Виктория Хислоп

Путешествие за счастьем

Почтовые открытки из Греции

Victoria Hislop

CARTES POSTALES FROM GREECE

Copyright © Victoria Hislop, 2016

All rights reserved

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Г. Крылов, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство КоЛибри®

* * *

© Olga Popova/Shutterstock and 19srb81/Shutterstock (почтовые марки)

Они приходили пообтрепавшимися, надорванными, нередко прочесть их было почти невозможно, словно эти открытки таскали по всей Европе в заднем кармане брюк, прежде чем отправить. Пару раз чернильные пятна свидетельствовали о том, что бумага побывала под дождем, иногда попадались строчки, казалось бы политые вином. А может, слезами. Некоторые открытки явно выцвели на солнце — должно быть, их путь длился много недель.

Первая ласточка прилетела в конце декабря, а потом открытки посыпались одна за другой. Элли Томас стала с нетерпением ждать их. Если ничего не приходило в течение недели или дольше, она на всякий случай дважды проверяла почту. В почтовом ящике Элли, одном из двенадцати в большом общем коридоре, копились в основном счета (или напоминания о неоплаченных счетах) да мусорная реклама мусорной еды. Бо́льшая часть корреспонденции предназначалась прежним жильцам, которые давно уже съехали, и Элли справедливо предположила, что адресат этих открыток — некая С. Ибботсон, прежде снимавшая здесь квартиру.

Всю заблудившуюся почту, кроме цветных открыток (неизменно с видами Греции), Элли Томас засовывала в уличный почтовый ящик на углу, предварительно нацарапав наверху: «Вернуть отправителю». В почтовом отделении их, вероятно, швыряли в мусорную корзину.

Вернуть отправителю открытки было невозможно, потому что он не называл своего имени, всегда подписывался «А.». «А» — первая буква слова «аноним». И кем бы ни была (хотя, впрочем, может быть, «был») С. Ибботсон, ничего другого ей (или ему) за те три года, что Элли жила в мрачной квартире в Кенсал-Райз, не пришло. Выкидывать открытки было жалко.

Она пришпиливала их к большому пробковому щиту, который раньше годился только на то, чтобы вешать перед глазами список необходимых покупок или клочок бумаги с номером социального страхования. Шли недели, открытки постепенно складывались в красочную мозаику, по большей части бело-голубую — небеса, море, яхты, домики с белеными стенами и голубыми ставнями. Даже на флаге, который иногда мелькал на греческих видах, сияли те же чистые цвета.

Метони, Мистра, Монемвасия, Навпакт, Нафплион, Олимпия, Спарта…

Эти названия звучали магически, и Элли позволяла очаровывать себя. Ей так хотелось оказаться в тех местах, которые она видела на открытках! Греческие вокабулы преследовали ее, как любые другие иностранные слова, чья музыка бесспорна, а значение туманно. Каламата, Калаврита, Космас… И эта коллекция неуклонно пополнялась.

Она освещала подвальную квартиру, добавляла красок мрачной палитре дома — в общем, делала среду обитания пригодной для жизни.

Отправитель писал изящным почерком, свойственным, пожалуй, натурам артистическим (порой весьма неразборчиво), но почти не давал информации. Правда, энтузиазма в его посланиях было предостаточно.

Из Нафплиона: В нем есть что-то особенное.

Из Каламаты: Здесь такая теплая атмосфера.

Из Олимпии: Эта фотография — лишь взгляд мельком.

Элли начала думать, что она и есть «С.», представлять себе места, куда этот «А.» как будто звал ее.

Отправитель нередко, но кратко сообщал подробности своего образа жизни, который Элли и представить себе не могла.

Похоже, люди здесь и не подозревают, что такое одиночество. Вот пока я писал эту открытку, кто-то вошел и спросил меня, откуда я и что здесь делаю. Объяснять такие вещи непросто.

Самое жуткое для греков — одиночество, и потому все постоянно приходят поговорить со мной, задать вопрос или сказать мне что-нибудь.

Они приглашают меня домой на свои празднества, даже на крестины. Нигде не встречал подобного гостеприимства! Я для них абсолютный чужак, но они относятся ко мне как к давно потерявшемуся и теперь вернувшемуся другу.

Иногда меня приглашают за столик в кафе и каждый раз неизменно потчуют какой-нибудь историей. Я слушаю и все записываю. Ты знаешь, какими бывают старики. Память иногда путается. Но на это можно не обращать внимания. Я хочу поделиться с тобой этими историями.

Однако все открытки заканчивались на печальной ноте:

Без тебя это место кажется пустым. Как я хочу, чтобы ты была рядом. А.

Концовка всегда была простой, искренней и печальной. «С.» никогда не узнала, как анонимный отправитель хотел, чтобы они соединились.

Как-то в апреле одновременно прибыли сразу три открытки. Элли нашла свой старый атлас и стала отыскивать названные места. Вырвала из атласа страничку и прикнопила ее рядом с открытками, пометила все места, обозначила маршрут передвижения отправителя. Арта, Превеза, Метеора. Волшебные незнакомые аккорды!

Греция, в которой она никогда не была, становилась частью ее жизни. Как проницательно заметил отправитель, фотографии не могли передать запахи или звуки Греции. Они позволяли лишь мельком взглянуть на нее. И тем не менее Элли начала влюбляться в эту страну.

Неделя за неделей, с каждой полученной открыткой росло желание Элли своими глазами увидеть Грецию. Почтовые карточки обещали яркие краски и блеск солнца, и она жаждала убедиться, что так оно и есть. Всю зиму Элли уходила на работу до рассвета и возвращалась домой в семь, а потому шторы в ее квартире оставались постоянно задернутыми. Даже когда наступила весна, ничего не изменилось. Солнце не могло проникнуть к ней. Не жизнь, а сплошная серость, и, уж конечно, совсем не то, чего она ожидала, отправляясь в Лондон из Кардиффа. Свет, на который она надеялась в Лондоне, казался тусклым. Только открытки и подбадривали ее: Каламбака, Кардица, Катерини — все это сразу же добавлялось к подборке.

Работа по продаже рекламных площадей в экономическом журнале с самого первого дня не приводила Элли в восторг, но рекрутинговое агентство убедило ее, что именно с этого начинается дорога в издательский бизнес. Маршрут этот представлялся ей кривоватым. Клиенты западали на ее звонкий голос и валлийский говорок, и она легко выполняла планы, которые ставил перед ней глава отдела продаж рекламы. Благодаря этому у Элли оставалось в запасе несколько часов, за которые она могла заработать дополнительные комиссионные или, чем она и занималась теперь, убивать время в Интернете в поисках фотографий и сведений о Греции. Среди сослуживиц Элли, тянувших ту же лямку на пороге тридцатилетия, многие спасались здесь от безработицы и горели желанием сменить род деятельности. Подавляющая масса безликого офисного планктона мечтала о сцене. Что же касается Элли, она хотела одного: оказаться как можно дальше от Вест-Энда.

Открытки превратились в наваждение. Идеализированные картинки, которые она собирала, становились для нее все более важными. Летом карточки начали приходить с островов. Фотографии были невероятно красивыми, на них отливали голубизной море и небо. Андрос, Икария… Существуют ли они на самом деле? Или снимки ретушируют? Но вот прошло несколько недель, в течение которых Элли не получила ни одной открытки. Ее захлестнуло разочарование. А любые поиски были заведомо обречены на неудачу.

На выходные, к которым добавились банковские каникулы, она уехала к родителям в Кардифф и субботний вечер провела со школьными друзьями — они бродили по местам, где прошла их юность. Что ж, все успели обзавестись семьями, а кое-кто — даже детьми. Между прочим, одноклассница попросила стать крестной ее ребенка. Элли была у нее подружкой на свадьбе и отказать не могла, но почему-то расстроилась. Должно быть, оттого, что порвалась нить, связывавшая ее с детством.

В Уэльсе стояли холода, но и Лондон показался Элли сумрачнее обычного, когда поезд прибыл в Паддингтон. В подземке по пути к Кенсал-Райз она снова думала про открытки. Может быть, очередная лежит в почтовом ящике? Элли ворвалась в коридор и тут же получила однозначный ответ: ящик был пуст. Вот так, последняя открытка пришла более месяца назад с Икарии…

Элли вошла в квартиру и сразу обратила внимание, что карточки на щите стали скручиваться, хотя краски на них сияли ярко, как прежде. Все это начинало мучить ее. Может быть, наступил момент проверить, в самом ли деле небеса там такие голубые. Увидеть, так ли прозрачен воздух, как кажется на фотографиях. Вполне возможно, что открытки сильно приукрашивают действительность. Или они хотя бы отчасти ее отражают?

Элли заглянула в паспорт (последний раз он был нужен два года назад, когда провела одинокий уик-энд в Испании), затем нашла рейс до Афин, который стоил меньше дешевых туфелек, купленных на днях в Кардиффе. Нет, она не была заядлой путешественницей. За всю жизнь успела четырежды съездить в Испанию, два раза побывать в Португалии и несколько раз — во Франции (чтобы отдохнуть на природе во время школьных каникул). Сезон близился к концу, так что найти отель за разумную цену не составило труда. Она пропустила несколько ссылок, а потом наткнулась на сайт со знакомым названием «Нафплион». Неделя проживания в курортном местечке, поблизости от моря, с полупансионом, обойдется в сто двадцать фунтов. По крайней мере, Элли увидит одно из тех мест, где побывал А. И может, какие-нибудь еще, если хватит времени. Решение родилось внезапно, но, чего уж греха таить, идею поездки Элли вынашивала несколько месяцев.

Пролетела еще одна неделя. Когда Элли сообщила своему лукавому боссу, что хочет взять отпуск на десять дней, он, казалось, отнесся к этому с безразличием.

— Свяжитесь со мной, когда вернетесь, — сказал он.

Ответ был довольно двусмысленным; уж не увольняют ли ее, подумала она.

Принтер распечатывал ее посадочный талон, а Элли думала о том, что ни минуты не будет тосковать по комнате без окон с рядами телефонов.

Она дождаться не могла, когда покинет это несмелое тепло английского лета, которое вскоре незаметно соскользнет в осень. На последней открытке, присланной А., была изображена прекрасная гавань с лодками и очаровательными домами на берегу. Элли почти слышала плеск воды о борт. Место казалось таким мирным, а главное — манящим.

Икария: Она из другого века.

Давно пришло время посмотреть на эту новую страну и увидеть, правду ли писал А. Неужели люди там заговаривают с незнакомцами? Приглашают их к себе? Она три года прожила в Лондоне, и ни разу никто из коллег не пригласил ее домой. И уж конечно — ни один человек из тех, с кем она сталкивалась в кафе. Элли хотела на собственном опыте пережить то, о чем писал А.

Вечером перед отлетом ей никак не удавалось заснуть от возбуждения. Потом она все-таки заснула, да так крепко, что не услышала будильника. Ее разбудил громкий разговор пьяниц на улице. Для них наступил конец долгого вечера, а для Элли начинался новый день. Она выпрыгнула из кровати и влезла во вчерашнюю одежду. Душ принимать было некогда. Проверив в последний раз все замки и выключатели, Элли выскочила из квартиры. Она покатила чемодан к двери, но тут заметила: что-то торчит из почтового ящика. Хотя Элли выходила из дому на час позже, чем собиралась, она не смогла пройти мимо. На пакете размером с книгу в твердой обложке было больше десятка неровно приклеенных марок. Имя за печатью разобрать не удалось, но адрес читался легко. Она сразу же узнала почерк, и ее сердце забилось чуть быстрее.

Времени вскрывать пакет не было, поэтому она дернула молнию на сумке и засунула его внутрь. Следующие два часа Элли думала лишь о том, как бы не опоздать на самолет. До ночного автобуса — двадцать минут ходу (десять, если трусцой), он должен отвезти ее до остановки, где нужно пересесть на другой — до аэропорта Стэнстед. Час пик еще не начался. Большинство попутчиков тоже направлялись в аэропорт — только на работу.

Женщина за стойкой не церемонилась с Элли.

— Еще немного — и никуда бы не улетели, — отрезала она. — Посадка на рейс вот-вот закончится.

Элли схватила посадочный талон и припустила со всех ног. Она вбежала в салон последней и упала в кресло, потная, испереживавшаяся, измотанная и уже жалеющая о том, что взяла зимнее пальто. Оно лежало у нее дома на стуле, и в четыре утра, плохо соображая, что делает и что ей понадобится в Греции, она схватила его, но теперь уже поздно было думать об этом. Она стащила с себя этот ярко-красный дафлкот, скатала его и сунула под сиденье. Стюардесса уже проверяла, все ли пристегнулись, а самолет выкатывался на взлетную полосу.

Элли провалилась в сон еще до взлета. Проснулась три часа спустя от боли в шее и мучительной жажды. У нее не хватило времени даже на то, чтобы бутылочку воды купить, и она надеялась, что скоро появится стюардесса с тележкой. Но, выглянув в иллюминатор, Элли тут же поняла, что это маловероятно: самолет уже шел на посадку. Она мельком увидела море и горы, прямоугольные поля, ряды деревьев, жилые домики и сооружения покрупнее и даже знакомый логотип «ИКЕА». В Афинах? Она все еще удивлялась, когда колеса коснулись посадочной полосы. Несколько человек зааплодировали. Странно, подумала Элли, ведь работа пилота и состоит в том, чтобы без проблем доставить пассажиров к месту назначения.

Как только двери открылись, в салон проник теплый воздух и принес новый запах, который она не могла узнать. Может быть, смесь какой-то гнильцы и тимьяна. Однако она поймала себя на том, что вдыхает его с удовольствием.

Она полезла за паспортом, и ее рука тут же наткнулась на пакет. Очередь на паспортный контроль двигалась медленно, и у Элли нашлась минутка, чтобы надорвать угол оберточной бумаги и заглянуть внутрь. Там оказался блокнот в кожаном голубом переплете с желтоватым обрезом. Она снова засунула пакет в сумку.

Автобус из аэропорта довез пассажиров до центральной автобусной станции КТЕЛ[1]. Там была толчея, и Элли долго не могла сообразить, куда ей нужно идти. Ревели двигатели; общий шум перекрывали крики водителей, объявляющих об отправлении рейса; люди тысячами сновали туда-сюда, тащили сумки и чемоданы. Элли чуть не задохнулась от едкого дизельного выхлопа.

В конечном счете она нашла нужную кассу, протянула пятнадцать евро и за минуту до отправления успела купить бутылку холодной воды и несколько бисквитов.

Элли села на место у окна, посмотрела на столпотворение вокруг. Она уже знала, что по крайней мере в одном А. был прав: люди здесь не любили тишины. Женщина рядом с ней не знала ни слова по-английски, но, несмотря на это, они проговорили не меньше часа. Потом старушка заснула. За это время Элли успела узнать о ее детях, о том, чем все они занимаются и где живут, съела два фаршированных рулетика из виноградных листьев и кусочек свежего апельсинового пирожного (еще один ломтик лежал в ее сумке, завернутый в салфетку). Из-под свернутого свитера на дне сумки торчал уголок пакета. Элли собиралась рассмотреть его содержимое во время поездки, но солнечные лучи, греющие сквозь стекло, и неустанное ворчание двигателя убаюкали ее.

И только когда автобус доехал до Нафплиона три часа спустя, она поняла, что забыла пальто. Вероятно, оно осталось в самолете. Но пока Элли ждала на солнышке, когда из брюха автобуса выгрузят ее чемодан, досада улетучилась. Ощущая спиной жар, Элли поняла, что тяжелая одежда будет здесь только помехой. Она чувствовала себя как змея, сбросившая кожу.

В путеводителе было сказано, что до отеля в Толоне ее довезет такси. На автобусной станции выстроилась целая очередь машин, но прежде Элли хотелось хоть немного посмотреть Нафплион. Она двинулась в Старый город, катя за собой маленький чемодан и следуя указателям, любезно продублированным на английском.

Вскоре она оказалась на центральной площади, которую тут же узнала по фотографии на открытке. Дежавю! Элли не могла сдержать улыбки. Привычка к одиночеству избавляла ее от ощущения неловкости в незнакомых местах, поэтому она зашла в первое попавшееся кафе и села за столик. Обслужили ее быстро — тут же принесли капучино, стакан холодной воды и две теплые булочки с орехами. Во второй раз за несколько часов она стала свидетельницей греческого радушия, о котором столько раз упоминал А.

Прихлебывая кофе, она осмотрелась. Пятница, день едва клонится к вечеру. На площади яблоку негде упасть: кто-то толкает тележку, кто-то крутит педали велосипеда, кто-то летит на роликах. Люди, и стар и млад, прогуливаются в одиночку и парами под ручку, пожилые ковыляют, опираясь на палочку. Вокруг площади — больше десятка кафе, и все битком набиты. А как тепло — и это под вечер в середине сентября!

На столе перед Элли лежал пакет. Она подцепила пальцем надорванную упаковку, разорвала ее по всей длине и вытащила блокнот. Засунув оберточную бумагу в боковой карман сумки, Элли покрутила блокнот в руках. Открытки на то и открытки, что их может посмотреть тот, кому они попались на глаза, но как быть с посылкой? Заглядывать в блокнот — не то же самое, что читать чей-то дневник. Не будет ли это вторжением в чужую жизнь? И когда Элли нервно открыла его, то явственно почувствовала себя нарушителем границы. Перелистывая страницы, она видела, что все они исписаны знакомыми черными чернилами, изящным, хотя и не всегда разборчивым почерком А.

Указательным пальцем она рассеянно нарисовала букву «С» в булочных крошках на тарелке, посмотрела на площадь. Адресат так или иначе не имел ни малейшего шанса прочесть записи, и Элли, сгорая от любопытства и почти не чувствуя вины, вперилась в первую страницу.

Прочитав первую фразу, она остановилась. Конечно, лучше сначала добраться до отеля. Прижимая блокнот к груди, Элли встала и пошла к стоянке такси.

— Толон, — неуверенно произнесла она. — Отель «Марина».

Тем же вечером, сидя на маленьком балконе номера, она снова раскрыла блокнот.

Я в тот день отправился встречать тебя в аэропорт Каламаты, но ты не появилась, я прождал двадцать четыре часа — думал, может, ты ошиблась и прилетишь следующим рейсом. Или опоздала на самолет и не смогла мне сообщить. Я выдумывал десятки объяснений. Ту ночь я спал в кресле за тележками для багажа. Уборщик протер пол вокруг моих ног, а потом принес мне пирог со шпинатом, который собиралась выбросить его жена. Она была владелицей киоска, а их сын сидел на паспортном контроле, и, конечно, за сохранность багажа отвечал племянник, а у турникета посадочные талоны проверял двоюродный брат. «Маленькие аэропорты в Греции — дело семейное», — светясь от гордости, сказал уборщик.

Рано утром мне пришлось оставить зал прибытия. Даже само название казалось мне издевательским. Стояла середина сентября, и чартерных рейсов из Англии больше не ожидалось, так что надежды (какую я до этого питал) на твое неожиданное появление не осталось. Ты не отвечала на мои звонки, но я знал: если бы с тобой произошло что-нибудь ужасное, один из твоих друзей известил бы меня.

Некоторое время я сидел на скамье перед зданием аэропорта, не зная, что делать, куда ехать. Несколько минут спустя затрезвонил мой телефон. Пришло сообщение. Я полез в карман, и у меня так тряслись руки, что мобильный упал на асфальт. Сквозь паутину разбитого экрана я с трудом разобрал: «Она не может. Извините». Ты, вероятно, продиктовала это какому-то другу. Я несколько минут в болезненном недоумении смотрел на экран, потом набрал номер, с которого пришло сообщение. Никто не ответил. Я сделал несколько попыток. Конечно, с тем же результатом. Злость, ярость, гнев… Эти слова даже приблизительно не передают того, что я чувствовал. Просто слова. Колебание воздуха. Ничто.

Больше никаких посланий не поступало. Только «Bon voyage» от брата — позднее в тот же день. Я мог бы сразу уехать обратно в Афины, но мне невыносима была мысль о возвращении — по той же дороге, по которой я летел с таким предвкушением встречи, с такой радостью… Меня охватило оцепенение, и я никак не мог попасть ключом в замок зажигания. А потом понятия не имел, куда еду. Мне было все равно. Неизвестно, сколько времени я провел за рулем, но, увидев море, нажал на тормоза. На берегу, где кончалась дорога, мне бросилось в глаза объявление: «Комнаты». Вот где можно остановиться, решил я.

Следующие несколько дней я почти ничего не делал — сидел да смотрел на Ионическое море. Волны совсем взбесились, они бесконечной чередой накатывались и обрушивались на песок. Стихия отражала смятение моей души. А она, казалось, не могла успокоиться. Мне не хотелось есть, не хотелось ни с кем разговаривать. Мужчины считаются сильным полом, но я никогда не чувствовал такого бессилия. Я думаю, море утащило бы меня, если бы я подошел слишком близко. Случались дни, когда у меня возникало желание исчезнуть в этой пене.

Я видеть не мог свой мобильный — это было мучительно, — но снова и снова глядел на разбитый экран. В конечном счете я вытащил телефон из кармана и забросил в волны как можно дальше. И сразу же почувствовал облегчение. В тот момент, когда он коснулся воды, я смирился с тем, что больше не смогу услышать твой голос — и никогда не услышу. Теперь я был отрезан от тебя и от всего мира.

Один Господь знает, что думала обо мне та милая пара, которая сдавала комнаты в Метони, однако каждый вечер для меня оставляли тарелку с холодной едой, а утром забирали ее. Жена как-то утром поставила в мою комнату свежие цветы, а когда они завяли, поменяла букет. Я чувствовал, что эти люди добры ко мне, но и только. Не испытывал ни голода, ни жажды. Не ощущал ни тепла, ни холода. Как-то раз я встал под душ, и пошла ледяная вода. А кожа не реагировала. Мои часы указывали, что прошел час. Вот так отчаяние лишило меня всех ощущений. Да, для меня наступили мрачные дни. Не знаю, как я пережил это время, но каким-то образом, час за часом, оно истекло. А сколько дней или недель минуло со дня моего ожидания в аэропорту, я не представлял. Однажды владелец пансиона попался мне навстречу, когда я шел к берегу. «Кало мина, — весело сказал он, — октомврис! Хорошего вам месяца, октябрь наступил!»[2] Оказалось, я пробыл там почти две недели.

Программа, которую я подготовил для нас, теперь казалась смешной: поездка по Пелопоннесу, на пароме до Китиры, а оттуда опять морем до Крита, самолетом до Афин, а потом в Лондон. Ты говорила, у тебя ровно две недели отпуска, которые ты можешь потратить на путешествие, и мое дотошное планирование гарантировало тебе возвращение вовремя. В афинском магазине, который называется «Золотас», я купил колечко с бриллиантом. Вот как далеко зашел мой самообман. Я собирался сделать тебе предложение на фоне кроваво-красного заката на Крите. Даже теперь я представляю себе сцену, которой не суждено произойти. Надеюсь, придет день — и все это навсегда выветрится из моей головы.

Тем вечером в Метони (я закрыл ставни, чтобы не видеть заката) мне нужно было принять решение: то ли возвращаться в Лондон, то ли путешествовать в одиночестве. Те изыскания, что я провел за время двухнедельного пребывания в Афинах, дали неплохой результат. Куратор Музея кикладского искусства оказался замечательным парнем, он открыл мне многие отделы архива, у меня теперь хватало материала, чтобы начать книгу. Я мог делать это в номере отеля с таким же успехом, как у себя дома. При мысли о Лондоне кровь начинала стыть у меня в жилах: я знал, что там буду постоянно отыскивать взглядом в толпе твое лицо. А другая основательная причина задержаться в Греции — промозглая британская осень.

И вот я собрал сумку, расплатился и уехал. Теперь я не спешил. Позвонил брату по деревенскому таксофону, попросил раз в неделю забирать мою почту, пока я не вернусь. Аванса, полученного по контракту за книгу, должно было хватить на год, если не шиковать. Чтобы купить шоколада, жевательной резинки, воды и всяких мелочей, которые понадобятся в дороге, я направился в магазин и остановился у ржавого вращающегося стеллажа с открытками. Хозяин магазина, видимо, не ждал больше туристов в этом году, а потому не дал себе труда обновить коллекцию. Я взял у него открытку с изображением одной из венецианских крепостей (которую за все время пребывания в Греции так и не удосужился посетить). Почему я это сделал? У меня и в мыслях не было, что тебе небезразлично, где я нахожусь, просто вдруг возникло желание пообщаться с тобой. Возможно, для того, чтобы сломать молчание, разделявшее нас теперь. Или для того, чтобы бежать от одиночества? Я не мог притворяться, играя с мобильным телефоном и делая вид, что у меня масса друзей и назначенных встреч. Другое дело — подписывать открытки и отыскивать почтовые марки; меня это вполне устраивало.

Я нашел способ беседовать с тобой, не ожидая ответа, — говорю только я. Эта мысль понравилась мне. Может быть, ты даже пожалеешь, что не приехала.

Человек в магазине приклеил на открытку несколько марок, потом упаковал мои покупки.

— Кало таксиди.

— Спасибо, — ответил я, услышав одну из фраз, которые уже успел выучить.

Грек желал мне счастливого пути.

Положив карточку на крышу машины, я черкнул несколько строк и бросил открытку в ближайший почтовый ящик.

Я был абсолютно свободен в выборе, мог ехать куда хочу, но странно, насколько может выбить из колеи такая свобода. Я чуть ли не целый час просидел в машине, разглядывая карту, и мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы включить наконец передачу и тронуться с места. Я понимал, что еду на восток, поскольку море осталось у меня за спиной. Но не знал пункта назначения и не имел представления, куда меня заведет интуиция или судьба. Так начались мои скитания. Можно сказать, с чистого листа.

В следующие недели и месяцы, где бы я ни остановился, люди заговаривали со мной. Большинство из них были добры и любезны, а если нет, то мои попытки объясняться по-гречески разбивали лед отчуждения. Многие рассказывали мне всякие истории. Я слушал и записывал их, каждый день узнавал что-нибудь удивительное о стране и что-нибудь новое о себе. Голоса незнакомцев заполняли пустоту, образовавшуюся с твоим исчезновением. Некоторые места из рассказов ты узнаешь по открыткам. Неизвестно, правду говорили люди или фантазировали на ходу. Подозреваю, что в ряде случаев не обошлось без чистой игры воображения или приукрашивания действительности, но кое-кто из рассказчиков, вероятно, все же был честен. Впрочем, судить тебе.

© Bardocz Peter/Shutterstock (карта) and Stephen Rees/Shutterstock (фон)

Октябрь 2015 года

Красоты Пелопоннеса, где началась моя одиссея, не смягчали боли. Только усиливали ее. Мне представлялось, что сама природа с ее сочным, ярким великолепием и мощным биением жизни отвергает меня. Мое настроение не соответствовало ландшафту, и ничто не могло отвлечь меня от той тоски, в которую я погрузился. Я питал слишком много надежд на наше общее будущее и возвращался к ним против воли. За следующие месяцы я узнал, что, пытаясь порвать с прошлым, ты лишь оживляешь воспоминания. Вечерами я напивался, чтобы забыться и поскорее уснуть, но вскоре сама мысль о том, что нужно лечь в постель, стала вызывать у меня страх. Сон напоминал глубокий темный колодец, и кошмары затягивали меня в него все глубже. Хозяева пансиона в Метони как-то в четыре часа утра прибежали в мою комнату. Услышав мои крики, они решили, что меня убивают. А мне постоянно снилась ты. Но сны были плохими. Печальными. Мое подсознание не позволяло мне забыть тебя. По крайней мере, сейчас.

Но я не ошибся, отправившись в странствия. Где бы я ни находился, моя тоска все равно оставалась бы со мной. Вернись я в Лондон, она преследовала бы меня еще сильнее, поскольку мои друзья смотрели бы на меня сочувственно — как на человека, понесшего тяжелую утрату, — ожидая, что через пару недель я стану прежним. Здесь же я мог находиться в обществе незнакомых людей, а поскольку долго не задерживался на одном месте, то у них не было возможности узнать, каков я на самом деле. Довольно просто притворяться совершенно иным человеком с теми, кто ничего не знает о твоем прошлом… Вдали от дома я по меньшей мере успешно изображал полное спокойствие.

Местные жители всегда советуют гостю посетить их любимые места, и мои хозяева в Метони все уши прожужжали мне о Нафплионе. «Это самый красивый город в Греции. И самый романтический», — говорили мне они.

Я выдавил улыбку, когда мне показали его на карте.

Тем не менее заявляю: возможно, в Греции есть город красивее Нафплиона, но пленительнее места я не знаю. Его платия — самая величественная из площадей, какие я видел. Представь себе громадный танцевальный зал, открывающийся небесам. Ровная мраморная плитка сверкает чистотой, а прекрасные здания с четырех сторон защищают тебя от малейшего ветерка даже по вечерам. Стены этого «зала» являют собой летопись греческой истории: бывшая мечеть шестнадцатого века, венецианский арсенал, изящные неоклассические постройки и немного вполне приемлемой архитектуры двадцатого столетия. Нафплион был построен у моря в глубокой древности. Это первая столица современной Греции с 1829 по 1834 год, и, находясь здесь, чувствуешь значение этого города.

Я провел там много часов, наблюдая за течением жизни.

С благодарностью вспоминаю одну из моих вечерних встреч в Нафплионе, правда пара, что беседовала со мной, не могла удержаться от высказываний по поводу моего одиночества.

— Ваша жена… Разве она не с вами? — спросила женщина.

В этом вопросе содержалось немало предположений, но я не дал себе труда что-либо комментировать. К счастью, вмешался ее муж, почувствовав, что жена вторгается на чужую территорию.

— После дела Адамакоса, — сказал он, — люди подозрительно относятся к мужчинам, которые рассиживают вот так, в одиночку.

— Дело Адамакоса? — переспросил я.

— Не думаю, что про него писали английские газеты, — заметил он.

Грек, конечно, был прав. Если в английских газетах и пишут о Греции, то в основном об экономике или (в последнее время) о проблеме беженцев. Больше журналисты ничего не замечают.

— Так вот, был такой человек, который все сидел здесь один, — сказал он.

— Двадцать пять лет сидел! — уточнила его жена.

— Тут эта история наделала немало шума…

— Он не любил людей? — предположил я.

— Ну, определенно были те, кто ему не нравился, — загадочно ответила жена.

— Он родом из Мани, — не менее загадочно добавил муж, подаваясь вперед, чтобы никто его не услышал.

Я никогда не был в Мани, отдаленном номе к югу от Нафплиона, но знал, что в прежние времена маниоты имели репутацию людей, которые ни перед чем не остановятся, чтобы отомстить за свою оскорбленную честь. В тот самый день я прочел о драматическом событии, случившемся в начале девятнадцатого века рядом с кафе, где мы сидели. Иоанн Каподистрия[3], первый глава нового государства, арестовал бунтовщиков из Мани, принадлежавших к влиятельному клану. В отместку два человека, связанные с кланом родственными узами, подстерегли его, когда он шел в церковь. Первая пуля не попала в цель. Но его ударили ножом, а второй пулей разнесли голову. Насилие породило насилие. Вскоре после этого убийцы были казнены.

— Вы знаете, что пуля застряла в стене церкви Святого Спиридона — это здесь за углом? — спросил мой новый знакомый, показывая на каменную лестницу, ведущую на верхнюю улицу.

— Я видел ее сегодня, — ответил я.

— Так что никогда не выказывайте ни малейшего неуважения к людям из Мани, — посоветовал мне собеседник. — Они затеяли немало кровавых разборок, которые тянутся по сей день.

И он рассказал мне историю, а когда закончил, я знал, что непременно буду следовать его совету.

Мальчик в серебряном костюме

© Tatjana Kruusma/Shutterstock

Громадная площадь Нафплиона — это сердце города. Здесь очень оживленно: люди разговаривают, играют, глазеют, выпивают — по выходным в кафе не найдешь свободного места.

По пешеходным венецианским улочкам на площадь тянутся друг за другом парочки всех возрастов, словно их притягивает неведомая сила; они прогуливаются вдвоем; они неразлучны, словно сошли с Ноева ковчега. Вот идут пожилые супруги, которые уже пять десятилетий танцуют на платии вольту, и всегда в темпе тикающих часов. Муж теперь ходит с палочкой, однако их танец остается неизменным.

За немолодыми танцорами следом шагают двое красавчиков — один помоложе, другой постарше. В каком-нибудь ином городе они могли бы идти под ручку. У первого экстравагантно-белоснежные волосы, как шерсть у персидского кота, второй коротко пострижен, напоминает мышь-полевку. Одеты небрежно и дорого, пастельных оттенков кашемировые пуловеры накинуты на плечи, рукава связаны спереди. Красавцы занимают места в одном из новых кафе-баров. Это богатые отдыхающие, они приезжают на уик-энд из Афин.

Медленно обходит площадь женщина на сносях, сопровождаемая мужем. Несколько дней назад она должна была родить и сейчас надеется, что мерный ритм шагов расшевелит ребенка, побудит его начать путешествие во внешний мир. Каждый шаг дается ей с трудом; ее опасения очевидны: вдруг она не успеет завершить очередной круг по площади…

© Carolyn Franks/Shutterstock (рамки фотографий)

Двое парней смотрят в кафе футбол. Один возбужденно вскакивает каждый раз, когда его команда близка к голу, чуть не переворачивает стол, а потом спокойно усаживается и возобновляет разговор с приятелем. Второй ведет себя спокойнее. Он не болеет ни за одну команду.

Пара мальчишек пинает мячик. Они бросаются за ним как метеоры, когда он скатывается по крутому спуску платии. Бегают друг за дружкой две собаки, потом начинают гоняться за собственными хвостами, тявкают, лают и крутятся. Одна из них пускается вдогонку за мячом, укатившимся от мальчишек.

Вот две женщины — обе явно переборщили с духами, разряжены в пух и прах, щеголяют праздничными прическами. Они не близнецы, не сестры, но с годами обрели сходство — у них одинаковые обесцвеченные волосы, одинаковые черты лица. И ту и другую зовут Димитра, а значит, в конце октября у них общие именины. Дамы отмечают йорти, и друзья, которых они встречают на площади, сыплют поздравлениями: «Грония полла! Многих лет жизни!»

Две четвероклашки, лучшие подружки, увлеченно играют в куклы. На обеих девочках цветастые свитерки и джинсы; кроссовки мелькают, когда шалуньи припускают бегом. Двое мальчишек, которые ходят в ту же школу, что и девочки, без устали нарезают круги на велосипедах, чуть не касаясь колесами. Они визжат от азарта, все сближаясь и сближаясь, пока неожиданно не наезжают на пучок проволоки, которая цепляется за ноги и царапает их, и в этот момент происходит столкновение. Гордость мешает мальчуганам зареветь. Они, хромая, расходятся по домам, катят свои помятые велосипеды в разные стороны.

На Платия Синтагма[4] есть всего один человек, сидящий в одиночестве. Ему составляет компанию лишь стакан крепкого прозрачного ципуро[5]. Нелюдим посматривает на площадь из-под тяжелых нависающих век. Покручивает в пальцах сигарету, курит без удовольствия, тушит, потом берет новую. И так без конца. Перед ним переполненная пепельница, на столе серый пепел. Никто не спешит поменять ее, хотя официант время от времени приносит посетителю очередной стаканчик.

Акис Адамакос поднимает глаза на церковь Святого Спиридона, затягивается, чтобы смола поглубже вошла в его легкие. Каждую субботу между четырьмя и шестью он сидит в этом кафе ровно два часа. Сегодня время тянется медленно.

Он строго соблюдает этот ритуал. Акис вспоминает, как двадцать пять лет назад пришел к храму в свадебном костюме из серой с отливом ткани. Подняв голову, глядит на ступени, которые ведут к святому Спиридону, вспоминает себя молодого, нервничающего, но готового вручить букет невесте.

В тот день церковь и узкая улочка, на которой она высится, были заполнены родственниками и друзьями. Многие проделали немалый путь из южной части Мани, откуда родом семья Адамакоса. Родня невесты жила в Нафплионе и его окрестностях. Собралось более трехсот человек; смех, разговоры — шум стоял неимоверный. Многие давно не виделись, им приятно было встретиться снова, и они с оживленными лицами обменивались новостями или слухами. Прибыл священник, и шум стих. Гости вели себя почтительно, но продолжали тихо переговариваться. Родственники постарше уселись на деревянные скамьи, большинство осталось стоять.

© Carolyn Franks/Shutterstock (рамки фотографий)

Приглашенные ждали застолья и веселья, которое затянется до раннего утра, поэтому никто не глядел на часы.

Все были счастливы и довольны, кроме двух человек: жениха и его кумбароса — шафера. Они услышали звон колоколов на часовой башне. Пробило пять, а невесту ожидали в четыре. Отделившись от толпы, эти двое отошли в сторонку и остановились на верхних ступенях лестницы, ведущей на городскую площадь.

— Вероятно, что-то случилось.

— Да…

— Я найду телефон.

Никос, кумбарос, позвонил из ближайшего кафениона. Слушая гудки, он стоял и смотрел на экран телевизора, который висел на стене над баром. Никос не удивился бы, увидев новости о страшной катастрофе, обрывки свадебного платья, разбитую машину, но шла черно-белая комедия со всенародной любимицей Алики[6].

Акис пытался вести непринужденный разговор с друзьями, но замолчал, увидев, что его кумбарос возвращается.

Люди начали выходить из церкви, чтобы глотнуть свежего воздуха, посмотреть, что происходит, оглядеться, выкурить сигарету.

Никос отвел жениха в сторону.

— Никто не отвечает, — шепнул он на ухо Акису. — Я думаю, мы должны отправиться туда. Прямо сейчас.

Почти все гости высыпали на улицу, провожая взглядом две решительно удаляющиеся фигуры. Они быстро исчезли за углом. Шум разговоров стих, когда стало ясно, что теперь на свадьбе нет ни невесты, ни жениха, и общее ликование сменилось подавленностью.

От Нафплиона до дома невесты в деревне было десять километров по узкой петляющей дороге. Никос и обычно-то водил очень лихо, а сегодняон несся сломя голову. За всю дорогу оба, и жених, и шафер, не проронили ни слова.

Все дома в деревне были выстроены из бетона сравнительно недавно, не более двадцати лет назад, однако краска на них успела покрыться пятнами и начала шелушиться. Пекарня, магазин, кафенион, школа и громадное здание муниципалитета выкрасили в одинаковый сероватый цвет, а чтобы улица своими резкими линиями не напоминала чертеж, вдоль нее посадили деревья.

Наконец Акис и Никос увидели дом невесты — того же скучного цвета. Вьюнки на перголе завяли, листва с растущей во дворике оливы облетела. У входа стояла машина, готовая отвезти невесту в церковь. Машина была кроваво-красного цвета — такого же, как и розы, которые Акис все еще судорожно стискивал в руке.

У дома стоял старик лет шестидесяти. Слева от него — молодой человек, справа — девочка. Отец, брат и сестра невесты, принаряженные к торжеству. Дешевая ткань мужских костюмов отливала ярким блеском даже в такой облачный день; накрахмаленные воротники новых рубашек вреза́лись в шею; узкие туфли жали ноги. Отец и сын были сухопары. Платье на девочке трещало по швам, что еще больше подчеркивало ее полноту. Пятна пота под мышками расползались по рукавам, глаза ее опухли от слез. Все трое были бледны, лица казались безжизненными.

Акис подошел к отцу невесты, заглянул ему прямо в глаза. Они были одного роста. Сын сделал шаг к отцу, желая защитить старика, а дочка ухватила его за руку. Все молчали.

Из дома доносились приглушенные женские рыдания. Плач матери.

Отец заметно трясся и поминутно дергал головой — в сторону, противоположную Нафплиону. Дорога через деревню уходила дальше на север.

Никос заговорил первым.

— Она уехала в Афины? — резким голосом спросил он.

Отец подтвердил это коротким кивком. Дети пододвинулись еще ближе, чтобы в случае чего загородить собой отца. Даже если бы они и попытались заговорить, их пересохшие губы не произвели бы ни звука.

Акис почувствовал легкое прикосновение пальцев Никоса к своей руке и сделал шаг назад. Они оба подозревали, что Савина уехала не одна. До Никоса на предыдущей неделе дошли кое-какие слухи, но он предпочел не говорить о них своему другу.

Глаза старика блестели от страха, и Акис смотрел на него с презрением. У хорошего отца должна быть власть над дочерью.

Он бросил цветы на землю у ног несостоявшегося тестя, повернулся спиной к этим троим и спокойно зашагал прочь. Никос шел рядом.

Они сели в машину, и Никос рванул с места прочь из деревни. Оба глядели вперед, не поворачивая головы, и хранили молчание. Через пять минут Никос остановился.

— Мы должны решить — когда? — сказал Никос.

— Если, а не когда, — тихим голосом ответил Акис.

— Никаких «если», Акис. Вопрос только в одном — когда?

Они переглянулись. Оба были родом из Мани. Вендетта была у них в крови.

— Я могу взять туда вечером моих братьев, — произнес Никос. — Отца и сына, по крайней мере…

— Нет, — задумчиво возразил Акис. — Есть месть посильнее этой.

— Посильнее, чем прострелить кому-то голову?

— Да. Страх. Вечный страх в ожидании пули. Эта семья будет жить в страхе.

Акис посмотрел в окно. Окинул взглядом пейзаж, увидел море вдали, подумал о том, как далеко успела уехать Савина и надела ли она свое жемчужно-белое подвенечное платье — нифико. Надевала ли она его когда-нибудь вообще? Он пытался контролировать ревность, бушевавшую в нем: его женщина была с другим и вечером ляжет в постель в объятиях другого.

Он повернулся к своему самому старому другу и заговорил медленно, убежденно:

— Савина всегда будет ждать звонка. Где бы она ни находилась, она будет вздрагивать, когда зазвонит телефон. Ее семья не будет знать покоя. Никто из ее семьи.

— И ты вернешься в церковь и предстанешь перед толпой, будешь терпеть унижение? Подставишь другую щеку? Ты с ума сошел, Акис? Рассудка лишился?

Акис не ответил. Он понимал месть лучше, чем его друг.

Они вернулись к церкви; она опустела, теперь на улицу высыпали все.

Женщины отошли в сторону, а друзья жениха сгрудились вокруг него. Акис с удовольствием предоставил своему кумбаросу право давать объяснения.

Родня и друзья невесты были потрясены не меньше, чем все остальные, а помимо того, их охватил страх. Они поспешили уехать из города, кроме тех, кто жил в Нафплионе. Эти отправились домой и наглухо закрыли ставни и двери.

Все, кто остался вокруг Акиса, уговаривали его немедленно начать действовать.

— Нет, — сказал он им. — Еще рано.

Тем вечером на площади остановились часы. Вероятно, тот, кто их заводил, болен. Замершие стрелки показывают без минуты пять. В тот момент много лет назад Акис все еще надеялся. Он не сомневался, что его невеста вернется.

А сейчас он смотрит на мальчика лет восьми, который бежит к фонтану. Там играют две девочки в розовых платьицах. Сорванец начинает скакать вокруг, однако девчушек, похоже, ничуть не беспокоит это вторжение, они делают вид, что вообще не замечают его.

Мальчик в светло-сером свадебном костюме и лакированных туфлях носится по мраморным плитам площади, однако топота не слышно. Если не считать Акиса, он единственный здесь, у кого нет пары, партнера.

© Carolyn Franks/Shutterstock (рамки фотографий)

Акис за прошедшие годы выпил так много ципуро, что, возможно, не верит своим глазам. Он видит себя самого — невинного и беззаботного. Чувствует комок в горле и говорит себе, что не нужно быть сентиментальным.

Ребенок, одетый как мужчина, смотрит на мужчину, плачущего как ребенок. Мальчик бросается прочь от девочек, взбегает по ступенькам.

В наступающих сумерках застыли стрелки часов, недвижен вечерний воздух. Акис оставляет, как обычно, горстку монет на металлическом столике и идет следом.

Мальчик, добежав до верхней ступени, поворачивает к церкви.

Акис подходит ко входу в храм. Шалуна и след простыл, но Акис видит, что церковная дверь распахнута.

Двадцать пять лет не был Акис в церкви. Он минует пулю в стене и входит внутрь. Дверь за ним захлопывается. В церкви очень торжественно; ее стены снизу доверху увешаны темными иконами. Он идет по проходу, останавливается перед алтарем, поднимает голову к кресту. Основание креста опирается на золотой череп с двумя скрещенными костями. Пустые глазницы, кажется, смотрят на Акиса, и он не может отвести от них глаз.

© Carolyn Franks/Shutterstock (рамки фотографий)

Акис поворачивается и видит мальчика в темной задней части храма. Мальчик в серебристом костюме смотрит на Акиса в упор, бросает ему вызов. Когда ребенок открывает дверь, его костюм ярко сияет в уличном освещении. А потом мальчик исчезает.

Акис выходит на улицу, но мальчика нигде нет.

Он пересекает площадь, направляясь к своей машине, и в этот момент слышит: часы бьют пять. Их снова завели.

Акис четверть века возил пистолет в машине. Время пришло. Они все заждались.

© Carolyn Franks/Shutterstock (рамки фотографий)

Я спросил у пары, что случилось дальше. В тот день Акис наверняка поехал в деревню и убил отца и брата бывшей невесты, но мать и дочь не тронул. Он не стал искать Савину, однако ее скорбь и чувство вины были, вероятно, страшнее смерти. Она не приехала на похороны, хотя бояться было нечего: Акиса Адамакоса арестовали в день убийства. Вероятно, Савина опасалась, что шафер может завершить месть.

Супруги из Нафплиона ничего не знали обо мне, так что не могли оценить иронию, ведь они рассказали мне историю обманутого человека.

Я зол на тебя за то, что ты сделала, за это убить мало.

Впрочем, даже если бы я вырос среди тех, у кого вендетта в крови, мне бы не хватило силы воли поднять пистолет, я уж не говорю о том, чтобы выстрелить. Печаль слишком сильно придавила меня.

Возможно, убийство приносит некий катарсис, но я уверен, что никогда не испытаю этого чувства.

Потеря женщины (или это была потеря лица?) четверть века пожирала Акиса Адамакоса. Но и спустя двадцать пять лет он не убил Савину. Возможно, он все еще томится в тюрьме, его мучают мысли о том, где она, с кем. Вполне могу представить, что и меня до конца дней будут терзать предположения о том, где ты, с кем занимаешься любовью; воображение неизменно будет рисовать мне подобные картины.

Супружеская пара сказала мне, что здесь многие браки все еще заключаются по согласованию между семьями, которые желают объединения. Возможно, Савину и Акиса хотели поженить именно из таких соображений. Трудно понять, какие чувства испытывала невеста, перед тем как запрыгнуть в машину и уехать в сторону Афин; вероятно, ее страсть была очень сильна, если она решилась на такой поступок. И столь же необъяснима причина, помешавшая тебе прилететь ко мне в Афины. Что же случилось в твоей жизни? Я предполагаю, что у тебя появился любовник. Меня всегда поражало то, как ты меняла мужчин одного за другим без перерыва. Ты не из тех женщин, которые могут существовать без спутника. Ты всегда должна быть с кем-то.

