мной на склон, но сочла это испытанием для нервов.

— Понятно, — Изабель опустила очки. — Предлагаю пари.

— Пари? Я готов.

— Скоростной спуск вон до тех елей, — она указала вниз, где уже с трудом можно было что-то различить. — Видите синюю будку с напитками? Проигравший платит за glühwein[362].

— Идет! Хотите фору? — Булгаков тоже опустил «забрало».

— Ну вот еще! — фыркнула Изабель, оттолкнувшись палками от наста, подпрыгнула, и полетела вниз, прежде чем Булгаков успел опомниться.

Он настиг ее всего за несколько метров до цели, а все два километра головокружительной погони старался не упускать из вида гибкую гуттаперчевую статуэтку, грациозно выписывавшую крутые виражи и разбрызгивающую веером снежные искры…

— Пожалуйста, вызовите мне такси, — обратилась Катрин к девушке за стойкой. Сегодня дежурила Брунгильда — Катрин насчитала трех консьержей — молодой человек, упитанный, розовощекий, с бейджиком «Мориц», под стать ему, пышущая здоровьем, с двумя толстыми косичками Леони, и изящная Ханна, с ореолом светлых волос, которую Катрин про себя окрестила Брунгильдой. Та улыбалась очаровательно — особенно если Булгаков сопровождал Катрин, но и в его отсутствие была крайне любезна. Сейчас Катрин была одна и, в ответ на ее просьбу, Брунгильда моментально взялась за телефон. Пока та ворковала с диспетчером, Катрин лениво перебирала выставленные на стойке рекламные буклеты и проспекты. Один из них привлек ее внимание — вот куда ей надо съездить, чтобы отвлечься от мрачных воспоминаний — в Хрустальные Миры Сваровски[363]. Брунгильда заметила, что Катрин рассматривает буклет и с воодушевлением принялась рассказывать ей о музее и бутике. — Вот, — она протянула руку. — Видите кольцо, мадам? Я его купила там. Ни в одном бутике мира такого больше нет.

На тоненьком безымянном пальчике переливался кроваво-красный кристалл размером с грецкий орех. — Мы можем организовать вам индивидуальный тур, — продолжила Брунгильда. — Лимузин отвезет вас и заберет, и вам не придется трястись в поезде или автобусе. Желаете?

Практичная Катрин поинтересовалась ценой — в ответ услышала такую сумму, за которую можно было бы купить половину того самого лимузина — ну, или колесо от него. — Меня вполне устроит автобус.

Тут она заметила, как Ханна улыбается кому-то за ее, Катрин, спиной и инстинктивно обернулась. — Ах, вот и ты, — уронила она по-русски. Появился Булгаков в полном горнолыжном обмундировании. — Ты когда вернешься?

— К вечеру, — коротко ответил он. — Обедай без меня.

— Хорошо, — легко согласилась она.

— Мадам, такси ждет, — объявила Брунгильда.

— Куда собралась?

— По магазинам, — молвила Катрин и Булгаков кивнул.

Катрин остолбенела — впервые за несколько месяцев ее планы побегать по магазинам не вызвали на его лице ни саркастической усмешки, ни недовольной гримасы. — Ты не против? — на всякий случай уточнила она.

Булгаков рассеянно пожал плечами: — Надо же тебе чем-то себя занять.

— А завтра я поеду в Ваттенс, — продолжала она осторожно.

— Ваттенс? — все так же бесстрастно переспросил он. — Это что? И где?

— Там музей, — пояснила Катрин и протянула ему буклет, но он даже не взглянул.

— Музей — это прекрасно, — отозвался Сергей.

— Поедешь со мной? — робко спросила Катрин.

— Зачем я тебе там сдался? — удивился он. — Поезжай одна, развейся. А я весь день проведу на склоне.

Перспектива показалась Катрин неожиданно заманчивой. Она проведет несколько часов в дороге, но будет восхитительно свободна делать, все, что ей вздумается. Она поищет такое же кольцо, как у Брунгильды, а может, найдет что-то другое, такое же прекрасное. — Хорошо, — согласилась Катрин. — Только не удивляйся чекам из бутика.

— Там торгуют бриллиантами? — усмехнулся Сергей.

— Нет, кристаллами Сваровски.

— Тогда не пугай меня. Думаю, наш банковский счет чего-чего, а несколько хрусталиков выдержит, — Булгаков обнял Катрин за плечи, и они вышли из отеля. Он посадил Катрин в такси, и машина медленно тронулась. В окно она еще некоторое время следила за его могучей фигурой. Он удалялся вверх по улице, с лыжами на плече — словно солдат, бредущий с поля боя со смертоносным минометом, которым он совсем недавно лишил жизни несколько десятков врагов.

Вечером они вместе спустились в ресторан. Поскольку Майрхофен — местечко горнолыжное, то к ужину никто особо не наряжался — почти все были одеты просто и без претензий. Катрин забилась в самый дальний угол ресторана и зябко куталась в кашемировую шаль. К их столу подошел официант, и Катрин, рассеянно разглядывая посетителей, терпеливо ждала, пока Булгаков делал заказ.

— Что ты будешь пить? — все же поинтересовался он.

— Шабли, — проронила она.

— Шабли нет, мадам, — с сожалением отозвался официант.

— Тогда любое шардоне, какое есть, — равнодушно произнесла Катрин, водя пальцем по скатерти.

— Danke schön, — официант убежал, и они остались вновь одни. Вокруг люди смеялись, пили пиво, обсуждали прошедший день, проведенный на склоне, а они оба молчали, словно им нечего было сказать друг другу.

— Как покатался? — наконец Катрин нарушила это тягостное молчание.

— Отлично, — ответил он. — Сегодня великолепный снег. Как, впрочем, и вчера. А ты? Как провела время?

— Хорошо, — ее голос был тускл, словно она посетила не магазины, а кладбище.

— Что купила?

— Что? — удивилась Катрин. Обычно Сергей не интересовался ее покупками.

— Спрашиваю — что купила?

– Α-a… Купила тебе тирольскую рубашку с оленем.

— Ясно.

— Ты хоть бы спросил, какого цвета…

— Что — какого цвета? — нахмурился он. В этот момент официант поставил перед Катрин бокал вина и это спасло Булгакова от ее гнева. Ей пришлось подождать, пока они вновь останутся одни, и только тогда она прошипела:

— Какого цвета рубашка. Или тебе плевать?

— Нет, родная, не плевать, — он накрыл ее руку своей широкой ладонью. — Мне интересно. Какого она цвета?

— Синяя, — Катрин решила сменить гнев на милость. Зачем, в самом деле, портить вечер. Она взяла бокал за тонкую ножку и пригубила шардоне.

— Я звонил в Лондон. Говорил с Галиной Васильевной. У них все хорошо. Антошка здоров.

— Я скучаю, — уронила Катрин, и за столом вновь воцарилось молчание.

— Почему бы нам не отправиться потанцевать в ночной клуб? — вдруг предложил Булгаков. — Здесь по соседству есть один. Говорят, там весело.

— Кто говорит?..

— Все. И Брунгильда в том числе.

— Хорошо, пойдем, потанцуем, — согласилась Катрин. — Только не допоздна. Я хочу выехать пораньше.

— Выехать — куда? — он вновь напряженно свел брови.

— Серж, да ты что, смеешься? — возмутилась Катрин. — Какого черта?! Я тебе говорила сегодня, что хочу поехать в Хрустальный музей.

— Ах да! — спохватился он. — Извини, вылетело из головы. Не злись!

— Какая неожиданность! Серж, рада вас вновь видеть. И вашу жену, разумеется, тоже. Здравствуйте, Катрин.

Катрин подняла голову. Она сразу узнала женщину, задержавшуюся у их стола. Та была очень хороша собой, и в памяти Катрин мгновенно всплыл эпизод трехлетней давности — крестница Жики строит глазки ее мужу. И вот эта наглая дамочка вновь стоит перед ней, как ни в чем ни бывало, и улыбается. Но хорошее воспитание еще никто не отменял. Она растянула губы:

— Здравствуйте, Изабель. Как поживаете?

— Благодарю… Мы с вашим супругом встретились случайно пару дней назад, на склоне. Кстати, у вас память лучше, чем у него. Он так и не смог вспомнить мое имя.

— Надеюсь, вы хорошо провели время, — сухо улыбнулась Катрин, переводя вопрошающий взгляд на мужа. Тот смешался и пробормотал по-русски:

— Прости, забыл тебе рассказать, — и продолжил, уже по-английски:

— Присоединяйтесь к нам, Изабель. Мы только что сделали заказ.

— О нет, благодарю. Меня ждут, — мадам де Бофор кивнула куда-то в сторону. — Какие у вас планы на вечер?..

Булгаков не успел ответить, Катрин его опередила:

— Пораньше лечь спать, мадам. Что-то мы устали сегодня… Правда, родной?

— Жаль… Хотела пригласить вас куда-нибудь потанцевать, — казалось, Изабель не расстроил довольно резкий ответ Катрин. Она улыбнулась на прощание и прошествовала дальше. Катрин же вновь требовательно уставилась на Булгакова.

— И когда ты собирался мне признаться?

— Признаться в чем? Да что ты себе вообразила?..

— Да ничего, — Катрин пожала плечами. — Ты волен встречаться с кем угодно и когда угодно и совершенно не обязан передо мной отчитываться.

— Не обязан? Действительно?

— Абсолютно! — усмехнулась она. Но в ее улыбке было что-то такое, что Булгаков предпочел сменить тему:

— Ты и правда решила пойти спать? А как же танцы?

— С чего ты взял, что они отменяются? Из-за этой мадам? Еще чего! Непременно идем танцевать! И закажи мне еще шардоне. Бутылку.

С утра, несмотря на мучившую ее похмельную головную боль, Катрин все же собралась в Хрустальный музей. В последний момент она осторожно спросила мужа:

— Не надумал со мной? — и с облегчением наблюдала, как вытягивается лицо Булгакова — он явно рассчитывал закатиться на гору на весь день. Махнув рукой, он подхватила сумку и покинула гостиничный номер — автобусы в австрийском городке ходили с чисто немецкой пунктуальностью — нельзя было опоздать даже на полминуты. Ей предстояло провести в дороге три часа — полтора туда, полтора обратно, но она даже предвкушала возможность остаться наедине с собой.

Автобус на Ваттенс отправлялся почти пустой — кроме Катрин, в салон зашла пожилая фрау со шпицем в корзинке, и молодая пара, которая начала целоваться, не успел автобус отъехать от станции. Катрин недовольно покосилась на них, вставила в уши наушники от смартфона, устроилась поудобнее и закрыла глаза под Даниэля Лавуа[364]…

Плутая по темным коридорам Миров, погружаясь в мерцание кристаллов, с удивлением разглядывая затейливые инсталляции, Катрин словно оторвалась от реальности, угнетавшей ее так долго, что она уже потеряла счет месяцам. Или годам? Под хрустальным куполом, мерцавшим то кроваво-красным, то небесно-голубым, преломившим ее на мириады крохотных Катрин, она бесконечно рассматривала себя с разных ракурсов, будто не узнавая. Неужели это она — такая маленькая и ничтожная?..

Вскоре она попала в мрачный зал, похожий на закулисье викторианского театра. На стилизованной сцене, на фоне алого занавеса, эпилептически дергаясь, вытанцовывали джигу три пары мужских ног. Центр зала занимало странное сооружение — высокий каркас из арматурных трубок, к которому на высоте нескольких метров крепился расчлененный мужской манекен. С периодичностью в несколько секунд его части разлетались в разные стороны, а потом, словно одумавшись, возвращались обратно, собираясь воедино. Вокруг него — еще на одной стальной трубке, словно на поводке, обреченно вышагивал женский манекен в вульгарных красных туфлях. Этот манекен на части не распадался, но через шокирующую дыру в животе демонстрировал окружающим свое холодное нутро — шарниры, шестеренки и прочие металлические детали.

«Это я», — вдруг подумала Катрин, не в силах оторваться от неприятного зрелища. — «Это я… На поводке, со вскрытой душой, которую каждый может лицезреть во всей ее нелицеприятности. Какая мерзость…»

Придя к такому неутешительному выводу, Катрин вздохнула и двинулась дальше. Она слонялась по залам уже без прежнего энтузиазма. «Пора найти бутик, купить что-нибудь на память и ехать домой», — подумала было она, но тут…

Сначала ей почудилось, что у нее галлюцинация. Рвущая сердце мелодия и прозрачное чистое сопрано… Катрин бросило в жар — ее словно окатили кипящей смолой…

«When I am laid, am laid in earth,

may my wrongs create

no trouble, no trouble in thy breast…»

Завороженная, она пошла на голос и скоро оказалась в крохотном зале — с большой плазменной панелью. На экране — чернокожая женщина в одеянии, усыпанном сверкающими кристаллами, в золотой короне, похожей на нимб. Прикрыв тяжелые веки, она поет о смерти от любви… «Где я?» «Какая тебе разница — где? Ты у меня. Тебе нравится Плач Дидоны?» «Плач Дидоны? Господи, где я?» «Это Плач Дидоны, Катрин… Самая красивая и самая печальная песня о самой бессмысленной смерти, которую только можно вообразить… Я все пытался представить, какая ты на вкус — и вот, наконец, узнал. Пряная, как степная трава… Катрин…» «Пощади… Что ты делаешь… ты же мой друг…» «Вспомнила, наконец, что я твой друг… Поздно, забудь. Я твой любовник. Твой хозяин». «Пощади, умоляю тебя». «Пощадить тебя, говоришь? Что ж, я готов. Обними меня!» «Никогда!» «Мечта моя! Я так хочу тебя. С первого дня, как увидел…»

«Remember me, remember me

But ah! forget my fate»[365].

— С вами все в порядке, gnädige Frau?[366] — услышала она на ломаном английском. — Вы так бледны.

— Danke schön! — ее губы пересохли. — Со мной все в порядке.

Катрин подняла голову — перед ней стояла служительница музея в форменном платье.

— Хотите, я позову врача?

— Что вы, — попыталась улыбнуться Катрин. — Со мной все в порядке. Кто это поет?

— Джесси Норман, — с готовностью сообщила служительница. — Это ария….

— Dido’s Lament, — прошептала Катрин. — Я знаю.

— Ее одеяние усыпано кристаллами Сваровски, — служительница еще что-то говорила, но Катрин не слушала. — Простите, — перебила она увлекшуюся женщину, — как мне пройти в бутик?

— Я вас провожу, — та явно обрадовалась, что не придется вызывать медицинскую помощь — незачем отвлекать посетителей от созерцания прекрасных кристаллов.

Господи, зачем она сюда поехала!.. Катрин сжимала в руках синий фирменный пакет с белым лебедем. Словно одержимая, она бегала по бутику в сопровождении восхищенной продавщицы, кидая в корзинку все, на чем останавливался ее равнодушный взгляд. Оставив на кассе около тысячи евро, она со мстительной улыбкой оформила возврат налога, представив себе озадаченное лицо Булгакова. Но ей было плевать. Она приняла решение — необходимо покончить с адом в душе раз и навсегда. И сделать это можно только одним способом.

Середина февраля 2015 года, Москва, Петровка, 38

Он этого ждал. Он это предчувствовал. Этого не могло не произойти. В конце концов, однажды ему должно было повезти. И когда он увидел на экране смартфона имя, то понял — наступил момент истины.

— Виктор? Вы говорили, чтобы я вам звонила, если захочу… Если мне будет, что вам сказать.

— И вам есть, что мне сказать? — уж он постарался, и голос его звучал максимально спокойно.

— Думаю, да. Приходите.

…Когда он явился к ней в кабинет, она протянула ему белый медицинский халат:

— Наденьте это.

— Зачем? — удивился он.

— Наденьте, или разговора не будет, — но видя, как он пытается напялить халат поверх теплого свитера, Эвелина рассмеялась:

— Видимо, я неправильно выразилась. Раздевайтесь, вон там, за ширмой. И надевайте халат.

— Но зачем?!

— Чтобы не допустить записи нашего с вами разговора. Вы оставите здесь все вещи, и мы пройдем в комнату для медитаций.

— Это невозможно, — отрезал Виктор.

— Как хотите, — она чуть повела плечом. — Выбирайте.

— Я не могу оставить без присмотра удостоверение и табельное оружие.

— Вы пришли ко мне с оружием? — фыркнула она. — Вот уж не ожидала. Я так опасна?

— Я оперативник, — терпеливо объяснил майор. — И я вооружен.

— Хорошо, — согласилась она. — Удостоверение и — что там у вас — пистолет? — можете взять с собой.

В более идиотском положении Виктор чувствовал себя только прикованным стальными браслетами к кровати в номере парижского отеля — вернее, в тот момент, когда недовольная портье, разбуженная Рыковым, неловко пыталась попасть ключом в личинку их замка. Его длинные волосатые ноги несуразно торчали из-под халата, который, естественно, оказался ему короток. Но Эвелина осталась довольна и протянула ему одноразовые тапочки: — Прошу надеть и следовать за мной…

Виктор устроился в глубоком кожаном кресле, в одном из тех, в которых доктор Арнтгольц принимала крайне нервных пациентов. Он постарался устроиться так, чтобы полы халата не расходились, но все же чувствовал себя не в своей тарелке, а точнее — беззащитным и уязвимым, несмотря на пистолет, нелепо просматривавшийся сквозь достаточно тонкую ткань.

Доктор Арнтгольц в отличие от майора была спокойна и невозмутима — словно напротив нее сидел один из ее больных, а не полуголый мент.

— Скажите, Виктор, вы знаете, чем занимался Саша? — спросила она.

— В общих чертах, но не знаю деталей.

— Что вы знаете?

— Я пришел получить информацию, а не делиться ею, — буркнул Виктор.

— И все же? Поверьте, если вы будете откровенны со мной, мне будет гораздо легче донести до вас некоторые очень непростые для понимания факты.

Ее голос звучал так умиротворяюще, что Виктор, который понимал, что это просто проявление профессионализма, почти против воли произнес:

— Я знаю, что Саша Гаврилов, разочаровавшись в правосудии, взял на себя миссию мстителя. Он каким-то образом отомстил банде насильников за невесту, заставив их заниматься противоестественным сексом публично, а потом стал собирать сведения об уголовных делах, в которых было проявлено следственное или судебное равнодушие… или халатность, или еще что-то в этом роде. И по собственному разумению наказывал виновных. Похоже, его жена ему в этом помогала. Но есть две вещи, которые я не могу понять.

Эвелина грустно улыбнулась: — Всего лишь две?

Виктор ее словно не слышал: — Первое. Каким образом, и на какие средства Гаврилов осуществлял свое, с позволения сказать, правосудие.

— Не правосудие, — мягко поправила его Эвелина. — Возмездие.

— А есть разница?

— Гигантская, поверьте мне. А второе?

— А второе — какое отношение имеет к нему некая французская организация, а именно — Фонд помощи жертвам насилия.

— Вот это очень правильный вопрос.

— Я так понимаю, они оказывали ему помощь в осуществлении… как вы выразились? Возмездия?

— Не совсем так.

— То есть?

— Не они. Фонд не занимается наказанием насильников. Он оказывает помощь женщинам и их детям, над которыми издеваются садисты — мужья, сожители, любовники. Но сам Фонд является легальным прикрытием другой организации.

Виктор недоверчиво нахмурился — похоже, ему начинают морочить голову, а он этого не любил.

— Вы когда-нибудь слышали про Палладу?

— Какая-то богиня? — пожал плечами Виктор. — Простите, не силен в мифологии.

— Тогда я вам напомню. Древние греки очень почитали Афину, богиню мудрости.

— Слышал про такую, — кивнул майор.

— Прекрасно! И, судя по всему, вы знаете, что ее второе имя — Паллада, но вряд ли в курсе, откуда оно взялось. Позвольте, я вам расскажу. В древние времена, когда люди еще были подобны диким животным, шла война между богами-олимпийцами и чудовищными гигантами, злобными порождениями ужасного Тартара.

— Тартар — это сырой фарш? — язвительно ввернул майор.

— Тартар — глубочайшая бездна, под царством мертвых, где были заточены титаны и циклопы. Так вот, это безусловное зло породило инфернальных существ — гигантов, с которыми боги вели жестокую войну за господство на Земле. Во время этой войны один из гигантов — крылатый, похожий на козла, Паллант хотел изнасиловать богиню Афину. Тогда, в ходе гигантомахии…

— В ходе чего?..

— В ходе битвы богов и гигантов, Афина его убила, освежевала, и пустила его кожу себе на эгиду.

— Эгиду?

— Щит, — пояснила Эвелина.

— Сильно, — пробормотал Виктор.

— Мало кто помнит Палланта, но очень многие знают имя Паллада — так Афина назвалась в честь победы над ним.

— Я все жду, когда вы перейдете к сути, доктор, — нетерпеливо скривился Виктор.

— Так я уже перешла, — не смутилась Эвелина. — Именно Паллада — организация возмездия.

— Что, простите?

Эвелина вздохнула. Непохоже, что сероглазый майор воспринимает ее слова всерьез.

— Эта организация существует со времен крестовых походов. По легенде, ее основала вельможная дама Катрин де Бофор.

— Как вы сказали? — Виктор словно проснулся. — Де Бофор? Но это же…

— Имя председателя Фонда. Теперь вы поняли?

— Ни черта не понял. Может, перейдем от сказок к суровой правде жизни?

— Перейдем, имейте терпение, господин майор.

— Виктор.

— Виктор… Вы не замерзли?

— Очень мило, что вы спросили, но нет, не замерз. Объяснитесь, наконец.

— Именно Паллада преследует преступников, которым по той или иной причине удалось избежать легального наказания. Она применяет принцип талиона[367]. Знаете, что это?

— Обижаете, доктор. Я же юрист, в конце концов.

— Простите. Почему вы улыбаетесь? Вы мне не верите?

— Вы сами-то себе верите?

— Я была членом этой организации.

— Что-о?

— И я. И мой муж Петр. И Саша Гаврилов. И его жена Ясмин. В 2011 году я стала вице-командором Ордена по российскому региону.

— То есть, хотите сказать, что лично убивали людей?

— Я приводила в исполнение приговоры, которые выносились после тщательно проведенного следствия и сбора безупречных доказательств.

— Извините, но это какой-то бред.

— Бред? А вы не задавались вопросом, каким образом блатная шпана трахала друг друга на глазах друг друга? — она выпалила эту дикую фразу без малейшей улыбки.

— Задавался.

— И вы нашли ответ?

— Не нашел.

— Хотите узнать? Это была моя акция.

Хотел ли Виктор?! Еще бы!

— Они регулярно посещали один и тот же кабак в Истре. Мы поставили своего человека на бар, и он напоил их таким возбуждающим пойлом, что они бы не только друг друга готовы были отыметь, но попадись им тогда лошадь… или коза…

— Мерзость…

— Они совершенно ничего не соображали. Их главарь Беркут тоже. Наш человек их спровоцировал пустить того по кругу и снимал оргию на видео. Потом выложил в соцсети и на порносайты. Беркут прожил после этого неделю, а четверо бритоголовых из его банды покончили с собой…

— Трое.

— Четверо. Носкова Глеба считают без вести пропавшим, но это не так. Он утопился.

У Виктора под халатом пробежали по коже мурашки — ему стало откровенно не по себе. Она помнит, как звали утопившегося отморозка? Лицо женщины было при этом таким спокойным, таким равнодушным.

— А имя Сергей Комаров вам о чем-нибудь говорит? — спросил майор.

— Конечно. Он был приговорен за пьяный наезд. Погибли два человека, а его даже прав не лишили. Комарова сбила машина. Насмерть.

— Послушайте, Эвелина, вы понимаете, что сейчас уже наговорили на приличный срок?

— Я никогда не повторю это под протокол, а доказательств у вас нет. А хоть бы и были — мне все равно. Уже больше двух лет я не живу, а маюсь… Ну что, хотите услышать о двенадцатом ноября 2012 года?..

12 ноября 2012 года, Москва

… — Сегодня мы пойдем в зоопарк! — радостно сообщил Петр за завтраком. — Все вместе!

— Ну да, — проворчал Костя. — Каждый раз обещаешь. А потом кто-нибудь позвонит…

— А мы трубку брать не будем! — пообещал Петр и повернулся к жене. — Правда, мама? Это тебя касается в первую очередь.

— Приложу максимум усилий, — улыбнулась Эвелина.

День выдался ненастный, с утра пошел снег с дождем. Но они все же отправились в зоопарк. Эвелина быстро замерзла и отогревалась в ближайшем кафе, пока отец с сыном слонялись от вольера к вольеру, споря, кто быстрее бегает — гепард или олень, кто сильнее — бурый медведь или белый, пантера — это просто пантера или черная пума. Без четверти три они позвонили ей и сказали, что тоже замерзли, сейчас заберут ее из кафе и поедут домой. Но тут раздался звонок и Эвелина, позабыв, что обещала мужу не отвечать на звонки, бросила взгляд на экран. Она увидела имя человека, которому не могла не ответить.

— Дорогая Эвелина…

— Мадам Перейра… мадам командор, — поправилась Эвелина. — Я вас слушаю…

… — Мадам Перейра? — переспросил Виктор. — А она тут при чем?

— Как?! — удивилась Эвелина. — Мадам Перейра — командор восточноевропейского отделения Ордена палладинов.

— Эта старуха?! — поразился Виктор.

— Старуха? — Эвелина расхохоталась. — Если вы попадетесь этой старухе на дороге, и она сочтет, что вы ей мешаете, то она мокрого места не оставит ни от вас, ни от вашего табельного оружия с удостоверением.

— Бред, — хмыкнул майор. — Уж прям-таки не оставит.

— Не оставит, не сомневайтесь. Не сама, поручит кому-нибудь из свиты.

— Вы так говорите, словно она королева.

— Она не королева. Она, скорее, кардинал.

— А есть и папа Римский?

— А как же, — усмехнулась Эвелина. — Магистр Ордена.

— И кто это? Какая-нибудь шишка?

— Нет. И это не имеет никакого отношения к делу. Поверьте, папа Римский более досягаем для вас, чем Магистр Паллады.

— Допустим. И что было дальше?..

…— Мадам командор… Я вас слушаю…

— Срочное дело. Требуется твоя помощь.

— Я готова, — а что еще Эвелина могла ответить?

— Дорогая, ты должна проследить за выполнением акции.

— Акции? Но в нашем отделении сейчас нет ни одной акции в производстве.

— Есть. Ею занимается Саша.

— Но почему ни я, ни Петр ничего об этом не знаем?

— Мне хотелось сохранить приватность, — смущенно проскрипела старая дама. — Позволь, я не буду углубляться в детали.

— Я вас слушаю, мадам командор.

— Приговоренного сейчас везут в коттедж в дачном поселке. Как это… Се-ре-бра-ный буа, — с трудом выговорила мадам командор.

— Серебряный бор? — оживилась Эвелина.

— У тебя там дом.

— Откуда вы знаете? — изумилась Эвелина, но в ответ услышала только хриплый смешок. Разумеется, что за идиотский вопрос. В досье Эвелины, наверняка, есть даже размер ее бюстгальтера, а не то что сведения о принадлежащей ей недвижимости.

— Прошу тебя, немедленно поезжай туда и проследи, чтобы они там не наломали дров.

— Кто — они, мадам командор?

— Там должны казнить убийцу. По особому распоряжению Магистра, казнь проведут не рыцари Ордена, а сами потерпевшие.

— В каком случае мне следует вмешаться?

— Только если под угрозу будет поставлен Орден и его секретность. Тогда прими меры к устранению угрозы. К сожалению, казнь отменить или остановить невозможно.

— Но как ее могли санкционировать?! — невольно воскликнула Эвелина. Она торопливо собирала вещи, подавала знаки официанту, и он уже бежал к ней со счетом. В дверях кафе появился Петр с сыном, и одного взгляда на жену ему было достаточно — ее сорвали по делам Ордена.

— Пойдем, Костик, — он обнял сына за плечи. — Маме надо на работу.

— Возьмете такси? — губами спросила Эвелина, и муж кинул ей ключи. Если б она знала, что видит его и сына живыми в последний раз…

«Мустанг» домчал ее до поселка за четверть часа. Охранник знал и Эвелину, и ее машину — услужливо поднял шлагбаум. Она оставила машину на своем участке и, не заходя в дом, отправилась по адресу, который ей дала мадам Перейра.

Эвелина ловко, словно кошка, взобралась на высокое дерево, прошлась по крепкой ветке и перемахнула через каменный забор. На участке она заметила корейский внедорожник — значит, приговоренного уже привезли. Вокруг царила стылая осенняя тишина. Совершенно очевидно — в доме, добротном и все еще крепком, никто не жил. Но Эвелина кожей чувствовала чье-то присутствие. Попасть внутрь коттеджа не составило труда — входная дверь оказалась незапертой — и откуда-то из подвала доносился невнятный шум. Она, стараясь двигаться максимально тихо, поднялась на второй этаж и стала ждать.

…— Почему — Потоцкая? — Виктор досадовал сам на себя — как могло его подвести профессиональное чутье? Вот она, сидит перед ним та самая блондинка — водительница «Мустанга». Как он мог ее не узнать?

— Я Арнтгольц по мужу. Потоцкая — моя девичья фамилия. Документы на дом я не переоформляла.

— Ясно. Итак, вы затаились на втором этаже. И долго ждали?

— Недолго. В окно я увидела, как на территорию заехал белый Сааб. Из него вышли двое мужчин и две женщины. Одну из них я узнала. Это была Анна Королева, знаменитая балерина. Однажды я встречала ее вместе с мадам Перейра[368].

— Однажды — это когда?

— Летом 2010 года. Мадам Перейра тогда приехала в Москву провести мастер-класс и обедала с Анной Королевой в пиццерии «Мамма миа» на Тверской. Мы с Петром приехали туда, чтобы ее поприветствовать.

— «Мамма миа»? Интересно. Именно там в последний раз видели Сашу и Ясмин. Именно оттуда их похитил Горский… Простите, что перебил. Что было дальше?

— Дальше все они спустились в подвал, и я не могла слышать, что там происходит. Но спустя час я услышала выстрелы.

— Сколько было выстрелов?

— Три. Еще через полчаса Анна, Саша и вторая женщина вытащили из подвала одного из приехавших на Саабе мужчин. Было понятно, что тот ранен. Анна села за руль, женщина и мужчина — на заднее сиденье Сааба и они уехали. Саша спустился обратно в подвал. Я пошла за ним и услышала, как он вызывает помощь для приговоренного. Но он сообщил диспетчеру об убитом, и, поскольку приехавший с Анной человек не покинул коттедж, мне стало ясно, что ситуация вышла из-под контроля. Конечно, мне бы следовало вмешаться и помочь ему. Но мне не хотелось обижать его недоверием.

— Не понял?

— Он мог подумать, что ему не доверяют. Это всегда неприятно. Поэтому я дождалась когда Саша и l'equipe de sauvetage уехали, и только потом спустилась в подвал.

— L'equipe de sauvetage?

— Команда, которая помогала Саше наводить порядок и создавать ложную картину. Вы ведь повелись на легенду, которую они для вас сочинили? Несмотря на то, что никого там не нашли?

Виктор с досадой кивнул. Эвелина продолжила:

— Я спустилась в подвал, обнаружила труп и позвонила Горскому.

— Горский — тоже был членом вашей организации?

— Да. Когда-то мы совершили возмездие за его жену, которую он без памяти любил, и он пожелал стать одним из нас, взяв псевдоним «Доминик». Но, надо сказать, уже тогда Роман вызывал у меня беспокойство. Мне, как психиатру, были слышны звоночки… Но на тот момент мне нужен был грамотный чистильщик, и пришлось звонить ему.

— Мы отследили какой-то звонок, но не смогли определить, кто ему звонил.

— В экстренных случаях я пользовалась телефоном с неавторизованной сим-картой. Я попросила его взять катер на пристани и срочно прибыть в Серебряный бор…

…— Слава богу, где вас носит, Доминик! — с той минуты, как полевой госпиталь «Мосгаз» увез истекающего кровью убийцу, прошло около четверти часа, но Эвелина не находила себе места. Ее не оставляла лихорадочная тревога, страстно хотелось домой, к мужу и сыну. Но она была вынуждена заниматься ликвидацией последствий чужой халатности.

— Где тело?

— В подвале. Следуйте за мной.

Доминик взвалил труп на плечи и потащил его из подвала.

— Давайте через лес, там меньше вероятности наткнуться на кого-нибудь, — приказала Эвелина. Несмотря на позднюю осень, в Серебряном бору продолжали жить горожане — многие предпочитали это прекрасное место загазованности мегаполиса и толчее московских улиц.

И надо ж было им натолкнуться на того рыбака. Темноволосый парень от изумления выронил спиннинг. — Эй, — крикнул он. — Что это вы там делаете?

— Проклятие! — процедила Эвелина.

— Не беспокойтесь, мадам вице-командор. Я решу эту проблему. — Доминик опустил тело на землю. — Эй, парень, у нас тут пьяный друг. Помоги нам.

— Пьяный? — мужчина подошел поближе посмотреть. Но увидев, что затылок «пьяного друга» окровавлен, отшатнулся и побежал прочь.

— Стой! — заорал Доминик. — Стой, сказал! Стой, стрелять буду!

— Да ты с ума сошел! — Оцепенев, Эвелина наблюдала, как палладии вытаскивает пистолет и целится вслед непрошеному свидетелю. Он выстрелил, не колеблясь ни мгновения. Парень рухнул, как подкошенный.

…— Я не подозревала, что Горский так метко стреляет. Он попал свидетелю прямо в затылок…

— Не целясь? Как такое возможно?

— Я не знаю… Роковая случайность — иного объяснения не нахожу…

…— О Господи! — Эвелина подбежала к упавшему человеку и перевернула его на спину. Тот был мертв.

— О Господи! — повторила она.

— Мадам вице-командор, не волнуйтесь. — Доминик достал из кармана сотовый телефон.

— Кому ты звонишь? — спросила она.

— Я звоню начальству.

— Вообще-то, я твое начальство. Кому ты звонишь? — гневно повторила Эвелина.

— Мадам де Бофор.

… — Мадам де Бофор? — переспросил Виктор. — Но ведь так зовут председателя Фонда.

— Именно. Теперь она занимает эту должность. Вы встречались с ней?

— Конечно. Она заявила, что понятия не имеет ни о каком Александре Гаврилове.

— А вы чего ожидали? Вполне логичный ответ.

— Так что ему сказала эта мадам де Бофор?

— Она дала инструкции. Доминик отнес труп свидетеля в подвал коттеджа. Но сначала…

— Но сначала размозжил ему лицо.

— Да. Взял камень и… Так спокойно, словно орех расколол.

— Что вы сделали с телом Кортеса?

— Значит, его звали Кортес? Я и не знала… Похоронили на Введенском кладбище.

— Вот как? — вскинулся майор. — Он и мать свою, Сукору Антонину, там замуровал.

— Антонина Сукора — его мать? — нахмурилась Эвелина. — Невероятно! Он скрыл от руководства Ордена такую важную информацию? Согласно Уставу между исполнителем и приговоренным не может быть ничего личного.

— Выходит, скрыл. Фамилии-то разные.

— Тогда неудивительно, что он выбрал Введенское кладбище. Там у Доминика участок, он все знает. Знал, — поправилась она.

— Сможете показать?

— Если я вам покажу, то этим признаю свое соучастие, Но я найду способ указать вам место.

— Спасибо и на том, — кивнул Виктор. — Но продолжим. Вы отправились домой?

— Да, — Эвелина не могла сдержать слез. — Я поехала домой. А там…

…А там ее ждала трагическая весть — такси, в котором ехали домой ее муж и сын, попало в страшную аварию, столкнувшись с бензовозом. Она слушала следователя, и не могла до конца осознать — самых любимых ее людей нет больше на свете, а она жива только потому, что вместо того, чтобы быть с близкими, ехать домой, и, если суждено, разделить с ними их участь — занималась преступлениями других людей, сама стала соучастницей, и изменить теперь ничего нельзя, и никого нельзя вернуть.

Раздавленная горем, она не могла никого видеть. К ней приехала мадам Перейра, долго сидела возле ее кровати, ни слова не говоря. Словно издалека, Эвелина слышала, как та о чем-то шепталась с Сашей, но голоса сливались для нее в сплошной невнятный гул. Саша и Ясмин неотступно находились рядом, занимаясь похоронами, а затем — поминками. Стоя у могил, Эвелина сквозь туман застилавших реальность слез вновь видела темные глаза старой дамы, ее узловатые пальцы, сжимавшие рукоятку зонта…

Когда минуло девять дней, мадам Перейра вновь явилась к Эвелине домой и, попросив Сашу оставить их вдвоем, спросила:

— Деточка, ты должна собраться и ответить мне всего лишь на один вопрос — секретности Ордена что-нибудь угрожает?

И когда Эвелина бессильно покачала головой, с облегчением похлопала ее по плечу, глубоко вздохнула и поднялась. Но та вдруг подняла измученные глаза на старую даму: — Мадам командор…

— Да, детка, говори.

— Я прошу принять мою отставку. Я больше не могу исполнять мои обязанности.

— Я ждала этой просьбы, — грустно сообщила тангера. — Думаю, мы ее удовлетворим.

С того дня ее оставили в покое и она больше никогда не слышала ни о мадам Перейра, ни о мадам де Бофор, ни о самом Ордене. Саша и Ясмин продолжали ее навещать — сначала часто, потом стали приходить реже, а потом, в один прекрасный день просто исчезли. Эвелина не удивилась и не возмутилась — кому же понравится видеть ее бесконечно печальное лицо и глаза, неизменно наполненные слезами… И она постаралась навсегда изгнать воспоминание о Палладе из памяти. Лишь однажды, несколько месяцев назад, просматривая французскую новостную ленту, натолкнулась на сообщение о смене руководства в Фонде. Дочитала статью до конца и равнодушно закрыла сайт.

— Но каким-то образом Горский снова стал вашим пациентом?

— Что значит — снова? До бойни в Серебряном бору он не был моим пациентом. Но спустя несколько месяцев нашел меня и уговорил стать его врачом. Я была вынуждена, ведь я не могла допустить, чтобы он пошел со своими проблемами к другому психиатру. Но недавно он перестал приходить на прием. Вот, собственно, и все.

— И все? — Виктор поднял брови. — Но этого не может быть.

— Но это так.

— А вы сами когда-нибудь встречались с этой… мадам де Бофор?

— Да. Однажды. Я приезжала в Париж по специальному приглашению Ордена. Меня возводили в ранг вице-командора.

— Звучит внушительно.

— На деле со мной просто встретилась мадам де Бофор и вручила мне грамоту.

— Грамоту?

— Хотите взглянуть? Она у меня где-то здесь…

— Любопытно…

Эвелина подошла к письменному столу и порылась в одном из ящиков. То, что она достала оттуда, повергло Виктора в шок. Перед ним был самый настоящий пергамент — светло-коричневого цвета, с текстом, начертанным острым готическим шрифтом. Виктор попытался прочитать, но не смог разобрать ни слова.

— О чем здесь говорится?

— «Pro Deo amur et pro Christian poblo et nostro commun salvament, d’ist di en avant…»

— Что, что?..

— «Во имя любви Божьей и во имя христианского народа и нашего общего спасения, отныне и вовеки, настоящим даровано Эвелине Арнтгольц право приговаривать по справедливости и вершить возмездие над всяким, кто возомнил себя выше господа бога, и кто посмел пренебречь заповедями его…»

— Вы это серьезно?..

— Здесь так написано, — она пожала плечами с самым хладнокровным видом. — Взгляните сами.

— Я не понимаю, — он отвел ее руку.

— Это старофранцузский. Говорят, что придумала текст сама Катрин де Бофор.

— Де Бофор… — задумчиво протянул Виктор. — Однако, эта фамилия слишком часто возникает в связи с кровавыми преступлениями. Вы уверены, что под ней скрывается палач, а не преступник?

Эвелина усмехнулась: — Я давно уже ни в чем не уверена.

— Где вы встречались с этой мадам?

— В Фонде. Но останавливалась я в Берси. Там у них квартира для агентов и на тот момент она пустовала. Мне разрешили там пожить. Если хотите, я могу вам дать адрес.

— Дайте.

При скудности информации и эти крохи — хлеб. Эвелина протянула ему лист бумаги и короткий тупой карандаш: — Пишите!

И продиктовала ему адрес.

— Я могу одеваться? — не без сарказма спросил Виктор.

— Одевайтесь, — милостиво разрешила она…

…Спустя пару дней Виктор, придя на работу, получил на проходной отпечатанное на принтере анонимное письмо, с подробными инструкциями. И на Введенское кладбище отправилась группа эксгумации, чтобы в одной из могил найти полуистлевшее тело Мигеля Кортеса де Сильва и Эстебес, виконта Вильяреаль.

Апрель 2015 года, Лондон

Иногда муторное течение времени прерывается, словно оглушительным гудком паровоза, каким-то брошенным вскользь словом или оброненной фразой, от которых сердце сначала замирает, как будто остановилось навсегда, а потом начинает стучать с невероятной силой, грохоча артиллерийской канонадой. Приходит осознание — так больше невозможно, необходимо действовать, а иначе в жизни, утекающей, словно вода, меж пальцев, вообще нет никакого смысла. И таким словом, услышанным Катрин от мужа, стало «Не понимаю».

— Не понимаешь — что? — Катрин очнулась от своих мыслей. Она только что уложила Антона спать и собиралась потратить два свободных часа на сезонную сортировку одежды и обуви — было необходимо достать летние вещи и убрать так называемые «зимние». Так называемые — потому что москвичи сочли бы их, скорее, демисезонными. В Лондоне уже было по-летнему тепло, почти жарко, и Булгаков, приходя домой, кидал в стирку влажную от пота рубашку.

— Не понимаю, почему надо заниматься разбором вещей, вместо того, чтобы… отдохнуть, — он притянул ее к себе. Катрин отстранилась: — Мне некогда отдыхать. Пора достать твои футболки.

— Родная, все равно на работе у меня строгий дресс-код. When I don’t wear my scrubs[369], — добавил он.

— Почему ты говоришь по-английски? — раздраженно поинтересовалась она.

— Не знаю, — он пожал плечами. — С некоторых пор я ловлю себя на том, что многие вещи мне проще выразить по-английски. Например… I’m crazy about you…[370]

— He означает ли это, что нам пора домой? — поморщилась Катрин. — Еще не хватало, чтобы для Антошки английский стал родным.

— То есть как? — Сергей нахмурился. — А как же предложение сэра Реджинальда? Он надеется, что мы его примем. Через месяц истекает мой контракт с Королевским госпиталем, и…

— С какой стати? — перебила его Катрин, изогнув бровь. — Я ему ничего не обещала.

— Разве? Ты обещала подумать.

— Я подумала. И не хочу больше жить здесь.

Сергей в задумчивости смотрел на жену. Ему крайне хотелось понять — действительно ли она собирается сбежать в Москву, или же просто вредничает.

— Катрин, так нельзя, — наконец заявил он. — Ты совершенно не думаешь о будущем Антона.

— Выражайся прямо, — процедила она. — Я совершенно не думаю о твоей карьере — ведь именно это у тебя в голове.

— Да, черт тебя подери! — заорал он. — Я угробил здесь четыре года жизни, и ты хочешь, чтобы я все бросил и вернулся в Москву? Снова пахать за гроши в Склифе простым ординатором?

— Ах, вон оно что… — протянула Катрин. — Если тебя волнует именно это, то успокойся — моя мама собирается на пенсию. И ты вполне можешь занять ее место. И прекрати орать.

— К лешему ее место! — рявкнул Булгаков. — Мне предложили место главного врача в частной нейрохирургической клинике. И я собираюсь его принять.

— Серж… — Катрин испугалась. — Но я не хочу здесь жить. Я тебе говорила об этом давно, еще когда Антошки не было.

— Говорила, — кивнул он. — Правда, говорила. Но все это несерьезно.

— То есть, — уточнила она, — то, чего хочу я — несерьезно?

— Именно, — сказал он и Катрин взорвалась. В эпицентре взрыва оказалась тяжелая ваза богемского хрусталя — чудом она не попала в голову мировой медицинской знаменитости — Катрин просто не хватило сил.

— Ты что творишь?! — Булгаков, увернувшись от вазы, отступил от разъяренной жены.

— Сейчас узнаешь! — Катрин нетерпеливо оглядывалась по сторонам в поисках еще чего-нибудь тяжелого.

— Катрин, опомнись! — Булгаков испугался — он никогда не видел жену в таком гневе. — Опомнись, родная, и давай поговорим.

— Я не буду с тобой разговаривать, — воскликнула она. — Я ненавижу тебя!

— Что?

— Что слышал! Я тебя ненавижу! Ты высокомерный, равнодушный эгоист!

— Катрин, помилосердствуй, — он потянулся к ней, но она отбросила его руки прочь:

— Не смей меня трогать!

— По-моему, у тебя гормональный сбой. Ничем другим я подобное поведение объяснить не могу.

— Да как ты смеешь! — она размахнулась и хлестнула его по щеке. Он посмотрел на нее долгим обиженным взглядом, потер лицо, развернулся, и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь гостиной. Спустя минуту Катрин услышала, как хлопнула дверь входная.

— Что я наделала, — прошептала она, опускаясь на диван. — Я уничтожила свой брак. Вот идиотка… Чего я на него взъелась?.. — она говорила сама с собою вслух. В гостиную заглянула Тереса, удивленно поморгала черными глазами и, не сказав ни слова, исчезла.

«Я схожу с ума, — констатировала Катрин. — Почему я еще здесь? Надо было ехать в Париж, как только мы вернулись из Австрии. А я все тяну, тяну… Понятное дело, сделать такой шаг непросто. Но пока я не сделаю то, что решила, моя жизнь не наладится. Никогда».

Она позвонила маме: «Прости… Не могла бы ты снова приехать? Нет, ничего не случилось. Просто мне нужно срочно съездить к Анне, дня на три. Максимум на четыре… Чем быстрее, тем лучше. Послезавтра? Очень даже устраивает. Спасибо, мамочка, жду тебя».

Катрин медленно поднялась с дивана и отправилась в кабинет мужа. Она редко здесь бывала — только когда он сам просил ее найти что-нибудь в ящиках его стола или покопаться в его компьютере в поисках нужного файла. Поэтому она прекрасно знала, где лежит ключ от единственного ящика, который запирался — под постаментом тяжелой настольной лампы с зеленым абажуром. Это не было тайной. Сергей запирал ящик не от нее — от Антошки, которому ни в коем случае нельзя было совать туда любопытный нос. Катрин повернула ключ и потянула ящик на себя. Он легко выкатился, явив ей свое содержимое — большой кожаный футляр. Не без внутренней дрожи Катрин откинула крышку — вот то, что ей нужно. Сергей, конечно, взбесится, когда узнает, что она у него украла. Но сейчас ей это нужнее, чем ему…

Примерно в то же время, Москва, Петровка 38, отдел убийств

— Что за бред ты тут несешь? Ты сам-то себя слышишь? — Лежава критически посмеиваясь, выслушал отчет Виктора о результатах встречи с Эвелиной Арнтгольц, и теперь возил майора «фэйсом об тэйбл», как выразительно описал данный воспитательный процесс капитан Зимин.

— Как-как? «Паллада»? — ухмыльнулся полковник. — Романов начитался, майор. Лучше УПК[371] на сон грядущий читай, толку будет больше.

— Вы, товарищ полковник, можете издеваться, сколько угодно, — зло нахмурился Виктор, — но против фактов не попрешь — Гаврилов явно приложил руку к висякам. Уж не говоря об истринской банде.

— Какое это имеет значение? Висяки не наши. А вот по убийству Грушиной доказательств как не было — так и нет.

— Будут доказательства, — заявил майор. — Но мне нужно съездить к мадам Перейра.

— Ага… Мне в Париж по делу срочно. Знакомая песня, — хмыкнул Лежава.

— Товарищ полковник, я тоже считаю, что товарищу майору надо ехать в Париж, — подал голос Женя. — Здесь мы ресурс выработали.

— Я убежден, что Грушин заказал жену, — твердо заявил Глинский. — Но никаких доказательств у меня нет. Арнтгольц об этом ничего не знает, к тому моменту она полностью отошла от дел. И подтвердить участие Грушина в убийстве жены может лишь Клаудиа Эстер Перейра, или как они называют ее — Жики…

— Это что, кличка? — поморщился полковник.

— Это, как я понимаю, имя для своих. Или она, или мадам де Бофор. Та была тесно связана с Горским. Именно ей он звонил, когда прикончил Иосаяна.

— Если именно эта мадам санкционировала убийство Грушиной, то она никогда в этом не признается. А уж учитывая, кто был ее муж… — полковник покачал головой.

— Вот именно!

— Я, так понимаю, дама она влиятельная. И малейший косяк с твоей стороны может обернуться серьезными неприятностями.

— Может, все же обратиться к местным властям?

— Модно попробовать, конечно. Но могу предвидеть их реакцию…

— И какую именно?

— Да вот такую, как и мою — читай УПК… Французской республики…

— Я думаю, если этот пресловутый Орден существует, что маловероятно, — заметил Зимин, — то у них влиятельные связи во многих структурах — и силовых в том числе. Иначе как объяснить тот факт, что они остаются безнаказанными? Когда, ты сказал, появилась эта организация?

— Я не говорил. Я не знаю. Но Арнтгольц утверждала, что очень давно. Что-то говорила о крестовых походах.

— Ого! Думаю, дамочка преувеличивает. Но даже если, скажем, лет сто, то ни одна политическая партия в Европе, кроме, пожалуй, тори в Великобритании, не просуществовала так долго. Вывод напрашивается сам собой.

— И весьма неутешительный вывод. Ведь если мы не получим от нее признание, то господин Грушин выйдет сухим из воды.

— А он и так выйдет — суше не бывает, — хмыкнул полковник. — Так нам его и отдали! Я уже слышу, как мой телефон разрывается от звонков его «защитничков». Я тут на досуге изучил его связи… Глухой номер.

— То есть, получив доказательства, что он заказал свою жену, мы не имеем никаких шансов привлечь его к ответственности?

— Ни мы, ни наши коллеги из прокуратуры.

— И все же нам следует попытаться.

Лежава схватился за очки. Он сводил и разводил дужки добрых минут пять, прежде чем заявил:

— Оформляй командировку. Но обязательно свяжись с местной уголовной полицией. Пусть они дадут официальный ответ, какой бы он ни был. А сам попутно землю рой. Обратись к этой… как ее… мадам Перейра. В конце концов — именно она вас отвлекала, когда та теплая компания мочила друг друга в Серебряном бору, если я ничего не путаю?

— Угу, — буркнул Зимин, — кофе угощала.

— Ну и как кофе?.. — не без яда в голосе поинтересовался полковник.

— К кофе претензий нет, — смущенно признался капитан. — Кофе был что надо.

— Может на Королеву надавить? — предложил Виктор.

— Она мировая знаменитость, можно получить такой резонанс, что потом отмываться будем долго и с хлоркой, — покачал головой Лежава. — Лучше не рисковать.

— И все же… Я попытаюсь.

— Ну, смотри, — проворчал Лежава. — Не наломай дров…

18.05, 25 апреля 2015 года, Париж, 18-й округ

Анна вздрогнула от звонка в дверь — кого там принесло? Она с неохотой оторвалась от экрана лэптопа, на котором просматривала утреннюю репетицию. Прекрасный танцовщик — Маноло Кортес. С каждым спектаклем он нравился ей все больше. Странно, однако, что до сих пор они не встречались на одной сцене. И сейчас, просматривая видеофайл, она не могла отвести глаз от экрана, вновь и вновь оценивая его стать, легкость и апломб[372]. Она хотела изучить малейшие шероховатости репетиции, но Жики легла отдохнуть и поэтому — не стоит ждать повторного звонка. Поскольку Софи уже спала, Анна торопливо направилась к двери и повернула рукоятку замка.

— О Господи! — воскликнула она. — Что ты здесь делаешь?

— Я не вовремя? — голос гостьи звучал жалобно, — прошу, позволь мне войти…

— Катрин, что ты говоришь! — Анна втащила подругу в квартиру. На улице, видимо, лило, как из ведра, и та вымокла до нитки. — Откуда ты взялась?

— Из отеля, — прошептала Катрин. — Я не помешала?

Анна обняла ее: — Ты же знаешь, я всегда тебе рада. Но как давно ты в Париже? Почему не позвонила? А где Серж?

— Сколько вопросов, — слабо улыбнулась Катрин. Это и улыбкой было сложно назвать — ее бледные, почти синие губы просто дрогнули.

— Что-то случилось? — наконец до Анны начало доходить, что подруга неспроста появилась у нее на пороге — да еще в таком состоянии. — Что-то с Сержем? Что-то с малышом?