Я покинул Нафплион спустя пару дней, чтобы посмотреть другие красоты Пелопоннеса. Как-то днем я ехал по дороге и увидел указатель «Аркадия». Это слово вызывает в памяти счастливое видение благословенного края, но до этого момента я не подозревал, что идея рая на земле связана с конкретным местом. Мне и в голову не приходило, что утопический идеал представляет собой точку на карте.

И вдруг я там оказался. В самой Аркадии.

Почти три тысячи лет назад поэт Гесиод написал о тамошней жизни: «Жили те люди, как боги, с спокойной и ясной душою, горя не зная, не зная трудов. И печальная старость к ним приближаться не смела… А умирали, как будто объятые сном. Недостаток был им ни в чем не известен. Большой урожай и обильный сами давали собой хлебодарные земли»[7].

Сама природа осыпала благами аркадских пастухов, и поверить в это было очень легко, когда я ехал в тот день по Аркадии. Увидев пастуха со стадом, я представил его богом Паном, который, согласно мифу, бродил по этим горам в облике похотливого сатира с козлиными рогами и копытами, наигрывая на флейте.

Я мгновенно почувствовал, что из реальности перешел в область мифологии, пересек грань между правдой и вымыслом и оказался среди пейзажей, лучше которых нет на всей земле, в той жизни, о которой можно лишь мечтать, в окружении медовых трав, цветочных ароматов, птичьих трелей. Эта пасторальная идиллия была так далека от городов, что люди, живущие здесь, по праву считались чистыми и благородными.

Нигде больше в Греции я не видел столь сочной зелени и густой листвы, таких пышно цветущих деревьев. Красоту пейзажа подчеркивал солнечный, ну просто идеальный день. Время от времени вдали мелькали шиферные крыши коттеджей, прилепившихся к склону холма.

На картине Пуссена в Лувре (мы могли бы когда-нибудь пойти туда вместе) изображены аркадские пастухи, собравшиеся вокруг надгробия. Их вдруг осенила истина: смерть неизбежна, даже если ты живешь в раю. Может быть, я думал о том же, проезжая по этой благодатной земле. Мои глаза наслаждались ее красотой, но в то же время я испытывал некоторое беспокойство. Теперь-то мне известно, что рая на земле быть не может, но когда я пишу эти слова, вспоминаю, насколько был благодушен, представляя себе наше будущее, насколько иллюзорным было мое счастье.

Я проехал несколько деревень, застроенных каменными домами, и притормозил в одной из них. Это был Космас. При виде широкой безжизненной площади мурашки побежали у меня по коже, и я решил ехать дальше. Час или около того спустя я оказался в Триполи. Все еще немного опьяненный красотой Аркадии, я с облегчением обнаружил себя в приятном, правда более приземленном местечке. Я заметил бар на боковой улочке между двумя заброшенными промышленными зданиями. Все стены поблизости были испещрены граффити: жирными линиями, мастерски выполненными, иногда карикатурными рисунками, лозунгами и фразами. Это место подходило моему сердитому беспокойному настроению.

Время приближалось к шести, и девица в баре угрюмо протирала столики. Когда я вошел, она даже не потрудилась взглянуть на меня. Возможно, она не заметила моего прихода, поскольку внутри громко играла музыка. Футболка с коротким рукавом не могла скрыть татуировок на плечах и предплечьях официантки. Красотка еще та: в ноздре колечко, на каждом ухе по десятку пирсингов, голова наполовину обрита. Оставшиеся волосы имели фиолетовый оттенок свежего синяка, а на ее руках были наколоты перекрещивающиеся шрамы.

Спустя некоторое время она все-таки подошла и приняла у меня заказ на пиво. Я был ее единственным клиентом, и потому у нас завязался разговор. Лицо у нее было прелестным, но казалось рассерженным — Ева сердилась и на саму жизнь, и на ту землю, по которой она ходит. Но больше всего она злилась на свою страну — на Грецию. Как и миллионы молодых людей, Ева считала, что ее кинули.

Два года назад она бросила университет. «Какой смысл? — сказала Ева. — Большинство ребят моего поколения болтаются без работы, так какой прок от образования? Отправиться в мир со знаниями, которые никому не нужны? Бесполезно все это».

Я чувствовал, что Ева глубоко разочарована. Судя по манере разговора, она была большой умницей, страстной натурой. И к тому же талантливой: плотный рисунок граффити на стенах внутри и снаружи оказался ее работой. Это были сложные, мастерски выполненные изображения, и я не преминул это заметить.

— Перед вами не какой-то случайный набор, — заявила она с ноткой вызова в голосе. — Рисунки рассказывают историю.

Я присмотрелся внимательнее. Рядом с кривыми линиями странных, едва ли человеческих фигур и форм текли черные, похожие на паутинку буквы. Ева говорила правду: слова и рисунки вместе рассказывали историю. Закончив ее читать, я понял: не только меня резануло свойственное аркадскому ландшафту противоречие между обещаниями идеальной жизни и суровой реальностью.

Для Евы Аркадия — место, которое могло бы быть раем, — стало кошмарным символом самой Греции.

Et in Arcadia ego

[8]

Атанасия, чье имя означает «бессмертие», выросла среди пыли и шума Афин. Она любила свой город, и ее не мучило любопытство увидеть, что находится за его пределами. Однако тем воскресным утром она отправлялась в деревню Аркадию, что за Космасом, еще выше в горах. Там родился ее отец и появилась на свет она сама — двадцать восемь лет назад.

Григорис Малавас умер, когда ей было два года, и она его не помнила. Это имя редко упоминалось, пока она росла. Никаких фотографий, никаких свидетельств о его существовании не сохранилось. Была только она. Она одна после него и осталась. Год назад умерла мать, и когда Атанасия убирала ее квартиру, она обратила внимание, что в шкафу нет ни одной траурной вещи, а среди бумаг — ни одного документа: ни свидетельства о браке, ни свадебной фотографии, ни письма, в котором два их имени стояли бы рядом.

У Атанасии не сохранилось воспоминаний о деревне. Ее мать уехала оттуда после сороковин по отцу, и вопроса о возвращении никогда не возникало. Даже для того, чтобы отметить первую, или третью, или какую-нибудь иную годовщину смерти Григориса Малаваса. «Его брат сделал все, что нужно», — без излишних комментариев сказала мать Атанасии много лет спустя. Так она узнала, что у нее есть дядя. Хотя жив он или нет, не было известно.

А теперь, когда ей исполнилось двадцать восемь, этой независимой женщиной овладело любопытство. Ее мучили вопросы, на которые она не получила ответов (точнее, вопросы, которые она так и не задала), и она решила наведаться в Аркадию — узнать, правда ли все то, что пишут и говорят об этом месте. Убедиться, действительно ли оно самое красивое на земле. Она ехала по петляющей дороге, забираясь все выше в горы, и вот ей показалось, что деревня уже неподалеку. Атанасия остановилась, чтобы восхититься видом селения внизу, полюбоваться на гору Парнон. Сделала глубокий вдох, и чистота, прохлада и свежесть воздуха чуть не обожгли ее легкие.

Этот ландшафт вдохновлял многих художников, но ни один из них не сумел передать очарование той картины, что простиралась вокруг.

Атанасия десять или пятнадцать минут стояла, упиваясь этой красотой. Тут росли сосны, платаны, вдалеке высились кедры. В этом месте словно сосредоточилась вся сила жизни, взрывная мощь природы являла себя во всей красе. Деревья были покрыты густой листвой, зеленой, желтой, золотой; ветки гнулись под тяжестью орехов, ягод и веселых птиц, прилетевших полакомиться ими.

Атанасия подняла взгляд и увидела водопад, который обрушивался в реку со стометровой скалы. Шум мощного потока — вот единственный звук, который она здесь слышала. У нее под ногами росли крохотные поздние цветы, похожие на изящные звездочки, и она стала ступать осторожнее.

Время шло. День только начал клониться к вечеру, но солнце уже коснулось гор, и Атанасия с неохотой села в машину. Однако через несколько поворотов пришлось резко нажать на тормоз: дорогу перекрыло козье стадо с добрую сотню голов. Впереди шагал человек, который шикал и кричал на своевольную козочку, решившую прогуляться и взбиравшуюся по скале. За пастухом следовала крепкая женщина — и плечи у нее были пошире, чем у него. Она повернулась, и Атанасия почувствовала всю силу ее недовольного взгляда. «Ничего — подождешь!» — было написано на суровом лице горянки.

В правой руке у нее была длинная палка, которой она направляла животных, а в левой она держала за задние ноги какое-то маленькое существо, похожее на зайца. Атанасия опустила стекло и увидела, что существо слабо сопротивляется. Она поняла, что это не заяц, а козленок, на его шкурке все еще оставался матовый послед, кровь сочилась из лона матери, которая цокала копытами впереди, уже забыв о своем чаде. Природа не знает сентиментальности.

Атанасия дождалась, когда отставшая от стада коза, пошатываясь на нетвердых ногах, догнала остальных, и поехала дальше.

Через несколько километров она увидела деревню; над крышами беленых домиков, прилепившихся к склону, поднимался дымок. Каменные стены сияли в солнечных лучах, и она представила себе мерцание горячих язычков пламени в очаге.

Она оставила машину под развесистым платаном на площади, где главенствовала громадная церковь с величественной колокольней, возвышавшейся над деревенскими постройками. Атанасия, в силу привычки, пошла к храму. Не помолиться, а поставить свечку за упокой души матери. Обнаружив, что дверь заперта, молодая женщина направилась через площадь к кафе — их было несколько, и перед каждым стояло чуть ли не по сотне стульев. Какое странное безлюдье, подумалось ей. Почему ожидалось столько народу, но никто не пришел?

Огромное пространство площади, высоченная колокольня — и никого вокруг… В этом было такое несоответствие, что от прохладного воздуха, который всего час назад живительной волной вливался в легкие, у нее мурашки бежали по коже.

Несмотря на огромное количество стульев перед каждым кафе, табличка «Открыто» висела на двери лишь одного заведения.

Она вошла, но двое мужчин, игравших в тавли[9], не обратили на нее внимания. Ни один из них даже глаз не поднял. В зальчике было тепло от металлической печки. Наконец Атанасия услышала щелчок последней кости по доске, хлопок крышки и мужской голос:

— Ти телейс? Что вам угодно?

Мысли ее смешались. Она смотрела на каштаны, которые жарились на огне, они разогревались и трескались.

— Кофе, будьте добры, — с сахаром, глико.

Он молча приготовил кофе с сахаром. Второй посетитель вышел.

Атанасия в ожидании оглядывалась. Всюду, казалось, лежал слой пыли. Шкафчики и полки были битком набиты всякой всячиной. Она увидела радиолу пятидесятых годов, камеру, два охотничьих ножа, потрепанные журналы, кофейник со щербинкой, кувшин с драхмами, бывшими в ходу до появления евро, и черно-белую фотографию троих мужчин, стоявшую в рамке. Там был даже старый, заржавевший револьвер, висевший на крючке. Каждый из этих предметов когда-то имел цену и значение, а теперь казался никчемным хламом. Она поймала себя на мысли: захаживал ли ее отец в это кафе и смотрел ли на эту коллекцию, нынче ставшую рухлядью.

— Что привело вас сюда?

— В Аркадию? — спросила она.

Едва начавшийся разговор прервало появление близнецов лет пяти в сопровождении отца. Мужчина и рта не успел раскрыть, как хозяин налил ему в стакан прозрачную жидкость. Тот залпом осушил его, стукнул им о стойку бара, и хозяин тут же налил посетителю новую порцию. Бутылку оставили на стойке. Тем временем мальчики, одетые в одинаковые зеленые тренировочные костюмчики из нейлона, принялись дразнить канарейку в клетке, которая стояла в углу. Один из них водил вверх-вниз по проволоке клетки ключом от отцовской машины, ему нравились и скрежет, и страх крохотной птички. Другой перескакивал с ноги на ногу, при каждом прыжке подталкивая столик под клеткой, который раскачивался из стороны в сторону. Отец не обращал на детей внимания. Сыновья нашли себе занятие, и он мог насладиться выпивкой.

Широкоплечий бородатый хозяин поставил перед Атанасией чашку. На десять процентов она была наполнена жидкостью, а на девяносто — гущей: таков кофе по-гречески. К нему был подан стакан холодной воды, и Атанасия выпила его.

Несколько секунд спустя грек вернулся, сел рядом с ней, подтащив стул и оседлав его, словно это был конь, затем очистил несколько поджаренных каштанов и бросил на стол вместе с шелухой. Молодая женщина увидела выползающую личинку и поморщилась от отвращения. Казалось невероятным, что личинка выжила в огне.

— Зачем же вы сюда приехали?

Таким тоном не вопросы задают, а допрашивают, подумала она.

— Моя семья, точнее, мой отец — родом отсюда.

Хозяин кафе чистил каштаны и жевал их, не проявляя интереса к ее ответу.

— После его смерти моя мать уехала из деревни, — добавила она. — Я бы хотела увидеть его могилу.

— А фамилия у вас какая?

— Малавас.

— Я тоже Малавас. Яннис. Нас тут много таких. — Он продолжал очищать каштаны и есть. Затем хрипловатым голосом произнес: — Это не означает, что мы близкие родственники. — Когда он говорил, крошки вылетали из его рта.

— А где мне найти кладбище?

— Вверх по холму за площадью, примерно через полкилометра. Идите, там слева увидите.

Он закурил, долго смотрел на нее, так что ей стало не по себе, а потом ушел за стойку.

— По крайней мере, вы можете не сомневаться, что найдете его там, — сказал он. — Если кого похоронят в этой деревне, то он там и остается. Места всем хватает.

Она положила евро на стол и вышла. С удовольствием вдохнула свежий воздух. Ей успели надоесть и гвалт, поднятый двумя неслухами, и табачный дым, который владелец бара, казалось, намеренно пускал ей в лицо.

Деревня, как и прежде, оставалась мертвой, но ландшафт за ней казался еще красивее. Дорога на кладбище была обсажена старыми каштанами, их упавшие плоды хрустели под ногами. Атанасия поднималась все выше, оглядывала окрестности. В бесконечность тянулись холмы и горы в изумрудных и золотистых тонах, на небе не было ни облачка.

До кладбища она добралась через пятнадцать минут и удивилась, увидев широко открытые, словно для нее, ворота. Все надгробия были из белого мрамора, на многих стояли величественные статуи. На каждой могиле — фотографии, стихи, подношения. Ничуть не похоже на Первое афинское кладбище. Незадолго до кончины ее матери умерла очень известная, легендарная певица, и Атанасия вместе с матерью ходила в некрополь — положить цветы на могилу знаменитости. Атанасию тогда поразило грандиозное надгробие, и потому не менее пышные и мастерски выполненные каменные обелиски в этой дальней деревне вызвали у нее удивление.

Что ж, место вечного покоя содержалось в значительно лучшем состоянии, чем деревня, из которой она сюда пришла. Здесь царили аккуратность, упорядоченность, кладбище было ухоженное. Старые памятники явно чистили регулярно, даже те надгробия, под которыми люди упокоились больше полувека назад, выглядели как новенькие. Она нигде не заметила привычного выцветшего шелка искусственных цветов. На каждой могиле лежали свежие букеты, в основном гвоздики, розы и лилии, и Атанасия чувствовала их аромат.

Она не ожидала, что здесь так почитают усопших и лелеют память о них, но не меньше ее потрясло осознание того, что мертвецы числом превосходят живых.

Яннис Малавас не обманул ее. Она видела десятки могил с этой фамилией и немало с таким же именем, как у ее отца, хотя не нашла ни одного памятника с датой его смерти. Дату она запомнила. А фотографии на могилах ничего ей не говорили — она не знала, как выглядел отец. У матери не было снимков покойного мужа.

До сумерек бродила Атанасия по аллеям между обелисков и плит. Она не питала сентиментальных чувств к отцу, которого не знала, но многие надгробия с фотографиями, стихами и дарами умершим тронули ее. Полчаса ходьбы по кладбищу — и ее вдруг поразил тот факт, что она читает только мужские имена. Было несколько молодых, трагически погибших в юности, несколько умерших в зрелые годы, но в основном здесь лежали семидесяти- и восьмидесятилетние. Ряд за рядом, ряд за рядом.

Стемнело — и Атанасия поняла, что пора уходить. Она не нашла того, что искала, но у нее возник вопрос: где женщины? Она решила вернуться тихими улочками на площадь, пустынность которой уже не так удивляла. Женщины отсутствовали не только на кладбище среди мертвых, но и среди живых.

Несколько магазинов теперь были открыты. Атанасия прошла мимо лавки мясника, который за окном орудовал топориком для разделки туш. Двое мужчин несли подносы с булочками из пекарни; в бакалейной лавке хозяин обслуживал тощего юнца.

Когда она свернула на площадь, время приближалось к восьми. Ей попалась на глаза видавшая виды машина. Грязная. К лобовому стеклу была прилеплена написанная от руки бумажка: «Такси». Атанасии понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что ее «микры» нет на месте. Женщина моргнула. Она не сомневалась, что оставила машину под платаном, а теперь ее там не было.

Она без колебаний направилась в кафе — спросить хозяина, не видел ли он что-нибудь. Теперь там находилось несколько мужчин, они в основном сидели за разными столиками, и Атанасия почувствовала устремленные на нее взгляды. Все посетители были приблизительно ровесниками ее отца.

Она подошла к бару и с волнением принялась ждать, когда появится Яннис Малавас. Он, казалось, исчез, хотя перед всеми клиентами стояла выпивка.

Наконец он вышел откуда-то из задней двери. Лицо его ничего не выражало, будто он видел Атанасию впервые и не разговаривал с ней совсем недавно.

— Моя машина исчезла… — пробормотала она, ожидая хотя бы капельку сочувствия. — В деревне есть полицейский участок?

Хозяин кафе кивнул и буркнул:

— Полицейский вон там сидит.

Полицейским оказался тот самый отец близнецов. Он, судя по всему, продолжал опустошать стакан за стаканом.

— Но он не на службе, — возразила Атанасия.

Полное безразличие грека встревожило ее.

Может быть, она сумеет найти в Афинах того, кто приедет за ней? Или рано или поздно туда пойдет рейсовый автобус? Желание поскорее уехать отсюда охватило ее.

— У вас есть телефон?

— У нас старый таксофон, — сказал владелец кафе, показывая в угол. — Только он не принимает евро.

Евро были в обращении уже несколько лет, но он даже не позаботился о том, чтобы переделать телефон.

— Так как?..

— Ничем не могу вам помочь. — Грек пожал плечами и повернулся к ней спиной.

— А такси? — Она была близка к отчаянию.

— Не в такой час, — сказал сидящий в углу человек, которого она не заметила прежде.

Атанасия оглядела безразличные лица. Их враждебность была вполне ощутима, в воздухе плотно висели дым и молчание.

«И это жители рая?» — спросила она себя. Атанасия вспомнила о единственной женщине, которую видела сегодня, и поняла, что эта пастушка, чтобы выжить, должна была преобразиться в мужчину. Возможно, все остальные женщины давно отсюда уехали. Как ее мать.

Атанасия знала: выбора у нее нет. Нужно как можно скорее выбираться отсюда.

Когда появилась луна, она бросилась прочь. Аркадия — не место для женщин.

Я понимаю, откуда взялась история Евы, и ее основная мысль вызывает у меня сочувствие. Я спрашиваю себя: к чему придет поколение, которое день за днем живет со знанием того, что им во многом отказано?

Вполне вероятно, Ева и ее друзья через два-три десятилетия очнутся и поймут, что упустили шанс использовать свой потенциал и полжизни потратили впустую. Это ощущение отчуждения в Греции очень-очень сильно. Оно дает о себе знать в каждом поселке и городе. Оно может выплеснуться в граффити, но его реальное проявление — разочарованные лица. Миллионы молодых людей не видят будущего в собственной стране. Они чувствуют себя так, словно родина повернулась к ним спиной. Если у них есть возможность, они бегут, как Атанасия. Может быть, такой путь выберет и Ева, если ей хватит силы воли.

Около десяти часов бар начал заполняться. Вот они — «лишние люди». Им за двадцать или за тридцать (а кому-то и за сорок). Все явно получили хорошее образование, все проявляли категоричность в суждениях, радовались шансу попрактиковаться в английском; среди них было несколько геев и лесбиянок. Споры шли на самые разные темы: от коррупции до Кавафиса[10], от капитализма до кризиса. Мы говорили о гендерном вопросе, о власти, о доминировании мужского эго в греческом обществе. В Греции немало сильных женщин, но представительницы старшего поколения нередко остаются в подчинении у своих мужей. Да-да, соглашались со мной. У всех были матери, которые ходили по магазинам, готовили еду, убирали жилье, хотя при этом работали на полной ставке.

Ева, хотя и бегала туда-сюда с выпивкой для клиентов, часто включалась в разговор. История, которую она рассказала, отражала ее собственный опыт, и я видел, что девушка кипит праведным гневом против того разрушения, к которому привели ее страну мужчины. Она возлагала вину на политиков-мужчин, которые много десятилетий руководят страной. Поскольку женщины до недавнего времени не играли сколько-нибудь значительной роли в греческой политике, никто ей не возражал.

— Боги дали Греции такую благодатную землю, — сказала Ева, поставив на стол поднос с рюмками, — но посмотрите, что они с ней сделали…

Мужчины и женщины кивали. Действительно, кошмар.

— Стин ийеа мас! Будьте здоровы!

Двадцать собравшихся чокнулись.

Тем вечером мы жили одним мгновением. Все остальное нам было побоку.

Большинство посетителей бара не имели работы, но каким-то образом находили деньги на алкоголь, сигареты, травку. Один из них оказался диджеем, и в полночь загремела музыка. Музыка была гипнотической — я вскоре забылся под ее звуки.

Понятия не имею, когда мы высыпали на улицу. Смутно помню, что уже начинало светать. За руль я сесть не мог. Когда мои новые знакомые поняли, что мне негде ночевать, все наперебой стали звать к себе, мол, диван найдется. Я отправился к двум бородатым братьям, которые снимали небольшую квартиру напротив бара, и проспал мертвым сном до двух часов дня. Проснулся я раньше хозяев, поэтому оставил им записку с моим электронным адресом — вдруг представится случай отблагодарить их в Лондоне за гостеприимство.

Прежде чем уехать, я зашел в бар в надежде выпить чашечку кофе. Ева была там, такая же неулыбчивая, как вчера, и ее непримиримость начала будить во мне мрачные мысли. Я находил Еву очаровательной, и вместе с тем меня беспокоила злость, поселившаяся в ее душе. Девушка приготовила мне крепкий кофе, я ее поблагодарил за замечательный вечер, а когда уходил, заметил, что она яростно пишет что-то на стене, где оставалось немного свободного места. Может быть, я когда-нибудь вернусь и прочту еще одну из историй Евы. Но в глубине души надеюсь, что к тому времени ее здесь уже не будет.

Я снова поехал на юг. Мне хотелось посетить Каламату. После зависания в аэропорту мне меньше всего хотелось осматривать город, но несколько недель спустя я подумал: почему бы и нет? Там есть археологический музей, который меня очень интересовал.

Про Каламату лучше много не читать, иначе и не захочешь туда ехать. В книгах пишут про порт, сутенеров, проституток, сообщают об экспорте оливок и изюма. Городок, вероятно, не очень привлекателен для туристов, но в нем есть обаяние, на которое в спешке можно и не обратить внимания.

Более комплиментарное описание предполагает, что название города происходит от слова «каламатия» — «прекрасные глаза». Еще это может означать удачу в том смысле, что «мати» — это «глаз, отгоняющий зло». Во всяком случае, в Каламате меня не покидало хорошее настроение, могу заверить.

В этом городке есть убогий порт, главная площадь — приблизительно в километре от моря, с десятком преуспевающих кафе, — старый квартал и даже замок. Ничто здесь не просится на открытку, зато радует своей подлинностью. Приятно и то, что в середине октября тут случилось несколько последних теплых деньков перед наступлением холодов.

Я чувствовал себя почти счастливым, когда осматривал археологический и военный музеи, сидел в кафе, бродил по городу. Не испортил впечатления даже необычный железнодорожный музей, напоминающий то ли приют для престарелых, то ли склад списанных вагонов. Никто не может объяснить, почему одно место нравится ему больше другого, но в пользу Каламаты, несомненно, говорит дружелюбие ее жителей — они приветливее, чем другие греки, и у меня остались приятные воспоминания об их улыбках и ощущение, что они понимают, как им повезло.

Я пошел купить табака (да, я сдался) в киоске и увидел бродячего музыканта — он на другой стороне улицы пристраивал на земле открытый футляр от своей бузуки[11].

— Панагия му! Именем Богоматери! — сказал киоскер, громко стукнув по пластиковому прилавку кулаком с причитающейся мне сдачей. — Опять он…

— Плохо играет? — поинтересовался я.

— После Антонио все плохо играют.

— Антонио? — переспросил я.

Музыкант к тому времени уже вовсю наигрывал песню. Люди проходили мимо, словно не замечая его, никто не бросил ему в открытый футляр даже десяти центов.

Хотя за звуками музыки трудно было что-нибудь услышать, хозяин киоска подался ко мне и через разделявшее нас маленькое окошко начал рассказывать о человеке, которого называл Антонио.

— Он был величайшим из музыкантов, когда-либо приезжавших в город, — сказал киоскер. — Уже несколько лет прошло с тех пор, но некоторые все еще его вспоминают.

Я весь обратился в слух.

— Миа фора каи енан каиро… — начал он. — Давным-давно…

Трудно было понять, в какой мере он преувеличивает. Правдива или нет была каждая часть его рассказа, но некий скрипач явно существовал, и однажды он приехал в Каламату и оставил по себе незабываемое воспоминание.

Когда киоскер умолк, уличный музыкант все еще продолжал играть.

— А сегодня мне хочется только заткнуть уши. — Таков был комментарий рассказчика.

Ария на струне соль

© MikhailSh/Shutterstock

Однажды осенним днем начальник станции, который отмечал прибытие и отъезд иностранцев, увидел человека, который сошел с коринфского поезда, держа в руках поцарапанный футляр от скрипки. Выглядел приезжий весьма примечательно: губы растянуты в улыбке, глаза сверкают.

В праздничные дни в Каламату наведывалось немало странствующих музыкантов с бузуки и кларино[12], но этот скрипач ничуть на них не походил. Одет он был аккуратно, а когда брался за смычок, улицы наполнялись звуками такой музыки, какой город никогда прежде не слышал.

Даже дети переставали играть и бежали слушать скрипку. Они были смелее взрослых и не боялись приблизиться к скрипачу. Как-то раз, когда он закончил очередную пьесу, один из ребят протянул руку и прикоснулся к инструменту.

Это не был неловкий жест. Мальчик хотел рассмотреть скрипку, почувствовать, горячая она или холодная, гладкая или шероховатая. Скрипач понял.

Он наклонился, чтобы показать инструмент мальчику, а тот дернул одну из струн, провел пальцами по прихотливому завитку грифа, вырезанному в форме головы.

— Похоже на тебя! — воскликнул ребенок. — Это ты?

© DutchScenery/Shutterstock (ретушь)

Мальчик взглянул на скрипку, потом на ее владельца, потом снова на скрипку.

— Да, это ты! Смотрите! — вскрикнул он, подзывая друзей. — Это он! Это он!

Ребятишки сгрудились вокруг.

И верно, сходство было налицо.

Ребенка очаровала скрипка, он инстинктивно чувствовал ее красоту.

— Напоминает тигра, — сказал он, восхищаясь нижней декой, сделанной из цельной древесины полосатого пенсильванского клена.

Его друзья давно убежали и теперь гоняли мяч по площади. А маленький мальчик все больше погружался в изучение скрипки, разглядывал вычурные колки с крохотными жемчужинами, изящную подставку, плавно изогнутые обечайки. Видимо, только пытливый глаз ребенка мог оценить все эти тонкости.

А скрипач все это время не выпускал инструмента из рук, хотя и позволял мальчику крутить его так и сяк, разглядывая во всех подробностях. Луч солнца проник внутрь корпуса, высветил надпись, видимую через эфу, резонаторное отверстие.

— Ан-то-ни-о…

Мальчик был умный, он уже знал латинский алфавит, а потому сумел разобрать буквы.

— Антонио! Антонио! — довольно вскричал он. — Меня тоже зовут Антонио! Мы тезки!

Мальчуган предположил, что кто-то написал имя владельца внутри скрипки, и решил еще разок попытать свои силы в чтении:

— Антонио С-т-р-а…

Но дальше дело не пошло. Длинное слово трудно было разобрать в темной сердцевине скрипки.

Скрипач улыбнулся, вскинул инструмент к подбородку и снова заиграл. Музыка полилась, сладкая, словно мед, мягкая, будто старое вино. Не было ни одного диссонирующего звука, ни одной фальшивой или сыгранной не вовремя ноты.

Когда рядом были дети, музыкант выбирал яркие, легкие мелодии. Мальчишки бросили свой мяч и потянулись к нему. Они начали гоняться друг за другом вокруг музыканта, пока головы у них не закружились, и тогда они стали подпрыгивать в такт игре. Девочки взялись за руки и закружились в хороводе. Быстрая музыка искрилась радостью, и дети не могли устоять на месте.

— Антонио! Антонио! — кричали они, и скоро уже весь город знал это имя.

Арис, владелец находящейся поблизости таверны, услышал его и сказал:

— Слушай, Антонио, заходи, поешь.

В его таверне было необычно многолюдно в этот день. Арис устал считать конкурентов и давно пришел к выводу, что посетителей можно привлечь только всяческими новинками. Он прекрасно понимал, кому именно обязан сегодняшним успехом, и потому хотел завести дружбу с музыкантом.

«Антонио» давал концерт вот уже больше трех часов, но пальцы его словно не знали усталости. Он рассовал по карманам монетки, брошенные в открытый футляр скрипки, поворотом серебряного винта ослабил натяжение волоса на смычке. Потом аккуратно уложил инструмент в футляр, прислонил его к стулу и уселся в ожидании угощения. Казалось, на площади, где больше не звучала музыка, воцарилась звенящая тишина.

Арис появился с несколькими блюдами на подносе и поставил их перед скрипачом.

— Стифадо, хорта, фасолакия, — перечислил он. — Тушеное мясо, зелень, фасоль.

Он уже принес пол-литра красного вина в медном кувшине, и оно в мгновение ока было выпито.

Музыкант тут же набросился на еду. Рот у него был набит, и Арис понял, что завязать разговор не получится. Он оставил скрипача в покое.

Когда тарелки опустели и последние капли соуса были собраны с них мягким, вязким хлебом, музыкант взял свою скрипку и перешел на другую сторону площади, потом исчез в направлении моря, где не было ни кафе, ни слушателей.

— Возвращайтесь! — крикнул ему вслед хозяин таверны.

Арис знал, что его траты на бесплатный ужин для музыканта — ничто по сравнению с сегодняшней рекордной выручкой.

Магда была не замужем, и среди ее ровесниц в Каламате таких, как она, можно было пересчитать по пальцам. Родители ее умерли, и она жила одна в квартире над семейным магазинчиком, где продавались мотки шерсти для вязания, ленты и нитки. Магда когда-то была обручена, но свадьба расстроилась по веской причине: выяснилось, что у Магды не может быть детей. Теперь она стала йеронтокори, старой девой. По иронии судьбы она считалась самой красивой женщиной в Каламате — просто вне конкуренции, — а ее роскошные блестящие волосы, дерзкий рот, пышные груди были предметом вожделения многих мужчин.

В тот вечер Магда, как обычно, вышла прогуляться из своего магазина, расположенного в старой части города; путь ее лежал через главную городскую площадь. Магду приветствовали одобрительным свистом и улюлюканьем. В этом не было никакой враждебности. Большинство мужчин, сидевших в кафе, знали ее и так выражали одобрение.

Она всегда привлекала мужское внимание. Конечно, такие груди трудно скрыть, они всегда выпирали под блузкой, делая задачу пуговиц непосильной.

— Магда! Как дела?

Все они знали ее имя.

— Неплохой денек выдался?!

— Хорошего вечера!

Их приветствия звучали весело, радостно. Окликали старые друзья, добрые знакомые. Большинство из них учились с Магдой в одном классе, в одной гимнасио, а некоторые впервые, двадцать лет назад, украдкой поцеловались именно с ней.

Она улыбнулась и помахала им в ответ.

Погода для такого времени года стояла теплая, и ветки нерадзия, апельсиновых деревьев, росших вдоль улицы, клонились к земле под тяжестью плодов.

Магда подошла к порту по прибрежной дороге, у которой выстроились в ряд многолюдные кафе. Она всегда заходила в одно из них, принадлежащее ее кузену Андреасу, садилась за столик снаружи и закуривала. На море стоял штиль, и бетонное пространство порта было пустым, если не считать горстки людей, слоняющихся без дела поодаль в ожидании судна, которое нужно разгрузить и загрузить новым товаром. Склады были забиты ящиками с сухофруктами, подготовленными к отправке, и громадными бочками с оливковым маслом.

На фоне медленно розовеющего неба катился на велосипеде человек.

Внезапно что-то разорвало тишину. Источник звука находился где-то поблизости. А звук длился на одной ноте, и Магда повернула голову.

Она увидела красивого человека средних лет со скрипкой. Он плавно провел смычком по струнам, потом сыграл вторую ноту. Он смотрел на Магду — возможно, черпал в ней вдохновение, возможно, вовсе ее не видел, — но она чувствовала, что музыка исполняется для нее.

Он был один. Она, как обычно, сидела в одиночестве. Замужние женщины поглядывали на нее с подозрением, почти никто никогда не приглашал ее подсесть к компании.

Что это были за ноты? Она знала звуки бузуки и багламы[13], могла станцевать коленца каламатианоса[14] лучше всех в городе. Музыку обычно сопровождали движения, но эта мелодия лишила ее способности двигаться. Прекрасное пение скрипки очаровало Магду.

Она мгновенно подпала под обаяние музыки и закрыла глаза, вслушиваясь в каждую ноту и даже оценивая интервалы между ними.

Поначалу волоски у нее на руках поднялись, как у кота в драке. Потом она ощутила незнакомое покалывание в глазницах, горловой спазм, жар, охвативший шею. И ясно почувствовала, как слезы катятся по щекам. Она протянула руку, взяла салфетку из подставки на столе и отерла влагу с лица, но слезы все текли и текли.

Как и большинство ее земляков, Магда никогда прежде не слышала такой музыки. Она смотрела, как мужчины и женщины перед уходом бросают монетки в футляр скрипки. Кто кидал несколько центов, кто — евро, и скоро скопилось столько денег, что хватило бы на обед. Люди платили не за музыку, а за то действие, которое она на них оказывала. До появления скрипача здесь был слышен лишь гул разговоров. А теперь спокойствие моря, казалось, усиливало музыку; даже когда скрипка «шептала», ее голос раздавался повсюду. А порой он поднимался до крещендо, перекрывая звуки человеческой речи, подобно взрыву.

Магда не была уверена, что ей нравится собственная непроизвольная реакция на музыку, но поделать она ничего не могла. Слезы по-прежнему струились по щекам, и вскоре небольшая горка использованных салфеток лежала перед ней на столе. Она обратила внимание, что музыка скрипача воздействует не на ее одну.

Он играл и играл, но к концу очередной вещи его яркие глаза начинали бегать по лицам, изучать, искать, нащупывать путь к подсказке, что сыграть теперь.

Венецианские особняки близ моря и свежесть ноябрьского вечера навели его на мысль о «Временах года» Вивальди, и смычок без перехода соскользнул в «Осень».

После захода солнца народу прибавилось. Пришли несколько парочек под ручку, несколько пожилых мужчин, которые после домашнего обеда искали общества, несколько молодых людей, ищущих любви. Поздней осенью и зимой мужчины и женщины здесь трудились не покладая рук — собирали урожай в местных обширных оливковых рощах, а вечерами устремлялись в город, чтобы выпить заслуженный стаканчик вина в каком-нибудь кафе.

Мелодия, которую играл Антонио, зазвучала медленнее. Пришло еще одно судно, но грохот упавшего на дно якоря не остановил музыку. Магда не сводила со скрипача глаз.

Когда корабль пришвартовался, несколько моряков и докеров поднялись и двинулись к выходу мимо Магды, но взгляда ее поймать не могли. Она смотрела на скрипача.

Его глаза во время игры были закрыты, но он чувствовал настроение слушателей и выбирал очередную, наиболее подходящую вещь из огромного репертуара, который он знал наизусть, словно из каталога. Бах, Моцарт, Телеман, Корелли, много пьес Вивальди (скрипач ощущал ответную волну удовольствия, исходящую от публики). Играл он как заведенный, не мог остановиться.

— Откуда он? — спросила Магда у кузена.

— Не знаю, — ответил он. — Но кто-то слышал, что дети называют его Антонио.

Время перевалило за десять. Все кафе были заполнены, и люди приходили еще, никто не уходил. Не осталось ни одного свободного места. В городе, где за все приходилось платить, такой концерт был редкостью. Иногда скрипка издавала звук такой силы и чистоты, что казалось, будто одновременно исполняются разные музыкальные пассажи или где-то поблизости играет другая скрипка-двойник.

Приблизительно в половине двенадцатого умолкла последняя трель. Последовали восторженные аплодисменты, и музыкант уложил скрипку в футляр, ослабил натяжение волоса на смычке. Единственный свободный стул на террасе был у стола Магды. Скрипач сел напротив нее, а люди продолжали хлопать, и он приветливо улыбался в знак благодарности.

— Они в вас влюбились, — сказала Магда. Но на самом деле она имела в виду себя.

— Они полюбили вот это, — ответил он, похлопав по футляру скрипки. — Вот ее они и слушали.

У него был выговор жителя другой части Греции — близ гор на севере.

— Но играли-то вы, — возразила Магда.

— Вы слышали голос Антонио, — усмехнулся он.

Подошел Андреас — узнать, что подать скрипачу на ужин. Как и хозяин таверны Арис, он чувствовал, что рекордным доходом сегодня обязан музыканту и его скрипке.

— Господин Антонио, — спросил он, — что вы будете заказывать?

— Меня бы устроил коньяк, — ответил скрипач.

— И тебе что-нибудь, Магда?

Андреас в этот вечер расщедрился.

— То же самое, — кивнула она.

Они посидели немного в уютной тишине. Оба привыкли к одиночеству. Никто не ждал их дома.

— Как вы научились так играть? — спросила Магда.

— Я думаю, меня научила скрипка, — улыбнулся он. — Когда у тебя такой инструмент, музыка звучит сама собой. Она словно ждет, чтобы ее выпустили наружу.

Магда наклонила голову, ее густые волосы упали на плечи.

— Значит, если я возьму ее в руки, то смогу играть, как вы?

— На это может уйти некоторое время, но давайте посмотрим…

Он наклонился, открыл футляр, вытащил скрипку из бархатного красного чехла, потом провел смычком по струнам, чуть отрегулировал колки. Магда устремила взгляд на резной завиток грифа.

Музыкант аккуратно перекинул ее волосы на одну сторону, подсунул инструмент ей под подбородок, согнул ее левую руку, чтобы она удерживала скрипку, потом взял пальцы ее правой руки и показал, как расположить их на смычке, чтобы водить им во время игры.

Потом он опустил смычок на нижнюю струну и потянул локоть Магды, чтобы она почувствовала, как легко смычок скользит по струнам.

Зазвучала нота.

Это была соль открытой струны, самая низкая нота строя, сочная и басовитая.

Потом скрипач аккуратно поместил указательный палец Магды на квинту, и зазвучала фа-диез — та самая нота, с которой он начал сегодня, когда играл «Арию на струне соль» Баха. Чистый звук пронзил гул разговора, который возобновился на террасе, и еще несколько мгновений висел в воздухе.

Когда звук растаял, Магда сняла скрипку с плеча и положила себе на колени. Посмотрела на нее, как на ребенка, драгоценное существо, с которым она не знала, что делать. Потом осторожно пробежалась пальцами по маленькому деревянному корпусу. Как и мальчик, рассматривавший скрипку днем, она заинтересовалась надписью, которую увидела за эфой.

— Что там написано? — спросила она.

— Антонио Страдивари, — пояснил скрипач.

— Это ваше имя?

— Нет. — Он рассмеялся. — Имя человека, который ее изготовил. Имя человека, которого вы слышите, когда она играет.

— И он написал свое имя на скрипке, которую сделал?

— Он писал свое имя на всех своих скрипках, — подтвердил скрипач. — И каждая из них уникальна, но все они поют голосом Антонио. Когда люди читают надпись и думают, что Антонио — мое имя, я не возражаю. В некотором роде они правы: мы с этой скрипкой — одно целое. Антонио подарил мне свой голос.

Скрипач говорил, а Магда смотрела на него.

— Это моя самая большая драгоценность. И единственная вещь, которой я владею, если не считать одежды на мне. Без скрипки мне нечего было бы есть.

Магда протянула бесценный инструмент владельцу, взглянув мельком на закругленный корпус.

— Сколько лет она у вас?

— Мне кажется, всю мою жизнь.

Весть о скрипаче разнеслась по всем кафе на набережной.

Удивительно, ведь обычно люди не заговаривают с уличными музыкантами. Не менее странно было видеть, как Магда беседует с незнакомым человеком. Ее красота иногда привлекала нежелательное внимание гостей города, поэтому Магда всегда пребывала чуть настороже.

— Иногда мне кажется, что эта скрипка владеет мной. И даже когда я не играю на ней, я должен ее защищать, потому что это очень ценная вещь. Я думаю о ней двадцать четыре часа в сутки.

К ним подошел Андреас с подносом, на котором стояла выпивка.

— Вот от того стола. — Он показал кивком. — И еще многие хотят прислать что-нибудь.

Магда улыбнулась.

— Наверное, приятно, когда тебя так ценят, — сказала она.

— Дело в том… Я бы хотел… хотя бы в течение нескольких часов не думать о своей скрипке. Провести ночь без ее голоса.

Они подняли бокалы, чокнулись.

— Стин ийеа мас. Ваше здоровье.

— Вы сыграете еще ту мелодию?.. Вы ее играли. С нее начали, — попросила Магда.

— Только для вас, — ответил скрипач, допив коньяк.

Изысканные ноты «Арии» Баха зазвучали снова — сдержанные, неспешные, мощные.

Жители Каламаты слушали. Никто не шелохнулся, пока музыка не кончилась. Люди, расходясь по домам, обратили внимание, что Магда и скрипач сидят, чуть не соединив головы и разговаривают.

Наконец, когда большинство столиков опустело, из кафе вышел Андреас с большой банкой из-под оливок. Ее первоначальное содержимое отсутствовало, но она была доверху наполнена монетами, и он с трудом нес ее обеими руками. Эти деньги оставили клиенты для «Антонио».

Однако скрипача нигде не было видно.

Исчезла и Магда. Столик, за которым они сидели, был пуст.

На следующий день Андреас увидел Магду на улице — она шла ему навстречу. Он услышал, как она напевает что-то себе под нос. Знакомую мелодию. Он отчетливо помнил ее с предыдущего вечера.

— Доброе утро, Магда, — сказал Андреас.

Она кивнула, улыбаясь ему.

— Хорошая это была мелодия… — заметил он.

— «Ария на струне соль», — с видом знатока бросила Магда. — Бах.

— Какой виртуоз этот парень… — сказал Андреас. — И люди оставили ему столько денег! Больше трехсот евро. Я должен передать их ему.

— Он уехал, — вздохнула Магда.

— Ты уверена?

Она кивнула.

— И не вернется?

Она отрицательно покачала головой:

— Нет, не вернется.

Андреас обратил внимание, что она вертит что-то на своем запястье. День стоял теплый, Магда закатала до локтей рукава кардигана, и Андреас увидел на ее руке что-то похожее на закрученную спиралью серебряную проволоку.

— Мы обменялись подарками, — пояснила она в ответ на его недоуменный взгляд. — Это струна скрипки. Соль.

— А что дала ему ты? — спросил кузен.

Она загадочно улыбнулась и снова принялась напевать себе под нос. Прославленная музыка Баха снова зазвучала в воздухе.

Казалось бы, двое провели вместе всего одну ночь — но это сделало их счастливыми. Я не думаю, что Антонио в каждом городе находил себе женщину, но если встречал ту, которая откликалась на музыку так же, как Магда, то, наверное, свидание назначалось. Уверен, Магда была не единственной, кого соблазнил его страдивари.

Мне представляется, что Магда всю жизнь хранила струну. Металлическая струна соль вечна, так что женщина вполне могла носить ее на руке до самой кончины как напоминание о той ночи счастья. Должно быть, Магда скорее радовалась случившемуся, чем тосковала о его скоротечности. Если бы только любовь могла быть свободна от боли… Когда я пишу эти слова, любовь кажется некой силой, которая ввергла меня в печаль и безумие.

Иногда мне хочется стать таким, как Антонио, путешествовать с легким сердцем или быть веселым, точно Магда, радуясь жизни на постоянном месте. Я буду стремиться то к одному, то к другому… И все же поразительно, до какой степени трудно остановить поток моей скорби и тоски!

Несколько месяцев я старался не слушать музыку. Прежде она пробуждала во мне слишком сильные эмоции. Не то чтобы между мной и тобой благодаря музыке образовалась особая связь, но для меня музыка, особенно скрипичная, — это всегда прямое обращение к сердцу. Пару раз я даже уходил из кафе, потому что там играли что-то сентиментальное и я начинал терять контроль над своими чувствами. Вечером, после того как мне рассказали историю Антонио и Магды, я загрузил на диск несколько сонат Баха, и теперь в машине творения великого композитора составляют мне компанию. Среди них есть, конечно, и «Ария для струны соль». Начну понемногу слушать и другую музыку, подобно выздоравливающему, который постепенно пополняет меню калорийной пищей. Я должен быть готов к окончательному выздоровлению.

Моя неделя в благодушной скромной Каламате подошла к концу. Я снова поехал на север, в Патры, — до этого города по побережью две сотни километров. Дорога была прекрасной, осенний день стоял просто чудесный. Я остановился по пути в Олимпии, постоял на беговой дорожке. Как и все туристы, представил себе ревущий стадион.

На карте Греции есть десятки мест, помеченные как древние объекты, многие из них — храмы и дворцы с тысячелетней историей, но теперь от них остались лишь развалины. Одни вполне узнаваемы, как, например, Парфенон, другие почти сровнялись с землей — сразу и не поймешь, возвышалась ли здесь крепость, или стояло святилище. Для некоторых людей эти обломки прошлого — единственная причина, по которой они приезжают в Грецию.

Вот на что я обратил внимание во время моего путешествия: на руины «нового поколения», которые грозят наводнить страну в недалеком будущем. Они не отмечены на карте, их нет в путеводителях, но Греция полна ими. Пустые, заброшенные здания есть в каждом поселке, каждом городе. У некоторых построек такой вид, будто они простояли не одно столетие, но есть и те, что, похоже, появились всего несколько десятилетий назад. Немалое число этих домов находится в запустении, потому что, согласно завещанию, их следовало поделить на великое множество частей и никто не пожелал брать на себя ответственность. Но так происходит не всегда. Большинство зданий возводят, с оптимизмом глядя в будущее, а потому изобилие сооружений с темными, нередко лишенными стекол окнами всегда вызывает у меня вопросы. За каждым фактом существования странного недостроя кроется какая-то причина.

Эту историю рассказала мне в Патрах пожилая пара, сидевшая за соседним столиком в таверне. Неподалеку отнюдь не ласкало взор здание пустующего отеля, и хотя супруги, с которыми я разговаривал, приехали в город недавно, они с радостью поведали мне то, что стало им известно от других.

Никогда во вторник

Есть греки, которые никогда не планируют более или менее важные дела на вторник. Именно в этот день недели великий город Константинополь, оплот христианства, пал под напором турок. И хотя это случилось более пяти столетий назад, тень катастрофы 1453 года все еще лежит на стране. Об этом событии люди думают каждый день, а во вторник память об истории особенно сильна.

Константинополь, который до сих пор называют и поли — «тот город», сорок дней осаждали османы. Греки, пытавшиеся отбросить атакующих от стен города, видели несколько страшных предзнаменований: лунное затмение, падение иконы Богородицы с носилок во время шествия по городу и страшную грозу. Когда турки все же ворвались в город 29 мая, во вторник, они не щадили ни женщин, ни детей; но кто-то считал, что самой страшной жестокостью было осквернение Святой Софии и избиение священников и прихожан, молившихся в храме. Даже сегодня многие греки не могут заставить себя произнести название, которое турки дали городу, — Стамбул, и в аэропортах на табло прибытия и отправления все еще пишется старое имя.

Есть, конечно, люди, которые полагают, что вторник ничем не отличается от любого другого дня недели, и не приветствуют всякие «дурацкие суеверия». Именно так относились ко вторнику и в семействе Папазоглу.

Итак, 29 мая 1979 года распахнули двери для посетителей два принадлежащих Папазоглу отеля. Горожане пришли в ужас. Мало того что открытие выпало на вторник, так эти нечестивцы еще и выбрали день падения Константинополя!

— Да как им такое пришло в голову? — бормотали старики в городских кафенионах. — Могли бы подождать денек…

Пожилые дамы за пирожными в захаропластейон[15] говорили то же самое и добавляли:

— Подумать только! И ведь семья из Константинополя!

Апостолос Папазоглу был среди тех, кто бежал из Стамбула в 1955-м во время погромов остававшихся в городе греков. Разыгравшееся насилие означало, что у Папазоглу не было выбора — пришлось бросить и дом, и доходную гостиницу. Он и его молодая жена Мелина приехали в Грецию нищими, с двумя маленькими сыновьями и несколькими памятными вещицами, которые им удалось вывезти.

Папазоглу должен был кормить семью, и он немедленно принялся искать себе дело. Они приехали в Патры и поселились в доме, из которого было видно море, как и в Константинополе. Апостолос с утра до ночи работал в кафенионе, а еще несколько часов каждую ночь — грузчиком в порту; этого хватало, чтобы кормить семью и еще откладывать кое-что.

При режиме черных полковников в конце 1960-х, чтобы дать толчок экономике, открывались туристические отели. Когда хунту сбросили, свобода и туризм выросли, промышленность стремительно развивалась. Папазоглу воспользовался случаем.

В страну потекли иностранцы, чтобы насладиться климатом, солнцем и всем тем, что может предложить Средиземноморье. Даже инфляция имела свое обаяние, люди с удовольствием платили тысячи драхм за пиво, особенно когда понимали, что платят гроши. Они чувствовали себя миллионерами.

Апостолос с интересом наблюдал, как начал процветать простенький отель «Ксения». Он располагался у моря, но в смысле комфорта предлагал постояльцам минимум. Каждый раз, проходя мимо пляжа, Апостолос видел туристов из Германии, растянувшихся на дешевых лежаках и получающих практически только то, что бесплатно давала им природа. Они довольствовались солнцем, морем, песком, холодным местным пивом и дешевой едой. Для приезжих из Северной Европы, которые никогда прежде не пробовали тарамасалату[16], вкус копченой тресковой икры становился откровением, навсегда менявшим их жизнь, как и первая проба сочного арбуза.

Апостолос взял денег в кредит, купил небольшой участок земли на островке поблизости и построил там такой же отель — очень простой, без всяких претензий. Кровати в нем были узкие, номера маленькие, шторы на окнах не сходились. Иногда не работало горячее водоснабжение, но в летнюю жару такой мелочи почти не замечали. В этом состояла часть обаяния Греции.

К концу первого лета Апостолос решил расширить бизнес. И в течение пяти следующих лет строил ежегодно по отелю. В сезон — от Пасхи до конца октября — постояльцев было хоть отбавляй.

Папазоглу делал все возможное, чтобы соответствовать запросам туроператоров, которые искали большего комфорта и более высокого технического уровня отелей. За два десятилетия число гостей выросло в двадцать раз, равно как и прибыли Папазоглу. Финансовые прогнозы были многообещающими. Он вложил деньги в неосвоенную землю на побережье, прежде чем кто-либо другой понял ее потенциальную доходность. В голове у многих были только городские или промышленные застройки.

Империя роскошных отелей Папазоглу разрослась вокруг курортов пелопоннесского побережья и протянула щупальца к островам.

Его сыновьям Маносу и Стефаносу перевалило за двадцать. Вот уже добрый десяток лет они беспечно проводили летние каникулы на курортах, которые стали частью роскошного бренда, созданного их отцом. Парни как сыр в масле катались, ни тот ни другой ни разу за десять лет не застелили свою кровать. Они уже позабыли, как спали валетом на диване в первой родительской квартирке с одной спальней. А еще братья непрестанно ссорились.

Мать же готова была молиться на них. Маноса и Стефаноса хвалили, даже когда они не успевали в школе, и они выросли в убеждении, что правила созданы для кого-то другого. Они не были виноваты в своей избалованности. Скорее, их можно было назвать жертвами неправильного воспитания. Кем еще они могли вырасти при чрезмерно заботливой матери и пожилом отце, который был занят зарабатыванием денег и не обращал на них внимания?

Приближался семьдесят пятый день рождения Папазоглу, и он стал подумывать о том, что станет с его бизнесом. Апостолос хотел отойти от дел, но не желал разделять свою группу отелей. И не хотел завещать все Маносу, как многие того ожидали. Манос был старшим из сыновей, но это не делало его более достойным. Папазоглу втайне верил, что у Стефаноса больше обаяния и он лучше подходит для роли главы отельной империи.

— А почему бы не устроить им испытание? — предложила Мелина Папазоглу. — Проверь, кто лучше сделает работу, и реши, кто возглавит бизнес.

Старик согласился.

В свой день рождения, 13 октября, захватив старую монетку в одну драхму из ящика письменного стола, Апостолос отправился в ресторан, где собралась вся семья, чтобы отпраздновать его юбилей. Когда подали роскошный шоколадный торт, юбиляр пресек спор Маноса со Стефаносом о футболе следующим сообщением. У него есть два участка в Патрах, которые он так и не застроил. Один близ хлопотливого порта, другой за городом на песчаной полосе. Жребий решит, кому из братьев какой участок достанется. Кто из них построит более успешный отель, тот и возглавит империю отца.

Папазоглу подбросил монетку, а подслушивавшие его речь официанты принялись шептаться. Такое решение нельзя принимать в тринадцатое число месяца, говорили они. Это число считается несчастливым во всем мире. Если сложить цифры 1453 года, то получится тринадцать. В наши дни метать жребий, когда речь идет о столь важном деле, — невежество. «Это просто глупость», — вполголоса заметил метрдотель.

Монетка упала, и Манос (орел) получил участок близ порта, а Стефанос (решка) — на берегу.

— У обоих участков немалый потенциал, посмотрим, как вы им воспользуетесь, — изрек Папазоглу. — Через два года я посмотрю ваши балансовые отчеты. Тот, у кого дела пойдут лучше, пусть даже с разницей в десять драхм, и возглавит дело.

Оба сына окончили школу в шестнадцать лет и больше нигде не учились. Какой смысл надрываться в университете, когда у них богатый папочка и они знают, что унаследуют его бизнес? Да и вообще, с теми отметками, которые стояли в аттестатах Маноса и Стефаноса, не многие университеты согласились бы их принять.

Каждый предполагал, что половина бизнеса достанется ему. То испытание, которое приготовил им отец, потрясло обоих. Настало злобное (все или ничего!) противостояние друг с другом.

Манос, старший, чувствовал, что у него есть преимущество перед братом. Его нарекли в честь прадеда, значит он неизбежно становился фаворитом и, между прочим, по этой причине был больше избалован. Его раздражало, что у Стефаноса девчонки всегда были красивее, чем у него, но презирал их за низкий уровень интеллекта. Манос постоянно боролся с избыточным весом (да и ростом он не вышел, как и его отец) и в то же время гордился тем, что он великий гурман и знаток хороших вин.

Стефанос явно превосходил брата красотой. Он унаследовал от матери идеально правильные черты лица и прекрасное сложение. Страстно увлекался спортом, играл в футбол и водное поло в командах города. Как с завистью отмечал Манос, на локте у брата постоянно висела какая-нибудь восторженная поклонница.

Манос решил, что его основными клиентами станут не туристы. Он хотел зарабатывать двенадцать месяцев в году, а потому ориентировался на предпринимателей, коммивояжеров и даже работников порта. У всех этих людей водились деньги, которые можно выманить только изощренным способом. Нужно предложить клиентам нечто противоположное прозе жизни в этом скучном городе.

На участке уже стоял большой пустой бизнес-центр. Сооружение напоминало громадную коробку с пустыми прямоугольниками окон. Других архитектурных особенностей у него не было. Манос недолго колебался перед выбором: либо снести здание (трудоемкий и дорогостоящий процесс), либо переделать в отель. Последний вариант представлялся наилучшим решением: более быстрым и дешевым.

Манос вооружился линейкой, угольником и листом ватмана и за двадцать минут воплотил свою мечту на бумаге. Средневековый замок! В детстве братьев возили в Нафплион, и тамошняя крепость вдохновила будущего отельера. Здание будет основательным, квадратным, с башнями и бойницами. Отель «Пиргос» станет его персональной крепостью.

Пока фасад приспосабливали к замыслу, обстраивали балконами, Манос работал с интерьером. Старые офисные пространства разделялись тонкими перегородками, устанавливались ванные. Самые главные помещения находились на цокольном этаже. Именно здесь деньги посыплются как из рога изобилия — и прямо в карман Папазоглу.

Основной акцент в номерах делался на стенных росписях в псевдоклассическом стиле, с эротическим подтекстом. В дополнение к ресторану, кухня которого должна была стать лучшей в городе, в отеле оборудовалось несколько небольших баров с музыкой и танцами, а одно помещение предназначалось для «частного клуба», где предполагалось устроить казино.

Манос заказал для казино копии, вернее, стилизации картин Боттичелли и попросил, чтобы персонажи на них были еще более обнажены, чем на оригиналах. Официанток предполагалось одевать (или раздевать, как он шутливо сообщал друзьям) соответственно.

Внутри отель выглядел весьма солидно, помещения цокольного этажа блистали роскошью, на них не пожалели денег. Манос был доволен тем, что точно нашел нишу и выигрывает в гонке по времени.

Стефанос был прекрасным пловцом, и то, что он строит прибрежный отель, казалось, вполне отвечает его характеру. Начинал он с нуля, а работу требовалось закончить как можно скорее. У него в запасе было чуть более шести месяцев, чтобы построить здание и успеть его подготовить к началу летнего сезона.

Используя ту модель, которой поначалу вдохновился его отец (скромно, без изысков, с простенькими номерами, выходящими на море), он успел вовремя, и отель «Таласса» готовили к открытию. Здание возвели в рекордно короткие сроки. Фундамент заложили неглубоко, а стены построили чуть ли не из фанеры, ведь гости все равно бо́льшую часть дня валялись на пляже, а вечера проводили в ближайшем баре. Затраты Стефаноса были минимальны, а это работало на него при сравнении бухгалтерских отчетов. Узнав, что его брат собирается открыть «Пиргос» 29 мая, Стефанос назначил эту же дату открытия. Вечером того же дня соперники устраивали прием, каждый у себя в отеле. Апостолос Папазоглу отправился в «Пиргос», а его жена — в «Талассу». Потом они поменялись местами.

Первое лето, казалось, прошло удачно для обоих сыновей. Отца впечатлили и удивили прибыли, и, к облегчению того и другого, он не стал глубоко вникать в проблемы их бизнеса.

Манос утаивал от отца то, что происходит за кулисами. Он и сам закрывал на многое глаза. Но однажды через несколько месяцев после открытия кое-кто явился к нему с визитом. Гостя звали Йоргос Куртис. Он время от времени заходил в отель и, казалось, получал удовольствие от того, что видел. Он даже пару раз заглядывал в «частный клуб» — поиграть в азартные игры и провести вечерок с одной из девиц. Но вскоре стало ясно, что на самом деле «Пиргос» вызывает у него беспокойство. Куртис владел отелем в центре города, и до Маноса дошли слухи, что с появлением «Пиргоса» доходы Куртиса упали. А он, на минуточку, был человеком со связями.

Как-то вечером, месяцев через пять после того, как распахнулись двери «Пиргоса», в отеле вырубился свет. Поначалу с мелким недоразумением справились. Принесли свечи, и Манос убедил клиентов, что в этом есть своя романтика. Вызвали электриков, но те не обнаружили никаких поломок в системе. Отель Маноса просто отключили от электроснабжения. И ему ничего не оставалось, кроме как заплатить пять миллионов драхм. То же случилось и с водопроводом — за подключение воды потребовали такую же плату. Цены были абсолютно неадекватными. Манос понял, что его доят как корову.

После этого к нему заявились полицейские. Они без лишних церемоний вломились в отель — искали доказательства того, что здесь играют в азартные игры, и очень быстро нашли. Потому что точно знали, где искать. Полиция стала наведываться регулярно. Вскоре Манос понял, что только хорошая взятка в нужные руки остановит эти визиты. Если он хотел выжить, то другого выхода не было.

К разочарованию Маноса, бухгалтерские балансы показали, что его расходы превышают доходы. Отключения электричества летом случались нередко, но зимой из-за этого комнаты оставались без отопления. В зимнее время отель и без того пустел, а теперь и вовсе стал безлюдным. Когда с Ионического моря задували ветры, температура внутри опускалась ниже десяти градусов. Со стен капал конденсат, поддельные музы Боттичелли изрядно поблекли. Гостей сюда было не заманить. С началом нового летнего сезона отель, напоминавший рыцарский замок, который может пережить саму вечность, пришел в упадок.

Манос пытался предотвратить финансовую катастрофу. Самым главным для него был бухгалтерский отчет — в октябре его надлежало предъявить отцу. А до этого времени оставалось всего четыре месяца. Он взял четыре разных кредита, чтобы продолжать платить вымогателям и взяточникам. Манос знал, что Куртис умело дергает за нужные ниточки, и если не наладить с ним сотрудничества, то с отелем и обеспеченным будущим можно смело распрощаться. Бедняга настолько погряз в долгах, что ночами не спал, каждый день стрессовое состояние провоцировало у него приступы астмы. Он так располнел, что с трудом поднимался на второй этаж отеля, где располагался его кабинет, а денег, чтобы починить лифт, у него не было. Девушка, роман с которой длился полгода (рекорд), извинилась и бросила Маноса. Поначалу ее привлекал статус владельца лучшего отеля в городе, но потом она поняла, что прайс чересчур завышен.

Отчаяние Маноса было тем горше, что он получал известия о процветании бизнеса брата. Стефанос мог снимать сливки с туристов только в течение шести теплых месяцев. Причем на гостей тратили какой-то там прожиточный минимум, а получали с них по максимуму: те весь день дули в пляжном баре холодное пиво и газированную воду и брали напрокат водные лыжи по неимоверно высокому тарифу.

Однажды июньской ночью, такой жаркой и душной, что все гости «Талассы» распахнули окна настежь, земля заворчала. Это случилось в четыре часа утра, когда сон глубок, а солнце еще не встало. Спящие поначалу ничего не слышали, но они почувствовали силу землетрясения — оно выбросило их из кроватей. По шкале Рихтера толчки были пустяковыми (всего 4,3 балла), но полы заходили ходуном, сдвигаясь на несколько миллиметров туда-сюда. Наружных спасательных лестниц в отеле не имелось, гостей не инструктировали, как действовать в подобных обстоятельствах. Да у них и времени-то не было. Здание разваливалось на глазах, складываясь как карточный домик. Пятый этаж упал на четвертый, тот — на третий. Стремительно выросла груда бетонных блоков с торчащей арматурой вперемешку с кроватями и телами людей. Часть стен устояла, но перекрытия по большей части обрушились. Еще несколько минут — и то, что еще оставалось от «Талассы», зашаталось и рухнуло, превратившись в сплошные обломки.

Стефанос жил неподалеку от отеля. Землетрясение разбудило его, и он бросился к «Талассе», которая уже лежала в руинах. Ему хотелось бежать — так водитель, сбивший человека, хочет скрыться с места происшествия. В отеле проживало двести гостей. Тридцать из них погибли. Когда криминалисты обследовали развалины, им стало ясно, что отель строили, не думая о безопасности людей. Семьи погибших и около сотни покалеченных подали на Стефаноса в суд, обвиняя его в преступной небрежности. Ничто в конструкции «Талассы» не соответствовало стандартам. От землетрясения в районе, кроме «Талассы», пострадал всего лишь один отель — «Пиргос»: там треснуло стекло в окне.

Разбитое окно было наименьшей из проблем Маноса. Он больше не мог отворачиваться от факта: его долги стали неподъемными. Проценты на проценты, чем дальше, тем больше, — столько он не смог бы выплатить за всю жизнь, даже если бы отель процветал. В тот самый день, когда Стефаносу предъявили обвинение, из отеля Маноса ушли последний гость и последний служащий, который вот уже шесть месяцев не получал жалованья.

Манос побрел в бар. На полке стояла единственная оставшаяся бутылка хорошего виски, и Манос, отвинтив крышку, большими глотками принялся пить прямо из горла. Не выпуская из рук полупустую бутылку «Джонни Уокера», он на нетвердых ногах заковылял по гулкому каменному полу.

С цокольного этажа доносились какие-то звуки. На цыпочках, чтобы его не услышали, Манос прокрался в маленький кабинет, из которого он мог увидеть, кто находится в отеле. Это оказался местный полицейский из тех, что регулярно наведывался за платой в последние месяцы. Он стоял, сложив руки на груди, и Манос заметил, что полицейский поглядывает на часы. Те самые часы, которые Апостолос Папазоглу подарил сыну на двадцать пятый день рождения, теперь красовались на запястье полицейского. В последний свой приход Орестес Сакаридис вместо денег принял от Маноса подношение — деньги у незадачливого отельера кончились. Манос вскипел при виде мздоимца. Отдавать ему было нечего — и терять тоже. Он распахнул дверь кабинета и крикнул:

— Какого черта тебе надо?

Сакаридис увидел гнев в глазах Маноса.

— Я думаю, ты знаешь ответ, — сказал полицейский, ухмыляясь. — Как обычно.

Манос, пошатываясь на нетвердых ногах, бросился на него и замахнулся бутылкой. Орестес уклонился от удара, ухватил тучного Маноса за руки, но тот вывернул одну и засадил полицейскому локтем в живот, вложив в удар всю свою силу.

Из полицейского словно дух вышибло, он неловко повалился на спину, задев виском о край ступеньки. И остался совершенно неподвижен.

Манос несколько секунд переводил дыхание, успокаиваясь.

Улица перед «Пиргосом» была так же пуста, как и сам отель, и Манос, не прикасаясь к неподвижному телу, развернулся и спокойно пошел к машине. Он тронулся с места, утопил ногой педаль газа и понесся по прибрежной дороге с одной только мыслью: убраться как можно дальше от города.

Он несколько раз проехал на красный, чуть не потерял управление на повороте и почти столкнулся с полицейской машиной. Включив мигалку и сирену, блюстители порядка бросились за ним вдогонку и вынудили съехать на обочину.

Двое полицейских тут же почувствовали запах алкоголя и усадили Маноса на заднее сиденье своей машины. По дороге они услышали по рации, что тело их коллеги было обнаружено на ступеньках «Пиргоса».

Семьдесят седьмой день рождения Апостолоса Папазоглу оказался совсем не таким, как он рассчитывал. Он предполагал в этот день уйти на покой и передать свою империю одному из сыновей. Вместо этого ему пришлось делать иной выбор. Оба его сына находились под судом, слушания начинались 13 октября в Афинах. На какое пойти? Его жена предложила подбросить монетку.

Люди в Патрах не забыли, в какой день открывались отели Папазоглу. Когда вынесли вердикт по обоим делам (семь месяцев спустя, 29 мая), они понимающе кивали. Счет, который выставили родственники погибших и пострадавшие, невозможно было оплатить, даже продав всю империю Апостолоса, которому не оставалось ничего иного, как только объявить себя банкротом.

Долгие годы развалины этих двух отелей служили призрачным напоминанием о разграблении Константинополя. Сила суеверия и религиозных верований лишь укрепилась.

Старики, проходя мимо, цокали языком. «Нужно было головой думать, — говорили они. — Этот день никогда нельзя забывать!»

Я все время вспоминал тот день, когда встретил тебя. Это случилось во вторник.

В Патрах найдутся достопримечательности получше, чем эти заброшенные сооружения. Там есть просторная площадь с театром, построенным в девятнадцатом веке архитектором Эрнстом Циллером, красивые пешеходные улицы с хорошими магазинами, шумный порт с катерами, которые везут всех желающих на острова.

До приезда в Патры я уже два месяца находился в Греции, включая и те две недели, что занимался исследованиями в Афинах, и теперь начинал понемногу говорить по-гречески. Я научился не только здороваться и заказывать еду в ресторане, но и читать заголовки газет, хотя хороших новостей не было. Экономика, как всегда, пребывала в упадке, и я знал: мне повезло, что я могу свободно путешествовать. В конце октября солнце вечерами почти не грело землю, и я видел, что для многих греков жизнь становится трудной. Иногда общая усталость угнетала меня, и убогие, заброшенные дома, которые то и дело попадались мне на глаза, казались прорехами на рубище Греции. Дай бог, чтобы я ошибался, пытаясь интерпретировать графики и диаграммы газетных передовиц, но мне не верилось, что эта страна выкарабкается из долгов, не говоря уже об экономическом росте.

Впервые в жизни мне пришлось столкнуться с тем, что люди подходили и просили у меня денег; и я видел: это не какие-то новоприбывшие иммигранты (хотя случалось и такое), а пожилые греки, чьи пенсии срезали ниже прожиточного минимума, или кто-то обремененный семьей и не имеющий средств, чтобы ее кормить. Такие мгновения всегда выбивали меня из состояния погруженности в собственные несчастья. Я мог есть и пить в любое время, когда возникало желание, а ведь многие и такого не могли себе позволить. Я все чаще замечал греков, копающихся в мусорных баках. Как я мог предаваться хандре, когда вокруг меня люди страдали по-настоящему? Моя проблема была чисто эмоционального свойства, но моей жизни, по крайней мере, ничто не угрожало.

Греческая православная церковь — вот то, что, казалось, выстоит в любой кризис. Я видел целые ряды закрывшихся магазинов, но все храмы — большие, поменьше и совсем маленькие — были открыты. В Патрах есть огромный собор, построенный в 1974 году. Его архитектура показалась мне столь вызывающе вульгарной, что я поначалу не хотел входить в него. Потом кто-то из местных сказал, что храм стоит увидеть изнутри.

Я заранее озаботился поисками путеводителя и заглянул в магазин поблизости. Он был огромным, в нем продавались иконы всех что ни есть святых угодников, и хозяйничающая там веселая, любезная женщина спросила, как меня зовут, и настояла, чтобы я купил икону святого Антония.

В облике этой гречанки все было каким-то избыточным. Она напоминала персонажа диснеевских мультиков — пухлые напомаженные губы, осиная талия, широченные бедра. Она-то и рассказала мне историю собора… Две тысячи лет назад апостол Андрей пришел в город с вестью о воскресении Христа, и вскоре до него дошли слухи о болезни жены римского прокуратора. Апостол исцелил ее, и она стала христианкой. Женщина убеждала мужа отказаться от языческой веры и твердила о том, что римляне поклоняются ложным богам.

Прокуратор впал в ярость, когда жена попыталась обратить его в эту новую и опасную религию, а потому приказал пытать Андрея, а затем распять на косом кресте. Тело апостола исчезло, но много лет спустя мощи святого были принесены в город вместе с частицами креста, на котором его распяли.

Владелица магазина с такой радостью и энтузиазмом рассказывала про церковь, что я вышел из магазина воодушевленный, в ожидании того, что увижу внутри храма. Едва я закрыл за собой дверь, как женщина выбежала следом. Оказалось, я забыл взять свою икону. «Я должна вам сказать еще кое-что! — добавила она. — Святой Андрей до сих пор творит чудеса. Сила этой церкви изменила жизнь моего отца. Сделала его новым человеком. Итан фавма! Чудо! Чудо!»

«Не введи нас во искушение»

«Ми еисененкес емас еис пейрасмон»

© Tatjana Kruusma/Shutterstock

Некоторые все еще предпочитали находящуюся поблизости византийскую церковь, в которой хранились мощи святого — его палец. Крохотное сооружение теперь ютилось в тени нового собора, к которому пожилые дамы относились более чем неприязненно.

Храм был громадный, белый, напоминал гигантский торт, его размеры поражали: он был одним из самых больших в Греции, и, конечно, с его масштабами не могло поспорить уютное пространство старой темной церкви, изначально построенной в честь Андрея Первозванного.

Когда собор освятили, старики видели в нем только недостатки. Еще не переступив порога, они начали сетовать. Им потребовалась целая вечность, чтобы пройти с улицы по мраморной плитке двора до двери. Когда они вошли внутрь, путь от ящика со свечками до иконы занял, казалось, не менее пяти минут. Все это тянулось бесконечно, но старые прихожане чувствовали, что должны отдать долг новой церкви.

Для большинства миг, когда распахнулась дверь и они вошли в собор, стал откровением — они словно увидели чудо. Гости, приехавшие со всей Греции и даже из-за границы, были поражены. От того, что открылось взору, захватывало дух.

Архитектор[17]хотел, чтобы его собор воплощал «свет миру»[18]во всех смыслах. Солнце проникало внутрь отовсюду — из окон в громадном высоком куполе, с более низких уровней и сквозь стекло в дверях. На каждой стене золотые листья мозаики отражали свет, добавляя яркости убранству. В центре висела огромная люстра с более чем пятью сотнями ослепительно сияющих лампочек.

Кроме света, зодчий хотел передать жизнь мира и величие творения. Его честолюбие, вера, а также бюджет строительства не имели ограничений. Великолепные изображения птиц и животных украшали красочные стены; ветви и цветы служили декором для колонн и арок; благодаря искусно выложенным мириадам блестящих кусочков мозаики словно оживали сцены из жизни святого. Тот самый город, который когда-то казнил святого Андрея, теперь приветствовал его возвращение с раскрытыми объятиями и прославлял его. Храм, казалось, кричал: «Прости нас!»

Был изготовлен великолепный серебряный ковчег для его рассыпающихся костей, которые привлекали тысячи паломников, желавших почтить память и поклониться мощам того, кто видел Иисуса Христа. Здесь они соприкасались с тем, с чем, возможно, соприкасался и Он.

Но был человек, чья жизнь ухудшилась с открытием собора. Ее звали Мария Леонтидис. Она многие годы служила уборщицей в крохотной византийской церкви по соседству, хотя и знала, что плохое освещение не позволяет увидеть здесь ни пыль, ни паутину. Летом Мария почти весь день сидела на маленькой скамье перед церковью, покуривая сигареты и попивая ликер со льдом. Зимой, когда ей доводилось раз или два смахнуть перьевой щеточкой пыль с раки, согревалась она в ближайшем захаропластейоне, а потом возвращалась, чтобы запереть дверь, когда поток верующих иссякал.

Когда летом открылась новая церковь, Марию пригласили убирать и ее. В шестьдесят лет она еще не собиралась оставлять работу, и для нее принять приглашение или отказаться было вопросом гордости.

В прохладном пространстве храма приятный ветерок колебал пламя свечей, и прихожане чувствовали себя уютно, но Мария перегревалась на работе, кровь закипала, и жар поднимался в ней, как кофе в брики[19].

Она приступила к новой работе вскоре после похорон брата. Они никогда не были близки, тем не менее Мария соблюдала приличия и сорок дней носила траур. Хотя стоял зной, все женщины в семье облачились в черное — они чувствовали себя обязанными блюсти традицию.

— Месяц нужен, чтобы почистить все подсвечники, — слезно жаловалась Мария тем вечером своей внучке Пелагии. — А чтобы полы протереть, у меня весь день ушел, но когда я закончила, люди так натоптали, что нужно было мыть снова.

Мария уже с тоской вспоминала прежние времена, когда она наводила порядок в маленькой церкви и могла управиться с работой за час. А теперь за это время она едва успевала убрать свечные огарки. В храме имелось три тысячи стульев, и каждый своими изгибами и углами ловил пыль.

Несколько недель она кое-как справлялась, но вскоре начала проявляться усталость. Вены на ее ногах выступали, как прожилки на мраморных колоннах нового собора, а лицо приобрело алый оттенок, как у свежего ковра на ступеньках, ведущих к алтарю. Боли и ломота усилились: ныли колени, запястья, голени, локти. Все суставы болели. Новая церковь убивала Марию.

Однажды, проснувшись утром, она почувствовала: спину так прихватило, что и не встать. Позвала Пелагию, плача от боли и тревоги. Если церковь не убирать день или два, то победить грязь будет просто невозможно. Мария представляла себе почерневшие мраморные ступени с отпечатками подошв, тысячи свечных огарков, торчащих из песка в подносах, потускневшее от прикосновения губ стекло, защищавшее иконы и мощи.

— Не волнуйся, йайа, — сказала Пелагия. — Тебе нужно немного отдохнуть, бабушка, я сделаю за тебя твою работу.

Пелагия поспешила в церковь. Она знала, что многие женщины с удовольствием заняли бы место ее бабушки, и не хотела давать им такой шанс.

Семейство Леонтидис жило далеко от собора, на окраине города. Марии приходилось долго трястись туда на автобусе, но Пелагия, хотя предыдущим вечером и отработала восьмичасовую смену в баре, резво пошла пешком и добралась до места раньше, чем это сделала бы ее йайа.

Пересекая площадь, она увидела уходящего священника. Было девять часов, и он только что отпер дверь.

Пелагия вошла в пустую церковь. Бабушка рассказала ей, где лежит все то, что нужно для уборки, и через несколько минут девушка уже приступила к работе. Начала она с полировки потускневшего серебра. Молодая и энергичная, она справилась за четверть того времени, которое уходило у ее йайа. К десяти часам серебро сверкало так же, как и золотые листья. Пелагия даже нашла минутку, чтобы отойти и полюбоваться иконами и мозаикой.

Священник, вернувшийся из ближайшего кафениона, только моргнул. Сквозь одно из верхних окон в куполе проникал луч солнца и падал прямо на громадный серебряный подсвечник, который, в свою очередь, отбрасывал луч почти ослепительной яркости, и священник на миг поверил, что это божественный знак, а не идеальный союз солнечного света и отполированного металла.

Но солнце продолжало свой путь по небу, и волшебное мгновение миновало. Священник направился в свой кабинет за алтарем и погрузился в церковную бумажную работу. Таковой всегда хватало.

Около половины одиннадцатого в собор по одному, по двое стали заходить верующие, они крестились и зажигали свечку, после чего шли к раке. Эти люди, главным образом вдовы, бывали здесь каждый день, захаживали и несколько недавно овдовевших мужчин. Посещение церкви стало для них ежедневным ритуалом. Мужчины прямо из собора отправлялись в кафенион, для женщин поход в храм был прелюдией к неизменной домашней рутине, стоянию у плиты. Некоторые уходили быстро, другие присаживались ненадолго — мужчины слева, женщины справа, — а потом покидали собор.

Прихожане привыкли видеть здесь кирию[20]Леонтидис, облаченную в траур, и потому на женщину в черном, занятую уборкой в притворе, поначалу никто не обратил внимания.

Пелагия орудовала мягкой шваброй, методично выметая грязь из самых дальних уголков. Потом она стала мести перед алтарем, ее швабра мерно двигалась туда-сюда. Верующие один за другим выходили из собора. Остался лишь один человек — Спирос Курис.

Он смотрел перед собой. Зрение у него было неважное, но то, что он видел, его поразило. Не символ священной красоты и чистоты, вроде впечатляющего изображения Девы Марии под куполом. Его взору предстало нечто совершенно иное. На фоне сетчатой ширмы мелькал силуэт женщины, которая была больше похожа на богиню, чем сама Богоматерь. Черная футболка из лайкры и брюки плотно облегали ее фигуру. Грива черных волос отливала блеском[21]. Они ниспадали до пояса и с каждым энергичным взмахом рук, сжимавших швабру, взлетали за спиной у незнакомки, словно жили самостоятельной жизнью. Она не осознавала своего совершенства и даже не подозревала, что за ней наблюдают.

© creaPicTures/Shutterstock (ретушь)

Спирос в тот раз провел в церкви больше времени, чем обычно. На следующий день он пришел пораньше и задержался подольше. Когда приятель спросил у него, почему он так припозднился — в кафенионе пришлось начать игру в карты без него, — Спирос отделался туманными объяснениями. Жена поинтересовалась, где это его носило, и он ответил, что стоял в длиннющей очереди за овощами.

Спирос Курис стал замечать парня лет двадцати пяти, который тоже задерживался в церкви дольше принятого. Он знал, что у Сократа Папаламброса недавно умерла мать, поскольку среди извещений о смерти видел ее фотографию, пришпиленную к доске перед входом.

Молодой человек стоял в углу, что-то царапал на клочках бумаги, потом скручивал и один за другим засовывал себе в карманы. Курис догадывался, что это просьбы, обращенные к священнику, но Сократ явно не знал толком, что просить или как просить.

Сократ созерцал изображение святого Андрея, которого на три дня привязали к кресту. Три дня крестных мук представлялись Сократу сущим пустяком в сравнении с его страданиями. Потом, сев в задней части церкви, он огляделся.

А Пелагия тем временем с невинным видом стирала пыль и подметала пол.

Слух пополз по городу. Понемногу близлежащие кафенионы начали пустеть, а церковь — наполняться. Замечательно, что люди оценили красоту собора, искусство, с которым он был построен, думал священник. Иногда почти все места в левой части храма оказывались заняты.

Один за другим люди выстраивались в очередь, чтобы поцеловать икону. Многие из них перед этим ели сувлаки[22], и отпечатки жирных губ оставались на стекле. Мужчины сидели, словно молясь, и под негромкое журчание византийской музыки бесстыдно глазели на женскую фигуру перед ними — так пристально, будто смотрели на икону. Девушка усердно занималась уборкой, все еще не чувствуя на себе их взглядов, нередко ее движения напоминали танец. Из ее наушников лилась музыка — подборка песен, составленная бойфрендом-диджеем, и работала ли Пелагия пылесосом, полировала или сметала пыль, она отдавалась этому со всей энергией, на какую была способна. Иногда пот растекался у нее под мышками и по спине, отчего футболка становилась прозрачной; на висках тоже выступали бисеринки влаги.

Спирос Курис начал одеваться тщательнее, поочередно менял четыре костюма из своего гардероба и повязывал галстук. Он регулярно ходил к парикмахеру — подравнивать свои седеющие волосы и усы. Спирос много лет не уделял своему внешнему виду такого внимания. Жена только радовалась, глядя на него. Как и все остальные мужчины в церкви, он воображал, что его связь с Пелагией реальна — не менее реальна, чем те отношения, которые были у них с самой Девой Марией. Тот факт, что другие чувствовали то же самое, ничуть не смущал Спироса. Он просиживал в храме несколько часов, пока Пелагия не заканчивала работу, потом отправлялся за покупками, после чего пружинистым шагом шел домой.

Прибыли, которые священник получал от продажи свечей, выросли многократно, и, хотя он увеличил заказы, спрос нередко опережал поставки. Еще у него прибавилось работы с записками на клочках бумаги — многие просили о его особом вмешательстве. Чаще всего там было просто написано: «Не вводи нас во искушение». И крайне редко просьбы конкретизировались.

Единственным человеком, который, казалось, не обращал внимания на Пелагию, был сам священник. Он даже не замечал, что в храме появилась новая уборщица. Он видел только, что церковь чиста, как в день ее открытия.

© creaPicTures/Shutterstock (ретушь)

Как-то рано утром он стоял на коленях, молясь о чем-то своем, закрыв глаза, чтобы внешний мир не мешал сосредоточиться. Вдруг он уловил какой-то запах. Не благовоний и не свечей. Чего-то очень свежего, только он не мог его опознать. Открыв глаза, он обнаружил, что смотрит на грудь женщины, округлую и упругую. Пелагия наконец перестала носить траур по покойному двоюродному деду. Она стояла рядом со священником, полируя стекло, защищавшее икону. Тот поспешно поднялся, наступив на рясу и чуть не споткнувшись, и вышел из церкви. Ему требовался глоток свежего воздуха.

«Неисповедимы пути Господни, — сказал он себе. — Неудивительно, что в церкви столько народу».

Исчезновение мужей расстроило жен. Одна из них наняла частного сыщика, чтобы выяснить, где пропадает ее благоверный, и поразилась, когда узнала, что тот проводит время в храме.

Сетовали и некоторые владельцы кафенионов.

«Избавьтесь от этой девицы, — потребовали они от священника. — Она губит наш бизнес».

Священник тщательно взвесил ситуацию. Пелагия была ни в чем не виновата. Эта женщина — создание Божье, свидетельство Его всемогущества. Она не преступница, красота дана ей от рождения, а не приобретена за счет какого-то злого умысла. В руках священника была богатая церковь с большим приходом и хорошими сборами с прихожан. Уволить Пелагию было бы неправильно.

Как-то утром собор наполнился настолько, что некоторым мужчинам пришлось сесть справа. Они предвкушали появление молодой женщины. Время шло, они ждали. Наконец раздалось какое-то гудение. Звук издавал промышленных размеров пылесос, его толкала женщина. Она высоко держала голову и чем-то напоминала крестьянина с древним плугом. Это была не Пелагия. Будь пылесос не таким шумным, гул разочарования, пронесшийся по церкви, был бы слышнее.

Мария Леонтидис выздоровела. Она пополнела после болезни, а тепло весеннего солнышка заставило ее старые кости помолодеть.

Мужчины толпой повалили из церкви, и в это время появился священник. Он сразу же понял причину происходящего. Громадные прибыли от продажи свечей позволили ему приобрести для собора более современный уборочный инвентарь. Возвращение Марии стало триумфальным.

Кафенионы снова были полны посетителей, жены встречали мужей ко второму завтраку. Спирос Курис неспешным шагом приходил домой. Его супруга радостно улыбалась ему. Он напоминал ей того мужчину, за которого она вышла замуж.

Вряд ли пожилой Спирос и в самом деле думал, что Пелагия замечает его, но женская красота может оказывать на мужчину мощное воздействие, я это слишком хорошо знаю по себе.

Поклоняясь ей, так легко попасть в ловушку! Нас всех влекут определенные эстетические идеалы, даже если мы одергиваем себя, и я хорошо помню, как тем вечером в баре кинотеатра твой облик поразил меня в самое сердце. Может, это проклятие — быть такой красивой, что люди сразу же тянутся к тебе; может, это бремя — когда о тебе судят по внешности, а не по твоей личности. Где бы ты ни была теперь, кто-то другой, вероятно, входит в комнату и чувствует, как сердце совершает кульбит в его груди. Я не обманываюсь: я был не первым и не последним мужчиной, которого твоя улыбка заставила остолбенеть.

Я оставался в Патрах почти три недели, наслаждаясь жизнью в этом большом городе и анонимностью, которую он мне обеспечивал. Каждый день я заглядывал в разные кафе и таверны, и мне не нужно было никому ничего объяснять. Первое посещение собора не стало последним. Я часто заходил туда — просто посидеть, подумать, полюбоваться убранством. Не раз видел там Марию Леонтидис с ее шумным пылесосом. Смотрел на нее и улыбался.

Совершил ли святой Андрей чудо исцеления жены прокуратора или нет, новый собор, посвященный ему, имеет какую-то силу. Я ее ощущал сам. Свет и красота подарили мне несколько мгновений чистой радости.

Поднимаясь на машине в горы, я все еще думал о моей страсти к тебе, о том, чувствовала ли ты хоть малую толику того, что ощущал я. Но эти размышления были прерваны при въезде в Калавриту, красивое, но печальное место, жители которого жестоко пострадали во время германской оккупации. Памятник невинным жертвам бойни, учиненной здесь 13 декабря 1943 года, — один из самых впечатляющих монументов, какие я видел. Памятные места в городе (включая музей, посвященный событиям, которые привели к массовым убийствам) никогда не дадут забыть о гибели пятисот патриотов, мужчин и юношей. Непокорная Калаврита была стерта захватчиками с лица земли… На склоне холма над городом выложено слово «Эйрини» — «мир». Город никогда не забудет того, что там случилось, однако я уехал оттуда с чувством, что исцеление начинается с прощения. Я не сравниваю то, что ты сделала со мной, со страданиями людей, которые здесь жили, но принцип остается тем же, и я знаю, что еще далек от прощения. Несмотря на тяжелую атмосферу, я пробыл в Калаврите несколько дней, прежде чем сесть на поезд, идущий по узкоколейке, и отправиться по умопомрачительному ущелью к морю. Было что-то по-детски очаровательное в этом прибытии на станцию, где все дышит наивной стариной; я пробыл там, близ маленькой гавани в Диакофто, более недели, а потом вернулся в Калавриту за машиной. Оттуда я выехал на горную дорогу, бегущую над пропастью мимо бурных водопадов, через маленькие деревни.

Наконец по изящному подвесному мосту в Рио я пересек полосу воды, что разделяет Пелопоннес и Центральную Грецию. Я направлялся в Месолонгион — знаменитый город, говоря о котором нельзя не упомянуть Байрона (о байронизм — синоним обольщения!).

Где бы я ни оказывался в Греции, я повсюду видел улицы и площади, названные в честь Байрона: Виронас. Говорят, в Афинах есть целый район, который назван его именем. Вот что значит поклонение герою! Наиболее тесными узами с английским лордом связан город Месолонгион. Поначалу он мне не понравился, но несколько дней спустя я понял, что тут каждый камень помнит историю.

Месолонгион находится в низине, чуть ли не ниже уровня моря. Он ни в коем разе не живописен, но пейзаж вокруг производит впечатление: сразу за границей города начинаются горы. Сам же он занимает стратегически важное положение на карте.

Судя по тому, как чтут Байрона столетия спустя, можно подумать, что он своими руками изгнал турок из Греции. Но факт остается фактом: лорд, как говорится, ни разу не обнажил оружия в войне за независимость, но вдохновил другие народы помочь греческим повстанцам в их стремлении освободиться от почти четырехсотлетнего гнета.

Мне было интересно узнать мнение современных греков о знаменитом англичанине. Известная харизматичность отнюдь не мешала его склонности к разврату, кроме того, он был глубоко травмирован событиями детства, а также физическим недостатком, с которым боролся всю свою короткую жизнь. Я разговаривал с несколькими греками, которые порицали лорда за его легкомысленное отношение к женщинам, кровосмесительную связь и гомосексуальность. Его все еще считают героем, хотя многие не очень уверены в том, что это справедливо.

Я зашел в музей, разместившийся в старинном особняке, стены которого в буквальном смысле сочились влагой, которая напитала весь город.

Влажная атмосфера давно уничтожила бы масляные полотна, поэтому здесь висят только копии. Одна из них — знаменитый портрет поэта, на котором он изображен в приобретенном им экстравагантном военном платье[23].

Тут же висит и копия картины Делакруа «Греция на развалинах Миссолонги»[24]. Я впервые получил представление об оригинале, увидев его блеклую копию, и тем не менее она меня тронула. Поруганная женщина с полуобнаженной грудью в национальном греческом костюме стоит на руинах здания, из груды камней торчит мертвая рука. На заднем плане захватчик в тюрбане устанавливает флаг, и не остается сомнений, что надругательство над прекрасной женщиной — преступление. Эта картина дает масштабную историю Месолонгиона: в 1826 году, через два года после смерти Байрона, город в третий раз осадили турки, горожане попытались вырваться из кольца осады. Погибли тысячи. Это трагическое событие было названо Исходом. Город всегда будет оплакивать свое прошлое.

Из музея я направился в парк Героев, посвященный воинам Исхода. Здесь я увидел изящную, возможно идеализированную, статую Байрона[25]. В резком зимнем свете его лицо показалось мне обиженным, словно у ребенка. Пока я стоял и во все глаза смотрел на него, поговорить со мной остановился муниципальный работник, очищавший дорожки от пальмовых листьев.

— Люди не знают о мужестве обычных людей в борьбе с турками, — сказал он. — Они думают, что их прогнал Байрон! Он умер задолго до того, как мы от них избавились!

Насколько мне было известно, поэт нашел свою смерть не в бою: Байрона сразила малярия (в это легко поверить: меня ежедневно кусали здесь свирепые комары). Но человек, опирающийся на свои грабли, хотел поведать мне другую историю смерти лорда Байрона — историю, которую он считал истинной.

— Если ты красив, умен и богат, это не всегда идет тебе на пользу, — сказал он, завершая свой рассказ и снова берясь за грабли.

Свидетель 1824

© Susan Law Cain/Shutterstock

Месолонгион всегда был болотом. Несколько месяцев в году его вообще затапливало. Что вы хотите — ведь здесь было рыбацкое поселение, его строили практически на берегу моря. По окраинам простирались болотистые луга, и улицы в дождливый сезон превращались в топь. Иногда казалось, что море вот-вот поглотит город и он погрузится в слякотную жижу. Настанет день, и Месолонгион окажется отрезанным от мира и вообще прекратит существовать, останутся только миллионы комаров да несколько рыбаков, живущих в свайных домиках над лагуной.