— Что-то со мной, — всхлипнула Катрин. — Я… я… не знаю, как объяснить…

— Хватит здесь стоять! — заявила Анна. — Пойдем в гостиную!

Она потащила подругу вглубь квартиры и заставила ту опуститься в глубокое кресло. — Хочешь выпить?

Катрин покачала головой: — Аня, поговори со мной.

— Конечно, Катрин, конечно. — Анна торопливо придвинула второе кресло и, схватила подругу за ледяные ладони. — Ты совсем окоченела. Я все же налью тебе коньяку!

— Аня! — выпалила Катрин. — Дай мне телефон Александра!

— Чей? — удивилась Анна. — Чей телефон?

— Александра, — еле слышно повторила Карин. — Пожалуйста!

Наконец Анна начала понимать, о ком говорит ее подруга. Она отпустила ее руки и холодно смерила взглядом: — Зачем?

— Не спрашивай! — взмолилась Катрин. — Просто помоги мне с ним связаться.

— Зачем? — настойчиво повторила Анна. — Ты хочешь узнать, где они похоронили Рыкова?!

Услышав его имя, Катрин разрыдалась — слезы текли по ее ледяным щекам, и она судорожно всхлипывала.

— Саша тебя спрашивал, хочешь ли ты знать. Надо было сразу сказать, — отчеканила Анна. — Теперь поздно.

— Нет… нет… не поздно, — Катрин отчаянно замотала головой. — Анна, Олег жив!

— Нет! — Анна отшатнулась. — Ты сошла с ума! Он застрелился!

Катрин продолжала качать головой: — Нет, Аня, нет. Он жив — я его видела!

Я… говорила с ним!

— Ты что-то перепутала, — сухо возразила Анна. — Ты видела его лицо? Ты узнала его?

— Н-нет… — запнулась Катрин. — Было темно. И он все время отворачивался.

Анна выпрямилась в кресле, собираясь с мыслями. Она не отрывала внимательных глаз от несчастного лица Катрин, во взгляде которой, однако, таилась злая и отчаянная решимость.

— Если было темно, — медленно начала Анна. — Откуда ты знаешь, что это был он? Ты узнала его голос?

Катрин не стала лукавить:

— Нет. Не узнала. Голос звучал странно… хрипло… но…

— Каким образом вы встретились?

— Я не могу сказать.

— Почему это? — голос Анны стал раздраженным.

— Не могу, — упрямо повторила Катрин.

— Хорошо, — согласилась Анна. — Не хочешь, не говори. Но телефон Александра я тебе не дам. К сожалению, он умер.

— Как?!

Катрин вновь разрыдалась.

— Разве Серж не говорил тебе? Он приезжал год назад в Париж, чтобы встретиться с майором Глинским.

— Я знаю… Но он сказал, что Виктор просто уточнял детали.

— Он обманул тебя, — ледяным голосом констатировала Анна. — Глинский приезжал, потому что расследовал смерть Саши.

— Что значит расследовал?

— То и значит — его убили. Так что заканчивай дурацкие фантазии и возвращайся… Что это?

Перед нею была протянутая ладонь Катрин: — Узнаешь? — спросила та.

— Серьга Рыкова, — сдавлено произнесла Анна. — Откуда?

— Тот человек оставил мне. Что ты теперь скажешь?..

Анна молчала некоторое время, а потом заговорила:

— Я не хотела верить тому, что видела.

— Что ты видела? — Катрин поджала губы.

— Твою одержимость Рыковым. Мне казалось это блажью. Но я ошибалась — все серьезно. Вернее — все страшно. И я не дам тебе уничтожить свою жизнь, Катрин. Я не знаю, жив ли Рыков, но, если это так — поверь мне, лучше вам никогда не встречаться.

— Ты не можешь решать за меня…

— Не могу, — согласилась Анна. — Не имею права. Но помешать тебе сломать жизнь себе, малышу (кстати, если ты забыла — я его крестная и несу за него ответственность) и твоему мужу — Серж не заслужил такого предательства с твоей стороны — на это у меня есть и право, и власть! Возвращайся в Лондон к сыну и выкинь Рыкова из головы.

Катрин оторвала руки от заплаканного лица: — Не указывай мне, что делать! Я не вернусь, пока не…

— Пока — что?.. — у Анны перехватило дыхание от внезапно накрывшего ее гнева. — Пока не погубишь всех на свете — и Рыкова в том числе?!

— Что?! — воскликнула Катрин — только голос ее сорвался на придушенный шепот. — Значит, я права, и он жив? Ты только что подтвердила это!

— Не лови меня на слове! — возмутилась Анна. — Я всего лишь пытаюсь удержать тебя от непоправимой ошибки!

— Да какой ошибки?! — завопила Катрин. — С чего ты взяла, что я собираюсь уйти к Олегу?!!

— Тогда что?! — Анна тоже сорвалась на крик. — Зачем ты ищешь этого подонка?!

— Что случилось? Что вы разорались?

На пороге гостиной Жики не спеша завязывала пояс длинного халата: — Что здесь происходит?

От неожиданности Катрин раскрыла рот, а Анна торопливо заговорила:

— Она совсем с ума сошла, Жики! Не хочет меня слушать!

— А почему я должна тебя слушать? — рявкнула Катрин. — Ты мне что — мать?

От обиды Анна изменилась в лице:

— Тогда почему ты пришла ко мне? Если мое мнение ничего для тебя не значит — уходи отсюда!

— Ты меня прогоняешь? — Катрин растерялась.

— Никто тебя не гонит, детка, — Жики вплыла в гостиную и погладила молодую женщину по голове. — Да ты совсем промокла! На улице дождь?

— Неважно…

— Очень важно. Ты продрогла и можешь заболеть. Пойдем со мной, я дам тебе, во что переодеться… Не возражай! — мягко приказала она. — Пойдем. А ты останься, — шикнула Жики на Анну. — Я сама.

У себя в спальне мадам Перейра заставила Катрин сменить одежду на теплый махровый халат и усадила ее на кушетку — точно такую, на какой позирует мадам Рекамье на полотне Давида. Софи, которую специально разбудили, недовольно ворча, отправилась сушить мокрые вещи Катрин. Жики налила молодой женщине рюмку зеленого шартреза, и та отважно справилась с крепчайшим ликером под строгим взглядом старой тангеры.

— Ну, вот и славно, — заметила Жики, забирая у Катрин рюмку. — А теперь давай поговорим. Чего ты хочешь, детка? Почему ты ругалась с Анной?

Катрин почувствовала себя маленькой девочкой, которую пытается успокоить и наставить на путь истинный старая учительница… или бабушка, которой у нее никогда не было. — Я не ругалась, — виновато пробормотала она. — Я просто хотела у нее кое-что узнать.

— Нельзя ли поточнее? — спокойно попросила Жики.

Катрин молчала. Для нее не было секретом теплое отношение дивы к ее мужу — Жики искренне восхищалась Сержем и считала героем. Как она отреагирует на ее, Катрин, откровенность?

— Если ты будешь молчать, я не смогу тебе помочь, — мягко нажала на нее Жики. — Необходим диалог, детка.

— Мне никто не сможет помочь, Жики, — вырвалось у Катрин. — Я оказалась в таком положении, что достойна всяческого презрения и осуждения.

— Прежде всего, ты сама не должна осуждать себя за чувства, над которыми не властна, — Жики похлопала ее по руке. — Ты переживаешь из-за смерти бывшего друга, Олега?

Катрин потеряла дар речи. Откуда старая дама узнала? Неужели Анна поделилась с ней глупыми подозрениями?

— О чем вы говорите, мадам? — тихо спросила она, отводя глаза. — Я вас не понимаю.

— Конечно же, понимаешь, — возразила Жики. — Не стоит лукавить со мной, детка. Я не собираюсь читать тебе нотации и призывать к благоразумию. От такого благоразумия еще никто счастливым не стал.

Катрин продолжала молчать. Она не может выдавить из себя это страшное признание — небеса, должно быть, обрушатся на нее, если она осмелится произнести нечто подобное. Она сжала руки с такой силой, что у нее онемели пальцы. Наблюдая за ее бледным лицом с упрямо сомкнутыми губами, Жики, тем не менее, терпеливо ждала.

— Она ничего тебе не скажет, Жики, — послышался из-за двери голос Анны.

— Перестань подслушивать! — рявкнула дива.

— Мне действительно нечего вам сказать, мадам, — прошелестела Катрин.

— Ну раз так, — заявила Жики решительно. — Тогда я сама начну. Ты разлюбила мужа?

От такого вопроса в лоб Катрин растерялась окончательно: — Что?.. Да с чего вы взяли?!

— Нет? Странно. Тогда я вообще ничего не понимаю. Зачем тебе это чудовище по имени Олег Рыков?

— Это другое, — жалко пробормотала Катрин. — Совсем другое.

— Интересно. — Жики поджала губы. — Что такое — это «другое»? Каким это «другое» должно быть, чтобы уже год сбиваться с ног в поисках этого человека? Я все знаю! Ты что это удумала — в Сену бросаться?

— Не знаю о чем вы…

— Знаешь, еще как знаешь! А Фафнир? Зря ты его впутала в свои дела. Катрин ахнула: — Откуда вы знаете про Фафнира?

Жики усмехнулась. — Я много чего знаю. И я вполне способна тебя понять, детка. Если ты боишься моего осуждения, то напрасно. Я сама была в подобной ситуации. Мир вокруг меня пылал адским пламенем и, казалось, во всем свете не могло найтись угла, где бы я могла приклонить голову, ни одного человека, который мог бы понять меня и помочь мне. Но мне всего лишь так казалось. Au besoin on connaìt І'ami[373].

— Я… я не понимаю, — Катрин судорожно всхлипнула.

— Не понимаешь…. — дива покачала головой. — Кто бы понял на твоем месте? Если хочешь, я расскажу тебе. А ты тем временем попытайся успокоиться.

Катрин совершенно не хотелось слушать старую даму. Ее терзала собственная боль, которой не было конца. Но может, в истории Жики ей явится хоть какой-то ответ. Она согласно мотнула головой и старая тангера начала:

— Когда в пятьдесят девятом году я вернулась в Париж, моя подруга Моник Гризар ввела меня в свой круг — очень близкий к кино. О, французское кино середины прошлого века! Я познакомилась с Годаром, Трюффо и Шабролем[374] — те еще обормоты были… У нас была веселая компания — талантливые мужчины, красивые женщины, выпивка, сигареты и немножко травки. Да, да, от nouvelle vague[375] изрядно попахивало марихуаной. Мы вели кипучую ночную жизнь, непонятно, вообще, когда те трое снимали кино — видимо, в перерывах между пьянками и эротическими экспериментами. Вот, хорошо, ты уже улыбаешься, а я ведь тоже была молода, мне тогда было примерно, как тебе сейчас… Ах, какое замечательное было время! Молодость… Кстати, Шаброль снял меня в одном из фильмов — в роли меня самой, хозяйки школы танго. Но это произошло гораздо позже, и, подозреваю, он сделал это, дабы отвлечь меня от той гадкой ситуации, в которой я оказалась — меня оклеветали жестоко и многие люди отказывались со мной общаться…

На одной из таких вечеринок, в гостях у Годара — он тогда жил на Монмартре недалеко отсюда — я повстречалась с молодым британским офицером, летчиком — Реджинальдом Скоттом.

— Реджинальд Скотт? — заинтересовалась Катрин. — Сэр Реджинальд Скотт? Который был директором Скотленд-Ярда? Я его знаю!

— Тогда он не носил титула и был просто майором британских ВВС. Ах, как он был хорош! Твой муж напомнил мне его — не внешне, а внутренне — такой же несгибаемый стержень в характере. Но еще Реджинальд отличался непоколебимым чувством долга перед родной страной. Ради которой он мог пожертвовать даже собственным счастьем.

— Так это вы учили его танцевать танго?

— Кто же еще?..

апрель 1959 года, Париж, Монмартр

…— Остановите здесь! — Реджинальд протянул таксисту десять франков. — Выходим, darling![376]

Дверца «Рено» распахнулась и на мостовую опустилась изящная ножка, с тонкой щиколоткой и высоким подъемом, обутая в замшевую лодочку на шпильке: — Зачем мы здесь?

После пары бокалов божоле виллаж голос молодой женщины звучал весело, даже, пожалуй, излишне весело.

— Имей терпение, — Реджинальд подхватил ее под руку.

Женщина взглянула на него поверх огромных, словно тарелки, солнечных очков. У нее были умные карие глаза, в обрамлении длинных ресниц. Она огляделась вокруг. Улица, застроенная старинными, но довольно разномастными домами, круто уходила вниз.

— Что это за место? — У Жики вдруг сжалось сердце от неясной тоски.

— Улица Лепик. Неужели не узнаешь?

— А я должна? — нервно усмехнулась женщина тонкими губами, окрашенными ярко алой помадой. — Любишь ты загадки!

— Здесь мало что изменилось со времен «La Ronda», — как бы между прочим заметил англичанин.

— «La Ronda»? Ты шутишь? Это было здесь? — потрясенная Жики чуть пошатнулась. — Не может быть!

— Вот в этом самом доме, милая, — он подтолкнул ее к подъезду. — Здесь прошло твое детство.

Над подъездом красовалась вывеска «Salon de coiffure Chez Susanne Selin»[377]. — Я могу туда войти? — поинтересовалась молодая женщина нерешительно. — Мне б хотелось посмотреть.

— Конечно. Это же просто парикмахерская, — Реджинальд удивился. — Смело заходи!

Легко сказать — смело заходи! Жики помнила очень четко, как однажды ранним июльским утром сорок второго года[378] раздался оглушительный стук в дверь. В комнату, где она, двенадцатилетняя девочка, спала, грохоча сапогами, вошли трое эсэсовцев, вытащили ее из кровати и приказали одеваться. На сборы ее матери дали ровно пятнадцать минут — немецкая педантичность! И начался их с мамой скорбный путь, который закончился в концентрационном лагере Генгенбах[379].

— Чем могу помочь, мадам? — хозяйка, полноватая, вульгарно накрашенная женщина пятидесяти лет, бесцеремонно оглядела Жики с головы до ног. Все — и одежда, и сумка, даже солнечные очки выдавали в посетительнице женщину небедную. И мужчина рядом — явно военный, хотя и не в форме. Каким ветром занесло их в ее заведение? Несмотря на яркую вывеску, парикмахерская явно переживала не лучшие времена — облезлые стены и старые кресла свидетельствовали об этом. — Меня зовут Сюзанна. Могу лично вас подстричь!

Под страхом смерти Жики не доверилась бы мастерству этой coiffeuse[380]. Волосы были предметом ее гордости — длинные, темные, блестящие, отливающие серебром на солнце, словно морские волны. — Как давно вы владеете этим салоном, мадам? — спросила она.

Хозяйка насторожилась: — А вам что за забота?.. Вы кто такие?

Реджинальд за спиной Жики многозначительно кашлянул — и Жики все стало ясно: скорее всего, конфискованное немцами помещение отдали этой петеновке[381], коллаборационистке! Наверняка не за просто так — скорее всего, она спала с каким-нибудь чином из гестапо — такое во время оккупации происходило сплошь и рядом. Но почему ей не обрили голову и не отправили в лагерь после Освобождения? Сменила любовника?

— Я хотела бы осмотреть дом, мадам, — примирительно попросила Жики. Если пойти на открытый конфликт с этой крысой, ее просто-напросто выставят. — Возможно, я куплю его.

— Не собираюсь я ничего продавать, — тон хозяйки стал на редкость неприветливым.

— Ну, насколько я понимаю, дом вам не принадлежит, — вмешался Реджинальд. — Но, если вы будете вести себя тихо, то у нас есть шанс договориться к обоюдному удовольствию…

— Договориться?! — в бешенстве заорала Жики, вылетев из салона, — Да какого дьявола я должна договариваться с этой мерзавкой! Это мой дом, я имею на него полное право!

— Возможно, через суд тебе удастся восстановить право собственности, — примирительно согласился Реджи, — но не забывай про судебные издержки, расходы на адвоката, скандал в прессе и прочие малоприятные детали. Мне кажется, лучше договориться.

— Я не буду даже обсуждать подобный вариант. Закон на моей стороне, — отчеканила Жики.

Если бы она только представляла себе, во что ввязывается!

Спустя месяц был назначен суд. Моник порекомендовала ей адвоката, с десятком выигранных дел подобного рода за плечами. Все, казалось, складывалось удачно. Но незадолго до начала процесса ее адвокат исчез. Бесследно, среди бела дня — вышел утром, чтобы идти в свою контору на улице Тронше, да так в ней и не появился. Место заслуженного мэтра занял его коллега — недавний выпускник Сорбонны. Тем не менее, процесс начался, и продвигался довольно мирно, пока Жики не вызвали для дачи показаний. И тут все обернулось кошмаром, которого она никак не ожидала.

— В каком возрасте вы попали в Генгенбах? — спросил адвокат, защищавший интересы мадам Селен.

— В двенадцать лет.

— Чем вы там занимались?

— А вы не в курсе, чем занимались в концлагерях, мсье? Мы работали там как рабы, с раннего утра до поздней ночи, не разгибая спины, невзирая на пол, возраст и состояние здоровья.

— Неужели? У меня несколько другие сведения. Но об этом чуть позже. Поведайте нам, мадам, чем занималась в лагере ваша мать, Адель Ришар?

— Мою мать звали Ракель Перейра! — поправила его Жики.

— Мадам, в списках, найденных к комендатуре лагеря после освобождения, нет узницы под таким именем. Под номером 67178, который вы предоставили, значилась узница Адель Ришар.

— Мама назвалась ее именем по прибытии в лагерь.

— Каким образом? — в голосе адвоката не слышалось иронии, даже звучало некое сочувствие, и поэтому Жики честно ответила:

— В вагоне поезда, в котором нас везли, вместе с нами ехала женщина с дочерью, родом из Лиона. В дороге обе умерли.

— Как удачно! — воскликнул адвокат, всплеснув руками. — А вы уверены, мадам, что они умерли естественной смертью?

Жики показалось, что она ослышалась: — Что?

— Вы уверены, что ваша матушка не приложила к этому руку?

— Я протестую! — воскликнул мэтр Анне, адвокат Жики, подскочив на месте.

— Отклонено, — судья остановил того властным жестом. — Отвечайте, мадам.

— Да вы с ума сошли! Как вы могли такое подумать, — оскорбилась Жики. — Бедная женщина и ее дочь двое суток лежали в горячке, без лекарств и всякой медицинской помощи.

— Допустим, — уступил адвокат. — Тем не менее, факт остается фактом — ваша мать воспользовалась чужими документами, что является уголовным преступлением, мадам!

— Я… вы… да как вы можете! Она спасала себя и спасала меня. Если б мама и я попали в лагерь как еврейки, мы бы и месяца не прожили.

— Ага! — обрадовался адвокат. — Значит, ваша мать боролась за выживание! Как изобретательно. А спала она с руководством лагеря тоже в борьбе за выживание?

— Я протестую! — вновь выкрикнул мэтр Анне. — Это провокация!

— Послушайте, мэтр, — судья повернулся к адвокату мадам Селен, — чтобы выдвигать подобные обвинения, необходимо подкрепить их доказательствами. Иначе я привлеку вас за клевету.

— Непременно, Votre honneur![382] У меня есть самый надежный свидетель! Прошу вызвать мадам Грету Вигман. Она подробно расскажет нам о способах, которыми мадам Ришар… о, простите, мадам Перейра… а может еще точнее — мадам фон Арденн боролась за выживание. Нам понадобится переводчик.

Жики показалось, что она сейчас грохнется в обморок — перед ней стояла мерзкая тварь — Aufseherin[383] — та самая, которая отбирала женщин для утех лагерного начальства, подготавливала их, мыла, причесывала, давала чистую одежду, а потом отводила в офицерскую столовую, где несчастных терзали по нескольку часов. Те не всегда возвращались…

— Мадам Вигман, — начал адвокат, — вы работали надзирательницей в лагере Генгенбах, в бараке F с января 1940 по март 1944 года?

— Все верно, mein Herr[384].

— Вы были приговорены за это к наказанию?

— Да, mein Herr, я провела десять лет в тюрьме Айхах, в Баварии. Освобождена досрочно по состоянию здоровья. У меня астма, — Вигман демонстративно кашлянула.

— Сожалею, — заявил адвокат, а затем спросил:

— Вы помните узницу Ракель Перейра? Или Ракель фон Арденн?

— Нет, mein Herr. У меня прекрасная память.

— Может быть, Адель Ришар?

— О да! — кивнула Aufseherin. — Эту помню очень хорошо. Она пользовалась успехом у моего начальства.

— Я протестую! — воскликнул адвокат Жики.

— Протест отклонен. Продолжайте, мэтр.

— Поясните, мадам Вигман, что вы имеете в виду.

Бывшая надзирательница замялась: — Эта Адель Ришар была очень красивой. Мое начальство…

— Поясните, пожалуйста, кого именно вы называете начальством?

— Мое начальство — начальник лагеря штурмбанфюрер СС Альфред Вильке, его заместитель гауптштурмфюрер СС Генрих Айсс и начальник медчасти доктор Рольф Грюнвиг.

— Так, так! Она вступала с ними в интимную связь?

— Я протестую! — закричал мэтр Анне, видя, как смертельно побледнела его подопечная.

— Отклонено! Отвечайте, мадам.

— О да, неоднократно.

— С кем именно?

— Со всеми тремя.

— Как это — со всеми тремя? — деланно удивился адвокат. — Сегодня с одним, завтра — с другим? Послезавтра с третьим?

— О нет, — хладнокровно пояснила немка. — Сразу с тремя. Одновременно.

В зале суда поднялся гомон — кто-то засмеялся, кто-то начал возмущаться, а судья, от души стукнув молотком, загремел: — Тихо!!!

— Одновременно? — подхватил адвокат. — Как вы полагаете, мадам Вигман, она пошла на это добровольно?

— Ну, насильно ее к ним никто не тащил, — уклончиво ответила Aufseherin, а адвокат предпочел не уточнять.

Жики вспомнила, как капо уводила ее маму, бледную и прозрачную, словно из мутного стекла, с поникшими плечами, обтянутыми новой кофточкой, как та возвращалась, старясь не встречаться глазами с соседками по бараку, и нервы молодой женщины не выдержали:

— Заткнись, сука! — закричала она. — Чтоб ты сдохла, гадина!

— Я штрафую вас, мадам, на сто франков, — не моргнув глазом заявил судья, устраиваясь поудобнее. — Продолжайте, свидетельница.

— Итак, она обслуживала ваше начальство добровольно? — адвокат все же решил посмаковать пикантную подробность.

— Никто ее не заставлял, — повторила немка. — Ни в первый, ни в другие разы.

— Так это было несколько раз? — картинно изумился адвокат. — Сколько именно?

— Неоднократно.

— Это неправда! — в отчаянии закричала Жики. — Она лжет!

— Еще раз штрафую вас, мадам. Двести франков.

— Вы затруднитесь сказать, сколько раз?

— Раза три-четыре.

Жики уронила голову на ладони и заплакала. Мэтр Анне осторожно погладил ее по плечу: — Постарайся взять себя в руки.

— Прошу обратить внимание, ваша честь, — обратился адвокат Сюзанны к судье, — что мою клиентку хотят лишить имущества на том основании, что оно было получено ею за услуги интимного характера, которые она якобы оказывала aux boches[385] … повторяю — якобы, так как это не доказано. Но кто же ее обвиняет?.. Послушаем далее нашу свидетельницу. Итак, мадам Вигман, можете ли вы утверждать, что интерес Адель Ришар к вашему лагерному начальству был, мм-м… бескорыстным?

— Господи, да что он несет? — ахнула Жики.

— Никак не бескорыстным, — презрительно заявила немка. — Они платили ей продуктами.

Это она черствую буханку клеклого хлеба называет продуктами?! Но дальнейшие слова адвоката заставили Жики забыть обо всем:

— То есть она отдавалась им не бескорыстно, а за плату. Пусть не деньгами, а за еду, — он повернулся к судье. — Прошу отметить, ваша честь, что мать истицы занималась самой настоящей проституцией. И ее клиенты были боши. Прошу прощения — немцы. Офицеры вражеской армии.

— Какая же ты мразь! — крикнула Жики.

— Еще один выкрик с места, и я удалю вас из зала суда! — пообещал судья.

— Но и это еще не все. Мадам Вигман, помните ли вы, что сталось с узницей, которая называла себя Адель Ришар?

— Ее повесили.

— Ах! — непроизвольно воскликнула Жики, словно ее ударили ножом в сердце. — О боже…

— За что? — продолжал адвокат.

— Если не ошибаюсь — она украла со стола шоколад.

— Это неправда, — всхлипнула Жики. — Какая мерзость…

— После того, как закончила заниматься этим самым… ну, вы понимаете! Я обыскала ее, прежде чем вернуть в барак и нашла полплитки прекрасного немецкого шоколада. Из офицерской столовой ее сразу же отвели на аппель-плац и повесили.

— Ясно. Как все это трагично, ваша честь, — с демонстративной печалью покачал головой адвокат. — Так называемая Адель Ришар была не только проституткой, но и воровкой. Думаю, ее наказали излишне жестоко. Но и сама война жестока. Она толкает людей на некрасивые поступки, невзирая на их пол и возраст…

— К чему вы клоните, мэтр? — поинтересовался судья.

— Сейчас объясню, ваша честь. Мадам Вигман, у той узницы, у Адели Ришар, номер 67178, были дети?

— Дочь, если память мне не изменяет.

— Она вам не изменяет. Расскажите нам о ней.

— Остановите его! — Жики вцепилась в рукав мэтра Анне. — Немедленно!

— Это не в моих силах. Придется терпеть.

Немка тем временем продолжала:

— Это была на редкость плохая девочка, — в ее голосе сквозило суровое осуждение, словно она говорила об ученице гимназии, исключенной за неудовлетворительное поведение. — Совсем юная, лет тринадцати, но совершенно испорченная. Подумайте только — она соблазнила тридцатилетнего мужчину!

— Я протестую! — воскликнул мэтр Анне, но судья отмахнулся от него. — Отклонено! Я так понимаю, мы перешли к самой сути.

— О ком вы говорите, мадам?

— Бедный наш герр Айсс! Такой порядочный был мужчина. И надо же было попасться той junges Luder[386] ему на глаза.

— И что?

— Он приказал привести ее вечером в офицерскую столовую.

— Вы исполнили приказ?

— Конечно! Я всегда исполняла приказ наилучшим образом.

— Что именно вы сделали?

— Я сводила ее в баню, причесала красиво, дала чистую нарядную одежду.

— Она была довольна?

— Конечно! Ведь именно этого она и хотела, когда танцевала с ним танго на аппель-плаце[387]. Я сама видела.

— Подлая ложь! — закричала Жики в полный голос. — Как вы можете это слушать, ваша честь!

— Мадам! — судья строго посмотрел в ее сторону. — Держите себя в руках. Мсье Анне, успокойте вашу клиентку.

— Да как вы можете!

— Последнее предупреждение! — судья стукнул молотком. — Свидетель, продолжайте!

— Я отвела ее в офицерскую столовую и оставила zusammen mit Herren Offiziere[388].

— С кем конкретно? — спросил судья, явно заинтригованный. В его глазах появился масляный блеск.

— О, они были очень дружны, настоящие мужчины — герр Вильке, герр Айсс и доктор Грюнвиг. И она ублажала их всю ночь. Утром я отвела ее обратно в барак. Она выглядела вполне довольной.

— Я не могу это слушать! — воскликнула Жики. — Я ухожу!

— Я запрещаю вам покидать зал суда, мадам! — строго произнес судья, приглаживая усы и бородку. — Сдается мне, это не просто дело о возвращении собственности. Нам хотелось бы выслушать ваши объяснения.

— Я требую перерыва! — выкрикнул мэтр Анне и, как ни странно, судья одобрительно кивнул и стукнул деревянным молотком: — Объявляется перерыв до завтрашнего дня.

Мэтр Анне подождал, пока его коллега соберет в портфель бумаги, и, когда тот двинулся к выходу, подскочил к нему и влепил пощечину: — Мсье, вы мерзавец!

— Благодарите бога, что господин судья уже покинул зал, — пробормотал тот, багровый как вареная свекла. — Но я подам на вас в суд за оскорбление при свидетелях!

— Подавайте! — рявкнул мэтр Анне, и, подхватив Жики под руку, потащил ее прочь. Но за дверью зала суда их встретили вспышки камер, и Жики в отчаянии закрыла лицо ладонями. Ей уже подсовывали под нос микрофоны, и она слышала: — Мадам Перейра, мадам Перейра, это правда, что вы спали с руководством СС в концентрационном лагере Генгенбах?! Сколько вам было лет? Вы получали от них деньги? Вы продолжаете заниматься проституцией?

Она была почти без чувств, когда чьи-то руки подхватили ее и выдернули из жадной орущей толпы: — Не сопротивляйтесь, мадам, — услышала она голос. — Следуйте за мной. Я помогу вам. Меня прислала ваша подруга, Моник Гризар.

Почти в беспамятстве ее провели по длинным коридорам дворца Правосудия, на набережной их ждала машина — черный Роллс-ройс. Заботливый шофер распахнул дверцу, и Жики буквально упала на кожаное сидение. Взвизгнув шинами, автомобиль резко взял с места, расталкивая толпу репортеров, которая ретиво преследовала их до Консьержери…

— Успокойтесь, мадам, — ей сунули в руку шелковый носовой платок. — Слезами тут не поможешь. Моник права — такое злодеяние можно смыть только кровью.

— Кто вы? — прошептала Жики, еле живая от горя и стыда.

— Меня зовут Винченцо Росси.

Сквозь пелену слез она наконец различила тонкое серьезное лицо и живые внимательные черные глаза.

— Кто вы? — повторила она, так как имя было ей совершенно незнакомо.

— Я же сказал — друг Моник. И я здесь, чтобы выручить вас из этого ужасного положения.

— Как?! — вскричала Жики. — Из простого дела о реституции эти сволочи устроили судилище, опозорили меня, как последнюю… как последнюю…

Она снова зарыдала.

— Возьмите, — он протянул ей кожаный бювар с тиснением. — Вас это успокоит.

— Что это? — всхлипнула она, не сделав ни малейшего движения, чтобы посмотреть.

— Это документы, подтверждающие ваше право собственности на дом 24 по улице Лепик.

— Как? — ахнула Жики. — Как это возможно?..

— Мадам Селен подписала их пять минут назад.

— О господи, но как же?.. Ведь еще десяти минут не прошло, как она была в зале суда! И они меня… они меня…

— Мы сделали ей предложение, которое она сочла за благо принять, — усмехнулся Росси. — Позвольте объяснить вам ситуацию за чашкой кофе.

— Лучше за бокалом вина, — Жики вытерла глаза. — А еще лучше — за бутылкой.

Росси рассмеялся: — Вы именно такая, как вас описала Моник… Не плачьте, все они получат по заслугам. Dio vede tutti і nostri peccati[389].

…— И вот, детка, я уже не очень сильно удивилась, когда на следующий день газеты пестрели фотографиями обритой наголо Сюзанн Селен. Она была выставлена голой на Конкорд[390], прикованная цепью к колонне, как дикий зверь, и обмазанная дерьмом с головы до ног… Больше я никогда о ней не слышала. Подлую надзирательницу Грету Вигман забили хулиганы, ограбив на улице. Судью, позволившего оскорблять меня и мою мать, поймали на взятках и приговорили к длительному сроку во Френ[391]. Несмотря на то, что Моник и Винченцо… Венсан, я так его называла… — кстати, ты должна его помнить — мы встречали его в Пале Гарнье — позаботились о том, чтобы восстановить мое честное имя — все равно мне пришлось несладко. Командование Реджинальда, во избежание скандала, отослало его из Парижа. Добро бы в Англию, так нет — в какой-то заштатный индийский гарнизон. Спустя несколько лет я узнала, что он женился. Может, это и к лучшему…

— Вы столько пережили, Жики, — пробормотала Катрин, когда старая тангера смолкла, со слезами от нахлынувших воспоминаний. — Но, простите, я не понимаю — зачем вы мне это рассказали.

— Сейчас объясню. Венсан, который спас меня и мое доброе имя…

— Вот оно что, — вздохнула Катрин. — Он влюбился в вас?

— А я в него. Это был тот самый случай, когда ты не можешь дышать без человека, когда тебе плохо без него настолько, что проще — умереть.

Катрин молчала, глядя в сторону. Разве она не может дышать без Олега? Она не может дышать, пока знает, что он жив и — пренебрегает ею.

— Но потом мы были вынуждены расстаться.

— Почему?

— Неважно. Венсан занялся темными делами.

— Он стал мафиози?

— Не совсем. Но он превратился в «персона нон грата» в том обществе, в котором я жила. И я не решилась пойти наперекор этому обществу, несмотря на то, что продолжала любить Венсана. И вот что я тебе скажу: плевать, кто что думает. Это твоя жизнь и проживи ее так, чтобы в конце пути не сожалеть об упущенном.

— Лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, что не сделал, — прошептала Катрин. — Вы это хотели мне сказать?

— Примерно, — ответила тангера, чуть запнувшись. — Теперь ответь мне прямо только на один вопрос и, возможно, я помогу тебе.

— Если смогу, — прошептала Катрин.

— Ты его любишь?

— Кого — его? — шокированная прямотой дивы, Катрин еле шевелила губами.

— Разве я не назвала имя?..

…Когда за Катрин закрылась дверь, Жики вернулась в гостиную: — Налей мне коньяку, детка, — попросила она Анну, которая поджидала ее, неодобрительно сжав губы.

Жики тяжело опустилась в кресло.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — сухо спросила Анна, подавая ей бокал.

— Она несчастна до такой степени, что пыталась покончить с собой — чего тебе еще?

— Пыталась покончить с собой? — ужаснулась Анна. — Когда?!

— Осенью. Бросилась в Сену. Он ее вытащил. Он нарушил клятву, которую мне дал.

— Кто — он?!.

— Как это — кто? Джош Нантвич. Олег Рыков…

Ноябрь 2012 года, где-то в Подмосковье

… — Я не буду на вас работать, Лучше сдохнуть, — Рыков отвернулся. — Прощайте, мадам…

— Прощайте, — Жики резко повернулась и вышла, сделав Александру знак следовать за ней.

— Идиот, — буркнул Саша, выходя вслед за тангерой из палаты.

— Это что еще за новости, — рявкнула Жики на палладина, как только тот притворил за собой дверь. — Ты что себе позволяешь?!

Саша молчал, крепко сжав губы. Тангера наблюдала, как он меняется в лице, каким упрямым напряжением наливается его взгляд и что-то дрогнуло в ее непреклонном сердце.

— Саша, — позвала она его, — что случилось? Тот человек — что он для тебя?

— Я не знаю, — Он наконец отважился посмотреть ей в глаза. — Он так любит ту женщину… Любовь толкнула его на преступление.

— Ты говоришь глупости, — вздохнула тангера. — Он убивал и насиловал, потому что он — жестокое чудовище. Если б все люди убивали из-за безответной любви, мир бы обратился в хаос.

— Его любовь не безответна, — пробормотал палладии и Жики с возмущением воскликнула:

— Да с чего ты взял! Катрин любит мужа, она беременна и…

— Вот что она дала мне, — палладии протянул ей серьгу. — Она знала, что спецагент и Рыков — один человек и не выдала его. До последней минуты она пыталась убедить и меня, и всех присутствующих на казни, что человек, которого мы поймали — Джош Нантвич. А поскольку серьга была у нее, то единственный вывод, который напрашивается — она прекрасно знала, кто он такой. Возникает резонный вопрос — как долго она знала. Я видел их на кладбище, перед захватом. Она плакала, он ее утешал. И потом на акции — сначала она его защищала, потом перевязывала, а потом — долго отказывалась оставлять его на верную смерть. Когда услышала выстрел, которым тот пытался свести счеты с жизнью — чуть сознание не потеряла. Вы бы видели ее лицо — побелела, как простыня — не просто же так!

— Не может быть! — ахнула тангера, а Саша протянул ей диктофон:

— Вот, мадам, прослушайте протокол акции. И пожалуйста, позвольте мне уговорить его.

— Знаю, как ты будешь его уговаривать, — желчно проворчала тангера, отбирая у него девайс. — Будешь вселять в него надежду на ее взаимность. Ведь так?

— Что-то она к нему чувствует. Возможно, боится даже думать об этом. Ее можно понять: любить такое чудовище — кто в таком осмелится признаться не только кому-то, но и самому себе?..

— Вот только не надо драм! — оборвала его Жики. — Катрин — взрослая женщина и вполне способна отдавать себе отчет в своих поступках.

Она осеклась. В памяти старой дивы всплыл давний эпизод — день, когда Катрин и Серж навестили ее и Анну на улице Жирардон. Как смутилась молодая женщина, когда ее стали расспрашивать о причине, по которой она накануне не пришла к ним на чай. Учитывая несомненный и откровенный интерес, проявляемый спецагентом Нантвичем к жене Сержа, замешательство, охватившее ту при настойчивых вопросах Анны и самой Жики, теперь вполне объяснимо. — Боже мой, Боже мой, — Жики качала головой: — Чего ей не хватало? Такой человек рядом — умный, красивый, отважный, а она променяла его на этого монстра. Непостижимо!..

Саша терпеливо ждал, пока sa cheffe[392] придет к какому-либо решению.

— Bon, — наконец заговорила Жики. — Попробуй поговорить с ним еще раз. В последний. И не вздумай вселять в его сердце напрасные надежды. Доведи до его понимания простую истину — мы приложим максимум усилий, чтобы не допустить его общения ни с Катрин, ни с кем-либо еще из его бывшего окружения. Он будет служить Палладе до последнего дня и скорее всего, день этот наступит скоро. Но у него есть шанс искупить свои грехи на службе благому делу. Ты меня понял?

— Мадам командор, я все понял, — поклонился Саша. — Вы не пожалеете.

— Сильно сомневаюсь, — проворчала тангера. — Опыт показывает — когда мне обещают, что я не пожалею, мне приходится не просто жалеть, а глубоко раскаиваться в том, что проявила мягкость или пошла навстречу настойчивой просьбе. Иди уж!

И, глядя, как Саша скрывается за дверью больничной палаты, продолжала бормотать: «Катрин, Катрин, что ж ты натворила…»

— То есть, ты давно знала, что Катрин… что она спятила настолько, что вообразила себя влюбленной в этого… в этого…

— Можешь причитать сколько угодно, дитя мое. Но ты должна научиться проникать в суть чувств людей. Пойми, оттого что ты скажешь — «это плохо, это неправильно», они не перестанут любить не тех, жертвовать благополучной жизнью ради не тех. Люди всегда поступают неправильно — такова их природа.

— Не настолько, Жики! И потом — и Катрин, и Серж слишком мне дороги, чтобы я сидела сложа руки и смотрела, как она уничтожает и свою жизнь, и жизнь близких. Только потому, что после насилия у нее помутился рассудок.

— Это ты так думаешь. Катрин в определенной степени права — мы не вправе решать за нее. Пусть сама проживает собственную жизнь — ты ей помочь не можешь. А желая защитить Сержа, только сделаешь хуже. Он сам должен разобраться с этой проблемой. А Рыков… Что ж, посмотрим, каким он…

— Не могу поверить, — ахнула Анна. — Ты отправила ее — к нему?!

21.10, Берси, Париж

И вот она стоит перед ободранной дверью мансарды, не решаясь ни постучать, ни позвонить. Что ждет ее там, по другую сторону? Возможно, там вообще никого нет, и ей придется уйти, в очередной раз глотая слезы разочарования. Возможно, ей откроет незнакомая женщина — простая парижанка и ей придется сбивчиво объяснять, что она здесь делает и кого ищет. Та лишь равнодушно пожмет плечами и захлопнет дверь перед ее, Катрин, носом. А может быть, и не захлопнет, а пригласит войти, и она увидит Олега, в домашних джинсах, за компьютером, прихлебывающего горячий кофе. А его женщина и ей любезно предложит чашечку, заметив, как Катрин продрогла. «Cheri, — проворкует она, — почему ты не пригласишь мадам сесть?» А он будет пристально смотреть, испытывая неловкость и смущение… Пока Катрин не постучит, не узнает. Нет… нет, не может быть. Ведь серьга не взялась ниоткуда. Маленькая жемчужина цвета шампань — призрачный привет из той, далекой жизни, в которой она, Катрин, ненавидела Олега Рыкова до такой степени, что была готова пролить его кровь. Впрочем, почему же «ненавидела»? Она и сейчас ненавидит его — при мысли о нем пустота в ее груди начинает пульсировать, словно черная дыра в далекой галактике.

Она услышала осторожные шаги — за дверью явно кто-то был. Этот кто-то ждал, не подавая признаков жизни. Катрин стало не по себе. Но, если бы она была внимательнее и потрудилась чуть поднять голову и посмотреть наверх, на дверной косяк, то, может, и заметила бы микрокамеру. Но она была настолько испугана, что ничего вокруг себя не видела — только облупившуюся дверь.

— Madame, est-ce que vous cherchez quelque’un?[393] — раздался наконец тихий, надтреснутый голос.

— Desolée, je me suis trompée[394], — торопливо произнесла она. — Mais je cherche un homme qui s’ap pel le…[395]

— Il n’y a personne ici, — услышала она. — Partez![396]

— Desolée, — прошептала Катрин вновь.

— Partez, — повторил голос. Она было уже повернулась, чтобы уйти, но за дверью было подозрительно тихо, словно стоявший там желал убедиться в том, что она ушла. Катрин притихла — она отчетливо слышала чье-то дыхание.

Тогда она, собравшись с духом, подняла руку и робко постучала: — Ecoutez-moi…[397]

— Bien! — дверь распахнулась всего на мгновение, которого вполне хватило, чтобы проворная рука схватила ее за локоть и втащила внутрь.

Она и ахнуть не успела, как оказалась в полутемной тесной прихожей. Ее крепко держали за плечи — так, что она не могла двинуться. — Laissez-moi[398], — пробормотала она, но прозвучавшее в ответ по-русски «Не-ет…» лишило ее способности дышать, словно солдатский ремень из толстой кожи, затянутый на шее.

— Какого черта ты здесь делаешь?..

— Пусти…

— Я задал вопрос. Отвечай, Катрин! — он шептал прямо ей в ухо, и она чувствовала его дыхание.

«Отвечай, Катрин?» Да что за наглость, в самом деле? Да как он смеет так с ней разговаривать? Катрин набрала побольше воздуха и выпалила:

— Прежде чем требовать ответа от меня, тебе придется кое-что объяснить мне.

— Нет.

— Нет?! Что значит — нет?

— То и значит. Ты сейчас же уйдешь и забудешь сюда дорогу. У тебя есть муж и сын. Вот к ним и ступай.

Катрин растерялась. Исключая несколько мгновений, когда она маялась под обшарпанной дверью, эта встреча представлялась ей совсем иначе. Он должен быть счастлив, его глаза должны пылать желанием, на худой конец, он мог бы смутиться — что угодно, только не бесстрастная, сухая отповедь, которой ее удостоили. И тогда она бы собралась с духом и сделала то, зачем пришла. Но если он желает беседовать в таком тоне — извольте, Олег, как там его по батюшке? Кажется, Львович… Ей просто понадобится больше времени.

— С какой стати ты мне приказываешь? — процедила она, надменно подняв бровь. — У тебя такого права нет. Что хочу, то и делаю.

— Да неужели? На твоем месте я б аккуратнее подбирал слова. Не забывай, кто я. Не забывай, чем тебе грозит встреча со мной.

— Да? И чем же она мне грозит? — Катрин почувствовала, что горло ее пересохло, и она кашлянула.

— Тебе об этом известно лучше всех. Уже забыла, как обливалась кровью и слезами? Или твои раны зажили бесследно?

Она медленно стянула с левой руки перчатку, и, не отрывая ненавидящего взгляда от его искореженного лица, сунула ладонь ему под нос: — Хочешь взглянуть?

Он взглянул, и на мгновение Катрин показалось, что угол его перекошенного рта дрогнул в ироничной усмешке: — Тебе смешно?!

— Поверь, нет, — он взял ее руку и погладил большим пальцем чуть заметный розовый шрам: — Действительно, почти зажило. Болит?

— Болит! — она высвободилась рывком. — Болит так, что темно в глазах.

— Вот видишь… — теперь ей уже не казалось — Олег улыбался и от этой его улыбки Катрин прошиб нервный пот — ей стало не просто страшно, а жутко. Все, довольно! Она сунула руку в карман пальто. Он внимательно следил за каждым ее движением. И ни один мускул на его лице не дрогнул, когда ему в грудь уперлось дуло пистолета.

— Ты спросил, забыла ли я, каково быть с тобой. Я ничего не забыла. Кошмары по-прежнему мучают меня ночами. И не только ночами, но и среди бела дня. Поэтому, пора, наконец, убить тебя не понарошку.

— Вот, значит, как…

— Да, вот так! А зачем, ты думал, я пришла сюда?

— Прикончить насильника и душегуба?

— А ты надеялся, что я тебя простила? Да с чего, черт побери, ты это взял? Ты искалечил мне жизнь. Я как сломанная кукла… Я ничего не чувствую. Вот здесь, в груди, так пусто… так холодно.

— Тогда тебе не составит труда выстрелить в меня. Ну, родная, давай.

Она, однако, медлила, не отрывая от него испуганных глаз. Он счел ее страх за колебание: — Стреляй же. Я не собираюсь сопротивляться. Смерть от твоей руки — лучшее, чего я могу ожидать от жизни.

Ее губы задрожали: — Одни слова… одни слова. Я думала… я надеялась, ты изменился.

— И совершенно напрасно. Помнишь, в Москве я сказал тебе, что люди не меняются. Меняется их отношение к жизни, к окружающим и так далее… Короче, внешние факторы. А то, что внутри человека, то, что составляет его суть — остается неизменным. А кто я такой — ты знаешь.

— Знаю лучше, чем кто-то еще.

— Тогда зачем ты явилась сюда? Ты же думала, что я подох.

— Я слышала выстрел! Что еще я должна была думать?

— Только не говори, что ты меня оплакивала.

Катрин шевельнула бледными губами, желая возразить, но он не дал ей шанса:

— Я убийца, насильник и вор — не лучший набор характеристик, чтобы привлечь женщину… уже пострадавшую от моей жестокости. Ты права — незачем мне жить. Убей меня и всем станет проще. Уж тебе — точно.

Внезапно пистолет в ее руке стал невыносимо тяжелым — настолько, что ее запястье чуть опустилось.

— Да стреляй же, наконец! — взорвался он. — Избавь мир от чудовища.

— Зачем ты все это говоришь? — не выдержала она. — Ты можешь быть другим. Я знаю тебя другого.

— Ты о Нантвиче? Не смеши меня! Он просто тебя охмурял. А ты, наивная дурочка, искренне полагала, что сама его охмуряешь. Какой легкой добычей ты оказалась, Катрин!

— Да как ты смеешь?! — она вновь наставила на него пистолет.

— Не стоит медлить. Я сказал однажды — считай, меня уже нет. Все в силе. Убей монстра и положи этому конец.

— И ты разрушил мою жизнь, втоптал меня в грязь, вырезал свои долбанные инициалы на моем теле, чтобы заявить сейчас — убей?!! — разъярилась она.

Он молчал, не сводя с нее обжигающего взгляда. Казалось, он наслаждается каждым моментом, что она рядом — несмотря на смерть, нацеленную ему прямо в сердце. Их глаза встретились, и уже не отрывались друг от друга, соединенные невидимой сияющей нитью. Наконец, он дотронулся до лица Катрин ладонью, оттирая ползущую по ее щеке слезу: — Не плачь. Просто нажми на спусковой крючок.

— Сейчас, — она сглотнула и сильнее сжала пистолет.

Он улыбнулся и положил руку поверх ее и чуть надавил. Этот его жест перепугал Катрин настолько, что она разжала пальцы, и пистолет со стуком упал на пол.

— О господи! — воскликнула она, закрывая лицо руками.

Олег нагнулся, чтобы поднять оружие: — Глупая, ты даже с предохранителя его не сняла, — с этими словами он протянул ей пистолет. — Только у меня дежа вю? Однажды мы это уже проживали…

— За что ты так со мной? — чуть слышно прошептала Катрин.

— Как — так?

— Почему ты надо мной смеешься?

— Я — смеюсь? Мне, знаешь ли, не до смеха. Женщина, которую я люблю, целится в меня, а я не осмеливаюсь ее даже поцеловать.

— Почему? — вырвалось у нее.

— Боюсь получить по физиономии.

— Когда тебя это останавливало? — с горечью спросила она. Рыков кивнул: — Действительно, никогда.

— Тогда почему? — в голосе Катрин прозвучало такое исступленное отчаяние, что он уже не осмелился ерничать, а поднял на нее полные муки глаза:

— Я поклялся. Поклялся, что никогда тебя не увижу.

— Кому поклялся?

— Не имеет значения. Поклялся — и все.

— Да провались она пропадом, твоя клятва! Ты все равно ее уже нарушил! Зачем ты следил за мной, зачем выловил меня из Сены? Кто тебя просил?

— Не тряси головой! Да, выловил. А что, я должен был стоять и смотреть, как ты топишься, идиотка?

— Это я — идиотка?

— Нет, это я идиот! Как я мог дать такую слабину. Ведь я почти тебя забыл.

Катрин оказалась не в силах сдержать саркастических смешок:

— Ха! И поэтому выслеживал меня на мосту? Видимо, чтобы получше забыть. Чтоб уж наверняка?

— Катрин, раз в жизни — прояви благоразумие. Когда-то ты отвергла меня, облив презрением — и была права. Что мне дать тебе, кроме горя и боли? Рядом со мной ты никогда не обретешь покоя.

— Я знаю, — из последних сил сдерживая слезы, прошептала она. — Но если все так, как ты говоришь — то какого черта ты помешал мне сделать то, что я решила? Мой поступок был вполне осознанным, я взрослый человек, и…

— Ты безответственная дура! — рявкнул Олег, но осекся: — Прости.

— Прости? — растерялась она. — Что, черт побери, значит это твое — прости?

Он молчал, прикрыв глаза. Катрин терпеливо ждала. Наконец, она услышала голос, в котором гулко звенела безысходность:

— Я не знаю, что нам делать. Жизнь без тебя похожа на ад… Но мне не выбраться из этого ада.

— Я помогу тебе, — в словах Катрин забрезжила слабая надежда, но в ответ он только горько усмехнулся.

— Ты не знаешь, о чем говоришь. Меня заперли в клетке, и места в этой клетке — еле на одного.

— Так вырвись на волю! — воскликнула она.

— Невозможно. Дверь заварена намертво. И поэтому — уходи. Вообще — как ты меня нашла? Никто не знает, где я. Странная утечка информации.

— Мне Жики сказала!

— Жики? — он сдвинул светлые брови. — С какой целью?

— Какая разница? — обозлилась Катрин.

— Катрин, поверь мне, есть разница. Эти люди никогда ничего просто так не делают. Если ты завела речь про эту старую ведьму, тогда слушай! Именно ей я поклялся, что никогда не встречусь с тобой, что никогда не дам знать о себе ни Сержу, ни Анне, ни тем более тебе.

— По какому праву она взяла с тебя такую клятву? — возмутилась Катрин. — Да кто она такая, чтобы решать за других?

— Мне предложили крайне неприятный выбор — свобода, правда, условная, или тюряга до конца моих дней. Я предпочел свободу — отказавшись от тебя навсегда. Вот и вся правда. А теперь — либо стреляй, либо уходи. Хватит меня терзать.

Катрин застыла, глядя на него с невероятной обидой:

— Я тебя ненавижу, — прошептала она. — Как же я тебя ненавижу…

— Ничего нового, — услышала в ответ. — Это нормально.

И она повернулась и вышла, гневно шваркнув за собой дверью. «Да будь ты проклят, — бормотала она, глотая горькие слезы разочарования. — Будь ты проклят…»

Катрин медленно спускалась по лестнице, опираясь дрожащей рукой о перила. «Почему я не выстрелила… Почему… Да еще говорила с ним, словно… словно…Как я могла так низко пасть, как я могла… Как можно было хоть на мгновение представить, что этот мерзавец достоин любви. Господи, да какая любовь!» Она истерически рассмеялась. Неизвестно, сколько времени она б еще пыталась совладать с душившими ее слезами, но звонок мобильника заставил Катрин вспомнить об окружающем мире. Катрин достала телефон из сумки, кинула на экран равнодушный взгляд — Фафнир… Ах, как вовремя! Она вновь зашлась в хриплом хохоте — только его ей сейчас и не хватало!

Конечно, она не стала отвечать — какой смысл? Она нашла, кого искала — но видит бог, лучше бы не было этой встречи…

После того, как за Катрин с оглушительным грохотом захлопнулась дверь, Олег пару мгновений стоял, зажмурившись. Потом открыл глаза и начал заторможено стряхивать с рукавов рубашки хлопья штукатурки, посыпавшейся с потолка. Когда же, наконец, он немного пришел в себя, то с силой сжал голову, как будто она готова была взорваться от боли — и застонал.

— Hey, you, fuckhead[399], — услышал он из комнаты. — Какого черта ты дал ей уйти?

Олег совсем забыл о Бриджит. Когда он увидел на экране внешней камеры Катрин, его сердце бешено забилось. А разум помутился, должно быть, если он решился впустить ее в квартиру. Итак, Бриджит все слышала, мало что поняла и, безусловно, сделала выводы.

— Догони ее, — продолжила ирландка, появившись на пороге прихожей. Она грызла яблоко с самым безразличным видом. — Беги быстрее, иначе никогда не простишь себе. А меня в гроб загонишь своими терзаниями. Она. Сама. К тебе. Пришла. Сколько ты ждал этой минуты?

«Двадцать лет, — мысленно ответил Олег. — И я не отпущу ее — вот таким жалким образом. Пусть лучше она проклянет меня потом — не сейчас…»

Он вылетел из квартиры, и, перескакивая через несколько ступенек, понесся вниз по крутой винтовой лестнице. «Катрин! — орал он. — Подожди, Катрин!!!»

Он нагнал ее между пятым и четвертым этажами, в растерянности глядевшую ввысь, в темноту лестничной клетки. Лицо ее казалось спокойным — никто бы и не предположил, что за секунду до этого она давилась рыданиями.

«Катрин! — он рухнул на нее, будто коршун на добычу, почти сбив с ног.

— Катрин!»

— Прости, я идиот… Как я мог позволить тебе уйти…

— Но ведь позволил… — прошептала она.

— Пойдем со мной, пойдем, — Рыков потянул ее за руку.

— Нет! — она вырвалась. — Я тебе что — собачонка? Захотел, выгнал, захотел, позвал обратно?..

— Злишься? — он обхватил ладонями ее лицо. Жадно всматривался — не в глаза, нет, глаза она закрыла, он с вожделением смотрел на ее рот с нервно дрожащими губами. Не в силах совладать с желанием, он, наконец, неутолимо впился в них, словно распятый на кресте — в губку с водой, милосердно протянутую римским легионером: «Славь великодушного игемона!»[400] Раскаленный наконечник копья ужалил его в самое сердце, когда он заставил себя оторваться от ее рта.

— Ты… ты за кого меня принимаешь? — его поцелуй высосал из нее все дыхание, она вновь попыталась оттолкнуть его, но как-то очень вяло.

— Обсудим это, но не здесь… — он вновь потянул ее наверх, но она все еще упиралась, и тогда он решительно подхватил ее на руки и понес обратно, на восьмой этаж.

— Пусти меня! — она все еще пыталась брыкаться, но он выдохнул: — Тихо!

И она испуганно замолчала. Этажом выше он столкнулся с молодой женщиной, в теплой куртке и береткой поверх рыжих волос, которая заинтригованно вытянула шею, дабы рассмотреть, кого он там несет — на узкой лестнице они с трудом разминулись. — Заночую в отеле, — вполголоса произнесла она. — Бас уехал и ключ утащил.

Он не ответил, только чуть заметно кивнул.

Едва за ними захлопнулась дверь студии, Катрин оказалась прижатой к стене, а вернее, к вещам на вешалке — курткам, пальто, рюкзаку с многочисленными ремешками и кармашками, которые впивались ей в спину.

Закрыв глаза, она глубоко вдохнула запах сандала — подобно хворосту, брошенному в тлеющий огонь, он превратил мучительные воспоминания в бушующее пламя. А Рыков тем временем расстегивал на ней светлый плащ, а потом — стягивал с нее платок и водолазку… Его пальцы дернуло электрическим разрядом — то ли от соприкосновения с шелком, то ли с ее кожей — чуть влажной… «Не бойся, — шептал Олег. — Не бойся меня». Он чувствовал — Катрин напряжена, словно натянутая тетива английского лучника при Азенкуре[401]. И вот, кто-то невидимый, отчаянный и жестокий, эту тетиву отпустил.

Сначала оборвалась со стены вешалка с одеждой, а потом они оба упали на эту одежду — зонт-трость треснул под тяжестью их тел, и одна из спиц ужалила Катрин в бедро. В попытке избавиться от этой боли она дернула ногой и угодила по высокой стопке газет и журналов в углу, и та закачалась и рухнула, погребая их под старыми «Франс суар», «Ле Монд» и «Пари Матч»…

А стрела, выпущенная неосторожно, все неслась во времени и пространстве, заглушая свистом стоны женщины, хриплое дыхание мужчины и шелест старых газетных страниц. Кинозвезды, афганские беженцы, миллионеры, чернокожие иммигранты, сомалийские пираты, президент, похожий унылым лицом на рыбу-каплю[402], и его горбоносый предшественник[403], участники палестино-израильского конфликта, бастующие нормандские рыбаки, жюри Каннского фестиваля, бретонские фермеры, поливающие молоком мостовые Парижа — кто с восторгом, кто с неодобрением, кто с завистью, кто с вожделением — следили за полетом этой стрелы.

«Il y a de quoi tomber fou!»[404] — воскликнула Жюльет Бинош, застыв на красной дорожке.

«А вы знаете, что он убийца? — заметил мсье Олланд. — По-хорошему, по нему давно плачет гильотина».

«Согласен, — кивнул мсье Саркози. — Стоит отдать его палачу».

«Ах нет, что вы! — умоляюще воскликнула одна из нормандских рыбачек. — Давайте еще посмотрим! Вы всегда успеете приговорить его к смерти».

«Омерзительный мужской шовинизм! — воскликнула профсоюзная дама, общеизвестная лесби. — Полюбуйтесь, как он подмял ее под себя, не то что шевельнуться, вздохнуть не дает! Quelle honte![405]»

«Такую, как она, я бы живьем закопал в землю, — осклабился Абдивали Мусе, сомалиец, приговоренный к пожизненному сроку за издевательства над заложниками, — или отдал бы команде — они скучают в море».

«Бедная, бедная, — заплакала Махрибан, подорвавшаяся на противопехотной мине молодая афганка. — Что с ней будет потом? Ведь совершенно очевидно — у нее помутился рассудок».

«Oh, non, ma belle, — возразила Жюльет. — C’est l’amour, bien sûr!»[406]

— Открой глаза, Катрин! — словно издалека, донесся перехваченный ненасытным желанием голос. — Открой глаза и посмотри на меня!

«Катрин, открой глаза. Я хочу, чтоб ты видела меня. Ты ведь не закрывала глаза, когда была с Орловым? И не смей отворачиваться».

— Моя, наконец — моя! Счастье мое… любовь моя…

«Я вырезал на тебе мои инициалы. Скоро рана заживет, но шрам останется навсегда. Как и я».

Нет, нет, прочь страшные воспоминания. Это все было не с ней, с какой-то другой женщиной. И истязал ее не он, а совсем другой человек — кровожадное, безумное чудовище. «Мечта моя, — твердил он в душной комнате композиторского коттеджа. — Я так хочу тебя… Я так люблю тебя»

«Перестань думать о том дне, Катрин. Все в прошлом». Ах, если б она могла!

«Она все равно не способна забыть, — авторитетно заявила чернокожая девочка, замученная французским солдатом в одной из африканских стран. — Она всегда будет помнить. Может, все же лучше гильотина? Его голова прекрасно бы смотрелась dessous du соuperet»[407].

«Пусть хотя бы напоследок они будут вместе, — тихо оборонила Жюльет. — Конечно, недолго. Ах, как это все печально. Как беспощадна жизнь…»

07.25, 26 апреля, Париж, Берси

…Сердце билось у ее виска: тук-тук, тук-тук, тук-тук… Чье сердце так бьется — серийного убийцы или изысканного интеллектуала? Который из них с ней сейчас?.. Судорожно вздохнув, Катрин открыла глаза.

Когда они перебрались в комнату, Катрин помнила смутно: «Катрин, милая… Здесь диван есть…» Ей было все равно, ей не мешал ни разломанный зонт, ни жесткий рюкзак под головой, ни глянцевый журнал, шелестящий под коленкой… Ее затапливал ослепительный свет, бушующее сияние — она не знала, что это называется — счастье…

Незнакомая комната, нищая обстановка, низкие скошенные потолки с мансардными балками. И ее косы разметались по груди того, кого она еще недавно ненавидела, как смертельного врага. Тук-тук, тук-тук… Она приподняла голову и увидела небольшой поперечный шрам у его левого соска — прямо у сердца. Скользнула взглядом дальше — еще один, на животе, сантиметров на пять выше пупка — на этом глубоком шраме не отросли волосы, и он легко различим. «След от пули Мигеля, — она помнила, как выглядела эта ужасная рана. — Странно, как он выжил? Его спас Александр, больше некому. А шрам на груди — как от ножа. Что с ним происходит? Чем он занимается?»

Катрин попыталась встать, но ей мешала рука, крепко обхватившая ее за талию… Черты спящего рядом мужчины казались спокойными, даже безмятежными, но Катрин угадывала усталую тревогу в уголках крепко сжатых губ и глубокой морщине, залегшей меж светлых бровей. «Неужели это произошло? Еще вчера… или сегодня… Думала, больше никогда его не увижу. И вот, увидела… Увидела? Стыдливый эвфемизм… Что ж я наделала… Что же теперь будет?» Она осторожно убрала его руку.

«Катрин», — пробормотал Олег, и его рука оказалась на прежнем месте. Катрин все же высвободилась и осторожно, не желая его разбудить, поднялась с дивана. Оглядела мансарду — более убогое жилище было трудно себе представить. Олег, эстет и гедонист[408], неужели он живет здесь? И что заставляет его жить в таких условиях? На стене тикали часы — половина восьмого утра. Целая ночь промелькнула — когда?

Катрин с трудом нашла туалет — сначала приняв его за стенной шкаф. Ничего похожего на душ или ванную ей не попалось — она ополоснулась прохладной водой на крохотной кухне — вернее, в кухонном углу.

Накинув на себя первое, что подвернулось под руку — белую мужскую рубашку, Катрин небрежно подвернула рукава и распахнула высокое, от пола до потолка, окно, которое, однако, оказалось балконом. Вернее, подобием балкона — крохотный выступ в полметра, огороженный литой фигурной решеткой и украшенный розовыми петуньями. Она сделала шаг вперед, и вот уже прохладный утренний ветерок обвевал ее разгоряченное тело, чуть трепал распущенные волосы…

Она оглядывала раскинувшийся перед нею город с видом победительницы, выигравшей решающее сражение в войне. Только против кого же была эта война? Против Сергея, человека, который спас ей жизнь и рассудок? Против маленького сына, тоскующего по мамочке в далеком Лондоне? И во имя чего? Во имя любви к тому, кого и человеком-то трудно было назвать? И не обольщается ли она, Катрин, что победила в этой войне? Можно ли назвать произошедшее в клоповнике несколько часов назад — победой? И не заблуждается ли она, Катрин, принимая за победу самое жестокое поражение в своей жизни? Но впервые за много лет она дышала полной грудью и ощущала за спиной крылья свободы — или же иллюзию крыльев?..

А ему тем временем снился кошмар — Катрин опять ушла, он вновь остался один — зная точно, что больше никогда ее не увидит. И когда Олег открыл глаза, и не увидел ее — только смятую подушку рядом, еще хранящую обожаемый запах и тепло, его захлестнуло бессильное отчаяние. Но потом, смахнув остатки тревожного сна, он заметил открытое настежь окно и вожделенный силуэт в его рубашке. Горделивое торжество пинком отбросило прочь гнетущую тоску, но его мгновенно смыл, словно приливной волной, нестерпимый страх: «…Если когда-нибудь я стану так безумна, что испытаю к тебе какие-то иные чувства, кроме горечи и стыда — я не буду жить. Такого позора я уже не вынесу». Она же сейчас бросится вниз, с восьмого этажа, не в силах вынести жгучий стыд за то, что отдалась ему, кровавому монстру!

— Катрин! — негромко позвал Олег, но она услышала и обернулась на его зов — и он обалдело оцепенел, глядя на ее лицо, светившееся счастливой улыбкой. Он торопливо вскочил, натянул джинсы и устремился к ней — на балкончике было так тесно! Он обвил ее талию, и она прижалась к нему всем телом, положив руки поверх его рук. Взошедшее солнце золотило крыши домов. — Я так люблю тебя, Катрин, — прошептал он ей в шею. — Что же нам теперь делать? — произнесла она.

Он молчал, панически боясь задать ей тот, главный вопрос. Наконец, решился:

— Ты останешься со мной? Не уйдешь?

— Как я могу? — прошептала она. Он не понял ее ответа, но не решился переспросить, а она снова с тревогой прошептала:

— Что же теперь будет?

— Все будет, как ты пожелаешь, любовь моя, — Олег прижал ее к себе чуть сильнее и коснулся губами ее виска. — А пока что — хочешь кофе? Или белого вина? У меня есть неплохое шардоне.

— Нет уж, — усмехнулась Катрин, памятуя о дегустации французского вина с агентом ФБР на улице Скриб. — С меня вполне хватит кофе. Кстати, кто та женщина?

— Какая женщина?

— Которую мы встретили на лестнице? Она шепнула тебе, что переночует в отеле.

— Никто. Забудь. Just a room mate[409].

— A roommate? — Катрин слегка ошалела от такой наглости. — Хочешь сказать, ты с ней живешь?..

— Довольно, — он потянул Катрин в комнату. Но вместо обещанного кофе, Олег, не в силах с собой совладать, запустил руки под белый шелк рубашки, с наслаждением ощущая гладкую, нежную кожу. Она подняла на него глаза и коснулась пальцами уродливого рубца на его щеке: — Почему ты не сделаешь пластику?

— А ты?.. — шепнул он ей в ухо, и Катрин залилась краской, вспомнив, как его губы искали шрам на ее бедре, а найдя, покрывали поцелуями. — Я уже записалась к хирургу.

— Ну конечно, — Олег провел губами по ее шее:

— Ты ни о чем не жалеешь?..

— Ни о чем, — с восторгом услышал он ответ и почти прокричал: — Я люблю тебя, Катрин… Я люблю тебя больше жизни.

— Да… Да…

… Из дремоты Олега вырвал долгий вибрирующий звук — он прислушался — это был его мобильник, похороненный под ворохом обрушившихся шмоток в прихожей. — Черт! — ругнулся он.

Неохотно он отправился искать упрямо дребезжащий телефон. Наконец отрыл его под рюкзаком: — Josh!

Катрин поразилась перемене, произошедшей с его лицом — оно сначала окаменело, а потом голубые глаза налились смертельной тревогой.

— Уходите оттуда! — визжала Бриджит так, что ее услышала даже Катрин. — Уходите — сейчас же!

Он не раздумывал ни мгновения: — Катрин, одевайся!

— Что случилось? — она хлопала глазами, ничего не понимая. Олег тем временем надевал джинсы: — Не задавай вопросов. Просто одевайся.

Она лениво протянула руку — рядом с диваном на полу, валялась та самая белая рубашка, в которой она бродила по квартире ранним утром, и которую Олег жадно содрал с нее, увлекая в постель.

— Да ты с ума сошла! — рявкнул он, увидев, что она делает. — Нам надо уходить — и быстро. Твоя одежда рядом с…

Он не успел договорить — раздался грохот, хлипкую дверь вынесли мгновенно, и в комнату ввалилось несколько человек, лица которых скрывали маски. Молча, словно они были потусторонними тенями, они схватили Олега за плечи и за руки. Стоило ему дернуться, как он немедля получил удар в лицо крепким кулаком — из его носа хлынула кровь.

— Что вы делаете! — воскликнула Катрин, но на нее никто не обращал внимания, словно ее и не было в комнате. Однако Рыков, непокорно рванувшись, отбросил одного из непрошенных гостей в сторону. Толку от его сопротивления, однако было чуть, так как мгновенно укус электрошокера свалил его на пол. Тени выволокли Олега из квартиры, как будто он уже был трупом.

— Отпустите его! — кричала Катрин, но ее словно никто не слышал. Еще один, такой же жуткий человек застыл у двери, будто сторожевой пес, всем видом показывая, что покинуть квартиру ей не удастся. — Пустите меня, вы не имеете права… — и тут Катрин замолчала, увидев женщину, вплывающую в комнату — так, будто она здесь хозяйка. Изабель де Бофор не спеша снимала перчатки, пристраивала сумку, брезгливо сторонясь скомканных простыней на диване:

— Bonjour, madame Bulgakof. Или я могу обращаться к вам «Катрин»?..

— Что вам нужно? — в шоке пробормотала Катрин.

— Мне? От вас? Ничего.

— Тогда что вы здесь…

— Я здесь на своей территории. Эти люди, — Изабель махнула в сторону мужчины, застывшего у входа, — работают на меня. И это помещение принадлежит мне. Вернее, моей организации.

— Куда вы дели Олега? — спросила Катрин тихо. — Что вы с ним сделали?

— Кто такой — О-лег? — мило улыбнулась Изабель. — Ах, Джош. Alors, vous le connaissez comment «Oleg»[410]. — Раньше он был Десмонд. Потом он пожелал, чтобы его называли Джош. Мне кажется, одно время вы тоже знали его под этим именем. Я встречала вас вместе несколько лет назад, в Опере, помните? Он и тогда не сводил с вас глаз. Мне это показалось странным. И любопытным.

— Какое вам дело? — неприязненно поинтересовалась Катрин.

— Катрин, я вижу, вы мило проводите время в Париже. Ваш муж будет доволен.

— Какое вам дело до моего мужа?!

— Вам лучше одеться, Катрин, — Изабель смерила ее чуть презрительным взглядом. — Хотя, надо признать, вы прелестны négligée[411]. Вы занимались любовью совсем недавно — и не с вашим мужем. А с серийным убийцей у меня на службе.

— У вас на службе?.. — открыла рот Катрин, но закончить ей не дали. Из прихожей появился еще один человек в черном. Почтительно склонившись перед Изабель, он протянул ей пистолет.

— Откуда это? — подняла она брови.

— Нашли в кармане женского пальто в прихожей, — он мотнул головой в сторону входной двери.

— Интересно. Это принадлежит вам?.. — Изабель с усмешкой глядела в глаза Катрин. — Откуда у вас оружие?

— Не ваше дело!

— Боюсь, вы ошибаетесь, — Изабель демонстративно глубоко вздохнула. — Оденьтесь, cherié[412], и мы поговорим.

Катрин бросила взгляд на охранника в маске: — Пусть он выйдет!

— Он даже не отвернется. И учтите, счет жизни для вашего любовника пошел на минуты. Чем скорее вы оденетесь, тем лучше. Ну, — она повысила голо. — Быстро! Vite![413]

— Послушайте, мадам, — Катрин постаралась говорить спокойно. — Что я вам сделала? Отпустите меня. И его. Мы никому не принесем вреда.

— Неужели? Вы сами-то верите в то, что говорите? Да от вас смердит грехом, как от подзаборной шлюхи! Вы только что цинично изменили мужу.

— А! — протянула Катрин не без сарказма. — Так вы из полиции нравов?

— Желаете поупражняться в остроумии? — холодно спросила мадам де Бофор. — Извольте. Вы понимаете, что с вами будет, когда Серж узнает, как вы тут зажигали…

— От кого он узнает? — попыталась усмехнуться Катрин, но как-то неуверенно. — Он вам не поверит.

— Не сомневайтесь, посмотрев документальное порно, которое я ему покажу — поверит еще как!

— Документальное порно? — вздрогнула Катрин.

— Ваш любовник, конечно, регулярно уничтожает жучки и микрокамеры. Но он не позаботился сделать это перед тем, как вас здесь трахнуть. Уходя, его… как он ее назвал? — a roommate… установила камеру. Поразительная беспечность с его стороны. О чем он думал? Ведь прекрасно понимал, что Бриджит приставили к нему pas pour rien[414].

— И вы покажете эту запись моему мужу?

— Непременно. — Изабель двумя пальчиками откинула простыню и изящно опустилась на край дивана. — Если мы не договоримся.

— Не договоримся о чем?..

— Готовы обсудить со мной условия? — Изабель улыбнулась. — Ну, наконец-то вы проявили благоразумие. Кстати, в них для вас нет ничего неприятного или оскорбительного. Вы забираете вашего любовника, здорового и невредимого, получаете новые паспорта и уезжаете, скажем, в… Бразилию. Или в Аргентину. Если вы хотите на остров Бора Бора[415], можете отправляться туда. И должны навсегда забыть о муже, о ребенке… обо всех.

— Зачем вам это нужно? — Катрин со страхом всматривалась в тонкое лицо собеседницы. — Вам-то какая корысть?

Изабель фыркнула: — Вас это не должно касаться. Мне надо, чтобы вы бесследно исчезли. Вы мне мешаете.

Наконец до Катрин начала доходить суть сказанного: — Боже… Вы… хотите моего мужа?

— Хочу, — просто ответила Изабель. — Откровенно говоря, он уже мой. В определенном плане. Но он все еще не может выкинуть вас, Катрин, из головы.

— Я не понимаю, — Катрин растерялась. — Что значит — в определенном плане?..

— Madame Bulgakof, не будьте так наивны!

— Хотите сказать, что Серж мне изменил — с вами?.. — в ужасе прошептала Катрин.

— Именно, — без всякой улыбки подтвердила графиня де Бофор. — А почему вас это удивляет? Вы тоже не эталон супружеской верности.

— Я вам не верю. Вы лжете!

Изабель оскорбилась: — Следите за языком, мадам! Не забывайте, с кем разговариваете!

— Я разговариваю с крайне подозрительной женщиной, которая лжет мне в глаза! — отчеканила Катрин.

— Позвоните ему, — предложила Изабель. — Чего проще? Позвоните ему прямо сейчас и спросите. Не думаю, что он вам солжет.

Катрин оглядела комнату в панике — где ее телефон? Потом до нее дошло: он в сумке, сумка в прихожей, заваленная вещами с рухнувшей вешалки. Хороша она будет, если сейчас отправится на его поиски — мимо этого бандита в маске, практически голая — в одной мужской сорочке, под которой ничего больше нет. Изабель наблюдала за ней с насмешливой улыбкой, а потом достала из сумки телефон и протянула Катрин.

— Звоните! Он в записной книжке под именем «Серж».

Катрин почти вырвала телефон из ее рук. Господи, действительно номер мужа забит под этим именем — которым его называли только очень близкие друзья. Задержав дыхание, она нажала на кнопку вызова.

Он ответил практически мгновенно.

– Ça va, cherie, — услышала она голос мужа.

— Серж… — прошептала она, хотя, наверно, имело смысл просто отключиться.

— Катрин?.. — в его голосе звучало не просто изумление — он был поражен и поражен неприятно. — Откуда ты…

Дальше Катрин уже не слушала. Она в ярости запустила чужим телефоном в стену.

— Твою мать! — рявкнула она.

— О-о… — Изабель даже глазом не моргнула. — Какой темперамент…. Убедились?..

— Все равно, я вам не верю, — заявила Катрин. — Мало ли, откуда у вас его номер!

Зрачки светлых глаз Изабель сузились, как у кошки:

— Забавно! Когда я ему намекнула на возможность того, что вы неверны ему, он тоже не поверил. Рассмеялся мне в лицо. Теперь же у меня есть доказательства.

— Но если вы покажете ему эту… запись, он, скорее всего, разведется со мной. Зачем вам, чтобы я исчезла?

— О нет, — Изабель покачала головой. — Не все так просто. Да, скорее всего, он с вами разведется. Но не перестанет вас любить. Мы с вами, Катрин, из породы женщин, узнав которых, крайне трудно вытравить из памяти.

— Не равняйте меня с собой! — заносчиво заявила Катрин.

— Да, вы мне не ровня, — согласилась Изабель. — Но мне нравится, как вы держитесь — самообладания вам не занимать, — Изабель красноречиво взглянула на осколки своего смартфона. — Думаю, это одна черт вашего характера, который так привлекает Сержа.

— Не смейте называть моего мужа — Сержем! — процедила Катрин.

— Я не спрашиваю вашего разрешения, мадам. Когда вы сбежите с вашим любовником — серийным убийцей, насильником и предателем, то Серж поймет — что вы и сами — ничуть не лучше. Такая же грязная лживая тварь.

Несколько мгновений Катрин молчала. Потом, пристально глядя на Изабель, повела плечами, и рубашка Рыкова соскользнула на пол. Тревожный взгляд Изабель метнулся в сторону мужчины у двери. Из прорезей маски влажно блестели серые глаза, устремленные на обнаженную женщину, лишь слегка прикрытую длинными волосами, словно Венера Боттичелли — на ее высокую, чуть отяжелевшую после родов, грудь, тонкую талию, плоский живот. Несколько раз его кадык нервно дернулся.

В гробовой тишине Катрин неторопливо натянула белье, чулки, юбку и водолазку — благо Олег позаботился сложить ее одежду в изножье дивана и ей не пришлось рыться в сваленных в прихожей вещах. Скрутила волосы в узел. Наконец она была готова.

— Теперь я вас слушаю, — она присела на диван, однако, поодаль от Изабель, ошарашенно наблюдавшей за тем, как Катрин одевается.

Француженка опомнилась: — Mon dieu, я не верила тому, что о вас говорят.

— Напрасно, — отозвалась Катрин без тени смущения. — Я именно такая. Красивая и равнодушная ко всему, что меня не касается.

От двери раздался треск — переминавшийся с ноги на ногу мужчина наступил на пресловутый зонт-трость. — Pardonnez-moi, mes dames![416] — его хрипатые извинения прозвучали настолько дико, что Катрин фыркнула: — Pas de problème![417]

Изабель же и бровью не повела: — Вы так же равнодушны к вашему мужу?

— Не ваша забота — мой муж и мои с ним отношения.

— Ошибаетесь, — Изабель улыбнулась со всем сарказмом, на который только оказалась способна после представления, устроенного Катрин. — Мы теперь трио, а с сегодняшнего дня, — тут она демонстративно вздохнула, — квартет.

Катрин гордо изогнула бровь: — Не обольщайтесь. В моем трио для вас партии нет. Что бы вы себе не вообразили.

— Вы так наивны, Катрин! — Изабель не торопясь раскрыла шикарную сумку: — Как вам понравится это?

Она достала несколько фотографий и протянула Катрин. Поколебавшись мгновение, та все же взяла их в руки. Серж. Серж и эта женщина. На снимках они были вместе: на горном склоне, смеющиеся на фоне синего-синего неба, в горнолыжном баре, чокающиеся кружками с глинтвейном, гуляющие в обнимку по сказочной улочке Майрхофена. Как давно она не видела его таким счастливым! Катрин почувствовала во рту металлический вкус: дискотека в одном из баров: его руки на талии Изабель, ее руки на его мощной шее, и их губы, соединившиеся в поцелуе. И дата внизу фотографии — в тот день он наотрез отказался ехать с ней в Ваттенс, в хрустальный музей. Катрин вспомнила, как с облегчением вздохнула тогда — несколько часов она будет предоставлена себе — побродит по музею, разорит бутик, без оглядки на нетерпеливо вздыхающего мужа, выпьет кофе по-венски в какой-нибудь уютной кофейне, предаваясь мечтам. Программу она тогда выполнила полностью — но, оказывается, Серж тоже времени зря не терял. Когда она вернулась — поздно вечером, его в номере не оказалось. На ее звонки не отвечал, появился сильно за полночь, сильно поддатый и… О боже! Катрин отчетливо вспомнила выражение его лица — чуть смущенное, даже виноватое. Он тогда отправился в душ, не подойдя к ней, а потом сразу лег спать, что было необычно. Наутро, в ответ на ее вопросы, возмущенно заявил: «В ночном клубе завис, а что мне еще делать, пока тебя нет!» Вот, значит, с кем он проводил время! Когда ей было так плохо… так одиноко…

— И что? — она едва нашла в себе силы сдержаться и не запустить эти фотографии в торжествующее лицо Изабель. — Подумаешь! Выпил лишнего. На подвиги потянуло.

— Да? — хмыкнула та и достала из сумки еще один снимок. — И это тоже — выпил лишнего?

И тут Катрин почувствовала тошноту: поза Сергея и Изабель не оставляла сомнений в том, чем они занимались — тем же, чем и она с Рыковым несколько часов назад на полу в прихожей. Изабель с удовольствием наблюдала, как ее соперница бледнеет — так, что сливается с оштукатуренной стеной. — Уверяю вас, — продолжала она елейным голоском. — Он может и не был трезв, но вполне отдавал себе отчет в своих поступках. Ваш муж великолепен, — она плотоядно облизнулась. — Не понимаю, как вы смогли променять его на это чудовище. Не без обаяния, конечно, но чудовище.

Самое ужасное было то, что Катрин отчетливо понимала — эта страшная женщина права. — Я не позволю себя шантажировать, — прошептала она.

— Вы уже позволили, — Изабель поднялась. — Сейчас я вас оставлю. Уйти отсюда вы не сможете — мой человек позаботится о вас. Выбор у вас прост — либо вы уедете навсегда, либо умрете. Советую проявить благоразумие, мадам. Если она будет плохо себя вести, — она повернулась к мужчине у дверей, — я разрешаю успокоить ее любым доступным вам способом, кроме убийства. Пока, во всяком случае. Итак, мадам, вы останетесь здесь на сутки. Через двадцать четыре часа я вернусь за ответом. Мне бы хотелось решить вопрос мирно. Но если вы откажетесь — живой отсюда не выйдете.

С этими словами Изабель подхватила сумку, и, в очередной раз, смерив Катрин презрительным взглядом, удалилась. Катрин осталась сидеть на диване. После того, как Изабель скрылась за дверью, она уронила голову на руки и застонала. Так она провела несколько минут, пока, наконец, не разогнулась и не подняла заплаканное лицо, полное отчаяния. — Что же мне делать? — прошептала она по-русски.

— I can’t understand your fuckin’ tongue, but you’re in a pretty pickle[418], — услышала она и обернулась. Рядом с ее стражем стояла та самая рыжеволосая стерва, установившая камеру перед уходом. Та, из-за которой Катрин оказалась в столь ужасном положении. — Ты, сука! — прошипела она с ненавистью. — Bitch![419]

— Зачем же грубить, — миролюбиво отозвалась Бриджит. — Я ни в чем перед тобой не провинилась.

— Ты установила камеру?!

Бриджит казалось, была искренне озадачена: — Камеру? Какую камеру? Джош только вчера демонтировал пару. Здесь, — она ткнула пальцем в старый плафон под низким потолком. — И там, — показала в сторону балкона.

— Я тебе не верю, — Катрин вновь опустилась на диван. — Наверняка ты сделала это из ревности.

— Oh, yes. И ночь в вонючем отеле я тоже решила провести из ревности. Дура. Изабель тебя просто развела. Нет здесь никаких камер.

— Есть, — услышали они голос стража на скверном английском. — Дистанционная камера с сильнейшим приближением и очень чувствительным микрофоном. Выгляните на улицу и посмотрите на окна противоположного дома.

Катрин не шевельнулась, а Бриджит подошла к окну. Окна в доме напротив были завешены кружевными занавесками.

— Вот откуда она шпионила за вами, — пробормотала она. — Подойди, Катрин, взгляни.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Все просто. Когда его мучают кошмары, он просыпается, выкрикивая твое имя. Когда напивается, то со слезами рассказывает, как он тебя…

— Замолчи! — Катрин испуганно покосилась на черную фигуру у дверного проема.

— Надо убираться отсюда, — Бриджит схватила рюкзак и стала кидать туда вещи.

— Куда это ты собралась? — поинтересовался охранник.

— Не твое дело, — огрызнулась ирландка. — С меня хватит!

— И ты бросишь ее, — охранник кивнул в сторону Катрин, — чтобы ее съела мадам де Бофор?

Бриджит озадаченно обернулась на Катрин. — Съела?

— Он хотел сказать — на съедение, — грустно пояснила Катрин.

— Я не привыкла бросать людей в беде, — буркнула Бриджит. — Одевайся!

— Он меня не выпустит, — та покачала головой.

— Это мы посмотрим. — Бриджит выхватила из-за пояса пистолет и наставила на охранника. Тот ничуть не смутился: — Будешь стрелять?

— Не сомневайся, — спокойно пообещала Бриджит.

— Не стоит, — охранник отступил на шаг и Бриджит прикрикнула: — Не советую шевелиться!

— Я не враг, — услышали они. — Позвольте мне снять маску.

— Зачем? — ответил Бриджит, не опуская оружия. — Стой и не вздумай двинуться!

— Прояви благоразумие! Я могу вам помочь.

— С чего бы это? — зло усмехнулась ирландка. — Ты прихвостень Изабель!

— Был. Больше нет. Позволь мне снять маску. Катрин… — он чуть повернулся, и Бриджит заорала: — Стоять!!!

— Пусть снимает, — устало попросила Катрин. — Какая нам разница, в маске он или нет?

Бриджит с сомнением на нее покосилась: — Не думаю, что это хорошая идея.

— Пусть, — повторила Катрин.

— Ладно! Снимай маску — медленно! Одно резкое движение, и я прострелю тебе голову.

Но он не слушал ее, стягивая с себя балаклаву. Освободившись от душного трикотажа, он с облегчением встряхнул копной черных волос.

— Фафнир?! — выдохнула в изумлении Катрин.

— Oui et alors[420]? — он покраснел как рак, вспомнив, как беззастенчиво пожирал глазами ее наготу.

— Но как вы?.. — она замолчала. Головоломка начала складываться — медленно, потом быстрее, а потом возник затейливый узор, словно в детском калейдоскопе. — Значит, вы тогда не просто так…

— Я звонил тебе вчера, — в голосе «дракона ночи» звучал упрек. — Почему ты не ответила? Или не перезвонила?..

— Я думала… Я думала… — Катрин вдруг стало стыдно, за то, как она мямлит. Только что она предстала перед этим французом эдакой «femme fatale» — и вдруг такое незавидное перевоплощение…

— У меня были новости. Возможно, ты не оказалась бы в такой неприятной ситуации, если б ответила на мой звонок.

— Какие новости?..

— Какое теперь имеет значение! Хотел предупредить тебя, что за тобой следит мадам де Бофор. И здесь ловушка.

— Да, теперь и правда не важно… Лучше б ты дозвонился.

Бриджит с любопытством вслушивалась в разговор на французском. За два года, проведенных в Париже, она стала понимать и чуть говорить, торопливо впитывая в себя красивый язык при каждом удобном случае. И теперь ей удалось понять — пассия ее напарника и этот растрепанный француз знакомы.

— Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? — поинтересовалась она ревниво.

— Сейчас нет времени на объяснения, — Фафнир отшвырнул балаклаву. — Изабель обещала вернуться только завтра — но мы не можем на это рассчитывать. Кроме меня здесь еще парочка шпионов, очень неприятные личности. И ей, разумеется, мгновенно донесут, что мы смылись. Вполне возможно, что нас продолжают прослушивать.

Катрин охнула: — Тогда нам надо бежать.

— Надо, — согласилась Бриджит. — Только не через главный подъезд. Там нас наверняка ждут.

— А как? — подняла Катрин бровь.

— Во всех les immeubles haussmanniens[421] есть черный ход во двор. — Фафнир чуть приоткрыл дверь квартиры и выглянул в коридор. — Никого.

— Уходим. Быстро. — Бриджит схватила рюкзак. — Где твое пальто?

— Вот! — Фафнир поднял с пола пальто Катрин и бережно отряхнул его. — Одевайся и идем.

Катрин на ходу пыталась попасть в рукава. — Моя сумка! — вскричала она в последний момент. — У меня там паспорт!

— Держи, — Фафнир протянул ей сумку. — Твоя?

— Да, — но тут Катрин заколебалась. — Подождите!

— Что? — остановилась Бриджит, скорчив недовольную гримаску.

— Мы не можем уйти.

— Почему?

— Мы не можем оставить Олега…

— Кого?..

— Джоша… Они его убьют.

— Ну, сразу-то не убьют, — отмахнулся Фафнир. — Тем более, если ты сбежишь. Изабель будет ловить тебя на живца.

— Какая подлость! — ахнула Катрин.

— А что еще ожидать от такой мерзавки, как Изабель, — пожала плечами Бриджит. — Думаю, тебе лучше всего отправиться на Северный вокзал и уехать в Лондон.

— Нельзя на вокзал, — покачал головой байкер. — Там полно ее шпионов.

— Да и как я могу уехать? — возмутилась Катрин. — Разве я могу его бросить?

Бриджит одобрительно оглядела ее с головы до ног: — Ты молодец. Потом решим, что нам делать. Пора уходить.

— Ты ничего не забыла? — Фафнир не двинулся с места. Бриджит в недоумении застыла посреди комнаты. Мужчина дотронулся до своего плеча:

— Проклятие! Долбанный чип! Сможешь вытащить?

— Попробую. — Фафнир выбросил лезвие складного ножа. — Закатай рукав!

На лице ирландки не дрогнул ни единый мускул, пока несколькими точными движениями байкер вырезал чип из ее плеча. Просто слезы градом хлынули по щекам.

— Bravo! Выпивка в доме есть?

— Трубы горят? — подняла Катрин бровь, но Бриджит простонала: — За диваном скотч…

Фафнир плеснул виски на ее плечо, и вот тут Бриджит взвыла, подобно раненой волчице. Катрин с сомнением смотрела, как Дракон ночи перевязывает девушке рану оторванным от простыни лоскутом. — Это негигиенично!

— У тебя есть перевязочный пакет? — поднял брови Фафнир. — И чего ж ты молчишь? Нет? Тогда — уходим. Быстро!

Троица неслышно выскользнула из квартиры и отправилась по коридору к маленькой двери, ведущей к задней лифтовой площадке. Там было темно и тесно — втроем они с трудом на ней поместились.

— Вызвать лифт? — прошептала Катрин.

— Плохая идея, — ответил Фафнир. — Много шума наделаем. Попытаемся спуститься пешком.

Лестница для прислуги была точной копией лестницы, по которой несколько часов назад Олег нес Катрин наверх, с одной только разницей — она была узкая, как в средневековом донжоне, а еще — пропахла кошками и лежалым мусором. Беглецы спускались вереницей: первым шел Фафнир, за ним, скованная страхом, плелась Катрин, замыкала шествие Бриджит, сжимая пистолет в онемевшей руке. Деревянные ступени предательски скрипели, словно предупреждая тех, кто, возможно, притаился внизу: «Они идут, они идут, хватайте их!» Фафниру показалось, что он слышит голоса внизу и он остановился на площадке между четвертым и третьим этажами: «Ш-ш-ш!» У Катрин мгновенно подкосились ноги, и она оперлась о подоконник, чтобы не упасть. Взгляд ее упал за окно — глубокий двор-колодец, а внизу — несколько зеленых мусорных баков. «Сюда-то нас и скинут, — мелькнула «пророческая» мысль. — Меня к стеклотаре, рыжую к пищевым отбросам, а Фафнира — к пластиковым отходам. Каждому по способностям». От дурацких мыслей ее отвлек недовольный шепот Бриджит: «Ну, чего застыла, как турист на Пикадилли? — ирландка весьма бесцеремонно подтолкнула Катрин в спину. — Шевелись!»

Катрин двинулась вперед. Но оступилась, и еле удержалась на ногах — едва успела вцепиться в поручень на решетке лифтовой шахты. Испугавшись, она вскрикнула, и Фафнир мгновенно замер, приложив палец к губам. Женщины тоже застыли, переглянувшись с тревогой. Они не шевелились несколько мгновений и, как оказалось, не напрасно — внизу отчетливо послышались мужские голоса. А потом и торопливые шаги поднимавшихся по лестнице.

— Стойте здесь! — приказала Бриджит, и, отстранив Катрин, а потом и байкера, протиснулась мимо них.

— Ты куда? — Фафнир попытался остановить ее, но не тут-то было. Ступая мягко, будто кошка на ночной охоте, Бриджит скользнула вниз. Она чувствовала зуд в пальцах и дрожь нетерпения в груди. Сейчас, вот сейчас!.. Еще половина пролета и она увидела задранную голову темнокожего танжерца. Она с удивлением узнала Ибрагима Аль Ауфа — того самого, который избил ее после акции в Тулузе.

— Они здесь! — радостно воскликнул он, и она, ни минуты не колеблясь, выстрелила прямо в раззявленный рот, с наслаждением выхватив в черных глазах трусливое изумление. Его хромающий напарник, Тонтон, появившийся в пролете лестницы, уже вытаскивал из-за пояса оружие, но и его настигла выпущенная Бриджит пуля. «Go to hell, bastards!»[422], — прошипела она и крикнула:

— Спускайтесь!

— Не хотел бы я стать твоим врагом, — пробормотал Фафнир и стал пробираться по забрызганной кровью лестнице, меж трупами, перегородившими проход.

Наконец-то они выбрались во внутренний двор и через небольшую калитку попали на узкую улицу, за которой начинались пути Лионского вокзала.

У ближайшего кафе были припаркованы два мотоцикла. В одном из них Катрин узнала «зверя» Фафнира.

— Умеешь водить байк? — спросил Дракон ночи у Бриджит.

— Пробовала однажды.

— Альтернативы все равно нет. Заводи! — он кинул ей ключи.

— Откуда они у тебя? — удивилась Катрин.

— Залез в карман к трупу, — без обиняков признался Фафнир. — Это байк Аль Ауфа. Так себе машина, но, как я уже сказал, выбора нет.

Он оседлал байк и заорал на Катрин: — Садись сзади! Vite!

С трудом дождавшись, пока Бриджит справится с зажиганием, рявкнул:

— Держись строго за мной, не отставай!

— Мне надо позвонить Себастьяну! — крикнула Бриджит.

— Нельзя, телефоны прослушиваются. Позже! — и его хонда рванула с места… Они быстро оказались на площади Бастилии, а дальше — вылетели на Ось[423]. Искусно лавируя между машинами, «зверь» двигался гораздо быстрее, чем весь поток, а за Триумфальной аркой, на авеню Гранд Арме, воздух стал свистеть у Катрин в ушах, и она сильнее вжалась в спину «дракона ночи»…

Фафнир рискнул остановиться, только когда они домчались до Дефанса[424]. Съехав под Эспланаду, где в заплеванном углу, подальше от толп туристов дрыхли несколько клошаров, он заглушил мотор. Через несколько секунд появилась Бриджит: — Fuck! — выдохнула она. — Какого черта ты так несся! Несколько раз я думала, что потеряла тебя из вида.

— Притормаживал, как мог, — Фафнир стаскивал шлем с окоченевшей от страха Катрин. Она сползла с седла мотоцикла и, пошатываясь, прислонилась к бетонной стене. — Ты в порядке? — спросил Фафнир.

— Н-нормально, — на самом деле, у нее зуб на зуб не попадал. — Что мы б-будем делать? Куда его могли деть?

— Я не знаю, — с сожалением откликнулась Бриджит. — Я почти нигде не была, кроме нашей квартиры… И соседней, где живет Бас.

— Бас? Кто такой Бас? Ты уже говорила о нем.

— Это наш… товарищ, — запнувшись, ответила Бриджит, а Фафнир ухмыльнулся в черную бороду.

— Ему можно доверять?

— Я не знаю, — прошептала Бриджит. — Я уже не уверена, можно ли вообще кому-то доверять. Но Себастьян очень привязан к Джошу.

— Я никогда не видел вашего доктора рядом с Изабель, — заявил дракон ночи. — Думаю, ему следует позвонить. Но ваши телефоны на прослушке. И твой тоже, — он повернулся к Катрин.

— Что же делать?.. — в отчаянии спросила она.

— Послать в задницу технологии, — заявила Бриджит. — Я только что проехала мимо таксофонов. Нужна телефонная карта.

— Где-то у меня была, — Фафнир похлопал по карманам косухи. — Вот, держи! — он протянул ей карту. — Иди, звони.

— Что мне ему сказать?

— Продумай заранее. У тебя не больше полминуты, или тебя засекут в техотделе. Положишь трубку и бегом оттуда.

— Где лучше назначить встречу?

Фафнир подумал пару мгновений. — Пусть едет сюда, здесь много народа и легко скрыться. Вон, смотри — Большая Арка. Она уже год как закрыта на ремонт, но я знаю, как туда пройти. Боюсь, не я один, но там полно помещений, где можно спрятаться. Поэтому скажи, чтобы ждал перед лестницей. А мы тем временем придумаем, что делать дальше…

Бриджит повернулась, чтобы уйти, но вдруг пошатнулась.

— Что с тобой? — спросила Катрин.

— Ничего, — она выпрямилась, и решительно зашагала прочь. … Meine Liebe?.. Meine Liebe, где ты? Я тут к бабушке зашел….

— Бас, молчи. У меня мало времени. Мы круто влипли. Ждем тебя… Господи, как это называется… Ну, на ремонте уже год….

— Прости? У тебя голос какой-то странный. Ты заболела?

— Со мной все в порядке. Не перебивай. Я жду тебя… Да, господи, как же она называется… Здесь одни небоскребы.

— Я не понимаю, Meine Liebe…

— Арка… Огромная.

— А, арка в Дефансе?

— Да, жди у лестницы, внизу. Кто-нибудь из нас к тебе подойдет.

— Как вы туда попали? Что вы там делаете?

— Бас, ты меня вообще слушаешь?!. Я сказала — срочно приезжай! Жди у лестницы под Аркой. Мы тебя найдем.

— Кто? Ты или Джош? Ты точно здорова?

— Я здорова, а Джоша забрала Изабель. Все, у тебя полчаса, чтобы доехать. Целую.

«Наступил сезон гостей», — подумала Анна, увидев на пороге квартиры Сергея Булгакова. Но комментировать его появление не решилась — уж больно встревоженный вид у него был. «Прости, что в такую рань», — с этим словами он стянул с себя куртку.

— Ты чем-то взволнован, — заметила Анна, подавая Булгакову чашку с горячим чаем. — Что случилось?

— Боюсь, с Катрин совсем плохо, — пробормотал он.

— Что значит — плохо? — Анна, впрочем, ничуть не удивилась, услышав от него эти слова. Она и сама понимала, что с ее подругой не все ладно. Что-то происходило в семье ее друзей — то, чего она еще не понимала, и в обстоятельства чего ее, видимо, Булгаков посвящать не собирался. Но Анна чувствовала определенное превосходство — ведь она обладала информацией, ему явно неизвестной. Нет, конечно, и речи не может быть, чтобы эту информацию раскрыть — но она, Анна, могла бы ему помочь — будь он хоть чуть более откровенен с нею. А потом раздался странный звонок. «Ça va, ma cherie». Анна не могла не расслышать чувственной нежности, прозвучавших в его словах, а затем и растерянного возгласа «Катрин?..» Она оказалась не в силах удержаться от изумленного взгляда, и он, разумеется, этот взгляд уловил. Не было нужды более скрывать удивление, и она спросила:

— Это была Катрин? — он кивнул растерянно.

— Где она? — спросила Анна. — Почему ты не поговорил с ней?

— Она бросила трубку, — каменным голосом ответил Булгаков.

— Тогда зачем она звонила? — недоумевала Анна.

— Я не знаю, — ну не мог же Сергей признаться подруге жены, что та звонила ему не со своего номера, а с номера крестницы Жики, с которой он… с которой он… Да, да, с которой он переспал, и чего греха таить, был совсем не прочь повторить приятный опыт — таким контрастом вечно погруженной в себя жене показалась ему Изабель — внимательная и ласковая, с озорными глазами и обаятельной улыбкой. Объяснять все это Анне было никак невозможно. А уж вдаваться в подробности того, каким образом его жена звонила ему с телефона любовницы — и вовсе не хотелось. Анна, конечно, любит его как друга, но все же она — подруга Катрин, и вряд ли с пониманием отнесется к интрижке Булгакова, как, вне сомнения, отнесся бы, к примеру, Антон — при всей его горячей привязанности к Катрин. Помотал бы головой, усмехнулся б укоризненно, но понял бы — как мужчина мужчину, даже прикрыл бы по возможности. Анна — совсем другое дело.

— Я рада, что ты приехал, — Анна уселась напротив с чашкой в руке. — Рассказывай, как у тебя дела. Как работа?

— Все в порядке.

— Как сынок? С кем он остался?

— Теща приехала из Москвы, — тут Сергея осенило — значит, Анна знает, что Катрин не в Лондоне. Он спросил прямо: — Она заходила к тебе?

— Кто? Твоя теща? — удивилась Анна.

— Ты шутишь? — нахмурился Сергей. — Я спрашиваю о Катрин. Она же в Париже — и ты в курсе.

— Ах, Катрин, — Анна даже бровью не повела. — Да, она заходила. На чай.

— Ах, на чай! Понятно.

— Так как Антон? — повторила Анна. — Он здоров?

— О да! Ругается нехорошими словами. Любимое слово — «черт».

— Что?!!

— Весь в маму.

Анна рассмеялась, но смех ее звучал достаточно напряженно, чего Сергей не мог не заметить. Он решил сменить щекотливую тему на более нейтральную: — Как ты поживаешь? Как твои дела?

— У меня все хорошо, — Анну позабавило, как он перевел стрелки. — Поговорим обо мне?

Он испытующе посмотрел на нее: — Говорят, у тебя роман? Я его знаю?

Анна вздрогнула. Конечно, она понимала, что рано или поздно о ее помолвке с Франсуа узнают все, но как отреагируют близкие ей люди на такое решение? Не сочтут ли они ее предательницей, как сочли уже однажды? Конечно, сделают вид, что рады за нее, скорее всего, даже поздравят. Но что при этом подумают? Что Антон забыт ею окончательно и бесповоротно?..

— Анна, милая, — окликнул ее Булгаков. — Ты не должна оглядываться назад и жить прошлым. Ты заслужила счастье, как никто другой. Антон бы порадовался за тебя.

Из ее глаз брызнули слезы, а плечи затряслись. — Перестань, — он ласково дотронулся до ее руки. — Перестань себя терзать и живи дальше. Ты любишь этого человека?

— Его зовут Франсуа, — неожиданно выпалила она. — И думаю — да, я его люблю.

Булгаков успокаивающе сжал ее плечо: — Вот и хорошо. Пригласишь на свадьбу?

Анна не успела ответить, так как в гостиной появилась Жики в сопровождении молодого парня: — Серж, позвольте вам представить моего правнука, Себастьяна фон Арденна. Он хирург, как и вы.

— Вы — Серж Булгаков? — у мальчика было светлое открытое лицо и умные серые глаза. — Это честь для меня.

— А вы, коллега, судя по фамилии, родственник Габриэля фон Арденна? — Сергей с удовольствием рассматривал парня. — Мы несколько раз встречались с ним на международных конференциях.

— Я его сын.

У Булгакова мелькнула мысль — вот бы и Антон лет эдак через…цать с такой же гордостью заявил «Я — сын Сергея Булгакова». Но пока что двухлетний Антон ругается, как сапожник… ну, или сын сапожника.

— В какой области специализируетесь, коллега?

— Военно-полевая хирургия, — все так же гордо произнес Себастьян, почему-то оглянувшись на Жики. Та одобрительно кивнула.

— Интересный выбор, — Сергей не мог скрыть недоумения. — Как успехи?

— Штопаю понемногу, — Сергею померещилось за его улыбкой нечто горькое, обреченное. Не сожалеет ли молодой врач о выбранном пути? Но, возможно, ему всего лишь показалось. Поразмыслить над этим ему помешал звонок. Внук Жики извинился и полез за телефоном:

— Meine Liebe?.. — он торопливо выбежал из гостиной. Булгаков кинул взгляд на тангеру и поразился — выражение морщинистого лица было нежным, даже чуть умилительным. Когда спустя минуту внук вернулся, она спросила его по-немецки:

— Это твоя девчонка? Ты уходишь? В кои-то веки к бабке приехал…

Себастьян ответил ей по-немецки — но если Жики говорила на классическом хох-дойче[425], то в говоре парня явственно слышался мягкий южно-немецкий акцент — словно он был уроженцем Баварии или венцем:

— Да, бабушка. Это Бриджит. Ты имеешь что-то против?

— Нет, это не мое дело. Но ты же знаешь…

— Знаю.

— Будь осторожен, мой мальчик.

— Я осторожен. Ты представить не можешь — насколько.

Анна по-немецки не понимала совсем, а Сергей особо не вслушивался. Себастьян обратился к нему:

— Прошу меня простить. Мне нужно уехать. У моей девушки проблемы.

— Нельзя оставлять девушек наедине с их проблемами, — усмехнулся Булгаков. — Если они начнут их решать самостоятельно — не миновать беды.

— Боюсь, вы правы, — Себастьян поцеловал бабушку в пергаментную щеку. — Bonne journée! Pfiati, Mütterchen![426]

— Sei vorsichtig, mein lieber Junge![427]

По-военному коротко поклонившись, Себастьян вышел, а Жики обратилась к Сергею: — Как у вас дела, Серж? Серж. Серж! Серж! — она потрясла его за плечо: — Вы меня слышите? Что это с вами?