В последние месяцы Месолонгион наводнили голодные сулиоты[26], солдаты из Эпира. Им платили очень мало, и потому хорошего от них ждать не приходилось. Кто-то говорил, что они еще опаснее для жителей, чем турецкая армия, которая все еще стояла поблизости после неудачной осады города двумя годами ранее.

В городе было неспокойно. Десятки солдат расхаживали по улицам — одни были при исполнении обязанностей, другие пили да буянили, и этому гаму сопутствовал нестройный хор уличных торговцев, среди которых громче всех голосили продавцы рыбы.

В такой вот атмосфере, не слишком приятной и не самой благотворной, зародились слухи, что английский аристократ лорд Байрон направляется в Месолонгион, чтобы помочь его жителям, а возможно, и всей Греции.

Лорд Байрон обрел смысл жизни в добровольной ссылке: покинув Англию, он стал союзником освободительного движения в Греции, которая стонала под турецким игом. Байрон очень любил Грецию и страстно верил в независимое будущее этой страны, родины понятия «демократия». Угнетенный народ должен обрести свободу!

© Print Collector/Alamy (почерк Байрона)

Щедрыми финансовыми пожертвованиями (в основном это были средства, полученные от продажи его пользовавшихся огромным успехом книг) он поддерживал Александра Маврокордатоса, главнокомандующего и губернатора Западной Греции. В глазах Байрона Маврокордатос был наиболее вменяемым из греческих вождей, к тому же приобрел немалую популярность, возглавляя войска, успешно противостоявшие первой попытке турок захватить Месолонгион.

Маврокордатос не терял времени — он быстро распространил в городе известие о прибытии Байрона в Грецию, принялся отправлять ему восторженные послания, и у Байрона в конечном счете развилось чрезмерное самомнение.

«Судьба Греции в Ваших руках», — писал Маврокордатос.

Когда прибыли посланцы и подтвердили день приезда Байрона, город загудел от возбуждения. В каждом доме считали, сколько осталось дней до сошествия лорда на берег.

— Я хочу пойти посмотреть на него. Пожалуйста… — умоляла Деспина Димоцис своего отца, зажиточного торговца.

Все — даже шестнадцатилетние девочки — загорелись желанием увидеть Байрона. Столь красочное событие в этом скучном прибрежном городе ожидалось с нетерпением.

Младшая сестра Деспины тоже упрашивала отца отпустить ее.

— Улица — не место для девушек, — твердо отвечал он.

И, только выяснив, что и его жена Эйрини не меньше дочек хочет увидеть торжественную встречу, Эмилиос Димоцис сдался. Он будет находиться поблизости вместе с другими важными людьми города, а девочек будут сопровождать мать и горничная. В конце концов, это исторический момент! Огромные пожертвования лорда Байрона в пользу армии могут избавить Грецию от турок. Он может стать спасителем их страны.

— Он не только знаменитый поэт, — заметила жена Димоциса с игривой улыбкой.

И вот в один из дней начала января огромная толпа собралась на набережной. Тут были простые люди, торговцы, чиновники, священники и солдаты, и все они горели желанием увидеть Байрона. Солдаты принялись стрелять в воздух из мушкетов, а когда поэт сошел на берег, загремел артиллерийский салют.

Правила этикета необходимо было соблюсти в сочетании с формальностями и официальными приветствиями, и Байрон проявлял благосклонность, несмотря на изматывающее путешествие и неважное самочувствие. За короткими речами последовали аплодисменты.

© Print Collector/Alamy (почерк Байрона)

Две девочки, Деспина и Фотини, вместе с матерью стояли на площадке для женщин. Все трое были невелики ростом, а потому выгибали шею, чтобы хоть краешком глаза разглядеть, что происходит.

— Я ничего не вижу! — застонала Фотини.

— А я вижу! Я вижу! — похвасталась старшая сестра. — Все-все вижу!

Эйрини поднялась на цыпочки и посмотрела в том направлении, что и дочь. Вдали она увидела человека, который был ниже двоих сопровождающих, стоявших по сторонам. Неужели это тот, кого они ждали? Он казался таким неприметным.

Байрон смерил усталым взглядом толпу, но потом вспомнил, что должен соответствовать ожиданиям греков, и устроил представление, которого они хотели, — изобразил чарующую улыбку и принялся махать встречающим.

Путь от Кефалонии был нелегким, и поэт некоторое время чувствовал себя неважно. Не способствовали хорошему настроению и шторма. К счастью, теперь он стоял на твердой земле и от набережной до приготовленного для него дома было всего несколько шагов.

— Он, кажется, калека, — сказала женщина, которая стояла рядом с Эйрини Димоцис, глядя, как великий поэт шагает в их сторону, неловко припадая на ногу. — Он что, хромает?

— Кажется, да, — пробормотала Эйрини.

Она представляла себе Байрона иначе. Совершенно не таким.

Ее дочери не слышали этого разговора. Для них ничто не могло испортить настроение этого дня, красочность и пышность зрелища.

Когда долгожданный гость приблизился и толпа расступилась, чтобы пропустить его, девочки поняли, что он смотрит в их сторону. Лорд Байрон, в его необыкновенном красном мундире с золотыми эполетами, показался им еще более впечатляющим, чем они ожидали.

Деспина в толпе была не единственной, кто взирал на него с восхищением. Байрон привык находиться в центре внимания, привык к тому, что тысячи глаз пожирают его. Он поощрял это, наслаждался этим и приветствовал поклонение собственной персоне.

Ему нравилось производить впечатление. Если бы не так, то он не выбирал бы подобных нарядов, не носил бы экзотических причесок, не заказывал бы вычурных шлемов, какие носили греческие воины.

Байрон любил быть любимым, но еще важнее для него было найти объект для своей любви. Он не чувствовал себя живым, пока не находил того, на ком мог сосредоточить всю свою энергию. В огромной толпе он всегда отыскивал отдельную личность. Женщины, случалось, падали в обморок, чувствуя силу его недолгого, но пристального внимания.

Его глаза, обрамленные густыми ресницами, стреляли по толпе и наконец остановились на Деспине, замерли на ней со сладострастным любопытством, которое он даже не пытался скрыть.

Поэт вместе со свитой подошел ближе к тому месту, где стояли женщины. И Деспина внезапно увидела два ясных озера света. На заднем плане в бесконечность уходило Средиземное море, и такими же бездонными казались глаза, чей взгляд был прикован к ней. Она поняла, что тонет в этих смешавшихся красках — голубой и серой со сполохами фиолетового. Глаза Байрона походили на весеннее небо в штормовой день во всей его красоте, непредсказуемости и страсти. Деспина не отвернулась — смело встретила вызов.

Он упивался зрелищем матовой кожи, которую всегда прятали от солнца, осиной талии, бледного румянца на щеках; он знал, что румянец — следствие его мимолетного внимания. Она напомнила ему об «афинской девушке»[27], с которой у него был короткий роман. У него вызвали умиление нежные, детские щеки незнакомки, ее крохотные ушки и носик.

Мысли же младшей сестры Деспины занимал иной объект. Позади лорда Байрона Фотини заметила черноволосого мальчика. На его лице застыло мрачное выражение, и по его поведению она не могла понять, какие отношения связывают его с лордом. Мальчик, несший сумки, был слугой Байрона. И хотя он испытывал чувство благодарности к английскому аристократу, который был столь щедр к его семье на Закинтосе, но настойчивые амурные домогательства Байрона сильно смущали его.

— Посмотри, Деспина! Посмотри! — сказала Фотини, дергая сестру за рукав. — Посмотри на этого мальчика.

Но Деспина не могла оторвать глаз от поэта.

— Его рот, — хихикнула она, игнорируя младшую сестру. — Он говорит: «Поцелуй меня».

Чувственный рот Байрона был не менее примечателен, чем его глаза.

— Девочки, а ну-ка потише! — шикнула на них мать.

Замечания девиц Димоцис, казалось, смутили даже их горничную. Они вели себя неприлично на людях!

Фотини не проявляла теперь ни малейшего интереса к главному гостю — он прихрамывал, в волосах его пробивались седые пряди. Она не отрывала взгляда от красивого угрюмого мальчика, который тащился в конце свиты.

Байрон на пути к дому оглянулся через плечо и снова посмотрел на Деспину — он знал, что она по-прежнему не сводит с него глаз. И теперь вид темноволосой юной девы, словно сошедшей с картины, пронзил его сердце. Прибывшие отошли уже на порядочное расстояние от толпы, а поэт все чувствовал этот укол.

Был ли то роковой миг? Не очаровал ли Байрона восторженный взгляд Деспины настолько, что стал поворотным моментом в его жизни и началом конца?

Фотини вскоре забыла о «маленьком принце», как она окрестила слугу Байрона, а вот Деспина не могла выкинуть лорда Байрона из головы. Она все дни томилась, не могла ни есть, ни спать, не могла высвободить ни мысли, ни тело из этой хватки детской любви.

— Прекрати, Деспина, — уговаривала ее горничная. — Ты должна поесть что-нибудь.

А совсем неподалеку лежал в постели Байрон, не находил покоя, ворочался. Он подхватил лихорадку, и ежедневные припадки и приступы слабости лишали его сил.

— Дурной глаз, — мрачно прокомментировала одна из служанок, пока доктора суетились и хмурились у постели больного. — Кто-то вас сглазил!

— Но никто здесь не желает лорду Байрону зла, — возразил один из иностранных врачей, отчаянно пытавшийся спасти угасающего поэта. — Зла ему могли пожелать только турки!

Служанка прикусила язык. Впрочем, английский доктор не собирался слушать неграмотную гречанку. По его мнению, сглаз всегда был следствием ревности или злого умысла. Простое проклятие, понятное. Он знал, что Байрон даже писал об этом в своих стихах («Узнал я взгляд, / Лелеющий измены яд»[28]). Не знал доктор одного: глаз — мати — не всегда бывает завистливым или зловредным.

— Это все низкая лесть, дурак ты, — пробормотала служанка себе под нос.

Ни доктора, ни большинство из свиты Байрона не понимали, что двери злу может открыть и восхищение. Когда врачи вышли, гречанка взяла маленький стакан воды, стоявший на прикроватном столике, и капнула в него чуточку масла — капелька тут же пошла на дно, подтверждая то, что служанка уже и так знала: это сглаз.

В течение марта Байрона мучили боли, сопровождавшиеся приступами сильной мигрени. Больной истекал по́том. Лечившие его доктора впали в отчаяние, они не знали другого способа лечения, кроме частого кровопускания. Это еще больше ослабляло его организм, состояние поэта ухудшалось, а паника, споры и бездарность врачей только усугубляли ситуацию.

Каждый день в течение этих жутких недель Деспина сидела у окна, надеялась и ждала. Один раз девушка издалека увидела лорда Байрона в седле и томилась страстным желанием новой встречи. Слухи о том, что жар приковал его к кровати, встревожили ее настолько, что она не спала ночами.

Как-то днем в апреле, когда небеса и море слились в серую пелену, а дождь неистово колотил в стекла, Деспина заметалась в безумном возбуждении. За окном завывал и бушевал ветер, проникая, казалось, через стены. Она принялась ходить по комнате, не в силах заставить себя сесть за вышивку или чтение. Месяц назад случилось землетрясение, а теперь такая непогода! Все это нагнетало предчувствия апокалипсиса. Неожиданно в небе сверкнула молния и ударила в море.

Назавтра известие о смерти Байрона потрясло весь город. Больше всех страдала Деспина. Она никогда не испытывала такого чувства утраты, такой пустоты.

В третий раз в жизни видела она своего идола. Он лежал в гробу в церкви Святого Николая. И опять его окружала толпа, но теперь люди не радовались прибытию Байрона, а оплакивали его уход. Закрытые глаза великого поэта лишились чарующей силы.

Горе снизошло на Месолонгион. Со стен крепости стреляли пушки; празднования, приуроченные к Пасхальной неделе, отменили; городские учреждения закрылись; был объявлен трехнедельный траур. В назначенный день похорон небеса словно разрыдались. На землю обрушился такой ливень, что похороны пришлось перенести на следующий день, и тогда тысячи людей вышли на улицы, чтобы проститься с Байроном.

Никто не пролил столько слез, сколько Деспина. Глаза ее опухли от рыданий, не ведая о том зле, которое они принесли. В последующие годы будут говорить о болезни Лайма, малярии, эпилепсии или даже о чрезмерном использовании пиявок. Теории множились и вызывали бесконечные споры.

Горничная Байрона до конца жизни верила, что погубила его сила мати, но никто и не подумал о невинной Деспине. Никому и в голову не пришло, что это именно она «навела порчу», а потому ее совесть никогда не тяготилась чувством вины.

«Если бы они позволили мне сделать ксематиазму, снять сглаз, — говорила служанка, — наш прекрасный лорд все еще был бы с нами».

Если бы они только ее послушались!

© Print Collector/Alamy (почерк Байрона)

Я не слишком верю в проклятия, но мысль о «глазе» как форме защиты согласуется с моим пониманием жизни. Эта мысль встречается в разных религиях, путешествует с континента на континент, из культуры в культуру, а теперь я ношу с ключами брелок в виде глаза. На всякий случай.

В Месолонгионе я много читал о Байроне и накануне отъезда испытывал только печаль и глубокое сочувствие к нему. Ему не составляло труда влюблять в себя женщин (он обладал каким-то животным магнетизмом, которому не многие умеют противиться), но самые сильные свои чувства он сберегал для мужчин — те часто не отвечали на его любовный призыв. Последние несколько месяцев жизни Байрона прошли не только в бреду и болезни, его вдобавок мучила любовь к подростку, отчаянная и безответная.

Разбитое сердце навело Байрона на мысли о смерти. Недавно я испытывал нечто похожее, и мне не стыдно признать, что были моменты, когда мне не хотелось жить.

Байрон написал эти стихи в январе 1824 года — они последние:

Должно бы сердце стать глухим

И чувства прежние забыть,

Но, пусть никем я не любим,

Хочу любить!

Мой листопад шуршит листвой.

Все меньше листьев в вышине.

Недуг и камень гробовой

Остались мне[29].

Он умер через три месяца после написания этих строк. То было его прощальное слово о любви и жизни. Я спрашиваю себя: неужели глупая страсть к подростку подорвала его здоровье до такой степени, что он умер? Кто знает? Но она наверняка доставляла ему ужасные страдания, когда жизнь покидала его. Я думал о превратностях любви: взаимная, она озаряет нас бесконечной радостью, безответная — обрекает на неслыханные муки. Я отвергнут тобой — но позволю ли я уничтожить себя, как, думается мне, позволил Байрон?

Отель, в котором я жил в те недели, что оставался в Месолонгионе, был убогим чуть ли не до вдохновения. Его построили во времена черных полковников и с 1970-х тут ничего не трогали. Я передвинул письменный стол к балконному окну, чтобы видеть море, когда пишу, а телевизор в номере, слава богу, отсутствовал. Полотенца могли поспорить с наждачной бумагой, простыни терзали взгляд своим серым цветом, но их хотя бы меняли каждый день. Я, вопреки всякому здравому смыслу, полюбил это место. Чего еще можно ждать от отеля, в котором ты платишь по двадцать долларов за ночь? Главный плюс сего необыкновенного заведения, где была заселена едва ли десятая часть номеров, состоял в том, что гостей в Рождество не доставали (никакой фоновой музыки с рождественскими песенками, никаких елочных шариков, никаких приторных рождественских гимнов). В вестибюле стояла неплохая модель корабля, подсвеченная лучами прожекторов. Во многих гостиницах такие караваки занимают место рождественской елки.

Проводить Рождество в одиночестве грустно. Я позвонил брату, послушал в трубку, как его дети поют «Джингл Беллз». Мне было так одиноко. Я чуть было не улетел домой, положив конец путешествию. По счастью, Рождество в Греции не затягивается так, как в Англии. Для большинства людей это просто один выходной день, после которого жизнь сразу же возвращается в обычное русло. Вообще-то, мои дни в Месолонгионе оказались достаточно продуктивными: я много написал, постоянно поглядывая на море через грязное окно.

Я уехал из города 31 декабря. И встретил вечер в месте, название которого не хочу здесь упоминать. Канун Нового года ненавижу, даже когда жизнь прекрасна, а тут я попал в такую дыру, где и птицы не поют. Независимо от моего настроения мир мчался навстречу новому году. Прошло несколько дней, и я понял, что тоже достиг поворотного момента в жизни.

Некоторое время спустя, после посещения милого городка Арты, я приехал в Превезу. До отеля добрался поздно, вокруг все уже погрузилось в сон, как и большинство заведений по окончании сезона. Но на следующий день Превеза преобразилась.

Утром меня разбудил продолжительный звон колоколов. А когда он прекратился, зазвучал голос. По громкой связи транслировалась литургия. Я открыл ставни и увидел колокольню против моего окна, а на ее крыше — два огромных старинных громкоговорителя. Стало ясно, что шансы снова уснуть равны нулю, поэтому я оделся, спустился вниз и вышел на площадь.

Войти в церковь было невозможно — сотни людей, которым не удалось пробраться внутрь, стояли на улице и вытягивали шею, пытаясь что-либо разглядеть.

Мне захотелось кофе, и я пошел к морю в поисках кафе. Свернув на узкую улочку, почувствовал, как неожиданно повеяло теплом, и увидел, что море пошло серебряной рябью под лучами солнца. На большей части Греции в это время года уже прошли снегопады, но в маленькой портовой Превезе западный ветер вызвал неожиданное потепление. В Греции говорят: наступили алкионовы[30]деньки, и ни один грек не удивляется, если в январе вдруг соблазнительно пахнёт весной; увы, обманчивый аромат может выветриться в мгновение ока.

Ах, какой прекрасный тогда выдался день! Толпа заполонила не только церковь — сотни людей стояли у кромки воды, словно ожидали какого-то важного события. Все постарались хорошо выглядеть к празднику. Некоторые мужчины надели костюмы (хотя многие сняли пиджаки), а женщины принарядились, чтобы произвести впечатление на своих спутников. Только рыбаки, казалось, вели себя как обычно: прямо с лодок продавали улов предыдущего дня.

Наступило 6 января, всеобщий праздник, и в многочисленных кафе вдоль берега свободного столика было не найти. Я спросил у одной пары, можно ли подсесть за их стол, и супруги, слегка поколебавшись, согласились. Заказав кофе, я поинтересовался, что тут происходит.

— Теофания, — сказала женщина так, будто это и ребенку было ясно.

— Как Эпифания? — уточнил я. — Когда пришли волхвы?

— У нас в Греческой православной церкви другой праздник, — ответила она. — Мы считаем, это случилось во время крещения Христа. То было первое Богоявление. И сегодня священник благословляет воду, кидая крест в море. — Увидев мой неподдельный интерес, она продолжила объяснение: — Говорят, что в Рождество собирается всякая нечисть — калликантзарои, которые все переворачивают вверх дном, баламутят. Сегодня мы очищаем от них море, чтобы снова ходить под парусом.

— Море со всем побережьем и островами для нас очень важно, — сентиментально добавил ее муж. — Понимаете, оно у нас в душе.

Я посмотрел в сторону моря и увидел все возрастающую активность на набережной.

— А что сейчас происходит у воды?

— Леонидас вам расскажет, — ответила женщина, рассмеявшись. — Когда он был молод и красив, он участвовал в этой церемонии.

Она ласково погладила его пивной животик.

— Сейчас я бы камнем пошел на дно! — пошутил муж. — Она слишком хорошо готовит, моя жена.

Мне эта пара очень понравилась. Они подходили друг другу, им было легко вместе, и любовь их была жива до сих пор.

Леонидас горел желанием объяснить мне ритуал во всех подробностях. Он оказался адвокатом, а его жена Дора прежде работала учительницей, но уже вышла на пенсию.

— Очень скоро священник бросит крест в море, а те ребята нырнут и попытаются его найти.

— Это что-то вроде религиозного соревнования по плаванию? — спросил я.

— Ну да, — ответил он. — В молодости я в этом участвовал! Один раз. Как и мой школьный друг Георгиос, тогда просто Йоргос.

— Леонидас… стоит ли рассказывать эту историю? — Жена предостерегающе коснулась его руки.

— А почему нет, агапе му, любовь моя? Ведь у нее счастливый конец, как ни крути.

Дора бросила на мужа нежный и вместе с тем печальный взгляд.

— Смотри-ка, матиа му![31]— воскликнул Леонидас. — Вот же он! Ты видишь?

— Да, — ответила она и показала мне на одного человека. — В черной шапке.

Поодаль стоял мужчина, устремивший взгляд в море.

— Бедный старый Йоргос, — вздохнула Дора.

Молодые горожане готовились нырнуть в воду.

Святая вода

Утром 6 января 2010 года Йоргос Зирас стоял у входа в церковь. За десятками голов он видел, как в дальнем конце прохода священники, в парчовых ризах и высоких митрах, усыпанных драгоценными камнями, произносят древние слова. Двоих, что постарше, он знал с детства и даже теперь, несмотря на длинные одеяния и кудрявые бороды, видел в них мальчишек. Казалось, они только вчера гоняли мяч в пыли.

Он смотрел на молодых отцов, которые входили в храм, целовали икону, потом поднимали детей, чтобы и они сделали то же самое. Потом они брали свечи из ящика, зажигали и втыкали в песок, насыпанный на поднос, где уже мерцали сотни огоньков. В этот день на церкви было тесно, лишь малые дети могли протиснуться вперед между ногами взрослых, как между деревьями в лесу.

© happykanppy/Shutterstock (размыв)

Перед церковью томилась в ожидании небольшая группа юношей в богослужебном облачении. Старенькие кроссовки, торчащие из-под оранжевой парчи, и россыпь угрей слегка портили картину благочестия и высокой духовности. Юноши ждали того мгновения, когда настанет время нести драгоценный крест к морю, а сейчас пинали камешек на площадке перед церковью. У воды переминались молодые люди, готовые нырнуть в волны…

По такому же случаю в конце 1970-х годов прихожане тоже заполнили храм. Все шло как заведено, в соответствии с ритмом и темпом литургии.

Йоргос тем утром пришел в церковь пораньше, чтобы поставить свечку. Под одеждой на нем были плавки. Теперь он стоял на берегу, завернувшись в полотенце, и, дрожа, ожидал окончания службы вместе с друзьями-соперниками.

Группа ныряльщиков в это январское утро тщательно готовилась к испытанию. Они были из команды ватерполистов, и некоторые участвовали в церемонии уже в десятый раз. Местных ватерполистов чтили даже больше, чем членов городского совета или полицейских, а возможность принять участие в ритуале Теофании, нырнуть за крестом, который брошен в воду священником, считалась немалой привилегией. Но радость Йоргоса Зираса, самого молодого участника, тускнела при мысли о том, что остальные члены команды выступали против его кандидатуры. Он давно уже тренировался с ними, но, когда в прошлом сезоне тренер начал выставлять его в ключевых играх, их неприязнь к нему стала очевидной.

Появление нового игрока неминуемо означало уход одного из старых, и несколькими днями ранее Михалису Никопулосу сказали, что в новом сезоне он не понадобится. В течение десяти лет он был стержнем команды, он забил голов столько, сколько не забивал ни один другой игрок за всю историю, а теперь ему сообщали, что в нем больше не нуждаются. Тренер, ничуть не думая о тактичности, заявил, что Никопулос в последний раз может поучаствовать в поисках креста, но его десятилетнее капитанство к лету закончится. Михалис был твердый орешек, но тренер — еще тверже. Михалис ничем не выдал своих переживаний, но внутри его начал тикать часовой механизм бомбы.

© happykanppy/Shutterstock (размыв)

Скоростные возможности и маневренность Йоргоса Зираса в воде приводили тренера в восторг и обеспечили пловцу место в команде. Михалис же имел мощность небольшого катера, однако терял слишком много на фолах и стал для команды обузой.

На мостках для ныряльщиков воздвигли арку из пальмовых веток, и соперники стояли под ней. Йоргос был меньше ростом и моложе остальных. Юноши дурачились, изображали кулачные бои; они были давно знакомы, и им было легко друг с другом. Многие по нескольку лет играли за команду. Большинство отличалось прекрасным сложением, мощным торсом — то было следствие тренировок или недавней службы в армии. Йоргос знал: он никогда не будет похож на них. Хотя он и плавал летом каждый день, но от физических нагрузок только худел. Его бабушка утверждала, что он похож на меч-рыбу, но на самом деле Йоргос напоминал морскую змею — существо типа угря. Йоргос один раз видел ее в прибрежных водах.

Он обратил внимание, что Михалис смотрит в море и не дурачится с остальными. Внезапно тот оторвал взгляд от воды и уставился на Йоргоса.

Молодой пловец никогда не сталкивался с такой силой ненависти и тут же отвернулся. Его пробрала дрожь, он почувствовал холод — должно быть, его тело остыло на градус-другой — и плотнее завернулся в полотенце.

Впереди растущей толпы стояла Маргарита Зирас с одеждой сына в руках. Йоргос скосил на нее глаза, ища поддержки у матери, но увидел, что та нервничает не меньше, чем он; ее лицо хранило напряженное, натянутое выражение. Она заставила себя слегка махнуть ему.

В этот день все высыпали на улицы: более тысячи людей в лучших своих нарядах, некоторые чуть ли не в свадебных, причесанные, надушенные, одно загляденье. Предстоящее событие было не только религиозным, но и светским. Солнечные лучи слепили, отражаясь от воды, и зрители, выстроившиеся вдоль берега, прикладывали ко лбу козырьком ладони, защищая глаза. Некоторые даже надели модные солнцезащитные очки, отчего мужчины стали немного похожи на мафиози (они, впрочем, не возражали), а женщины — на Джеки О[32]. Для многих возможность поприветствовать друг друга и прикинуть стоимость соседских драгоценностей была достаточным поводом, чтобы выйти на улицу.

Вот издалека донеслась музыка — приближался городской оркестр. Священники, прислужники, мэр и другие важные лица из муниципалитета уже выходили процессией из церкви. Тут были и армейские офицеры, и моряки. Все, у кого имелась форма, в этот день надели ее и гордо выступали в ней.

Йоргос огляделся. Над толпой проплывали верхушки головных уборов священнослужителей, за ними поблескивала медь оркестрантов. Наконец появилась колонна людей и направилась к морю. С огромным трудом — что неудивительно при весе и объеме облачения — священники сели в небольшую рыбацкую лодку. Один из них, верно, весил не меньше двухсот килограммов, и когда он шагнул в лодку, она накренилась и почти зачерпнула бортом воду. Раздались испуганные вскрики.

Молодые люди на мостках знали, что приближается их время. Вскоре старший из священников бросит крест в воду, и ныряльщики бросятся в море, помчатся вплавь, чтобы опередить других. Победитель получит не только особое благословение, но и — что еще важнее — статус городского героя. На протяжении десяти лет Михалис выигрывал соревнование, он без труда обгонял всех в ледяной воде и находил крест.

Теперь дружеские толчки и потасовки на мостках прекратились. Полотенца полетели на берег, соперники сдвинули очки для плавания со лба на глаза. Они смотрели на рассекающую воду маленькую моторку, опасно погрузившуюся почти по самые борта со своим священным грузом и рулевым-рыбаком.

Наконец лодка остановилась. Священник встал и начал читать молитву. Йоргос чувствовал, как бьется его сердце — нервы напряглись от страха, от предчувствия холодной воды. И вдруг он ощутил резкий удар в спину. Участники стремились занять место у края мостков, и Йоргоса стали отпихивать в сторону. Если нырнешь в воду раньше сигнала, тебя тут же дисквалифицируют, поэтому Йоргос отчаянно балансировал на кончиках пальцев, пытаясь удержать равновесие.

Священник поднял крест, толпа смолкла. Сверкающее золото притянуло к себе все взгляды. Слова молитвы заглушал стук двигателя. И вот крест, к которому была привязана длинная лента, полетел в воду, потом священник вытащил его. Один раз. Второй. Когда крест погрузился в третий раз, священник выпустил ленту из рук. Это и было сигналом. Очередной толчок в бок оттеснил Йоргоса к краю мостков. Ступня скользнула по расщепленной доске, и он неловко рухнул в море.

Он плыл, ощущая пинки то в живот, то в лицо. Очки сползли с лица, и Йоргос понял, что потерял их, когда соленая вода защипала глаза. Море было непрозрачным, зеленым, вдобавок бурлило от взмахов рук и ног десятка пловцов вокруг. Он словно ослеп. Вынырнул на поверхность, закашлялся, ничего не видя вокруг и чувствуя себя последним идиотом.

Впереди, ближе к священнику, вода буквально кипела. Вероятно, все пловцы нырнули. Йоргос набрал полные легкие воздуха и тоже ушел под воду. Быстро двигая ногами, он заскользил в сторону группы пловцов, различив под водой размытые очертания их фигур. Это была масса белой плоти, будто бы слившейся в одно тело, — многоногий монстр копошился на дне. Ныряльщики искали крест и, вероятно, были близко от него.

© happykanppy/Shutterstock (размыв)

До Йоргоса доходили слухи, что победителя всегда назначают заранее, но он отвергал эту мысль, зная, что он самый быстрый и его шансы на успех велики. К этому времени соперники по одному начали подниматься на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Йоргос же погружался все глубже. Что-то сверкнуло на дне — угол креста! На дне оставался лишь один ныряльщик. Широкоплечий, с золотой цепочкой на шее. Михалис. Когда Йоргос приблизился, тот отплыл в сторону, демонстрируя ряд дельфинов, вытатуированных у него на спине и на шее и видимых даже сквозь мутную воду.

Вероятно, ему нужно глотнуть воздуха, подумал Йоргос. У него самого в запасе оставалось секунды две. Вот он — его шанс.

Крест застрял под камнем. Другие ныряльщики не догадались сдвинуть его — они просто старались вытащить находку. Йоргос утвердился на дне и наклонился к камню. Он поддался его усилиям, и Йоргос зацепил крест ногой. Тот высвободился. Ловким движением Йоргос ухватил ленту и потянул на себя. Он уже чувствовал жжение в легких, рев в ушах, неожиданный приступ клаустрофобии.

Он оттолкнулся ото дна, подняв драгоценный крест над головой, чтобы тот появился на поверхности первым и собравшиеся увидели его блеск. Спеша глотнуть воздуха, Йоргос всплыл в окружении доброго десятка пловцов.

© happykanppy/Shutterstock (размыв)

Кто-то обнял его, кто-то поцеловал в обе щеки, признавая его победу, но он чувствовал, что их поздравления лишены искренности. Никто не ждал, что он победит.

Без очков Йоргос не мог разобрать выражения лиц своих товарищей по команде, но разглядел, что в их кругу появился проход, и поплыл к маленькой лодке. Священник наклонился, чтобы взять крест.

Потом Йоргос повернул к берегу. Когда он добрался до мостков, остальные ныряльщики уже стояли там. Он увидел протянутую ему руку. Это был его школьный приятель Леонидас. Уставший и ослабевший, Йоргос с трудом вылез из воды. Мать подала ему полотенце.

© ninanaina/Shutterstock (размыв)

Он вытерся, оглянулся и понял, что на мостках кого-то не хватает. Внезапно он понял, что люди вокруг называют какое-то имя.

— Где Михалис?

— Ты его видел?

— Он был там?

Вопросы со всех сторон сыпались на него.

— Был… Я его видел…

Никто не слушал.

Три или четыре пловца снова нырнули и поплыли туда, где был найден крест. Один из них направился к лодке, чтобы предупредить священника. К этому времени поблизости уже кружило несколько других лодок, люди на них пристально вглядывались в воду.

Люди кричали, охали, показывали куда-то. На берегу поднялась волна паники. Йоргос слышал безутешные рыдания матери и сестер Михалиса. Вскоре послали за аквалангистом из соседнего города.

Йоргос вглядывался в поверхность волн, перед его мысленным взором проходили те мгновения, когда он видел Михалиса в последний раз. Он вспомнил, что тот при его приближении поплыл куда-то в сторону.

Люди снова столпились вокруг него.

— Он был там?

— Ты его видел?

— Что там случилось?

— Крест был у него?

— Он его первым нашел?

Йоргосу стало жутко. Он представил, как по городу ползут ужасные слухи. Все хорошо знали, что он соперничал с Михалисом в команде и в итоге вытеснил более сильного физически, но возрастного игрока. Михалис успешно натравил на Йоргоса всю команду, что бросалось в глаза, и не только во время тренировок в бассейне. Для бывшего лидера это было нечто большее, чем попытка отыграть первенство. Он весь исходил жгучей ненавистью, в особенности после прошедшего сезона, когда Йоргос затмил его, опытного игрока.

Теперь же горожане искали тело Михалиса. И они знали, что последним в живых его видел Йоргос.

Поиски продолжались три дня. Группы местных жителей обходили побережье — труп могло прибить к берегу или вынести течением на одну из песчаных кос, расположенных севернее Превезы. Ничего не нашли. Поэтому и похорон не было. Эта история так и осталась незаконченной, а отец Михалиса в кафенионе ясно дал понять, кого он подозревает.

Полиция опросила всех, и в последнюю очередь — Йоргоса. К тому времени следователи уже имели представление о взаимоотношениях этих двоих. Несмотря на слухи о том, что Михалис замешан в разных преступлениях, никто не хотел плохо думать о герое спорта. Полицейские игнорировали вооруженное ограбление в середине декабря, когда убили двух человек. Брат и дядя Михалиса были пойманы на месте преступления, и в скором времени их ждал суд — им предъявили обвинение в убийстве. Все свидетели говорили и о третьем человеке, некоторые даже ждали ареста Михалиса. Йоргос же никогда не участвовал в темных делишках, но это никого не интересовало. Напротив, все говорили о нем как о безжалостном конкуренте, способном ради победы на что угодно. При отсутствии трупа и свидетелей арест Йоргосу не грозил, не могли предъявить ему и формальных обвинений, однако общество уже утвердилось во мнении, кто виноват.

Йоргос не мог покинуть город. Это рассматривалось бы как признание вины, как бегство. Да и есть ли смысл ехать в чужие края, где не будет ни семьи, ни друзей, ни прошлого? Так поступали только те, кому было что скрывать. Йоргос даже сам себя начал спрашивать, не виноват ли он. Увы, прав был его друг Леонидас, говоря: «Люди не желают слушать то, чего они не хотят услышать».

Тренер, извинившись перед Йоргосом, сказал, что ему придется уйти из команды, поскольку при таком отношении к нему других ватерполистов они не сыграются. Что ж, прежние товарищи по спорту добились немалых успехов: побеждали в национальном чемпионате, а трое даже участвовали в Олимпийских играх.

Йоргос устроился на работу в часе езды от города — в компанию, которая фасовала и экспортировала сыр фета. Он по-прежнему жил с матерью, но никогда не появлялся в центре Превезы. С апреля по октябрь по пути домой с работы он останавливался, чтобы поплавать в одиночестве на труднодоступном и потому пустынном берегу, а зимой ехал прямо домой.

Три года спустя после исчезновения Михалиса в церкви прошла служба. Прихожан собралось не меньше, чем на Теофании.

Так Йоргос и жил почти сорок лет — словно тень. Он существовал, но отсутствовал. Наверное, самым болезненным для него стал уход матери. Они никогда не говорили о случившемся, но Йоргос знал: она тяжело переживала, что невиновность сына не сумели доказать. Подозрение запятнало их семью с того январского утра. Это каждый день грызло Маргариту Зирас.

Йоргос посещал Теофанию ежегодно — тем самым он хотел обелить свое имя. В этот единственный день в году ему было важно высоко держать голову. За крестом теперь ныряли дети и внуки пловцов его поколения, но среди зрителей присутствовало немало свидетелей прошлого.

Он не мог попросить одного из облаченных в парчу клириков отпустить ему грех, ибо за ним не было никакой вины. Чтобы молить о прощении, ты сначала должен согрешить. Четыре десятилетия спустя он продолжал оставаться в одиночестве, чувствуя себя одновременно виноватым и невиновным. Преступником без преступления.

На нынешнем празднике Йоргос, как всегда, поглядывал на людей в толпе, чтобы убедиться, что поблизости нет никого, кто знал бы его. В особенности избегал он тех, с кем соперничал в день исчезновения Михалиса.

Йоргос посмотрел налево и застыл. Он не в силах был оторвать взгляда от шеи человека, стоящего к нему спиной. Над воротником дешевого кожаного пиджака маячила вытатуированная морда дельфина. Человек с татуировкой был практически лыс, оттого рисунок на его шее бросался в глаза. Тем более у пожилых людей подобные «украшения» встречались редко, хотя и вошли в большую моду.

Дурное предчувствие накатило на Йоргоса мощной волной, по спине потекли струйки пота. Человек впереди носил полупрозрачные солнцезащитные очки и синюю кепку, козырек которой скрывал его черты. Он стоял с краю толпы. Неужели?.. Неужели это Михалис Никопулос — столько лет спустя? Рост вроде подходил, правда сложением он уступал прежнему Михалису — молодому атлету.

Был ли перед Йоргосом тот, кто, оставаясь невидимкой, сломал ему жизнь? Инстинкт говорил, что от этого типа в любом случае лучше держаться подальше. Йоргос попытался отойти в сторону, но дрожащие ноги не слушались его. Внезапно он столкнулся с каким-то человеком и узнал своего верного друга, с которым не переставал общаться со школьных лет. И надо сказать, Леонидас ни минуты не сомневался в невиновности Йоргоса.

— Йоргос… ти канеис? — спросил он. — Как ты?

Йоргос был бледен как смерть, и Леонидас озабоченно посмотрел на своего друга.

— Ты здоров? — не отставал он, прикасаясь к локтю Йоргоса.

— Ты же знаешь… — ответил тот дрожащим голосом. — Как всегда. А ты? Дети? Внуки?

— Ола кала, — улыбнулся Леонидас. — Все хорошо.

Крест только что кинули в море, и толпа чуть подалась вперед — посмотреть, как закипает вода у борта. Публики сегодня собралось больше обычного, и в последнее время голос священника усиливала специальная аппаратура. Молитва разносилась над водой, и Леонидасу приходилось кричать, чтобы друг понял его.

— Ты слышал?

— Слышал что? — прокричал Йоргос, приложив ладонь ко рту рупором.

— О старике Маркосе Никопулосе. Он умер вчера.

Услышав это имя, Йоргос вздрогнул. Он время от времени видел отца Михалиса, но избегал встречи с ним лицом к лицу.

— Его похороны…

— Сегодня?

— Сегодня днем. Только что видел объявление.

Значит, сын вернулся на похороны отца. В этом был резон. Только смерть кого-то из родных могла привести в город человека, пропавшего при вышеназванных обстоятельствах. Поэтому он не показывался на глаза, чтобы никто не знал о его присутствии, кроме самых близких. Йоргос теперь не сомневался, что человек, которого он видел, — Михалис Никопулос. Правда вышла наружу. Михалис жив.

Слезы покатились по лицу Йоргоса.

Леонидас недоумевал, глядя на него. Почему его друг так скорбит по отцу Михалиса? Что за этим скрывается?

Сердце Йоргоса разрывалось от почти непереносимого чувства облегчения. Вот оно, подтверждение его невиновности. Прощение.

Теперь он рыдал во весь голос, и Леонидас поддерживал друга, чтобы тот не упал.

А потому с радостью черпайте воду из источников спасения. Помолимся же Господу, чтобы Он освятил эту воду силой, и добродетелью, и сошествием Святого Духа…

Слова священника, словно мощная приливная волна, прокатились над морем.

© happykanppy/Shutterstock (размыв)

Ритуал Теофании был таким драматичным, неожиданным, ошеломляющим! Увидеть людей в море в январский день — в этом есть что-то сюрреалистическое. Эта картина всегда будет стоять у меня перед глазами: атлетические фигуры на морском берегу. Все действо происходит под музыку и молитвы, и мне вдруг захотелось, чтобы традиции Англиканской церкви были более красочными.

Я видел лишь затылок Йоргоса, и то издалека, но мне подумалось, что облик этого человека должен говорить о долгих годах непрерывных страданий. Многие десятилетия жить в тени дурных воспоминаний и невысказанных обвинений — какой это, право, тяжкий груз. Половина жизни Йоргоса прошла будто в подземелье, но возвращение Михалиса Никопулоса воскресило его, дало возможность второго крещения.

В какой-то момент, слушая этот рассказ, я сказал себе, что не должен позволять годам утекать без следа, я должен цепляться за жизнь, начать все заново… и с удвоенной энергией. Казалось, ласковая весна пришла раньше срока, в январе, и я чувствовал, что начинаю оттаивать. Алкионовы дни кружат голову, опьяняют ранним теплом, и Леонидас рассказал мне, почему их так называют. Согласно Овидию, Алкиона, дочь Эола, бога ветров, бросилась в море, когда утонул ее муж. Пара превратилась в зимородков — алкионов, и когда дочь Эола строила свое гнездышко на берегу, ее отец успокаивал море, чтобы защитить будущий выводок. Говорят, что такое затишье среди зимы благоприятно для гнездящихся в эту пору зимородков, но должен признать, что и мне оттепель подарила ощущение безмятежности. Я оставался в Превезе, наслаждаясь им, каждый вечер ужинал с Леонидасом и Дорой, которая, как хвастался ее муж, была замечательной поварихой. Она-то и решила подкормить меня. Я потерял несколько килограммов за недели, прошедшие после твоего несостоявшегося прилета, и одежда просто болталась на мне, но ко времени отъезда из Превезы я начал снова выглядеть здоровым.

Из Превезы я направился на восток — в Карпенисион. Случайно свернул не в ту сторону и совершенно потерялся на безымянной дороге высоко в горах. Много часов я блуждал один, вдали от цивилизации, но одиночество бодрило меня. Оказался я там не по своей воле, но дорога вывела меня к волшебным пейзажам, которых я бы никогда не увидел, если бы не заблудился. Я начал задумываться о счастливых совпадениях. Могут ли ошибки развернуть нашу жизнь к лучшему? Может ли то, что казалось катастрофой, пойти во благо? Мне хотелось надеяться на это. По крайней мере, я стал рассматривать такую вероятность. Высоко в диких горах на меня снизошли мгновения свободы и легкости.

Элли отложила блокнот. Она провела в Греции уже четыре дня и наслаждалась каждой минутой своего отпуска. Утром она купалась и загорала на берегу у отеля в Толоне, а затем ездила на автобусе в Нафплион, где каждый день обследовала что-нибудь новенькое — замок, церковь, музей. История щедро одарила этот прекрасный город, как и писал об этом Энтони[33]. Элли выпивала стаканчик вина в кафе на площади и спешила на автобус, чтобы успеть к обеду. На второй день она отправила открытку матери, зная, что та ждет весточки от нее. Писать открытки казалось делом старомодным, потом приходилось приклеивать шесть марок — места для адреса почти не оставалось. Она улыбалась, восторженно написав про Нафплион: «В нем есть что-то особенное». Если бы у нее не было доказательств в виде открыток от Энтони, Элли бы не верила, что они дойдут до адресата. Друзьям она разослала по электронке селфи на фоне моря.

Элли открывала блокнот Энтони по вечерам и читала по нескольку историй в день на балконе. Ей для чтения требовалась особая атмосфера — тишина, яркие звезды, умиротворяющий ритм пения цикад, мягкий плеск волн, накатывающих на берег. Ей казалось, что именно в такой обстановке нужно читать мысли незнакомого человека — в уединении и тиши, не нарушаемой грохотом поп-музыки в баре или стуком мяча на теннисном корте. Иногда Элли поглядывала на карту, прикидывая расстояние от Нафплиона до тех мест, которые посещал Энтони. Максимум ее устремлений ограничивался однодневной поездкой в Превезу или Патры, но портье сказал ей, что за один день она не успеет съездить даже в Каламату. Что ж, придется оставаться здесь. И Толон, и Нафплион были так прекрасны, что она не возражала. Пока ей придется довольствоваться описаниями, сделанными рукой Энтони.

Она начала осваиваться в Греции — благодаря и голубому блокноту, и личным наблюдениям. Она постепенно проникалась духом этой страны, пленялась мелодией языка, ее покоряли улыбки людей и даже ароматы еды… Элли начинала понимать, почему Энтони решил продолжить свои странствия, вместо того чтобы вернуться в Лондон в преддверии безотрадной осени. Осень выдалась одной из самых дождливых в истории, и Элли радовалась тому, что Энтони остался в Греции. Бесконечно серые дни не способствовали бы улучшению его настроения.

У Элли не было серьезных отношений с мужчинами, и, уж конечно, ни один из них не причинял ей такой боли. У подружек случались душевные травмы, и она с готовностью подставляла им плечо, чтобы те поплакались, но сама никак не ожидала подобных эмоций со стороны мужчины, и горечь, о которой писал Энтони, казалась ей очень странной и чересчур сильной.

И в праздники, и в будни Элли всегда была одна, и в этом смысле они с Энтони были похожи. Она знала, что другие постояльцы отеля находили курьезным ее вечное одиночество, и ей хотелось повесить на шею беджик, извещающий, что ей все равно. Как-то вечером одна очень милая пожилая пара настояла, чтобы Элли присоединилась к ним за обедом; еще до того, как принесли главное блюдо, она узнала массу подробностей об экзаменационных оценках их внучки и карибском круизе, в котором супруги побывали в прошлом году. Одиночество было бесконечно предпочтительнее, и теперь она со стаканом вина в руке тихо удалялась на свой балкон сразу же по окончании обеда.

Тем вечером, сидя на пластиковом стуле и упираясь пальцами ног в металлическое ограждение балкона, она задумалась об ощущении «свободы и легкости», испытанном Энтони. Может быть, этому способствовало охлажденное вино. Ей показалось, что она плывет в воздухе, в котором разлит абсолютный покой. То было драгоценное мгновение — оно мелькнуло и пропало. Со спокойствием и любопытством Элли продолжила чтение.

Я почти исчерпал все известные мне слова, чтобы описать красоту этой страны. Наверное, греки, в особенности те, кто не выезжал за пределы родины, думают, что и остальной мир выглядит так же, а возможно, они настолько привыкли к этим красотам, что уже не замечают их. У меня в Греции случалось столько минут любви с первого взгляда, столько мгновений, когда меня словно поражала молния, — по-гречески это называется керавноволос [34]. Я с нетерпением наркомана жду, когда сердце в следующий раз захлебнется от восторга перед неожиданным пейзажем.

Судя по скульптуре и архитектуре, красота имела для греков немаловажное значение в древности. Когда я смотрю на артефакт за стеклом — артефакт, которому пять тысяч лет (например, кикладская керамика), — я вижу, что это не чисто функциональный предмет. Греки не только понимали красоту — они ей поклонялись.

Наверное, поэтому меня охватывает ужас, когда я вижу в Греции какое-то уродство. Что-нибудь прекрасное меня заставляет замереть на месте. Но иногда я застываю при виде какого-нибудь убожества. Эта страна во всем чемпион крайностей. Есть пейзажи, изуродованные бетонными сооружениями, которые возведены до половины и брошены, возможно еще на тысячу лет, — видимо, строительство отеля, фабрики или торгового центра было внезапно прекращено по неясной причине. Но даже если оно завершено, я порой с ужасом и недоумением взираю на эти девятиэтажки с желтоватыми мутными окнами и потрескавшимися бетонными стенами. В некоторых номах, кажется, никто не регулирует строительство. Стиль, цвет, материалы сталкиваются между собой, как митингующие граждане и полицейские отряды по подавлению беспорядков.