— О господи, — прошептал побледневший Булгаков. — Такого не бывает…

— Да что случилось? — встревожилась и Анна. — Серж, на тебе лица нет!

— Такого не бывает, — повторил он. — Как две капли воды… Как две капли воды…

Он не мог произнести такое вслух: «Этот парень поразительно похож на Олега Рыкова» — как будто время повернулось вспять и он вновь видит мальчика, спасенного им от своры голодных до крови гопников около московской станции метро «Беговая»…

11.25, Дефанс, Иль-де-Франс

…Бриджит бросила взгляд на часы — подарок Баса на день рождения — разговор занял ровно тридцать секунд — вряд ли звонок успели отследить. Теперь быстро отсюда. Она надвинула берет почти на глаза, и, подняла повыше воротник куртки. На всякий случай бегло огляделась по сторонам — вроде никого подозрительного — только группа раскосых туристов фоткается неподалеку, у нелепой скульптуры — большого пальца, отлитого в бронзе.

— Ну как? — с надеждой спросила Катрин. — Он не знает, где Джош?

— Нет, — Бриджит с сожалением вздохнула. — Он вообще не знает, что случилось.

Она прислонилась к бетонной стене, бледная и жалкая. По ее лбу текли струйки пота, рыжие кудряшки, выбившиеся из-под зеленой шали, влажно слиплись.

— Плохо выглядишь, — обеспокоенно заявил Фафнир. — Рука болит?

— Отстань от меня, со мной все в порядке, говорю же! Надо решать, что делать.

— Так, — Фафнир задумался. — Пока они определят, где мы, необходимо пробраться в Grande Arche. Я когда-то там работал и знаю каждый закуток.

— А как мы туда попадем?

— Здесь есть запасной вход, — Фафнир показал на нишу в стене. Там, на старых коробках и куче тряпья спал клошар. — Нам бы вот этого красавца сдвинуть. Но без шума.

— Я знаю, как, — Катрин достала из сумочки двадцать евро. — Мсье, мсье! Она пальчиком ткнула в плечо клошара. Господи, только бы чесотку не подцепить! — Мсье, у меня есть кое-что для вас!

Клошар приоткрыл один глаз. — Меня зовут Кусто, мадам!

— Жак Кусто вам не родственник? — сладко улыбнулась Катрин.

— Жак-Ив Кусто[428], мадам. Дальний родственник, мадам, пробормотал клошар, уже сконцентрировавшись на купюре, которой соблазнительно помахивала перед ним Катрин.

— Это вам от L'Equipe Cousteau[429], мсье. Но вы должны поблагодарить их. Прямо сейчас. Пойдите к автомату и…

— Нет проблем, мадам, — клошар потянул деньги из пальцев Катрин, но та держала ее крепко.

— Поднимайтесь, и идите звонить, мсье!

— Да без проблем, — клошар извлек из-под тряпья телефон.

— Что вы собираетесь делать? — обалдела Катрин.

— Ну как же? Сейчас я им позвоню…

— Вы знаете номер телефона L'Equipe Cousteau?

— Я знаю все, что связано с Жак-Ивом, — гордо сообщил клошар. — Меня тоже зовут Жак-Ив, если вам интересно.

Катрин это было вовсе неинтересно. Ей было нужно, чтобы он ушел. И как можно скорее. Может, стоит сказать ему об этом?

— Жак-Ив, — жалобно попросила она. — Нам нужно пройти в эту дверь. Пропустите нас.

— Сюда? — родственник Кусто сдвинул в сторону свой скарб. — Allez-y, madame[430].

Катрин так удивилась простоте, с которой проблема была решена, что выпустила из пальцев деньги. Жак-Ив ловко их подхватил, но не ушел. Топтался рядом, с любопытством разглядывая попеременно красавицу Катрин, брутального байкера и бледную Бриджит. Впрочем, он никому не мешал. Фафнир извлек из кармана тот же нож, которым полосовал плечо Бриджит час назад и принялся ковырять личинку замка.

— Merde, — проворчал он спустя минут пять. — Не открывается. Чего тебе? — рыкнул он на клошара, который уже некоторое время дергал его за кожаный рукав.

— Попробуйте ключ, мсье…

— У тебя есть ключ? — воззрился на него «дракон ночи». — Откуда?

— Случайно нашел, — уклончиво ответил клошар и Фафнир решил не выяснять подробности — случайно так случайно. Quelle chance![431]

Замок щелкнул, и компания ввалилась внутрь. Клошар ввалился тоже. — Эй, а ты куда? — Фафнир преградил ему дорогу. — Мы так не договаривались!

— А мы никак не договаривались, — клошар напирал. — Я здесь все знаю. Я не буду вам мешать.

— Фафнир, — вмешалась Катрин, — у нас нет времени. Нам надо спрятаться. Оставь его, пусть делает, что хочет.

— Вот именно, — поддержала ее ирландка. — Этот тип наименьшее из зол, хотя несет от него, словно из помойки.

— Ладно, как скажете, — Фафнир запер за собой дверь и быстро зашагал по узкому коридору, следуя по указателям на «Grande Arche». Им пришлось отмахать пару сотен метров, пока, наконец, они не попали в огромное фойе. Когда-то здесь было светло и стильно, но теперь царило запустение. А точнее — замороженный ремонт: они то и дело спотыкались о листы гипсокартона, банки с краской и сложенные в штабеля пластины ламината. Стоял удушливый запах сырости и Катрин натянула на носик шаль.

— Пора идти встречать Баса, — напомнила Бриджит. — Если мы его упустим, связаться с ним будет уже практически невозможно.

— Кого встречать? — вежливо поинтересовался Жак-Ив.

— Не твое дело, — огрызнулся Фафнир.

— Нашего друга, — пояснила Катрин. Она чувствовала себя обязанной клошару — если б не он, возможно, они бы все еще топтались под дверью Grande Arche.

— Так позвоните ему, — хмыкнул он.

— Не можем. Наши телефоны прослушиваются, — ответила Катрин, уже уяснившая, что с этим человеком честность — самый лучший стиль общения.

— Возьми, — клошар вновь достал телефон — вполне приличный гаджет. — Этот не прослушивается.

Фафнир ухмыльнулся: — Телефончик-то поди, паленый.

— Че-его? — обиделся клошар. — Я его не крал. Я его нашел. Сим-карту поменял и пользуюсь. Так что можете звонить. Только недолго.

— Уж в этом можешь быть уверен, — Бриджит набрала номер Баса. Тот ответил немедленно:

— Meine Liebe?..

— Это я. Ты на месте?

— Я задерживаюсь. Срочное дело.

— Ты с ума сошел? — завизжала Бриджит. — Какое еще дело?

— Поверь мне, важное. Наша встреча переносится примерно… — Бас чуть замялся, — примерно на час. Все, не могу больше говорить. Я могу позвонить на этот номер?..

Бриджит не успела ответить. Фафнир вырвал из ее рук телефон и, вытащив из него сим-карту, безжалостно раздавил ее каблуком.

— Ты что делаешь? — воскликнула Катрин. — Теперь мы совсем без связи!

— Не совсем так, — вмешался Кусто, невозмутимо наблюдавший за тем, что происходит. Он полез в карман и извлек на свет божий еще один аппарат, в отличие от предшественника — совсем древний.

— Ты не перестаешь меня удивлять, — усмехнулся Фафнир. — Похоже, в твоих владениях выдался недурной урожай?.. Ключи… телефоны…

— Ты не поверишь, — осклабился клошар, — какие туристы раззявы!

— Отчего же? Охотно верю, — покивал Фафнир. — Так что сказал твой доктор? — повернулся он к Бриджит.

— Ничего не понимаю! — поджав губы, заявила ирландка. — Он заявил, что у него какое-то срочное дело, которое нельзя отложить на потом. Мужчины! Какие же вы все сволочи!

— Не стоит обобщать, — заметил Фафнир сдержанно.

— Что она говорит? — полюбопытствовал Кусто.

— Обозвала нас сволочами, — любезно сообщил ему байкер. — Дорогуша, если твой парень утверждает, что у него неотложное дело, значит так и есть. Подождем.

— Мы должны спасти Олега! — вдруг закричала Катрин в отчаянии. — Послушайте! Я не понимаю, что происходит, вы все какие-то странные. Но я не могу сидеть и ждать, пока его убьют!

— Олег? — поднял Фафнир брови. — Кто это — Олег?

— Она про Джоша, — поджала губы Бриджит. — Послушай меня, Катрин! Сиди смирно. Мы его не бросим, клянусь тебе. Я не бросаю друзей в беде.

— Милые дамы, никто не хочет есть? — перебил ее торжественную речь клошар. — Или пить?

При упоминании о еде Фафнир оживился: — А что, тут есть ресторан?

— Для избранных! — подмигнул клошар. — Здесь держат немного жратвы для рабочих. И вода не отключена. Кстати, если кто-то хочет выпить…. — он полез в карман в очередной раз и достал бутылку недурного коньяка.

— Тоже туристы потеряли? — язвительно спросил Фафнир.

— Вроде того, — клошар протянул бутылку Катрин. Та даже отшатнулась: — Нет, спасибо!

— Брезгуешь? — клошар чуть обиделся.

Катрин чуть смутилась и вновь начала мямлить: «Нет, что вы, просто я не пью… не в такое время… Нужна ясная голова…»

— Понял, — вздохнул обиженно клошар, но тут вмешалась Бриджит:

— А туалет здесь есть?

— Есть, — кивнул клошар: — Во-он там!

— Пойдем, Катрин, — Бриджит потянула ее за руку и Катрин с облегчением последовала за ней.

В дамском туалете было темно, но когда Катрин щелкнула выключателем, под потолком сначала замигала, а потом уверенно зажглась лампочка — одна из дюжины. Но, едва они переступили порог, Бриджит со стоном опустилась на пол: — Пить, пить хочу….

— Сейчас! — Катрин отвернула кран и из него, издав звук, похожий на автоматную очередь, полилась ржавая, грязная вода. — Гадость! Это пить нельзя.

— Пусть спустится, — прошептала Бриджит. — Она просто застоялась. Помоги мне снять куртку.

Когда рука ирландки оказалась освобождена от одежды, Катрин, содрогнулась: повязка, которую наложил той Фафнир, насквозь пропиталась кровью: — Кошмар! — воскликнула она. — Надо сменить. Подожди, сейчас приду.

Она выскочила из туалета. — Кусто! — воскликнула она. — Давай сюда коньяк!

— Ага! — довольный клошар протянул ей бутылку. — Надумала?

— Да, да, уговорил! Ты умеешь быть убедительным, — она схватила бутылку и вернулась в туалет.

— Посмотрим! — она решительно стала разбинтовывать окровавленную повязку. Размотав лоскут, она ахнула — Так это оставлять нельзя!

Рана от вырезанного Фафниром микрочипа была глубокой и сильно кровоточила, кожа вокруг покраснела и воспалилась. — Бриджит, тебе надо в больницу.

— Ну да, в отдельную палату, — скрипнула ирландка зубами. — В больницу имени Изабель де Бофор.

— У тебя может начаться заражение крови.

— Ты что, врач? — с кривой усмешкой поинтересовалась Бриджит.

— Я не врач. Я жена врача. И у меня сертификат на оказание первой медицинской помощи. Мне приходилось обрабатывать кровавые раны.

— Так обработай! — обозлилась О'Нил. — Что попусту языком болтаешь?

— Чем?! — в отчаянии воскликнула Катрин. — У меня даже бинта нет!

— Так найди что-нибудь!

— Что?!. Надо приложить что-нибудь чистое! И антисептик обязательно!

— Чистое?.. Посмотри, вдруг здесь есть туалетная бумага?

— Туалетная бумага — чистое?

— Если в рулоне — конечно! Чистая и как это… гигроскопичная!

Катрин обежала все десять кабинок, но туалетной бумаги не нашла нигде.

— Подожди! — она снова вылетела из туалета. Кусто и Фафнир уже закусывали, сидя на штабелях ламината. Откуда-то взялись копченая колбаска и багет, и по фойе разливался пряный аромат специй.

— Кусто! — крикнула она. — Мне нужны женские прокладки!

— Мадам?..

— Ты не знаешь, что такое женские прокладки? Никто из туристок не терял?

— Очень нужно? — испитая физиономия Кусто стала багровой — вероятно, это означало, что клошар покраснел.

– À tout prix[432], — рявкнула Катрин, в ожидании, что клошар вновь полезет в свои бездонные карманы.

— Сейчас принесу, — Кусто отложил багет с колбасой и почесал куда-то вглубь фойе. Пока его не было, Катрин схватила с ламинатной доски кусок хлеба и жадно впилась в него зубами.

— Что, все так плохо? — встревоженно посмотрел на нее Фафнир. Катрин непонимающе подняла брови.

— Я про рану Бриджит. Тебе разве не для этого прокладки понадобились?

Катрин кивнула, не в силах говорить с набитым ртом. Пока она торопливо глотала плохо прожеванные куски, вновь послышались шаги, и появился Кусто с упаковкой «Always».

— Подойдет?

— Отлично. Спасибо!

— Может это пригодится? — он протянул ей автомобильную аптечку.

— О господи! — ахнула Катрин. — Ты просто волшебник! Откуда взял?

— Откуда, откуда… — услышала она ворчание Фафнира. — Из автомобиля на подземной стоянке стырил — вот откуда.

— Спасибо, спасибо, Кусто! — воскликнула Катрин и практически вырвала ярко-красный чемоданчик из руки клошара.

— Возьми вот еще, — словно фокусник, он извлек из-под полы большую бутылку эвиана.

— Ты представляешь, Кусто достал аптечку! — с таким возгласом Катрин влетела в туалет и чуть не поперхнулась. Бриджит, стояла, держась за раковину, и, захлебываясь, пила воду прямо из-под крана. Вода, конечно, уже немного стекла и приобрела светло кирпичный оттенок, но все равно представляла собой крайне неприятное зрелище. — Ты что делаешь? Ты же отравишься!

— Сил больше не было терпеть, — прохрипела Бриджит, жадно глотая мерзкую жижу. Спустя мгновение ее вывернуло наизнанку. Она без сил опустилась снова на пол. — Прости. Со мной столько ненужных хлопот.

— Не говори ерунду, — Катрин протянула ей эвиан. — Вот, пей! И давай сюда руку.

Бриджит выпила всю бутылку одним глотком и перевела дыхание: — Пора идти на встречу с Басом.

— Еще рано. Сначала я тебя перевяжу. Сейчас будет больно. Я промою рану коньяком.

— Лучше дай глотнуть, — Бриджит ополоснула коньяком горлышко бутылки и влила в себя добрую четверть пинты[433].

— Теперь давай!

— Потерпи, — Катрин все же плеснула на рану коньяк. Ирландка застонала и глухо выругалась: — Soith![434]

— Слава Богу, я не знаю гэльского.

— Твой парень мне то же самое сказал при нашем знакомстве, — скрипя зубами, процедила Бриджит.

— Он не мой парень, — сухо сообщила Катрин, разрывая перевязочный пакет.

— Как так? — удивилась ирландка. — У вас же любовь.

— Господи, какая любовь! — губы Катрин задрожали, но она пыталась сдерживаться. — Между нами не любовь, а кровь, слезы и боль. Одни страдания.

— Но ведь ты здесь…

— Это ничего не значит. Боль и кровь. И больше ничего.

— Nothing more[435]… Так и он сказал.

— Он так сказал? — Катрин прекратила перевязку. — Он так сказал?..

— Я подслушала, как он рассказывал Басу. Они думали, я сплю. Их там перемкнуло на Эдгаре По, два чертовых интеллектуала… Дьявол, как больно!

— Я вколю тебе обезболивающее, как только закончу перевязывать, — пообещала Катрин. — На Эдгаре По, говоришь?.. Nothing more… Да, это похоже на Олега.

— На Олега?.. На Джоша, ты имеешь в виду?

— Да, на Джоша, — согласилась Катрин. — Как будто имя что-то меняет.

— Ничего не меняет, — кивнула Бриджит. — Сколько сейчас времени? — встревоженно спросила она.

— Успокойся, — Катрин намочила платок и стала обтирать блестящее от пота бледное лицо ирландки. Та отстранила ее руку: — Потом! Надо встречать Баса!

— Ты не можешь туда идти.

— Ты, что ли, пойдешь? Тебя сцапают, как только заметят.

— Сцапают, — пробормотала Катрин растерянно.

— И что же нам делать? — в отчаянии воскликнула Бриджит. — Если мы его не встретим, неизвестно, что он натворит! Он…

— Я знаю, кто его встретит, — Катрин осенило. — Он не вызовет подозрений даже у этой сучки Изабель!

— Ты тоже ее называешь сучкой, — усмехнулась Бриджит.

— А кто же она еще? — удивилась Катрин. — Сучка, она сучка и есть. Чужих мужей крадет!

— Что? — нахмурилась Бриджит. — Это ты о чем, подруга?

— Эта гадина переспала с моим мужем! — рявкнула Катрин.

— А тебе-то что? — искренне удивилась Бриджит. — Ты же…

Катрин не дала ей договорить: — С моим мужем! — заорала она. — Да как она посмела!

— О господи, — пробормотала Бриджит. — С ума сойдешь с вами, с русскими… Попробую потом все это себе уяснить. А сейчас…

— А сейчас пойдем, отправим за твоим Басом гонца…

… Кусто отсутствовал уже полчаса. «Сбежал, — клацая зубами, проговорила Бриджит. — Нашла, кого посылать. Теперь я сама. Кто помнит, как отсюда выйти?»

— Давай еще подождем, — попросила Катрин.

— Да чего ждать-то? — повысила голос Бриджит. — Пока он сюда Изабель приведет?

— Дамы, дамы, — Фафнир успокаивающе поднял руку. — Не ругайтесь.

— Давайте позвоним Басу! — вспомнила Бриджит про телефон, врученный ей запасливым Кусто.

— Подожди, — остановил ее Фафнир. — Ты можешь позвонить с него всего один раз.

Но в это мгновение аппарат запел голосом Мари Лафоре «Toi mon amour mon ami quand je réve c’est de toi»[436]. Катрин вскрикнула от неожиданности, а Фафнир заржал: — Какая тонкая душевная организация у нашего друга Жак-Ива!..

— Ma mignonne[437], — услышала Бриджит голос в трубке. — Ты сказала, он длинный и белобрысый.

— Да, да! — в нетерпении воскликнула Бриджит. — Длинный и белобрысый. Blond!

— Я в тупике, — пробормотал клошар. — Il у a les deux ici[438]…

За разговором они и не заметили, как пролетели два часа. Сергей чуть отошел от шока, вызванного звонком Катрин и знакомством с Себастьяном. Но мартель, предложенный Жики, не смог успокоить невыносимую тревогу, уже несколько дней изматывавшую его. Наверняка странному звонку Катрин найдется разумное объяснение. Ну, например… И что, собственно, например?..

Несколько раз, извинившись перед Анной, он набирал номер Катрин и слушал «Numéro de l'appelant est à l'extérieur de la zone d'accès»[439]. Тревога становилась все острее, он уже с трудом удерживал себя на месте. Его бы уже давно не было здесь, на улице Жирардон, но он решительно не представлял, куда бежать и где искать Катрин. Наконец Жики заметила, как он нервничает:

— Что с вами, Серж? Вы словно на иголках.

— Меня беспокоит Катрин. Не могу ей дозвониться.

Жики встревоженно спросила:

— Она знает, что вы приехали?

— Нет, я ей не сообщал. Просто взял и приехал. В отеле я Катрин не нашел, ее номер не отвечает. Я знаю от Анны, что вчера Катрин приходила к вам на чай. Она не говорила, куда пойдет?

— Если не ошибаюсь, она собиралась навестить старого друга, — ответила Жики, не отводя взгляда.

— Старого друга? — нахмурился Сергей. — Кого? Она называла имя?

Жики покачала головой: — Я думаю, она скоро объявится. Скорее всего, у нее сел телефон.

В другое время Сергея, быть может, и устроила бы стройная версия старой тангеры, но не в этот раз:

— Она звонила мне с телефона вашей крестницы, Изабель, — сквозь зубы выдавил он. — Меня это тревожит.

— С телефона Изабель? — Жики переглянулась с Анной. — Что она сказала?

— Ничего. Просто повесила трубку.

Анна не отрывала от него внимательного взгляда, и в ее глазах все больше проступало понимание того, что произошло. Без сомнения, она помнила и его слова, и его реакцию.

— Черт побери, — Жики схватилась за телефон. — Изабель, деточка! Ты где? В Берси? Почему жена мсье Булгакова звонила с твоего телефона? А-а… Во-от оно что… И где она теперь?…

— Как я и предполагала, у вашей супруги сел телефон, — спокойно сообщила она Сергею, закончив разговор. — Она встретилась с Изабель за утренней чашкой кофе.

— И где сейчас Катрин?

— Изабель не знает. Говорит, что Катрин выпила кофе и ушла… за покупками.

— Какие, к черту, покупки?! — воскликнул он. — Мадам, вы считаете, она в том состоянии, чтобы ходить за покупками? Вы же ее видели!.. Простите меня! — он выскочил из гостиной и женщины услышали его приглушенный голос — видимо он говорил по телефону. Острый слух Анны уловил обрывки разговора по-английски: «Я так понял, ты встречалась с Катрин? Зачем?.. Ты рассказывала ей?.. Значит, вы просто выпили кофе? И все?.. А дальше?.. Ты ничего от меня не скрываешь?.. Зачем?.. Зачем нам встречаться?.. Послушай, что было, то было… Не устраивай истерик, так будет лучше для всех… О чем?.. Впрочем, как-нибудь встретимся, но не сегодня… Не сейчас. Я занят. Что за срочность? Ну хорошо, через пару часов… Я еще позвоню. Сквер Бари? Найду как-нибудь».

Итак, подозрения Анны оказались не беспочвенны — чувственность, которую она уловила в голосе Сержа час с лишним назад, прозвучала неспроста и называется она мерзким словом — «измена». Однако, как нынче изменился его тон. Хотя, судя по всему, отношения в семье Булгаковых разладились не только из-за Сергея… Слава богу, Жики не понимает по-английски.

Но старая дива заинтересовалась: — Кому это он звонит, детка? Ты не знаешь?

Анна чуть было не ляпнула: «Любовнице», но тут Сергей вернулся в гостиную, еще мрачнее, чем был до того, как поговорил по телефону.

— Серж! — обратилась к нему Жики. — Прежде всего, успокойтесь! Катрин скоро найдется, не сомневайтесь!..

— Я так и не поняла, почему вы с Катрин приехали порознь? — Анна не выдержала. Катрин, немногим менее суток назад чуть с ума ее не свела своими чудовищными планами, а теперь вот и супруг ее явился, практически в таком же взвинченном состоянии. Только в руках себя держит лучше.

— А что она тебе сказала? — вновь поинтересовался Сергей.

— Сказала, что приехала меня повидать, — Анна очень осторожно подбирала слова. Как же она не любила врать… Но невозможно признаться Сержу, что его жена приехала искать Олега Рыкова — их бывшего друга и по совместительству — серийного убийцу. — Разве ты не знал, что она едет в Париж?

— Представь себе, нет, — скрипнул зубами Булгаков. — Вчера, явившись с работы, я обнаружил дома вместо Катрин тещу. Она-то меня и поставила в известность, что Катрин уехала к тебе.

— И чего ты кинулся за ней? — пожала плечами Анна. — Ну, уехала, и уехала — делов-то…

— Да? — выдохнул Сергей. — А то, что она украла у меня пистолет — это тоже — делов-то?

— Пистолет?! — ахнула Анна, кинув выразительный взгляд на разом побледневшую старую даму. — Зачем ей пистолет?

— Это ты меня спрашиваешь? — прорычал Булгаков. — А я хотел у тебя узнать — зачем моей жене пистолет, когда она едет навестить подругу?

14.30, Париж, Дефанс

— IIу a trop d’eux ісі[440]. Deux blonds[441]. Кого из них вести?

— Что? — растерялась Бриджит.

Она, устало вытирая пот, бегущий со лба, протянула трубку Фафниру: — Поговори с ним. Я не понимаю.

— Oui, — Фафнир взял трубку. — Что? Сколько, ты говоришь? Подожди.

— Он говорит, что под лестницей двое длинных белобрысых парней. Он спрашивает, которого выбрать?

— Как это? — заволновалась Катрин. — Как это двое?

— Двое, — пожал плечами Фафнир. — И что дальше?

— Пусть он подойдет и передаст привет от Бриджит, — простонала ирландка. — Бас поймет.

Фафнир дал рекомендации клошару, но отключаться не стал и слушал, как тот переговаривается с кем-то.

— Опасность! Я чувствую, что-то не так! Кто с ним еще? — Катрин затрясло. — Он сейчас приведет эту мерзавку! Бежим отсюда немедленно!

— Заткнись! — приказала Бриджит. — Прекрати истерику. Что там? — спросила она Фафнира, с любопытством слушающего, что происходит у клошара.

— Отключайся! — умоляла Катрин. — Ну пожалуйста! Тебя засекут!

Фафнир бросил на нее раздосадованный взгляд, но не мог не признать ее правоту — поэтому с сожалением нажал на кнопку отбоя. И вновь сим-карта была раздавлена каблуком байкерского сапога.

— Что ты наделал… — бессильно прошептала Бриджит. — Что ж ты наделал…

Троица некоторое время хранила молчание, стараясь не смотреть друг на друга, дабы не спровоцировать взрыв взаимных обвинений и упреков.

— Надо уходить отсюда, — наконец прошептала О'Нил, с трудом поднимаясь с пола. — Дай мне еще коньяку хлебнуть, а то я идти не смогу.

Катрин протянула ей бутылку с остатками коньяка и О'Нил сделала огромный глоток, потом еще один. — Хватит! — с опаской сказала Катрин. — Ты опьянеешь.

— Я ирландка, — усмехнулась Бриджит через силу. — Чтоб свалить меня с ног, нужна пинта, не меньше…

— Дамы, нам пора, — Фафнир торопливо дожевывал кусок багета с колбасой. — Даем деру отсюда, пока нас не…

— Поздно, — Бриджит достала из-за пояса пистолет. — Слышите? Они уже здесь.

И действительно, в глубине фойе, с той стороны, откуда они все пришли еще час назад, и куда ушел бестолковый клошар, послышались нестройные шаги.

— Бриджит, — умоляюще прошептала Катрин, — пожалуйста, не надо больше стрелять…

— Я не сдамся этой гадине, — упрямо тряхнула О'Нил рыжими кудрями. — Я не вернусь больше в Холуэй.

Из-за угла показался Кусто: — Hey toi le barbu![442] — крикнул он Фафниру. — Иди скорее, помоги!

Фафнир в недоумении застыл, а клошар, безнадежно махнул рукой — И-эх! — и, достав из складок одежды непочатую бутылку коньяка, свернул ей крышку и присосался к горлышку, издавая неприлично громкое бульканье.

— Где Бас? — в шоке прошептала Бриджит. Кусто пробормотал что-то по-французски, пожав плечами.

— Что? — поднял брови Фафнир. — Кто идет?

— Запах ему мой не понравился, скажите на милость! Я тут их кормлю, пою, жизни им спасаю… А он мной брезгует…

И тут из-за угла появился Себастьян — на его плече повис еще один человек — такой же длинный и светловолосый.

— Олег! — крикнула Катрин, подбегая к ним и подхватывая Рыкова под другую руку. Вместе с Себастьяном они осторожно положили его на расстеленный кусок линолеума. Катрин стянула с шеи алую шаль и, скатав ее в валик, подложила ему под голову.

— Что с ним? — Катрин чуть не плакала.

— Он еще не до конца отошел от удара током, — объяснил Себастьян. — Я вколол ему поддерживающий сердце препарат, но все же нужен покой.

— Катрин, — простонал Олег чуть слышно. — Катрин…

— Ну вот, опять! Вечно он ее зовет… — подала голос Бриджит и, пошатываясь, подошла к ним. — Слава богу, ты пришел… Ну какой же ты… mac soith[443]…

— Не ругайся, Meine Liebe, — Бас поднялся с колен и прижал девушку к себе. Она жалобно взвизгнула. — Что с тобой?..

— Ничего! — гордо ответила экс-боевик ИРА.

— У тебя болит плечо? — догадался он, видя, как она схватилась за руку. — Покажи.

— Не стоит, — пробормотала она. — Меня уже перевязали.

— Я ее перевязала, — Катрин подняла голову и посмотрела Басу в лицо. — Но вероятно, вам все же стоит взглянуть.

— Вы… вы… — Себастьян потерял дар речи, не в силах оторвать от нее глаз. Бриджит это заметила и треснула его по затылку подвернувшимся ломтем багета. — Я вас узнал. Вы его Катрин.

— Я не его Катрин, — сухо возразила она. — Я просто — Катрин.

— Да, да, простите, я понимаю… — он перевел дыхание. — Mannomann![444].

— А еще точнее, — она поднялась с колен. — Я Катрин Булгакоф.

— Как вы сказали? — растерялся Бас. — Булгакоф? Так это я с вашим мужем разговаривал час назад?

— Что?!! Где?

— У моей бабушки… вернее, прабабушки…

— А кто у нас прабабушка? — ядовито поинтересовалась она.

— Его прабабушка — мадам Перейра, чтоб ей провалиться, — буркнула Бриджит.

— Я люблю мою прабабушку, Meine Liebe, — спокойно возразил Себастьян. — Она хорошая и очень добрая.

— Я сейчас расплачусь, — пробормотала ирландка.

— Это лишнее, — улыбнулся Бас. — Просто будь добрее. Покажи мне руку. Очень неохотно Бриджит снова высвободила руку из куртки и закатала рукав свитера. Бас одобрительно оглядел повязку: — Отлично сработано. Сейчас я тебе вколю антибиотик, и сразу станет лучше. — Он перевел взгляд на Катрин. — Мне Джош рассказывал, как вы спасли ему жизнь.

— Что? — недоуменно подняла брови Катрин. — Я не…

— Когда Джоша ранили в живот, вы сделали ему перевязку, и он потерял меньше крови, чем, если бы его просто бросили умирать.

Катрин вздрогнула: — Я именно та, кто бросил его умирать, да будет вам известно.

— Катрин, — услышала она сдавленный голос. — Где ты?

— Я здесь, — она вновь склонилась над Олегом. — Хочешь пить?

Придерживая ему голову, Катрин поднесла к его губам бутылку эвиана и он стал неутолимо захлебываться водой. Наконец, в изнеможении откинулся обратно, и пробормотал: — Что ты здесь делаешь?

Катрин нахмурилась, и обвела взглядом всю компанию, чье внимание было сконцентрировано на ней — Бас разглядывал ее с восторгом неофита, Бриджит с ревнивым подозрением, Фафнир озадаченно хмурился, а Кусто просто таращился на красивую женщину, которую непонятно как прибило к его грязному берегу, и словно примеривался, не стоит ли заныкать ее, как бутылку дорогого бухла. Катрин решила не подбрасывать угля в топку их любопытства и вновь склонилась над Олегом. Он уже открыл глаза и пытался сконцентрироваться на чем-нибудь. Наконец, ему удалось вырвать из мутного окружения прекрасное лицо, и он вновь простонал: «Катрин».

— Такое впечатление, что он все остальные слова забыл, — съязвила ирландка и дернула Баса за ухо. — Ты, наконец, объяснишь, где тебя носило?

— Разве это не очевидно? — пожал плечами Себастьян. — Поговорив с тобой, я отправился в Берси…

— Что ты там делал?

— Au Васке![445] Кота твоего кормил!..

Часа полтора до этого, Париж, Берси

.. Он ни черта не понял из того, что ему твердила Бриджит. Но было ясно — произошла катастрофа. Себастьян отчетливо осознавал — чтобы выяснить хоть что-то, необходимо либо вновь связаться с Бриджит, либо отправиться в Берси и разведать самому. Первым его порывом было поговорить с бабушкой — но Жики столь безмятежно беседовала с Herr Bulgakoff… Зачем ее тревожить… Тем более — неизвестно, что все же произошло — Бриджит может угрожать опасность. Бабушка хоть и не вмешивалась в его личную жизнь, но, когда поняла, что ее обожаемый Urenkel[446] завязал отношения с ирландкой, посоветовала ему быть осмотрительным. Себастьян гордо заявил, что он уже взрослый и Жики согласно покивала: «Ja, ja… конечно взрослый, но все же будь осторожен, мой мальчик…» Поэтому он должен сам разобраться с проблемой и доказать, что он — настоящий мужчина — рассудительный, сильный, зрелый. Выйдя из дома на улице Жирардон, он остановил такси и поехал в Берси.

…С виду — все как обычно. Улица тиха и пустынна, дверь подъезда заперта. Он поднял голову и посмотрел на окна восьмого этажа — окно, выходящее на торец здания, распахнуто, и ветер шевелит белые занавески из кружева шантийи — Бриджит купила их на блошином рынке — ей понравились вывязанные лошадки.

Себастьян миновал подъезд, сделал еще несколько шагов и остановился. Оглянулся — никого. Улица будто вымерла. Даже клошар, обычно дремлющий в нише дома напротив, куда-то смылся. Надо попробовать зайти в квартиру — в конце концов, что ему сделают? Он — внук командора Ордена. Бас был в курсе, что в Ордене неспокойно, но имя мадам Перейра казалось ему довольно надежным щитом. Но лучше пробраться с черного хода. Он нырнул в арку и зашел в подъезд. В нос сразу ударил запах чистящего средства — странно, обычно консьержка не моет черную лестницу так тщательно — пройдется щеткой, и будет. Себастьян старался двигаться как можно тише, останавливаясь и замирая при малейшем шорохе. Между третьим и четвертым этажами вновь позвонила Бриджит. Он сообщил ей, что задерживается, и не стал слушать ее возмущенные вопли. Сразу отключил и звонок, и даже вибрацию, и продолжил подниматься, осторожно ступая. Так он добрался до мансардного этажа.

Дверь в квартиру Джоша оказалась заперта, но у Баса был запасной ключ. Прежде чем сунуть его в замочную скважину, он приник к двери и прислушался — вроде тихо. Двери здесь картонные, чихнешь, тебе пожелают «Santé!»[447] из-за стенки. Тихо… Бас отпер дверь.

Перед диваном лежали два трупа — их лица были залиты кровью и Себастьян опознал Тонтона лишь по засаленному хвостику, а Аль Ауфа по смуглой коже и выбритому черепу. «Добегались, парни», — пробормотал Бас, автоматически проверяя им пульс. Молодой коронер легко определил примерное время смерти — пристрелили их не менее трех часов назад. Убили палладинов, скорее всего, на лестнице, которую потом замыли, а трупы затащили сюда, чтобы ночью, не привлекая внимания, вывезти.

Взгляд Себастьяна упал на разложенный диван, на бесстыдно смятые простыни… Что-то показалось ему странным. Он внимательнее присмотрелся — на подушке увидел длинный темный волос — значит, Джош был с женщиной — прежде за ним такого не водилось. Может, он привел сюда проститутку, об этом узнало руководство и поэтому, как выразилась Бриджит, «его забрала Изабель»? Себастьян похвалил себя за умело примененный дедуктивный метод, и возмутился строгостью руководства: в конце концов, Джош — взрослый мужчина, у него есть потребности и нельзя его упрекать в том, что он в кои-то веки позволил себе эти потребности удовлетворить. Но потом он увидел мелкие темные пятнышки на полу и, приглядевшись, понял, что это кровь. Трупы палладинов свалили практически у входа, и оттуда кровь не могла сюда попасть. А значит, это кровь Джоша. Или, что уж совсем невыносимо — Бриджит. «Donnerwetter![448] Это уж слишком! — возмутился Бас. — Надо срочно рассказать Жики о неблаговидных методах, которые позволяет себе Изабель в отношении палладинов». Он уже доставал телефон из кармана, когда услышал голоса в коридоре. И приближающиеся шаги. Он инстинктивно оглянулся, ища, где бы спрятаться — да где же спрячешься в этом шкафу, именуемом квартирой?..

В замке повернулся ключ.

— Не споткнитесь, мадам.

— Твой черный юмор, Антуан, утомляет.

— Я просто не хотел, чтобы вы ушиблись.

— Ну разумеется… Mon dieu, как же я устала…

— Присядьте, мадам. Позвольте, я уберу простыню. Вот так. Чем вы так встревожены, мадам Магистр? Если вас волнует та женщина…

— Меня?.. Чего это ради?.. Да кто она такая, чтоб я из-за нее волновалась…

— Вы хотели поступить милосердно, мадам, а она проявила черную неблагодарность.

— Милосердно?.. — Бас услышал серебристый смех. — Ты же прекрасно понимаешь, что это всего лишь отсрочка. Живой она мне не нужна. И опасна, к тому же.

— Понимаю, мадам Магистр. Не беспокойтесь. Дайте нам час, и мы ее поймаем.

— Надеюсь. Еще не хватало, чтобы она встретилась с мужем. Я не могу этого допустить.

— Не допустим. Рядом с домом, где находится ее муж, дежурят наши люди. Как только она появится — ее сразу схватят и привезут к вам.

— Надо ли?.. Я бы посоветовалась с Андре, но он куда-то пропал. Вы его искали?

— Его телефон вне зоны доступа, мадам.

— Кто же убил Аль Ауфа и этого идиота Тонтона?..

— Может, это палладины из свиты мадам Перейра?

— Да нет, не думаю. Скорее, рыжая дрянь.

— Вам виднее, мадам…

— Расскажите, как все было.

— Мы отправились по вашему приказу, чтобы навести здесь порядок. Квартира оказалась пуста, и мы спустились по черной лестнице во внутренний двор. На площадке второго этажа мы и нашли Аль Ауфа и Тонтона.

— Мир их праху. Вот что значит — нарушить приказ.

— Мадам?

— Что они делали там, на черной лестнице? Они должны были охранять Гарретта.

— У меня есть мысли по этому поводу, мадам.

— Любопытно.

— Краем уха я слышал, как они обсуждали женщину, которая осталась в мансарде. Думаю, они шли к ней. Или за ней.

— Идиоты! Почему ты мне раньше не сказал?

— Не хотел вас беспокоить. Мне показалось…

— Что еще тебе показалось?

— Что вы не очень расстроитесь, если с этой женщиной случится неприятность.

— Ты слишком много себе позволяешь, Антуан! Что ты о себе вообразил?!

— Я не хотел рассердить вас, мадам Магистр! Простите меня!

— Ладно…Да… Жаль Аль Ауфа, преданный был палладии. Да и Тонтона тоже. Кто же их убил? С этими двумя не так просто было справиться.

— Увы, мадам. Тела были еще теплые. Мы перенесли их сюда, чтобы вывезти ночью, без шума.

— Вы собираетесь держать их здесь до вечера? Впрочем, не мне вас учить, поступайте, как считаете нужным.

— Есть кое-что, о чем вы должны знать, мадам Магистр.

— Я должна знать обо всем, Антуан. Говори.

— Мать Элоиза сегодня сообщила…

— О чем? — голос Изабель стал раздраженным. — Этой что еще надо?

— Она сообщила, что в октябре прошлого года в ее монастырь привезли гостью и попросили приютить.

— Кто привез?

— Андре Готье.

— Андре?.. И что за гостья?

— Вы удивитесь мадам. Мать-настоятельница прислала ее фото. Вот, взгляните.

— Что!!! Но этого не может быть! Да как такое возможно?! И где была эта старая дура целые полгода? Почему сразу не сообщила?

— Матери Элоизы не было в монастыре, когда туда явился Андре, она вернулась только вчера. Уезжала ухаживать за сестрой, которая тяжело болела. Архиепископ дал свое официальное разрешение.

— Да плевать мне на архиепископа! Вы понимаете, что это демарш против меня, Магистра Ордена? Ах, Андре, Андре… Вот уж не ожидала!

— Простите, мадам?

— Немедленно отправляйтесь в монастырь и заберите ее оттуда. Доставить ко мне, не мешкая!

— Как прикажет мадам Магистр. А что сказать матери-настоятельнице?

— Передайте ей, что Орден перед ней в долгу. Но передайте это таким тоном, чтобы она поняла — ее дело исполнять приказы и ни во что не вмешиваться. Сколько же проблем навалилось! Пора решить хотя бы некоторые из них. Ладно, пошли отсюда.

— А как поступить с Гарреттом? Тоже убить?

— Я еще не решила. Он может быть очень полезен. Но боюсь, когда мы покончим с его женщиной, он нам этого не простит. Надо обставить все так, словно мы не имеем к ее смерти никакого отношения. Ах да, когда будешь навещать сестер, прихвати для меня un pot de confiture de cassis[449] — сестры варят его несравненно. Подожди, звонит телефон… Антуан, выйди, оставь меня одну.

— Как прикажете, мадам…

– Ça va, mon eher, — голос Изабель изменился — стал низким и мягким. Бас сообразил, что сейчас услышит нечто романтичное.

— Я пила с ней кофе, mon eher… Совершенно случайно, в LaDu rèe[450]… Разумеется, нет! Потом сказала, что у нее сел телефон, но ей нужно срочно тебе позвонить. Ушла куда-то, вроде за покупками… Я так скучаю… Когда мы увидимся? Прости, я не поняла?.. То есть как?.. Но… Подожди! Подожди! Давай встретимся и поговорим. Пожалуйста, mon eher, сейчас. Хорошо. Через два часа, в сквере Бари, на Île Saint-Louis[451]. Знаешь, где это? Хочешь, я… Проклятие!.. Антуан!!!

— Я здесь мадам.

— Мы уезжаем, предупреди охрану. Объект уходит от мадам Перейра, пустите за ним наружное наблюдение.

— Я в курсе, мадам, мне уже сообщили. Прикажете сейчас здесь прибрать?

— Нет, действительно, оставьте до вечера.

— А Гарретт?

— Куда он денется? Не до него сейчас. Пусть остается там, где он сейчас.

— Куда мы едем?

— Сейчас в Ритц, мне надо подумать и выпить кофе. Потом на Сен-Луи… Когда голоса стихли, приоткрылась дверца, за которой скрывался туалет. Бас прислушался — действительно ли ушли? Вроде тихо… Пора было сматываться — времени в обрез, Бриджит в опасности. Его взгляд наткнулся на лэптоп Джоша на подоконнике. Себастьян на ходу запихнул его в объемный рюкзак — пригодится. Он выскользнул из квартиры и был уже готов уйти, но тут услышал жалобное мяуканье. Ша! Кот Бриджит — наверняка она забыла покормить его, когда покидала дом. Себастьян нащупал в кармане ключ от своей квартиры.

Зеленые глаза Ша были полны голодного укора. «Я к вам не просился», — всем видом говорил рыжий. Обе миски были пусты — Бас от души сыпанул роял конина и налил воды. Вот теперь можно уходить. Но не мешало бы взять, во что переодеться — сейчас времени нет, но не может же он двое суток ходить в одном и том же! Он покидал в рюкзак чистое белье, рубашку, носки и, подумав мгновение — пару кроссовок. Неизвестно, сколько времени ему быть в бегах. Все!

Себастьян решил спуститься по черной лестнице, не подозревая, что в точности повторяет путь, которым прошла его любимая несколько часов назад. Вынырнув со двора на улицу, он заметил темный «Ниссан», припаркованный на другой стороне улицы. Себастьяну показалось, что однажды он уже видел этот фургон. Мгновение понадобилось, чтобы он вспомнил: во время акции в Тулузе — именно в такой он отнес избитую Бриджит, именно туда он отволок раненого в колено Тонтона, именно в такой «Ниссан» они погрузили чуть позже труп серийного маньяка Тальона с вываливающимися внутренностями. С виду — фургон был пуст, но что-то Баса тревожило.

И водительская кабина, и дверь салона оказались заперты. Бас приник ухом к темно-синему металлу. Ему кажется, или он слышит стон? Он вновь прислушался — вот, опять! В салоне явно кто-то был и этот кто-то стонал. Бас подергал ручку двери. Он вспомнил, как в каком-то фильме банда подростков угоняла тачки — кажется, как-то так… Он покопался в рюкзаке — вот, скребок для забора аутогенной[452] кости, может, подойдет? Бас вставил фрезу в личинку замка и стал медленно проворачивать ее, с трепетом ожидая заветного щелчка. Он потратил драгоценные пять минут на безуспешные попытки вскрыть дверь — однако, человеческое тело гораздо проще поддается этой процедуре… Временами он тревожно оглядывался — не видит ли кто, как он, сын Камиллы и Габриэля фон Арденнов, всемирно известных музыканта и хирурга, пытается взломать чужой автомобиль? Но улица по-прежнему была на удивление пуста. Однако удача не может быть милостива так долго. Он убрал скребок обратно в рюкзак и поднял с тротуара большой, размером с грейпфрут, обломок кирпича — н-да, не всегда ювелирная работа удается — грубые варварские методы иногда гораздо эффективнее. Мгновение — и водительское стекло разлетелось вдребезги. Еще мгновение — и двери фургона разблокированы. Отлично. Бас распахнул дверь салона. Donnerwetter!

Голый по пояс, мертвенно бледный Джош лежал на полу, запрокинув голову и раскинув руки. Он хрипло дышал, по окровавленному лицу и шее текли струи пота. Упав на колени, Бас рванул молнию рюкзака. Он судорожно шарил в нем и ничего не мог найти. «Achtung! Reiß die Knochen zusammen![453] — Себастьян сделал несколько глубоких вздохов. — Успокойся. Это просто пациент. Холодная голова и точные руки».

Он приник ухом к груди Джоша. То, что он услышал, ему крайне не понравилось — аритмия, пароксизмальная тахикардия — скорее всего, последствие удара электрическим током. Себастьян осмотрел его руки и грудь — в левом подреберье заметил след — две красные точки. Электрошокер — обычное устройство, используемое рыцарями Паллады, когда необходимо обездвижить приговоренного. Но использовать подобные методы против членов Ордена! Результат налицо — предынфарктное состояние. Себастьян набрал в шприц спазмолитик и ввел Джошу. Теперь — антикоагулянт! И, наконец, бета-блокатор. С облегчением следил за тем, как дыхание друга становится ровнее и разглаживаются черты лица.

— Na also![454] — удовлетворенно заметил Бас и похлопал Джоша по левой, не изуродованной щеке, заросшей рыжеватой щетиной. — Давай, босс, приходи в себя. Надо валить отсюда…

— Катрин, — услышал он и прыснул:

— Я на нее похож?.. Красивая, должно быть, женщина.

— Бас? — взгляд Джоша чуть прояснился. — Где я?

— В полной заднице, — констатировал фон Арденн. — Впрочем, как и я. И из этой задницы нам нужно срочно выбираться. Но позволь заметить, босс, что мы не оказались бы в ней, если б не проститутка, которую ты притащил в мансарду.

— Что-о? Ты что несешь, сопляк! — прохрипел Джош.

— Я тебя не осуждаю, — серьезно продолжал Бас. — Но надо все ж быть осторожнее…

— Какая проститутка! Я тебе сейчас это слово в глотку затолкаю! У меня была… у меня была Катрин! — выпалил он наконец.

— Что? — Бас несколько раз хлопнул светлыми ресницами. — Как? Та самая Катрин?

— Не тупи, — проворчал Джош. — Какая же еще…

— Тогда наши дела совсем плохи, — покачал головой Себастьян. — Если Изабель узнает…

— Уже узнала. Кто-то стукнул, и она застала нас на месте… преступления, — тут до Джоша начло что-то доходить. — А куда же делась Катрин? Эта французская сука способна на все, даже на убийство.

— Французская сука — это мадам де Бофор? — уточнил на всякий случай Бас. — Тогда она забрала ее с собой. Но мы обсудим это позже. Пока надо убираться отсюда.

— Тогда пошли, — Джош резко оторвал голову от пола, и сразу же со стоном откинулся обратно. — Shit![455]

— Именно так, — вздохнул Себастьян. — У тебя практически инфаркт. Тебе нужен покой.

— Вот сейчас вернется Изабель и будет мне полный покой. Вечный покой. Валить надо.

— Куда тебе ввели чип? — Бас уже доставал из рюкзака укладку с хирургическими инструментами.

— В левое плечо.

— Обезболивающее вколоть?

— Нет времени, давай так.

Бас недрогнувшей рукой сделал мастерский надрез, тонким пинцетом извлек чип и наложил скобы.

— Та-ак… обработаем антисептиком. Терпишь, босс? Молодец! Все… теперь пластырь… Готово! Что теперь?

— Надо сматываться, они скоро вернутся. Здесь Аль Ауф и Тонтон. У них на нас с тобой большой и острый зуб.

— Им нынче не до нас. Лежат у тебя в квартире с простреленными головами. Но сматываться надо — и побыстрее.

— Куда мы пойдем?

— Нас ждут в Дефансе.

— Кто ждет? О'Нил?

— Да.

— Боюсь тебя разочаровать, малыш, но она — человек Изабель.

— Боюсь тебя разочаровать, Großfater[456], но люди не так плохи, какими ты их считаешь. Я полностью доверяю Бриджит. Она не предаст.

— Но кто-то же нас предал, — Джош отвернулся. — Я должен найти Катрин. Где она?

— Я не знаю, босс, — Себастьян сокрушенно покачал головой. — Но боюсь, она у Изабель.

Джош молчал, но Бас видел, что тот готов взорваться от ярости, что отчаяние вот-вот выплеснется из него неистовым гневом.

— Успокойся, — произнес он и Джош поднял на него глаза, полные боли. Несколько раз глубоко вздохнул, а потом заговорил:

— Мне надо подняться наверх и во что-то одеться. Я не могу полуголым разгуливать по городу.

— Не нужно подниматься, — Бас похвалил себя за предусмотрительность и начал извлекать из рюкзака свои вещи: — Какой у тебя размер обуви?

— Сорок шесть.

— Das kommt wie bestellt![457] Надевай!

Видя, что Джошу трудно двигаться, Себастьян стал ему помогать: — So ein Mist![458] Что-то ты совсем плох. Мы не можем ехать на метро. Придется на этом фургоне.

— Нельзя. На нем может быть маячок. На нашем пежо тоже нельзя. Его наверняка отследят по GPS.

Себастьян кивнул: — Ты прав, босс. Давай вызовем такси?

Джош покачал головой: — Сдурел? Угоним машину. Такую, которая не бросается в глаза.

— Угоним машину? — Себастьян был шокирован. Разбитое окно «Ниссана» — самое серьезное его правонарушение за двадцать семь лет жизни. — Я не могу.

— Конечно, можешь… Тем более, других вариантов у нас нет. Я бы сам, но…

— Schön![459] — Себастьян в ужасе зажмурился. — Говори, что надо делать!..

…— Вот так мы здесь и оказались, — заключил Себастьян, обнимая девушку. — Представляешь, я угнал машину! Сам!..

Но Бриджит мало интересовали подвиги Баса.

— Значит, я — предательница? — желчно поинтересовалась она.

— А я — проститутка? — вторила ей Катрин.

Обе они многообещающе смотрели на Джоша — тот привалился к стене, лицо было серого цвета, губы бледные и сухие, а глаза, всегда ясные, словно летнее небо, заволокла болезненная муть.

— Дамы, вы оторвете ему голову позже, — вмешался Фафнир. — Нам пора что-то решать.

— А ты кто? — Джош вдруг проявил хоть какой-то интерес к тому, что творится вокруг. — Откуда ты, бородатый, взялся?

— Мне объяснить? — Фафнир повернулся к Катрин. — Или отложим на потом?

— Придется объяснить, — Рыков не дал ей ответить. — Или вали отсюда.

— Олег! — испугалась Катрин. — Зачем ты так? Если б не Фафнир…

— Кто-кто? — переспросил Рыков. — Ты шутишь?

Без сомнения, такой поклонник Вагнера, как он, оценил прозвище бородатого байкера.

— Он из свиты Изабель, — сообщила неохотно Бриджит. — Но почему-то нам помогает. Не знаю, честно говоря, почему.

— Очень хотелось бы знать, кстати, — нахмурился Себастьян.

— Это долгая история, — серые глаза Фафнира сузились. — Давайте выберемся из дерьма, в которое мы все, и я в том числе, влипли, а потом уже будете со мной разбираться.

— Прежде всего, Катрин должна уйти отсюда, — прохрипел Джош. — Немедленно.

— Еще чего! — фыркнула она, — никуда я не уйду.

— Немедленно, — повторил он. — Отправляйся на улицу Жирардон. Там сейчас безопаснее всего.

— И там Серж, между прочим, — поджала она губы. — Или на это тебе плевать?

— Они же по-русски говорят? — глаза Баса зажглись детским восторгом. — Как красиво!

— Ничего красивого, — процедила Бриджит. — Вот сейчас они отношения выяснят, и мы займемся делом!

— Необходимо дать знать бабушке… то есть мадам Перейра, — твердо заявил Себастьян. — Без нее мы не справимся.

— К черту твою бабушку! — взорвалась Бриджит. — Я не доверяю никому, и ей в том числе!

— А мне?

— Где ты шлялся? — уклонилась ирландка от прямого ответа. — Я думала, что ты уже никогда не появишься.

Себастьян не отрывал от нее испытующего взгляда: — В самом деле?..

— Как я от вас устала! — воскликнула Катрин. — Какая, в самом деле, разница — доверяете вы друг другу или нет?

— Катрин, — Джош приоткрыл глаза, — тебе надо срочно уйти отсюда.

— И ты тоже — заткнись! Как вы мне все надоели!

— Я понимаю, — Олег бессильно вздохнул. — И поэтому — уходи. Я не допущу, чтобы ты участвовала в наших разборках.

— Это я как-нибудь уж сама решу, — отрезала она. — Ты мне не муж.

— Это правда.

Воцарилась тишина. Каждый посматривал на окружающих, ожидая, что кто-то выскажется конструктивно. И наконец, такой человек нашелся.

— Валить вам надо, — буркнул Кусто. — Пришьют вас здесь.

— Было б куда, — огрызнулся Джош.

— Изабель говорила о каком-то монастыре, — вспомнил Бас. — И о гостье, которую там прячут.

— О гостье? — нахмурился Джош. — Ты уверен?

— Я ясно слышал. У меня мелькнула мысль, что та девочка, Тони…

— Та девочка умерла, — пробормотал Джош, а Катрин заинтересовалась:

— О ком речь?

— Лучше тебе не знать…

— Я сама решу, что лучше, — поморщилась она. — Говори.

— Речь о дочери Антона.

— Что? — вскинула она брови. — У Антона не было детей.

— Помнишь Лизу Гладкову?

— Конечно, помню! Он с ней встречался в универе.

— У нее от него дочь.

— Как замечательно! — обрадовалась Катрин.

— Ничего замечательного, — отрезал он. — Девочка погибла.

— Как?! — Катрин побелела. — Как это случилось?

— Никто не знает. Ее жизнью пытались шантажировать Анну…

— Почему я ничего не знала? — ахнула Катрин.

— А если девочка, о которой говорила Изабель — Тони? — подал голос Бас. — Просто кто-то очень хотел, чтобы мы думали, что она умерла?

— Кто, например? — хмыкнул Джош.

— Например, Изабель.

— Ей на нас плевать. Здесь что-то не то, — пробормотал Джош.

— Скорее, кто-то хотел, чтобы она, Изабель, думала, что девочка погибла, — констатировал Себастьян.

— Зачем?

— Откуда мне знать?.. — пожал Себастьян плечами.

— Необходимо ехать в тот монастырь! — воскликнула Катрин. — Вдруг и правда, это — дочь Антона?

— Катрин, вероятность этого близка к нулю, — печально откликнулся Джош. — Тони погибла. Я сам читал отчет медэксперта.

— Вскрытие проводил не я, — возразил Бас. — А отчет можно и подделать.

— А фото? — спросила Бриджит.

— Meine Liebe, фото трупа подделать гораздо легче, чем сам труп, уверяю тебя.

— Да с чего ты взял, что это Тони? — недоверчиво поинтересовался Джош.

— Это первое, что пришло мне в голову. Тот тип показал Изабель фото, и та пришла в ярость. Все поминала какого-то Андре Готье.

— Андре Готье? — удивилась Бриджит. — Это еще кто?

— Андре Готье? — вдруг заговорил Джош. — Насколько я помню, так звали шофера Эвра, которого подозревали в похищении Тони. Значит, это он.

— Если бы найти этого Андре Готье, — задумчиво произнес Бас. — Он мог бы нам объяснить…

Джош его перебил:

— Да, он бы нам объяснил… прострелил бы мне голову со спокойной душой — уж если он киднеппингом не брезгует, то с нами церемониться бы точно не стал.

— Я понял так, что именно он в октябре прошлого года доставил, как ее оруженосец выразился, «гостью» в монастырь. Настоятельница отсутствовала, и поэтому Изабель сразу не сообщили. Она собиралась отправить своего человека за ней, но тут мадам де Бофор позвонили и она…

— Кто ей позвонил? — оживилась Катрин ревниво.

— Не знаю. Она заторопилась и приказала везти ее куда-то на Сен-Луи.

— У нее свидание?

— Катрин, ты задаешь никчемные вопросы, — пробормотал Джош. — Нам плевать, куда эта стерва отправилась. Главное — ее опередить. Если «гостья» действительно Тони, то все может кончиться очень плохо.

— Одно не вяжется, — задумчиво проговорил Бас. — При чем тут мадам де Бофор? Ей-то какой интерес? И как она может быть связана с этим самым Готье?

— И почему он ее обманул? — подала голос Бриджит. — Если он похитил малышку Эвра для Изабель, то зачем он выкрал ее во второй раз?

— Я бы не стал связываться с человеком, действия которого вызывают столько вопросов, — Джош, наконец, приподнялся на локте и обвел хмурым взглядом всю компанию. Несколько дольше задержался на Фафнире. Тот это заметил.

— О каком монастыре они говорили? — заговорил «дракон», до сих пор хранивший молчание. — В Иль-де Франс их с десяток.

— Не знаю, — растерянно проговорил Бас. — Изабель упоминала о сестрах — значит, это женский монастырь.

— Допустим, — кивнул Фафнир. — Тогда нам предстоит объехать не десять монастырей, а всего-то пять. Что еще она говорила?

— Что-то про варенье, — Бас грустно вздохнул. — Что сестры варят очень вкусное варенье из черной смородины.

— Жаль, нет лэптопа, — сказал Джош. — Это вопрос решаемый.

— Как это нет? — Бас полез в рюкзак. — Вот держи! Я прихватил только твой, «Мае» брать не стал.

Довольный Джош уткнулся в лэптоп, а все терпеливо ждали, когда он что-нибудь выловит в мутных водах Интернета. Себастьян тем временем обратился кФафниру: — А ты когда-нибудь слышал об Андре Готье?

— Нет, — дракон ночи озадаченно почесал бороду. — От тебя впервые.

— Изабель еще обмолвилась, что его не могут найти.

— Плохо ищут, — Фафнир невозмутимо плеснул в пластиковый стаканчик клошарова коньяку и отправил его в рот одном глотком. — В свите Изабель много народа, особенно la basse pègre[460].

— А как тебя зовут, кстати?

— Марсель.

— Да неужели? Если тебя зовут Марсель, то какого черта ты носишь кулон с литерой «А»?

Фафнир инстинктивно дотронулся до кулона белого металла поблескивавшего на его груди поверх черной футболки: — Ах, это? «А» означает — ангел. Мой ангел-хранитель.

— А я думала, твой ангел-хранитель — дракон, — недоверчиво заметила Катрин.

— Дракон не может быть ангелом-хранителем, — серьезно откликнулся Фафнир. — Тебе документы показать? Malheureusement[461]… у меня только права, — он уже полез в карман куртки, но тут пальцы Джоша прекратили бегать по клавиатуре: — Думаю, это монастырь кармелиток в Понтуазе. В сети очень хвалят их варенье.

— Можно подумать, — возразил Фафнир, — что больше его нигде не варят.

— Есть другие варианты? — нахмурился Джош. — Если есть, выкладывай. А нет — заткнись.

— Ты, парень, сбавь обороты, — нахмурился дракон ночи. — Мы все в глубокой заднице исключительно по твоей милости.

— Фафнир, — подала голос Бриджит, — ты хоть и спас нас от Изабель, но Джош здесь старший. Как он скажет — так и будет. Не нравится — тебя никто не держит.

Фафнир повернулся к Катрин: — Мне уйти?

…— Как это — украла пистолет?! — всплеснула руками Жики. — Да вы что?

— Украла, — подтвердил Сергей. — Я сам глазам не поверил, когда увидел пустой ящик.

— Бедная девочка, — прошептала старая дама.

— Бедная девочка? — Сергею показалось, что он ослышался. — Вы о Катрин?

Жики не успела ответить. — Кажется, звонят в дверь, — заметила Анна. — Софи, кто там?

— К вам посетитель, мадам, — отозвалась горничная. — Говорит, из России. Впустить?

— Впусти. Кого там принесло?..

— Bonjour, — в гостиную зашел высокий темноволосый мужчина. — Мадам Перейра… Госпожа Королева…. А, и ты здесь!

— Привет. Давно не виделись, — Сергей был не просто удивлен — он был потрясен. Каким образом Глинский оказался здесь, в Париже? Зачем он пришел на улицу Жирардон? Уж не Катрин ли ему понадобилась? Еще в прошлую их встречу, помнится, майор живо интересовался, почему жена Сергея не соизволила приехать вместе с мужем.

— Как ты сюда попал?

— Меня направили, — отрубил майор и обратился к Жики. — Я могу поговорить с вами, мадам, наедине? Ах да, вы не говорите по-английски. Тогда, Анна Николаевна, не могли бы вы перевести?..

— Это так важно, что Сергею нас лучше не слышать? — спросила Анна. Виктор подумал мгновение:

— Пусть слушает, я не возражаю. Если только ваша организация, мадам…

Он не успел закончить, как Анна его перебила, поднявшись с места:

— Ты нас простишь, Серж?

— Анна, мне в любом случае скоро пора уходить. Я могу уйти сейчас.

— Нет, ни в коем случае! Мы поговорим на кухне, — Анна сделала приглашающий жест и майор, и Жики направились за ней. — А ты пока выпей коньяку и попытайся успокоиться.

… Итак, мадам, — начал Виктор, но Жики остановила его властным жестом:

— Прежде чем вы начнете, мсье комиссар…

— Я не комиссар, — пробормотал Виктор.

— Прежде чем вы начнете меня допрашивать…

— Это не допрос. Я просто пришел поговорить.

— О какой организации вы только что упомянули?

— О Палладе! — выпалил Виктор. — Я все о ней знаю.

— Откуда? И что вы знаете?.. — Жики старалась казаться спокойной, но удавалось ей это скверно. Она чувствовала, что ее сердце вот-вот остановится от тревоги и беспокойства.

— Я знаю, что вы возглавляете какую-то странную организацию, которая взяла на себя миссию вершить правосудие.

— Не правосудие, — машинально поправила его Жики побелевшими от потрясения губами. — Возмездие.

— Ах да, — кивнул майор. — Разница гигантская, мне уже говорили.

— Кто? — сквозь зубы процедила Жики.

— Какая разница?

— Эвелина… — Это был вовсе не вопрос. Виктор не стал ни опровергать, ни подтверждать слова старой дамы, просто пожал плечами: — Я же сказал — какая разница?

Но она словно не слышала его:

— Как она там? Здорова?

— С ней все в порядке, мадам. Если не считать того, что она так и не смогла оправиться от потери мужа и сына. А самое главное — что вместо того, чтобы быть со своими близкими, зачищала место преступления за вашими людьми.

— Вы не знаете, о чем говорите, — старая дама поджала тонкие губы.

— Думаю, что знаю.

— И у вас есть доказательства?

— Нет, доказательств у меня нет.

— Тогда о чем мы с вами говорим? — Жики сделала жест Анне и, поднялась, чтобы отправиться прочь, но Виктор продолжал:

— Доказательств у меня нет. Но если цель вашей организации — высшая справедливость, как же вы допустили, чтобы убили Сашу Гаврилова и его жену?

— Что вы там напридумывали? — возмутилась Жики. — При чем тут мои люди?

— Мне доподлинно известно, что именно из вашей организации исходил приказ, приговоривший Сашу и Ясмин к смерти. За что? Какое преступление они совершили?

— Вы несете чушь! — рявкнула Жики. — Никто не мог отдать такого приказа! Саша и Ясмин были преданными рыцарями, честными и неподкупными! Что бы их казнили так беспощадно, они сами должны были сотворить нечто подобное! Око за око!

— Принцип талиона[462], — кивнул Виктор. — Но факт неоспорим: Роман Горский, который тоже состоял у вас на службе, именно из Парижа получил приказ о казни Гавриловых. Прошу прощения — об убийстве.

— И вы знаете от кого?

— Знаю. От мадам де Бофор.

— Этого не может быть! — ахнула Жики. — Вы лжете!

— С какой стати мне лгать? А вот мадам де Бофор, когда я обратился к ней за сведениями, заявила, что никого по имени Александр Гаврилов она не знает, и никогда не знала. Хотя именно ей звонил Горский после ликвидации следов побоища в Серебряном бору и убийства ни в чем не повинного свидетеля.

— Свидетеля? — нахмурилась Жики. — Какого еще свидетеля?

— Сергей Иосаян, — произнес Виктор и Анна замолчала. — Ну, что же вы, Анна Николаевна? Переведите!

— Сер-гей Иосаян? — Жики требовательно смотрела на Анну. — Кто это, детка?

— Не могу поверить, — усмехнулся Виктор чуть презрительно. — Вы скрыли от мадам Перейра то, что я вам сообщил в прошлый визит?

— Детка? — повторила Жики.

— Прости меня, — прошептала Анна. — В прошлый раз майор упоминал это имя, но так и не объяснил, кому оно принадлежит.

— Та-ак!.. — Жики поднялась с места. Она стояла перед окном, задумчиво глядя на улицу Жирардон. Группа туристов с гидом, высоко держащим полуоткрытый зонтик ярко красного цвета, дети из дома напротив — она помнит, как играли на той же площадке их родители, даже родители их родителей… парень и девушка целовались на перекрестке с улицей Норван… Странно, где-то она их уже видела. Жики резко повернулась к Виктору и Анне, терпеливо ожидавшим, когда она, наконец, соизволит обратить на них внимание: — То есть, вы хотите сказать, что именно Изабель приказала вывезти тело Мигеля Кортеса и подменить его…

— Нет, мадам, — Виктор покачал головой. — Вывезти труп приказала Эвелина. А ее подручный Горский, убив случайного свидетеля, обратился за консультацией к вашей родственнице.

— Она моя крестница, — прошептала Жики.

— Так ли это важно? Важно, что именно Изабель де Бофор приказала подкинуть вместо Кортеса труп свидетеля с изуродованным лицом, таким образом сокрыв убийство ни в чем не повинного человека.

— Но зачем ей?..

— Скажите, Анна Николаевна, а не было ли странных звонков, которые вас пугали? — обратился майор к приме. Та побледнела как смерть:

— Откуда вы знаете?..

— Думаю, она хотела держать вас в постоянном страхе. Она ненавидит вас.

— За что?.. — поразилась Анна.

— Я не знаю. Вы мне скажите.

— Из-за Франсуа, — прошептала Анна. — Иной причины я не вижу.

— Это ваш жених? — спросил Виктор. — Но…

— Послушайте, — нахмурилась Жики. — Откуда вы все это знаете?

— Мне об этом сообщили.

— Кто?..

— Тот человек, который меня сюда направил.

— Эвелина? Но она никогда здесь не была.

— Нет. Она дала мне адрес в Берси.

— О господи…

— Но я туда не попал. Меня остановили…

Примерно за час до этого, Париж, Берси

…Виктор не очень представлял себе, какого черта он идет по тому адресу. Даже если там и есть кто-то из так называемых «рыцарей», то с ним все равно никто разговаривать не станет. Визит в местное отделение криминальной полиции не дал никаких результатов: дежурный, лениво приоткрыл веки: «Je comprends pas»[463] и продолжил дремать. Майор зашел на набережную Орфевр, благо, его снабдили письмом к начальнику отдела убийств, но того не оказалось на месте — monsieur commissaire[464] уехал заседать куда-то на Лазурный берег. «Везде одно и то же», — Виктор плюнул и ушел, решив отправиться по адресу, который выдала ему Эвелина. В конце концов, это последняя надежда. Вот улица Шароле, вот и тот дом, который ему нужен. Он обратил внимание на японский фургон в нескольких шагах от подъезда — окно водителя было разнесено вдребезги. «Однако, — ухмыльнулся про себя Виктор, — автомобильное ворье здесь чувствует себя весьма вольготно». Он сделал еще несколько шагов, и тут задняя дверь одной из припаркованных машин открылась, и оттуда раздался негромкий хрипловатый голос: «Позвольте подвезти вас, господин полицай». Сказанная по-русски фраза прозвучала так странно и неожиданно, что майор невольно остановился. Он был готов заглянуть вглубь автомобиля, но рука его инстинктивно полезла под куртку — ах ты, черт! Он же здесь не при исполнении и табельное оружие ему не полагается! Но все же он пригнулся и заглянул в салон.

В глубине сгорбился человек с надвинутым глубоко на лицо капюшоном — майор словно получил хук в солнечное сплетение — он сразу узнал своего кровного врага. Рыков поднял голову — Виктору явилась правая сторона его лица, обезображенная шрамом. — Привет, полицай, — услышал он. — Садись, подвезу.

— Не думаю, что нам по дороге, красавец.

Как, однако, некстати эта встреча. Хотя, с другой стороны — может ли она быть простым совпадением? Это вряд ли.

— Какого хрена ты здесь делаешь?

— Вот и поговорим заодно. Садись. Нечего здесь отсвечивать — это небезопасно.

Повинуясь шальному внутреннему импульсу, Виктор опустился рядом с убийцей, и, не успел он захлопнуть дверь, как раздался щелчок блокиратора, и машина сорвалась с места.

— Эй! — крикнул он. — Какого дьявола?

Но водитель — майор еле успел его разглядеть — светловолосый короткостриженый парень, почти мальчик, даже ухом не повел. — Эй, — снова крикнул Виктор и схватил того а плечо. Тот высвободился резким движением и ругнулся по-немецки: — Sakra! Lass mich los![465]

— Ты его лучше не трогай, — посоветовал Виктору Рыков. — А то врежется еще куда-нибудь. Нервный, психический. Так какого черта ты опять сюда приперся, майор? Я что тебе говорил? Не попадайся на моем пути. А ты снова здесь. Жить надоело?

— Я тебе уже говорил, что не собираюсь перед тобой, урод, отчитываться, — сведенными от злости губами, процедил майор. — Высади меня.

— Позже. Сначала ответь на мой вопрос.

— Я ищу убийцу Александра Гаврилова и его жены Ясмин, а также Марии Грушиной.

— Припоминаю. Это та, которая вышла замуж за вора, закупившего устаревшее оборудование для химического завода?

— Какая память… — процедил Виктор.

— Но разве ты еще не понял, майор?

— Я все понял. Но у меня не хватает доказательств.

— И что ж ты понял?

— Отчитаться перед тобой? — прорычал Глинский.

— Угу, — кивнул Рыков. — Любопытно было бы послушать. Вдруг чем помогу.

— Мария Топильская решила отомстить Вадиму Грушину за родителей и за сестру. Она стала искать способы его убить. Но ее остановили.

— Кто — знаешь?

— Думаю, это был Саша Гаврилов, и произошло это чуть позже неудавшейся казни в Серебряном бору.

— Это какая казнь? — лениво, чуть насмешливо поинтересовался Рыков.

— Да вот, хотели одного подонка наказать, — и Рыков вновь наклонил голову:

— Ах да, припоминаю.

— Чтобы наказать вора и взяточника Грушина, Саша Гаврилов запросил санкцию у некой организации под названием Паллада.

Услышав эти слова, Рыков выпрямился, поднял голову и медленно стянул капюшон, словно, чтоб лучше разглядеть майора. Водитель же, услыхав последнее слово, тоже вывернул шею. Рыков что-то приказал ему по-английски и тот снова стал смотреть на дорогу.

— Как ты сказал?..

— Послушай, куда мы едем? — несмотря на то, что это был его третий визит в Париж, Виктор города не знал совсем и поэтому, не различал, куда они едут. За окном мелькали улицы, площади, дома, церкви — но он не мог даже разобрать названия на изящных синих табличках. Наконец ему удалось выхватить направление на дорожном указателе «La Défense». Дефанс? Что это и где? И зачем они туда едут?

— Глинский, ты меня вообще слышишь? Что ты сейчас сказал?

— Паллада, — повторил майор и в голубых глазах его врага зажегся несомненный интерес.

— Что ты знаешь о Палладе? — спросил Рыков.

— А ты?

— Давай закончим с Грушиным, — усмехнулся Рыков. — Потом поговорим про других. Итак, Сашка запросил санкцию.

— И этим подписал себе смертный приговор. А это значит, кому-то была невыгодна смерть Грушина. Вора хотели защитить. И отдали приказ Горскому.

— Это еще кто?

— Серийный убийца, твой коллега.

— Душка, должно быть, — хмыкнул Рыков.

— Не сомневайся. За пару месяцев до убийства Гавриловых, он замуровал в кладбищенском склепе родную мать.

— Значит, тот серийный убийца состоял на службе в Палладе?

— Именно.

— Старая ворона будет удивлена, — пробормотал Рыков. Он вытер влажный лоб рукавом куртки.

— Старая ворона? Это ты о ком?

— О мадам Перейра. Если не ошибаюсь, ты с ней знаком.

— Имел удовольствие. Так при чем тут она?

— Если ты знаешь про Палладу, то должен знать, что эта старая ворона…

— Они называют ее — командор, — бросил майор. — О чем мне известно. Но какое отношение она имеет к убийству Гаврилова?

— Думаю, никакого, — покачал головой Рыков. — Она тетка жесткая, но очень справедливая. Полагаю, здесь не обошлось без Изабель.

— Мадам де Бофор?

— Графиня де Бофор, если быть максимально точным. И именно ей была невыгодна смерть Грушина. Ведь ее муж…

— Я знаю, — перебил его Виктор. — Ее муж — Филипп — был председателем совета директоров «Лё сосьете приве дё Лоран», той самой компании, у которой Грушин и купил то самое оборудование — за фантастический откат в несколько миллионов евро…

— Этого не может быть, — пробормотала шокированная Жики. — Филипп? Я его знала и всегда считала безупречно, даже болезненно честным!

— Видимо, вы не только насчет Изабель заблуждались, мадам, — скривился майор. — Но человеку свойственно ошибаться.

— Следите за языком! — посоветовала ему Анна по-русски. — И имейте уважение, хотя бы к старости.

— Если бы я не имел уважения, Анна Николаевна, — с долей иронии отозвался Виктор, — я бы беседовал с вами не здесь, а в полицейском участке.

Жики перевела вопросительный взгляд на Анну и та весьма неохотно перевела ей сказанное Виктором:

— Молодой человек, не будьте наивны! На вас бы посмотрели как на сумасшедшего — ведь у вас нет никаких доказательств. И, думаю, насчет Филиппа вы не правы.

— Прав, мадам. И не я один придерживаюсь такого мнения…

— А кто еще, черт вас подери?..

— Некто с изуродованной физиономией. Полагаю, вы знаете, о ком я говорю, а Анна Николаевна?.. Вижу, знаете. И вы, мадам?..

Анна быстро начала что-то говорить по-французски Жики, которая слушала ее, хмурясь все сильнее, и сильнее, и, в конце концов, воскликнула:

— C’est tout, cherie, assez![466] Он не имел никакого права вмешиваться в дела Ордена. Я долго терпела его выходки, но с меня хватит! Отдай распоряжение — пусть его немедленно выдадут властям России.

Анна, колеблясь, переводила взгляд с Жики на Виктора, с Виктора на Жики. Но потом, сбиваясь, перевела ему приказ старой дамы.

— Вы довольны? — тихо спросила она. — Можете забирать его. Вам окажут содействие в экстрадиции.

— Скоры вы на расправу, мадам, — усмехнулся майор. — Вам совсем не любопытно, что ваш человек, — он подчеркнул слова «ваш», — сообщил мне еще?..

…— Филипп Лоран, граф де Бофор, — задумчиво повторил Рыков. — Молодец, майор. Его титул нигде в документах не фигурировал.

— Я это понял, только когда увидел некролог Лорана.

— Причины смерти которого, кстати, так и остались невыясненными. Ты в курсе, что он повесился?

— Нет. В некрологе об этом ни слова. Думаешь, его мадам к этой смерти руку приложила?

— Не могу этого исключить, — Рыков вдруг прикрыл глаза и откинулся на спинку сидения. Он продолжал говорить, но напряженно, словно через силу: — Итак, от мужа, который чуть не пустил ее по миру, да еще чуть не бросил тень на ее безупречную репутацию, Изабель избавилась. Но после Лорана осталось наследство: недурное — в качестве недвижимости и счета в банке, и опасное — в качестве его связей. Понимаешь, о чем я?

Виктор скривился — чего тут не понять:

— Если б Гаврилов покончил с Грушиным и смерть того стали бы расследовать — а ее стали бы расследовать, поскольку никто из вышестоящих не имел бы к ней отношения, вышли б на Лорана, и, как следствие — на его жену. Она не могла этого допустить. И поэтому отдала приказ ликвидировать Гавриловых.

— Естественно, — голос Рыкова дрогнул и губы его побелели.

— Что-то ты скверно выглядишь, — буркнул Глинский.

— Примерно, как и чувствую. Listen, Bas, buddy, I promptly need something to come round. I’m about to pass out[467].

— Что?

— Я не тебе, — Виктор это уже понял, так как водитель послушно припарковал машину и, покопавшись в рюкзаке на переднем сиденье, что-то скомандовал Рыкову. Тот послушно закатал рукав и подставил плечо, в которое вонзилась игла. — Danke schön, mein Freund[468], — и они вновь тронулись в путь.

Спустя минуту Рыков уже не был столь бледным, и в светлых глазах вновь появилось внимание и любопытство.

— Продолжай, полицай.

— Слушаюсь, начальник. Ты сказал, Лоран повесился?

— Ходили слухи, что он узнал об измене жены. Но я тут покопался…

— Покопался он, — проворчал майор. — В чем это ты покопался? В полицейских архивах?

— Естественно, где же еще. И нашел отчет судмедэксперта. Там не все гладко. В первоначальном отчете были подозрения на убийство.

— Вот как?

— Полагаю, могло быть так. Изабель узнала о его махинациях и ликвидировала супруга, чтобы избежать позора. А что касается адюльтера, то он узнал о ее романе задолго до смерти — похоже, ему было плевать, что она наставляет ему рога с герцогом Альба.

— С герцогом Альба? Это еще кто?

— А это нынешний хахаль нашей примы — Анны Королевой. Хотя, пардон, уже не хахаль, а вполне официальный жених.

— Ничего себе, — присвистнул майор.

— Давай-ка дальше про Грушину, — попросил Рыков.

— Я, между прочим, к тебе не нанимался, — огрызнулся Виктор, но довольно беззлобно и продолжил: — Итак, супругов Гавриловых убил Горский, причем, будучи агентом по недвижимости, он замуровал их на замороженной стройке, выставленной на продажу его фирмой. Он сам занимался тем объектом и имел прекрасную возможность никому его не показывать, пока не убедится, что жертвы умерли. Судя по тому, что температура ночью падала до минус двадцати пяти, ждать ему пришлось недолго.

— Вот урод, — Виктор поразился яростной злобе, прозвучавшей в голосе убийцы. — Ну, доберусь…

— Не доберешься, — не без ехидства откликнулся майор. — Горский повесился в камере предварительного заключения во время следствия.

— Жаль, — уронил Рыков.

— А мне-то как жаль! Так вот… Маня Грушина. Она, видно, некоторое время ждала вестей от Саши, но тот пропал, и она сама взялась за дело. Сделала пластическую операцию и отправилась на завоевание Грушина, которого к тому времени уже перевели в Москву на очередную жирную должность. Там он ее заметил, так как она привела себя в полное соответствие с его вкусами, и женился на ней. Что, думаю, стало полной неожиданностью даже для самой Мани.

Рыков слушал, не перебивая. Время от времени, его лоб вновь покрывала испарина, и он начинал сжимать и разжимать немеющие пальцы.

— Каким образом Грушин узнал, что жена готовит на него покушение, наверно теперь навсегда останется тайной. Может, услышал разговор с сестрой по телефону?

— Или нашел документы?

— И он обратился к Изабель. Она вновь отдала приказ Горскому, и тот подкатил к горничной с амурами. От нее он узнал распорядок дня хозяйки, расположение комнат, что-то возможно, о сигнализации…

— А почему он напрямую у Грушина не узнал? Хотя, вообще-то, вполне вероятно, что Грушина специально максимально дистанцировали от убийства жены.

— Но тот, конечно, не ожидал, что Горский инсценирует подражание убийству Гавриловых. Когда я с ним беседовал, он был искренне потрясен.

— Ну и что теперь, майор? Ты ж понимаешь, что тебе не позволят его тронуть.

— Я добуду доказательства.

— Даже если ты добудешь мешок доказательств, тебе его не отдадут. Ты полагаешь, он тот откат весь себе оставил? Да и доходом от остальных махинаций он делился с вышестоящими товарищами. И эти самые товарищи тебя либо в бетон закатают, либо сфабрикуют против тебя какую-нибудь уголовщину и отправишься ты, майор, куда Макар телят не гонял.

— Скажите пожалуйста, какая трогательная забота. Тебе-то что за печаль?

— Я не хочу, чтобы Алике плакала по тебе, а Макс остался без отца. Кстати, забыл тебя поздравить. Я знаю, у тебя сын?

— Мне твои поздравления — до одного места.

— Я в курсе. Но ты в первую очередь должен думать о них.

— И что ты предлагаешь?

— Сейчас я тебя высажу на стоянке такси, и ты поедешь на улицу Жирардон.

— Зачем? Я там все равно ничего не узнаю.

— Расскажи мадам Перейра, все, что рассказал мне.

— Ты с ней знаком? — поразился Виктор. — Так ты… Никогда не поверю… Ты и Паллада?..

— Считай, что я отбываю пожизненный срок, полицай. Вот и стоянка. Давай, вали…

— Значит, Рыков послал вас сюда?.. — медленно произнесла Анна. — Кто бы мог подумать.

— Что значит — послал? — оскорбился майор. — Если б у меня оставался хоть какой-то выбор, то меня бы здесь не было. Но эта сволочь Рыков, по большому счету, прав — мне не дадут посадить Грушина за заказное убийство. А вы никогда не сдадите мадам де Бофор.

— Не сдадим, — согласилась Жики. — Но вовсе не по той причине, по которой вы думаете. Я не сдам ее вовсе не потому, что она моя крестница, и мы покрываем своих. Я не сдам ее потому, что сами мы ее накажем гораздо более сурово, чем самый строгий суд.

— С трудом верится, судя по тому, как легко вы сдали Рыкова. А что мне прикажете делать с господином Грушиным? Если вы не предоставите мне улик против мадам де Бофор, мне не удастся его посадить за убийство жены.

— Ничем не могу помочь, — процедила Жики. — Но на месте этого мсье я бы отныне ходила по улицам, оглядываясь. И ванну принимала бы в присутствии охраны.

— Считайте, я этого не слышал, — Виктор поднялся. — Мадам, я должен сказать вам кое-что. Анна Николаевна, постарайтесь перевести мои слова максимально точно.

— Говорите, — кивнула Анна.

— Я считаю, что вы — преступники, ничуть не меньшие, чем тот же самый Грушин или ваша, мадам, крестница. Вы присвоили себе право, которое принадлежит богу и государству — право карать за грехи. Вы препятствуете правосудию, и это само по себе является преступлением. Но вы еще и покрываете убийц и убиваете сами — что нельзя оправдать самыми высокими идеями. Вы видите, чем это кончилось — члены вашей организации стали использовать данную им власть в личных, корыстных целях.

— Виктор! — воскликнула Анна. Но он, с каменным лицом, отмахнулся:

— Это все. А теперь — честь имею.

Он направился было к двери, но остановился. — Если вам интересно, мадам, Рыков ранен. Не знаю, кто это сделал, но явно не ваш друг.

Он повернулся и вышел, не дожидаясь, пока кто-нибудь его проводит. За ним уже спешила горничная, отпирала ему дверь, подавала плащ, он и ей не сказал «До свидания» — даже мирная пожилая Софи для него была плоть от плоти страшного многоголового чудовища под названием «Паллада»…

… Когда Жики вместе с Анной вернулись в гостиную, они обнаружили, что комната пуста. Серж ушел, даже не попрощавшись. На столе остался бокал с недопитым коньяком и записка «Пришлось срочно уйти. Прошу меня простить».

14.40 Cквер Бари, остров Сен Луи, Париж

Редкого туриста заносит на восточную стрелку острова Сен-Луи, в маленький уютный сквер с кипарисами и ливанскими кедрами, и поэтому здесь всегда безлюдно и тихо. Булгаков приметил всего троих человек — странно, но они были удивительно похожи друг на друга — неприметные, темные, одинокие. Один из них читал — или делал вид, что читал — журнал, второй пялился на эклектичный памятник, третий, не скрываясь, беззастенчиво рассматривал напряженную фигуру русского. Сергей каждым нервом ощущал опасность, прямо-таки пульсировавшую над маленьким сквером. Его явно ждали. Один из подозрительных, одетых в черное людей сделал неуловимое движение рукой, показывая Сергею спрятавшуюся в зарослях узкую лестницу. Мгновение поколебавшись, он направился к ней — достаточно крутые, выщербленные ступеньки вели вниз — на набережную.

Первое, что он увидел — деревянную скамейку меж двумя кипарисами, а на ней — худенькую фигурку с грустно склоненной светловолосой головой. Женщина зябко придерживала у горла отвороты кашемирового жакета — с Сены дул прохладный ветерок и начинал накрапывать мелкий дождь.

— Изабель! — окликнул он. Она повернулась — в ее светлых глазах билась щемящая тревога.

— Серж… Наконец!..

— Где Катрин? — начал он без предисловий. — Скажи правду. Мне все морочат голову, никто ничего не объясняет.

— Катрин? — голос Изабель чуть изменился. — Почему ты спрашиваешь о ней — меня?

— Я так понимаю, ты последняя, кто ее видел.

— Мой дорогой, неужели нам более не о чем поговорить?.. Найдется твоя жена, что ей сделается!

— Я волнуюсь. Катрин, на мой взгляд, не совсем здорова.

— Когда я разговаривала с ней, она выглядела прекрасно.

— Неужели?

— Серж! — взмолилась Изабель. — Поговорим о нас!

— О нас? — он поднял брови. — Дорогая, нет такого понятия — мы. Я женат. Для меня «мы» — это я и Катрин.

Изабель отшатнулась: — Ты серьезно?

— Более чем.

— Но тогда — я не понимаю… Ты вел себя так, словно…

— Словно что?

— Словно я небезразлична тебе.

— Так и есть. Ты мне не безразлична. Ты мне нравишься. Очень нравишься.

— Тогда почему ты так холоден со мной?

— Потому что я волнуюсь за Катрин! — рявкнул он. — Ты можешь это понять? Ты же умная женщина!

— Прости… — Изабель словно опомнилась. — Конечно, ты прав. Чем я могу помочь?

— Вспомни все, о чем вы с ней говорили.

— Мы говорили о тебе, — заявила мадам де Бофор. — Это ведь так естественно.

— Что? — нахмурился Булгаков. — Уж не хочешь ли ты сказать, что ты призналась Катрин…

Изабель рассмеялась: — Мой дорогой! Поверь мне, твою жену мало интересует то, что творится вокруг, даже то, что происходит у нее под носом.

Брови Булгакова сдвинулись еще сильнее к переносице: — Что ты имеешь в виду?

— Голова твоей жены занята совсем другими вещами.

— Например?

— Откуда мне знать? Я не ее подружка — мы встретились с ней… почти случайно.

— Как можно встретиться почти случайно?

— Я пришла в дом, где оказалась твоя жена.

— Ты же говорила, что вы завтракали в каком-то ресторане? Уж определись!

— Дорогой, я просто не хотела тебя волновать…

— Не хотела волновать?

— Не хотела расстраивать! — воскликнула Изабель со слезами в голосе. — Потому, как если ты узнаешь, как это было…

— Говори правду! — с каменным выражением приказал ей Сергей. Он уже начинал ненавидеть эту женщину.

— Вот тебе правда: я пришла в дом…

— Какой еще дом? Где?

— В Берси.

— Что она делала в Берси?

— Насколько я понимаю, она там ночевала.

— С кем?

— С человеком по имени Десмонд Гарретт.

— Кто он?

— Я не знаю. Только лишь, что он — un infirme[469].

— Кто?

— Он урод. Страшно смотреть.

— Я тебе не верю, — Булгаков опустился на скамейку. — Этого не может быть.

— Милый, я же не утверждаю, что она с ним спала. — Изабель примостилась рядом и положила тонкую руку на рукав его куртки. — Просто она провела там ночь. Мало ли, какие могут быть для этого причины.

— Допустим. А зачем ты туда приходила, в тот дом?

— По делам.

— А конкретнее?

— Мне надо было поговорить с Десмондом.

— О котором ты ничего не знаешь? По-моему, ты совсем запуталась. Либо ты мне врешь, либо что-то недоговариваешь.

— Я же не обязана отчитываться перед тобой в своих делах, — впервые в голосе Изабель прозвучали металлические нотки.

— Не обязана. Но, поскольку речь идет о моей жене, я прошу… Прошу… — он подчеркнул последнее слово, — от меня ничего не скрывать.

— Послушай, Серж, — задумчиво проговорила мадам де Бофор, — если ты ее так любишь, то зачем ты затянул в постель меня? В конце концов — я живой человек, у меня есть чувства, и я не позволю ими играть. Итак, объясни мне — с какой целью?

— Ты очень привлекательная женщина, — осторожно сказал Булгаков. — И ты охотно шла на контакт.

— А тебе не интересно — почему?..

Булгаков пожал плечами: — Всем нам время от времени нужна разрядка. Это нормально…

— Разрядка? — выдохнула Изабель. — Вот, значит, что ты думаешь о наших отношениях. Тогда изволь выслушать то, что я тебе сейчас скажу.

— Дорогая, у меня нет времени, — Булгакову не хотелось ничего с ней выяснять, и он поднялся. — Я найду Катрин, и потом мы с тобой продолжим.

— Если ты сейчас уйдешь, я брошусь в Сену, — услышал Сергей ее сдавленный голос и был вынужден сесть обратно.

— Говори, — устало вздохнул он.

— Господи, если кто-нибудь мне сказал, что я буду тебе об этом рассказывать! — простонала Изабель.

— Если можно, побыстрее, — но, увидев ее несчастные глаза, Булгаков смягчил тон. — Прошу тебя.

— Ты помнишь, как мы впервые встретились? — спросила она.

— Конечно. У мадам Перейра. Три года назад.

— Ты пришел туда с женой. Когда я тебя увидела, у меня подкосились ноги. Я не могла от тебя глаз отвести.

— Ну что за глупости…

— Твоя жена сразу заметила. Она была сердита на тебя в тот день, но сразу поняла, что я…

— Что же она поняла? — мрачно пробормотал Сергей.

— Мы, французы, называем это «un coup de foudre»[470].

— Удар молнии? — Сергей чувствовал неловкость. Все же есть что-то неестественное в том, что женщина признается в любви сама. Несмотря на то, что задолго до женитьбы на Катрин, единственной женщине, которую ему пришлось завоевывать в буквальном смысле этого слова — задолго до того он воспринимал пылкий интерес со стороны прекрасного пола как нечто совершенно само собой разумеющееся. Он, этот интерес, Булгакова отнюдь не тяготил, он даже находил его удобным, и беззастенчиво пользовался им для приятного времяпрепровождения. Но брак с Катрин подорвал его безупречную уверенность в себе.

— Не преувеличивай, — смущенно выдавил он.

— Не преувеличивай?! — воскликнула Изабель. — Да разве можно преувеличить любовь?

— Ты прекрасно обходилась без меня до января этого года, — пожал плечами Булгаков.

— Не так прекрасно, как тебе кажется. Я все время искала возможность с тобой встретиться, и чтобы эта встреча выглядела случайной.

— Хочешь сказать, что не просто так оказалась на склоне? Ты следила за мной?

— Наконец до тебя дошло! — с горечью воскликнула она.

— Каким образом ты узнала, куда я поеду?

— Подкупила твою секретаршу. Грейс продала тебя за тысячу фунтов.

— Считай, она уволена, — Булгаков был неприятно удивлен.

— Мне все равно… Счастье, которое я испытала с тобой, того стоит.

Булгаков с нежностью провел ладонью по ее бледной щеке: — Дорогая…

Я так благодарен тебе…

Она, однако, отвела его руку: — Благодарность — совсем не то, чего я ждала от тебя.

— А чего ты ждала? Что я брошу Катрин?..

— Она тебя не любит! — с болью воскликнула Изабель.

— Я ее люблю, — откликнулся Сергей.

— Несмотря на то, что она тебе изменяет?

— Что ты сказала?.. — он не разобрал, так как Изабель прошептала эти жестокие слова еле слышно.

— Она тебе изменяет, — произнесла она чуть громче.

Он посмотрел на нее, презрительно сощурившись, и, не проронив ни слова, встал, повернулся и, перемахивая через несколько ступенек, начал подниматься по лестнице. Изабель молча смотрела ему вслед, и слезы уже текли по ее лицу — она понимала, теперь он ушел навсегда — нет никакой надежды, что он вернется. Несколько минут она сидела, уставившись в одну точку, провожая мертвым взглядом проплывающие мимо острова Сен-Луи прогулочные кораблики — несмотря на ненастную погоду, они были полны туристов, приветливо махавшими руками красивой женщине на скамейке под стройными кипарисами. Они видели, как она достала телефон и что-то в него проговорила. К счастью, они не слышали, что вымолвили ее сведенные болью губы, а если б слышали — содрогнулись бы от ужаса: «Убейте обоих. И ее, и его».

…— Так мне уйти? — повторил Фафнир, обращаясь к Катрин. — Твои друзья не хотят меня здесь видеть. Я им, видимо, мешаю.

— Они мне не друзья, — она с раздражением обвела взглядом всю компанию. — И мне ты не мешаешь.

— Тогда пойдем отсюда? — предложил он. — В конце концов, твой любовник в безопасности… относительной, правда.

— Правильно, — подал голос Джош. — Уходите. Отвези ее на улицу Жирардон, к мадам Перейра.

— Я что, чемодан? — возмутилась Катрин. — Ты вообще молчи! Распоряжается здесь… Сам еле живой!

— Still alive[471], — прошептал Джош и глаза его вновь закрылись.

— Катрин, — Бриджит попыталась ее урезонить. — Джош здесь старший.

— Старший?! — Катрин сцепила зубы. — Старший?! Да ты знаешь, кто он такой, твой Джош? Кстати, он такой же Джош, как я — пресвятая дева!

— Я знаю, — ответила Бриджит спокойно, но поправилась: — Мы знаем.

— Боюсь, не знаете, — вспыхнула Катрин. — Он — убийца и насильник!

— Мы знаем, — Бас был не менее спокоен, чем его подруга.

— Этого не может быть! — растерялась Катрин. — Вы знаете, кто он, и продолжаете его защищать?

— Мы — его друзья, — ответил Себастьян и, услышав это, Джош открыл глаза, — Мы друзья, — твердо повторил молодой врач и добавил: — И мы — команда.

— И чем вы занимаетесь, команда? — язвительно поинтересовалась Катрин.

— Они убивают людей, — раздался голос «дракона ночи». — Или калечат — в зависимости от того, какой приказ получили.

— Что-о?! — ахнула Катрин. — Что ты говоришь?

— А ты не знала? Ты ей не сказал? — обратился Фафнир к Джошу, но тот не ответил.

— Олег, — Катрин перешла на русский. Она опустилась перед ним на колени. — Посмотри на меня!.. Это правда? Ты продолжаешь убивать людей?

— Правда, — раздался глухой голос. — Теперь ты можешь уйти с легкой душой.

— С легкой душой? — прошептала она. — С легкой душой?.. Господи… Как я могла быть так наивна…

— Катрин, — Бриджит дотронулась до ее плеча. — Ты не поняла. Он убивает преступников по приговору…

— По приговору кого?

— Назови это кассационным судом, — рядом вырос Себастьян. — Или судом последней инстанции.

— То есть, он — палач? — отшатнулась Катрин.

— В некотором роде, — кивнул Себастьян.

— А вы — оба?

— Я — коронер… Ты знаешь, кто такой коронер?

Оцепеневшая Катрин не отвечала, и он все же пояснил: — Я слежу за медицинской стороной казни и констатирую смерть. А Бриджит…

Катрин перевела взгляд на ирландку: — А ты?

— Бриджит — свидетель, — пробормотал Олег. — По протоколу, на казни должен присутствовать свидетель.

Бриджит глубоко вздохнула: — Oh mo Dhia[472]… Ты… Ты… Ты не давал мне убивать. Никогда. Я только сейчас поняла, почему…

— Не выдумывай, — Джош вяло отмахнулся. — Просто так складывалось.

— Ты сам всегда делал всю кровавую работу, — на глаза Бриджит навернулись слезы.

— Вероятно, просто потому, что получал от нее удовольствие, — Олег посмотрел на Катрин. — Ты ведь так думаешь?

— Я уже не знаю, что думать, — Катрин поднялась с колен. — Мне, наверно, и правда, лучше уехать отсюда.

— Так явно будет лучше, — и Олег вновь обратился к Фафниру:

— Увези ее на улицу Жирардон.

— Я поеду к себе в отель, — отрезала Катрин. — Я хочу остаться одна.

— На улицу Жирардон, — безапелляционно повторил Олег. — Там почти безопасно.

Фафнир сделал резкую отмашку от виска — сей жест, вероятно, должен был означать «Слушаюсь, сэр» и позвал Катрин: — Поехали!..

…Они медленно брели по коридору, словно сомневались в решении бросить тех, кто за последние несколько часов стали им так неожиданно близки. Жак-Ив с ключом тащился за ними на безопасном расстоянии — «дракон ночи» внушал ему инстинктивный страх.

— Твой приятель, безусловно, прав, — говорил Фафнир. — В отель тебе нельзя. Там наверняка ждут люди Изабель.

— Что она мне сделает? — фыркнула Катрин.

— Себастьян шепнул мне, что у этой дамочки в отношении тебя далеко идущие планы, — признался Фафнир. — Он не стал озвучивать это вслух, чтобы не спровоцировать Гарретта на необдуманные поступки.

— Кто такой — Гарретт? — удивилась она.

— Ах да! Это еще одно имя твоего парня. Вот уж действительно, выискался… Азазель[473].

— Я совсем в них запуталась, — призналась Катрин. — Но ты упомянул о планах Изабель относительно меня. Что за планы?

— Она хочет тебя убить.

— Что за чушь? Она хочет, чтобы я уехала с Олегом… с Джошем… и бросила Сержа.

— Серж — это твой муж?

— Да! — рявкнула Катрин. — Он мне изменил…

— Я слышал твой разговор с Изабель, забыла? — Фафнир чуть покраснел. Катрин тоже вспыхнула при воспоминании, в каком виде она препиралась со своей соперницей — полуголая, босая, с распущенными волосами. — C'est du bide[474]. Никуда б она тебя не отпустила. Аль Ауф и Тонтон не просто так там появились.

— Кто?

— Те двое боевиков, которых прикончила рыжая. Одно время они работали в Тулузе, а потом их перевели в Иль-де-Франс. Эти двое исполняли для Изабель самую грязную работу. Думаю, они пришли расправиться с тобой. Скорей всего, тебя выкинули б из окна, а меня…

— А тебя?

— А меня б подставили, как ревнивого любовника.

Катрин вновь покраснела. Она, конечно, не могла не замечать «драконьего» интереса к себе — еще с той, первой встречи на Pont Nef. Его серые глаза темнели, а дыхание сбивалось всякий раз, когда он с ней говорил. Ее это не удивляло, она принимала как должное бурные чувства мужчин, не всегда для нее комфортные. Но теперь это был единственный человек, на которого она могла положиться. Если он злоупотребит ее доверием — это будет всего лишь еще один кирпичик в здание ее предубеждения по отношению к мужчинам — верить им нельзя, никогда, ни при каких обстоятельствах.

— Фафнир, — осторожно начала она. — Я не хочу ехать к мадам Перейра.

— Понимаю. Тогда, может быть, нам отправиться за Тони Эвра?

— За дочерью Антона?

— Именно.

— Олег сказал, она в Понтуазе. Это где?

— Не так далеко отсюда, как кажется. По А115 минут за двадцать долетим.

— Долетим? — в шоке переспросила Катрин. — На твоем звере? А если девочка там, как мы вернемся? Мы ж не можем ехать втроем на байке.

— Не можем. Я сам отвезу ее к мадам Перейра. А ты поедешь на такси. Ну, что? Поехали?

— И немедленно!..

Катрин более не раздумывала. Дочка Антона! Если есть хоть крохотная возможность, что Тони жива — ее долг сделать все, чтобы спасти девочку. И может тогда чувство вины за смерть лучшего друга, продолжавшее точить ее почти три года, отпустит наконец из душных объятий?..

Оставшись втроем, Джош, Бриджит и Себастьян переглянулась.

— Ну что? — проговорил Джош, пытаясь приподняться. — Надо уходить. Пока бородатый сюда людей Изабель не подослал.

— Если ты ему не доверяешь, то какого черта ты отпустил с ним Катрин? — удивилась ирландка.

— Байкер от нее без ума, — усмехнулся Себастьян. — Это ведь так очевидно.

— Именно, — согласился Джош. — Он не причинит ей вреда. Но как только Катрин будет в безопасности, он вполне может вспомнить о своих служебных обязанностях. Думаю, надо навестить этот монастырь кармелиток. Черт, словно роман Дюма читаю…

— «Три мушкетера»? — заулыбался Бас. — Я в детстве…

— Не сомневаюсь, знал наизусть — поморщился Джош. — Хватит болтовни, mein Freund.

— Тогда нам пора. — Себастьян протянул боссу руку. — Можешь встать?

— Сначала вколи мне что-нибудь. А то мне совсем хреново… Где там наш ароматный друг?..

…Команда отправилась в Понтуаз на краденом «Ситроене». Конечно, оставался риск, что их заметет дорожная жандармерия, но иного выхода не было. Они попали в самую пробку — les Fra псі liens[475]уже разъезжались после рабочего дня и А15, на которую они неосмотрительно решили съехать, оказалась забита битком. Они намертво застряли на развязке в Женвилье, а когда, наконец, выбрались на А15, то ехали так медленно, что дремавшая на заднем сидении Бриджит, проснувшись, увидела за окном тот же торговый центр, что и минут двадцать назад. Она проворчала: «Быстрее пешком бы дошли». Джош не ответил, казалось, он наслаждается мгновениями покоя — неизвестно, что их ждет в Понтуазе…

— Что ты собираешься делать? — нарушил Бас молчание.

— Когда?

— Когда мы все же, mit Gotteshilfe[476] доберемся до Понтуаза? Ты бы пока посмотрел, где этот монастырь, потому как, если учесть, сколько времени мы уже потеряли, не хватало еще час угробить на его поиски.

Джош постучал по клавиатуре ровно пять секунд.

— Как переедем Уазу, с моста налево, с набережной первый поворот направо и сразу опять направо. Улица Пьер Бютен, дом 55.

— Уже приехали? — вновь подала голос Бриджит.

— Спи, Meine Liebe, — откликнулся Бас. — Я тебя разбужу.

17.05 Понту аз, Иль-де-Франс

Фафнир сдержал обещание — через двадцать минут они уже пересекли реку и въехали в Понтуаз. Средневековый город, с узкими улочками, мощеными булыжником, старинными домами, которых, казалось, не коснулось время, был диковинно тих — немногочисленные прохожие и еще более немногочисленные машины.

— Почему никого нет? — со смешанным чувством тревоги и страха спросила Катрин, расправляя затекшие плечи. Они остановились сразу, как только свернули с набережной.

— Сиеста, — коротко ответил Фафнир.

— Какая еще сиеста? Шестой час.

— Затянувшаяся сиеста, — Фафнир оглядел пустынную улицу. — Чему ты удивляешься? Большинство понтуазцев уезжают на работу в Париж, работают до пяти и возвращаются домой примерно к половине седьмого. Поэтому до семи здесь практически никого нет, кроме детей и стариков. Дети уже вернулись из школы, делают уроки. Кафе еще не открылись, поэтому старики тоже сидят дома и следят за детьми. А туристов здесь практически не бывает.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я отсюда родом, — чуть поколебавшись, заявил Фафнир.

— Правда? Почему ты сразу не сказал?

— А какое это имеет значение?..

В самом деле, какое? И все же Катрин с сомнением посматривала на байкера. Их странное знакомство, удивительная метаморфоза в Берси, кулон, не имеющий отношения ни к его имени, ни к его прозвищу, а главное — его откровенное желание увезти ее, Катрин, от странной компании, не могли не вызывать подозрений. И ее удрученное настроение он заметил.

— Послушай, Катрин. Думаю, ни к чему тебе ехать со мной в монастырь. Я сейчас отвезу тебя к себе домой — у меня здесь квартира. Правда, там немного неубрано. Но ты сможешь там поспать, помыться и поесть. А я тем временем съезжу к сестрам и заберу девочку.