Как-то раз к концу января я увидел по дороге дамбу. Громадную заброшенную дамбу. Ржавеющие механизмы, предназначенные для генерации электричества, тонны бетона, разрисованного граффити, которые теперь можно увидеть повсюду… Это преступление, окно в ад. Уродливое сооружение навечно останется открытой раной, самым постыдным поруганием пейзажа, какое я видел. Миллионы евро, выброшенные на ветер, — они ведь обогатили кого-то… Я представляю себе туристов через две тысячи лет, которые пытаются понять: Акрополь и дамба на Ахелоосе — неужели такое возможно в одной стране? Что здесь случилось? Это будет тайной почище Фестского диска[35].

Я остановился там ненадолго. Проехать мимо почему-то было невозможно.

Да, здесь я чувствовал себя туристом в такой же степени, как и в Нафплионе, но не красота, не богатство истории поражали меня, а разрушение в невиданном мною прежде масштабе. Теперь меня одолевало желание оказаться как можно дальше отсюда до наступления темноты, поэтому я ехал, ехал и ехал, словно спасаясь от дьявола, — снова мчался на запад к морю.

Наконец на пути показалась симпатичная деревушка. Позднее я узнал, что она расположена неподалеку от Додони, древнего святилища. Деревня была в основном застроена ветхими каменными домами, но я нашел и приятную площадь с кафенионом и таверной, а на боковой улочке заметил пекарню. Я припарковался, увидел с десяток извещений о похоронах на щите рядом с маленькой церковью. По непонятной причине я всегда их читаю. Эти объявления выставлены на всеобщее обозрение, куда бы ты ни приехал. Люди должны без промедления узнавать о кончине близких и знакомых, потому что похороны состоятся либо в этот же день, либо на следующий.

Странствуя по Греции, я читал имена усопших, даты рождения и смерти — и попутно мне открывалась какая-нибудь история, связанная с тем или иным местом… Скажем, если умирает старик, которому далеко за восемьдесят или за девяносто, это утешительно, невзирая на скорбь. А здесь в списке тех, кому перевалило за восьмой десяток, был человек относительно нестарый. Константинос Арванитис. Он умер в шестьдесят два.

Я вошел в таверну. Хозяин явно видел, как я читал объявления на щите у церкви.

— Гноризеис капио? — спросил он. — Ваш знакомый? Костас Арванитис?

На мне в тот день были черные футболка и джинсы, и он, вероятно, решил, что я приехал на похороны.

Хозяева отнеслись ко мне по-дружески, обрадовались возможности хоть чем-то занять тихий вечер вторника. Называлась таверна «То Тзаки», что означает «печь», и в углу действительно горели в очаге огромные поленья. Хозяин время от времени брал кочергу и шуровал в топке. Хотя дни стояли теплые, вечерами холодало, и веселые языки пламени радовали глаз.

— Нас всех удивила эта смерть, — сказала жена. — Арванитис был бодр и здоров, всегда работал на своем садовом участке. Ни одного дня не пропускал. Подтянутый, энергичный — у него килограмма лишнего не было.

Она поставила на мой стол кувшин воды, положила столовые приборы, не умолкая при этом ни на минуту. Свои замечания она обращала скорее к мужу, чем ко мне.

— Лично я считаю, что нужно было бы сделать вскрытие, но его жена отказалась наотрез, — тараторила хозяйка. — Что тут поделаешь? Доктор засвидетельствовал смерть — и все. Но мне это не нравится.

— Элени… ты не должна так говорить.

— Агапе му, уж слишком все неожиданно. Умирает человек ни с того ни с сего. Жена и слезинки не роняет. Потом его закапывают в землю. И все шито-крыто.

— Так здесь принято, — проговорил хозяин, обращаясь ко мне. — Человека хоронят в течение двадцати четырех часов после смерти. Традиция. Я думаю, пока не существовало моргов, по-другому и нельзя было.

— Да, но теперь есть морги с холодильниками, Оресте му, — возразила жена, назвав мужа по имени.

— Элени!

— Как бы то ни было, похороны состоятся завтра, а потом все придут сюда. Меню сегодня скромное, потому что я занята: готовлю рыбу для макарии — поминальной трапезы.

— Вы не беспокойтесь, — сказал я. — Подавайте что есть.

Когда жена ушла на кухню, хозяин наклонился ко мне и вполголоса сказал:

— Моя жена считает, что-то там не так, но можете мне верить, тут все чисто. — Он казался абсолютно убежденным в своей правоте. — У жены Костаса возникали подозрения, потому что он поздно приходил домой, и она попросила меня узнать, вправду ли он проводит все время в кипосе, своем саду… и я согласился. — Орестесу явно хотелось поговорить, но в то же время что-то его сдерживало. — Вы ведь скоро уедете, да?

Удовлетворившись моими заверениями, что никому в деревне я не скажу ни слова, он рассказал мне, что случилось.

Влюбленный в любовь

В ту зиму дождей было мало, а потому земля затвердела. На вскапывание уходило много времени, гораздо больше, чем обычно, но Костас Арванитис вовсе не возражал против работы в сумерках, после захода солнца, когда над горами поднималась луна и кипарисы на склоне казались острыми клинками.

Он весь день работал в саду, копал, копал, пытался подготовить землю к посадкам. Участок занимал несколько гектаров, на одной половине его росли апельсиновые и оливковые деревья. Около восьми Костас решил закончить работу.

То была любовь не с первого взгляда, а с первого звука. Его лопата во что-то уперлась. Нет, он услышал не тот металлический лязг, от которого у него сводило челюсти, не скрежет лезвия, врезавшегося в камень, — частое явление в гористой местности, где землю постоянно приходилось очищать от камней. На сей раз раздался другой звук. Звонкий, протяжный, как длинная музыкальная нота, чистый, колокольный — он такого никогда не слышал.

Уже почти стемнело, и Костас нагнулся посмотреть, на что наткнулась лопата. Отчетливо разглядеть что-либо он не сумел, ногтями соскреб немного земли, и обнажилась часть поверхности — белой и твердой. Костас попытался вытащить предмет, но тот крепко сидел в сухой почве. Придется отложить до завтра, решил Костас. Собрал инструменты, поднялся, выгнулся назад, чтобы размять спину. Услышал, как скрипят его кости. Для него, стареющего человека, многочасовая физическая работа была почти непосильной нагрузкой, но именно этот клочок земли заставлял Арванитиса подниматься по утрам и жить дальше.

Он побрел по соседней оливковой роще, щелкая зажигалкой, чтобы не сбиться с пути среди деревьев. От его кипоса до дороги, где он оставлял машину, было около километра, а носить тяжелый инструмент становилось все труднее. В темноте на дорогу у него ушло полчаса.

Он не торопился. Двадцать минут спустя он уже добрался до деревни и даже заглянул в киоск, а потом в кафенион, чтобы оттянуть возвращение домой.

© Shebeko/Shutterstock (текстура)

По вечерам холодало, поднимался ветер. Костаса слегка знобило, и он с нетерпением предвкушал первый согревающий глоток из бутылки, которую хозяин тут же поставил перед ним на стойку бара.

— Стин ийейя су, — сказал кафетзис, наполняя стакан прозрачной жидкостью. — Будь здоров.

Костас, запрокинув голову, выпил все одним махом, потом осторожно вернул стакан на стойку для новой порции.

Четверо мужчин за угловым столиком играли в карты и не повернулись, когда он вошел. Почти никаких слов или приятельских улыбок. Покой и тишина ценились здесь превыше всего. Маленький телевизор высоко на стене не работал.

Никто не проявлял ни к кому интереса. Все занимались своими делами, а если и рассказывали истории, то одни и те же. У большинства были дети, уехавшие из деревни, и жены, ждавшие мужей дома. О политике мужчины не разговаривали, потому что имели на нее общие взгляды, а те, кто придерживался правых убеждений, ходили в другой деревенский кафенион. Потому особых тем для обсуждения не оставалось, и в воздухе висела тишина.

Не успел Костас перешагнуть порог своего дома, как раздался пронзительный крик:

— Где ты шлялся? Почему так поздно? Обед остыл. Принес лук? Неужели не мог прийти раньше? Опять заходил в кафенион? Опять выпивал?

Его жена кричала на него из небольшой кладовки, что находилась рядом с комнатами. Шквал вопросов повторялся почти без изменений изо дня в день, и ни один из них не удостаивался даже бурчания в ответ.

Седая, раздавшаяся в ширину почти до квадратных размеров Стелла вошла в комнату и поставила перед мужем тарелку, потом вторую в дальнем конце стола.

Он принялся есть, склонив голову, заталкивая еду в рот и не поднимая глаз. Они не разговаривали. Каждый день, уже не один десяток лет, прокручивался один и тот же сценарий. Костас смотрел в тарелку, но не на жену. Она принималась за обед, чавкая и прихлебывая. Зубов у нее осталось четыре или пять, а потому жевать она почти не могла, но разговаривать продолжала, вела свою глотательно-шумовую атаку, а из ее рта в сторону Костаса летели кусочки мяса и овощей.

Звук в телевизоре был включен на полную громкость, а экран разделен на восемь квадратов. С экрана вещали семь мужчин и одна женщина, высказывая свои соображения касательно экономических проблем и их решения. Друг друга они не слушали, говорили во весь голос, каждый пытался перекричать остальных. Дебаты начались утром и продолжались до вечера, какой канал ни включи.

Жизнь Костаса делилась на две части — день и вечер. Спокойствие и шум.

После еды он готов был ложиться спать. Душ и уборная находились во дворе, как и все шесть десятилетий его жизни, а вода не подогревалась. Против холодного душа он не возражал, для Стеллы же холодная вода была предлогом не мыться. Иногда ее кожа темнела от грязи, но отсутствие яркого света и зеркал в доме означало, что она не знает об этом. Как и многие женщины деревни, Стелла давно уже не обращала на свою внешность внимания. В ду́ше имелось маленькое зеркальце — Костас мылся перед ним, но для нее оно висело слишком высоко. Подгоревшая еда говорила о том, что женщина утратила обоняние, о чем он вспоминал каждый вечер, поднимаясь по лестнице к их общей кровати, стоявшей на бетонном основании.

Она уже лежала под тонким одеялом, ворочалась с боку на бок, бормотала что-то во сне. Он вытянулся рядом, уставился в потолок. В зазор между шторами проникал луч света и падал на выцветшие свадебные короны, прибитые к стене над кроватью.

Наконец Костас заснул, а пробудился с рассветом под жутковатый зубовный скрежет жены. Он встал, взял одежду, тихонько спустился по лестнице, снял ключи от машины с полки у дверей, а через несколько минут вышел из дому и завел свой пикап, молясь, чтобы кашель холодного двигателя не разбудил жену.

Заря только занималась, но когда Костас доехал до своего кипоса, солнце уже стояло над вершинами гор. Хотя суставы все еще болели, он горел желанием продолжить работу.

© Shebeko/Shutterstock (текстура)

В этот день он был один на дороге. За двадцать минут езды ему не попалось ни одной машины. Хотя он вовсю давил на педаль газа, стрелка спидометра едва достигала тридцати километров в час. Обычно это не волновало Костаса, потому что он не очень спешил; время никогда не подгоняло Костаса, никто его не ждал, никакие срочные дела не требовали его участия. Но не в этот день. Сегодня он чувствовал себя иначе.

Свернув на грунтовку, он ощутил, как забилось сердце. Наконец он остановился на обочине. Все его инструменты лежали под брезентом в кузове пикапа. Костас вытащил большую лопату, взял совок. В бардачке у него хранилась небольшая бутылочка бренди, и Костас, засунув ее в карман, зашагал к своему кипосу.

На участке он обшарил землю глазами, наконец его взгляд остановился на светлом камне. Сначала нужно заняться этим. Никаких посадок, пока он не вытащит эту штуковину. Ночью ветер сдул еще несколько миллиметров земли, обнажив часть каменной поверхности. Приблизившись, Костас разгреб почву ладонями и зажмурился от жемчужного блеска. Лопата теперь казалась ему слишком грубым инструментом. Что бы там ни было, находка казалась особенной, и Костас не хотел ее повредить.

Все утро он раскапывал землю руками, то и дело натыкаясь на какую-то плоскую бескрайнюю плиту. Он понять не мог, как его томаты, цукини и фасоль столько лет росли здесь, когда под корнями засела такая здоровая каменюка. Впрочем, здесь нет-нет да и происходили сейсмические подвижки, почва, вероятно, сместилась, и эта плита поднялась на поверхность. Овощам только пойдет на пользу, если он извлечет эту штуку из земли.

Потом камень словно вздыбился, и Костас почувствовал маленький холмик под своей большой корявой рукой. Костас снова взял лопату, чтобы копнуть поглубже, и ему удалось вырыть здоровенные комья земли по бокам. Час или около того спустя грунт горками лежал вокруг.

К двум часам дня спину ломило, на ладонях вздулись волдыри. Костас давно бросил на землю куртку, его рубашка промокла от пота. Он побрел к апельсиновым деревьям, сел и, сгорбившись, привалился к стволу. Если бы не регулярные глотки бренди, силы давно бы иссякли.

Задача, стоявшая перед ним, требовала больше времени, чем он предполагал, но Костас не собирался бросать начатое, хотя сердце у него и колотилось от усталости. Он продержался еще несколько часов, прежде чем решил, что на сегодня хватит.

© Shebeko/Shutterstock (текстура)

Тем вечером у него не было времени, чтобы заглянуть в кафенион, он поехал прямо домой. Пообедав и помыв тарелку, Костас вышел во двор, чтобы выкурить последнюю сигарету перед сном. Жена не прекращала своего бесконечного нытья, но снаружи стояла благодатная тишина.

К полудню третьего дня Костас, у которого в ушах все еще звучала та длинная музыкальная нота, утвердился в мысли, что перед ним не кусок скалы, а обработанный камень, творение рук человеческих. К середине дня ему стало ясно, что на свет божий появляется не что иное, как круглые женские ягодицы. Он прикоснулся к этим выпуклостям, почувствовал под своей рукой холодный мрамор. К трем часам Костас смел еще больше земли, и теперь от складки между мраморных ягодиц его палец мог пройтись по чуть ощутимой выемке позвоночника.

К шести часам, одержимый мрачной решимостью, он обнажил поверхность размером приблизительно сорок на восемьдесят сантиметров. И только тогда, разогнувшись, чтобы потянуться, он осмотрел плоды своих трудов и впервые смог оценить находку.

Это была статуя женщины. Можно было увидеть ее ноги, ягодицы, спину, шею и, по всей вероятности, кромку волос на затылке. Теперь он осторожно выскребал комья земли пальцами. Она лежала лицом вниз, и Костас, освобождая статую из плена, заметил, что одна ее рука вытянута вдоль туловища, а другая заканчивается локтем. Для Костаса, который родился и вырос в деревне, такое зрелище было в диковину. За всю свою жизнь он ни разу не посетил музея.

Он понимал, что сейчас лопатой действовать опасно, и проводил по статуе ладонями — осторожно, едва касаясь.

Воспоминания о прикосновении к женскому телу были для него такими далекими, что он чувствовал себя чуть ли не грешником. Уже больше тридцати лет прошло. Может, и все тридцать пять. Он не помнил точно, когда в последний раз прикасался к жене или когда у него возникало такое желание. В свои восемнадцать лет, когда они поженились, Стелла была умопомрачительно красива. В двадцать пять все еще оставалась миловидной, но после рождения двоих детей ей стало будто наплевать на себя.

Дело было не в том, что она растолстела. Костас свыкся с тем, что жена тяжелее, чем он сам. Его расстраивало то, что она перестала мыться. Волосы Стеллы не знали воды месяцами, и он не мог понять, от головы ее или от грязного тела стоит неистребимая вонь над их кроватью. К сорока годам его жена выглядела на шестьдесят: она потеряла зубы и у нее повсюду начали расти волосы. Костас не смотрел на чужих жен, но и на свою тоже.

Он еще несколько часов провел, очищая статую, теперь только ногтями; выковыривал отдельные комочки, пытаясь ослабить мертвую хватку земли, которая вцепилась в свое сокровище. Он почти не верил своим глазам, глядя на то, что представало его взору. Но к десяти часам вечера Костас совсем обессилел, к тому же темнота затрудняла работу.

Когда он добрался до дому, на столе стояла тарелка, а его жена уже лежала в постели. Хрящеватое мясо остыло, но он проглотил его, почти не жуя, потом принял душ. В этот день ему пришлось долго выскребать грязь из-под ногтей. Под каждый набилась земля после праведных трудов в кипосе.

Костас вышел из душа, посмотрел в темноту, и на него снизошло незнакомое чувство удовлетворения. Закурив последнюю в тот день сигарету, он услышал уханье совы.

На следующее утро он уехал до рассвета, прихватив с кухни маленькую кисточку. Она ему понадобится, чтобы счищать землю со статуи.

Может быть, сегодня он сможет увидеть ее целиком.

Теперь он из садовника превратился в археолога. Он даже забыл о том, что пришло время сеять.

Тем утром он почувствовал, что камень снова сместился. Костасу хотелось увидеть лицо статуи, но для этого требовалось освободить ее целиком, вот только она была слишком тяжела, чтобы он смог ее повернуть.

Много дней он работал педантично и осторожно, будто эта мраморная женщина была самой драгоценной вещью на земле. В тот момент он так и считал.

Он удалял из-под нее землю и внезапно наткнулся на длинный тонкий предмет. Поначалу он подумал, что нашел кость какого-то животного, но это оказался палец статуи. Чуть согнутый, с идеально выточенными ногтем и складочками в месте сгиба. Костас аккуратно положил палец в нагрудный карман рубахи. Чуть позднее отыскалась остальная часть отломившейся руки — такой безупречной, такой хрупкой, что Костас поднял ее с чрезвычайной осторожностью. Она сохранялась почти в первозданном виде много-много лет, но он бережно держал ее в своих ладонях, словно фарфоровую. Он отнес мраморную руку к своей куртке и положил сверху. В его душе зашевелилось забытое чувство нежности.

Пошла третья неделя раскопок. Еще до рассвета Костас проснулся под звуки ливня, хлещущего по крыше. Он выпрыгнул из кровати, ухитрившись не разбудить храпящую жену, схватил одежду (проверил, на месте ли палец в нагрудном кармане) и вышел из дому.

Взревел двигатель пикапа. Костас дернул рычаг передач и поехал так быстро, как мог. Эх, нужно было вчера укрыть мраморную женщину! Когда он добрался до участка, то обнаружил, что труды последних дней пошли насмарку. Кругом была слякоть. Он чувствовал себя виноватым — как он мог оставить красавицу без защиты? Когда рассвело, он очистил ее куском ткани и продолжил раскопки. Влажную землю легче было копать, и он комок за комком вынимал ее, освобождая торс женщины, потом перешел к ногам. Работа измучила Костаса, но он не хотел спешить. Предвкушение само по себе было радостью.

С каждым вынутым комом, по мере того как обнажались мраморные бедра, голени, щиколотки, его одержимость росла. Статуя оказалась выше своего спасителя — почти два метра от макушки до пяток.

Еще четыре или пять дней скрупулезной работы — и он освободит ее.

Другие мужчины в кафенионе стали подмечать, что Костас приезжает все позже и позже. День становился длиннее, и Костас все больше времени проводил в саду. Еще завсегдатаи заведения подметили, как их односельчанин исхудал, как всклокочены его волосы (ему было некогда зайти к парикмахеру, хотя прежде он заглядывал к нему раз в неделю). Еще они отметили, что он выглядит счастливым. Вид у него был запущенный, но довольный.

В кафенионе обычно помалкивали, а тут начали переговариваться, обсуждать Костаса между собой.

— Похоже, обзавелся пассией, — сказал один.

— Кто — Костас?

— А что еще может заставить человека изменить своим привычкам? — спросил третий.

— Но как вам его внешний вид?.. — хмыкнул четвертый. — Он теряет прежнюю хватку.

Костас Арванитис влюбился. Тут сомнений не оставалось. Он воспылал чувствами к мраморной Афродите. Он даже имени ее не знал, уже не говоря о том, кто она. Статуя пролежала в земле тысячу лет, ждала, когда ее найдут, и, как и сказочную Спящую красавицу, ее требовалось оживить. Воздействие этой красоты было слишком сильно. Много веков назад, как и все мастера, создававшие изображения богов, древний скульптор верил: его статуя не только олицетворяет богиню, она и есть богиня. Костас испытал на себе всю силу этого убеждения.

И вот она лежала здесь лицом вниз во всей своей красе. Обнаженная, идеальная, чувственная и сильная. Богиня любви и красоты. Костас взирал на нее. Ему так хотелось увидеть ее лицо, но он решил дождаться следующего дня, тогда он попытается ее повернуть. Около полуночи он накрыл ее одеялом.

— Калинихта, агапе му, — прошептал он в темноте. — Доброй ночи, любовь моя.

Между этим мгновением и утром следующего дня он не думал ни о чем другом — только об этой женщине. Ее образ явился к нему во сне. В жизни вдруг появилось что-то более важное, чем ежедневная борьба за существование, крики сварливой жены, пререкающиеся политики, горемыки в кафенионе, их глубокие морщины, говорившие о вошедшем в привычку бедствовании. Отсутствие радости возместилось любовью.

На следующее утро Костас добрался до своего кипоса в тот момент, когда солнце появилось из-за гор. Он шагал по оливковой роще, а сердце бешено колотилось. Он положил инструменты, снял с Афродиты одеяло. Она лежала перед ним во всем своем совершенстве. В первых лучах солнца она казалась чище и белее прежнего. В мраморе даже были блестки, отчего статуя посверкивала.

С помощью досок и веревок, которые были привезены в пикапе, Костас собирался перевернуть ее. Для такой работы требовалась дюжина человек, но он ни с кем не хотел делить свою находку и был полон решимости сделать все самостоятельно. Ему потребовалось некоторое время на подготовку, однако первая попытка не удалась. Он все время боялся повредить статую.

Наконец спустя три часа он все наладил, все у него сошлось. Он навалился на рычаг, и женщина чуть приподнялась, будто спала и проснулась.

Всего одну секунду, прежде чем она упала, видел Костас ее лицо. Мимолетный взгляд в профиль, но ему было этого достаточно.

Он увидел четко очерченный нос, полные губы, краешек глаза. Чуть прикоснувшись резцом, скульптор наметил улыбку в уголке глаза.

Не только мраморное тело было безупречным, но и лицо.

Костас ахнул. Когда Афродита снова уткнулась лицом в землю, он в полной мере ощутил божественную силу эротического влечения, как и все смертные, видевшие ее прежде.

Он ахнул еще раз. Дыхание у него по-прежнему перехватывало, а вскоре он почувствовал стеснение в груди и боль в руках. Он знал, что перенапрягся, пытаясь поднять такую тяжесть.

Костас лег, надеясь, что это облегчит неведомую раньше боль, он растянулся возле статуи, положил голову на ее плечо. Она оказалась на удивление гладкой, и его щека аккуратно вписалась в выемку ее шеи.

Костас никогда больше не поднялся.

Когда Орестес добрался до кипоса друга, помочь ему было уже нельзя. Он обратил внимание на улыбку, тихо сиявшую на мертвом лице. С болью в сердце Орестес осторожно повернул тело Костаса на бок и тут почувствовал что-то твердое в его верхнем кармане. Он вытащил мраморный палец, потом закутал Костаса в одеяло, которое прежде защищало Афродиту.

Орестес прекрасно знал: сообщение о том, что в поле или в черте города обнаружена древняя скульптура, далеко не у всех вызовет восторг. Напротив, могут возникнуть серьезные проблемы. По всей Греции строительные работы шли в десять раз дольше, чем следовало, если предполагалось наличие в земле древностей (хорошим примером тому служит строительство метро в Салониках). Никто в деревне не порадуется такой находке. Бог знает, что там еще откопают. Никто не хотел, чтобы по его земле ползали археологи и запрещали строительство или сельскохозяйственные работы.

Орестес забросал статую землей, слой за слоем. У него ушел час на то, чтобы замести следы раскопок. Получилось чуть выше, чем вокруг, и он утоптал холмик.

Потом сел в машину, помчался на полной скорости в деревню и отправился к Стелле.

«Вероятно, инфаркт», — сказала она.

© 5 second Studio/Shutterstock

Доктор согласился. Орестес зашел в кафенион и кликнул двоих завсегдатаев. Вместе они погрузили в грузовичок тачку и поехали за телом. Похороны должны были состояться на следующий день, но прежде Орестес посетил дом Костаса, где его друг лежал в открытом гробу, и потихоньку засунул драгоценный фрагмент Афродиты в нагрудный карман единственного костюма покойного. Он знал: Костас хотел этого.

Может быть, другой человек через много лет будет копать землю и снова найдет статую. Вполне возможно, что и Костас был не первый…

Я представляю себе Костаса, счастливого, достигшего своей цели за миг до смерти. Может быть, это единственное, что имеет значение. Я думаю, что в течение этих нескольких недель его чувства к Афродите вернули ему потерянный было интерес к жизни. Греки считают, что существуют разные виды любви и одним словом невозможно описать все. Границы между ними расплывчаты, но в широком смысле агапе (возможно, самая рассудочная) означает любовь к Богу и семье, филия — дружеское расположение, а эрос — сексуальное влечение. Эрос много лет отсутствовал в жизни Костаса, но на краткий миг он снова сполна ощутил его всеобъемлющую силу.

Во многих горных деревнях, которые я проезжал, я видел стариков, неопрятных, потерявших зубы, волосы; глядя на эту жалкую старость, трудно представить, что влечение полов все еще существует. Поскольку тяга к красоте представляется чем-то врожденным, можно задаться вопросом, почему природа награждает красотой лишь немногих, да и то ненадолго.

Костас боготворил красоту, и у меня это не вызывает насмешки. Сила красоты Афродиты победила его. Однако за прошедшие месяцы я понял, что одно дело — ценить красоту и совсем другое — поддаваться ее соблазну. Да, она может лишать нас разума, поэтому в будущем я стану проявлять бо́льшую осмотрительность. Сократ сказал, что красота — это тиран, который правит недолго. Он не ошибался.

Я присутствовал на похоронах Костаса, а потом его семья пригласила меня на трапезу. И у меня не было ощущения, что я здесь чужой. Я смотрел на Стеллу в трауре, и мне показалось, что она скорбит не больше моего.

Орестес и Элени сдали мне комнату над таверной, и получилось так, что я прожил там много недель. Чувствовал себя как дома. Я даже полюбил приставучих котов, которые каждый вечер вились под столом у моих ног, и приходилось — с большой неохотой — оставлять им кусочки превосходной еды, приготовленной руками Элени. Почти весь день я писал, а вечера проводил в кафенионе. Один из завсегдатаев (он ездил с Орестесом за телом Костаса) терпеливо учил меня трем вариантам нардов, популярным в Греции: плакото, февга и портес. Во время игры я забывал обо всем на свете, поскольку здесь критически важно ни на секунду не отвлекаться. Нарды представляются мне наилучшей метафорой жизни. Как упадут кости — дело случая (могут выпасть две шестерки, а могут — единица и двойка), но что будет дальше, уже зависит от игрока. В тот миг, когда ваши пальцы передвигают фишки из одного треугольника в другой, имеет значение все — удача, мастерство, опыт, мудрость, глупость, беззаботность и сосредоточенность. Я так втянулся в это занятие, что начал иногда выигрывать.

Прожив почти два месяца в этой деревне, я вчерне написал половину книги и, невзирая на протесты Элени и Орестеса, решил, что мне пора ехать дальше. Элени очень переживала, ибо мечтала познакомить меня со своей незамужней племянницей.

— Она школьная учительница, — пояснила хозяйка таверны, — собирается приехать на каникулы из Арты. Ей скоро тридцать пять. У вас так много общего! Да попросту вам нужна хорошая женщина.

— Мужчина моих лет ей ни к чему, — возразил я. — Мне сорок пять.

— Вы все еще видный кавалер. — И Элени дружески потрепала меня по щеке.

Пришлось проявить тактичность, но меньше всего хотелось мне завязывать новый роман. Ни интереса, ни готовности я пока не чувствовал.

И, кроме всего прочего, оставалась еще большая часть Греции, которую мне предстояло увидеть. Над столом в таверне, где я обедал, висел старый плакат. Он выглядел почти как фотомонтаж. На нем был изображен старый монастырь, притулившийся на вершине скалы и, судя по всему, абсолютно неприступный.

— Вы там должны побывать, — настаивала Элени. — Аксеизи тон копо.

— Она верно говорит, — сказал Орестес, соглашаясь с женой, что случалось довольно редко. — Оно того стоит.

Пообещав обоим, что я еще вернусь и привезу экземпляр книги, которую пишу (мы с Орестесом много говорили о силе воздействия скульптуры), я собрал вещи и в десять утра с грустью покинул деревню. Я обрел там истинный покой.

Мой следующий пункт назначения, в отличие от предыдущего, был определен заранее.

На самом деле плакат давал весьма отдаленное представление о неземном ландшафте Метеоры. Мне казалось, будто я попал на другую планету. Метеора означает «парящая в воздухе» — и правда, монастыри на вершинах в шестистах метрах над землей, казалось, неподвижно висели в пространстве. Приблизительно двадцать пять миллионов лет назад, когда волны плескались на той высоте, где сейчас стоят монастыри, образовалось ущелье, и вода стекла в Эгейское море. С тех пор ветер и дожди изменили ландшафт, который сейчас видится таким грандиозным и мистическим.

Более тысячи лет назад первые отшельники, отказавшись от плотских утех и радостей земного существования, поднялись на эти каменные столпы и нашли приют в пещерах. Вдали от мира, над облаками искали эти смертные благодати, которая соединила бы их с Богом.

Несколько веков спустя, совершив немыслимый с технической точки зрения подвиг, монахи подняли камни на вершину скалы и построили там первый из двадцати четырех монастырей. Шесть сохранилось по сей день, в них живут небольшие общины монахов, и, кроме них, там нет никого — только святые на фресках и иконах. Такова жизнь в Метеоре — вдали от мира, вблизи небес.

Забравшись по очень крутой тропинке в самый высокий из монастырей, Мегалу Метеору, я задумался о том, что́ находит живущая на этой вершине горстка монахов в своем уединении. Дарит ли оно им и сегодня покой и умиротворение?

В Каламбаке, городке, расположенном неподалеку от Метеоры, я познакомился со священником. Мы оба стояли в длинной очереди к банкомату, который оказался слишком «задумчивым». Разговорились. Прежде всего об ограничениях по изъятию денег из греческих банков (ограничение все еще действовало спустя много месяцев после его введения).

— Лично мне вполне хватает шестидесяти евро в день, — сказал священник. — Я на такие средства могу прожить целый месяц, и даже еще останется.

Я вообразил, что так оно и есть, и спросил его о монашеском образе жизни в этом отдаленном номе. Новый знакомый ответил, что одиночество и отрезанность от мира устраивают не всех. Слегка кивнув в сторону монастырей, будто парящих на недосягаемой высоте, он поведал мне о том, что случилось там несколько лет назад.

Человек на вершине горы

© Tatjana Kruusma/Shutterstock

В гостиной затрещал телефон, и высокий мускулистый человек лет сорока пяти схватил трубку. На том конце провода молчали, однако он знал, кто звонит.

— Яннис! — крикнул он в дверь. — Иди сюда.

Из соседней комнаты появился Яннис.

— Скажи этой девице, чтобы перестала звонить! — рассерженно проговорил высокий мужчина. — Ты видишься с ней в школе, и довольно этого. — Он огрел старшего сына по уху и добавил: — Почему ты не можешь быть таким, как твой брат?

Димитрис, который сейчас тихо сидел в уголке с книжкой, недавно заявил о своем намерении стать священником. Школьный учитель возил группу мальчиков из класса Димитриса в один из монастырей Святого Афона, что находился всего в пятидесяти километрах от их города. Поход на гору Афон навсегда изменил Димитриса.

— Я слышал зов, — сказал он родителям.

В отличие от старшего брата Янниса, Димитрис никогда не гонял мяч, усердно учился и не думал о девочках. Теперь его главным занятием стал Бог.

Их бабушка, жившая с ними, непрестанно крестилась: при виде поезда или автобуса она непременно осеняла себя крестом во имя Отца, Сына и Святого Духа. Она делала это всякий раз, когда шла мимо часовни, или церкви, или поклонного креста у дороги, а в Греции пройти сто метров и не увидеть символ Распятия довольно затруднительно. До поездки Димитриса на гору Афон братья не имели понятия о вере, разве что видели, как крестится йайа, да бывали в храме на Пасху, когда бабушка брала их с собой. Религия же их отца была прозрачной как вода. Если он не желал, чтобы жена шла в церковь, она с ним не спорила. Она столько раз становилась жертвой его кулаков, когда он напивался, что провоцировать мужа лишний раз не хотела.

Как ни странно, йайа, услышав о решении Димитриса, вспыхнула, будто ей отвесили пощечину:

— Те му! Боже мой!

Сама она была женщиной набожной, но чтобы ее внук посвятил всю свою жизнь Богу? Нет, это совсем другое дело. С чего это вдруг ему пришла такая мысль в голову? Он с ума сошел.

— Ты не должна была вешать картину с горой Афон на стену, — сказала она дочери. — И вообще, не нужно было отпускать его в эту поездку. Что еще за новости?! Это ненормально для ребенка его лет.

Мать считала, что все дело в переходном возрасте. Один ее сын молился и прятал под подушку Библию, а другой, весь в угрях, засовывал под матрас грязные журнальчики. Женщина надеялась, что с годами и тот и другой избавятся от своих привычек. Ее муж грозился поколотить сыновей, если этого не случится.

Прошло несколько лет, и угри у Янниса исчезли, Димитрис поступил в семинарию, а когда окончил, его отправили служить далеко от дома. Метеора находится вдали от моря, и двадцать четыре монастыря (действующими оставались лишь несколько) примостились на известняковых столбах — на опасной многометровой высоте. Монахи там жили, словно между этим миром и миром иным, между землей и небесами. Дома в тени этих скал никогда не видели солнца.

Каждый год Яннис совершал долгое путешествие, чтобы повидаться с братом. Благодаря этой поездке он мог хотя бы раз в год соприкоснуться с чем-то возвышенным. Он мчался по прямой дороге из Кардицы в новенькой спортивной машине, ощущая приток адреналина. Но причиной тому были не мелькнувшие за горами монастыри, далекие и таинственные, а возможность утопить до полика педаль газа на почти пустой дороге.

Отправляясь в Метеору, Яннис всякий раз пересаживался за руль более дорогого автомобиля. В первый год затворничества брата в горах Яннис приезжал к нему на «ниссане». Потом пересел на «БМВ», а нынче ехал на красном «порше». К сожалению, младший брат ни разу не видел его машины — приходилось парковаться на некотором расстоянии от монастыря.

Обычно Яннис навещал Димитриса в начале зимы, когда стоит туманная погода. На сей раз эту часть Греции завалило снегом. Яннис запер машину и тут с досадой понял, что забыл взять пару обуви на смену — на нем были замшевые туфли, совершенно непригодные для того, чтобы карабкаться по крутой тропинке к монастырю. Она пролегала через древний лес, и между стволами расстилался сырой ковер опавшей листвы.

Нужно было внимательно смотреть под ноги. Из-за густого тумана дальше пяти метров путник ничего не видел, зато, поднявшись на вершину холма, он оказался выше облаков.

Вот и монастырь. Через несколько минут Яннис добрался до главного входа. Он постоял там, посмотрел сверху на колеблющееся туманное покрывало. И в этот момент увидел фигуру, которая легко плыла по небу над серой непроглядной пеленой.

Яннис улыбнулся: Димитрис, похоже, явился на какой-то космической тарелке.

Монах выскочил из вагончика канатной дороги и подошел к брату. В руке он держал вполне себе мирской синий пластиковый пакет с провизией — ее каждую неделю привозил и оставлял внизу владелец ближайшего магазина.

Яннис шагнул к брату, чтобы обнять его, почувствовал запах немытой кожи и грязных волос. Увидел его нечесаную бороду, несколько дыр в кардигане ручной вязки, надетом поверх заляпанной чем-то монашеской одежды. Супом? Молоком? Это могло быть что угодно. Он был потрясен изменениями, произошедшими с братом за год.

— Удобный способ передвижения, — заметил Яннис. — Я думал, что это Господь Бог явился мне.

— Немного безопаснее, чем старый метод, — улыбнулся Димитрис.

Прежде чем построили канатную дорогу, монахам приходилось поднимать друг друга снизу в сетке.

Они вместе пошли к двери, и тут Яннис заметил, что брат хромает.

— Что-то с ногой? — спросил он.

— Нет-нет. Просто сандалия порвалась. Нужно починить.

Ремешок износился и лопнул, и брат подволакивал ногу, чтобы не потерять обувку.

Яннис с раздражением подумал, что ему, вероятно, придется выбросить свои туфли. Даже носки промокли, и он чувствовал, как немеют пальцы.

Димитрис оброс черными космами, однако кожа у него была белой и чистой, от стихий ее защищали высокие стены монастыря, где никогда не бывало дневного света. Ни одной морщинки не появилось на его лице. Несмотря на бороду, лицо его казалось младенческим.

Янниса состарили алкоголь, наркотики, курение, гулянки за полночь, палящее солнце — радости и пороки его жизни. К этому добавлялись постоянные заботы: как изобрести хитроумные способы избежать погашения долгов и выплаты налогов, как увертываться и скрываться, как жульничать и выходить сухим из воды. Но несмотря на все это, он оставался в хорошей форме. Среди разгула он находил время для регулярного посещения спортзала, где «тягал железо». А иногда бегал полумарафон.

Димитрис не разглядывал брата. Заметил только аляповатый логотип на его пиджаке и — по дороге в монастырь — почувствовал запах лосьона после бритья, который заглушал даже аромат ладана, курящегося повсюду.

Димитрис поставил пакет с провизией в небольшой кладовке у входа, и братья пошли дальше через часовню.

Настенные росписи здесь принадлежали к одним из самых редких и ценных в Греции, их выполнил художник с Крита четыре столетия назад. Феофан[36]расписывал и церкви на Афоне, и лики святых взирали со стен с той же смесью радости и печали, гармолипи, которая когда-то пронзила душу Димитриса во время школьной экскурсии.

На большом подносе лежал нарезанный квадратиками освященный хлеб. Почувствовав внезапный голод после долгого подъема, Яннис все же воспротивился искушению взять кусок.

Димитрис обратил внимание на то, что левая нога брата нервно подергивается и маленькая золотая шпорка на туфле с каждым движением пускает зайчик света. Он понимал, что Яннису хочется закурить.

— Правила остались прежними, я полагаю? — спросил Яннис.

Была какая-то ирония в том, что там, где драгоценные стенные росписи шестнадцатого века постепенно темнели и блекли в чаду свечного дыма и благовоний, не разрешалось выкурить сигарету — это запрещалось даже снаружи, где пепел можно было стряхнуть в пропасть глубиной несколько сот метров.

— Увы, правила не изменились, — ответил Димитрис, поднимая глаза к небу.

— Правило от Бога?

— Нет, — сказал Димитрис. — От того, кто повыше.

— От епископа?

Димитрис прошел вглубь часовни и сел, и тут Яннис присмотрелся к нему внимательнее. Да, лицо у брата оставалось детским, но вырос живот тыковкой, появилась сутулость. Видно, Димитрис махнул на себя рукой. Своей фигурой Яннис гордился.

Орбита, по которой ежедневно передвигался Димитрис, была у́же тюремного дворика. Братия могла вернуться в любой момент, и они мысли не допускали, что его не окажется на месте. После того как построили канатную дорогу, вся его физическая нагрузка свелась к преодолению нескольких метров в день, тогда как прежде ему приходилось хотя бы спускаться и подниматься по крутой тропинке.

— Как родители? — спросил Димитрис.

— По-старому, — ответил Яннис. — Ничто не меняется. Отец по-прежнему пьет. А теперь, когда йайа нет, даже больше. Она, по крайней мере, пыталась его урезонить.

— Он по-прежнему бьет мать?

— Конечно.

— И ты ничего не можешь с этим поделать?

— А ты? Например, молиться побольше?..

Яннис, как и в детстве, изо всех сил пытался уязвить своего благочестивого брата.

— Я живу над ними, так что иногда слышу, что там происходит. Но когда я спускаюсь, все уже заканчивается. Я вижу, как они чинно сидят перед телевизором, словно ничего и не произошло. Мать шмыгает носом. Делает вид, что от простуды.

Прошла минута. Яннис решил, что Димитрис молится, но все равно через некоторое время нарушил молчание:

— Гамото!

Звук грубого ругательства эхом разнесся по этому священному месту, но Димитрис никак не прореагировал.

— Мать напекла для тебя сладких баранок… я оставил их в машине.

— Очень мило с ее стороны. Но сейчас пост. Так что не беспокойся. Ты можешь съесть их по пути домой.

Димитрис хорошо знал, что его семья не в ладах с церковным календарем.

Яннис не мог спросить у брата, чем он занят, потому что и без всяких вопросов знал: читает Библию, молится, размышляет. Даже теперь Яннис сомневался в том, что между ними есть какая-то разница. Возможно, его интересовало бы одно: выслушать чью-то исповедь. Ему всегда было любопытно, что́ люди выкладывали его брату и какими словами отвечал им тот, кто ничего не знает о грехе.

— Как твой бизнес? — спросил Димитрис.

— Несмотря ни на что, дела идут хорошо, — ответил Яннис. — Люди готовы последний цент тратить на эспрессо. Даже если Греция начнет рушиться вокруг них, они будут попивать свой кофе.

Яннису принадлежали пять заведений кофейной франшизы. Во время недавнего кризиса он предлагал самую низкую цену в Афинах, и каждое утро перед всеми его кофейнями выстраивались очереди. Предприятие процветало.

— Скажем так, — продолжал Яннис, — я предлагаю обществу услугу… почти как ты.

Димитрис был человеком немногословным. Сарказм брата не задевал его.

— Ты знаешь, что́ я имею в виду — исповедь. Кофе — и исповедь? Тебе не кажется, что у них есть что-то общее? И то и другое — быстрый способ улучшить человеку настроение, разве не так?

Димитрис сложил на коленях руки, посмотрел на них. Лучше не заглатывать наживку брата и не вступать в спор о различии между содержащим кофеин напитком и Божественным таинством. Монах молча молил Господа, чтобы тот дал ему силы сохранять спокойствие, и вонзал ногти одной руки в ладонь другой. Упоминание об исповеди разбудило в нем невыносимую боль.

Та женщина. Он никогда о ней не забывал.

Несколько месяцев назад в монастырь приезжала супружеская пара. Стоял август. В это время года в Метеоре всегда много народу. В основном обычные туристы, главный интерес которых — пощелкать фотоаппаратом. Но есть и те, кого приводят сюда духовные искания.

Как-то днем на автобусе прибыла многочисленная группа. Большинству из них перевалило за семьдесят, и подъем в монастырь был для них нелегкой задачей.

Среди приехавших оказалась и молодая пара. Димитрис понял, что в группе они держатся особняком.

Муж побрел в музей, а жена осталась в часовне, где Димитрис теперь сидел с братом. День стоял жаркий, и желание отдохнуть в прохладе никого бы не удивило.

У женщины были длинные вьющиеся светлые волосы, и Димитрис сразу же обратил на них внимание. Все дамы, приехавшие в автобусе, носили строгие короткие стрижки и явно делали укладку в парикмахерской перед поездкой.

Никто из стариков не подошел к священнику, чтобы поговорить с ним, но он заметил, что молодая женщина пытается перехватить его взгляд.

— Извините, — тихо сказала она. — Не могла бы я исповедоваться? Мне нужно сделать это как можно скорее.

Зеленые глаза умоляюще смотрели на него. Она казалась маленькой и уязвимой, но в ней чувствовалась какая-то необузданность, которую подчеркивала львиная грива непослушных волос.

Странно, что кто-то мог так спешить с исповедью, но затем Димитрис сообразил: женщина хочет исповедоваться, пока ее муж осматривает музей.

— Идемте со мной, — сказал он.

Они прошли еще глубже в часовню, и Димитрис повел женщину в алтарную часть, где снял с крючка и накинул на шею епитрахиль, которая преобразила его в человека, наделенного властью отпускать грехи. В конце исповеди он возложит край епитрахили женщине на голову и произнесет разрешительную молитву.

Они сели друг против друга, и она начала говорить. Голос ее звучал так тихо, что ему пришлось наклониться к ней, чтобы слышать.

— Мне так стыдно, — сказала женщина. — Мои грехи тяжелы.

— Господь простит вас, — произнес Димитрис. — Господь смоет с вас ваши грехи.

— Не думаю, что Он сможет простить, — прошептала она. — Потому что я не могу избавиться от желания. — Ее голос дрогнул от волнения.

— Он прощает все слабости, очищает вас от любого согрешения.

— Но каждую минуту, каждый час меня переполняет желание, и мною движет столь непреодолимая потребность, что я не могу противиться…

Голос женщины звучал хрипловато, сексуально, всколыхнул что-то в его памяти. Димитрис слушал, истекая по́том. Он пытался сосредоточиться на ее словах, но их смысл порою ускользал. В маленьком душном пространстве, казалось, становилось все жарче и жарче, наконец Димитрис начал хватать ртом воздух, голова у него закружилась. Он с трудом продолжал сидеть, вцепившись в край стола, чтобы не упасть. Его вдруг осенила жуткая мысль: он понял, что это его, Димитриса, грех никогда не будет прощен.

…Когда сознание вернулось к нему, он лежал на холодном каменном полу. Женщина исчезла. Она выбежала, как только Димитрис рухнул в обморок, и сообщила о случившемся послушнику, который теперь прикладывал влажную тряпочку ко лбу священника.

Он лежал без движения, мучимый воспоминанием о своем детском грехе — не проходило и дня, чтобы он не пытался заглушить его, но в этот момент прошлое опять нахлынуло на него.

Это случилось за год или около того, перед тем как он покинул дом и отправился в семинарию. Яннис позвал брата в комнату бабушки. Йайа вместе с матерью уехала на похороны. В ее комнате был параллельный телефон. Не в первый раз Яннис звонил по горячей линии некой Наталии. Он и прежде говорил с ней, но на сей раз заставил Димитриса выслушать, что́ она готова сделать со страждущим подростком. Желание, овладевшее им, было чувством незнакомым и всеподавляющим, а когда Яннис сунул ему под нос порнографический журнал, перед его мысленным взором возник образ обнаженной Наталии — крашеной блондинки с жемчужной кожей, необъятными грудями, волнистыми волосами.