Катрин было открыла рот, дабы возразить, но тут почувствовала, до какой степени она устала — глаза слипались, и соображала она с трудом.

— Не упрямься, — Фафнир снова рванул ручку стартера и «зверь» взревел. — У меня дома ты будешь в полной безопасности. Тебя там никто не найдет. Пока ты отдыхаешь, я отвезу девочку к мадам Перейра. И вернусь за тобой.

— Хорошо, — Катрин вновь забралась на сидение байка и обхватила «дракона» за талию. — Уговорил.

Квартира байкера оказалась на втором этаже трехэтажного дома белого кирпича, с маленькими балкончиками, украшенными традиционными петуньями. Фафнир, как показалось Катрин, несколько смущенно провел ее по трем небольшим комнатам, соединенными между собой затейливым извилистым коридором, попутно смахивая в мусорный пакет свидетельства холостяцкого быта — пустые бутылки, окурки и кое-что еще, украдкой поднятое с пола — Катрин предпочла не всматриваться. Покопавшись в дубовом шкафу, он вытащил комплект чистого белья, а прежнее сгреб с кровати, и, свернув в огромный тюк, затолкал его в глубины того же шкафа.

— Вот полотенце. Чистое, — на всякий случай уточнил он. — Ванная по коридору направо, под раковиной даже новая зубная щетка есть. Здесь скромно, но вполне можно отдохнуть. Что найдешь в холодильнике, съешь, не стесняясь. Сварить тебе кофе?

— Нет, не задерживайся, поезжай за девочкой, — Катрин замотала головой. — Необходимо ее найти, и побыстрее.

— Да, разумеется, — он было направился к выходу, но остановился. — Катрин…

— Да?

— Я хочу тебе признаться… Что ты вздрогнула? Не бойся. Я никогда не причиню тебе вреда. Просто, мне хочется, чтобы ты знала.

— Знала — что? — несмотря на то, что мужчина не выказывал никаких признаков агрессии и не сделал ни единого движения в ее сторону, Катрин стало немного не по себе.

— Я хочу, чтобы ты знала — я никогда не встречал женщины, подобной тебе.

— Что за ерунда, — она пожала плечами.

— Да, нет, не ерунда.

— Ничего во мне нет особенного.

— Не говори так… — он сконфуженно теребил в руках черный шлем. — Ты такая… Если бы у меня была хоть капля надежды…

— Ради бога! — взмолилась Катрин, не дослушав. — Фафнир, хоть ты не усложняй мне жизнь. Мне бы со своими… делами разобраться. Я так в них запуталась…

— Ты хотела сказать — тебе бы в своих мужчинах разобраться? — прищурился он. — Да, непросто тебе придется. Я могу помочь?

— В чем? — в шоке спросила Катрин.

— В твоих проблемах с мужчинами.

— Сама разберусь, — фыркнула Катрин. — До сих пор справлялась.

Quelquefois[477]…

— Quelquefois exactement[478]… Adieu!

Когда за Фафниром захлопнулась дверь, Катрин отправилась в ванную, с наслаждением почистила зубы и приняла душ. С полотенцем на голове, она прошла на кухню и распахнула дверцу холодильника. «Интересно, — усмехнулась она, — что имел в виду Фафнир, говоря: «Что найдешь в холодильнике — съешь»? Заскорузлый огрызок камамбера, два яйца, ломтик ветчины сомнительной свежести и стеклянная баночка с содержимым изумительного черно-красного цвета. Катрин отвернула крышку, и, пренебрегая условностями, запустила палец в банку. Опасливо понюхала его и облизнула. Варенье — вкуснейшее из всех, которые она когда-либо пробовала. Но сил на еду не было вовсе, их не хватило даже на то, чтобы сварить кофе. И Катрин поплелась в спальню, где с наслаждением вытянулась на кровати — как же она устала! «Спать не буду, просто отдохну». И закрыла глаза.

17.55, Понту аз, монастырь кармелиток

…В монастырь l’équipe du fin пропустили, не задавая лишних вопросов, хотя сестра-консьерж и высунула любопытный нос из привратницкой.

— Надо найти настоятельницу, — Джош направился в сторону самого большого строения — хотя большим его можно было назвать условно — все здания на территории монастыря были старые, давно не ремонтированные — казалось, обет бедности здесь принесли не только люди, но и постройки.

— Я думаю, надо держать ухо востро, — пробормотала Бриджит. — Что-то мне здесь не нравится.

Себастьян промолчал, хотя мрачная, готическая атмосфера монастыря повергла его, неисправимого оптимиста, в весьма угнетенное состояние.

— Нам нужно видеть мать-настоятельницу, — обратился он к пожилой монахине в белом апостольнике и черном платье. — Где она?

— Боюсь, мать Элоиза нездорова, — пробурчала сестра, глядя на палладинов поверх очков с сильными диоптриями. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Я от мадам Перейра, — Джош ляпнул наугад. — Передайте ей.

— Не имею чести знать, — монахиня, казалось, удивилась.

— Мадам де Бофор, — подал голос Бас. — Она нас послала. Мы приехали оказать медицинскую помощь девочке.

— Я спрошу у матери-настоятельницы, сможет ли она вас принять, — монахиня зашаркала прочь, а они трое остались у порога — внутрь их так и не пригласили войти. Начал накрапывать дождь и подул весьма ощутимый ветер — Бриджит, поежившись, запахнула куртку. Джош стянул с шеи красный шарф и накинул ей на волосы: — Так будет теплее.

— Это шаль Катрин, — прошептала Бриджит.

— Да, она ее забыла, — буркнул босс.

Монахиня все не возвращалась, и Джош начал терять терпение: — Ждем еще две минуты и начинаем обыскивать монастырь.

— Как ты себе это представляешь? — возразил Себастьян. — Они сразу вызовут полицию и будут правы.

Из-за угла показалась уже знакомая им монахиня, на ходу прятавшая сотовый телефон: — Не думаю, что мать Элоиза…

— Значит так, сестра, — Джош схватил пожилую женщину за руку. — Мы ищем девочку примерно десяти лет. У нас есть сведения, что ее прячут в этом монастыре и не с самыми добрыми намерениями. Вам же не нужны неприятности ни с полицией, ни с мадам Перейра?

— Не знаю никакую мадам Перейра, — отчеканила она. — Уходите!

— Нет, — Джош покачал головой. — Мы не уйдем.

— Я позову полицию.

— Не думаю, — заметил Бас. — Полагаю, вам полиция нужна еще меньше, чем нам.

— Ou est la filie?[479] — внезапно Бриджит схватила монахиню за руку и с угрозой притянула к себе. — Говори, старая крыса, иначе я сама тебя прикончу!

— А-а-а!!! — завопила женщина неожиданно громко. — Помогите, убивают! Сестры! Сюда, сюда!

— Проклятье, — рявкнул Джош. — Бас, заткни ей рот!

Как ни странно, Себастьян, пренебрегая убеждениями доброго католика, обхватил пожилую женщину за плечи — аккуратно, твердо — и зажал ей рот ладонью: — Donnerwetter![480] — воскликнул он. — Она кусается!

Монахиня продолжала вопить. И где-то уже послышались голоса — тревожные и шумные, они становились все громче и отчетливее: «Qu'est-ce qu'il у a? C'est quoi, cette gueulée?»[481]

— Так, быстро, давайте-ка сюда! — Джош увидел деревянную дверь. Он толкнул, и она, к его удивлению, легко открылась. Троица втащила упирающуюся монахиню внутрь, Бриджит захлопнула за собой дверь и задвинула засов. Себастьян железной рукой хирурга прикрыл монахине рот. И вовремя — дворик, судя по громким голосам, наполнился сестрами. «Кто кричал? — услышали они под самой дверью. — Мне показалось, я слышала сестру Аньес».

— Так ты сестра Аньес? — поинтересовался Джош у монахини. Та с ненавистью сверкнув глазами, пробурчала: — Чума на твою голову, американская свинья!

— Ух ты! — поразился он. — Как она выражается! Не пристало христовой невесте…

— Сестра, — обратилась к ней Бриджит, стараясь, чтобы голос ее звучал как можно более миролюбиво. — Пожалуйста. Мы ищем девочку. Ее похитили несколько месяцев назад. Родители погибли. Может быть, она больна. Она хочет к маме…

— Не представляю, о ком вы говорите! — взвизгнула сестра Аньес. — Отпустите меня немедленно!

Себастьяна вдруг осенило: — А кому она звонила?

— Простите, сестра, — Бриджит бесцеремонно залезла к той в карман и, достав старенький, допотопный телефон, стала перебирать ее последние звонки: — О боже!

— Что там? — Джош взял у нее телефон. — Ну, я нечто подобное и ожидал.

— Серьезно?

— Что там? — Бас тоже сунул нос посмотреть. — Α-a, ну правильно.

— Да почему, черт возьми, правильно? — разозлилась Бриджит.

— Да потому, что кому первым делом докладывают о непредвиденном визите?

— Хозяину дома, — ухмыльнулся Себастьян.

— А кто у нас хозяин? — полюбопытствовала Бриджит. — Дай угадаю! Сука Изабель?

— Вы не смеете так называть Магистра Ордена! — возмутилась монахиня.

— Никакие вы не палладины! Вы самозванцы!

— Полегче на поворотах, сестра! — обвинение сестры Аньес задело Баса за живое. — Мы рыцари Ордена и чтим Устав. Разве вы не знаете, что интронизации еще не было?

— Как? — ахнула монахиня. — Вы лжете! Мадам де Бофор — законный Магистр!

— Проклятая сука! — процедила Бриджит.

— Не выражайся, Meine Liebe, — Бас погладил ее по рыжим волосам. Она недовольно встряхнула головой:

— Убью, тварь! Только бы девочку найти. Где ребенок? — Бриджит решительно вытащила из-за пояса пистолет, и приставила его к виску монахини. — Быстро говори.

— Je ne comprends pas l’anglais[482], — в страхе пробормотала сестра Аньес. В ее близоруких глазах мерцал самый неподдельный страх. — Не стреляйте…

— Выстрелю, — Бриджит сняла пистолет с предохранителя. Услышав щелчок, сестра Аньес воскликнула: — Я скажу, не убивайте, ради Христа!

— Так то лучше, — Джош удовлетворенно кивнул. — Бас, останься здесь с Бриджит. Позаботься о ней!

— Вот еще, — возмутилась ирландка. — Я что, ребенок?

— Это приказ, — сухо бросил Джош. — Если что-то пойдет не так, будьте готовы оказать мне помощь. Пойдем! — приказал он монахине и крепко схватил ее за запястье. И без фокусов, пристрелю.

Шум во дворике уже затих, и Бриджит осторожно приоткрыла дверь и выглянула наружу. — Никого, — объявила она.

— Но нам туда не надо, — внезапно услышали они хриплый от страха голос сестры Аньес. — Вход в подвал — здесь.

— Девочка жива? — на всякий случай спросил Джош.

— Жива, жива, — закивала монахиня. — Что ей сделается! Помогите мне передвинуть вот это, — кивком головы она указала на большой старинный сундук, окованный металлом.

Джош вместе с Басом взялись за сундук и стали оттаскивать его от стены — под ним оказался люк в подвал — запертый на замок.

— Открывай! — приказал Джош.

— Простите! — захныкала монахиня. — Но у меня нет ключа!

— То есть вы держите ребенка в запетом подвале? — ирландка вскипела.

— Нечего сказать, приют милосердия! У кого ключ?!

— У матери-настоятельницы! — воскликнула сестра Аньес. — Я не виновата, не убивайте меня! — и вдруг завизжала голосом, переходящим в ультразвук:

— Помогите! Помогите!

— Заткни ей глотку! — рявкнул Джош.

— Что здесь происходит? — дверь распахнулась и на пороге появилась женщина лет шестидесяти, в джинсах, свитере, и теплой куртке нараспашку. На руках у нее были плотные садовые перчатки.

— Вы кто?! — требовательным тоном спросила она, хмуро оглядывая всю компанию. — Сестра Аньес! Что здесь происходит?

— Матушка, я не виновата! Эти бандиты требуют, чтобы я отдала им девочку!

— Отпустите ее, — приказала женщина Бриджит, которая крепко держала монахиню за локоть. — Я мать Элоиза. Говорите со мной.

Как только пальцы ирландки разжались, сестру Аньес словно ветром сдуло — она молниеносно исчезла за дверью.

— Итак, что вам нужно? — поинтересовалась мать Элоиза у Джоша, инстинктивно признав в нем главного.

— Мы ищем девочку двенадцати лет. Ее привез сюда Андре Готье.

— Понимаю. Но кто вы?

— Мы рыцари Паллады, — подал голос Себастьян и Джош поморщился, что не осталось незамеченным матерью-настоятельницей. Она смерила их подозрительным взглядом:

— Вы палладины? Кто вас сюда направил?

— Мадам де Бофор, — нехотя ответил Джош.

— Вы уверены? — едко усмехнулась настоятельница. — И с какой же целью?

— Мы же сказали — ищем девочку.

— Но ее здесь нет, — пожала плечами настоятельница.

— То есть как — нет?

— Вот так. Вас опередили.

— Кто?

— Мадам Магистр прислала за ней оруженосца. И он ее увез.

— Проклятие! — воскликнула Бриджит.

— Дочь моя, следите за языком, вы на освященной земле, — заметила мать-настоятельница.

— Да провалитесь вы, — фыркнула ирландка, но Бас успокаивающе сжал ей руку.

— Как давно ее увезли? — продолжал Джош допрос.

— Не так давно.

— А точнее?

— Час назад, может чуть больше. А теперь — уезжайте, и побыстрее! Иначе я буду вынуждена обратиться с жалобой в «Око».

— Один только вопрос, мадам.

— Только один.

— Кто увез девочку?

— Я не знаю его имени.

— Но хотя бы — как он выглядел?

— Это уже второй вопрос. Но я вам отвечу. Ему лет тридцать или около того, среднего роста, темноволосый, с бородой.

Троица переглянулась:

— Фафнир, — подала голос Бриджит.

— Боюсь, ты права. И учитывая, что он из свиты Изабель…

— Ш-ш… — Себастьян покосился в сторону матери Элоизы.

— Он был один? — голос Джоша дрогнул — совсем чуть, только Бас это заметил.

Мать настоятельница гневно нахмурилась: — А это уже третий вопрос, сын мой.

— Прошу вас, мадам! — хоть он и был теперь безукоризненно вежлив, угроза прозвучала несомненная.

— Он был один. А теперь — убирайтесь вон!..

…— Что будем делать? — Их достаточно бесцеремонно вытолкали за ворота монастыря, и теперь Джош вопросительно смотрел на свою команду. Бриджит зябко куталась в куртку, а Себастьян заботливо поправлял на ее голове алую шаль.

— Эй, голубки, очнитесь! — прикрикнул на них Джош.

— Ты сам-то как? — обеспокоенно спросил коронер, и ухватил босса за запястье. — Не дергайся! — Он посчитал Джошу пульс, и, недовольно качнув головой, отпустил.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Меня беспокоит, что Фафнир был один. Куда он дел Катрин?

— Ты же приказал ей отправляться на улицу Жирардон, — здраво заметил Бас. — Может, он ее туда отвез?

— Ты не знаешь Катрин, — Джош выглядел встревоженным. — Если она заупрямится, то переубедить ее не представляется возможным.

— Как мне это знакомо, — Себастьян оглянулся на Бриджит.

— И тем более, он не опередил бы нас, если б сначала повез ее на Монмартр.

— Он мог отправить ее на такси, — вставила Бриджит. — Не волнуйся.

Джош сокрушенно покачал головой:

— Ладно. Надо поесть. Иначе мы долго не продержимся.

— Я — за! — воскликнул Себастьян. — Последний раз ел утром у бабушки.

— Достал со своей бабушкой, — проворчал Джош.

— А может нам поехать к старой… ой! К мадам Перейра? — робко спросила Бриджит.

— Оставим это на крайний случай, — Джош покачал головой. — Тем более там находится человек, встречи с которым мне бы крайне хотелось избежать.

— Herr Bulgakoff? — Бас вспомнил знаменитого коллегу. — Муж Катрин?

— Именно.

— И твой бывший друг?

— Схватываешь на лету, — Джош покосился на Бриджит, которая с интересом прислушивалась. — Но хватит трепать языком. Пойдем, поищем здесь какую-нибудь brasserie.

— В конце улицы я видел пиццерию, — сказал Бас. — Можем поесть там.

— А я бы выпила чего-нибудь, — заявила Бриджит. — Нервы не выдерживают.

В конце улицы Пьер Бютен они нашли кафе, с итальянским сапожком над входом. Вслед за улицей забегаловка называлась «Pietro» и располагалась в rez-de-chaussée старинного трехэтажного дома.

— Три пиццы и бутылку пино гриджо, — не глядя в меню, приказал Джош официанту.

— Что будем делать? — спросил Себастьян. — Ты хоть имеешь малейшее представление?

— Думаю, надо все же ехать на улицу Жирардон и сообщить твоей родственнице о том, что представляет из себя мадам де Бофор. Судя по всему, она собирается захватить власть в вашей долбанной Палладе, — задумчиво произнес Джош, отправляя в рот кусок пиццы.

— В нашей Палладе, — мягко поправил его Бас, и Джош только многозначительно хмыкнул.

Бриджит жадно опрокинула бокал холодного белого вина: — Уф! Никогда ничего вкуснее не пила!

— Может, тебе перейти на вино, Meine Liebe? — улыбнулся Бас.

— Да черт вас побери! — разозлился Джош. — Подумайте, наконец, о деле!

— Мы думаем, — Бриджит торопливо налила себе еще бокал. — Мы полностью погружены в проблему.

— Оно и видно…

— Я с тобой согласен, — проговорил Себастьян. — Надо ехать к бабушке. Но как же…

— Я останусь в машине. А ты поднимешься к мадам Перейра и поговоришь с ней. Она поймет, почему я к ней не суюсь.

— А я? — с невинным видом поинтересовалась Бриджит.

— Хочешь, оставайся караулить меня, хочешь — ступай с ним, — пробормотал Джош. — Слушайте… Мне кажется, или запах какой-то странный? Воняет чем-то?

Себастьян принюхался: — Не чем-то, а конкретно газом.

— Утечка газа? Здесь, в кафе? Еще не хватало на воздух взлететь! — Бриджит сделала еще несколько глотков. — Доедайте, и бежим отсюда.

Между тем, запах газа становился все сильнее и сильнее… Немногочисленные посетители из местных тоже в тревоге оглядывались по сторонам, а официант торопливо набирал номер экстренной помощи, не обращая внимания на знаки, которые ему делал Джош, дабы расплатиться. Наконец, коротко переговорив по телефону, le serveur внял его призывам.

— Что случилось? — спросил Джош, расплачиваясь.

— Утечка газа, мсье. Не волнуйтесь, это не у нас.

— Ничего себе — не волнуйтесь! А где?

— Судя по всему, этажом или двумя выше, в одной из квартир. Сейчас приедет полиция и газовая служба.

— Почему вы не эвакуируете людей?.. — возмущенно спросил Бас.

Официант равнодушно пожал плечами: — Мне никто не дал подобных указаний. В службе спасения просто не рекомендовали включать электроприборы и зажигать спички.

— Holy shit![483] — рявкнула ирландка. — Бежим отсюда!

— Согласен, — Джош поднялся, и с грохотом отодвинув стул, повернулся к остальным посетителям:

— Уважаемые дамы и господа! Если вы не хотите взлететь на воздух вместе с этой rôtisserie[484], рекомендую всем убраться отсюда как можно скорее.

Когда же обедающие, наскоро побросав на столики вилки, ножи и сколько-то евро, выбежали из пиццерии, l'equipe du fin неторопливо последовали за ними. И остановились перед входом.

— Ну, Джош, чего ты встал? — Бриджит потянула его за рукав.

— Подожди.

— Нам пора, идем!

— Что-то здесь не так…

— Что не так?.. — Бас тоже остановился.

— Почему сейчас?

— Да что — почему сейчас?! — раздраженно воскликнула Бриджит.

— Я не люблю совпадений. Именно когда мы приехали за девочкой, именно когда мы зашли в this fucking hash house[485], в доме происходит утечка газа.

Он задрал голову к окнам на втором этаже. Бас тоже устремил взгляд к затянутым кружевными занавесками, наглухо закрытым рамам.

— Все окна открыты настежь — и только эти четыре…

— Ты думаешь… Если дома никого нет, то кто открыл газ?

— Хороший вопрос! Где здесь вход?

— Скорее всего, со двора. Бриджит, жди здесь.

— Ну вот еще!

— Ждать, я сказал! — гаркнул Джош таким тоном, что ирландка застыла на месте. Палладины же бросились в проем между домами — там оказалась подъездная дверь — запертая, разумеется. Но кому это мешало? Ее вышибли ногой и через мгновение оба уже были этажом выше.

— Здесь, — Джош приник ухом к квартирной двери. Тихо. Но именно из-за нее явственно тянуло газом.

— Постучи! — порекомендовал Себастьян, но Джош его не слушал. С одного удара выбить дверь не получилось, но трех оказалось вполне достаточно. Оба они закашлялись сразу же, как только проникли в узкий, словно шланг, коридор.

— Открой настежь окна! — крикнул Джош, плотно прижимая рукав к лицу. — Я посмотрю, есть ли здесь кто…

Вбежав на кухню, он завернул все четыре горелки газовой плиты, открытые до упора. Весьма сомнительно, что подобное случилось по невнимательности нерадивой хозяйки. Которую он и обнаружил в спальне, на широкой кровати, завернувшуюся с головой в шотландский плед. Подхватив женщину на руки, он потащил ее к выходу.

— Нашел? — по дороге он наткнулся на Баса. — Я проверил остальные комнаты. Больше никого нет, — отчитался тот. — Она жива? — кивнул Себастьян на женщину.

— Вроде да, пульс есть. Идем. Скинем ее врачам скорой и валим отсюда.

На улице, однако, не было следа ни l’ambulance[486], ни les pompiers[487]. Официант рассеянно курил перед входом в пиццерию: — O-la-lа! Где вы это взяли, мсье?

— Где скорая? — заорал Джош.

— Какая скорая, мсье? Запаха уже нет. Я позвонил и отменил вызов.

— Вот сволочь! — выдохнул Джош.

— Так, — твердо сказал Бас. — Давай в машину. Надо ей помочь. Бриджит ждала их у «Ситроена». Увидев, что Джош несет кого-то на руках, она, не задавая лишних вопросов, распахнула заднюю дверь, и Джош опустил женщину на сидение.

— Убери плед с ее лица, ей нужен воздух! — крикнул Бас, вытаскивая из багажника свой бездонный рюкзак.

— Джош! — вдруг завизжала Бриджит. — Джош!

— Что? Давайте быстрее, нам надо ехать!

— Джош, мать твою, посмотри!..

— Что вы собираетесь делать, мадам? — маршал мерял шагами гостиную. Каблуки его вычищенных до блеска ботинок отсчитывали по дубовому паркету минуты, секунды, которые оставались Ордену Палладинов. Анна следила за Франсуа встревоженными глазами, понимая — надвигается катастрофа. Если всегда выдержанный, хладнокровный герцог Альба так нервничает — значит, дела совсем плохи. Жики застыла на краешке кресла, прямая, словно стальной прут, и хранила раздраженное молчание.

— Почему вы молчите? — удивился он.

— А вас действительно интересует, что я собираюсь делать? — гневно выдохнула старая дама.

— Представьте себе, — Франсуа остановился перед ней.

— Почему вы спрашиваете меня? По-вашему, я ответственна за весь тот беспредел, который творит Изабель?

— В некоторой степени.

— Я всего лишь одна из командоров, — возмутилась мадам Перейра. — Кроме меня есть еще десять человек, мнением которых неплохо было бы поинтересоваться.

— Я поинтересовался. Сегодня утром я провел видеоконференцию со всеми одновременно.

— Вот как? Меня на нее не пригласили, — буркнула тангера.

— Я счел, что конклав выскажется более свободно за вашу кандидатуру в ваше отсутствие.

— За мою кандидатуру?..

— За вашу кандидатуру на пост Магистра.

До сих пор Жики просто хмурилась, а теперь стала совсем мрачной: — Господин маршал, вы, должно быть, шутите…

— Вовсе нет. И, как вы знаете, Устав Ордена не позволяет вам отказаться. Вы обязаны принять это бремя. Власть необходимо передать вам немедленно, иначе ваша крестница натворит таких бед, что катастрофа станет необратимой. В данный момент секретность Ордена под угрозой.

— Но Моник желала, чтобы Магистром стала Изабель. Она сочла меня слишком старой для подобной ответственности.

— Моник, да покоится она с миром, не до конца представляла, что такое — ее любимая внучка. А может, и представляла. Теперь мы уже никогда не узнаем. После того, как вы рассказали мне о смерти Филиппа, для меня многое прояснилось. Не удивлюсь, если Изабель приложила руку к его кончине. Слишком уж он ей мешал.

— Судя по всему, Изабель была уверена, что Моник оставит ей власть, — пробормотала Жики. — Иначе невозможно объяснить, как она надеялась скрыть свои делишки.

— Какие делишки? — спросила Анна.

— Один из моих агентов — ты знаешь кто, попросил меня выяснить, кто был тем куратором, к которому обратился Саша Гаврилов в начале тринадцатого года.

— Саша просил санкцию? На что именно?

— На дознание по делу о взрыве на химическом заводе в М.

— Удалось узнать имя куратора?

— Разумеется! Некий Арман Лефевр.

— Это не тот Арман, который из свиты Изабель? — нахмурился Франсуа. — Только он работает под псевдонимом.

Именно, — кивнула Жики. — Дознаватели «Ока» провели расследование. Появилось подозрение, что он — le garou[488].

— Ясно.

— Я ничего не понимаю, — прошептала Анна. — Может, если вам обоим что-то ясно, вы и мне объясните?

— Да, мадам, — заявил Франсуа, — мне бы тоже хотелось узнать подробности.

— Для начала дознаватели выяснили, что Арман долгое время был простым исполнителем.

— Кто его нашел?

— Его рекомендовал Руссо.

— Я помню его. Безупречный рыцарь. Из свиты Изабель, если не ошибаюсь.

Жики кивнула, мгновение поколебавшись. — Как раз тогда он стал куратором, и Арман долгое время работал под его руководством. Через несколько лет Руссо повысили, и Арман занял его место. Именно у него Саша и запрашивал санкцию.

— Он должен был представить рапорт командору.

— Он так и сделал. Но после того как он представил рапорт Изабель, от нее не последовало ни одобрения, ни запрета. Дела словно бы и не существовало никогда. А Армана понизили из кураторов в оруженосцы.

— Номинально, — вставил маршал.

— Разумеется, всего лишь номинально. Из обычного куратора он стал доверенным лицом командора. Полномочия и реальная власть несравнимы. Излишне говорить, что спустя всего пару дней после того Сашу и Ясмин убили.

— То есть, приказ отдала Изабель? — ахнула Анна.

— Вне всякого сомнения. Лично Изабель, — подтвердил Франсуа.

— Но почему «le garou»? — Анна продолжала недоумевать.

— Оборотнями в Ордене называют тех, кому хитростью и коварством удалось обмануть дознавателей и подставить вместо себя невиновных людей. Такое случается — крайне редко, примерно раз в столетие. И если наши подозрения подтвердятся, то Арман Лефевр — это «Инквизитор из Понтуаза».

Примерно за четыре года то этого, Понтуаз, Иль-де-Франс

Урок подходил к концу, когда в коридоре раздались шум и топот ног. Его словно по затылку ударили — он кожей почувствовал неладное — воздух словно стал разреженным, им стало труднее дышать, а в глазах учителя истории замерцали сине-красно-зеленые блики, словно мир вокруг стал срезом старинного зеркала. У его матери на трюмо стояло такое — полукруглое, с волнистым краем. Арман потянул вниз ворот рубашки и рывком ослабил узел галстука. С трудом слушая ученика, сбивчиво повествовавшего о войне Алой и Белой розы, он пытался уловить хоть что-нибудь, что позволило бы ему понять, что происходит в коридоре. Не в силах более терпеть, с грохотом сдвинув стул, и оттолкнув ошеломленного мальчика, он вылетел из класса. И лоб в лоб столкнулся с учительницей математики — Фийоной Неш.

— Арман! — воскликнула она. — Что происходит?

— Хотел бы я знать, — озадаченно нахмурился он. — Я слышал шум.

— В школе посторонние, — сообщила Фийона. — Я видела несколько странных людей, одетых в черное.

— То есть, это не полиция? — удушье чуть отпустило, и Арман привычным жестом поправил воротник.

— Они не похожи на полицейских.

Тогда можно вернуться в класс. Но, несмотря на то, что Фийона успокоила его, в груди продолжал трепыхаться, словно полузадушенный птенец, страх. Казалось бы, бояться ему нечего, несколько месяцев уже, как он отказался от любимого занятия, с тоской провожая глазами порхающих вокруг него нимфеток. Ему нужно выждать, хотя бы еще полгода — выдержать, не сорваться… Пусть все уляжется.

— Мсье Лефевр? — он обернулся, но все, что он успел ухватить тревожным взглядом — светлые строгие глаза и розовые губы — полные и чувственные. А потом для него наступила ночь.

— Он очнулся, мадам командор, — чья-то рука приподняла ему веко, и он был ослеплен яркой электрической лампой.

— Отлично, — серебристый голос должен был принадлежать женщине — прекрасной и полной достоинства. — Поднимите его и посадите на стул. Прежде чем приступить к делу, я желаю с ним поговорить.

— Мадам командор, не стоит забывать, что этот человек крайне опасен.

— Я тоже опасна, — рассмеялась женщина. — Посадите его. Но наручники не снимайте.

Только теперь Арман почувствовал, что запястья его скованны тяжелым металлом. Не очень заботливые руки подхватили его с пола и плюхнули на жесткий стул. Перед ним оказался большой деревянный стол, по другую сторону которого он мог разглядеть чей-то силуэт. Арман не мог определить — чей, так как в глаза ему бил мощный поток нестерпимо белого света.

— Пожалуйста, уберите свет, — пробормотал он.

— Нет. Как вы себя чувствуете?

— Отвратительно. Мне кажется, что у меня сейчас остановится сердце.

— Это последствие удара электрошокера.

— Кто вы такие? — прохрипел он, прикрывая веки, чтоб хоть немного смягчить резь.

— Как мило, что вы наконец спросили. Мы вершители возмездия, если вам интересно.

— Кто?

— Вы, Арман Лефевр, приговорены к смертной казни.

— За что? — прохрипел он, хватаясь за виски, которые разрывала головная боль. Он забыл про наручники и заехал ими себе по губам. Арман почувствовал, как треснул передний верхний зуб, и рот стала наполнять кровь. — За что? Что я сделал?..

Вы изнасиловали, а потом зверски убили пятнадцать несовершеннолетних девушек в Понтуазе и его окрестностях, за что и получили прозвище «Инквизитор из Понтуаза».

— Вы сошли с ума! Полгода назад убийца был найден и приговорен к пожизненному сроку.

— Несомненная судебная ошибка. Плюс нерадивое следствие. Обычное дело, — эти слова были сказаны таким невозмутимым тоном, что Арман понял — обладательница этого звонкого голоса ни мгновения не сомневается, что именно он — злодей, наводивший ужас на родителей девочек департамента Валь дУаз. — К сожалению, мы опоздали, и парня того убили в тюрьме. Так что его смерть тоже на вашей совести. Хотя совести у вас, скорее всего, нет.

— Почему вы решили, что это я?

— Пожалуйста, — Она протянула ему папку. — Полистайте.

Он полистал. Он листал долго, не особо вчитываясь в тексты документов, не обращая внимания на результаты экспертиз, сравнительные характеристики дактилоскопических карт. Но фотографии с места обнаружения трупов не смогли оставить Армана равнодушным. Он всегда оставлял убитых девочек в общественных местах — по утрам бегающие по парку joggers[489], любители утренних сеансов в кинотеатре, les pêcheurs[490] — любители закинуть удочку на набережной — обнаруживали окоченевшее обнаженное тельце, со следами жестоких издевательств. Фотографии с каждого места преступления — он дрожащими руками перебирал их. А это? Еще фотографии — подвала, в котором он держал узниц и все те страшные приспособления, которыми он их мучил — пальцы его враз онемели, и фотографии, и бумаги белоснежными птицами разлетелись по серому плиточному полу.

— Что со мной будет? — его бормотание с трудом можно было разобрать, но голосок пропел:

— Я же сказала — вы приговорены к смерти. А способ вы выберете себе сами. Рыцарь! — крикнула она. И вновь появился тот, который поднимал его, словно мешок, с пола. На этот раз Арман увидел его лицо и содрогнулся — таких холодных и безжалостных глаз он не видел ни у кого за всю жизнь. Тот, кого она назвала «le chevalier», внес чемодан — его, Армана, чемодан — в котором он и хранил свой «инструмент» — орудия пыток: клещи, кандалы — не наручники, а именно кандалы, с особыми шипами на внутренней поверхности, металлическая «груша страдания» — похожая на тюльпан, лепестки которого раскрывались при повороте особого винта, и предмет особой его гордости — мастос — неглубокая серебряная чаша, которая на диво быстро нагревалась на открытом огне, и в которой на редкость удачно умещалась девичья грудь.

— Благодарю, рыцарь. Позовите Оливера.

Человек исчез так же бесшумно, как и появился.

— Оливер — это наш l’exécuteur de la haute justice[491].

— Кто? Палач? Вы собираетесь меня казнить?

— Сначала пытать. Так жестоко, как вы пытали бедных девочек. На их телах были кровавые раны.

— Пощадите, — прошептал Арман.

— Это не в моих силах. Покайтесь!

— Пощадите, — повторил он. Если б страх можно было сравнить с одним из жутких инструментов из его серого чемоданчика, то, наверное, это были бы тиски, которыми сжимают самую нежную часть тела.

— Пощадите…

— Это не в моих силах, — женщина, наконец, вышла из-за терзающей его глаза яркой лампы. Да, та самая, которая была в школе. Несмотря на то, что он видел ее мгновение, и сейчас его бил трусливый озноб, он не мог не узнать прелестный рот, похожий на упругий бутон.

— Как вы прекрасны, мадам, — прохрипел он.

— Неужели? — усмехнулась она.

— Мадам, пощадите меня… Вы не пожалеете. Я буду вашей собакой, вашим рабом… Пощадите.

— Нет, — покачала она головой.

— Если у вас есть враги, я покончу с ними. Если вы захотите Луну с неба, я ее достану. Не будет у вас более верного слуги, готового для вас на любое преступление.

— Да зачем вы мне? — усмехнулась она высокомерно.

— Я буду слизывать пыль с ваших ног до самой моей смерти, — он разрыдался.

— Да? — в ее циничной усмешке промелькнуло нечто, похожее на интерес. — Ну что же, начинай!

И он, не медля ни мгновения, рухнув на колени, подполз к таинственной красавице, и стал облизывать ее сапожки из мягкой кожи. На носках сапожек и на каблучках оставались следы уличной грязи — день выдался ненастный — но он старательно слизывал эту грязь, омывая ее ноги слезами животного ужаса.

— Что здесь происходит, мадам командор? — услышал он мужской голос, но ни на мгновение не прервал своего занятия.

— А вот и наш заплечных дел мастер, — промурлыкала женщина. — Ты свободен, Оливер, можешь идти…

«Катюша, дочурка» Давно забытый голос, запах, безнадежно стершийся из памяти — смесь трубочного табака и чего-то еще… так пахло от папиных рубашек, когда он приходил домой после работы и брал ее, маленькую, на руки. «Твои косички растрепались», — журил он ее и, посадив на колени, заплетал ее, цвета горького шоколада, волосы. Катюша млела от его прикосновений: «Папа, папа, а куда мы пойдем в воскресенье?» «А куда ты хочешь?» «В кафе-мороженое». «Значит, пойдем в кафе». Вторая косичка уже заплетена, завязана темно-синяя шелковая ленточка. «Папа, ты где?» «Катюша, не плачь, дочка, я скоро вернусь». «Нет, папа, побудь еще, не уходи, не оставляй меня, мне так плохо без тебя»… Запах табака становится слабее, и вот уже от него остается одно лишь воспоминание, как и от прикосновения родных рук, ощущение их тепла на коже… Папа, не уходи…

— Папа, не уходи, — прошептала она. От слез невыносимо щипало глаза, и она принялась их тереть изо всех сил. Чья-то рука схватила ее за запястье: — Держи ее, босс, не давай раздирать, — и уже другая рука, властная и нежная, сжала ее ладонь.

— Папа, — прошептала она.

— Родная, это я, — она попыталась раскрыть глаза, но не смогла — их невыносимо жгло огнем.

— Больно, — застонала она.

— Я знаю, — сквозь влажную пелену она еле различала лица — они сменяли друг друга, но одно оставалось: — Олег…

— Это я. Катрин, ты помнишь, что с тобой случилось?

— Я была с тобой… в Берси.

— А потом?

— Я все помню.

— Что случилось после того, как вы с Фафниром уехали?

— Мы отправились в Понтуаз за дочкой Антона.

— А потом?

— Он отвел меня к себе домой и ушел за девочкой.

— Фафнир вернулся?

— Нет… Не помню… Кто-то приходил. Но я так хотела спать, сил не было открыть глаза. По-моему, он заглядывал в комнату и звал меня, но я не успела до конца проснуться. Почему мне так плохо?

— Тебя пытались отравить газом, — Олег аккуратно утирал слезы, бесконечно бегущие из-под ее длинных ресниц.

— Кто, Фафнир?

— Думаю да. Он забрал Тони из монастыря и вернулся, чтобы убить тебя.

— Не может быть… Наверно, он обиделся.

— Что? — по тому, как едва уловимо изменились интонации Рыкова, Катрин поняла — тот пришел в ярость. — На что это он обиделся?

— Он… он пытался объясниться… рассказать о своих чувствах, а я не стала слушать.

— Вот как, — протянул Олег. — Обиделся, значит, он. Скажите, пожалуйста…

— Босс, ну-ка в сторону… Aber ein bisschen dalli![492] — ей в руку вонзилась игла. — Вот хорошо. Сейчас тебе станет лучше…

— Что ты ей вколол? — услышала она подозрительный голос Олега.

— Слушай, босс, занимайся своим делом… Я тебя не учу кровь пускать всякой мрази, вот и ты… Nicht auf dem Teller haben![493]

— Что теперь? — Катрин вспомнила — обладательницу этого хрипловатого голоса зовут Бриджит.

— Едем к мадам Перейра, — решительно заявил Олег. — Оставим там Катрин, а там будет видно. Может твоя бабка нам объяснит, что происходит. Если она, конечно, не договорилась с Изабель.

— Подождите… — услышали они слабый голос, — Олег… Подожди. Я вспомнила.

— Что, милая? Что ты вспомнила?

— Он с кем-то говорил. Но второго голоса я не слышала.

— Кто говорил? Фафнир?

— Да… Господи, что же он говорил?..

— Постарайся вспомнить.

— Он говорил «Мадам Магистр отдала приказ, и вы должны его исполнить. Я решу свою часть проблемы».

— А дальше?..

— Дальше… Мужчина… мужчина… — слова, казалось, застряли у Катрин в горле.

— Какой мужчина?

— Фафнир сказал: «Тот, за которым вы следили весь день, на вас».

— За кем это они следили? — спросил Олег.

— И кто это «вы»? — вставила Бриджит.

— Он ищет меня, — прошептала Катрин.

— Кто — он? — спросил Олег.

— Серж, — шевельнула она бледными губами. — Он ищет меня по всему Парижу. Так говорил тот человек. Я помню только обрывки его разговора, но эти слова я слышала четко.

— Катрин, ты уверена?

— Абсолютно.

— Что это значит? — поинтересовался Себастьян.

Джош несколько мгновений молчал, а потом, покосился на Катрин, скорчившуюся на заднем сиденье и утирающую все еще бегущие слезы:

— Думаю, это значит, что Изабель решила убрать Сержа. Чем, интересно, он ей насолил?

— Он ее любовник, — прошептала Катрин.

— Да ну? — усмехнулся Джош. — С чего ты взяла?

Она не ответила, лишь отвернулась, чтобы скрыть гневную гримасу, которую оказалась не в силах сдержать, несмотря на муторное состояние. Но смысл его слов до нее доходил очень медленно. А когда дошел, она схватилась за голову:

— Что ты сказал? Изабель решила убить Сержа?.. И ты допустишь? Ты — его друг!

— Опомнись, Катрин, — глухо отозвался Джош. — О чем ты говоришь? Я убил его первую жену, надругался над его любимой женщиной и украл у него вторую жену. Это ты называешь — друг? С таким другом, как я — враги не нужны.

— Ах вот как! — протянула она. — Тогда конечно. Вероятно, тебе бы даже было удобно, если б Сергея убили. Но учти — не попадайся мне тогда на глаза. Никогда.

Он выслушал ее тираду, не перебивая, а когда же она замолчала, хлопнул Себастьяна по плечу: — На улицу Жирардон, mein Freund…

19.30, Мост Понт-Неф, Париж,

Сергей шагал, не разбирая дороги, не понимая, куда и зачем — вдоль острова, по длинной улице Сен Луи ан Л’Иль, перешел на Сите, а оттуда — на Левый берег. В окрестностях бульваров Сен-Жермен и Сен-Мишель он блуждал по замысловатым сплетениям узких, мощенных булыжником, улиц и переулков, почему-то неизменно оказываясь у Сен-Сюльпис. Какое-то время он провел в маленьком кафе у Одеона, уничтожая местные запасы коньяка. Когда почувствовал, что еще немного — и он напьется окончательно и бесповоротно, с трудом выяснил у официанта в какую сторону ему идти, и отправился дальше. Видимо, объяснения le serveur оказались не очень четкими, так как Булгаков вновь долго плутал, пока в девятом часу не очутился на Понт Неф — на Новом мосту. Ему и в голову не могло прийти, что именно здесь его жена пыталась свести счеты с жизнью. Он застыл подле полукруглой ниши с гранитной скамьей, в прострации глядя вдаль. Голова трещала от тяжелого и неприятного разговора с Изабель и выпитого коньяка, но в тошнотворном месиве, словно ядовитый шип, вонзившийся под ноготь, пронзала одна только мысль: Катрин исчезла, и он не имеет представления, где ее искать. Дикое заявление мадам де Бофор он не то чтобы пропустил мимо ушей, но просто ему не поверил.

Он явственно ощутил чье-то присутствие за спиной. Сергей оглянулся — никого. Он вновь устремил отрешенный взгляд на текущую под мостом Сену. «Ты не можешь меня любить, какой я стала. В моей душе черным-черно, в ней не осталось ничего светлого. А тело мое осквернено и унижено — стоит ли о нем вообще говорить». Так она сказала ему несколько лет назад, когда ему казалось, что надежды на ее любовь нет никакой. «Понимаешь ли ты, в каком аду я живу последнее время? Видеть тебя так близко и не сметь приблизиться». Его страстные слова тогда проникли все же в сердце Катрин, растопив осколок бесчувственного льда. Он, Булгаков, все же получил ее — мечту всей жизни, и он чувствовал себя триумфатором, вернувшимся с победой из долгого изнурительного похода. Как наивен он был, как заблуждался!

Черт, снова неприятное чувство, что кто-то буравит взглядом ему спину. Сергей вновь оглянулся — краем глаза зацепил какое-то странное мельтешение. Он машинально просканировал ближайшее окружение: пара влюбленных обнимается на соседней каменной скамье, в двух шагах справа японцы фотографируют конную статую какого-то короля, еще чуть поодаль — одинокая мужская фигура в анораке, с надвинутым на лицо капюшоном… Слева, на гранитный парапет, уселся молодой парнишка, совсем мальчик и, похоже, курит травку — до чуткого носа Булгакова доносится характерный запах. Ну надо же, ничего не боятся, эти французы… «А ты стал параноиком», — сказал он себе.

«Посмотри мне в глаза, — с нежностью шептала Катрин в то утро — самое счастливое утро его жизни. — Посмотри мне в глаза… Неужели там только привязанность к другу?» «Как я мог так ошибаться…» Да нет, оказывается, он вовсе не ошибался! Они так и не стали родными людьми — Катрин отторгала мужа, как кровь неподходящей группы, как донорскую почку, которая не прижилась. И душа ее, распознавая его, Булгакова, как чужеродный ген, сопротивлялась ему, умирала с каждым днем, с каждой минутой, пока в итоге не почернела от безнадежной тоски. «Я тебя ненавижу! Ты высокомерный, равнодушный эгоист!» — вот здесь Катрин была кристально честна — и перед собой, и перед ним. Наконец-то! Если бы можно было вернуться в то ноябрьское утро, когда все еще можно было остановить…

«Ш-ш, — услышал он за спиной. — Не двигайся. Шевельнешься — умрешь». Несмотря на угрозу, Булгаков все же повернул голову налево — единственное, что он успел рассмотреть — уродливый шрам на половину лица, и голубой глаз, показавшийся ему до боли знакомым. Человек быстро надвинул капюшон поглубже на лицо, — «Я же сказал — не двигайся!» Булгаков опустил взгляд — узкий стальной клинок сверкнул в последних лучах заходящего солнца — сейчас будет нанесен удар — в бок, снизу вверх. Но он еще успеет зажать запястье, несущее смерть — опыт морского пехотинца позволит ему опередить убийцу.

«Я тебя ненавижу! Я тебя ненавижу!» — он так ясно услышал голос жены. И не сделал ни малейшего движения, чтобы уклониться от смертоносного удара.

22.00, Рамбуйе, Иль-де Франс

Она металась по огромному дому, как мечется плененный, запертый в клетку зверь. Охваченная гневом, Изабель пыталась убедить себя, что все еще можно исправить, что Сергей просто испугался, что нужно всего лишь подождать — и он все поймет — словом, говорила себе все то, что говорят брошенные женщины. Но жестокая мадам Магистр, в руках которой сосредоточенна огромная, практически неограниченная власть, иронически усмехалась: «Что там понимать? Тебя бросили, как ненужную вещь, тебе предпочли безродную русскую шлюху, которая не умеет по достоинству ценить счастье, которым одарила ее судьба». «Господи, да что он в ней нашел?» На этот сакраментальный вопрос мадам Магистр презрительно кривилась: «Он? Что они все в ней нашли?.. И Серж, и Гарретт, и… Жики. Проклятая, проклятая…» Поток невыносимых отчаянных мыслей прервал звонок:

— Мадам Магистр? Я решил одну проблему.

— Что? О чем ты говоришь?

— Та женщина больше вас не побеспокоит. Она совершенно случайно отравилась газом.

— Совершенно случайно? — Изабель почувствовала, как заколотилось сердце.

— Конечно, случайно. Не сомневайтесь.

— Девочка у тебя?

— Разумеется. Она здорова, все хорошо. В монастыре за ней хорошо ухаживали. Немного испугана — и только.

— Немедленно вези ее ко мне.

— Стоит ли, мадам Магистр? Может, я…

— Твоего мнения никто не спрашивает. Вези, сказала.

— Слушаюсь.

Изабель остановилась перед камином. В нем жарко потрескивали сухие дрова. Изабель любила, чтобы камин топили именно дровами. К черту угли — от них нет такого чудесного запаха, совершенно мертвая субстанция… Итак, эта мерзавка по имени Катрин, мертва. Отлично. А самое главное — она, Изабель, не при чем. О господи…

— Антуан!!! — закричала она в трубку.

— Да, мадам Магистр!

— Мой приказ в отношении мсье Булгакова… Он выполнен?

— Мадам, я отправил исполнителя два часа назад.

— Отзовите немедленно.

— Боюсь, это сложно.

— Почему? — голос Изабель внезапно сел.

— Потому что исполнитель давно должен был выполнить приказ. И у него выключен звук на телефоне.

— Делай что угодно, но останови его.

— Мадам Магистр, — Антуан, казалось, растерялся. — Это не в моих силах. Я даже не знаю, где он.

— Отследи по телефону.

— Я попробую, конечно, но гарантировать ничего не могу.

— Антуан, тебе не поздоровится, если с мсье Булгаковым что-то случится.

— Слушаю, мадам.

— Я жду девочку.

— Я уже в пути, мадам. Буду через полчаса.

— Не заставляй меня ждать!

Отлично, Сейчас привезут этого ребенка и она, Изабель, получит еще один шанс. Магистр открыла бар и налила себе рюмку пятидесятипятиградусного шартреза. Любимый ликер ее крестной, Жики Перейра. Как же она ненавидела старую тангеру! Ненавидела за то, что та видела ее насквозь — даже бабка Моник, иссохшая мумия, которой уже давно было пора уйти на покой и уступить место ей, молодой и активной Изабель, не изучила ее до конца. А Жики… Жики… в глазах старой тангеры иногда мелькала неуловимая тревога: «Правильно ли я поняла тебя, дорогая?..»

Изабель махом отправила в себя шартрез и он остро обжег ей горло. Мадам де Бофор закашлялась. Ну, когда уже приедет Антуан?.. Она включила телевизор — новостной канал. Как оказалось, очень вовремя.

«На мосту Неф произошло убийство. На глазах множества парижан и туристов в Сену упал мужчина. Несколько человек стали свидетелями того, что его туда толкнули, но никто не смог толком описать убийцу. Вероятно, перед этим жертву каким-то образом обездвижили, или он просто не умел плавать — иначе не объяснить тот факт, что он не попытался спастись из холодной воды. Очевидцы на мосту сообщили прибывшим полицейским, что жертва убийства, скорее всего, иностранец, так перед этим он обругал бездомного, клянчившего у него деньги, на каком-то иностранном языке».

«Bèque![494] Что я наделала! Что же я наделала!» У Изабель подкосились колени, и она упала на ковер, издав протяжный воющий звук, словно подстреленная волчица.

Она словно заледенела от горя и сознания, что свершилось непоправимое — она практически собственными руками убила любимого человека — в порыве ярости отдав бесчеловечный преступный приказ — великолепно понимая, что он будет выполнен беспрекословно — и вот, ее возлюбленный оказался на дне Сены … А она будет жить дальше — одна, с горделивым чувством, что отомщена. Но почему же ей так больно? Отчаянно больно, так, что хочется последовать за Сержем… Почему бы ей не умереть — прямо сейчас? Где-то был пистолет — пуля в висок — и она больше не будет страдать. Но шальная мысль улетучилась так же внезапно, как и возникла — какого черта — она еще не разделалась со всеми ее врагами, а когда разделается, то отпустит эта невыносимая, саднящая боль. И она, всхлипывая, поднялась с пола, устроилась в кресле, укрывшись пледом и задремала. Ей ничего не снилось, она словно выключилась из жизни, и бог знает, спустя сколько времени из сонного паралича ее выдернул голос Антуана: «Мадам Магистр, что с вами?»

— Выйди! — приказала Изабель, вытирая с лица уже практически высохшие слезы. — Подожди за дверью! Как ты смеешь вламываться ко мне?

— Я только хотел сказать, что я не смог дозвониться до исполнителя. Мне жаль. К настоящему моменту, полагаю, приказ уже исполнен.

— Он исполнен, — глухо подтвердила Изабель. — И куда же провалился твой исполнитель?

— Думаю, пьет где-нибудь в баре, мадам. Объявится, не волнуйтесь.

— Пришлешь его ко мне. Я хочу лично… поблагодарить его.

Ничего хорошего голос шефини не сулил, но Антуан не осмелился возразить. Пулю в голову, вероятнее всего получит несчастный исполнитель, но такова уж воля госпожи. Он направился прочь, чтобы оставить ее в одиночестве, но она его окликнула:

— Где девочка?

— Ожидает за дверью.

— Веди ее сюда. Пора пообщаться с ней.

Она откинула плед — внезапно ей стало невыносимо жарко, так, что струйки пота побежали по вискам и по спине. Изабель провела ладонью по лицу — вероятно, выглядит она не лучшим образом. Но девочка переживет — этому ребенку уж точно все равно.

— Дорогая Тони! — она потянула руку к сжавшейся от страха девчушке. — Не бойся, милая. Все страхи позади, все кончилось. Ты в полной безопасности.

— Думаете, я совсем дурочка? — выпалила Тони. — Я узнала человека, который меня сюда привез.

— Неужели? — мягко улыбнулась Изабель. — Это он тебя похитил?

Тони растерялась: — Я не помню, кто меня похитил. Но этот — трогал меня, говорил грязные слова и угрожал мне. Я его узнала по голосу. И не только.

— Он был вынужден, малышка. Ему многое пришлось пережить, и поэтому он… немного нервный. Когда-то у него погибла дочь — примерно твоих лет.

Изабель обманывала, про себя досадуя на несдержанность Антуана. В его верности она ни мгновения не сомневалась — тот ей был слишком многим обязан, но порой неплохо иметь помощников, которые умеют держать язык за зубами. Другого на его месте она бы отдала на съедение немногочисленным рыбам Сены. Но Антуан слишком много знал, и Изабель смутно подозревала, что он припас на нее немало компромата.

— Это правда? — спросила Тони. — У него была дочь?

— Да, ее похитили, а потом зверски убили. Чтобы тебя не постигла та же участь, он прятал тебя. Успокаивал… на свой лад. Прости его.

Тони вздохнула: — Попробую. А вы кто?

— Я подруга твоей мамы, детка. Меня зовут Изабель де Бофор.

— А где моя мама?

Изабель не ответила, лишь погладила девочку по голове. Но та настаивала:

— Мадам, вы отведете меня к маме?

— Чуть позже, — вздохнула Изабель. — Чуть позже…

— Это ваш дом? — девочка оглядела просторную, стильную гостиную.

— Да, детка, ты у меня в гостях. Хочешь есть?

— Нет, спасибо. Я бы выпила чаю… Если можно.

— Конечно, можно, — Изабель позвонила в колокольчик. Когда горничная принесла чай, и девочка устроилась с чашкой на диване, мадам де Бофор продолжила:

— Нам нужно поговорить, милая…

Тони застыла, не донеся чашку до губ: — Что-то случилось с мамой?

— Почему ты так решила? — поразилась мадам де Бофор, но ответить не успела. В гостиной появился Антуан и прошептал ей на ухо: «Пришла Тереза».

— Пусть подождет, я занята.

— Это срочно, мадам.

— Я сказала, пусть подождет! — повысила голос Изабель и Антуан послушно поклонившись, ретировался. Тони с любопытством проводила его взглядом:

— Он вас слушается, этот противный человек?

— Да, милая, слушается. Не бойся.

— Я не боюсь.

— Молодец. Ты очень смелая девочка. Мне так жаль, милая, так жаль.

— Я не понимаю… Изабель решила не тянуть:

— Твои родители погибли. Автомобильная катастрофа.

Рука девочки, державшая чашку, чуть дрогнула. Но долгие месяцы заточения научили ее выдержке и самообладанию. Лишь слезы выступили на ее глазах.

— Это правда?

— Зачем мне обманывать тебя так жестоко? — грустно спросила Изабель. — Я, как никто другой, знаю, как больно терять близких людей.

— Но почему? Почему это случилось с ними? Почему это случилось со мной? — с горечью вырвалось у Тони. — Почему?!.

— Это очень правильный вопрос, дорогая. Уверена, что готова обсудить эту тяжелую тему? Ты, конечно, уже взрослая, но…

— Я готова! — Тони подняла голову. — Я готова. Я хочу знать, кто виноват во всем этом!..

…Спустя час Изабель, заметив, что глаза Тони слипаются, вновь позвала горничную: — Мари, отведите Тони в комнату для гостей, помогите ей принять ванну, и уложите спать. Ты точно не хочешь есть, дорогая?

— Я теперь хочу только одного, — пробормотал ребенок сонно. — Вы мне поможете?

— Конечно, милая, ведь это мой долг, — Изабель подождала, пока Мари с девочкой скроются за дверью, и крикнула: — Антуан! Где ты, черт тебя подери!

— Я здесь, мадам!

— Тереза еще здесь?

— Да, мадам. Простите меня, но я напоил ее коньяком, она была крайне взволнована.

— Скажите, пожалуйста… Так напоил бы ее успокоительным. Что там еще случилось?

На пороге появилась молодая девушка, с темными волосами, забранными в хвостик, в черном коротком пальтишке и черных же брючках, и в балетках на босу ногу. Увидишь такую на улице и, скользнув взглядом, забудешь моментально.

— Мадам, произошло ужасное, — выпалила она с порога.

— Говори! — сцепила зубы Изабель. — И порядку, не à la six-quatre-deux[495], как ты любишь.

— Слушаюсь, мадам. Сначала я и Милош дежурили у дома на улице Жирардон. Потом получили указание следовать за объектом, а еще позже — ликвидировать объект.

— Говори! — Изабель была на грани срыва.

— Сначала объект отправился на остров Сен-Луи, где… простите, мадам, мы не знаем, что он там делал. Нас задержала ваша охрана, не разрешив следовать за ним на набережную.

— Я знаю.

— Потом мы неотступно следовали за объектом, пока, наконец, он не остановился на Понт-Неф.

Сердце Изабель пропустило один удар, а руки предательски задрожали Сейчас она услышит, как умер ее любимый. Вернее, как его убили — по ее приказу.

— Мы решили, что это очень удобный момент. Он долго стоял, глядя на реку, мимо него все время шли прохожие, но, наконец, народ схлынул. Милош приказал мне сидеть на лавке, а сам отправился к объекту, доставая пистолет с глушителем.

— Объясните мне, — с тихой угрозой произнесла Изабель, — зачем понадобилось бросать этого человека в воду? Если вы его бесшумно пристрелили, посадили б на лавку, его бы долго принимали за пьяного… Зачем понадобилось поднимать весь этот шум?

— Что?! — побледнела Тереза. — Что вы говорите, мадам?! Милош получил удар ножом в спину за секунду до того, как спустил курок!

На улице Жирардон Катрин уложили спать немедленно, как только Бас и Бриджит завели ее в квартиру. Она не держалась на ногах и заснула мгновенно, лишь коснувшись головой подушки.

Жики, устраивая поудобнее молодую женщину, не задавала ей никаких вопросов, но по отрешенному лицу той могла судить, насколько та несчастна. Кляня себя последними словами, она погладила ту по голове, погасила свет и вернулась в гостиную, где Бриджит с нескрываемым любопытством оглядывала богатую обстановку, а Себастьян без церемоний разливал по круглым бокалам бабушкин коньяк.

— Где Гарретт? — спросила Жики по-немецки.

— Уехал, — небрежно откликнулся Себастьян.

— И куда же он уехал? — ее голос источал сарказм.

— Прежде чем я вам отвечу, мадам командор, позвольте заявить о непозволительных методах, которые применяет Изабель де Бофор в отношении рыцарей Ордена.

— Это каких? — желчно усмехнулась мадам Перейра. От нее, разумеется, не ускользнуло то, как к ней обратился «внучок» — первый раз в жизни.

— Прошу прощения? — голос Себастьяна стал еще официальнее.

— В отношении каких это рыцарей?

— В отношении рыцаря Гарретта, мадам командор.

— Не знаю такого, — сухо отрезала старая дама.

— Неужели, мадам? Вы не знаете рыцаря, который беспрекословно приводил в исполнение приговоры Паллады и настойчиво искал пропавшего ребенка, хотя все остальные уже опустили руки?

— Я знаю жестокого мерзавца, беспринципного и беспощадного, — заявила Жики. — Он просто исполнитель, ничего более.

— Вот как, мадам командор? — светлые брови молодого человека сдвинулись. — Тогда позвольте напомнить вам, что этот человек — мой друг. — Он оглянулся на Бриджит и поправился: — Наш друг.

— Никого хуже не смог найти? — поджала губы старая дама. Себастьян проигнорировал ее, в общем-то, риторический вопрос и Жики устало опустилась в кресло.

— Рассказывай! — приказала Жики. Она нарочито не удостаивала вниманием рыжую возлюбленную внука, и обращалась исключительно к Басу. Тот, неторопливо прихлебывая мартель, в подробностях изложил события последних нескольких часов, начиная с того момента, как он покинул бабушкину квартиру утром. Голос Себастьяна звучал бесстрастно и сухо, однако Жики различала в нем нотки гордости за себя — и за своих друзей.

— Все это очень мило, — сухо проронила она, когда он завершил рассказ. — Но все же я не понимаю, куда делся твой приятель? Не хочет появляться мне на глаза?

«Ага! — удовлетворенно отметил про себя Себастьян. — Из разряда «мерзавцев» Джоша повысили до «моего приятеля» Несомненно, это прогресс». Однако комментировать любопытное открытие не стал, а невозмутимо ответил:

— Он определил местонахождение Herr Bulgakoff по его мобильному телефону и поехал…

— Да как вы могли его отпустить? — тангера всплеснула руками. — Он же его убьет!

— Кто кого убьет?.. — поинтересовался Бас. — Herr Bulgakoff убьет Джоша, за то, что тот переспал с его женой, или Джош убьет бывшего друга, чтобы избавиться от соперника?

— Себастьян! — ахнула Жики. — Ты что такое говоришь? Откуда ты все это знаешь?

— Das pfeifen die Spatzen von den Dächern[496], — пожал плечами молодой человек.

— Die Spatzen? — Жики в первый раз повернулась к замершей у окна Бриджит. — Я вот этим воробьям шеи-то посворачиваю…

— Что она говорит? — Бриджит, наконец, надоело изображать неодушевленный предмет, и она решила, что пора и ей поучаствовать в разговоре. Но преодолеть языковой барьер, возведенный старой дамой, оказалось не так-то просто.

— Я потом расскажу тебе, — это была единственная фраза, брошенная Себастьяном по-английски. Он продолжил препираться с Großmutter на языке Гете и die Bayerische Braumeister[497].

— Я знаю совершенно точно, что мадам де Бофор отдала приказ о ликвидации Herr Bulgakoff и его жены.

— С какой стати ей отдавать такой приказ?

— Потому что она — его любовница.

— Этого не может быть, — Жики устало покачала головой.

— Вы говорите о Серже и Изабель? — раздался голос Анны, и она появилась на пороге гостиной.

— Да, дорогая, — Жики перешла с немецкого на французский. — Себастьян говорит, что Серж — любовник Изабель. Нонсенс.

— Это не нонсенс, Жики, — с досадой вздохнула Анна. — К сожалению, это горькая правда.

— Как он мог! — воскликнула старая дама.

— Почему нет? — Анна пожала плечами. — Катрин же променяла его на убийцу и предателя.

— Почему — предателя?

— Потому… Потому что только от него Изабель могла узнать, что это я убила Мигеля Кортеса.

Поскольку разговор велся уже по-французски, Бриджит оживилась — за год она немного начала понимать.

— С чего ты взяла, детка?

— Шантажист знал, что именно я его пристрелила. Значит, Рыков предал.

— Это еще раз подтверждает, что душа этого человека так же уродлива, как и его физиономия, — мрачно объявила Жики. — Что ж, à laver la tête d'un äne on perd sa lessive[498]. Он предал так же хладнокровно, как и убивал.

— Не он, — услышали они робкий писк. — Это я. Все обернулись к Бриджит.

— Что-о? — Бас вытаращился на нее. Щеки ирландки пылали от стыда, и она еле выдавливала из себя:

— Я сказала мадам де Бофор.

— Как такое возможно? — нахмурился он. — Как ты могла?

— Как ты узнала? — Жики тоже угрожающе сдвинула выщипанные в ниточку брови.

Анна, которая видела Бриджит впервые в жизни и о существовании которой даже не подозревала, недоуменно спросила:

— Кто вы?.. — но ей никто не ответил. И Себастьян, и старая дама жгли ирландку требовательными взглядами.

— Бас, я была вынуждена… Изабель поселила меня с Джошем. Мы спали с ним на одном диване, ты же знаешь…

— Детали можешь опустить, — процедил Себастьян, покосившись на прабабку.

— Он был таким мерзким поначалу… Таким грубым и несправедливым. Я его возненавидела.

— Это все эмоции. Как ты узнала?

— Он разговаривает во сне! — выпалила Бриджит. — Он кричит и зовет…

— Кого?.. — спросила Анна.

— В основном Катрин. Но иногда произносит и мужское имя.

— Какое?

— Антон. Я не понимаю по-русски. Но иногда он кричит и по-английски.

— Английский — его второй родной язык, — кивнула Анна. — Он вырос в США.

— Как-то он крикнул «Антон, Анна его убила, Анна его убила, не я!». Потом несколько раз пробормотал «Мигель». А потом снова повторил: «Я его не убивал».

— И что ты сделала?

— Изабель требовала у меня информацию, угрожая отправить обратно в Холуэй. И я ей доложила, что слышала. Бас, прости меня! — она закрыла лицо и зарыдала.

Серьезное лицо молодого человека, между тем, не предвещало ничего хорошего. Похоже, он обдумывал то, что услышал, и никак не мог принять решения — как ему ко всему этому отнестись. Все же, чуть поколебавшись, Себастьян подошел к ирландке и словно прикрыл ее собой от разгневанных Анны и Жики: — Успокойся, — шепнул он. Он не добавил «Meine Liebe», как обычно, и это не осталось незамеченным ни Жики, ни Бриджит. Себастьян, тем временем, обратился к мадам Перейра:

— Отдайте приказ, мадам. Пусть ваши люди найдут мужа Катрин. Хотя, возможно, уже поздно. Мне очень жаль. Нам надо идти.

— Куда это на ночь глядя? — проворчала Жики. — Останетесь здесь.

— Комната для гостей занята, Мы переночуем в отеле.

— Ну уж нет, — отрезала Жики. — Не отпущу. Если бабку не слушаешься, считай это приказом командора. Комната второй горничной пустует. Устраивайтесь там.

— Устраивайтесь? — насмешливо прищурился Бас. — То есть вдвоем?

— Комфорт не гарантирую. Кровать там узкая, — фыркнула мадам Перейра. — Все, хватит! Марш спать!

— Ты отправишь людей искать Джоша и мужа Катрин? — спросил ее Бас, прежде чем выйти из гостиной.

— Это уже не твоего ума дело, — отрезала Жики. — Спать!..

— Почему ты мне не сказала, Бриджит?..

— О чем? О том, что я предательница и верить мне нельзя ни на грош?

— О том, что Изабель заставляла тебя стучать на нас.

— Не на вас. На Десмонда. На Джоша.

— Не имеет значения.

— Это было всего пару раз. Он… он…

— Он задирал тебя?

— Задирал?

— Ну, подсмеивался?

— Подсмеивался? О нет! Он жестоко издевался над всем, что было мне дорого. Он смеялся над делом, которому я посвятила жизнь. Я ненавидела его.

— Ненависть — плохой советчик. Как и гнев.

— Легко тебе говорить.

— Не так легко, как ты думаешь. Подожди… Ты сказала — пару раз. Значит, был и второй раз? Что ты молчишь, Бриджит? Что еще ты ей говорила?

— Бас, прости!

— Я жду!

— Я… сказала ей, что девочку продолжают искать и уже почти нашли в Этампе.

— Что?

— Помнишь, прошлой осенью он отсутствовал больше суток и вернулся странный? Заперся у себя и не выходил? Я была уверена, что он встречался с Катрин, несмотря на строжайший запрет. Изабель потребовала от меня отчета. Сука, приперла меня к стенке. Сказала, что за мной уже выехала служба судебных приставов. Я испугалась и рассказала про Этамп.

— Ясно.

— У тебя такое лицо…

— Какое у меня лицо?

— Презрительное. Брезгливое.

— Не говори глупости. Ложись спать.

— Я не смогу уснуть. Мне как-то тревожно, Бас.

— Плечо болит?

— Почти нет. Я хочу выпить. У твоей бабки классный коньяк.

— Тебе принести?

— Сама схожу. Как ты думаешь, все уже легли?

— Думаю, да. Найдешь дорогу?

— Найду. Выпьешь со мной?

— Нет, не хочу. Зверски хочу спать… Может быть…

— Спи, мой милый… Бас… Я пойму, если ты не простишь меня. Вот ты уже не называешь меня «Meine Liebe». Нет ничего омерзительнее предательства. Я понимаю тебя. Я хочу тебе сказать… Бас?.. Спишь уже?.. Я хотела тебе сказать, что люблю тебя… Ладно, неважно… Завтра скажу. Или послезавтра… Где мои джинсы?.. Damnaigh![499] Дверь, ах, дьявол, больно как! Здесь, кажется, налево…

… — Qu’est-ce que tu vas faire, Jicky?[500]

— Ситуация критическая. Надеюсь, с Сержем все ж ничего не произошло.

— Может быть, ему стоит позвонить?

— Я пыталась… Номер недоступен.

— А что делать с Катрин?

— Боже мой, детка! Что делать с Сержем, что делать с Катрин! Ты бы лучше спросила, что делать с Гарреттом!

«Гарретт?»

— Ты ж уже приняла решение выдать его московской полиции? Не передумала?

«Что она там говорит про полицию?»

— И чего ради я должна передумать?

— Я не говорю, что ты должна…

— Этот человек доставляет слишком много хлопот… Я от него устала. Я думала, ты обрадуешься, что я решила от него избавиться…

— Я рада.

— В твоем голосе, детка, осуждение.

— Какое я имею право тебя осуждать?..

— Значит, осуждаешь. Странно. Ты же его ненавидишь.

— Так и есть. Но его Катрин любит. «Катрин?!.»

— Как ты сказала, детка?

— Я сказала — Катрин его любит!

— А-а!..

«Ты должна предупредить Джоша, О’Коннел!»

— Что — а-а?

— Это, конечно, меняет дело… Эй! Кто там?

— Тебе показалось, Жики. Там никого нет. Все спят. Какой у тебя замечательный внук!

— Правда, замечательный.

— Ты, должно быть, им гордишься?

— Это так заметно?

— Очень заметно.

— Ничего не могу с собой поделать.

— Полагаешь, он когда-нибудь станет Магистром?

— Или маршалом?..

— Или маршалом… Дай бог, Жики, дай бог… Мне показалось, или хлопнула дверь?

— Я не слышала. Совсем глухая стала. Надо посмотреть, все ли на месте. Катрин у себя, Софи тоже. Посмотри, Бас и эта его рыжая, спят?

— Ну уж нет, Жики, сама смотри. Вдруг они там… не спят?

— Скажите пожалуйста, не спят… Bon, поздно уже. Иди к себе.

— А ты?

— Я еще посижу, подумаю.

— А как же Серж?

— Я уже распорядилась, его ищут. И я продолжаю ему звонить.

23.30, Париж, Берси

Напротив дома на улице Шароле, на приступочке у стены, дремал клошар. Он расстелил в нише газетку, и, укутавшись в шотландский плед, казалось, полностью отключился от происходящего вокруг. На самом деле происходило мало чего, но эти мелочи стоили пристального внимания.

Около полуночи к дому подъехал фургон, и оттуда, озираясь по сторонам, выскочили трое мужчин. Они нырнули в подворотню, ведущую к черному ходу. Не прошло и десяти минут, как они появились вновь, с тяжелым тюком, который, не особо церемонясь, забросили в машину. И вновь исчезли в арке, чтобы спустя четверть часа вернуться с еще большим грузом, который отправился вслед за первым. После этого погрузились в фургон и уехали.

— Катафалк подан, — пробормотал клошар. — Однако, теперь можно пойти поспать в человеческих условиях. Если принесет кого нелегкая, то будем считать, ему не повезло.

Но не успел он перейти улицу, как будто услышав его тихую угрозу, на противоположной стороне появилась женская фигурка. Она опасливо озиралась вокруг, словно ожидала нападения.

— Черт! — ругнулся он. — Какого лешего ее сюда принесло?

Девушка задрала голову, рассматривая балкон мансарды. Чистильщики позаботились закрыть дверь и погасить свет — хватит у нее ума, чтобы понять — не стоит туда соваться? Нет, скорее всего, не хватит.

Он поднялся, и тоже оглянувшись, на всякий случай по сторонам, отправился к ней наперерез, не сняв с головы клетчатого пледа: — Эй! — окликнул он ее.

— Sod off, fucking dosser[501] — зарычала она.

— Shut up![502] — откликнулся он, хватая девушку за локоть так крепко, что она не могла вырваться.

— Ты зачем сюда притащилась? — прошипел он.

— Джош?! — ахнула она. — На кого ты похож?

— На нашего друга Жак-Ива? — ухмыльнулся он. — Это хорошо.

— Послушай, это все не шутки. Бабка Баса настроена серьезно.

— Мне плевать.

— Я должна тебя предупредить…

— О'Нил, я сейчас засну стоя, как лошадь. Пойдем домой.

— Пойдем, — кивнула она. — Но обещай, что ты меня выслушаешь.

— Непременно…

Едва они поднялись в мансарду, он рухнул на диван и с наслаждением вытянул ноги: — Давай, говори…

— Старая ворона решила тебя выдать московской полиции, — торопливо заговорила девушка. — Ты должен бежать — и немедленно! Ты меня слышишь??

Но он уже спал, укрывшись тем же пледом: — Твою мать! — воскликнула она, но, глядя на его измученное лицо, вздохнула:

— Ладно, спи… Завтра расскажу тебе… Подвинься!

Утро, Рамбуйе, Иль-де-Франс

Изабель в оцепенении стояла у окна, не отрывая взгляда от подернутых густой зеленой дымкой платанов. Садовник уже запустил небольшой фонтан и брызги, разлетавшиеся от его упругих струй, искрились в лучах рассвета. Сквозь журчание, однако, Изабель различила нарастающий гул мотора, слишком оглушительный, чтобы принадлежать даже ее «Майбаху». Гул становился все сильнее, перекрывая все остальные звуки, в том числе и телевизор — Изабель вновь слушала новостной канал France 5, в надежде, что сообщат что-нибудь о вчерашнем убийстве на Понт Неф.

— Мадам, на площадку опустился вертолет, — доложила горничная.

«Явился, — усмехнулась про себя Изабель. — Что-то он долго на этот раз».

— Изабель.

— Франсуа.

Вежливый обмен кивками и натянутыми улыбками — уголки губ у обоих просто приподнялись — словно кто-то дернул их за невидимые ниточки.

— Чем обязана, ваша светлость?

— Я пришел, чтобы задержать вашего оруженосца.

— Который из моих оруженосцев удостоился чести быть задержанным самим маршалом?

— Арман Лефевр.

— Ах, Арман! А его нет. Я его отослала с поручением.

— С каким поручением?

— А вот это — не ваше дело, маршал.

— Боюсь, мадам, вы ошибаетесь.

— Как ты холоден со мной, Франсуа, — Изабель подплыла к Альба совсем близко, так, что он почувствовал исходящий от ее волос аромат Voi de Nuit[503] — Ночной полет, или Ночной воришка — это как трактовать… Изабель тем временем обвила его шею — словно вьюн оплелся вокруг дерева. Он осторожно, но твердо освободился от ее рук: — Изабель, мне нужен твой оруженосец.

— Он уехал.

— Куда?

— Хочешь кофе, Франсуа? Роже приготовит для тебя великолепный кофе по-венски, как тебе нравится.

— Роже? Он все еще работает у тебя?

— Конечно, как же иначе? Ну, хочешь кофе?

— Нет, Изабель, мне не до кофе. Ты не в курсе, что твой оруженосец — опасный преступник?

— Не может быть, — Изабель стала серьезной. — Это невозможно. Мои оруженосцы проходят тщательный отбор.

— Тем не менее.

Изабель отступила от него на несколько шагов — Кто его обвиняет?

— Мадам Перейра.

— У нее есть доказательства?

— Ее агенты провели тщательное расследование. Арман Лефевр — «Инквизитор из Понтуаза».

Изабель расхохоталась. Ее мелодичный смех пронесся по гостиной, словно искры от волшебной палочки Tinker Bell[504], и вероятно, ей удалось бы его обмануть — но Альба знал ее слишком хорошо. Да что там — хорошо, он знал ее просто отлично. Поэтому он нахмурился:

— Изабель, со мной твои игры не пройдут. У меня большие подозрения, что ты прекрасно знала, кто он такой.

Смех Изабель оборвался, словно фею сбили брошенным камнем.

— Ты, маршал, не забывайся! Помни, с кем разговариваешь! Я тебе не безродная танцорка, как там ее? Анна Королева?..

— Переходишь на личности, дорогая?..

— Это правда?

— Что — правда?

— Я все еще дорога тебе?

— Нет. Все наши отношения в прошлом. И больше мы на эту тему говорить не будем. Властью данной мне Орденом, я приказываю тебе…

— Ты не имеешь права мне приказывать. Я — Магистр!

— Даже если б ты им и была, у меня такое право есть.

— Что значит — если б была? — Изабель презрительно подняла брови.

— Конклав командоров поставил под сомнение твое назначение. Рекомендация покойного Магистра, безусловно, имеет огромный вес, но — не решающий.

С лица Изабель точно ветром смело кокетливое выражение — перед Франсуа стояла другая женщина — не та неотразимая красавица, встретившая его, а грозная, властная дама, самолюбие которой по неразумию задели.

— Да как ты смеешь?.. Да как они посмели?..

— Вот так и посмели, — Альба безразлично пожал плечами. — Поскольку интронизации еще не было…

— Я тебе не верю, — прошипела она. — Я пользуюсь уважением у всех.

— Если ты хочешь сохранить остатки этого уважения, то прекрати мне препятствовать в совершении возмездия.

— Но я вовсе не препятствую, — неожиданно мадам де Бофор тонко улыбнулась. — Я сказала тебе чистую правду. Я послала Армана с поручением на улицу Жирардон.

— Что? — насторожился Альба.

— Он следит за выполнением акции возмездия — должны казнить преступницу.

— Какую еще преступницу?

— Анну Королеву. Она хладнокровно застрелила Мигеля Кортеса де Сильва, виконта Вильяреаль, вашего родственника, — она с наслаждением наблюдала, как бледнеет Франсуа, маршал, непоколебимо уверенный в своей власти.

— Ты с ума сошла!

— Ничуть. Вот показания моего агента. — Изабель протянула маршалу исписанный лист бумаги. — Читайте, ваша светлость.

Альба бегло просмотрел текст и небрежно кинул его на стол. — Ваш агент собирает ночные кошмары серийного убийцы. Это не доказательства.

— Я думаю, если б вы задали вашей невесте прямой вопрос, она бы не стала вам лгать. — Изабель испытующе заглянула в глаза маршалу. — Но нашел бы ты в себе мужество узнать правду о своей идеальной Анне?

— Никто не идеален. И если она это сделала, значит, иначе не могла. Вернемся к Арману. Отзови его — немедленно.

— Ни за что! Кстати, можешь не пытаться ей позвонить. У моего палача в кармане — глушилка сотовой связи. Я вынесла приговор, и его исполнят.

— Исполнят? Значит, исполнение приговора возложено на кого-то другого?

— О да! Поспеши, если хочешь успеть. Но думаю, приговор уже приведен в исполнение.

— Для всех было б лучше, если бы… — начал маршал, но был оглушен рычанием раненой тигрицы:

— Убирайся!!!

Жики могла звонить Булгакову до посинения — он все равно не ответил бы. Спустя мгновение после того, как тело убийцы, получившего удар ножом, полетело в воду, смартфон из куртки Сержа был вытащен ловким карманным воришкой, воспользовавшимся суматохой. Булгаков оглядывался по сторонам в поисках человека с уродливым шрамом на лице — но того и след простыл. Разбираться с полицией в планы Булгакова не входило, и поэтому он побрел к себе в отель, только где и обнаружил пропажу телефона. Он продолжал звонить Катрин, но — безуспешно. Всю ночь он не мог сомкнуть глаз. Номера телефона квартиры на улице Жирардон, он, разумеется, на память не знал, номера Анны — тоже, и поэтому, на следующее утро, ни свет ни заря, поспешил на Монмартр.

— Простите, что так рано.

— Grâce au ciel![505] — воскликнула Жики, увидев его на пороге. — Ты жив и с тобой все в порядке.

— Это сильно сказано, Жики. Я так и не нашел Катрин. И на мою жизнь покушались.

— Я в курсе. А Катрин спит в комнате для гостей.

Булгаков ощутил, как перестало ныть сердце, болевшее, не переставая с утра предыдущего дня:

— Я… Я могу ее видеть?

— Конечно, она ж твоя жена. Итак, тебя хотели убить?

— Это неважно…

— Очень важно. Кто?

— Я не знаю, тип какой-то. У него была беретта с глушителем. Вряд ли бы он промахнулся.

— Но промахнулся?

— Нет, просто его убили раньше, чем он меня.

— Его убили? Кто?

— Некто с изуродованной физиономией. Вы знаете такого, Жики?

— Понятия не имею. Alors, tout est bien qui finit bien[506]. Иди, мой мальчик, буди жену, и я вас жду завтракать в гостиной.

Катрин все еще спала, когда он зашел в спальню. Булгаков опустился на край кровати и вгляделся в любимое лицо — когда он видел Катрин в последний раз, оно было искажено неприязнью. И что ему делать, если это была не просто вспышка гнева? Если то, что она кричала, исходило из глубин души, а не от мстительного желания сделать ему больно?

— Просыпайся, — он провел ладонью по ее щеке, и она открыла глаза.

— Серж? — она сонно щурилась. — Ты откуда взялся?

— Я сбился с ног, разыскивая тебя по Парижу. Может, объяснишь, что ты здесь делаешь?

— Уверен, что хочешь знать? — спросила она, отводя взгляд.

— Уверен.

— Я приехала, чтобы убить Рыкова, — отчеканила она.

Сергею показалось, он ослышался: — Кого, прости?

— Рыкова. И пистолет стащила у тебя именно для этого, — Катрин тряхнула головой, прогоняя остатки сна и рывком села на постели.

— Значит, он жив?..

И мгновенно части головоломки закружились вихрем, и самые мелкие осколки ее стали подгоняться друг под друга, выстраиваясь стройно в четкую картину: похищенный пистолет, ночь, по слова Изабель, проведенная Катрин в Берси у мужчины по имени Десмонд Гарретт, человек с изуродованным лицом, спасший его, Булгакова, от неминуемой смерти.

— Выходит, это с Рыковым ты провела ночь?

— Я… пришла, чтобы убить его, — она смотрела ему прямо в глаза.

— И что? Убила?

— Нет. Человека убить непросто.

— Это правда. Ну, и поскольку ты его не убила, то решила с ним переспать. Секс — прекрасная альтернатива смерти, не так ли?

— Откуда ты знаешь? — она даже не смутилась, но поскольку Сергей не торопился отвечать, сделала простой вывод:

— Ясно. Ты говорил с Изабель.

— Это так. Зачем ты это сделала?

— А ты с Изабель — зачем?

— Что? Ты о чем?

— Все о том же. О Майрхофене.

— Откуда ты знаешь?..

Губы Катрин горько изломились: — От нее.

— Вот как, — он усмехнулся. — Как все просто.

— Отвечай мне — зачем?

— Мне тогда хотелось умереть.

— Что? — вздрогнула она.

— Или убить тебя. В общем, как-то прекратить всю эту бессмыслицу. Но появилась Изабель и…

— Можешь не продолжать. Секс — прекрасная альтернатива смерти?

Сергей молчал. Ему нечего было ответить. Катрин же тихо продолжила:

— А ты знаешь, что она послала убийцу, чтобы покончить со мной и получить с потрохами тебя?

— Не говори ерунду, — уронил он и подавился собственными словами — не ерунда это, совсем нет… Логичное следствие той отповеди, которую Изабель услышала от него на набережной, а киллер, нашедший покой на дне Сены после удара ножом — реверанс в его, Булгакова, сторону.

— Значит, я снова говорю ерунду? — грустно поинтересовалась она.

— Ты хочешь развода?.. — ответил он вопросом.

— Я не знаю, — прошептала она. — А ты?

— Не знаю.

Несколько секунд они молчали. Потом она прошептала:

— Мне так больно, Серж.

— Мне тоже больно, Катрин. Больно так, что дышать трудно.

Вновь воцарилась тишина.

— Может, тогда у нас еще есть шанс? — наконец молвил он.

— Думаешь, есть?.. — улыбнулась она робко.

— Не попробуем — не узнаем. Пойдем в кафе и позавтракаем — для начала? Одевайся…

Она умылась, оделась, Сергей одолжил ей расческу — однако попытка причесаться кончилась несколькими сломанными зубцами, застрявшими в ее густых волосах — спустя полчаса они направились в гостиную. Катрин толкнула прикрытую дверь.

Первый, кого она увидела — был чернобородый Фафнир, в его обычной черной косухе из жесткой потертой кожи. Он растерянно озирался, явно недоумевая, что ему делать.

А посреди комнаты стояла бледная до синюшности девочка, светловолосая, в джинсах и джинсовой курточке и, шмыгая носом, целилась Анне в грудь из пистолета — точно такого же, что Катрин украла у мужа.

За четверть часа до того, улица Жирардон, Монмартр

Булгаков направился в спальню для гостей будить Катрин, а Жики с тревогой смотрела ему вслед. Она любила и уважала этого сильного и талантливого человека, но когда она рассказывала Катрин о Реджи и Винченцо, она словно заново пережила чувства, обуревавшие ее полвека назад. Образ красавца-летчика померк мгновенно, как только в коридоре Дворца Правосудия она встретилась взглядом с черными насмешливыми глазами молодого венецианца. Она лишь расстроенно кивнула, узнав о переводе майора Скотта в Пенджаб — а ведь в ссылку его отправили из-за нее… Она помнила тоску, так и не отпустившую после отъезда Венсана, разругавшегося с Селеной де Бофор, тогдашним Магистром Ордена, а ведь она могла отправиться за ним, и вся ее жизнь сложилась бы иначе — неизвестно, хуже или лучше, но иначе…

От грустных воспоминаний ее оторвала Софи: — Мадам, там пришел какой-то человек, и с ним девочка.

— Девочка? — ахнула Жики. — Зови скорее! Анна!

Анна уже бежала из своей комнаты, запахивая на груди халат.

— Тони! Тони! Дорогая моя! — она обняла девочку и крепко прижала к себе. — Дорогая, как же мы волновались о тебе!

— Здравствуйте, мадам, — вежливо сказала Тони.

— Не называй меня «мадам»! — воскликнула Анна, отводя светлую прядь волос со лба дочери Антона. — Зови меня по имени. Пожалуйста!

Она с трудом оторвала радостный взгляд от лица девочки. У двери маячила мужская фигура: — Кто вы, мсье?

— Меня зовут Фафнир.

— Как?.. — но она не очень его слушала. — Где вы нашли Тони, мсье?

— Что значит, нашел, мадам? Она что, щенок? Ее просила отвезти к вам мадам де Бофор.

— Вот как? — Анна поднялась с колен и внимательно оглядела байкера. — А какое отношение вы имеете к мадам де Бофор?

— Я ее оруженосец, мадам. — Фафнир почтительно поклонился. — Госпожа отправила меня с поручением доставить девочку в безопасности к вам.

— Странно.

— Более чем, — раздался голос Жики. — Мне бы хотелось услышать детали.

— Они в самом деле любопытны, мадам командор, — почтительно заметил «дракон ночи».

— Конклав командоров избрал меня Магистром Ордена Палладинов, — заявила Жики, и Фафнир мгновенно преклонил перед нею колени.

— Примите мою преданность, великий Магистр, — четко произнес он.

— Принимаю твою преданность, рыцарь, — жестом она позволила ему встать. — Теперь говори.

Но Фафнир не успел произнести ни слова. Раздался дрожащий возглас Тони:

— Анна Королева!

Все обернулись к ней. Почти прозрачная, с кругами под глазами от пережитых страданий, девочка сжимала в худенькой ручке тяжелый черный пистолет. Он весьма ощутимо подрагивал, что не могло укрыться от взрослых, окружавших ее.

— Вы и только вы виноваты в смерти моих родителей, и я пришла, чтобы отомстить за них!

— Тони, девочка моя, — произнесла Анна, но та ее перебила:

— Я не ваша девочка. Я вас ненавижу.

— За что? — онемевшими губами прошептала Анна.

— Вы — причина всех несчастий. Папа бросил мою маму из-за вас.

— Это неправда, — покачала Анна головой. — Это неправда.

— Правда! Сначала он бросил маму, а потом его из-за вас убили!!!

— Ах! — вырвавшийся из груди Анны сдавленный вздох был более похож на стон.

— Ну, что же вы?! — крикнула Тони. — Оправдывайтесь, умоляйте о пощаде! Но все равно — бесполезно! Я пришла, чтобы убить вас!

— Это все происки Изабель, — еле слышно проговорила Жики, и ее услышал Фафнир: — Вне всякого сомнения, госпожа Магистр.

— Что же делать?..

— Позвольте мне вмешаться, — отозвался Фафнир. Он хотел что-то добавить, но, обернувшись, увидел Катрин и ее мужа, появившихся на пороге гостиной. Встретившись на мгновение с ней глазами, он молча отступил в коридор, а потом и вовсе исчез.

— Мадам Королева! — вновь зазвенел детский голосок. — Все думают, что вы такая хорошая, такая правильная! Вам меня не обмануть. Вы подлая, лживая, коварная!

— Тони, умоляю, давай поговорим, — прошелестела Анна чуть слышно.

— Я хочу, чтобы вы умерли! Я отомщу за своих родителей.

— Тони!!!

— Ты — дочь Антона Ланского? — прогудел низкий баритон. Булгаков бесстрашно подошел к девочке и заслонил могучей фигурой Анну.

— Отойдите! — в отчаянии воскликнула Тони. — Я не хочу убивать невинных людей!

— Тогда ты отдашь мне пистолет и позволишь рассказать тебе правду.

— Вы кто?! — выкрикнула Тони.

— Я друг твоего отца. Меня зовут Сергей Булгаков. Мы дружили с твоим папой семнадцать лет. И я не допущу, чтобы его дочь стала убийцей.

— Я должна отомстить.

— Нет, не должна. — Сергей присел перед ней и его синие глаза оказались на одном уровне с ее лицом. Она зачарованно уставилась в них. — Твой папа любил Анну больше всех на свете. Вероятно, если б он знал о тебе, то любил бы тебя так же, а может, сильнее. Но он не знал, к сожалению. Но он бы пришел в ужас от того, что его дочь собирается стать убийцей.

— Он бы меня любил?

— Не сомневаюсь. И ты — не сомневайся. Он мечтал о такой славной дочке. И Анна так обрадовалась, когда узнала, что ты есть.

— Я… я… из-за нее меня похитили.

— Тебя похитили из-за того, что жестокая женщина по имени Изабель де Бофор хотела отомстить Анне Королевой и отобрать у нее все, что ей дорого, — раздался каркающий голос мадам Перейра.

— А что ей дорого? — несмело спросила девочка. Она опустила руку с пистолетом и чуть не выронила смертоносную игрушку — Сергей еле успел перехватить. Его беретта, ну надо же — он узнал ее по царапине на рукоятке.

— Мне дорога ты, — с нежностью произнесла Анна. — Я б отдала все на свете, лишь бы тебя спасти.

В первый раз измученное личико Тони осветило подобие улыбки.

— Подойди ко мне, дитя, — попросила мадам Магистр. — Кто тебя похитил, детка, ты помнишь?

— Нет. Я пошла в туалет, кто-то позвал меня по имени и все… Стало темно.

— Может быть, это был ваш шофер Андре Готье?

— Андре? — переспросила Тони растерянно. — Почему Андре?

— Я просто спросила. Нет так нет.

— Что же мне теперь делать? — прошептала девочка. — Я совсем одна. Меня отдадут в приют?

— Этого не будет, — сказала Анна.

— Боюсь, Тони недалека от истины, — покачала головой Жики. — Французское ювенальное законодательство безжалостно. Будет сложно оформить опекунство тебе, иностранке, или мне, старухе. Но мы что-нибудь придумаем.

— А если мы? — подала голос Катрин. Все это время она расширенными глазами следила за мужем — в очередной раз подставившего грудь под дуло пистолета, в очередной раз закрывшего собой чужую жизнь. — А если мы попробуем оформить опекунство? — обратилась она к Сергею, и он улыбнулся, перед тем как ответить, но тут появился сонный, зевающий Себастьян:

— Grüß Gott[507]! Никто не видел Бриджит? Ее нигде нет… На! Я что-то пропустил? — в недоумении он оглядел собравшихся в гостиной. Жики было открыла рот, чтобы ему ответить, но в прихожей раздались шаги, и в гостиную ворвался самолично герцог Альба, а вместе с ним — еще с десяток человек.

— Мадам Магистр! Дело не терпит отлагательств!

— Прикажите вашим людям подождать в коридоре, — поморщилась мадам Перейра. — Здесь уже нечем дышать.

— Ждать! — коротко приказал маршал и его отряд ретировался за порог.

— Слава богу, с тобой все хорошо! — не обращая более ни на кого внимания, он обнял поникшую Анну.

— Нет, Франсуа… Со мной вовсе не все хорошо. Я должна…

— Нет, не должна, — он прикрыл ей рот ладонью — нежно, но настойчиво. — Мы поговорим потом — если ты захочешь. А если передумаешь, значит, так тому и быть. Сейчас есть дела важнее, — он обратился к старой даме: — Мадам, по вашему представлению мы нашли «Инквизитора из Понтуаза».

— Он здесь? — поинтересовалась мадам Перейра.

— Разумеется. Желаете поговорить с ним?

— Желаю предложить ему покаяться.

— Воля ваша, мадам, — с этими словами Франсуа позвал, чуть повысив голос:

— Введите Армана Лефевра!

И к ногам Магистра был брошен связанный палладии, тот, которого в гостиной прекрасно знали — хоть и не все, но многие.

Арман Лефевр, признаешься ли ты в совершенных тобой преступлениях?

— Признаюсь, — Арман еле шевелил языком, но в гостиной стояла такая недобрая и угрожающая тишина, что, казалось, можно было слышать потрескивание паркета, тиканье напольных часов и даже лихорадочное биение сердца приговоренного убийцы.

— Покайтесь! — прозвучал голос старой дамы.

— Пощадите меня, я не хотел…

— Покайтесь! — повторила она.

— Я каюсь, пощадите!!!

— Если вы хотите хоть чуть-чуть искупить свою вину, ответьте на вопрос — знала ли командор, мадам де Бофор, кто вы?

— Еще как знала, — рявкнул Альба. — У меня есть свидетельство. Оливер Руссо, бывший палладии ее свиты, дал показания.

— Знала, — сквозь рыдания душегуба едва можно было разобрать слова. — Меня поймали… Я умолял ее, целовал ее ноги… Мадам командор пожалела меня…

— С трудом верится, что Изабель кого-то может пожалеть, — устало вздохнула мадам Перейра. — Уведите его, рыцари, — повысила она голос так, чтобы топтавшиеся за порогом гостиной палладины ее услышали. — Уведите его и покарайте. Он должен умирать мучительно и медленно.

— Не сомневайтесь, мадам Магистр, — поклонился ей один из палладинов и вопящего Армана уволокли прочь.

— Я ничего не понимаю, — прошептала Катрин. — Что здесь происходит?

— Может быть, нам и не надо понимать, родная? — Сергей обнял ее за плечи. — Меньше знаешь — крепче спишь.

— Определенно, — буркнула Жики. — Серж, прошу вас, уведите Катрин. Катрин послушно позволила мужу обнять себя за плечи и повести прочь из гостиной, но на пороге они столкнулись с Фафниром. «Дракон ночи» чуть посторонился, чтобы их пропустить. Его лицо было непроницаемо, словно это не он меньше суток назад пытался объясниться ей в любви.

— Одно я поняла, — прошептала Катрин, обращаясь к нему. — Это не ты пытался меня убить.

— Конечно, не он, — улыбнулась старая тангера. — Это был Арман Лефевр — оруженосец Изабель под псевдонимом — Антуан.

— Моя квартира на одной улице с монастырем, — сказал Фафнир. — Вероятно, он увидел, как я выхожу из дома.

— Я была уверена, что это ты украл девочку, — призналась Катрин. — Когда я увидела варенье в холодильнике… Ты же не признался, что понял, о каком монастыре идет речь.

— Не признался. Я надеялся добраться туда без эскорта и освободить ребенка. Но опоздал. Тогда я отправился к Изабель, как ни в чем не бывало. Заявил, что знаю, что малышка Эвра у нее. И тут я прокололся, — Фафнир удрученно покачал головой. — Невинно хлопая глазами, она приказала доставить Тони сюда, на улицу Жирардон. Я, как идиот, обрадовался. Кто же знал, что она успела обработать девочку так, что та превратилась в потенциальную убийцу.

— А Антуана она послала, чтобы тот убедился, что Тони исполнила ее волю и покончила с Анной, — вмешался герцог Альба. — Мы обнаружили его под дверью вашей квартиры, мадам.

— Все это, конечно, очень интересно, — заявил Себастьян. — Но, однако, мне так никто не ответил — где Бриджит?

— Что значит, где Бриджит? — удивилась Жики. — Я была уверена, что она с тобой.

— Я проснулся, а ее нет. Она ушла.

Еще до того, как открыть глаза, Олег ощутил устремленного на него пристальный взгляд. Он чувствовал этот взгляд кожей — обжигающий и ненавидящий:

— Мадам?

— Ну наконец-то! — раздался звонкий хрустальный голос. — Крепко же вы спите!

Он пихнул локтем Бриджит, сладко посапывавшую у него под боком. Она распахнула зеленые глаза. — Что?

Он кивнул в сторону Изабель, застывшую в высокомерном молчании у порога. — У нас гости.

— Черт! — подскочила Бриджит.

— Не сомневалась, что найду тебя здесь, — она не удостоила ирландку высочайшим вниманием и обращалась исключительно к Джошу. — Как ты предсказуем, однако. А где ж твоя Катрин?

— У мадам Перейра, надеюсь, — пробормотал он.

— У меня другие сведения… С ней случилась неприятность в Понтуазе. Мои соболезнования.

— Ваши сведения устарели, мадам, — зло усмехнулся он. — Вашему человеку не удалось убить Катрин. Она жива. Я отправил ее на улицу Жирардон.

Изабель чуть вздрогнула. Ей стоило огромного труда не показать дерзкому агенту, насколько она потрясена.

— Вы же не думали, что я позволю вам убить женщину, которую люблю? — скривился он. — Ваша самонадеянность, мадам, граничит с глупостью.

— Следите за языком! — одернула она его. — Не забывайте, кто я.

— А кто вы? — надменно ухмыльнулся он.

— Я — Магистр.

— Мне-то что до этого?..

Подобного хамства, неприкрытого и беспардонного, Изабель явно не ожидала. Несколько раз она глубоко вздохнула, прежде чем произнести:

— Джош… Или как вас там… Олег?

— Зовите меня Джош, — разрешил он.

— Слушайте меня внимательно. Если хотите жить — будете работать на меня. В конце концов, что может вам предложить моя старая крестная? Жалкое существование, рабский труд во имя сомнительной идеи.

— Это вы вашу сакральную организацию именуете — сомнительной? — в его вопросу прозвучало столько желчи и сарказма, что его можно было без обиняков назвать наглым.

Бриджит внимательно следила за ними обоими: кое-что из того, что они говорили, она понимала, кое-что додумывала, но постепенно к ней приходило осознание происходящего. — Сварить тебе кофе? — спросила она Джоша и он кивнул. В футболке, позаимствованной у Баса, Бриджит направилась к кофеварке, накинув на плечи алую шаль.

— Вы, видимо, не поняли, — голос мадам де Бофор из хрустального стал железным. — Это не предложение. Это приказ.

— Я ваши приказы, знаете, где видел?

— Смените тон! Вы принесли клятву верности! Или из убийцы вы стали предателем? Вы знаете, что мы делаем с предателями?!

Джош скрестил руки на груди: — Да мне плевать… Впрочем… Чего вы от меня хотите? Только извольте выражаться четко и ясно.

— Четко и ясно? Нет проблем.

Изабель обошла диван. Джош напряженно следил за ее перемещением. В итоге, счел за благо подняться — он спал в джинсах, и поэтому предстал перед мадам де Бофор более менее одетым.

— С этой минуты вы служите лично мне. Взамен я обещаю вам полное содействие в том, чтобы ваша возлюбленная… как там ее… Катрин… — она заметила саркастическую усмешку Джоша. — Итак, Катрин… чтобы она осталась с вами навсегда. Когда вы поможете мне…

— Чего именно вы ждете от меня, мадам?

— Взломайте защиту наших сайтов. Блокируйте все дела в производстве — так, чтобы никто не мог действовать, пока я не дам на это согласия.

Джош выслушал ее, и ни один нерв не дрогнул на его изуродованном лице, хотя он прекрасно понял, чего она ждет от него — что он, хакер, передаст ей полный контроль над организацией.

— Итак? — она, наконец, посмотрела ему прямо в лицо.

— Итак? — переспросил он.

— Я жду ответа.

— Он готов. — Олег ответил ей прямым взглядом. — Черт тебя побери, подлая ты тварь!

— Что?!

— Ты, сука, хотела убить женщину, которую я люблю, покушалась на жизнь Сержа, похитила единственную дочь моего друга и теперь ждешь от меня помощи?

Та половина его лица, которая не была изуродована шрамом, выражала такое отвращение и ненависть, что Изабель на мгновение стало не по себе. Но всего лишь на мгновение: — Это твой окончательный ответ?

— Не сомневайся.

— Ну, тогда — она повернулась к ирландке, — ты мне больше не нужна и отправляешься прямиком в Холуэй. А ты…

Теперь она обращалась к Олегу. На ее красивом и холеном лице не было ничего, кроме усталого безразличия:

— И ты мне больше не нужен.

Звука выстрела он не услышал, но зато увидел, как полыхнуло из дула черного пистолета в руке Изабель.

Одновременно рыжее и растрепанное метнулось между ним и огнем — и против ожидания, пуля не обожгла его. Он отлично помнил, как это было однажды — жалящий укус, и огненная лава, разливающаяся в животе. Но вместо той нестерпимой боли — лишь тяжесть тела, повисшего на нем и руки, вцепившиеся в его плечи. Зеленые глаза затуманились смертью, и тихий голос прошептал: «Nevermore»[508]. Алая шаль на ее спине темнела, набухая кровью… Он осторожно опустил Бриджит на пол.

— Ах, какая неприятность! — услышал он тихий смех Изабель. — Как все же с вами много хлопот!..

— Тебе нужна моя жизнь? — он выпрямился. Руки его были в крови Бриджит. — Забери ее, но помоги ей.

— Боюсь, с ней все кончено, — без тени сожаления заметила Изабель. — Но чтобы забрать твою жизнь, мне разрешение не нужно. Она и так принадлежит мне. Никто о тебе плакать не станет. Кроме Катрин. Но поделом ей. Ты готов умереть, убийца?

— Да.

— Тогда умри! — она вновь подняла руку, несущую смерть.

— Опусти пистолет, Изабель! Немедленно!

Комната наполнялась людьми. Они окружили мадам де Бофор, встав преградой между ней и приговоренными ею агентами. Олег вновь рухнул на колени перед истекающей кровью девушкой, и бережно приподнял ей голову.

— Бриджит! Слышишь меня?

Она приоткрыла глаза: — Ты живи… Люби… Она простила…

— Что, что ты говоришь? — он склонился к ней поближе. — Детка, держись. Держись… ты… мне нужна.

— Джош… Послушай меня…

Он обвел волчьим взглядом столпившихся вокруг палладинов: — Сделайте же что-нибудь!

Бриджит судорожно вцепилась в его плечо: — Джош, послушай!..

— Рыцарь! — он вздрогнул — впервые к нему обратились подобным образом. — Позволь ей сказать, то, что она хочет.

— Бас… — простонала Бриджит еле слышно. — Позаботься о нем… Он… так тебя любит…

— Это он тебя любит, а не меня… — в отчаянии проговорил Олег. — Держись — ради него.

— Скажи ему, мне так жаль…

— Детка, с тобой все будет хорошо, главное, держись!

— Не-ет… Поиграй мне…

— Что?.. — он растерялся.

— Мелодию, которую Бас… на скрипке…. помнишь?..

— Но мне не на чем… — он оглянулся вокруг. Цифровое пианино! То самое, что Бриджит и Себастьян подарили ему на Рождество! Где оно?!

— Пустите меня! — он расталкивал палладинов, которые полными сочувствия глазами молча следили за тем, что он делает, как судорожно шарит под диваном в поисках непонятно чего. И когда он, наконец, вытащил накрытый его старой футболкой инструмент, они в изумлении подались от него, даже шарахнулись, будто от сумасшедшего. Но ему было плевать… Две секунды — Ямаха подключена к сети. Господи, как же там… Ми-минор… ми минор…

— Он что, спятил? — Олег услышал встревоженный голос Жики и еле различимый стон Бриджит:

— Nevermore… Гюстав, я иду…

— Ну уж нет! — воскликнул он. — Нет! Бриджит, слушай, слушай, я играю для тебя!!!

Правой рукой, сбиваясь, Олег подбирал партию скрипки на клавишах. Аллегро, аллегро, пальцы путаются…. черт, проклятие! Си си си соль ми ми си соль фа диез… легато, черт бы тебя побрал, легато!.. Да расступитесь, идиоты, она же не слышит… Краем уха он зацепил отчаянный крик Баса: «Бриджит!!!» Сейчас, девочка, сейчас — проклятие, пальцы дрожат — впервые в жизни он не попадает пальцами по клавишам, а вместо аллегро получается невнятная каша…

— Бриджит… — голос Себастьяна уже не взывал, а скорбел, но Олег все пытался заставить пианино продлить ей мгновения жизни…

— Nevermore…

— Рыцарь, она умерла, — чья-то рука опустилась Олегу на плечо, и он поднял голову — над ним стояла Жики. В ее выцветших от старости глазах он увидел неподдельную печаль.