Ее монолог был прерван хлопком входной двери. Димитрис уронил трубку, но отец уже вошел в комнату.

У окна стоял ухмыляющийся Яннис. Димитрис с багровым лицом тем временем спешно застегивал ширинку. Его отец, пришедший прямо из бара, выудил из сына достаточно информации, оправдывающей жестокую порку по голой заднице.

Разговор с Наталией стал для Димитриса переживанием, максимально приближенным к соитию. А стыд оттого, что его застукали, всю жизнь мучил Димитриса, преследуя даже во сне. Женщина, говорившая по телефону, все еще была предметом его повторяющихся фантазий.

И вот он услышал в исповедальне тот самый голос, который не давал ему покоя пятнадцать лет. Точь-в-точь как у Наталии.

С того дня, как в часовню пришла на исповедь белокурая женщина, минул не один месяц, но до сих пор воспоминания о ее голосе неусыпно терзали Димитриса. Он ворочался без сна до двух-трех часов ночи, потом вставал и молился, пока не затекала спина, а от боли в коленях, упирающихся в каменный пол, не начинали литься слезы.

Он и сам искал искупления, но ничто не могло снять с него греха или заглушить голос, которым он был одержим. Несколько месяцев Димитрис боролся с собой. Теперь лики святых на иконах больше не казались ему добрыми. Они смотрели укоризненно.

Яннис бросил взгляд на свой «Ролекс».

— Мне пора, — заявил он.

Димитрис встал:

— Спасибо, что заехал.

— Рад был тебя повидать, — сказал Яннис.

Он не подался к брату, а отстранился от него.

— Передай от меня привет родителям, — пробормотал Димитрис.

Тяжелая деревянная дверь закрылась за ним, и Яннис вздохнул с облегчением. Он провел в монастыре час, и ему хватило этого с лихвой. Он поскользнулся и проехался спиной по тропе. Спускаться было труднее, чем подниматься. У него ушло на это около сорока минут, но наконец он увидел свою машину, сверкающую, как зрелый томат, на дороге внизу.

Он добрался до «порше», сел в машину и замер на несколько секунд, потом потянулся, взял с пассажирского сиденья сладкие баранки кулури, которые мать приготовила для Димитриса. Съел пять штук одну за другой, затем закурил.

Вскоре после ухода Янниса дверь монастыря снова открылась. Оттуда быстрым шагом вышел Димитрис. Он больше не мог выносить взглядов святых, которые смотрели на него со стен и потолков, изображений ада и рая вокруг. Они преследовали его. Уверенность в спасении покинула Димитриса. Когда пробьет час, неизвестно, где он окажется — среди овец или среди козлищ. Кофе… Исповедь… Возможно, его брат прав. Может быть, им одна цена.

Найти Бога в стенах монастыря он не сумел. Бывало, он проводил ночь в какой-нибудь из ближних пещер, в которых жили и молились отшельники. Но лишь глубже заглянул во тьму своей души. Слова Иисуса из Евангелия от Матфея звучали у него в ушах и гулким эхом отдавались от каменистых стен:

«А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем»[37].

Начала опускаться темнота, и Димитрис побежал, чуть не падая, по тайной тропе из монастыря, направляясь к ближайшей горе, на которой никогда не селились монахи. Ее вершина была чиста и свободна. Там на него не будут взирать ангельские лики. Там его не будут преследовать образы Страшного суда. Вот куда ему нужно.

Его окутал туман.

К тому времени Яннис выкинул второй окурок в окно машины. Он по привычке посмотрел на себя в зеркало заднего вида, потом вставил ключ в замок зажигания. Взревел двигатель, и Яннис нажал на педаль газа.

На повороте еще раз мелькнул монастырь, неосвещенный, одинокий. Но это ощущение одиночества не шло ни в какое сравнение с тем, что Яннис увидел затем. На вершине соседней горы маячила человеческая фигура, вокруг которой реял туман, клубились гонимые ветром облака. В какой-то миг серая пелена скрыла силуэт полностью, а несколько секунд спустя, когда она развеялась, человека уже не было. Гора опустела.

Яннис включил погромче радио и поехал дальше.

Оторванность от мира. Превратно истолкованное чувство вины. И такие трагические последствия… Жизнь священников, принесших обет безбрачия, не всегда легка. Она перекраивает и душу, и тело.

Метеора — впечатляющее место, и она навеяла мне мысль о разнице между одиночеством и уединением. Греки не разделяют эти понятия, у них есть слово «монаксия», которое объясняет, почему люди, завидев одинокого человека, сочувствуют ему. В некоторых ситуациях для этого, вероятно, есть все основания, но вот время идет, а я становлюсь сильнее в своем уединении. Теперь я знаю разницу между ним и одиночеством.

Несколько дней я провел в Каламбаке и каждое утро отправлялся на прогулку, впитывая окружающую красоту всем своим существом. Во время этих походов я не мог удержаться и еще раз попытался анализировать наши с тобой отношения, искал намек на какой-нибудь изъян в них. Может, в памяти всплывет то, чего я сразу не заметил?

Так или иначе, к концу моего пребывания там я совершенно успокоился и решил поехать в Салоники — до города было три часа езды по хорошей скоростной дороге. Машина неслась вперед, я с нетерпением предвкушал, как буду толкаться в толпе, ощущая тепло чужих рук и плеч, услышу громкую музыку в баре и моих ноздрей коснется аромат сувлаки, которые жарятся на улице.

Я прибыл в город 25 марта — теплым, совсем весенним днем. Зарегистрировавшись в отеле, сразу же направился к морю, чтобы пройтись по набережной. Вокруг развевались бело-голубые флаги — они украшали балконы и стены общественных зданий; полотнища хлопали на дорожных столбах. Флаги поменьше продавали на площадях. Вскоре мне пришлось проталкиваться сквозь толпы людей, выстроившихся вдоль улиц. Греки радостно поясняли мне, отчего в городе так многолюдно. Все собрались полюбоваться праздничным шествием тысяч школьников, солдат и людей в национальных костюмах. Это был парад в честь Дня независимости.

Я знал, что греческий флаг символизирует историю страны. (Пожалуй, история Греции неотделима от сильных переживаний.) А еще мне довелось услышать рассказ о том, как глубоко символика этого флага укоренена в душе каждого грека.

Греция пережила два периода оккупации. Недавняя оккупация — германская в двадцатом веке — продолжалась три года. Более ранняя, турецкая, длилась почти четыре века, и 25 марта греки грандиозным парадом отмечают освобождение от османского ига.

Еще на эту дату приходится праздник Благовещения, Евангелисмос, — день, когда архангел Гавриил возвестил Деве Марии, что у нее родится Младенец. Во время перерыва в параде бойкий старик, стоявший рядом со мной, рассказал, как связаны явление Иисуса Христа и уход турок с греческой земли. Этот рассказ окончательно убедил меня в том, что война за освобождение Греции от турецкой оккупации считается священной.

— Турки значительно превосходили нас числом, безнадежно превосходили, — с гордостью говорил он. — Но Господь был на нашей стороне, и именно это имело значение.

Хотя пожилой грек пришел на парад с семьей, я видел, что он рад аудитории в моем лице. Жена и дочь знали его истории назубок. А я слушал внимательно, кивал. Старикам вроде него редко требуется что-то большее, чем капелька внимания. Он оживлял события прошлого так, словно на поле боя еще не высохла кровь турок и греков.

— По прошествии четырех веков турки возомнили, что им удалось нас сломить? Напрасно, ведь в наших сердцах не угасал огонь. Мы никогда не забывали нашего языка, наших традиций, нашей религии! И в тот день на сражение нас повел епископ.

Он высоко поднял маленький флажок над головой. Люди вокруг поворачивались, чтобы услышать его речь. Молодая женщина поблизости, крепко прижимая к себе младенца, слушала и одобрительно кивала.

— Он выбрал этот день, Евангелисмос, чтобы мы подняли наш греческий флаг и провозгласили нашу свободу. То было началом. Девять лет мы сражались. И наконец стали свободны.

Старик чуть не подпрыгивал от возбуждения, словно сам участвовал в сражениях девятнадцатого века.

— Смотри! Идут, — сказала, легонько прикоснувшись к руке отца, его дочь, женщина средних лет. Потом она повернулась ко мне и проговорила вполголоса: — Я расскажу вам одну историю — попозже, когда парад закончится, — если, конечно, у вас найдется время. Мы приглашаем вас на обед. На Евангелисмос у нас особый стол.

— А еще сегодня именины у нашего паппуса, — сказала ее дочка. — Поэтому в честь дедушки у нас будет огромный торт!

Она сообщила мне, что имя ее деда Вангелис.

— Это очень мило, — ответил я. — Но я же совершенно посторонний человек.

Женщина пожала плечами, словно говоря: «И какое это имеет значение?»

— Мы живем вон там, — сказала она, показывая на уродливое серое блочное здание позади нас. — А меня, кстати, зовут Пенелопа.

Мимо шествовала группа женщин в коротких, украшенных вышивкой красных бархатных жакетах, в замысловато повязанных на голове шарфах, с тяжелыми ожерельями из золотых монет. Цвета и разнообразие местных костюмов поражали. Одни парни щеголяли в каких-то фантастических штанах и высоких сапогах, другие — в белых рубашках и туфлях с огромными помпонами. Парад превратился в театр.

Два часа спустя мы с Пенелопой, ее отцом, мужем и двумя детьми уселись за стол в гостиной. Из окна открывался вид на море. Передо мной поставили громадное блюдо с бакалариос скордалиа — соленой треской в чесночном пюре. Я проголодался и с удовольствием принялся за еду, а Пенелопа, изредка прерываемая отцом, рассказала мне историю о войне и любви.

— Она выдумывает на ходу, — сказал старик, заговорщицки наклонившись ко мне, но я вовсе не был в этом уверен…

«Je reviens»

[38]

© Oleg Znamenskiy/Shutterstock

Дождь лил такой, что парад в тот год едва не отменили. Улицы блестели от воды, а навес над мэром и его свитой был исхлестан ливнем и с каждой каплей проседал все больше, грозя рухнуть. Музыканты оркестра продолжали играть, но их пальцы в белых перчатках занемели от холода. Комфортнее всего было барабанщику, яростно колотившему по своему инструменту много часов подряд, — этим он спасался от холода. Дорога, по которой маршировал оркестр, повторяла линию берега, и с залива задувал студеный ветер. Гора Олимп исчезла в серых тучах.

На парад пришли люди всех поколений: малыши, обутые в ботиночки на мягкой подошве и с помпончиками; карапузы постарше, в пышных фустанеллах[39]; студенты университета; офисный планктон, радующийся выходному дню; матери и отцы, бабушки и дедушки. Все хотели увидеть праздничное шествие.

Среди толпы, наблюдающей за парадом с тротуара, была старуха, помнившая тот давний день, когда она несла национальный флаг. Такой чести мог удостоиться тот, кто в классе учился лучше всех. И хотя миг славы Евангелии миновал много десятилетий назад, она каждый год заново переживала его. И теперь ее сердце билось от гордости и предвкушения: сегодня флаг несла ее внучка, названная в честь бабушки.

Подошел человек, продававший маленькие пластиковые флажки всего за семьдесят центов. По выговору Евангелия поняла, что это албанец. Его дырявые туфли напитались водой, и промокли не только носки, но и брюки до колен. Скользкими от влаги пальцами он с трудом отсчитал сдачу Евангелии.

Она посмотрела на флажок с его безыскусными голубыми и белыми полосами, исполненными смысла: девять горизонтальных полос символизировали девятисложный боевой клич греков, освобождавших свою страну от турок.

«Е-леф-те-ри-а и Та-на-тос! Свобода или смерть!»

Как и многие, она верила, что в борьбе против турок Господь был на их стороне. С Его помощью они избавились от османского ига. И флаг воплощал собой тот лозунг.

Колонна за колонной мальчики и девочки проходили мимо толпы, неумело пытаясь идти в ногу. «Ена, тио, ена, тио, ена сто аристеро. Раз-два, раз-два, раз — левой».

Старушка размахивала флажком, стараясь делать это в одном ритме с марширующими.

Несмотря на достижения в учебе, которые определяли более почетное место в строю, многие отличницы глядели безрадостно. Думается, они предпочли бы оказаться где-нибудь в другом месте. В потускневших туфельках, коротких черных юбочках и белых рубашках, они промокли до нитки и окоченели от холода. Все до единой. Единственное, что их сейчас волновало, — это волосы, которые были столь тщательно причесаны, уложены… И что же — струившиеся водопадом пряди под дождем превращались в крысиные хвостики. Неудивительно, что у большинства девочек был мрачный вид.

А мальчишки в своих колоннах, казалось, веселились, на лицах мелькали ухмылки, и, шагая в хаотическом строю, который являл собой пародию на марш, школьники щеголяли своими асимметричными стрижками, закрепленными при помощи геля и бритвы парикмахера. А перед каждой группой человек из пятидесяти шел мальчик, который гордо нес большой флаг.

Ждать под дождем становилось утомительно, и Евангелия надеялась на скорое появление внучки. Стоять так долго в девяносто лет ох как нелегко. Она заметила, что продавец, решив устроить себе отдых, приготовился смотреть парад — выбрал пост наблюдения и опустил вниз свои флажки.

И в этот момент она увидела внучку среди моря других юных лиц.

— Евангелия! Евангелия! — закричала старуха, пытаясь привлечь ее внимание. — Поздравляю, агапе му! Браво!

Темноволосая, болезненно-бледная семнадцатилетняя девушка глядела прямо перед собой, сосредоточившись на том, чтобы ровно держать флаг, тяжелым древком упирающийся ей в бедро. Она не повернула головы.

Стоявшие рядом с Евангелией соседи присоединились к ее аплодисментам. Они знали девушку с рождения.

— Браво, маленькая Евангелия! Браво!

Старуха светилась от гордости.

Потом шла колонна другой школы с мальчиками в авангарде. Впереди шагал необыкновенно красивый черноволосый юноша с высокими скулами. Он был выше парней, шедших следом, и уверенно нес флаг.

Соседка Евангелии опустила свой маленький флажок и пробормотала:

— Неправильно это. Совсем неправильно. Не должен он нести наш флаг.

Кто-то рядом подхватил ее мысль.

— Албанец… — недовольно произнес этот человек вполголоса.

Другой зритель услышал его и возмутился:

— Иностранец несет наш флаг?

— Это никуда не годится. Нельзя так, — поддержала его жена. — Столь высокой чести может удостоиться только чистокровный грек!

Евангелия посмотрела на продавца, сжимавшего флажков пятьдесят в своих кулаках. Глаза его блестели.

Разговор все вертелся вокруг черноволосого юноши.

— Он лучший в классе, Димитрий, — сказала другая женщина. — Поэтому он и несет флаг. Ты можешь с этим не соглашаться, но таковы правила.

Послышался недовольный ропот, и в толпе воцарилось молчание. Никто не приветствовал группу радостными криками.

Юноша поравнялся с Евангелией и взглянул в ее сторону. На его лице сияла ослепительная улыбка. Потом он повернул голову вперед и принялся размахивать флагом, и материя с чередующимися белыми и голубыми полосами расправилась, обрела свободу и заполоскалась над его головой.

Евангелия посмотрела на человека, молча стоящего рядом с ней. Глаза продавца флажков были полны слез, и она поняла, почему юноша глядел в их сторону.

— Поздравляю, — тихо сказала она, повернувшись к продавцу. — Вы должны им гордиться.

Он с признательностью кивнул, не в силах говорить. Его глаза провожали колонну, во главе которой шел его сын, но отец теперь видел только вершину древка в его руках.

Когда Евангелия огляделась в следующий раз, мужчина уже брел прочь и скоро растворился в толпе. Почти сразу же после школьников маршем прошли воинские части, в том числе молодые новобранцы. Их ботинки тяжело и звонко ударяли по асфальту. Военная песня звучала громко и яростно, отчего возникало впечатление, будто солдаты идут в бой.

Буду биться за тебя,

Жизнь отдам за тебя,

Кровь пролью за тебя,

Сердцем встану за тебя,

Чтоб сказать: «Люблю тебя».

Эл-ла-да му, Эл-ла-да му!!!

Буду биться за тебя,

Жизнь отдам за тебя.

Они, казалось, были готовы умереть за свою родину.

В толпе вокруг Евангелии заговорили на другие темы, но она думала о том, что недавний спор мог услышать албанец (и молилась, чтобы его греческий оказался недостаточно хорош и он не понял сказанного). С появлением солдат ее стыд усилился — и не только потому, что она должна была бы поддержать женщину, которая возразила соседям.

Если албанский мальчик не имел права нести флаг, то и ее внучка не имела. Евангелия одна во всем мире знала правду, столь же неоспоримую, как тот факт, что греческий флаг белого и голубого цветов.

Отец парня, прошедшего в колонне школьников несколько минут назад, должно быть, плохо знал греческий. Как и отец ее ребенка. Ее внучку никак нельзя было назвать чистокровной гречанкой.

Все это случилось много лет назад и до сих пор оставалось тайной.

Евангелии было восемнадцать, когда в город вошли немецкие солдаты. В то время ее отец держал бар «Je reviens» близ порта. Место было удобное и многолюдное, и немцы запретили закрывать заведение. Оно быстро стал популярным среди оккупантов.

Мать Евангелии отказалась там работать, а ее братьям удалось выбраться из города и присоединиться к Сопротивлению. Помогать отцу осталась только Евангелия — она мыла стаканы, убирала столики. Разговаривать с солдатами ей запрещалось.

Многие немцы в часы, свободные от службы, напивались и вели себя разнузданно. Евангелия ненавидела их всех, кроме одного. Он всегда сидел в стороне и вроде бы присматривал за своими земляками. Если завязывалась драка, он одергивал нарушителей порядка, а то и вышвыривал их на улицу. Званием этот немец был выше других и никогда не пил с подчиненными. Вместо этого он брал книгу и погружался в чтение.

Как-то раз, когда Евангелия несла поднос со стаканами, один из молодых капралов протянул руку и пощупал ее ягодицы. Отец Евангелии увидел это, вышел из-за стойки бара и направился к столику с хохочущими солдатами. Кто-то из них поднялся ему навстречу и выхватил пистолет. На несколько секунд Евангелия остолбенела от ужаса — ей подумалось, что она и отец уже покойники. Эти наци за жизнь двоих греков не дали бы и ломаного гроша. Вдруг она увидела, что офицер, который всегда тихо сидел в углу, вскочил и прокричал что-то по-немецки, после чего младший по званию немедленно спрятал оружие. Компания скандалистов больше никогда не появлялась в баре. После того случая Евангелия, завидев офицера, неприметно пробирающегося с книгой на свое обычное место, с облегчением вздыхала, чувствуя себя под защитой, а ее отец ни разу не взял с немца ни драхмы за кофе или стаканчик раки, которые тот изредка заказывал.

Около недели спустя после того происшествия Евангелия бросила взгляд на книгу и обратила внимание, что немец читает на французском. Французский язык был одним из ее любимых предметов в школе. В баре было почти пусто, и, несмотря на строгое требование держаться подальше от клиентов, она не смогла воспротивиться желанию заговорить с офицером. Тем более что его книга предоставляла ей хорошую возможность для этого.

— Merci, — сказала она. — Vous avez sauvé mon père. (Спасибо, вы спасли моего отца.)

Офицер заверил ее, что всего лишь исполнял свой долг. Они обменялись парой фраз, оба были рады поговорить на языке, который им нравился. Немец сказал, что его зовут Франц Дитер, и Евангелия тоже назвала свое имя.

Он совершенно преобразился в ее глазах, когда она услышала музыку французской речи. Для нее это был язык поэтов и писателей. Гортанные звуки немецкого резали ей слух.

На протяжении нескольких месяцев Евангелия иногда заговаривала с Францем Дитером на языке, чужом для них обоих и непонятном для всех остальных в баре.

— S’il vous plaît, n’imaginez pas que tous les Allemands veulent la même chose, pensent la même chose…[40]— как-то раз сказал он.

То была вежливая просьба, мольба о понимании. Франц хотел, чтобы она знала: не все немцы одинаковы, не у всех одни и те же желания и убеждения. Говорить откровеннее он не мог — это грозило ему военно-полевым судом. Он просто просил ее видеть в нем человека.

Позднее, по мере продолжения их знакомства, она узнала, что Франц стал солдатом не по собственному желанию; ему не хотелось оставлять работу (он преподавал французский в университете), покидать свой дом в Дрездене. Но это от него не зависело.

В течение следующего года Евангелия каждый день виделась с ним. Он заранее предупреждал ее, когда будет занят на службе. Он знал — они оба знали, — что взаимное чувство между ними крепнет. Невзирая на внешнюю формальность разговоров, слова значили многое, и только они двое понимали важность того дня, когда Франц спросил, можно ли ему обращаться к ней на tu[41]вместо холодного vous[42].

Французский Евангелии быстро улучшался, да и отец не возражал против ее общения с офицером, поскольку его присутствие давало заведению определенную защиту.

Минуло три года оккупации, и поползли слухи, что немцы терпят поражение и скоро покинут Грецию. Это известие вызвало радость у местных жителей, но многие не готовы были поверить в него, пока не увидят спины уходящих солдат. И вот однажды вечером Евангелия узнала, что все это не пустые разговоры.

В баре никого не было. Явно происходили какие-то перемены. Она стояла в одиночестве за стойкой, протирала стаканы. Они с отцом жили в квартире на втором этаже, и он еще не спустился к вечернему наплыву посетителей. Евангелия аккуратно расставила стаканы и, повернувшись спиной к двери, выровняла бутылки на полке. Колокольчик на двери звякнул — кто-то вошел.

Евангелия обернулась и увидела Франца с небольшой стопкой книг в руках. Он протянул их девушке:

— Это тебе. Ты ведь знаешь, что мы уходим.

Евангелия вышла из-за стойки. Взяла потрепанные томики, взглянула, глотая слезы, на корешки.

Бальзак, Флобер, Расин, Poèmes d’amour[43].

Все то, что читал Франц, сидя здесь, месяц за месяцем. Она посмотрела на книги, потом перевела взгляд на него, не в силах скрыть волнение.

— Я не могу взять их с собой, — проронил он.

Евангелия неожиданно для себя самой положила книги на стол, а потом крепко обняла Франца, и холод металлических пуговиц мундира обжег ее кожу сквозь тонкое платье.

Франц инстинктивно попытался отпрянуть, понимая, что может случиться, если войдет отец Евангелии или какой-нибудь солдат, но этот ее невинный порыв и цветочный аромат волос опьянили его. За все эти годы они ни разу не касались друг друга, и он давно забыл, что такое человеческая близость, сладость женских объятий. Она подняла к нему лицо, он нагнулся и поцеловал ее.

Евангелия впервые дала волю своим чувствам. Она понимала, что больше никогда не увидит Франца, и огромная волна печали и горя нахлынула на нее и затопила с головой.

Оба они, помимо счастья обретенной любви, испытывали тревогу.

— Tu allez revenir? — спросила она, почти не скрывая отчаяния. — Ты вернешься?

Франц не ответил.

Они стояли посреди зала, не сводя друг с друга глаз, наконец Евангелия взяла его за руку и повела за собой. Ее охватило непреодолимое желание поцеловать любимого в последний раз.

Нерешительность их первого объятия была забыта, вытесненная страстью прощального поцелуя. Евангелия знала, что этот светловолосый немецкий офицер никогда не был ее врагом, и теперь, когда Германия терпела крах, не было ничего более естественного, чем отдать ему всю свою любовь без остатка.

В темноте небольшой кладовки Франц расстелил на полу свой мундир, и Евангелия легла на него… Они занимались любовью, пока шаги отца не спугнули их.

Франц не произнес ни слова, но до самой последней минуты сжимал ее руки, а потом тихо вышел через другую дверь. Этот миг в их жизни прошел так же стремительно, как и все прочие.

Евангелия поправила одежду, привела в порядок волосы и вернулась в бар. Книги по-прежнему лежали на столе.

— Это чьи? — сердито спросил отец.

— Мои, — ответила она, быстро схватила их и прижала к груди.

В течение следующих месяцев семья Евангелии, как и все другие семьи в Греции, пыталась вернуться к нормальной жизни. Ликование оттого, что немцы ушли, было великое, но, когда греки увидели, какое опустошение оставили после себя оккупанты, радость поубавилась. Нужно было выживать, восстанавливать страну. Братья Евангелии вступили в новую борьбу — между левыми и правыми, и прошло еще несколько лет, прежде чем они вернулись в Салоники.

Греция погрузилась в хаос. Сотни тысяч людей погибли во время оккупации, многие — от голода. Народ недоедал и в послевоенное время. Может быть, именно по этой причине соседи заметили беременность Евангелии. Родители приняли случившееся как данность (выбора у них не было), а выдумать историю о женихе, который не вернулся с фронта, труда не составило. К тому же безотцовщина в мрачные годы утрат — дело обычное.

Появившуюся на свет малышку окружили вниманием и заботой, в семье ее просто обожали. Новая жизнь среди разрухи была даром Божьим — так говорили все. Эфи так никогда и не сказали, кто ее отец. Она росла в относительно спокойное время. Годы шли, у нее тоже родились дети, и старшую дочь она назвала в честь матери.

Природа была благосклонна к Эфи: она выросла точной копией Евангелии. Ей не достались от отца ни светлые волосы, ни тевтонские черты лица, поэтому Евангелии удалось сохранить тайну.

После парада 25 марта Евангелия пошла в церковь, как всегда в день своих именин, и поставила свечку Францу, в память своей утраченной любви. Он не обещал вернуться, но она все же надеялась, что когда-нибудь снова встретит его. Если в городе появлялись немецкие туристы, она внимательно оглядывала их лица — не увидит ли его сапфировых глаз и мягкой улыбки.

Она вышла из храма, на такси доехала до порта и там немного постояла перед заброшенным баром. Это было частью ее ежегодного ритуала, который совершался 25 марта. На сей раз Евангелия вытащила потрепанную книгу из сумки и прочла про себя одно стихотворение. Даже теперь она тосковала по любимому человеку. Даже теперь мечтала о его возвращении.

Présence de Dieu

Une nuit que je parcourais le ciel amour

Une nuit de douce mère

Où les étoiles étaient les feux du retour

Et diaprées comme l’arc-en-ciel

Une nuit que les étoiles disaient:

«Je reviens!»

Max Jacob

В присутствии Бога

Я в небе взглядом утонул влюбленным

Под бархатным покровом тьмы ночной,

Был звездами отмечен путь домой,

И я прочел послание Вселенной

Средь радужных огней…

Сквозь ночи грусть Сияло обещанье:

«Я вернусь!»

Макс Жакоб

Как только представилась возможность, я поинтересовался, кем был автор стихотворения. Его звали Макс Жакоб. Еврейский паренек, он приехал покорять столицу и стал французским поэтом и художником, дружил с Аполлинером и Пикассо. Умер в марте 1944 года в концлагере на пути в Освенцим. Думаю, что Евангелия знала это.

После немецкой оккупации страна осталась без ресурсов и средств. Отступая из Греции в 1944 году, немецкие войска (возможно, в их рядах был и Франц Дитер) уничтожали все на своем пути. Я во время своих путешествий встречал немало людей, молодых и старых, которые считают, что Германия далеко не полностью возместила потери Греции.

Материальная оценка последствий нацистской оккупации — ущерб, нанесенный инфраструктуре, и насильственное изъятие средств из греческих банков — составляет по сегодняшнему курсу 300 миллиардов евро. Эти деньги помогли бы Греции выпутаться из долгов, которые сегодня душат страну.

Салоники в особенности пострадали от холокоста. Более пятидесяти тысяч человек — большинство еврейского населения Греции — было вывезено оттуда в Освенцим. Лишь немногим удалось избежать ужасной участи. Возможно, кто-то из узников, спасшихся из лагеря смерти, мог бы столкнуться с Максом Жакобом, если бы тот не умер на пересыльном пункте. Невзгоды, выпавшие на долю Салоников, почти невозможно представить в солнечный весенний день, но прошлое не забыто.

Я провел здесь гораздо больше времени, чем планировал. Это красивый, чарующий город, жизнь в котором не затихает от рассвета до рассвета. Благодаря большому университету атмосфера Салоников буквально излучает энергию молодости. Я подружился с куратором Археологического музея, и он пригласил меня на несколько лекций и мероприятий, меня даже попросили провести семинар. Я возвращался в мир! И не с пустыми руками — мне хватило настойчивости и вдохновения закончить первый черновик моей книги.

Как-то днем, бродя по мощеным аллеям Лададики (историческая часть города, где расположены старые склады оливкового масла), я услышал звуки, которые будто перенесли меня в далекое прошлое. Их легко узнала бы Евангелия — они были родом из ее детства, прошедшего прежде, чем в городе раздался топот немецких сапог.

Казалось, играют не то на пианино, не то на струнных, порой как будто позвякивал колокольчик или треугольник[44]. Мне это немного напомнило ребетику — музыку, пришедшую из Малой Азии, — и моя душа дрогнула. Я ощутил странную, глубокую тоску по времени, в котором я не жил, меня пронзила ностальгия по чужой родине.

Я свернул на площадь и там увидел источник музыки: большую разукрашенную деревянную коробку на колесах. Она принадлежала пожилому греку лет семидесяти, и, чтобы извлечь из нее звуки, он мерно крутил рукоятку. Шарманка! Невзирая на возраст, шарманщик выглядел щеголем — одет он был с иголочки. Когда я бросил пять евро в перевернутый бубен, грек был готов до конца света отвечать на мои вопросы.

Его звали Тассос. Он сыпал сведениями, рассказывая о том, что шарманки и механические пианино предшествовали появлению граммофонов и представляли собой первый механический музыкальный инструмент. В течение целого столетия они были модными и очень популярными. Первые шарманки изготовил в Константинополе некий итальянец — отсюда и их итальянское название la torno: «штука, которая вертится». Шарманки перестали делать в 1950-х, и теперь их почти нигде не увидишь.

Он поднял крышку, чтобы я мог рассмотреть механизм. Если поворачиваешь ручку, начинает крутиться деревянный цилиндр, из которого торчат сотни металлических шпилек. Когда шпилька соприкасается с одним из ряда подпружиненных молоточков, тот поднимается, а потом падает на струну, которая и издает звук.

Инструмент был сработан на славу, но меня больше всего заинтересовала черно-белая фотография в рамке, висящая на гвоздике, прибитом к боковине корпуса.

— На каждой шарманке есть фотография, — пояснил Тассос. — А эта — очень сентиментальная. Она много значила для владельца…

— Так вы не владелец? — удивился я.

— Теперь владелец, — ответил он. — Но перед этим она принадлежала Панагиотису.

— И кто он был?

— Счастливейший человек из всех, кого я знал, — сказал Тассос. — Вообще-то, эта история начинается в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году, но я начну с две тысячи десятого. Финансы нашей страны тогда уже летели под откос. Я ходил по тавернам, продавал бумажные салфетки и зажигалки, и вдруг оказалось, что у людей даже на это нет денег. Единственный, к кому денежки продолжали течь, был мой друг Панагиотис — звуки его шарманки всегда заставляли людей вытаскивать денежки из карманов.

Шарманка, бедность и честь

Λατέρνα, φτώχεια και φιλότιμο

© Alinari Archives, Florence (шарманщики)

© nevodka/Shutterstock

На улицах Салоников было полно народу, но бизнес у продавца салепа шел плохо. Лишь немногие туристы останавливались у его тележки, чтобы попробовать сладкий напиток. Да и те чаще всего морщились и ставили недопитую чашку на место. Салеп готовился из стеблей орхидей по древнему рецепту и имел специфический вкус. Покупали его только из любопытства.

— Вот нынешняя молодежь, — бормотал продавец, — им подавай какой-нибудь фруктовый сок.

Глядя, как по набережной текут толпы людей, как щебечут парочки, идущие под ручку, продавец салепа проникался горечью. Сорок лет назад его отец отдал ему эту тележку с большим металлическим контейнером. И что же — семейный бизнес, как был глубоко убежден наследник, должен закончиться на нем. Никто больше не хотел пить салеп, и продажи год от года падали. Его вытеснил кофе — главный конкурент древнего напитка, и эта культура насаждалась так активно, что превратилась в настоящую кофеманию. Зимой все пили горячий кофе, летом можно было заказать и холодный. У бедного салепа не осталось ни единого шанса.

«Этим, нынешним, нужны три руки, — сердился продавец. — Одна для сигареты, другая для подружки, третья для кофе».

У торговца каштанами дела шли чуть лучше. Дешевая закуска с пылу с жару когда-то устраивала кого угодно. Горстка горячих каштанов с баранкой кулури на углу Платия Аристотелус и Леофорос Никис, то есть площади Аристотеля и проспекта Победы, всегда считались идеальным завтраком. Но теперь многочисленное студенчество города предпочитало фастфуд.

Греция с точки зрения старшего поколения, похоже, переживала переходный период. Старики стонали, потому что видели, как меняется их родина, как исчезают традиции; они больше не узнавали патрида — народа, который живет в стране.

Никогда не сетовал только шарманщик Панагиотис. Единственная привычка греков, не претерпевшая изменений, — желание оживить прошлое, и то, что продавал он, напоминало аромат, нечто нематериальное, «черно-белое», мелькнувшее перед глазами. Он жил в прошлом сам и напоминал о нем другим, а потому прохожие всегда были рады бросить ему монетку. Да что там монетку — пригоршню монет.

Большинство считало его простачком, потому что он всегда с радостью топал из Старого города в новый, с площади на набережную, а затем обратно, таща за собой свою драгоценную латерну, шарманку, но он сам считал себя артистом, каллитекнисом. Эта вера поддерживала его в одинокой жизни не меньше монеток, которые кидали ему прохожие в перевернутый бубен.

Его страсть к шарманке родилась, когда ему было десять, — в начале 1950-х. Страна в те годы заново привыкала к мирной жизни. Солнце, казалось, сияло каждый день, и Панагиотис с друзьями могли болтаться по улицам Афин, исчезнуть на час, играя в прятки, или завладеть переулком, чтобы погонять мяч. Они никогда не уставали от этих занятий, но однажды, летом 1954 года, их привычные развлечения были прерваны.

— Кино снимают! — радостно сообщил лучший дружок Панагиотиса. — Это за углом на площади, но потом они придут сюда!

Пятеро десятилетних мальчишек, бегавших в одних трусах, бросили игру и в ожидании уселись на стену, болтая тощими ногами.

Наконец появились двое мужчин, оба в костюмах и фетровых шляпах. Первый, потолще и постарше, щеголял пышными усами. Тот, что помоложе, волок на спине шарманку. За ними тянулась съемочная группа, человек двадцать с лишком, несла громоздкое оборудование. Трое тащили громадную камеру, остальные носильщики — тяжелые светильники и микрофоны. Кроме них, там были люди в костюмах и гриме и, конечно, режиссер.

Дети смотрели, безотчетно смолкнув, пока шла съемка. Двое мужчин поговорили, потом человек рядом с камерой что-то крикнул, и они начали диалог снова. Этот процесс повторялся много раз, один дубль за другим. Дети слышали слово: «Стоп!»

Когда съемка сцены закончилась, актеры и команда ушли, должно быть на обед, и улица опустела. Мальчишки одновременно спрыгнули со стены.

Панагиотис заметил, что, помимо прочих принадлежностей, киношники оставили на месте и шарманку. Она была красиво расписана, украшена цветами, а на самом видном месте была прикреплена фотография красивой парочки. Мальчик подбежал к шарманке. Она будто притягивала его, и он не мог противиться. Другие мальчишки, как обычно, бросились за своим вожаком.

Панагиотис протянул руку, прикоснулся к деревянному корпусу, нагретому солнцем. Потом взялся за ручку и принялся ее крутить. Полилась музыка, приятная, мелодичная, звуки эхом отскакивали от стен, заполняя тесную улочку. Приятели Панагиотиса стали расхаживать кругами и прыгать в такт музыке.

Кадры из фильма «Шарманка, бедность и честь», с разрешения «Finos Film», Athens

Тут актеры и команда вернулись после перерыва.

— Эй! Эй, ты! — закричал оператор. — А ну, не трогай!

Режиссер тоже увидел мальчишек, но вспыхнувшее было раздражение угасло, когда он понял, что это озорство может пойти на пользу фильму. Ему захотелось передать на пленке детскую очарованность музыкой.

— Стойте! Стойте! — закричал он вслед разбегающимся сорванцам. — Подождите!

Он послал вдогонку за ними своего ассистента, и тот вскоре привел пятерых озорников. Целый день группа снимала и переснимала сцену: мальчики собираются вокруг шарманки, Панагиотис и его младший товарищ начинают крутить ручку, а потом бросаются наутек, как делают все уличные мальчишки.

Во время перерыва Панагиотис поднял крышку, чтобы посмотреть, как устроена шарманка. Ничего сложнее он в жизни не видел. Мальчик застыл от восторга перед четко скоординированной последовательностью действий, волшебным следствием которых становилась музыка.

Этот фильм — «Латерна, фтохия каи филотимо» («Шарманка, бедность и честь») — вышел на следующий год и имел потрясающий успех. Это была история о двух бродягах, которые в своих странствиях встречаются с девушкой из богатой семьи. Они отвергают возможность получить за нее огромный выкуп, обещанный отцом тому, кто вернет беглую дочь, и решают помочь ей[45].

Теплым летним вечером 1955 года Панагиотис и его родители отправились в кинотеатр под открытым небом. Они были полны волнующих ожиданий. И вот на белом полотнище возник знакомый вид Плаки — района, в котором они жили. Каждая дверь, каждая ступенька, каждое окно на экране выглядели стократ красивее.

Когда мелькнуло лицо сына, родители разразились аплодисментами. А сам герой дня залился румянцем, в равной степени от смущения и от гордости.

В этот момент Панагиотис понял, что хочет делать в жизни. После фильма он сказал отцу и матери, что у него к ним важный разговор.

— Я знаю, чем хочу заниматься, когда вырасту, — сообщил он.

Они затаили дыхание. Актерская карьера? Нет, вовсе не такой судьбы желали они сыну.

— Я хочу стать шарманщиком, — объявил он.

С того дня Панагиотис не давал отцу покоя.

— Я хочу этим заниматься, — говорил он. — Ты можешь не беспокоиться за мое будущее!

— Жизнь на улице? — вопрошала мать, заламывая руки.

— Люди, заслышав мою музыку, будут улыбаться и танцевать! — отвечал Панагиотис. — Что может быть лучше? Мне понадобится шарманка, — добавлял он.

Кадры из фильма «Шарманка, бедность и честь», с разрешения «Finos Film», Athens and donatas1205/Shutterstock (film strip)

Обаяние фильма составляли вдохновенная игра актеров, пейзажи Греции и счастливый конец. Панагиотис хотел жить в запечатленном на пленке мире, где людям для счастья требовалось совсем немного и превыше всего ценилась честь. Шарманка стоила гораздо больше, чем могли позволить себе его родители, но в течение трех лет они откладывали все, что могли. Отец Панагиотиса когда-то надеялся, что сын по окончании школы будет помогать ему в мастерской, но никто не может заставить мальчишку, который хочет играть на шарманке, сваривать железо для оград. Отец уважал убежденность сына в своем призвании.

В конце концов родителям удалось скопить на покупку шарманки. Они укрыли ее одеялом и вечером ждали сына для торжественного открытия. Он был в восторге, как они и предполагали. Да, его мечта сбылась. По традиции он надел строгий костюм, сунул в петлицу цветок. Ему исполнилось семнадцать, и он был готов отправиться в путь.

Из фильма он знал, что его ждет бродяжническая жизнь, и сердце его билось быстрее, когда он смотрел на карту и видел названия других городов: Лариса, Ламия, Триполи, Янина, Салоники. Он собирался побывать всюду.

Панагиотис навсегда запомнил фразу из фильма и часто повторял ее публике: кино смотрели все.

«О каллитекнис тен эйнаи экейнос пу пезеи виоли и флауто, о каллитекнис эйнаи это. Чтобы быть артистом, мало уметь играть на скрипке или флейте, артистом надо быть здесь». И с последним словом он прижимал ладонь к сердцу.

Его шарманку украшала фотография Дженни Карези и Алекоса Александракиса, актеров, исполнявших роли влюбленных в фильме «Шарманка, бедность и честь», а люди, которые останавливались послушать музыку, вскоре узнавали, что и шарманщик тоже снимался в этой ленте. Все помнили сцену с мальчиками. Панагиотис стал знаменитостью и держал марку: одевался с иголочки и не забывал оповещать слушателей о своих связях с «большим кино».

После десяти лет бродяжничества этот франтоватый человек решил, что Салоники идеально ему подходят, и обосновался там. В город все время кто-то приезжал, так что аудитория постоянно обновлялась за счет туристов, студентов, коммивояжеров. Проигрыватели уже выпускались вовсю, но многие люди предпочитали танцевать под шарманку. Панагиотис снял маленький домик в старом районе города с местом для шарманки на цокольном этаже и составил себе график перемещения по площадям и улицам города.

Иногда вокруг шарманки на площади Аристотеля собиралась толпа, люди становились в круг и танцевали, зрители прибывали и образовывали следующий круг, шире первого, и так далее. В конечном счете вокруг шарманщика плясало три-четыре круга. Всем от этого была польза — вырастали продажи салепа, каштанов, кулури и даже бумажных салфеток.

Даже когда с годами мир начал понимать, что шарманка — это не культура, а скорее форма нищенства, Панагиотис не утратил веры в то, что он — артист, а люди продолжали бросать монетки и бумажные деньги в его бубен. Звуки шарманки пробуждали воспоминания о детстве, и за это шарманщика охотно вознаграждали. Он принимал деньги как должное, но тратил ровно столько, сколько было необходимо для простой и скромной жизни.

С годами у Панагиотиса появилась репутация самого счастливого человека в Салониках, человека, не знающего забот, которые так мучили его коллег — уличных торговцев. Как-то раз, вернувшись после успешного вечера у Белой башни, он увидел, что дверь в его дом открыта. Он подошел ближе и обнаружил прикрепленный кнопкой к раме конверт с официальным штемпелем. Это был ордер на его арест.

Он оставил свою шарманку на цокольном этаже и, как обычно, поднялся по лестнице. Со всей силой надавил на дверь, которой мешало какое-то невидимое препятствие, и вошел. На полу ковром лежали монеты, и Панагиотис высыпал поверх дневную выручку. Потом он зажег свечку, стоявшую на видавшем виды столике, и направился к раковине. Деньги хрустели у него под ногами. Наполнив надтреснутую кружку водой, хозяин с тем же хрустом проделал путь к кровати. Мерцающее пламя свечи выхватывало из мрака золотые и серебряные ребрышки монет, лучи от которых образовывали звездный рисунок на потолке. Здесь было очень много мелочи — одной монетки не хватило бы даже на кулури, но в сумме они давали миллионы. Дом шарманщика превратился в настоящий клад. Панагиотис услышал, как несколько монет провалилось сквозь щели в полу, и сделал себе заметку на память, чтобы поднять их завтра утром.

А наутро полиция вернулась с ордером на обыск. Панагиотис уже был где-то в городе, крутил ручку своей шарманки. В доме оказалось столько денег, что стражам порядка пришлось пригнать грузовик. Нужно было предъявить улики судье.

Эти деньги были заработаны за много десятилетий. Сообщение полиции опубликовала местная газета, которая писала, что в доме шарманщика слой монет кое-где достигал метровой толщины. Одному из полицейских повыше пришлось пригибаться, чтобы не стукаться головой о потолок. В доме обнаружились просто-таки напластования денег: монеты всех достоинств, миллионы монет! Трое сержантов пересчитывали их две недели.

Шестьдесят лет Панагиотис не платил налогов. Ни цента. В той или иной мере пренебрегая своим богатством, он считал, что остался верен своему принципу благородной бедности (пусть при этом пожертвовав честью).

Слушания шли долго, и ему все это время не хватало мужества выйти на улицу и покрутить ручку своей шарманки даже вечером. Тонны евро, помещенные на хранение в банк до вынесения приговора, таяли на глазах, и, когда были оплачены услуги адвокатов, налоги и штрафы, у него осталась одна шарманка. Больше всего Панагиотис боялся тюремного заключения, но судья решил, что финансовое наказание является наиболее адекватным. «Это наказание в наибольшей степени отвечает характеру вины», — сказал он, подписывая бумаги, которые изымали у старика все, кроме его музыкального инструмента.

«Я все еще остаюсь артистом, — резюмировал Панагиотис, когда вышел из зала суда, — по-прежнему нарядный, в шляпе и костюме, с цветком в петлице. — А кроме моей шарманки, мне ничего и не нужно».

Когда он несколько лет спустя умер в той самой кровати, в которой спал почти полвека, его домохозяйка нашла в комнате записку — покойный завещал шарманку своему другу Тассосу. Женщина сообразила, что это кто-то из уличных торговцев, и быстро нашла его.

Для Тассоса получение наследства стало ступенькой в карьере — он больше не продавал бумажные носовые платки; но шарманка не была его призванием, как у Панагиотиса. Между Тассосом и шарманкой не возникло особой, душевной связи, и играл он без улыбки. Он не умел возвращать людей в прошлое.

Когда Тассос закончил свою историю, мимо промчался «феррари». Музыка, гремевшая из открытых окон машины, заглушила все другие звуки.

— Я тоскую по ушедшим временам! — прокричал Тассос, пересиливая шум.

Он имел в виду не только легкий доступ к музыке в любое время и в любом месте. Он говорил о намерении правительства обложить налогом даже уличных торговцев.

Закончился наш разговор горячей дискуссией о налогообложении. Я и представить себе не мог, что буду спорить на такую тему на греческой площади с человеком, который зарабатывает себе на жизнь игрой на шарманке, но я многое узнал о том, как некоторые греки относятся к налоговой системе. Они просто не видят себя в ней (как Панагиотис). Шарманщик Тассос не чувствовал себя обязанным платить хотя бы цент из своего заработка, самый малый процент. В его голове не укладывалось, что может существовать связь между ним, школами, больницами, дорогами, уборкой улиц — всем тем, за что нужно платить.

Он смотрел на вещи просто: все политики коррумпированы и те деньги, которые он отдаст правительству, лягут в чей-то карман. Такое представление у греков в крови… И оно небезосновательно. За последние несколько десятилетий высокопоставленные чиновники украли, безрассудно растратили, промотали миллиарды долларов, лишь углубив огромную, все возрастающую долговую яму, в которую погружается эта маленькая страна. Так что я отчасти понимал Тассоса, но не мог не спросить:

— Но как тогда может улучшиться ситуация?

Он не ответил, только пожал плечами, отчего у меня возникло впечатление, что этого человека не заботят проблемы общества — только собственные. Он был оркестром из одного музыканта во многих смыслах. Пока новая культура прозрачной экономики и политики не укоренится в стране снизу доверху, какие есть у Греции шансы?

Когда разговор был окончен (он очень быстро зашел в тупик), я заметил, что неподалеку стоит ряд переполненных мусорных бачков. На земле рядом с ними лежал человек, то ли мертвый, то ли спящий — не поймешь.

Я сразу подумал о связи между самоощущением Тассоса как личности, не имеющей перед государством обязанностей, и лежащим на улице человеком, которому государство ничего не может предложить. К концу беседы я злился на себя за то, что дал Тассосу денег.

Говорят, в Греции есть места (а также люди вроде Тассоса), которые существуют абсолютно вне рамок закона. Люди рассказывают о городках и деревнях, куда никогда не заглядывает полиция, — они существуют как независимые царства. Может, это чистая мифология, но я думаю, что не все слышанные мной истории вымышлены.

Недавно опубликовали сообщение о деревне на острове, которую много лет не навещали с проверкой полицейские инспекторы. Но вот в номе назначили нового главу полиции, и он решил побывать на острове. И что же? Жители деревни построили баррикады, открыли стрельбу и ранили нескольких полицейских. Через два-три дня осады проверяющие наконец сошли на берег и обнаружили, что из банков по всему острову выломаны банкоматы. А еще стражи порядка увидели десятки «порше-кайен» и множество детей, которые ни дня не проучились в школе. Процветающая экономика, основанная на торговле высокодоходными наркотиками, превратила это место в зону беззакония. Такую деревню редко увидишь на туристической карте.

Во время странствий по Греции мне случалось проезжать места, которые так и просились на почтовую открытку, но что-то там было не так, что-то вызывало у меня неприятие, инстинктивное отторжение. А порой встречались городишки с виду неказистые, но обаятельные. Конечно, это может быть связано со временем суток, улыбкой (или хмурым взглядом) владельца магазина или качеством обслуживания в кафе. Иногда трудно определить, что делает то или иное место гостеприимным или враждебным, но нередко объяснение находится.

После отъезда из Салоников я неделю или около того не спеша катил по восточному побережью мимо Катерини, Ларисы, Волоса и Ламии.

Как-то раз неподалеку от Ламии я заехал в рыбацкую деревню, такую красивую, что ни один художник не смог бы передать на холсте ее прелести. Чтобы добраться туда, я протащился по разбитой дороге (скорее, тропинке) через зеленеющие луга мимо рощ, где наливались спелостью плоды. Лимонов и апельсинов созрело столько, что они грудами валялись на земле, и никто их не собирал.

Деревня была расположена идеально — с южной стороны склонов и с выходом в закрытую гавань, где ровными рядами стояли яркие рыбацкие лодки. Имелась и небольшая песчаная бухточка, удобная для купания, где у самой воды высились сосны. Неподалеку на холмах в изобилии росли древние оливковые деревья с корявыми серебристыми стволами. Жителям, казалось бы, всего хватает вдосталь.

Насколько я мог судить по ресторанам на берегу, рыба добровольно приплывала в рыбацкие сети, чтобы накормить жителей, которые не обнаруживали никакого интереса к туристу. Все, кто сидел на террасах и в залах, очевидно, были местными, а если я спрашивал, есть ли в ресторане свободный столик, мне недоброжелательно бросали: «Тут», что означает «нет». Свидетельством пренебрежительного отношения к иностранным гостям может служить тот факт, что ни в одном магазине не продавались ни солнцезащитный лосьон, ни соломенные шляпы, ни даже открытки. Довольно странно для греческого прибрежного поселка. Полное отсутствие отелей, пансионов или, на худой конец, объявлений с надписью «Комнаты» казалось мне необъяснимым.

Короче, здесь не было ни намека на традиционное греческое гостеприимство — филоксению. Я искупался, прошелся по деревне и впервые в этой поездке подумал о том, что хорошо бы достать из сумки камеру. Я вспомнил, сколько удовольствия получал, снимая на пленку местные красоты. «Никон» приятно оттягивал руку, это ощущение было мне хорошо знакомо, и с камерой я не чувствовал себя подозрительно одиноким в стране, которую, как и большинство других стран, посещали в основном счастливые пары. Когда стемнело, я поужинал, заплатив за еду втридорога (к тому же обслуживали меня неохотно), и уехал.

Я вернулся на главную дорогу, пролетел пятьдесят километров и в полночь остановился в каком-то невзрачном городке. Пришлось поселиться в первом попавшемся отеле. Две звезды, двадцать пять евро за ночь, хрустящие льняные простыни и самая удобная кровать, в которой я когда-либо спал. В стоимость проживания был включен завтрак, и к нему подали вкуснейший кофе — такого за последние недели я и не пробовал.

— Останетесь еще на ночь? — поинтересовался хозяин, который принес мне второй эспрессо, прежде чем я успел попросить.

— Да, — неожиданно для себя решил я. — С удовольствием.

— Отлично, — сказал он. — Вы путешествуете не по строгому расписанию?

— Нет, — ответил я. — Путешествую как душа пожелает. Наилучший способ.

— Вы один? — спросил он.

Я кивнул, но с меньшей печалью, чем сделал бы это месяц или два назад. Слово «один» жалило уже не так больно.

Хозяина, похоже, искренне интересовало, что мне удалось увидеть в Греции, и я рассказал ему о своих любимых местах (во многих из них он никогда не бывал). Я не скрыл от него и странных впечатлений вчерашнего дня. Когда я произнес название негостеприимной деревни, хозяин отеля встрепенулся.

— Вы туда ездили? — недоверчиво спросил он и недоуменно покачал головой. — Туда никто не ездит. И уж конечно, не туристы.

— Но почему? — удивился я.

— Говорят, — загадочно произнес он, — что там произошло нечто ужасное.

Его рассказ вполне объяснял то беспокойство, которое я испытывал в рыбацкой деревне.

Медовый месяц

Voyage de Noces[46]

— Посмотри, какая красота, Жан-Люк, — сказала Сильвия своему новоиспеченному мужу, когда они проезжали мимо старого каменного дома. — Ты посмотри на этот чудесный домик, увитый плющом. Это так романтично!

Туристы, не зная, почему эти здания пребывают в столь печальном состоянии (наиболее обычными причинами были вендетта, смерть или трагедия), видели только то, что хотели видеть, ведь полуразрушенные сооружения могут очаровывать, образуя часть пейзажа. Даже старые, разбитые лодки, которые когда-то собирались чинить, да так и не починили, в солнечных лучах выглядели довольно живописно.

— Ой, а сюда посмотри! Почти sculptural[47], правда, mon cher?[48]Как скелет рыбы. Extraordinaire…[49]

Жан-Люк, который не сводил глаз с дороги, боясь угодить в рытвину, хмыкал в ответ.

Сильвия и Жан-Люк, бесстрашная французская пара выпускников университета, предпочитали маршруты, которые не изъездили вдоль и поперек туристы. Молодые люди приехали в Грецию в третий раз, решив провести здесь медовый месяц. Они направлялись в сторону моря по дороге, которую и дорогой-то назвать было нельзя. Однако молодоженов тешила иллюзия новых открытий, и они радостно мнили себя первопроходцами. Им хотелось нырнуть под глянцевую поверхность открытки и оказаться в «настоящей жизни».

© amlet/Shutterstock (жженая бумага)

Самолет из Парижа приземлился с опозданием. Сильвия и Жан-Люк стремились поскорее тронуться в дальнейший путь, и никто из них не обратил внимания, что в баке машины, которую они взяли напрокат, маловато бензина. К тому времени, когда загорелась красная лампочка, все бензозаправки были закрыты. Люксовый джип, задергавшись, встал на обочине, а солнце уже исчезало за горами. Нужно было искать место для ночевки. Судя по дорожной карте, которая была всунута в щель торпеды, никакого жилья на много километров вокруг не имелось, но Жан-Люк открыл «Гугл» и обнаружил на карте несколько домов в конце небольшого ответвления от главной дороги.

— Нам предстоит десятикилометровая прогулка, ma chérie[50], — сказал Жан-Люк. — Мы ведь справимся, да?

Вопрос был риторический. Прошлым летом они поднимались на Килиманджаро (там Жан-Люк и сделал Сильвии предложение). Десять километров — сущая ерунда.

Они вылезли из машины, сунули смену футболок и зубные щетки в шикарную сумку Сильвии. После почти двух часов ходьбы по заброшенной, изрытой ямами дороге молодожены увидели дома. Свет в окнах не горел, и машины перед ними не стояли.

— Вероятно, тут никто не живет, — вздохнул Жан-Люк.

По пути им не попалось ни знака, ни поворота. Они шли, по очереди освещая дорогу телефоном.

— Ты уверен, что дальше есть жилье? — спросила Сильвия.

— Здесь не было бы дороги, если бы она никуда не вела, — сказал Жан-Люк с безупречной логикой. — Там явно что-нибудь есть.

Он по пути поглядывал на винтажный «Патек Филипп» у себя на запястье — подарок отца Сильвии на помолвку. Часы показывали половину десятого.

Вскоре появилась еще одна группа домов. Путники дошли до начала деревни.

— Странно, что этого места нет на карте, — проговорила Сильвия.

По греческим стандартам это была даже не деревня, а небольшой городок.

Сильвию приводили в восторг милые домики пастельных тонов. На изящных балконах с чугунными перилами стояли кадки с базиликом. Энергия и энтузиазм вернулись к ней. Жан-Люк, однако, пребывал в дурном настроении. Он винил жену в том, что кончился бензин, в том, что они не знают, где будут спать, а самое главное, в том, что он голоден.

Они вышли на маленькую улочку с магазинами, но все они были закрыты — и мясная лавка, и булочная, и овощной киоск.

— Почему они не работают? — возмутилась Сильвия. — Сегодня вечер пятницы!

Они предполагали, что в такой час большинство заведений будут открыты.

— Откуда я могу знать, — мрачно буркнул Жан-Люк. — Мои догадки ничуть не точнее твоих.

Он прижал нос к витрине винного магазина.

— Кажется, у них тут неплохие винтажные вина, — сказал он. — Жаль, что уже закрыто.

Вид бутылок «Сен-Эмильон» premier cru[51]за стеклом почти поднял ему настроение. Кто-то в этом городке ценил хорошие вина.

© amlet/Shutterstock (жженая бумага)

Поселок был до странности пустым для пятницы в конце апреля, но в витринах не висело объявлений, объясняющих причины такого безлюдья.

Даже кафенион, мимо которого прошли супруги, оказался закрыт, и ничего похожего на пансион, пусть самый неказистый, по пути им не встретилось.

Тут Сильвия заметила на стене дома указатель с маленькой стрелочкой.

— Написано: «Полиция». Может быть, нам здесь помогут. Загляну и спрошу, — сказала она.

Сильвия знала несколько слов по-гречески, к тому же в сумке у нее лежал разговорник.

На верхней площадке длинной узкой лестницы обнаружилась дверь. Сильвия постучала — дверь от легкого стука открылась, и она увидела пустую комнату. Там не было ни стола, ни даже стула. Помещение без окон, высокие потолки, стены, выкрашенные в светло-зеленый цвет. К одной из них был прибит щит, на котором висело несколько черно-белых снимков из серии «Разыскивается…». Сильвия закрыла дверь и спустилась вниз.

— Ну? — спросил Жан-Люк, увидев жену.

— Судя по всему, здесь не бывает преступлений, — сказала она. — Но вероятно, и отелей тоже нет.

— Merde![52]— выругался Жан-Люк. — Похоже, нам придется тащиться обратно и спать в машине, — после чего он не сдержался и сказал то, что было очевидно, просто чтобы подчеркнуть их бедственное положение: — И в этом городке явно нет бензозаправочных станций.

— Давай попробуем мыслить позитивно. — Сильвия взяла мужа за руку. — Под звездами тоже может быть хорошо…

© amlet/Shutterstock (жженая бумага)

Все не так уж и плохо, подумала она. Несмотря на поздний час, было тепло. Но какая темнота! Здесь жила явно свихнувшаяся община, экономившая на уличном освещении, а тонкий серп новой луны совсем не освещал дорогу.

Вскоре Сильвия, невзирая на потемки, поняла, что они уже не в первый раз прошли мимо кондитерской.

— Мы, кажется, ходим кругами, — раздраженно произнесла она.

Еще несколько минут они продолжали идти.

— Почему, черт возьми, ты не проверил, сколько осталось топлива?.. — выпалила вдруг она.

Жан-Люк ответил не сразу.

— Я́ не проверил? — По его тону было понятно, что он считал это обязанностью жены. Однако он попытался успокоиться, ведь у них всего два дня назад была свадьба. — Слушай, давай поищем, может, найдем, где поесть, — предложил он уже гораздо дружелюбнее.

Плутая в сложном лабиринте улочек, они завернули за угол и неожиданно очутились на площади перед церковью. Она оказалась открытой. Жан-Люк и Сильвия подошли поближе и увидели, что в храме полно народу — прихожане толпились даже в дверях.

— Наконец-то признаки жизни! — воскликнула Сильвия, но, когда они с мужем приблизились ко входу, перешла на шепот: — Что тут творится?

Жан-Люку хватало роста, чтобы разглядеть, что происходит в церкви. За головами прихожан в конце прохода он увидел нескольких священников и толпу вокруг большого, усыпанного цветами гроба. Все цветы были белыми.

— Похоже на похороны, — тихо сказал он.

Они оба отпрянули, справедливо полагая, что могут оказаться нежеланными чужаками. Однако голод одолевал их. Не может же быть, чтобы тут не было ни одного ресторана!

В конце следующей улицы они увидели магазин, в котором горел свет. Выяснилось, что это универмаг — пантополейон.

— Я забыла взять зубную пасту из машины, — спохватилась Сильвия. — Наверняка тут есть.

Невзирая на протесты голодного мужа, она распахнула дверь. Жан-Люк остался на улице. Вход в магазин был узким, однако глубина его казалась необозримой. Сильвия шла, поглядывая на полки — нет ли у них того, что она ищет.

© amlet/Shutterstock (жженая бумага)

© amlet/Shutterstock (жженая бумага)

В пантополейоне она увидела странный набор товаров, и понять, новые они или бывшие в употреблении, ей не удалось. Некоторые предметы, судя по всему, стояли на полках с 1970-х — начиная с резинок для волос с пластиковыми шишечками, магнитофонных кассет, теней ярко-синего и зеленого оттенков и заканчивая хлопковыми бюстгальтерами для старушек (одного размера) и коричневыми пластиковыми туфлями (в одном стиле). Сильвия только диву давалась: кому нужны полинявшие пальто и сумочки, наборы какой-то винтажной бижутерии, несколько потрепанных немецко-греческих разговорников, старый телефон «Нокия»?.. Еще ей бросились в глаза флакончики с замазкой — чтобы исправлять ошибки при печати на машинке — и коробочки с нарядами для кукол. Все полки были битком набиты. И еще какие-то вещи свешивались с потолка.

Из сумерек раздался низкий, хрипловатый от никотина голос:

— Ти телейс? Что вам угодно?

Сильвия подпрыгнула, когда из-за стеллажей появилась толстая внушительная фигура. Решив, что хозяйка, вероятно, говорит только по-гречески, Сильвия сделала движение вдоль зубов пальцем.

— Зубная паста? — хрипло спросила женщина. — Нет. Нет пасты. Попробуйте в аптеке.

Хозяйка магазина бренчала связкой ключей, намекая, что Сильвия должна уйти. Сильвия поспешила сделать это, хотя и понимала, что женщина не хуже ее знает: аптека закрыта.

Прежде чем ее выпроводили, Сильвия сумела спросить у хозяйки, почему в деревне такая тишина.

— Мегали Параскеви! Страстная пятница, — прошипела та.

Жан-Люк на улице курил, прохаживаясь взад-вперед.

— Хозяйка оказалась не очень дружелюбна, — вздохнула Сильвия. — Зубной пасты нет.

— Allons-y[53], — раздраженно произнес Жан-Люк, — пошли отсюда. Если поесть здесь негде, то и зубы можно не чистить.

Сильвия на ходу сообщила ему о том, что ей сказала хозяйка магазина.

— Но Пасха в марте. А теперь уже почти май, — заметил Жан-Люк. — Она тебе морочила голову.

Они не знали, что православный календарь отличается от католического. Единственный человек, с которым они говорили после посадки в аэропорту, был немногословный менеджер компании, сдающей в аренду автомобили, но он ничего такого им не сообщил. И конечно, не упомянул, что компания на праздничные дни повышает ставки.

Жан-Люк увидел небольшую таверну неподалеку от универмага, схватил Сильвию под руку и потащил туда.

— Вы заказывали столик? — спросил хозяин.

Все столики были пусты как внутри, так и снаружи, поэтому вопрос удивил их.

— Нет, — ответил Жан-Люк. — А разве это необходимо?

— Сейчас Пасха, — холодно ответил хозяин. — На Пасху столики всегда заказывают. В особенности на Страстную пятницу.

Сильвия и Жан-Люк переглянулись, и она увидела, что ее муж собирается возражать.

— Я могу предоставить вам столик всего на час, пока эпитафиос[54]не пронесут по улицам и не вернут в церковь. Тогда вам придется уйти. Потому что все придут сюда.

Они больше не требовали никаких объяснений и поспешили занять ближайший столик.

— Значит, у них все же Пасха, — сказала Сильвия. — Женщина в магазине сказала правду. Наверное, поэтому в церкви полно людей.

Официант принес несколько блюд. Меню не было. Как и возможности выбирать. Молодым французам подали кальмара, осьминога и тарамасалату (они ничего этого не заказывали), а из напитков — только воду. Жан-Люк хотел выпить вина, но здесь было только бочковое.

— Я бы съел мяса, — пробурчал Жан-Люк. — Или хотя бы какую-нибудь приличную рыбу.

— Наверное, у них пост, — сказала Сильвия, жуя кусочек каламари. Затем, не прекращая есть, достала смартфон, набрала «Греческая православная церковь» и в нескольких словах пересказала мужу почерпнутые из Интернета сведения:

— Так вот, сегодня греки носят по деревне икону Христа, завтра сожгут чучело Иуды, а на следующий день будут праздновать воскресение Спасителя. В пятницу пост, поэтому нам подали одни морепродукты. В субботу будет что-то вроде супа из потрохов ягненка, а в воскресенье — ягненок на вертеле.

— Ну, ждать тут ягненка я не собираюсь, — мрачно сказал Жан-Люк.

К концу ужина (блюда приносили одно за другим очень быстро) они услышали звуки оркестра. Посмотрели налево и увидели процессию. Впереди четверо мужчин несли нечто похожее на гроб. Он был покрыт тысячами белых цветов; подставка, на которой он лежал, тоже была украшена цветами и ветками. Именно этот «гроб» Жан-Люк и видел в церкви. Следом шла процессия из десятка священнослужителей, за ними — алтарные служки, а потом оркестр из тридцати музыкантов, игравший скорбный похоронный марш. За оркестром шагали люди в военной форме, несколько моряков, скауты — мальчики и девочки, а потом — жители деревни. Они двигались медленным, величавым шагом. Несколько человек остановились близ таверны, принялись кидать лепестки цветов на дорогу. Потом все запели псалом. Когда пронесли «гроб», Сильвия и Жан-Люк уловили сладковатый запах цветков лимона.

— Это, наверно, и есть эпитафиос, — сказала Сильвия.

Официант положил перед ними счет.

— Кажется, они ждут, что мы уйдем, — заметила она вполголоса.

Жан-Люк вытащил из бумажника банкноту в пятьдесят евро, бросил на стол.

Когда грек вернулся со сдачей в пять евро, Сильвия спросила про отель.

— Здесь нет отелей, — категорически ответил официант.

Пока что этот городок не демонстрировал им того греческого гостеприимства, к которому они привыкли во время предыдущих поездок.

Их столик полностью очистили. Даже бумажную скатерть официант унес. Яснее выразиться он не мог: им пора уходить.

— Пойдем, — сказала тихо Сильвия. — Не нравится мне это место.

— А где здесь бензозаправка? — выпалил Жан-Люк, повернувшись к владельцу таверны.

— Километрах в двадцати от пересечения с главной дорогой. Назад в сторону Афин, — процедил тот.

— Идем, Жан-Люк.

Они видели, что этот человек исполнен решимости выказывать им свою неприязнь, к тому же начали подходить группы прихожан и занимать свои столики. Сильвия обратила внимание, что у всех был мрачный вид. Никто не улыбался, не разговаривал.

— Наверное, Страстная пятница — грустный день, — произнесла она. — Для тех, кто религиозен.

— Так что будем делать? — пробормотал Жан-Люк, когда они встали и направились по улице в обратную сторону.

Сильвия увидела, что в универмаге все еще горит свет.

— Надо спросить у той женщины, не знает ли она, где можно снять комнату… Или, может, у нее есть канистра с бензином, — сказала Сильвия с надеждой в голосе.

Когда она вошла, хозяйка сидела у кассы, словно ждала ее.

— Вы не знаете, где мы могли бы переночевать? — спросила Сильвия.

Женщина оторвала глаза от кроссворда.

— Понимаете, мы застряли, — пояснила Сильвия. — Бензин в машине кончился, и ничего нельзя сделать до утра.

Хозяйка магазина перевела взгляд с Сильвии на Жан-Люка.

— В полицейском участке есть комната, — наконец произнесла она, не сводя глаз с молодого человека. — Больше я ничего не могу вам предложить.

— В полицейском участке? — переспросил Жан-Люк. — Куда ты уже заходила, Сильвия?

— Это всего на ночь, — сказала, обращаясь к мужу, Сильвия умоляющим тоном. — Что угодно подойдет. Я ужасно устала. — И, повернувшись к гречанке, бойко протараторила, опасаясь, что предложение будет аннулировано: — Эфхаристо поли! Большое спасибо!

— Мой брат — местный полицейский. Я уверена, он не будет возражать, — проронила хозяйка магазина.

Жан-Люк посмотрел на нее недовольным взглядом.

— Не могу представить, что мы проведем ночь в gendarmerie[55], — прошипел он, чтобы его слышала только Сильвия.

— У нас нет выбора, — отрезала жена, и они, глядя на колыхающийся перед ними обширный зад владелицы универмага, поплелись следом.

Они добрались до полицейского участка, и женщина отвела их наверх.

Первая комната была такой, какой ее помнила Сильвия, но второй двери в дальнем конце она в тот раз не заметила. Эта дверь вела в другое помещение.

— Тут две односпальные кровати, — радостно сказала Сильвия, когда они вошли. — И посмотри — в углу раковина.

Жан-Люк молчал. Он с отвращением подался назад.

Сильвия кинула сумку на одну из кроватей, словно оказалась в люксовом номере. Жан-Люк потыкал пальцем в матрас на другой кровати.

— Первая ночь нашего медового месяца… — Сильвия рассмеялась.

— Одеяла грязные. Надеюсь, что усталость пересилит отвращение и мы уснем, — проворчал он, предполагая, что гречанка не понимает французского.

Сильвия оглянулась, чтобы поблагодарить женщину, но та уже ушла, закрыв за собой дверь.

— Нужно будет зайти к ней утром — сказать спасибо, — проговорила Сильвия.

Она почистила зубы над раковиной (без пасты), плеснула в лицо водой, потом легла. Жан-Люк уже спал. Через несколько секунд уснула и она. День выдался нелегкий. Усталость взяла свое.

© amlet/Shutterstock (жженая бумага)

На следующее утро первой проснулась Сильвия. В комнате не было окон, так что разбудил ее не свет, а неимоверная жажда. Кальмар был очень соленый. У нее осталась маленькая бутылочка воды — она взяла ее в ресторане, а теперь наполнила из-под крана.

Жан-Люк все еще крепко спал. Она достала свой смартфон и увидела, что уже далеко за полдень. Хорошо бы выпить кофе, подумала она и решила выглянуть на улицу, — может, где-нибудь давали кофе навынос.

Дверную ручку словно заело. Она не двигалась ни на дюйм ни вниз, ни вверх. Сильвия подергала ее туда-сюда, потом потянула легонько, потом надавила что есть силы. Ручка не шелохнулась.

Жан-Люк продолжал спать. Сильвия чувствовала, как нарастает ее тревога. Комната с высоким потолком внезапно показалась ей тесной — вчера вечером она выглядела иначе. А теперь здесь стало не хватать воздуха.

Сильвия снова подергала ручку, потом отвернулась. От паники у нее перехватило дыхание.

— Жан-Люк, Жан-Люк! — Она трясла его за плечо. — Дверь не открывается. Нас заперли. Нам не выйти! — прокричала она.

Жан-Люк протер глаза.

— Что? — сонно спросил он.

— Дверь не открывается, — проговорила жена сквозь слезы.

— Дай-ка я попробую, — предложил Жан-Люк. — Не думаю, что она и в самом деле заперта.

Он ухватился за ручку, потянул ее вниз. Потом еще раз, прикладывая большее усилие. Ручка осталась в его ладони.

— Жан-Люк! Что ты сделал?!

— Это не моя вина, Сильвия, — отрезал он.

Жена начала плакать.

— Мы не должны волноваться, — сказал Жан-Люк. — Паника нам ничего не даст.

Он подошел к раковине, жадно попил прямо из-под крана, брызнул в лицо водой.

Сильвия тем временем начала колотить в дверь кулаками.

— Au secours! Au secours! Помогите! Помогите! — прокричала она.

Жан-Люк взял Сильвию за обе руки, усадил на кровать, сел рядом. Спросил:

— У тебя телефон не разрядился?

Сильвия вытащила смартфон из сумки. Заряд оставался, но сигнала не было. Жан-Люк посмотрел на свой мобильный — то же самое.

— Так что́ нам теперь — сидеть здесь? Пока кто-нибудь не придет в участок? А если никто не придет? — спросила Сильвия.

— Поскольку сейчас Пасха, это кажется вполне вероятным, как думаешь? — сказал Жан-Люк.

— Ну… и что теперь?

— У тебя есть пилочка для ногтей?

Сильвия порылась в сумке, вытащила металлическую пилку.

— Посмотрю, удастся ли что-нибудь сделать.

Полтора часа Жан-Люк возился с пилкой и замком. Сильвия лежала на кровати, смотрела в потолок, нервно крутила свое обручальное кольцо, словно это помогало убивать время.

Неожиданно она услышала щелчок механизма и села. Дверь поддалась.

— Жан-Люк! — воскликнула Сильвия, радостно вскочив, когда дверь распахнулась.

Но радость быстро обернулась смятением, когда Сильвия увидела, что находится по другую сторону двери. Решетка. Вероятно, она была вделана в стену и, когда дверь закрылась, бесшумно вышла из паза и перегородила выход.

— Мы в камере, — тихо произнес Жан-Люк. — Взгляни сюда…

Сильвия подошла к нему.

— Видишь навесной замок? — спросил Жан-Люк. — Это для того, чтобы мы не могли выйти.

Кто-то их запер.

Сильвию затрясло.

— Зачем? — слабым голосом пробормотала она. — Что мы сделали не так?

— Я думаю, они не хотели нас здесь видеть, — ответил Жан-Люк.

К раздражению, которое охватило ее, когда выяснилось, что они заперты, теперь добавился почти парализующий страх.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Жан-Люк оглядел комнату, перевел взгляд на потолок. Высоко в стене они увидели вентиляционную шахту.

— Эту решетку нам не сломать, но, может, одному из нас удастся выбраться через этот люк, — сказал он, показывая наверх.

Жан-Люк был высок и строен, но широкоплеч. Очевидно, что пролезть в вентиляционный люк могла лишь его миниатюрная жена.

Вскарабкаться наверх можно было, используя металлические кровати как лестницу. Но высоты одной кровати не хватало. С огромным трудом, напрягая все силы, Жан-Люк взгромоздил одну кровать на другую, связал их грязными одеялами.

Он видел страх в глазах жены.

— Эта наша единственная надежда выбраться отсюда, — произнес Жан-Люк умоляющим голосом. — На, возьми пилочку — она может тебе понадобиться.

Сильвия молча сунула пилочку в карман джинсов и полезла вверх. Добравшись до люка, она принялась отвинчивать шурупы, удерживающие решетку. Их было восемь штук, и все проржавели.

— Я не могу повернуть ни один шуруп, — испуганно прошептала она.

— Дорогая, ты должна попытаться.

По прошествии почти трех часов решетка упала на пол. Теперь Сильвии предстояло проползти внутрь.

— Жан-Люк… — протянула она, посмотрев на мужа. — Я не могу.

— Пожалуйста, ma chérie. Сделай это. Ради нас обоих, пожалуйста, попробуй.

Приложив все силы, Сильвия подтянулась и заползла в узкое отверстие. Мелькнули ее ноги, и Жан-Люк остался один в камере. Он окликнул жену, глядя в темную дыру, но ответа не последовало. По другую сторону стены Сильвия головой вперед вывалилась на балкон. Два пластмассовых стула чуть смягчили ее падение, но она поцарапалась и едва перевела дух.

Она медленно поднялась и оглянулась. Жан-Люк надеялся на нее, и она приказала себе быть смелой. Уже опустилась темнота, и в сумраке улицы не было ни души. Свет в домах не горел. Сильвия сообразила, что сможет через ряд балконов спуститься на тротуар. А оттуда поднимется по лестнице к Жан-Люку.

Десять минут спустя, вся в синяках, она бежала вверх по лестнице полицейского участка. Однако на сей раз крепкая наружная дверь оказалась заперта. Сильвия принялась колотить по ней, звать мужа, надеясь, что он услышит ее и поймет: она в безопасности.

Внутри Жан-Люк сидел на полу, безрезультатно пытаясь поймать сигнал на каком-нибудь из двух телефонов. Оба показывали девять часов вечера. Вчерашний голод не шел ни в какое сравнение с тем, что Жан-Люк чувствовал теперь. А снаружи страх подгонял Сильвию. Она должна была найти помощь и освободить мужа.

Она держалась подальше от пантополейона. Заперла их, вероятно, сама хозяйка магазина. Может, выйти к морю и поискать других туристов, которые помогут незадачливым французам? Вдруг встретятся соотечественники?

Улицы петляли, и казалось, в их планировке не было никакой логики, но она знала, что, если идти вниз по едва ощутимому склону, так или иначе выйдешь к берегу.

Из тени на Сильвию бросился пес, и только громадная цепь остановила его. Молодая женщина непроизвольно вскрикнула от испуга. С этого момента ее сердце колотилось как бешеное.

Неожиданно в темноте она наткнулась на низкое бетонное ограждение. Инстинктивно выставила вперед руки, чтобы смягчить удар, но колени больно проехались по брусчатке, и Сильвия услышала отчетливый хруст: в запястье левой руки сломалась кость. Через несколько мгновений рука распухла, пальцы затекли. Она успела снять обручальное кольцо — еще пара секунд, и это стало бы невозможным — и сунула его в карман джинсов. Вскоре пальцы стали толстыми, как сардельки. Она сидела на тротуаре и раскачивалась туда-сюда от боли, плакала от безысходности, овладевшей ею. Ее вырвало.

— Zut![56]— воскликнула она, обхватив пальцами запястье. — Zut! Zut!..

Из коленки сквозь дыру в джинсах сочилась кровь. Рана на ноге была здоровенной. Сильвия посидела несколько минут, преодолевая тошноту, потом, стараясь не упасть в обморок, оперлась об ограждение и поднялась на ноги. Сделав несколько шагов, Сильвия поняла, что поспешила. Усевшись прямо на тротуар, она опустила голову между коленей. Ей приходилось делать огромное усилие над собой, чтобы не разрыдаться от боли и злости.

Спустя немного времени в голове у нее чуть прояснилось, и она снова встала. Надо идти. Прошло уже не меньше часа, как она оставила Жан-Люка. Держась за стену, чтобы не упасть, Сильвия пошла по улице. Вдали уже виднелось море, и на берегу угадывалось какое-то движение. Она осторожно приблизилась. Ни на минуту Сильвия не забывала, что здесь есть люди, которым ненавистно присутствие чужаков.

Теперь она различала толпу, двигавшуюся по набережной. До конца дороги оставалась еще добрая сотня метров, а Сильвия шагала медленно. Но вскоре она поняла, что толпа выстраивается вдоль берега в темноте. Здесь не было уличного освещения, не горел свет в кафе и тавернах у воды.

Там стояло множество людей: мужчины, женщины, дети. Несмотря на потемки, Сильвия заметила, что у каждого из них в руках длинная белая свеча, еще не зажженная. Священник распевал псалом, но верующие с безучастными лицами хранили молчание.

«Что они делают?» — спрашивала себя Сильвия.

Она незаметно подошла к толпе и пристроилась с краю. Все смотрели в одну сторону и словно не замечали стоящих рядом. Сильвия поняла: что-то происходит на воде.

Какой-то ребенок возле Сильвии показывал вверх на яркий свет, будто зажегшийся в небе.

На самом деле на скале по другую сторону гавани загорелся оранжевый огонь и теперь летел над водой — явно по воздуху — с постоянной скоростью. Это был запал.

Долю секунды спустя раздался оглушительный взрыв, скалы отозвались эхом. Посреди гавани вспыхнуло пламя.

Черные на фоне темно-синего моря, возникли очертания искусственного острова, лежащего посреди воды. Он напоминал гнездо аиста и теперь был ярко освещен, языки пламени взвились к небесам.

На острове находилось какое-то сооружение. Разглядеть, что это такое, поначалу было трудно, но, когда пламя разбушевалось, Сильвия отчетливо увидела виселицу, на которой висела безжизненная фигура.

Она вспомнила, что днем читала о сжигании чучела Иуды в пасхальную субботу.

В этот момент прозвучало еще несколько взрывов, огни фейерверка взметнулись в воздух, в толпе зазвучали хлопушки. Это напоминало сражение. Ее передернуло.

Рядом с ней, справа и слева, вспыхивали язычки пламени. Огонь передавали от свечи к свече, наконец вокруг замерцали тысячи огоньков. Они мигали и плясали вдоль всего берега, и освещенные снизу лица казались более радостными, чем предыдущим вечером.

Какая-то женщина сунула свечку в правую руку Сильвии и подожгла ее от своей.

— Христос анести! — весело сказала гречанка. — Грония полла!

Сильвия понятия не имела, что означают эти слова, не знала она и того, что огонь, от которого загорелась ее свеча, был сегодня днем привезен из Иерусалима. Что это священный огонь. Христос воскрес!

Многие люди потянулись к дому. Пора было садиться за трапезу.

Сильвия как зачарованная продолжала смотреть на чучело. Оно почему-то не занималось, хотя в таком пламени давно уже должно было сгореть дотла. Уныло висевшее длинное чучело вдруг напомнило Сильвии ее долговязого мужа. Наверное, от боли у нее начался бред.

Тут ветер подул в сторону берега, языки пламени закачались и стали кланяться зрителям, и до Сильвии донесся отчетливый запах жженого мяса. Ей это показалось странным, поскольку готовить мясо, по ее представлениям, было еще слишком рано.

— Mon Dieu… — пробормотала Сильвия, и ее тело онемело от потрясения. — Боже мой! Боже мой!..

Еще несколько минут — и пламя погасло. Обожженное чучело дымилось. Сильвия стояла неподвижно, глядя, как вертикальная часть виселицы медленно наклоняется. Еще немного — и она упала в море. То, что осталось от «Иуды», ушло под воду. Остров и все, что было на нем, превратилось в прах, лишь несколько обгоревших пучков соломы плавало на поверхности.

Толпа на берегу рассеялась, и теперь Сильвии стало страшно от одиночества. Она должна вернуться в полицейский участок, но не для того, чтобы найти служителей закона. Сильвия уже знала, что это бесполезно. Она в последний раз бросила отчаянный взгляд на море и отвернулась.

Она старалась идти как можно быстрее, поддерживая сломанное запястье правой рукой. Каждый шаг доставлял ей мучения. Хорошо, что в домах кое-где горели огни, разгоняя тьму. Наконец молодая женщина увидела знакомую надпись: «Астиномия. Полиция».

Она в страхе с трудом поднялась по лестнице. Дверь наверху оказалась открытой.

В первом помещении ничего не изменилось, но внутренняя дверь была заперта. Решетка, которую она не заметила в первый свой приход сюда, была задвинута в стену.

— Жан-Люк! Жан-Люк! — позвала Сильвия срывающимся голосом. — Жан…

Дверная ручка легко подалась, дверь открылась. Две кровати стояли на своих местах, как вчера вечером. Серые одеяла подоткнуты под матрас. Вентиляционная решетка привинчена. Никаких признаков того, что в комнате кто-то спал этой ночью, Сильвия не обнаружила. Как и следов мужа. Она заглянула под кровать — нет ли там ключей от машины, его зубной щетки… чего угодно. Все свидетельства того, что молодые супруги провели ночь в этой комнате, исчезли. Они словно никогда и не были здесь.

Адреналин подстегивал Сильвию. Она была уверена: надо немедленно бежать отсюда. Однако путь до главной дороги занял у нее в два раза больше времени, чем день назад.

Джип, конечно, стоял запертым. Но все равно бензина в баке не было. Около четырех часов утра мимо проехал грузовичок, однако не остановился. Водитель, вероятно, был пьян. Сильвия, отчаявшаяся, парализованная ужасом, сидела на обочине, ее запястье и колено пульсировали от боли. В какой-то момент она залезла в карман и обнаружила, что ее обручальное кольцо выпало где-то по дороге. Когда рассвело, проезжающий фермер сжалился и решил подбросить застрявшую на шоссе туристку. Он понял только, что у нее проблемы с машиной и сломана рука.

Грек не знал ни слова по-французски и по-английски, но молчание вполне устраивало Сильвию. Он довез ее до ближайшего города, что находился в пятидесяти километрах от этого места.

Доктор в больнице свободно изъяснялся на французском. Правда, несчастная женщина впала в истерику, и понять ее на любом языке было затруднительно, но ей кое-как удалось рассказать свою историю. Вокруг собрался весь персонал, доктор, знавший французский, переводил, некоторые из слушателей кивали. Они, по крайней мере, поверили ей. В этой части Греции и вправду ходили слухи о той деревне. Поговаривали, что в прошлые времена ее жители в пасхальную субботу имели обыкновение вешать какого-нибудь преступника. А кое-кто знал и о том, что традиция возродилась. Жан-Люк и Сильвия оказались не в том месте и не в то время. Иными словами, они, сами того не ведая, нарушили один из драконовских, хотя и неписаных, законов деревни. Они пришли незваными гостями…

© amlet/Shutterstock (жженая бумага) © Victoria Hislop (окно)

Не обнаружилось ни тела, ни улик, не было и свидетельских показаний в подтверждение слов Сильвии. Молодая женщина, к собственному ужасу, вдруг сама оказалась под следствием. Все говорило против нее. Даже факт потери обручального кольца — всего через несколько дней после свадьбы! — наводил на мысль, что между супругами вышла страшная ссора, которая и объясняет травмы Сильвии. Полиция деревни и местное население сплотились против француженки. В конечном счете только отсутствие трупа не позволило доказать, что было совершено убийство.

Греческая пресса некоторое время писала об этом случае, но после суда историю быстро забыли. А вскоре в витрине пантополейона между расческами и часами «Патек Филипп» с треснутым стеклом появились два простых обручальных колечка.

Кровь стыла у меня в жилах, когда я припоминал, как обедал в ресторане с видом на ту самую гавань, а ночью мне приснился кошмарный сон с участием Жан-Люка.

Итак, через несколько дней, проведенных в этом уютном и недорогом отеле, я решил снова тронуться в путь. Путешествие длилось уже девять месяцев и несомненно пошло мне во благо — я думал о тебе все реже, — однако другие заботы начали одолевать меня, прежде всего финансовые. Нужно было подготовиться к дальнейшей жизни в Лондоне. Впрочем, в запасе оставалось немного времени, и пока я отмахнулся от всяких тревожных мыслей. Сначала мне хотелось отпраздновать Пасху — возможно, чтобы выбросить из головы историю о Сильвии и Жан-Люке. В конечном счете я встретил этот важный религиозный праздник в горной деревне, где меня приютили на несколько дней совершенно чужие мне, но очень гостеприимные люди. Я собственными глазами видел сжигание чучела Иуды, разделил с ними пасхальную трапезу из магирицы (суп из потрохов ягненка) и до трех часов ночи слушал деревенских музыкантов.

Местечко это находилось рядом с Фермопилами, где в эпоху Античности произошло знаменитое сражение: три сотни греков сдерживали натиск стотысячной армии персов (а некоторые историки считают, что персов было гораздо больше). Я поставил машину на пустую парковку у громадного монумента. Меня тронул этот памятник выдающемуся подвигу, пусть он и был совершен две с половиной тысячи лет назад. На постаменте великолепной статуи царя Леонида с копьем в руке начертаны слова: «Молон лавай!» — «Приди и возьми!» Так он ответил на требование сложить оружие — бескомпромиссно и впечатляюще.

Пока я любовался монументом, подъехала машина. Из нее вышла пожилая пара — должно быть, чуть за восемьдесят. Оба были невысоки, как и большинство людей их возраста, и очень элегантны, что контрастировало с их старенькой побитой «тойотой». Старик прикоснулся к шляпе, приветствуя меня, и мы втроем принялись разглядывать силуэт Леонида на фоне кроваво-красного неба. Старик повернулся ко мне и начал говорить:

— Филе му, егуме акоми сто ема мас тин андистаси. Еци, аллосте, егазе ти зои ту каи о адерфос му. Капии апо емас дев…

Мне понравилась эта его страстная речь, но следовало сказать ему, что я иностранец и понимаю далеко не все.

— Простите, простите, мой друг! — заулыбался он. — Я говорил, что сопротивление до сих пор у нас в крови! Так погиб мой брат. Некоторые из нас никогда не сдадутся немцам.

Возможно, мемориал в Фермопилах до сих пор трогает сердце именно потому, что враги постоянно превосходили маленький греческий народ численностью и вооружением. До сих пор сильны воспоминания о неравной борьбе с османскими и гитлеровскими захватчиками. Неудивительно, что имена героев, подобных отважному Леониду, вошли в легенду. Сегодня многие греки считают, что страна до сих пор находится под гнетом Германии, и хотя они имеют в виду экономическую зависимость, желание сопротивляться велико.

Солнце закатилось за горы, и мы разъехались.

Вечера стали заметно теплее. Лето почти наступило. Надо сказать, что я путешествовал без особой системы, но во время моих странствий никогда не забывал о стремлении посетить одно конкретное место. Я собирался поехать туда с тобой, но теперь мог сделать это и один. Утром я проснулся и сравнил свое сегодняшнее мироощущение с той хандрой, что мучила меня в середине сентября. Тучи исчезли с небосвода. Я понял, что отправлюсь в то место, не снедаемый печалью. И что я пишу все это уже не тебе.

«Дельфы: прекрасные и таинственные».

Когда я ездил туда со школьной экскурсией, я написал эти слова на полях моего учебника. Мое воображение поразили не только древние каменные колонны, амфитеатр и стадион. Но и сама атмосфера. В Дельфах было что-то мистическое. На меня, мальчишку, увиденное произвело сильнейшее впечатление, и мне всегда хотелось вернуться и удостовериться, есть ли там что-то сверхъестественное, или я заблуждался по своей неопытности и незрелости.

В Древней Греции великие вожди принимали решения, только посоветовавшись с Дельфийским оракулом. Жрица восседала в храме Аполлона (ныне от грандиозного строения почти ничего не осталось), и произнесенные ею слова, после того как их интерпретировал жрец, становились руководством к действию. Существуют разные теории относительно того, что погружало пифию в состояние транса, в котором она и изрекала свои пророчества. Ее странное бормотание и галлюцинации в наше время объясняют природными парами, поднимающимися из трещины в земле (возможно, этиленовыми или метановыми).

На протяжении тысяч лет Дельфы были религиозным центром. Люди преодолевали большие расстояния, чтобы совершить необходимое жертвоприношение и получить совет. Постепенно вера в могущество оракула была утрачена, и тогда люди стали искать альтернативу, находить истину в молитве, толковать движение небесных светил, читать по картам Таро, смотреть в кристалл или (в Греции) разглядывать рисунок кофейной гущи, остающейся в чашке. Сегодня просветления ищут так же рьяно, как и в прошлом, просто поиски идут в другом направлении.

Иногда, возвращаясь в то место, которое когда-то нас потрясло до глубины души, мы находим, что великолепие его не столь масштабно, и разочаровываемся. Но Дельфы оказались еще более необыкновенными, чем я их запомнил, и впечатляли сильнее прежнего. К тому же теперь здесь появился интересный музей с восхитительными скульптурами. В этот ослепительный майский день я вновь ощутил магию Дельф.

Вечером я отыскал маленький отель в рыболовецкой деревне неподалеку и остановился там. На следующее утро за завтраком я увидел молодую женщину — она сидела за столиком одна. В пустом зале молчать было неловко, поэтому мы разговорились.

Поначалу я не понял, что она гречанка. Мне показалось, что она путешествует, как и я. Меня сбил с толку ее вид: стильная короткая стрижка, дорогой жакет, сумка цвета верблюжьей шерсти с дизайнерским ярлычком. Но когда женщина назвала свое имя — Афина, мне стало ясно, что я ошибся.

— Приехала на уик-энд, — сказала она на идеальном, чуть отрывистом английском. — Я живу в Германии.

Это объясняло, почему она мало отвечала моим представлениям о гречанках, а когда я узнал, что Афина недавно окончила университет и обосновалась в одном из городов Северной Европы, меня перестали удивлять ее стриженые волосы, шик, одежда в стиле унисекс.

— И как вам нравится в Германии?

Мне казалось, что это вежливый вопрос. Я не спрашивал, почему она сделала такой выбор. Она была одной из многих тысяч экономических мигрантов из Греции, отправившихся на поиски работы в другие страны.

— Там неплохо, — уклончиво ответила Афина. — Банковские сотрудники получают хорошие деньги.

Я оставил эту тему. Мы заговорили о Дельфах, я расспрашивал ее о впечатлениях, о том, понравился ли ей музей, и все в таком роде.

Афина ни с того ни с сего вдруг сказала нечто столь личное, что я потерял дар речи.

— Я приехала, чтобы найти себя. — Она оторвала взгляд от тарелки и улыбнулась — впервые за все время нашего разговора. — Вы знаете, что было начертано над входом в храм Аполлона? — продолжила она. — «Гноти се автон» — «Познай себя».

Я кивнул.

Она принялась возить кусочек томата по тарелке, но вдруг подняла голову и посмотрела мне в глаза.

— Я думаю, что впервые в жизни поняла себя, — произнесла она.

Ее глаза сияли от возбуждения. Серьезность исчезла, и, рассказывая мне свою историю, Афина все больше и больше оживлялась. Она становилась все меньше похожей на немку и все сильнее — на гречанку.

— Я видела свое будущее!