— Сейчас, сейчас я доиграю ей…

— Она умерла, — и его пальцы бессильно опустились на клавиатуру, вырвав уродливый, похожий на оборванную жизнь аккорд: — Умерла, значит…

В комнате воцарилась гулкая тишина, прерываемая лишь тиканьем старых часов на стене. Палладины молча смотрели на него, словно ожидая чего-то.

— Она ее убила, — он перевел взгляд на Изабель. Та бесстрастно процедила:

— Агент Гарретт посмел угрожать мне. Никто не смеет угрожать Магистру Ордена.

— Ты не Магистр, — Жики сделала несколько шагов вперед и с размаху хлестнула крестницу по щеке. Изабель ахнула и схватилась за лицо: — Старая гадина! — закричала она. — Да как ты смеешь!

— Это ты мне, маленькая мерзавка?

— Ты всегда ненавидела меня! — выкрикнула мадам де Бофор.

— Это не так, — спокойно отозвалась Жики. — Но мне никогда не нравилась твоя неуемная жажда власти. Я ожидала, что однажды ты попытаешься захватить власть в Ордене. И тебе почти удалось. Но даже не это самое страшное.

— Неужели?.. — заносчиво отозвалась Изабель.

— Ты воспользовалась властью, чтобы употребить ее в личных целях, ты укрывала приговоренного злодея, ты провоцировала на предательство и покушалась на жизнь ни в чем не повинных людей.

— Это о ком ты, крестная? Уж не об этой ли русской танцорке Анне Королевой?

— И о ней в том числе. Ты не могла ей простить, что Франсуа предпочел ее?

— Дело не в нем! — выкрикнула Изабель и осеклась.

— Нет? — подняла брови мадам Перейра. — А в чем же? Или в ком?

— В тебе! — губы мадам де Бофор задрожали. — В тебе — прежде всего! Ты пренебрегла мною, твоей крестницей, а вслед за тобой — и он! И все остальные! А эта танцорка заняла мое место подле тебя и подле него!

— На твоем месте я бы задалась вопросом — почему? — неприязненно отозвалась Жики. — И если правда то, что говорят о тебе и Серже Булгакове, то на твоем месте я бы еще спросила себя — почему он продолжает любить Катрин?

— Что?!! — а вот теперь крик Изабель был услышан даже на улице — прохожие, следовавшие по улице Шароле, в удивлении вздрогнули и подняли головы. — Нет!

— Да, — просто откликнулась Жики. — Так что все было напрасно — и покушение на Анну, и покушение на Катрин, и попытка захватить власть.

— Мне не надо захватывать власть! Мне ее передала моя бабушка, Моник Гризар!

— Бедная Моник… — Жики сокрушенно покачала головой. — Если б она только знала о твоих преступлениях! Позволь тебе напомнить, Изабель, пост главы Ордена не передается по наследству. Конклав может учесть пожелание умирающего Магистра — и только. На этот раз они сочли за благо им пренебречь.

— И кого же избрали? — с горьким сарказмом поинтересовалась мадам де Бофор.

— Меня, — просто ответила мадам Перейра.

— Так и знала! Да ты же помрешь не сегодня-завтра! — расхохоталась Изабель, но смех ее прозвучал принужденно и нервно. Жики печально ответила:

— Не так скоро, как тебе бы хотелось.

— Жаль! — выплюнула Изабель. — Я ненавижу тебя!

Жики скорбно покачала головой и повернулась к застывшей у порога свите:

— Мадам де Бофор арестована. Она обвиняется в измене, убийстве своего мужа графа Филипа Лорана де Бофор и Бриджит О'Нил, подстрекательстве к убийствам и укрывательстве преступников. Уведите ее, рыцари.

— Нет! — воскликнул Олег, бросаясь вперед. — Отдайте ее мне! Она убила не только Бриджит! Она убила Сашку и Ясмин! Нельзя, чтоб это сошло ей с рук!

— Не волнуйся! — Жики вновь положила ему руку на плечо. — Она ответит согласно кодексу Ордена.

— Я разорву ее! — прорычал Олег. — Она проклянет тот день, когда родилась.

— Она пойдет под трибунал. Око за око. Даже Росси ее не спасет.

— Вы обещаете мне?..

— Клянусь! — твердо заявила Жики. — А теперь иди. В квартире Себастьяна тебя ждет Катрин. Простись с ней.

— Что значит — простись? — нахмурился Олег.

— Она уезжает, — просто ответила Жики.

— Я не понимаю…

— Все просто — она уезжает с мужем к своему сыну. Ты должен смириться.

— Нет! — крикнул он. — Я вам не верю!

— Она сама тебе скажет. Но я освобождаю тебя от данной мне клятвы, — с этими словами старая тангера подтолкнула его к двери. — Иди же!

…Катрин куталась в покрывало, сдернутое с кровати Баса — видимо, ее бил озноб. Темные глаза ее вспыхнули отчаянной тревогой, когда она увидела, что его руки и плечи в крови:

— Ты ранен?!

— Изабель застрелила Бриджит, — глухо произнес он. — Это ее кровь. Катрин ахнула: — Как?!

— Она закрыла меня собой, — продолжал он. — Не понимаю, зачем.

— Она любила тебя, — прошептала Катрин. — Любила, как друга.

— Меня нельзя любить, — с горечью выдавил он. — Меня не за что любить.

— Я скажу банальность, — Катрин поглубже запахнула на себе покрывало. — Любят не за что-то, а вопреки. Но Бриджит любила тебя за верность и чувство собственного достоинства.

— А ты? — вылетело у него. — Вопреки чему ты меня — не любишь? Горло Катрин свело, когда она выталкивала горестные слова:

— Я люблю тебя.

— Весьма оригинально любишь, надо сказать, — зло заметил он.

— Как могу. И вообще… Я никогда б не призналась, если б не…

— Если б не собиралась уйти?..

Она отважилась посмотреть ему в глаза:

— Да. Меня Жики взяла с собой, чтобы мы простились. Я уезжаю вместе с Сержем в Лондон. Спасибо, что спас его.

— Где он сейчас? Тоже сюда притащился? Со мной попрощаться?

— Нет. Поехал в отель за вещами.

— А ты приехала, чтобы лично сообщить, что бросаешь меня?

— Я не могу оставить сына. Я не могу оставить Сержа.

— А меня, значит — можешь?

— Могу, — просто ответила она, и добавила: — Должна.

— Я тебе не верю.

— Странно, — в ее темных глазах застыло искреннее непонимание. — Между нами столько боли, что с твоей стороны, по крайней мере, наивно рассчитывать, что эта боль просто утихнет. Так не бывает.

Он словно ее не слышал:

— Если ты не любишь его, то забирай Антона, и мы уедем туда, где нас никто не найдет.

— Ты меня вообще слушаешь? — Катрин повысила голос.

— Слушаю! И не понимаю. Может, ты боишься неизвестности? Так напрасно. У меня есть деньги, я заработаю еще…

— Или украдешь, — чуть улыбнулась она.

— Или украду, — кивнул он и замолчал. Потом уронил:

— Дело ведь не в деньгах.

— Конечно, нет.

— Тогда в чем?

— Я люблю Сержа и никогда не причиню ему такой боли.

— Ты только что сказала, что любишь меня. Невозможно любить двоих.

— Почему невозможно? — подняла она бровь. — Я же люблю.

— Что? Ты любишь нас обоих?

— Да. По-разному, конечно.

— Невероятно. Бред какой-то, — он потер лицо ладонями, словно отгоняя горький дурман. Он вдруг почувствовал, что смертельно устал — если б Катрин не стояла рядом — просто бы упал замертво.

— Ты просто сошла с ума, — заключил он. — Чокнулась.

— Возможно. Но дело обстоит именно так.

— И ты приносишь в жертву меня?

Катрин помолчала, а потом решительно заявила: — Да. Тебе придется с этим смириться.

— Я не хочу, — он сцепил зубы. — Я не смогу. Почему ты так поступаешь со мной?

— Потому что я никогда не буду счастлива без Сергея.

Пару мгновений он оценивал ее слова — его лицо не выражало ничего. И таким же невыразительным был и его голос, когда он вновь заговорил:

— А без меня?

— И без тебя, — и тут он уже не выдержал. Его напускную невозмутимость словно смыло клокочущей волной:

— Проклятие! Я больше не могу это слушать! Убирайся вон!

— Я знала, что ты меня прогонишь. Что ж, я сейчас уйду. Тебе придется это принять. Прости.

— Нет. Никогда не приму и не прощу. Но лучше уходи сейчас, пока я не потерял над собой контроль.

— Что это значит?

— Я свяжу тебя и никуда не отпущу.

Катрин истерически рассмеялась: — Это мы уже проходили…

— Зря смеешься, — в его голосе прозвучала недвусмысленная угроза. Но Катрин подошла совсем близко к нему и коснулась лбом его окровавленного плеча.

— Ты останешься с этими людьми? Почему ты не уедешь?

— Теперь они — моя семья. Мне больше некуда идти. Если тебя нет рядом — все теряет смысл. Я и не знал, что ты так жестока, Катрин. Ты сейчас вырвала мне сердце. Уходи и больше никогда не появляйся в моей жизни. Nevermore.

— Это мне говорит самый жестокий человек, которого я когда-либо знала, — прошептала она. — Прощай.

Она сделала движение в сторону двери, но Олег, чувствуя, как от безысходности темнеет в глазах, обхватил ее и крепко прижал к себе: — Катрин, нет… Это невозможно… Я не могу тебя отпустить…

Он не мог заставить себя оторваться от ее губ, но тут дверь квартиры распахнулась, и появилась Жики:

— Рыцарь, вы нужны. Тони вновь исчезла. Вместе с Фафниром, Их нигде нет.

Эпилог

— Продолжайте ваш отчет, рыцарь.

— Мы привели приговор в исполнение, как только добрались до места. Но, как я уже говорил, на сутки позже, чем предполагалось.

— Мне все же хотелось бы понять, почему сценарий акции был нарушен. И попрошу в деталях — вы, рыцарь, обычно немногословны.

— Погода нелетная была.

— Вы шутите?..

— Да нет, я серьезен, ваша светлость…

— Извольте обращаться ко мне, как положено Уставом.

— Как будет угодно мадам командор.

— Что это за тон, рыцарь?

— Прошу меня простить.

— Боюсь, вы совершенно отбились от рук, рыцарь.

— Я никогда не был ручным, ваша свет… мадам командор.

— Да вы издеваетесь!

— Никак нет, мадам командор.

— Повторяю, мне не нравится ваш тон.

— Боюсь, я и сам вам не нравлюсь.

— Не сомневайтесь в этом! Тот неприятный факт, что я вынуждена работать с вами, не означает, что между нами восстановлено доверие.

— А есть вероятность, что когда-нибудь оно будет восстановлено?

— Вы не доверяете мне?

— Разумеется, нет!

— И вы правы, мадам.

— Не думай, что соглашаясь с каждым моим словом, ты заставишь меня поверить тебе.

— Анна…

— Не смей так обращаться ко мне.

— А ты перестань ко мне цепляться. Погодные условия от меня не зависят.

— От тебя, как от рыцаря Ордена, зависит все.

— Я не господь бог.

— О нет! Скорее, дьявол.

— Ты мне льстишь.

— Делать мне больше нечего. Льстить такому мерзавцу, как ты. Пошел вон.

— Анна…

— Обращайся ко мне, как полагается.

— Как прикажете, мадам командор.

— Так-то лучше… Как же я от тебя устала!

— Я сам от себя устал.

— На кого ты похож… Ты себя в зеркале давно видел? Хоть бы побрился, когда к начальству идешь.

— Не успел. Спешил предстать пред грозные очи мадам командор.

— Я сказала — смени тон. Или вон из гримерки!

— Еще раз, простите.

— Себастьян говорит, ты много пьешь.

— Стукач белобрысый.

— А еще, как он выразился — ты на грани нервного срыва.

— Кому это интересно?..

— Пока от этого не страдает дело — никому. Но от тебя многое зависит, а прежде всего — люди, которые тебе доверяют. Поэтому я приказываю тебе взять две недели и уехать куда-нибудь. Не смей пожимать плечами и закатывать глаза. Это приказ.

— Как скажете, мадам командор.

— Как-то ты очень быстро согласился. Странно.

— Отправлюсь на Гоа, покурю травку.

— Ничего другого я и не ожидала. Хм, кури что хочешь, считаешь нужным себя гробить — твое личное дело. Кстати…

— Да, мадам командор?

— Госпожа Магистр велела передать — когда вернешься, тебя ожидает повышение.

— Какое еще повышение?..

— Анна?..

— Готов приказ о назначении тебя моим заместителем по Иль-де-Франс[509]. Доволен?

— Зачем это?

— Мадам Перейра сочла это разумным. Не понимаю почему, она питает к тебе непонятную слабость. По мне, так сидел бы ты и дальше в той вонючей мансарде.

— Я люблю свою мансарду.

— Неужели?..

— Мне там хорошо. Вид красивый из окна.

— Пф-ф… Наверно, чертовски хороший вид. Если хочешь, можешь оставаться в ней и дальше, никто тебя не гонит.

— Спасибо. Анна… Вот… Я принес тебе кое-что. Надеюсь, это тебя порадует.

— Что это? О Боже…

— Твоя пейнета.

— Откуда она у тебя?

— Когда команда доставила Изабель к месту ее проживания, по регламенту, мы обыскали ее багаж. Там и нашли твой гребень. Теперь он твой по праву. Анна…

— Да?

— …

— Ну что?!

— Как она?

— …

— Анна, как она?

— Не понимаю, о ком ты спрашиваешь…

— Пожалуйста… Почему ты вздыхаешь? С ней что-то не так?!

— Все с ней так! Разве ты не в курсе? Дочку родила.

— Что? Когда именно?!

— А тебе что за дело? Что ты задергался?.. Какое это к тебе имеет отношение?!

— …

— О Господи… Так я и знала…

— Когда Катрин родила?!

— Не помню!

— Анна!

— Не помню, сказала! В январе… в феврале… А может в марте…

— Я тебе не верю.

— Дело твое. Я вообще не обязана тебе докладывать! Закрытая тема. И убери это идиотское счастливое выражение с физиономии.

— Как прикажет мадам командор… Какие еще будут распоряжения?

— На время своего отсутствия найди себе замену, да потолковее. Все, иди.

— …

— Ну, чего тебе еще?

— Анна… Покажи мне фото.

— Какое еще фото?

— Фото моей… фото девочки.

— С чего ты взял, что у меня есть ее фото?..

— Не сомневаюсь, ты — ее крестная. Покажи!

— …

— Какая милая. Как на Катрин похожа… Как ее назвали?

— Да что ты себе вообразил!

— Как?

— Варя. Варвара. Ее зовут Варвара Сергеевна Булгакова…

— Варвара… Барбара…

— Что?

— Ты читала Жака Превера? У него есть стихотворение…

— Не сомневаюсь, ты помнишь его наизусть.

— Хочешь, прочитаю?

— Rappelle-toi Barbara…

— Rappelle-toi?!.

— Да, а что?..

Rappelle-toi… Barbara…

N'oublie pas

Cette pluie sage et heureuse

Sur ton visage heureux

Sur cette ville heureuse

Cette pluie sur la mer

Sur I'arsenal

Sur le bateau d'Ouessant…

Oh Barbara…[510]

… — Пока все, экселенца, — агент выключил лэптоп. — Материалы прослушки расшифрованы, переведены с русского и ожидают у вас на столе. Вот флэшка со звуковыми файлами…

— Эх, эх… Изабель, девочка моя…

— Соболезную, экселенца…

— Страшно представить, как Жики поступила с ней…. Но внучка Моник переступила черту. Жаль, как жаль!

— Я слышал… прошу меня простить, экселенца…

— Что ты слышал, Андре?

— Я слышал, ее хотели замуровать заживо на какой-то вилле.

— Che barbarità![511]

— Очень долго не могли принять решение об ее участи. Почти год прошел. Гарретт настаивал на смертной казни.

— Этот… серийный убийца?

— Да. Его считают самым безжалостным палачом в Палладе. Ему поручают самые лютые казни. Так он требовал, чтобы мадам де Бофор отдали ему. Но Магистр сочла разумным сначала уладить дело с господином Грушиным.

— Ты меня утомил. Это еще кто, per bacco![512]

— Приговоренный Палладой московский взяточник и заказчик убийства, виновный в гибели и нанесения вреда здоровью нескольких сотен людей. Вам нужны детали?

— О нет, уволь, саго. Ты что-то там совсем по-другому стал мыслить. Не думал стать палладином, а? Э-э, покраснел?

— От вас ничего не скрыть, экселенца…

— И не надейся. Так что там с этим Грушиным? Полагаю, они хотели получить от него признание и доказательства вины Изабель?

— Именно, экселенца. После того, как Грушина казнили — полагаю, вы не захотите знать леденящие подробности, экселенца? — они вынесли решение по делу вашей внучки.

— Я уже и не рад, что она моя внучка, саго. Женщина, способная похитить ребенка… Бедная bambina, натерпелась же она…

— Экселенца, я пытался им помешать, но явилась мать Элоиза, а она шагу не ступит без одобрения начальства…

— Я знаю, Андре, знаю. Ты сделал все, что мог. Странно, что Изабель вообще оставили в живых.

— Лишь в память о любимой подруге, мадам Гризар, мадам Перейра смягчила приговор. Гарретт в бешенстве чуть штаб-квартиру не разнес, еле уняли.

— Тем не менее, именно его отправили исполнять приговор? Может, втайне надеялись, что он ее прикончит по-тихому, а?

— Не думаю, экселенца. Полагаю, это его так к послушанию приучают. Он благополучно доставил мадам де Бофор на какой-то остров в Полинезии. Хотите знать, где?

— …

— Экселенца?..

— Зачем? Какой смысл? Но что-то ты не договариваешь. Выкладывай, саго…

— По моим сведениям, экселенца, Гарретт отправился вовсе не на Гоа.

— Вот как? Поправь меня, если я ошибаюсь. На тот самый остров? Та-ак… Не очень-то его удалось обуздать, как я понимаю…

— Вы правы, как всегда, экселенца.

— Как бы нам его заполучить, саго, как ты думаешь? С его высоким художественным вкусом и любовью к прекрасному… Что ты ухмыляешься?

— Если вам интересно мое мнение…

— Потому и спрашиваю тебя…

— Этого убийцу — а он как был холодным убийцей, так и остался — так вот, его слишком многое там держит. Он не покинет ни Магистра, ни ее светлость герцогиню Альба.

— Поглядим… поглядим… Va bene![513] Как там наша малышка, Андре?

— Она хорошо себя чувствует, настолько, насколько это возможно, разом потеряв всех родных.

— Чем она занимается?

— У Антонии сейчас учитель хореографии. Она делает успехи. Вчера преподаватель итальянского языка очень высоко отзывался о ее способностях. Но она скучает о маме.

— Что там с документами?

— Процесс почти завершен. Они обошлись почти в сто тысяч евро, но зато документы подлинные, не придерешься. Сложнее всего было договориться с французской опекой. Думаю, на них мадам Перейра давила. Но и там берут взятки.

— Позаботься о девочке, саго. Завтра приедет мой давний друг Альберт с женой. Наконец-то он собрался меня навестить. Хочу преподнести им сюрприз. Надеюсь, мне удастся уговорить его, что малышке Антонии не место в аравийском пекле. Хорошо бы они проявили благоразумие и приняли мое приглашение.

— Вы умеете убеждать, экселенца.

— Да, ха-ха! Но труднее всего мне было убедить тебя сбрить бороду.

— Мне нравилась борода. Придавала солидности. А потом, я боялся, что Тони меня узнает.

— Не узнала?

— Если и узнала, то не подала виду. Она очень умная девочка и понимает, что иногда лучше промолчать.

— Действительно, умница, осторожная. В отличие от тебя. Ведь байк свой, я так понимаю, ты все же не продал?

— Нет, экселенца. Но если вы настаиваете…

— Ладно, ладно, можешь гонять, если нравится, caro.

— Что еще я могу сделать для вас, экселенца?

— Сможешь, сынок, сможешь… Позже… Дай мне подумать. Пока иди…

Примечания

1

Любопытно! (фр)

2

Всякая лабуда, всякая чушь (фр)

3

Неплохо (фр)

4

Недостаточно юна (фр)

5

У католиков и протестантов обряд приёма в церковную общину подростков, достигших определённого возраста

6

Точка прицеливания, мишень, объект (фр)

7

Сорт ирландского виски

8

Моя крошка (фр)

9

Одна из парижских церквей

10

Сочельник (фр)

11

«Падает снег» Сальвадоре Адамо «Падает снег, сегодня вечером ты не придешь, падает снег и сердце мое одето в траур»(фр)

12

Черт возьми! Извините, мадам (фр)

13

См. «Хроника смертельного лета» и «Хроника смертельной осени»

14

парижский онкоцентр

15

Онкологическая больница (фр.)

16

Благотворительное общество (фр)

17

медицинский факультет университета(нем)

18

Работать в полевых условиях (нем)

19

Сестра Моник, погибшая в концлагере. См. «Хроника смертельной осени»

20

«Падает снег. Все белое от отчаяния… Печальная уверенность, холод и разлука, это ненавистное безмолвие… Белое одиночество» (фр)

21

Слишком долго, я иду к вам (фр)

22

Модель пальто, с застежкой в виде петель, часто с капюшоном.

23

Альбрехт Дюрер — (1471–1528) — немецкий живописец и график, один из величайших мастеров западноевропейского Ренессанса.

24

Джошуа Рейнолдс — (1723–1792) — английский исторический и портретный живописец, представитель английской портретной живописи XVIII века.

25

Карл Брюллов — (1799–1852) русский живописец XIX века, представитель романтизма

26

Ян Вермеер, Вермеер Дельфтский (1632–1675) — нидерландский художник-живописец, мастер бытовой живописи и жанрового портрета

27

Eccellenza — ваше превосходительство (итал)

28

Деревянная часть спинки кресла

29

Андре Шарль Буль — мебельный мастер французского барокко

30

Проводник, чичероне (итал)

31

Глупая девчонка (итал)

32

Анджело Джузеппе Ронкалли — мирское имя папы Римского Иоанна ХХШ (25 ноября 1881- 3 июня 1963) римский папа с 1958.. Известен своей пацифистской деятельностью.

33

Причислен к лику блаженных

34

И причислили — в 2014 году, через год после описываемых событий.

35

Странноватого (итал)

36

Старейшая клиника Парижа

37

Царствие ей небесное (ит)

38

Элита страны (ит)

39

«Stella Rosa» — рота в составе гарибальдийской бригады итальянского сопротивления имени Витторио Синигалья. Лейтенант Джованни — советский летчик по имени Иван(погиб в бою)

40

Я был герой (итал)

41

Разумеется (фр)

42

Дрянная старуха (ит., груб)

43

Боже упаси!

44

Копье Судьбы — согласно Евангелию от Иоанна, римский воин вонзил это копье в подреберье распятого Иисуса Христа. Как и другие Орудия Страстей Господних считается величайшей реликвией христианства.

45

Английский король из династии Плантагенетов. Годы правления 1189–1199 гг.

46

Годы правления 1127-1157

47

См. вторую книгу трилогии «Хроника смертельной осени»

48

Резиденция испанских королей со вт. пол.16 века

49

Ле — во французской литературе XII–XIV веков стихотворное повествовательное произведение лирического или лирико-эпического характера.

50

Форзац — элемент конструкции книги, лист, соединяющий книжный блок с переплётной крышкой

51

Guerra Civil Española; июль 1936 — апрель 1939) — конфликт между Второй Испанской Республикой в лице правительства испанского Народного фронта (республиканцы) и оппозиционной ей испанской военно-националистической диктатурой под предводительством генерала Франсиско Франко (мятежники).

52

совокупность вооружённых конфликтов на Пиренейском полуострове в ходе наполеоновских войн начала XIX века, в которых Наполеону противостоял союз Испании, Португалии и Англии

53

правду сказать (ит)

54

Comandante (ит) — командир, начальник

55

совершение действий, повлекших за собой последствия, которые не охватывались умыслом других соучастников. — иными словами, незапланированные другими участниками действия.

56

текущее или существующее положение дел (лат)

57

Military Intelligence, официально Служба безопасности (англ. Security Service) — государственное ведомство британской контрразведки, в обязанности которой входит борьба с терроризмом (англ)

58

Подлинная Ирландская Республиканская Армия — радикально настроенная террористическая организация, преемница ИРА, цель которой — объединение Республики Ирландия и Северной Ирландии (провинции Великобритании) (англ)

59

Рыцари (фр)

60

Как дела, привет (фр)

61

Урод (гэльский)

62

Сволочь (гэльский)

63

Да пошла ты! (англ, вульг)

64

Я тебя убью (гэльский)

65

«белая рвань» — (амер. англ, презр)

66

Еще раз с начала, повторите! (фр)

67

перевод стопы из V в V позицию сзади вперёд (dessus) или спереди назад (dessous)

68

Все! Я устал, и, кстати, хочу жрать. (фр)

69

зарвавшиеся русские знаменитости(фр)

70

Ресторан на Елисейских полях

71

Это вы меня спрашивали?(фр)

72

«Таинственный остров» роман Ж. Верна

73

Шпик, осуществляющий «наружку», слежку (фр)

74

См. второй роман трилогии «Хроника смертельной осени» (прим. автора)

75

Судебно-медицинская экспертиза

76

Пасьянс Екатерины Медичи сходится крайне редко. Основная цель проследить цепь событий и что помешает конечному результату (оставшиеся карты)

77

См. первую книгу трилогии «Хроника смертельного лета»

78

фраза, которая обычно переводится как «образ действия». Данная фраза используется в юриспруденции для описания способа совершения преступления (лат).

79

Официант (фр)

80

Глинский цитирует Штирлица из к\ф «Семнадцать мгновений весны»

81

«Я не люблю, когда подсматривают в замочную скважину» — фраза Мюллера, которая предшествует реплике Штирлица о польском преферансе. к\ф «Семнадцать мгновений весны»

82

Реплика Шелленберга из к\ф «Семнадцать мгновений весны»

83

Здравствуй, дорогой (груз)

84

Ваше здоровье!(нем)

85

Центральная площадь Мадрида.

86

Королевский театр оперы (исп)

87

Резиденция герцогов Альба в Мадриде (исп)

88

экипаж с открытым верхом

89

геральдические цвета герцогов Альба

90

Главная площадь Мадрида, исторически место проведений различных церемоний, в том числе и казней.

91

Королевский дворец(исп)

92

Восточная площадь перед Королевским дворцом (исп)

93

Босоногие принцессы (исп)

94

Небольшой городок в окрестностях Мадрида, бывшая летняя резиденция королевской семьи

95

Какие красивые у тебя глаза

Под этими двумя бровями,

Под этими двумя бровями

Какие красивые у тебя глаза.(исп)

96

Гитарист и певец фламенко (исп)

97

Malagueña Salerosa — дословно переводится «Грациозная из Малаги» (исп)

98

«Тщетная предосторожность» (фр) — балет на музыку Луи Жозефа Фердинанда Герольда

99

Кастельяно — классический испанский язык (исп)

100

Дьявол меня побери (исп)

101

См. второй роман трилогии «Хроника смертельной осени»

102

Пако — уменьшительное от Франсиско

103

Наверху (фр)

104

Косой крест — Андреевский крест

105

Real Cuerpo de la Nobleza (исп) — Королевский корпус аристократии

106

Филипп VI король Испании, вступивший на престол после отречения отца короля Хуана Карлоса I, 19 июня 2014 года.

107

«Родился с серебряной ложкой во рту» (исп)

108

Раздолбай (исп)

109

Арена для корриды в Мадриде

110

Кусок красной ткани, которой во время корриды тореро дразнит быка

111

Мавр (исп)

112

Это нетипично — как правило, быков-убийц отправляют на бойню.

113

С отличием (исп)

114

Майор ВВС Испании (исп)

115

Смс (фр)

116

браво! браво! (исп)

117

Как снег на голову (дословно — как бомба) (фр)

118

Дети мои (фр)

119

Что это такое? (фр)

120

Хорошо (фр)

121

Хорошего вечера! (фр)

122

Фонд помощи жертвам насилия (фр)

123

Прошу прощения? (фр)

124

См. вторую часть трилогии «Хроника смертельной осени»

125

Сеть винных бутиков во Франции

126

Тебе ж нравится трахаться с таким классным парнем, как я? (англ)

127

словарный запас, вокабуляр (фр)

128

Мосгаз — кличка одного из первых советских серийных убийц, проникавших в квартиры под видом работника Мосгаза (1963–1964 гг.)

129

Аппарат искусственной вентиляции легких

130

Черт побери! (исп, руг)

131

Levallois-Perret — город и коммуна во французском департаменте Оде Сен округ Нантер административный центр двух кантонов.

132

Умывальня, душевая комната (фр)

133

Уроженец Правого берега. Правый берег, Левый берег — традиционное деление Парижа. Правый берег — место жительства, в основном, богатой буржуазии.

134

См. второй роман трилогии «Хроника смертельной осени»

135

См. второй роман трилогии «Хроника смертельной осени»

136

мажор (арго, фр)

137

Обалденное селфи (фр)

138

Истинный прожигатель жизни (фр)

139

Le Point Sublime — живописный пик в ущелье Вердон, Прованс

140

Маки (maquis) — заросли вечнозеленых жестколистных и колючих кустарников, низкорослых деревьев и высоких трав в южных и юго-восточных районах Франции.

141

Привет (фр)

142

Подчиненная (фр)

143

процесс снижения роли религии в сознании людей и жизни общества

144

Заключение брака в исламе

145

Какой ужас! (фр)

146

Переход с одной линии на другую (фр)

147

Направление на Сен Лазар, в парижском метро ориентиром является конечная станция линии

148

Здравствуйте. Вы привезли посылку от мадам Перейра? (фр)

149

Надеюсь, путешествие было приятным (англ)

150

Да (англ)

151

Меня зовут Бас (англ)

152

Что? Ты смеешься? Какой еще автобус? (bus – автобус) (англ)

153

Бас. Себастьян. Сокращенно – Бас. А ты?…(англ)

154

Зови меня босс. Пойдем (англ)

155

Да ладно! (нем)

156

Она моя бабушка (нем)

157

И че?.. барон, говоришь? (фр)

158

Она крутая (нем)

159

Говори по-английски, приятель (англ)

160

Коронер (фр)

161

подземный переход со станции на станцию (фр)

162

Звучит хорошо. (нем)

163

А как же! (нем)

164

Яёй – эпоха в истории Японии (900 г. до н. э.– 300 г. н. э.) по археологической периодизации стран Запада соответствует бронзовому и железному векам. Дохоко – разновидность бронзового копья с втулкой для древка на острие. Использовалось как предмет культа. Химико – правительница одного из самых первых государственных образований Яматай периода Яей, по преданию – жрицу богини солнца Амарерасу.

165

необъявленный локальный вооруженный конфликт с весны по осень 1939 года у реки Халхин-Гол на территории Монголии между СССР и СМР с одной стороны и Японией и Маньчжоу-Го (марионеточный японский режим в Китае) с другой.

166

Дешёвые сигареты советских времен

167

Уважаемый, господин (груз)

168

Спасибо, дорогой (груз)

169

Королевский парк в лондонском районе Кенсингтон

170

Круглый пруд (англ)

171

Рак головного мозга

172

Вот и умница, querida (фр)

173

в меню (фр)

174

Comédie-Française – старейший парижский театр, площадка Мольера.

175

Люлли, Жан-Батист (1632–1687) – французский композитор барокко, создатель французской оперы, крупнейшая фигура музыкальной жизни при дворе Людовика XIV.

176

Умираю от голода (англ)

177

Мне медведь на ухо наступил (англ)

178

«Жизнь – странная вещь; мы все время на глазах у других людей, но увидеть нас такими, какими мы действительно есть, они не смогут за все время жизни». Сидони Габриэль Колетт, писательница, актриса Комеди Франсез. – кафе Le Nemours находится на площади ее имени – площади Колетт.

179

Мальчонка, малыш… погремушку дать? (фр)

180

Право руководить, дирижировать, вести за собой (фр)

181

Добро пожаловать в Париж (фр)

182

Услуга за услугу, баш на баш (лат)

183

понятие, используемое, как правило, в отношении женщин, которые за материальное вознаграждение или без оного предлагают практики в составе БДСМ в качестве «госпожи».

184

См. первый роман трилогии «Хроника смертельного лета»

185

Мадемуазель я не могу открыть дверь номера 22. Да, изнутри. Спасибо (фр)

186

Колен – ведущая мужская партия в «Тщетной предосторожности»

187

Номинировали (фр)

188

Клакёры – те, кто профессионально занимаются искусственным успехом или провалом артиста или спектакля (фр)

189

«Набранный вами номер не обслуживается» (фр)

190

Бульвар Монмартр, составляет часть бульварного кольца Les Grands Boulevards

191

Средство для снятия грима (фр)

192

Что случилось? Взрыв? Где?(фр)

193

Нарбонн – старинный город во французском регионе Лангедок Русилльон

194

холодный ветер с севера, нагоняющий тоску и уныние, по убеждению местных жителей.

195

разреженные заросли вечнозеленых кустарников, растущих на каменистых склонах Средиземноморья, в частности, в Лангедоке.

196

младший служка в церкви

197

ребро арки свода, выступающее из кладки и профилированное. Система нервюр образует каркас, поддерживающий облегченную кладку готического свода

198

Отче наш, сущий на небесах (лет)

199

Славься, Царица, Матерь милосердия, жизнь, отрада и надежда наша, славься!(лат)

200

Агелочек (ласкательно, фр)

201

город в Марокко (бывшая французская колония)

202

Команда смерти (фр)

203

чертов американец(нем)

204

Эвелин де Морган, английская художница (1855–1919) последовательница прерафаэлитов.

205

Tonton (фр) – волчок

206

Я не понимаю (фр)

207

мои французишки (дословно – мои красные портки) презрительное прозвище солдат армии Наполеона III немцами во время франко-прусской войны (нем)

208

Базилика святого Сатурнина

209

Точнее – в собор Св. Иакова в галисийском городе Сантьяго-де-Кампостела, место массового паломничества в Средние века.

210

Богу, лучшему, величайшему, после собрания в Клермоне в благословенный год тысяча девяносто шестой верующие стремятся вызволить Гроб Господень…» (фр)

211

Музей Сен-Раймон, Музей древностей Тулузы (фр)

212

Подвальный этаж, уровень – 1 (фр)

213

Боже милосердный!(нем)

214

Твою мать! (англ, табу.)

215

Я – католичка (англ)

216

Мразь, тварь (груб, фр)

217

Паскуда (бран. нем)

218

Презрительное прозвище немцев, используемое французами.

219

Место органиста

220

Spieltisch – пульт со всеми необходимыми для органиста средствами. (нем)

221

Странные клавиатуры

222

Устройство, с помощью которого регулируется громкость звучания мануала

223

Регистр – звучащий голос органа (схожий с определенным инструментом)

224

Кнопка включения всех регистров и копул органа

225

Копула – механизм, с помощью которого включенные регистры одного мануала могут звучать при игре на другом мануале или педали.

226

ларгетто, довольно широко (уменьшительное от Largo), темп, занимающий среднее место между Largo и Andante

227

Полон слез тот день, когда восстанет из праха. Чтобы быть осужденным, человек. Так пощади его, Боже, Милостивый Господи Иисусе, Даруй им покой… Текст «Lacrimosa» «Реквием» В.-А. Моцарт(лат)

228

поперечная часть (или поперечный неф) базиликального средневекового храма.

229

От sinséar – имбирь (гэльск)

230

Что? (англ)

231

Рыжая не рубит по-французски! (фр)

232

Что вы хотите? (фр)

233

Получи! (фр)

234

Эй, черт побери, что здесь происходит? (нем)

235

Иди сюда быстрей (нем)

236

Твою мать! (неценз, фр)

237

Финка (фр)

238

Давай! Давай, сраный бош! Ударь меня!

239

Да, да… Моя бабушка (нем)

240

Ну как ты, сердечко мое? (нем)

241

Быстро! (фр)

242

Передай ей от меня привет (фр)

243

Почему? (нем)

244

Потому! (англ)

245

Меньше знаешь – крепче спишь (англ)

246

Парочка убийц (фр)

247

«При ответе столь удачном вздрогнул я в затишье мрачном, И сказал я: «Несомненно, затвердил он с давних пор, Перенял он это слово от хозяина такого,

Кто под гнетом рока злого слышал, словно приговор, Похоронный звон надежды и свой смертный приговор Слышал в этом «nevermore». (пер М. Зенкевича)

248

германская шпионка в годы Первой мировой войны

249

Орден (нем)

250

Видит бог (нем)

251

Да ладно тебе! (англ)

252

Господин доктор Фрейд (нем)

253

Чушь собачья (англ)

254

Говоришь, чушь? (англ)

255

Над дверьми на бюст Паллады у порога моего – сел (пер М. Зенкевича)

256

Чушь собачья! «Сел – и больше ничего». (пер М. Зенкевича)

257

Больше ничего! (англ)

258

Он сидел, свой клюв сомкнувши, ни пером не шелохнувши, И шепнул я вдруг вздохнувши: «Как друзья с недавних пор, Завтра он меня покинет, как надежды с этих пор». Каркнул Ворон: «Nevermore!» (пер М. Зенкевича)

259

Твою мать! (фр)

260

Православный храм (фр)

261

Орган опеки и попечительства – ювенальная организация во Франции, имеющая дурную славу неправомерного отъема детей у родителей (фр.).

262

«Мне кофейку»(разг) «Да, мадам»(фр)

263

Айтишник (фр)

264

Дьявол тебя побери (фр)

265

Команда спасателей (фр)

266

Молодой человек (фр)

267

Вы умерли (фр)

268

Тренировочный лагерь (фр)

269

крупнейший представитель британского классицизма 18 века

270

Пойдемте (англ)

271

Возрождение классического стиля (англ)

272

«Нарушения мозговой деятельности и лечение» американский медицинский журнал.

273

Ковентри – город на востоке английского графства Уэст-Мидлендс, за время второй мировой войны пережил 41 бомбардировку немецкой Люфтваффе. Был практически уничтожен.

274

Вторым пришёл к финишу Породистый рысак: отстал на голову, Сбавив ход у самой черты.

И, возвращаясь, словно говорит мне: Играть не стоит, братец, ты же знаешь.(исп)

275

Непристойность, неприличие (исп)

276

См. первый роман трилогии «Хроника смертельного лета»

277

Вторым пришел к финишу, и если она меня оставит – тысячу раз готов проститься с жизнью. Для чего жить? (исп)

278

Сорт хрусталя

279

Лучше поздно, чем никогда (англ)

280

Дорогу осилит идущий (дословно – долгая дорога на Фудзияму начинается с первого шага, англ. посл)

281

Водонапорная башня (фр)

282

Кавалер, рыцарь (итал)

283

Старый лис (итал)

284

Похищение ребенка (итал)

285

Шатенка (фр)

286

Обормот, шалопай (груб. разг. итал)

287

Старый плут, старый лис (фр)

288

На грани фола (итал)

289

В руках божиих (итал)

290

Все тайное становится явным (фр. посл)

291

Северный вокзал (фр)

292

Эпиграф к культовому американскому сериалу «Секретные материалы». В оригинале «The truth is out there»

293

Шкала быстрой оценки новорожденного

294

См. первый роман трилогии «Хроника смертельного лета»

295

«Ромео и Джульетта» У. Шекспир

296

рабовладельцы (фр)

297

Мой дорогой Сайлас – персонаж романа Дэна Брауна «Код да Винчи», безжалостный убийца. По описанию автора – альбинос.

298

Всю эту дрянь (англ)

299

А тебе не плевать? (англ)

300

Черт! (неценз. англ)

301

Преступник, совершивший убийство, сопряженное с сексуальным насилием (англ, юр)

302

Насильник (англ)

303

Сексуальный маньяк, извращенец, насильник (амер. слэнг)

304

Аржантёй – пригород Парижа по течению Сены

305

Дерьмо! (англ)

306

Молодой Вертер (нем) – главный герой романа Гете «Страдания молодого Вертера», безнадежно влюбленный в замужнюю женщину, кончает самоубийством.

307

Программа профессиональной переподготовки (англ)

308

Тренировочный лагерь (фр)

309

вольнонаемный мастер на производстве ИТУ

310

Желание, пожелание (фр)

311

Ладно (фр)

312

Понт-Неф – Новый мост, соединяющий Правый и Левый берега через остров Сите.

313

Первый этаж (фр)

314

Кто вы? (фр)

315

Какая тебе разница? (фр)

316

И говори по-английски, твой французский вовсе не совершенен. (англ)

317

Ш-ш! Замолчи (англ)

318

Иветт Шовире (1917–2016), этуаль балетной труппы Гранд Опера с 1941 по 1963 год.

319

Серж Лифарь (1904–1986) – танцовщик-премьер, теоретик танца, основатель Французского университета танца, руководитель балетной труппы «Гранд Опера» с 1929 по 1958 год. (за исключением периода после Освобождения)

320

Добрый день! (исп)

321

Очень приятно! (фр)

322

Как вы поживаете? (исп)

323

исполнитель танго

324

романтический балет в двух действиях, на музыку Германа Левенскольда и либретто Филиппо Тальони.

325

Привет, крошка (фр)

326

Ладно, ладно! (Фр)

327

Хорошо! (фр)

328

Марка французских сигарет

329

Додо, два кофе, пожалуйста (фр)

330

Ядовитодышащий змей астурийской мифологии

331

Простите, кто принес это письмо? (фр)

332

Не знаю, мадам (фр)

333

см. второй роман трилогии «Хроника смертельной осени»

334

Вокзал Сен-Лазар

335

Стойте! (фр)

336

О да! Вот мужчина, который вас ожидает. Приятного вечера! (фр)

337

Лазурный берег (фр)

338

Ф. Ницше «По ту сторону добра и зла»

339

Разную колбасу (фр)

340

Кушать подано (фр)

341

Извините, я вам не мешаю? (груз)

342

Вовсе нет (груз)

343

Ах, ёлочка, ах, ёлочка, Зеленые иголочки, Не только летом зелена, Но и когда пришла зима.(нем) (пер. Тереховой Ю.)

344

С Рождеством (нем)

345

Счастливого Рождества! (англ)

346

Плач Дидоны – ария Дидоны из оперы Генри Пёрселла «Дидона и Эней»

347

Нет печали, нет печали в твоей душе… Помни меня, помни меня, но – о! Забудь о моей участи…(англ)

348

Извините, мсье! (фр)

349

Счастливого Рождества! (фр)

350

Американская пьянь (фр)

351

Ну, наконец-то! (фр)

352

Молодец! Ну, ты даешь! (фр)

353

Худой мир лучше доброй ссоры (фр)

354

А ты? Тебя тоже бросила жена? (фр)

355

Охренеть! (нем)

356

Ладно, все! (нем)

357

Chat – кот(фр)

358

На кончики пальцев (на пуантах) (фр)

359

Слава Богу! (исп)

360

Почему бы и нет? (фр)

361

Доктор медицины, доктор медицинских наук (фр)

362

глинтвейн (нем)

363

музей кристаллов Swarovski, Музей представляет собой лабиринт из 13 залов, ресторана, самого большого магазина Swarovski

364

Даниэль Лавуа – канадский певец, автор песен, композитор, пианист, актёр, поэт и радиоведущий. Широкую популярность ему принесла песня «lis s’aiment», а также участие в мюзикле «Notre-Dame de Paris»

365

Помни меня, помни меня, но забудь о моей судьбе (англ)

366

Госпожа (нем, уваж)

367

Принцип талиона – око за око, наказание абсолютно адекватно преступлению.

368

См. первую книгу трилогии «Хроника смертельного лета»

369

Когда я не в хирургическом костюме (англ)

370

Я схожу по тебе с ума (англ)

371

Уголовно-процессуальный кодекс

372

в балете умение удерживать равновесие в разных позах, стоя на кончике пальца по два-три такта

373

Друзья познаются в беде (фр)

374

Жан-Люк Годар – франко-швейцарский кинорежиссёр, кинокритик, актёр, сценарист и кинопродюсер, стоявший у истоков французской новой волны в кинематографе.; Франсуа Ролан Трюффо – французский кинорежиссёр, сценарист и киноактёр, один из основоположников французской новой волны; Клод Шаброль – французский кинорежиссер, один из ведущих представителей Французской новой волны, добившейся широкого признания в конце 1950-х годов

375

Новая волна – направление во французском кинематографе конца 50-х – середины 60-х гг.

376

Дорогая (англ)

377

«Парикмахерская У Сюзанн Селен» (фр)

378

16 июля 1942 года в Париже произошла антисемитская облава, которой нацисты дали циничное название «Весенний ветер» – в ходе этой облавы Париж «очищали» от евреев

379

По имени города в Германии, в земле Баден-Вюртемберг, недалеко от границы с Францией. Лагерь вымышленный, но типичный.

380

Парикмахерша (фр)

381

Стороннице маршала Петена, заключившего договор с Гитлером в 1940 году и призвавший французов к коллаборационизму (сотрудничеству с немцами)

382

Ваша честь! (фр)

383

Надзирательница, капо (нем)

384

Господин (нем)

385

бошам, фрицам – презрительное прозвище немцев (фр)

386

Юная вертихвостка (нем)

387

См. вторую книгу трилогии «Хроника смертельной осени»

388

Вместе с господами офицерами (нем)

389

Господь видит все наши грехи (итал., посл.)

390

Площадь Согласия

391

Тюрьма в окрестностях Парижа

392

Его начальница (фр)

393

Мадам, вы кого-то ищете?(фр)

394

Извините, я ошиблась (фр)

395

Но ищу человека, которого зовут…(фр)

396

Здесь никого нет. Уходите отсюда! (фр)

397

Послушайте…(фр)

398

Отпустите меня (фр)

399

Ну ты и придурок (англ)

400

М.А. Булгаков «Мастер и Маргарита»

401

Решающее сражение при Азенкуре в ходе Столетней войны в 1415 году между английскими и французскими войсками, выигранное англичанами в большой степени благодаря английским лучникам.

402

Франсуа Олланд – президент Франции 2012 – 2017

403

Николя Саркози – президент Франции 2007-2012

404

С ума можно сойти! (фр)

405

Позор! (фр)

406

О нет, моя красавица. Это любовь, несомненно(фр)

407

Под ножом гильотины (фр)

408

Человек, живущий и делающий все только для собственного удовольствия

409

Просто соседка по комнате.(англ)

410

Ну, вы знаете его как Олега (фр)

411

Полуодетая(фр)

412

Дорогуша (фр)

413

Быстро (фр)

414

не просто так, неспроста (фр)

415

Бора-Бора – один из Подветренных островов архипелага Острова Общества во Французской Полинезии в Тихом океане, расположенный в 241 км к северо-западу от Таити.

416

Дамы, прошу прощения! (фр)

417

Да без проблем! (фр)

418

Я не знаю твоего долбанного языка, но дела твои плохи. (англ)

419

Сука, стерва (англ)

420

Ну да, а что? (фр)

421

Османовские дома (фр) – дома, построенные по приказу мэра Парижа барона Османа в 19 веке, с типичным фасадом «fagade haussmannienne classique», большинство зданий Парижа подогнаны под этот стиль.

422

Отправляйтесь в ад, ублюдки! (англ)

423

Ось Парижа – от площади Согласия и Тюильри – Елисейские поля, авеню Гранд Арме (Проспект Великой Армии) и Эспланада Дефанса.

424

современный деловой и жилой квартал в ближнем пригороде Парижа, западнее XVI округа, в департаменте О-де-Сен. Считается самым большим деловым центром Европы. Его также называют «парижским Манхэттеном».

425

литературный немецкий язык, берущий начало от верхненемецких диалектов

426

Хорошего дня!(фр) Пока, бабуля! (нем, австр)

427

Береги себя, мой милый мальчик! (нем)

428

Французский океанограф, эколог, деятель кино, академик, общественный деятель. Изобретатель акваланга и снаряжения для подводных съемок.

429

Équipe Cousteau (Команда Кусто, Общество Кусто) некоммерческая организация, занимающаяся океанографическими исследованиями и экологией. Основана в 1981 году Жак-Ивом Кусто. Штаб-квартира организации находится в Париже.

430

Пожалуйста, мадам (фр)

431

Повезло! (фр)

432

Позарез (фр)

433

английские полпинты 284 мл. Четверть пинты – 142 мл.

434

Сука (гэльск)

435

Больше ничего (англ)

436

Toi mon amour mon ami – песня Мари Лафоре «Ты, моя любовь, мой друг, я мечтаю о тебе»

437

Милашка (фр)

438

Их здесь двое (фр)

439

Вызываемый абонент недоступен(фр)

440

Их здесь слишком много (фр)

441

Два блондина (фр)

442

Эй, ты, бородатый! (фр)

443

Сукин сын (гэльск)

444

Ничего себе!(нем)

445

Ёлки! (нем)

446

Правнук (нем)

447

Будь здоров! (фр)

448

Черт побери! (нем)

449

Баночку черносмородинового варенья (фр)

450

Сеть дорогих кафе в Париже

451

Меньший из двух островов Сены, расположен восточнее Сите, соединен с ним мостом Сен-Луи. Сквер Бари находится на его восточной оконечности.

452

одномоментный, минимально травматичный забор кости (мед)

453

Внимание! Возьми себя в руки! (нем)

454

Так-то лучше! (нем)

455

Дерьмо! (англ)

456

Дедуля (нем)

457

Как по заказу! (нем)

458

Дело дрянь! (нем)

459

Хорошо (нем)

460

Особенно всяких подонков (фр)

461

К сожалению (фр)

462

Принцип назначения наказания за преступление согласно которому мера наказания должна воспроизводить вред причиненный преступлением (око за око, зуб за зуб)

463

Не понимаю (разг. форма)

464

Господин комиссар (фр)

465

Черт побери! (юж-нем, австр. разг) Отпустите меня! (нем)

466

Хватит, дорогая, довольно! (фр)

467

Слушай Бас, дружище, мне срочно нужно что-нибудь, чтобы прийти в себя. Я вот-вот отключусь (англ)

468

Спасибо, друг мой (нем)

469

Калека, увечный (фр)

470

Любовь с первого взгляда – дословно: удар молнии (фр)

471

Все еще живой (англ)

472

О Боже (гэльск)

473

Фафнир имеет в виду многочисленные имена Князя тьмы – сатаны.

474

Это все вранье (фр)

475

Жители Иль-де-Франс (фр)

476

С Божьей помощью (нем)

477

Как-то, каким-то образом (фр)

478

Вот именно, как-то… Прощай! (фр)

479

Где девочка? (фр)

480

Черт побери! (нем)

481

Что случилось? Что за крик? (фр)

482

Я не понимаю по-английски (фр)

483

Срань господня! (вульг. англ)

484

Харчевней (фр)

485

В эту чертову забегаловку (англ)

486

Скорая помощь (фр)

487

Пожарные (фр) Во Франции пожарные – первые, кого вызывают при любой чрезвычайной ситуации.

488

оборотень (фр)

489

Бегуны трусцой (фр)

490

Рыбаки (фр)

491

Палач (фр)

492

Да поживее! (нем)

493

Не лезь не в свое дело (нем)

494

Проклятье! (фр)

495

С пятого на десятое (фр)

496

Об этом все воробьи свистят (Сорока на хвосте принесла) (нем)

497

Баварских пивоваров (нем)

498

черного кобеля не отмоешь добела (фр)

499

Черт! (гэльск)

500

Что ты собираешься делать, Жики? (фр)

501

Отвянь, чортов клошар (англ. ел.)

502

Заткнись (англ)

503

Vol de nuit – «ночной полет» Герлена

504

Тинкер Белл – фея из сказки Дж. Барри «Питер Пен»

505

Слава Богу! (фр)

506

Ну, все хорошо, что хорошо кончается (фр)

507

Здравствуйте (нем)

508

Более никогда (англ)

509

Парижский регион историческая область Франции между реками Сеной, Марной и Уазой

510

– Помнишь ли ты, Барбара,

Этот город счастливый и мирный,

Эти капли дождя на твоем лице,

Помнишь ласковый дождь,

Что над городом лился с утра,

Дождь над пристанью, над арсеналом,

Над плывущим в Брест кораблем? О, Барбара!..

Жак Превер, 1946«Помнишь ли ты, Барбара?» – стихотворение Жака Превера, французского поэта, написанное в 1946 г.

511

Какое варварство! (итал)

512

Господи! (итал).

513

Ну хорошо! (итал).

Content

Юлия Терехова
Хроника смертельной весны

Пролог

Эпилог

Примечания