«Познай себя»

«Γνωθι Σαυτον»

Месяц тому назад Афина находилась на двадцать восьмом этаже офисного здания в Дюссельдорфе. Если она бросала взгляд в окно с тонированными стеклами, то видела другие такие же окна. Здесь всюду стояли высоченные здания, сверкавшие стеклом, и, на взгляд Афины, они существовали только для того, чтобы отражать друг друга. Располагались в них международные банковские корпорации. Здесь работали банкиры, адвокаты, брокеры, управляющие хедж-фондами и финансисты, которые существовали для того, чтобы обслуживать друг друга в режиме некоего самодостаточного вечного двигателя.

Термины «рефинансирование», «голубые фишки», «реструктуризация налогов», «правовой аудит», «офшор» и им подобные парили над столом совета директоров. Афина размышляла над языком бизнеса. Он легко осваивался на английском, немецком или греческом, но роль играло, казалось ей, не то, что ты говоришь, а как говоришь.

Перед каждым участником заседания рядом с блокнотом и заточенным карандашом стояла на блюдечке чашка со слабым фильтрованным кофе, уже изрядно остывшим. Эти предметы, занимавшие почти весь стол, были не менее бесполезны, чем само совещание: все делали заметки в айпадах и прихлебывали капучино, купленный навынос.

Афина украдкой поглядывала на часы. Совещание продолжалось почти два часа, но участники разобрали только половину вопросов повестки. Женщина подавила зевок. Ее презентация новой телекоммуникационной компании, нуждавшейся в рефинансировании, уже состоялась, и теперь выступал коллега, который с помощью «Пауэр-Пойнта» презентовал некоторые финансовые прогнозы. Он был новым сотрудником, сверхамбициозным и сверхкомпетентным.

«Что я здесь делаю?» — спрашивала себя Афина. Первые несколько недель в Дюссельдорфе она наслаждалась жизнью, но когда новизна померкла, этот вопрос каждый день возникал в ее голове. Афина уже целый год провела в Германии.

Почему она живет в чужой стране, в холодном климате, вдали от друзей и семьи, занимается работой, которая не приносит ей ни малейшей радости? Как это случилось?

Когда совещание наконец закончилось, шел девятый час вечера. Она сунула ноутбук в портфель и выскользнула из комнаты, не попрощавшись с коллегами. Афина нашла единственный способ успокаиваться и заглушать этот внутренний вопль — йогу. Бикрам-йога, аштанга-виньяса-йога, медитационная йога — она все испробовала и находила в этом краткое утешение. Она спрашивала себя: неужели больше ничего нельзя придумать, чтобы не сойти с ума?

Нужно было нестись сломя голову, чтобы успеть на занятия со своей группой.

В течение часа благовония и индийские мантры успешно убаюкивали Афину, но это продолжалось ровно столько, сколько длились занятия. Как только стихали ласкающие звуки журчания воды и музыки ветра, исчезал запах лаванды и бергамота, все положительное воздействие заканчивалось. Благополучие было лишь очередным товаром, продававшимся на почасовой основе. Плакат на стене перед студией гласил: «Найди себя», но если Афина в чем и была уверена, так это в том, что «себя» не найдешь на коврике для занятий йогой.

Потом она пошла назад через центр города, задирая голову, чтобы между бетонных башен разглядеть звезды. Она спешила домой, потому что опаздывала на еженедельный сеанс связи по скайпу с родителями, живущими в Ламии, но знала, что они будут ждать. От ближайшей станции метро путь до дому занимал полчаса.

— Агапе му?.. Как ты поживаешь? Как Дюссельдорф? Там холодно?

Интервалов между вопросами не было.

— Я надеюсь, ты ешь не только сосиски и шницели, дорогая. Я знаю, немецкая пища тяжеловата. Хотелось бы мне выслать тебе почтой немного долмадакии. Но я тебе пошлю бутылочку оливкового масла. Дядя Димитрис только что закончил уборку урожая, он говорит, что за последние лет десять таких оливок не было. Мы тобой гордимся, дорогая. Скучаем по тебе. Тетя Георгия шлет тебе привет. Вчера у нее были именины. Ты не забыла пожелать ей «Грония полла»? По ее словам, ты с ней давно не разговаривала…

— Мама…

На экране появилось лицо отца, подвинувшего мать в сторону. Какая же это была радость — видеть их обоих и еще на заднем плане стены ее старого дома, такого знакомого и неизменного. У нее комок застревал в горле.

— Матиа му, твой двоюродный брат Яннис потерял работу в страховой компании и теперь устроился барменом. А его брат всю зиму искал работу. Так ничего и не нашел. Нет здесь работы. Ему предлагали что-то в Катерини, но…

— Папа, почему он не соглашается? — спросила Афина.

— Мы ему посоветовали поговорить с тобой. Может, ты ему найдешь что-нибудь в Германии? Ты ни у кого не можешь спросить? Он хороший мальчик. Может, ты бы смогла помочь? Твоя тетя была бы счастлива. Дела тут у нас идут совсем неважно.

— Мы тобой так гордимся, — вставила мать и положила голову на плечо отца, чтобы Афина видела ее.

Мать не преувеличивала. Они оба гордились, что их единственная дочь преуспевала в школе и поступила в университет. Они были счастливы, что смогли отправить ее в Англию, где она получила магистерскую степень. Не все способны на такое.

Отец решил поделиться новостями:

— Правительство, кажется, в настоящий момент только усугубляет ситуацию. Сегодня была демонстрация, а на следующей неделе ожидается всеобщая забастовка. Коалиция радикальных левых в трудном положении. Они всех разочаровали. Даже тех, кто за них голосовал.

Прервать поток сознания матери или мрачных размышлений отца о греческой экономике было в равной мере невозможно. Да Афина и не пыталась.

— Похоже, жизнь там не очень дорогая, — сказала мать, заглядывая в экран. — Не очень холодно? Снег уже шел? Как твоя соседка?

Афина снимала квартиру на пару с девушкой, которая дала объявление в греческой газете «Катимерини»: искала кого-нибудь, с кем на пару можно было бы снять жилье в Дюссельдорфе. Она хотела жить с землячкой, хотя почти все время была занята в больнице и дома проводила мало времени. Да и сама Афина уходила на работу в семь, чтобы успеть проехать по многолюдному городу, а возвращалась нередко после десяти вечера, так что две молодые женщины редко виделись и разговаривали в основном на бегу, в коридоре перед ванной.

— У нее все хорошо, — ответила Афина. — Много работы.

— Ты тоже много работаешь, — сочувственно сказала мать.

Афина не вполне разобрала, что отец прошептал в ухо матери, но ей показалось: «Лучше, чем совсем не работать».

Честолюбивый отец хотел для дочери блестящей карьеры, мать желала вернуть единственного птенца в гнездо, и эти противоречия порождали семейные ссоры. Афина не могла согласиться ни с тем, ни с другим, поэтому разговоры с родными ужасно утомляли ее. Ей приходилось многое скрывать от них, и она пыталась не утонуть в их доброжелательных, но порой назойливых советах. По крайней мере, в Дюссельдорфе все это не так угнетало ее, как дома.

Она сказала родителям, что получает тысячу шестьсот евро. Они были убеждены, что это месячный оклад, и Афина не смогла заставить себя развеять их заблуждение. На самом деле столько ей платили в неделю. По греческим стандартам — астрономическую сумму. Поначалу ей не верилось в подобную щедрость банка, но в последнее время девушка считала эти деньги компенсацией. Были дни, когда ей казалось, что она продала свою жизнь безликой корпорации.

На следующий день во время утренней летучки Афина посмотрела в окно. Ничего нового — как обычно, бездушный город с его километрами самодовольной стали и стекла. И тут она поняла, что должна уехать.

Ожидался долгий уик-энд, и никакие дела не держали ее в Германии. Завязавшиеся недавно отношения с коллегой сошли на нет, что, вероятно, было к лучшему, поскольку корпорация не поощряла романов между сотрудниками.

Еще до конца совещания она по айфону заказала билет в Афины туда и обратно. Но заезжать домой она не собиралась. Ее отец расстроился бы, узнав, что она мучается в Дюссельдорфе, а мать стала бы лелеять беспочвенные надежды на ее возвращение в Грецию. У девушки возникла другая идея.

Надпись на плакате «Найди себя» вызвала в ее памяти школьные воспоминания. Эти слова перекликались с теми, что, по преданию, были начертаны над входом в храм Аполлона в Дельфах: «Гноти се автон» — «Познай себя».

Она никогда не бывала в Дельфах, но, как и все греческие школьники, знала, что много веков люди стремились туда, чтобы открыть тайну будущего.

Жрецы и предсказательницы давно канули в Лету, но тропа к древнему святилищу не зарастала. «Почему?» — спрашивала себя молодая женщина. Может быть, там у нее будет время поразмыслить и хоть немного посмотреть в голубое небо.

В самолете Афина убивала время, читая свой гороскоп в бортовом журнале. Если следовать инструкциям и принимать советы астролога, то, по крайней мере, будешь осмысленно идти по жизни. Составители прогнозов казались очень уверенными, убедительно писали о том, что Весы (знак Афины по гороскопу) от рождения наделены определенными качествами и в соответствии с этим должны выбирать жизненный путь. Возможно, астрология — это современный способ советоваться с оракулом. Вопрос только в том, веришь ты или нет, и она завидовала тем, кто верит.

Как только она сошла с трапа самолета, на нее нахлынули ароматы ее страны. Даже у аэропорта был специфический запах. Возможно, запах освежителя, но ей все равно хотелось набрать полные легкие этого душистого воздуха. В аэропорту было оживленно, людно, в кафе зоны прилета царила толчея. Прежде чем встать в очередь на аренду машины, Афина заказала себе эллинико метрио — крепкий, чуть подслащенный греческий кофе. Она напоминала себе наркомана, который после долгого перерыва принимает первую дозу.

— Хорошее настроение? — спросил у нее человек за столиком в «Герце»[57].

Ее улыбка бросалась в глаза. Большинство людей, арендовавших машины, имели мрачный вид, но эта хорошо одетая женщина явно чувствовала себя комфортно.

— Да, — ответила она. — Очень.

— Едете куда-то в хорошее место?

— Туда, где не бывала прежде, — сказала она. — В Дельфы.

— Хотите посоветоваться с оракулом? — поддел он ее.

— Вроде того…

Клерк протянул ей ключ:

— Удачи!

Афина ехала по шоссе, и ей казалось, что машина сама знает дорогу. Маршрут был простой — почти прямая линия. Автомобиль явно прошел апгрейд, и звуковая система роскошно отделанного «ауди» зазвучала знакомым голосом Георгиоса Далараса. Он словно пел лично для нее.

С’агапо, йиати ейсаи ореа,

С’агапо, йиати ейисаи еси.

Люблю тебя, потому что ты красива,

Люблю тебя, потому что ты — это ты.

Афина в Германии не разрешала себе слушать греческую музыку, потому что та навевала на нее ностальгические чувства, но теперь она приехала домой и могла позволить себе такую роскошь. Она стала подпевать, выкрикивать слова — пусть слушают ее горы, которые высятся впереди, поросшие густым лесом.

Путь лежал среди зеленеющих склонов, вдоль дороги цвел желтый ракитник. С лазурного неба светило солнце. Ради одной этой прекрасной долины стоило приехать сюда!

Через два часа Афина увидела первый указатель с надписью «Дельфы».

А когда за деревьями мелькнуло несколько колонн, она поняла, что добралась до места.

Припарковав машину, молодая женщина отправилась за билетом, по которому можно было посетить руины и музей.

— Идите сначала в храм Аполлона, — посоветовала ей кассирша. — А потом в музей. Так лучше всего.

Она послушно пошла, куда ей сказали. День стоял солнечный, но поздней весной туристов было еще маловато. Афина шагала по дорожке — «Священному пути», — пытаясь представить, как тут все выглядело две с половиной тысячи лет назад. Она увидела полуразрушенные сокровищницы, где в древности люди оставляли свои подношения жрецу, дабы получить предсказания и советы.

На месте храма Аполлона гордо высились колонны, но одной археологии Афине было мало. Ей не хотелось смотреть на скелет и думать, что когда-то это был живой, дышащий человек. Она постоянно сверялась с путеводителем, где отмечались места реконструкций, чтобы мысленно воссоздать образ этого места в древности. Амфитеатр и гимнасий не требовали богатого воображения. Они хорошо сохранились. Серебристо-серые каменные скамьи, казалось, все еще хранят в себе восторги и перешептывания возбужденной толпы.

Вскоре из подписей она поняла, что первоначальное местонахождение оракула было давно засыпано землетрясением. Должно быть, это стало катастрофой для людей — потерять источник мудрости, остаться без наставника… Афина тоже почувствовала разочарование.

Прежде чем отправиться в музей — осмотреть скульптуры и другие артефакты, найденные в Дельфах, — она зашла в кафе выпить воды. Посидела на террасе, восхищаясь панорамой. Грубоватая природная красота этого места сама по себе была зрелищна, даже без древних артефактов.

Перед поездкой в Дельфы Афина остановилась в Арахове — купить сигареты. Она не курила более года, со времени своего предыдущего приезда в Грецию, — в Германии почти негде было курить, не нарушая закона. Затянувшись, Афина поняла, что удовольствие заключается скорее в отсутствии запрета, нежели в самом никотине.

Вдыхая сильный сосновый запах и чувствуя тепло солнечных лучей на щеках, она поняла, что понемногу оттаивает. Закрыла глаза. Прошлым летом она не вылезала из зимней куртки. В первый раз за восемнадцать месяцев Афина скинула верхнюю одежду, оставив ее на заднем сиденье машины. Серость Дюссельдорфа с его вечно облачным небом казались такими далекими.

Она загасила сигарету и встала. Теперь она готова к музею.

Стоило переступить порог, как она тут же подпала под очарование этих просторных залов, которые были полны самых изысканных творений, когда-либо выходивших из-под резца скульптора. Так ей, во всяком случае, казалось. Возраст любого — не одна тысяча лет, и большинство высечено из великолепного золотистого камня. В музее был отдел фризов с изображениями сцен и фигур Троянской войны: похищений, сражений, львов, титанов и богов. Эти барельефы были само действие и движение, они рассказывали истории так, словно ты видел их в кино.

Афина долго любовалась крохотными статуэтками высотой всего в несколько сантиметров, задержалась и перед более монументальными работами — куросами[58]. Ее тронула запечатленная в камне трагическая история двух братьев, могучих атлетов.

Чтобы отвезти свою мать в храм, братья посадили ее на телегу и сами впряглись в нее, поскольку вола у них не было. Старая женщина была благодарна сыновьям за заботу и молила богов дать ее детям все самое лучшее, что может получить человек. Они улеглись спать и больше не проснулись.

Афина была потрясена. Мирная кончина — неужели это самый большой подарок?

Неподалеку стояла статуя Антиноя — по легенде, самого прекрасного юноши на свете и к тому же возлюбленного императора Адриана. Когда красавец утонул в Ниле, Адриан, чье сердце было разбито, произвел его в ранг полубога. Статуя исполнена пафоса — воплощенная в мраморе скорбь по утраченной красоте и юности.

Образы ранней, преждевременной смерти преследовали Афину. Ни один из этих троих даже не подозревал, что на следующий день его уже не будет в живых. Достигли ли они того, чего хотели достичь? Она сомневалась.

В Дельфах было много и других «мементо мори», но Афине не требовались напоминания о том, что жизнь не следует растрачивать попусту. Для нее это не было откровением. Смерть присутствовала даже на ее пути сюда. Вдоль дороги она видела немало крестов в память жертв дорожных происшествий, несколько кладбищ и множество деревьев, к которым были прикреплены фотографии умерших с оповещениями о поминках или панихидах.

Афине же требовался знак свыше. Как и древние греки, приходившие сюда, она искала совета, прозрения в будущее.

Перед отъездом она решила осмотреть храм Афины, толос[59]. Для этого нужно было лишь перейти на противоположную от музея сторону дороги.

Шел седьмой час, и все остальные посетители уже уехали. Несколько автобусов тронулись ровно в пять. Здесь стало так безлюдно, что она чувствовала себя нарушителем порядка, шагая по неровной тропинке к руинам храма.

Они заросли желтыми маргаритками вперемежку с дикими травами и выглядели совершенно заброшенными. Заливался щегол в оливковой роще неподалеку, ему тихонько вторила кукушка. Кругом свистели и щебетали птицы. В воздухе звенела мошкара.

Некогда здесь стоял плотный круг колонн. Афина была очарована — в этом храме, толосе, чувствовалась завершенность, которой нигде больше не было в Дельфах. Может быть, молодая женщина ощущала связь с древним святилищем из-за своего имени? Афина почти час просидела на камнях — слушала птиц, вглядывалась в окружающий пейзаж.

Она не обратила внимания на небольшой домик рядом с археологическим комплексом, и появление человека застало ее врасплох.

Но, увидев на нем форму, Афина вздохнула с облегчением.

— Вы работаете допоздна? — спросила она.

— Всю ночь, — ответил он. — На древности хороший спрос на черном рынке. Приходится охранять наши сокровища.

— Но похитить вот это будет затруднительно, разве нет?

Афина указала на три могучие колонны, которые взмывали высоко в небо. Три из двадцати колонн, которые когда-то образовывали замкнутый круг, были восстановлены.

— Вы удивитесь, если я вам скажу, что́ люди воруют, — усмехнулся охранник.

— Прекрасное место, — помолчав, заметила она.

— На мой вкус, это самое красивое место здесь, — кивнул он.

Казалось, он служит здесь не только ради денег. Она чувствовала: этот человек искренне любит камни, которые сторожит.

— Святилище Афины…

— Пронойи? — перебила Афина, заглянув в путеводитель.

— Провидицы. Афины Провидицы.

— Она предвидела будущее? — спросила Афина.

— Некоторые так считают. Люди, возможно, искали советов не только у оракула.

— Ну и как вы тут себя чувствуете… когда темно?

Ей показалось, что по ночам здесь, среди упавших колонн и камней, должно быть страшновато.

— Я привык, — ответил он. — Да и вознаграждение более чем достаточное.

Несколько секунд Афина не могла понять, что он имеет в виду.

— Посмотрите в ту сторону, — сказал охранник.

Афина повернулась.

Увиденное потрясло ее: закат был столь необычным и ярким, что она охнула. Небо переливалось оттенками розового и дымчатого, словно вулкан вдали выбросил пламя и пепел в небеса.

Она целый год не видела захода солнца. В Дюссельдорфе оно потихоньку соскальзывало за дома или тучи, и день угасал.

Только теперь вспомнила Афина, каким мощным, сильным зрелищем бывает закат. Пока она не уехала в Германию, движения солнца, луны и звезд были частью повседневности, светила всегда присутствовали на небе и постоянно были на виду. Она просто не понимала, насколько ей не хватает Греции.

Закат казался фантастическим. Она стояла бок о бок с охранником, молча наблюдала это необычное явление, чувствуя его сверхъестественную силу.

— Мне это никогда не надоедает, — сказал он.

Ему хотелось поговорить, как и любому человеку, который много часов проводит в одиночестве, а она с радостью слушала.

— Колонны кто-то может унести, но дары природы никто не может забрать, — усмехнулся он. — Она щедро одарила нас в этой стране.

Они не спеша обходили круглый храм, а он говорил:

— Я иногда спрашиваю себя: может быть, несмотря на все разговоры об Афине Пронойе и Дельфийском оракуле, людей на самом деле влекли сюда красивые места и закаты солнца? Представляете, какое здесь полнолуние? Это стоит увидеть, я вам точно говорю. Сердце замирает.

Афина впитывала каждое его слово.

— Я не хотел бы работать где-нибудь в другом месте. Меня собирались перевести на пост в Эпидавре. Но я отказался. Не поехал. Иногда ты просто знаешь, где твое место. Там, где ты можешь быть по-настоящему счастлив. Хотя бы несколько минут в день. Если стоит жить ради этих нескольких минут, значит у тебя есть что-то настоящее. Поэтому я хочу быть здесь.

Он затянулся сигаретой, посмотрел на запад, где в эту минуту на темно-синем небе замерцала первая звездочка.

В это мгновение чистой радости Афина чувствовала себя так, будто обрела долгожданную свободу. Она знала, где хочет быть. Наконец-то оракул заговорил.

Афина была в восторге от принятого решения, она явно казалась человеком, способным начать все заново, к тому же, как она мне сказала, ей удалось накопить достаточно денег в Германии. Ей будет хорошо в Афинах, пусть она никогда не сможет зарабатывать так много, как в Дюссельдорфе. Родителям она ничего не скажет о своем решении, пока не вернется в Грецию навсегда.

— Так гораздо легче! Я знаю, что поступаю правильно, — уверенно сказала она. — Но вы можете представить, какие вокруг этого начнутся разговоры в семье.

Я ответил, что в Англии дети, в общем-то, не советуются с родителями по каждому важному поводу: их воспитывают в духе независимости.

— Здесь старшие пытаются вмешиваться во все, — усмехнулась она. — Они бы и в школу приходили на каждый ваш экзамен, если бы могли!

Мы сошлись на том, что такой менталитет, вероятно, никогда не изменится, но он отражает очень притягательную черту в греческом обществе: силу семейных уз. У всего есть свои положительные и отрицательные стороны.

— Мне двадцать восемь, однако в глазах моего отца я еще ребенок и навсегда останусь им, — размышляла вслух Афина. — Но в конце концов, это моя жизнь. Я должна ее прожить сама.

Я рассказал ей, чем зарабатываю, и поведал о причине моих нынешних скитаний. Прежде я никому об этом не говорил. Она никак не отреагировала, не вынесла суждения, не дала совета. Однако в ее глазах светилось сочувствие. Для нас обоих Дельфы стали поворотным пунктом.

Афине нужно было успеть на самолет, улетавший вечером, а потому она заторопилась. Мы обменялись адресами электронной почты на тот случай, если я когда-нибудь заеду в Афины, затем одновременно расплатились по счету, и, хотя она пыталась воспротивиться, я отнес ее сумку в машину. Через несколько часов и я был в пути.

Погода установилась идеальная — ясная, но нежаркая. Я хотел перечитать первый черновик «Кикладской скульптуры и современности» и перед отъездом побывать еще на нескольких островах. Жаль, что средства мои не были рассчитаны на вечность… Ситуация требовала возвращения в Афины, но не прошло и нескольких часов, как я оказался в Рафине — на пароме, отправлявшемся на остров Андрос.

Отход парома в Греции — это всегда миг больших ожиданий. Я переживал его часто, но каждый раз минута, когда заезжает в трюм последняя машина, когда поднимают трап, ослабляют цепи и ширится полоса воды между бортом и причалом, приводит меня в восторг. В ту пятницу вечером на пароме царила праздничная суета, сотни пассажиров с нетерпением ждали, когда же закончится их совместное плавание и они ступят на берег Андроса. Эгейское море в тот вечер было очень спокойно, и я сидел на палубе, а солоноватый ветерок ластился ко мне, обволакивал, словно вторая кожа. Два часа спустя мы снова расселись по машинам в загазованном трюме. Скоро причалим. Все теперь происходило в обратном порядке, и вскоре паром, издав прощальный гудок, уже шел в обратном направлении.

Какие бы предвзятые мнения об островной греческой архитектуре (малые формы, беленые дома, скромные каменные коттеджи у воды) ни теснились в моей голове, они быстро рассеялись. Первое, что я увидел, добравшись до Хоры, главного городка на острове, — это огромные особняки: образчики такого великолепия и изящества, что они выглядели здесь неуместно и слегка нелепо. Одни фасады были украшены колоннами и лоджиями, другие выкрашены в розовый или какой-то иной пастельный оттенок; что касается некоторых дворцов, то я не удивился бы, увидев их на Гранд-канале в Венеции.

Как такая роскошь могла когда-то существовать на острове, население которого сегодня не превышает десяти тысяч? Меня поразила эта аномалия. Так же, как и впечатляющие муниципальные сооружения. Любезный владелец магазина, который знал историю острова во всех подробностях, похвастался, что местная экономика построена на неисчислимых морских богатствах и Андрос по числу зарегистрированных на нем судов уступает только Пирею. Я обратил внимание на величественное здание (больницу для стариков) — дар одного из членов семьи Эмбирикос, владевшей крупнейшим торговым флотом в Греции. Надпись гласила, что жертвователь — «Возвращающийся путешественник», отчего возникало впечатление, что мореплаватели Андроса после долгих странствий всегда стремятся домой, на свой скромный, но прекрасный остров.

Еще я обнаружил замечательный Музей современного искусства, построенный семьей Гуландрис. Никак не ожидал увидеть на маленьком острове такую экспозицию: трогательные скульптуры Михалиса Томброса[60], уроженца Андроса, а также несколько великолепных картин.

Я вышел из музея и примостился на парапете — смотрел на море, перечитывал каталог, — и вдруг рядом со мной остановилась женщина. Я понял, что именно она продавала входные билеты, хотя в тот момент не обратил на нее особого внимания. Она спросила, понравилась ли мне галерея, и я ответил, что такое великое искусство на таком маленьком острове не могло не впечатлить.

— Да, — сказала она, — вот только одного из лучших на Андросе мастеров кисти в нашем музее нет. — И пояснила, что имеет в виду художницу, все работы которой (включая портрет родителей рассказчицы) были утрачены.

Женщине явно хотелось рассказать мне об этом, и я был рад выслушать ее — не в последнюю очередь потому, что она отличалась поразительной красотой.

Покинутая жена

© Tatjana Kruusma/Shutterstock

Брак заключался из практических соображений, а не по любви. Антигона была на пороге тридцатилетия, когда ее отец согласился принять сделанное ей предложение. К ее младшей и более привлекательной сестре Исмини уже сватались, но традиции требовали, чтобы сначала замуж вышла старшая.

Как-то раз весенним днем обе девушки гуляли по набережной Пирея и зашли в захаропластейон выпить кофе. Антигона заметила плотного человека средних лет — он прошел мимо, бросив взгляд в их сторону. И даже не один раз, а целых три. Она предположила, что его интерес вызвала Исмини.

Кристос Вандис искал себе в жены не вертлявую хорошенькую кокетку, которую опасно оставлять без присмотра. Богатый судовладелец с Андроса, он много времени проводил в море, и ему нужна была супруга-домоседка, хозяйственная, верная. Не какая-нибудь уродина, конечно. Милая простушка его вполне устраивала. Он довольно часто бывал в Пирее и уже не в первый раз видел эту молодую женщину, черноволосую, с модной стрижкой и крупноватым носом. Кристосу было сорок пять, его родители умерли, и он унаследовал все, чем они владели. Он хотел жениться, однако времени на долгие поиски невесты у него не было — скоро он опять уходил в море. Отец девушки работал менеджером в порту, и это тоже устраивало Кристоса — он не искал богатую невесту.

Антигона приняла предложение в большей степени ради сестры, чем ради себя. Она знала, что была помехой на пути Исмини к счастью (младшая сестра горела желанием выйти замуж и покинуть дом). Дела могли бы обстоять иначе, не будь Исмини так безупречно красива — светло-зеленые глаза, светлые шелковистые волосы, сияющая кожа и россыпь веснушек (не много и не мало) на маленьком носике. Она была просто куколка, и взгляды мужчин неизменно устремлялись к ней.

Если Исмини мечтала о необыкновенном будущем, то Антигону вполне устраивала ее жизнь в Пирее. В середине 1930-х годов Пирей был быстро растущим городом с населением около двухсот тысяч жителей и богатой культурой. В театре или кино всегда показывали что-то новое, часто устраивались художественные выставки. После смерти матери — Антигоне тогда было пятнадцать — отец предоставил им с сестрой довольно большую свободу. Они бывали где хотели, а жизнь в городе била ключом.

Антигона много читала, часто садилась у открытого балконного окна и рисовала то, что видела: обычно корабль или одно из неоклассических зданий города с морем на заднем плане. Иногда она делала наброски прохожих на улице, а потом в тишине дома расцвечивала рисунки красками. «Тебе нужно преподавать!» — говорила ей Исмини, и она последовала совету сестры, что приносило небольшой доход и независимость. Но шли годы, и будущее виделось ей неутешительным — так она и останется учительницей рисования, вековухой, которая живет в отцовском доме. Это окончательно склонило ее к решению выйти замуж.

Она знала, что в браке с Кристосом Вандисом ей придется идти на жертвы и его богатство вряд ли компенсирует потери. В Пирее у Антигоны с детских лет были друзья, и на свадьбе она видела много знакомых лиц, но, когда торжество закончилось, поняла, что присутствовала на прощальной вечеринке.

Потом они с мужем провели два дня в отеле «Гранд-Бретань» в Афинах, после чего вернулись в Пирей, откуда немедленно отправились на Андрос. Ее отец, сестра и трое близких друзей пришли помахать ей на прощание, судно все больше удалялось от берега, провожающие превратились в крохотные безликие фигурки, и она вдруг подумала, что эти маленькие точки, на которые она смотрит, может быть, и не знакомые ей люди, а какие-то чужаки.

Антигона порадовалась, что муж ушел на мостик. В горле у нее застрял ком, она едва сдерживала слезы, когда все, что было ей дорого, — люди, дома, корабли у причала — постепенно растаяло вдали. Платочек, которым она махала провожающим, пригодился для того, чтобы утереть мокрые глаза. Никогда не любила она Пирей сильнее. У нее камень лежал на сердце. Она знала, что теперь долго не увидит родной город.

Андрос показался в иллюминаторе, когда судно подходило к причалу в Гаврио. Антигона лежала на койке в каюте, мучимая морской болезнью. И только когда всякое движение снаружи прекратилось, она открыла глаза. За стеклом сияло голубое небо. Ее желудок перестал подскакивать к горлу, и она осторожно села. Вдоль берега тянулись зеленые холмы и ряд домов. Прежде чем выпить воду из стакана, предусмотрительно поставленного кем-то на полочку у койки, молодая жена посидела некоторое время спокойно, убедилась, что ее не укачивает, потом посмотрела на себя в маленькое зеркало на внутренней стороне двери. Увидела серое, восковое лицо. Под глазами синяки. Она расчесалась, быстро накрасила губы, нарумянила щеки.

Раздался резкий стук, дверь в тот же миг открылась, и вошел Кристос.

— Готова? — спросил он, игнорируя ее недавние страдания. — Там ждет машина — она отвезет нас в Хору. Кто-нибудь возьмет твои вещи.

Она выдавила улыбку и пошла за ним по узкому коридору, обитому деревянными панелями, потом вверх на палубу по полированной лестнице.

Между портами ее родного Пирея и незнакомого Андроса было два существенных сходства: море и суда. Во всем остальном Андрос ничуть не походил на ее прежний дом. Кристос сидел рядом с водителем и не умолкал ни на минуту, пока они ехали по петляющей прибрежной дороге. Антигона молчала на заднем сиденье. На нее опять накатывала тошнота, и за два часа пути из Гаврио до дому женщине пару раз пришлось просить водителя остановиться.

Машина виляла, повторяя все зигзаги и повороты дороги, а Антигона смотрела в окно, время от времени невнятно мыча в подтверждение того, что она слушает Кристоса. Муж рассказывал ей об обществе, частью которого она теперь станет. Преодолевая туман головокружения, которое не отпускало ее, она слушала перечень имен. Кто есть кто, кто родня, кто на ком женат, с кем дружить, кого избегать. Со слов мужа ей показалось, что она должна общаться только с женами других судовладельцев.

Когда они остановились перед безукоризненным особняком кремового цвета, с каннелированными колоннами и вычурными чугунными перилами на балконах, голова у Антигоны уже шла кругом и ей казалось, будто ее мозг отделился от тела. Шофер, открывший дверь, увидел, что ей требуется помощь. Кристос уже прошел в дом, и экономке с горничной предстала новая хозяйка — болезненного вида женщина, тяжело опирающаяся на руку водителя. Этот образ навсегда сохранился в их памяти.

Многие из пожилых жителей Андроса не смогли приехать на свадьбу, а потому на следующей неделе в большом обеденном зале был устроен прием. Под взглядом смотревших с картин предков мужа Антигона обменялась рукопожатием с сотней хорошо одетых незнакомых людей. У некоторых стариков были такие же суровые лица, как на портретах, и она спрашивала себя: не родственники ли они ее мужу?

© Ivan Smuk/Shutterstock (рамка)

В течение следующих нескольких дней Антигона получала все новые и новые инструкции от Кристоса и совсем запуталась. Кого из чудаков и авантюристов на острове следует избегать? Ее муж, конечно же, хотел избавить ее от опасного знакомства, но у нее возникли подозрения, что истинные его намерения заключаются в том, чтобы замуровать жену в четырех стенах до своего возвращения. Как ей казалось, он предпочел бы, чтобы она вообще не выходила из дому.

В конце июля, три с половиной недели спустя после свадьбы, Кристос Вандис отправился в Штаты. Даже при условиях идеальной погоды он не предполагал вернуться раньше чем через год. Антигона ощутила острый укол в сердце. Ее бросали в одиночестве. Она оказалась вдали от дома, в ссылке, в заточении.

Шли недели, и после долгой разлуки лишь портрет, висящий в коридоре, напоминал ей о том, каким был ее муж. Его прикосновения давно забылись, единственное, что еще воскрешало в памяти облик Кристоса, — это запахи. Она порой заглядывала в его комнату, где висели костюмы, которые все еще хранили аромат табака и одеколона… или же проходила мимо кафениона, где все мужчины курили. За то короткое время, что супруги пробыли вместе, между ними начала зарождаться близость — ее крохотное подобие, — но теперь от нее не осталось и следа.

Из-за летней жары жизнь текла медленно, лениво. Распорядок дня Антигоны сводился к визиту в дом жены какого-либо судовладельца или приему одной из дам этого круга. Она редко говорила с кем-нибудь, кроме них. Общение с горничными ограничивалось ее пожеланиями относительно меню, а в последние недели вообще сошло на нет. Антигона словно впала в беспробудный сон, но безделье беспокоило ее меньше, чем она предполагала. Палил нещадный зной, улицы были безлюдны, стрелки часов еле ползли, и дневная вялость переходила в ночную бессонницу.

По мере того как подкрадывалась осень и дни становились прохладнее, энергия возвращалась к Антигоне. Она не могла больше сидеть взаперти, домашние дела наскучили ей. Из той, прошлой жизни она взяла с собой мольберт и краски и первого октября, поднявшись с рассветом и накинув на плечо сумку, отправилась в горы. Перед выходом из дому она захватила с кухни бутылку с водой, кусок сыра и несколько томатов. Горничная молча глядела на нее. Она так и не избавилась от того первого впечатления, которое новая хозяйка произвела на слуг. Те смотрели на нее как на немочь ходячую, для них она была и осталась чужой. Антигона не знала, что они делают у нее за спиной или когда ее нет в доме. На мебели вечно лежал слой пыли, и Антигона полагала, что слуги вздыхают с облегчением, когда она уходит. Однако ее это мало волновало и вполне устраивало собственное общество в компании с красками.

Рисование давало возможность лучше узнать остров. Прежде Антигона никогда не писала такие ландшафты, и для нее поиск натуры превратился в приключение. Она открывала для себя много нового: сеть древних троп, пересекающих остров, неприступные каменные стены, водопады и ручьи, которые неожиданно представали взору. Андрос очаровал ее.

Она нередко заканчивала картину, находясь в горах, щедрыми движениями бросала на полотно темно-зеленые мазки, изображая острые пирамиды кипарисов, добавляла то маленькую белую церковь, то ветряную мельницу, то голубятню, чтобы придать работе завершенность. Ее никогда не утомлял вид храмовых куполов на голубом небе или руин замка на фоне заката.

Но в середине ноября, хотя дни еще стояли ясные, потянуло холодком. Однажды днем стало накрапывать, и внезапно обрушился ливень, который размыл краски на холсте. Волшебные дни на склонах холмов закончились.

В доме Антигона разложила свои работы на полу в столовой. Картины прогоняли ее одиночество, но теперь ей требовалась новая натура. Она убрала несколько пейзажей в свой портфель, и оттуда неожиданно выпал портрет сестры. Антигона сильно скучала по ней, и рисунок живо напомнил об Исмини. Несмотря на то что художница нещадно критиковала собственные работы, у нее никогда не возникало сомнения в своем даре рисовать людей. Портретное сходство было поразительным.

Вдохновленная портретом Исмини, на следующее утро она отправилась на поиски модели. Кислые физиономии горничных ее не устраивали.

Антигона решила пойти к морю, ведь прежде она всегда уходила в противоположную сторону — в горы, где можно было найти церквушку или развалины крепости, которые так часто появлялись в ее работах. И вдруг увидела дверь в скальной стене. Дверь была выкрашена в ярко-голубой цвет и на первый взгляд ничем не отличалась от обычной. Но на самом деле за ней находилась пещера.

На ее глазах дверь открылась. Навстречу Антигоне бросилась женщина, она размахивала руками и кричала:

— Нет! Нет! Нет! Нет!

Антигона замерла. Остановилась и женщина, уставившись на незваную гостью. Глаза у нее были ярко-голубые, как и дверь, а влажные спутанные волосы темны, словно гранит.

Обе неподвижно стояли несколько мгновений. Безумный взгляд женщины вызвал ужас у Антигоны. Потом женщина повторила, но теперь уже спокойнее:

— Нет, нет, нет, нет… — Ее голос перешел в шепот. — Извините. Бога ради, извините. Наверное, мне привиделся какой-то кошмар.

Антигона покачала головой.

— Не волнуйтесь, — сказала она, чтобы успокоить женщину, и сделала шаг назад.

© Ivan Smuk/Shutterstock (рамка)

Кристос предупреждал ее о «мокрой ведьме» которая живет в пещере, уходящей далеко вглубь горы. На острове было столько воды, что она в буквальном смысле сочилась из камней, выступала из земли, а со стен в домах капало. Пол в пещере был залит водой, и Кристос пересказывал слухи, что, мол, обитательнице подземелья вовсе не требовалось питья, поскольку она поглощала влагу через поры кожи. С ведьмы струилась и капала вода, мокрая, просвечивающая насквозь одежда облепляла ее тело, поэтому у пещеры часто крутилась стайка школьников, надеявшихся увидеть зад и грудь отшельницы. Люди говорили, что она может исцелять или насылать проклятие, а питается сырой рыбой, которую выхватывает прямо из волн. Большинство предпочитало держаться от ведьмы подальше; все, кроме нескольких рыбаков. Те знали, что рыбу голыми руками не поймаешь, и часто приносили женщине мелкую мариду, которую все равно не могли продать. Они надеялись, что за это она будет на часок-другой пускать их к себе в пещеру. И будто бы ведьма соглашалась, а до и после любовной игры пела им чистым, ангельским голосом.

Кошмар отпустил эту женщину, и Антигона разглядела, какое у нее точеное лицо — все черточки имели идеальные пропорции.

— Вы тут живете? — пробормотала художница, хотя ответ был очевиден.

Женщина кивнула.

— А вы здесь недавно? — спросила она в свою очередь Антигону.

— Да, довольно недавно.

— Я так и подумала, — произнесла отшельница и добавила после секундной паузы: — Не многие женщины останавливаются, чтобы поговорить со мной.

У меня-то выбора не было, подумала Антигона, но сказала другое:

— Рада была познакомиться, — и пошла дальше.

Весь день ее преследовало лицо той женщины — в нем были и сила, и безумие. Антигоне хотелось нарисовать ее.

Назавтра она приблизительно в то же время отправилась к голубой двери. Увидела выходящего из пещеры мужчину. Несколько секунд спустя Антигона набралась мужества постучать и услышала голос изнутри:

— Уходите. Мне сегодня не нужна рыба.

Антигона через закрытую дверь объяснила, кто она и чего хочет. Немного погодя удалось уговорить женщину впустить гостью.

— Вы можете зайти. Но ненадолго, — предупредила отшельница. — Не люблю попусту рассиживать.

Антигона вошла. Впотьмах она быстро набросала лицо женщины, остальное можно было доделать дома. Руки художницы повлажнели, и карандаш пару раз выскальзывал из пальцев. В полумраке вид у женщины был зловещий, но она казалась прекрасной.

Следующие несколько недель Антигона ежедневно по нескольку часов трудилась над портретом, работа поглощала ее, а результаты радовали.

Прежде чем она нанесла последние штрихи на портрет, нашлась еще одна модель.

В праздник Евангелисмос Антигона отправилась в большую церковь на холме. Вскоре она поняла, что будет там единственной из всего прихода. Никто больше не пришел послушать проповедь отца Минаса, потому что у него была репутация человека, распространяющего провокационные идеи. «Ты должна его избегать, — говорил ей Кристос. — Он опасен. Это второй Каирис».

Антигона видела на площади статую того, о ком говорил Кристос. Теофилос Каирис[61], уроженец Андроса, был священником и ученым, в девятнадцатом веке выступавшим за отделение Церкви от государства. Среди местных до сих пор находились те, кто считал, что он заслуживал отлучения от Церкви и ссылки за свои возмутительные высказывания, и некоторые полагали, что нынешний священник — последователь Каириса. Большинство обывателей сторонились отца Минаса, пока не требовалось совершить какой-либо обряд: крещение, венчание или похороны.

Антигона слушала проповедь, но мысли ее сосредоточились на выразительном лице священника. У отца Минаса были огромные глаза необычного овального разреза, длинные волосы и борода, закрывающая грудь. Он бурно жестикулировал, и его пальцы, изящные, как коклюшки, и такие длинные, каких она никогда не видела, завораживали ее. Говорил он страстно, и его сочный голос как нельзя лучше подходил для литургических песнопений.

Антигона после этого еще несколько раз ходила послушать отца Минаса и брала с собой альбом. Пока священник читал проповедь, она тайно рисовала его, пытаясь передать экспрессию лица и рук.

Над тем портретом художница работала много недель. Она могла бы нарисовать его тысячу раз, эти выразительные черты не могли ей надоесть. В окончательной версии на полотне Антигона передала мгновение, когда священник соединял ладони то ли в молитве, то ли в хлопке. Выглядело это двусмысленно.

Следующим объектом ее пристального внимания стал директор школы. Теодорос Сотириу много лет учительствовал в средней школе, и среди его учеников был сам Кристос. «Не имеет значения, висят у него на стене изречения Платона или нет. У него самого в голове ни крупицы мудрости. И, кроме того, он подает дурной пример детям».

Муж Антигоны никогда не объяснял ей, что он имеет в виду, и за недели сумбурной подготовки к его отъезду они больше не возвращались к этой теме.

Школа находилась на той же улице, что и дом семьи Вандис. Антигона каждый день проходила мимо и через вестибюль видела внутренний двор, где играли десятки детей. Оттуда доносился смех, и его эхо звенело, отскакивая от стен. Школа не казалась местом, где дети чувствовали себя несчастными. Молодая женщина часто встречала директора, и он всегда весело махал ей. Он был красивым мужчиной, с аккуратно подстриженными усами и тщательно уложенными седыми волосами, что свидетельствовало о регулярных походах к парикмахеру. Директор неизменно носил костюм-тройку и держал книгу в руке, даже когда ехал на велосипеде домой.

© Ivan Smuk/Shutterstock (рамка)

Как-то раз он вышел из дверей школы в тот момент, когда мимо проходила Антигона.

— Добрый день, кирия Вандис, — приветствовал он ее. — Когда вы ждете возвращения мужа?

— Осенью — точнее не могу сказать, — ответила она. — Он еще далеко.

— Если захотите что-нибудь почитать, приходите — у нас с Эйрини хорошая библиотека, берите, что душа пожелает. В книгах — вся суть жизни. Нет способа провести время лучше, чем за чтением хорошей книги.

— Вы очень добры… С удовольствием загляну.

По ее расчетам, ему было далеко за шестьдесят, но он сохранил пружинистую походку, легко вскакивал в седло велосипеда и крутил педали с завидной сноровкой.

Несколько дней спустя Антигона отправила горничную в дом директора школы с запиской, в которой спрашивала, может ли она воспользоваться его предложением и зайти за книгой. Дни теперь, когда она закончила портрет священника, тянулись медленно. Директор назначил время визита, и на следующий день она отправилась к нему. Дверь открыла Эйрини. Гостью пригласили выпить кофе; хозяева уселись на диван, Антигона напротив. Эйрини была привлекательной женщиной чуть за сорок — изящная, со смеющимися глазами. Она выглядела моложе своих лет.

Они просидели за разговорами около часа, потом Антигона выбирала книги, после чего набралась смелости спросить, не будут ли хозяева столь любезны, чтобы позировать ей вдвоем для семейного портрета. Они были красивой парой, несмотря на очевидную разницу в возрасте. Теодорос и Эйрини тут же с удовольствием приняли ее предложение. Антигона пришла к ним на следующий день, чтобы сделать набросок.

Когда она вернулась домой, горничная, которая относила в дом Сотириу записку, сообщила, что двадцать лет назад директор школы стал объектом громкого скандала.

Одна из его бывших учениц переехала жить к нему. Ей в то время было восемнадцать, ему — за сорок. Они так и не поженились. Многие хотели бы избавиться от Теодороса Сотириу, но не находилось никого, кто бы его заменил. На скандальное дело было решено закрыть глаза, но ему этого так и не забыли.

Ну а художница получила огромное удовольствие, изображая веселость этой пары и любовь, которую они питали друг к другу. До сих пор она не давала оценки своим работам, но этот портрет по завершении стал ее любимым.

Как-то в конце апреля после утреннего дождя небо было особенно ярким, а солнце и луна светили одновременно. Антигона прогулялась по берегу к гавани и обратила внимание, что деревянная дверь в пещеру плотно закрыта. В тот день там не болтались школьники.

В углублениях между булыжниками скопилась вода, и кожаные туфли Антигоны изрядно намокли. Она подошла к рыбацким лодкам, стоявшим в ряд у причала. Их было пять или шесть, они казались свежевымытыми, желтые сети и сине-белые корпуса были как новенькие. Она пошла мимо, читая названия, хотя некоторые надписи были затерты. «Мария», «София», «Михали», «Исмини»… Она с любовью вспомнила свою сестру, которая обручилась с сыном богатого табачного предпринимателя. Антигона с нетерпением ждала поездки в Пирей на свадьбу, которая ожидалась через восемь месяцев.

© Ivan Smuk/Shutterstock (рамка)

Набережная была пуста. Колокола десятка церквей начали отбивать шесть часов. Солнце вскоре закатится за горизонт. У Антигоны возникло сильное желание запечатлеть этот миг — четкие тени, резкие цвета, геометрические формы: за мгновение до захода солнца все, казалось, набирает силу, яркость перед тем, как утонуть во тьме. Вдоль кромки воды стоял ряд низких металлических швартовых тумб. Художница присела на одну из них, вытащила лист бумаги. Вечер стоял прекрасный, и она принялась быстро зарисовывать одну из лодок, собираясь тут же, на месте, передать цвета. Она даже зарисовала бухту цепей, свернувшихся змеей поблизости. Сама по себе эта бухта была произведением искусства.

Ее пленили мелочи, которые она подметила на этом суденышке. Все они служили практическим целям, ни одна — украшательству или тщеславию. Лодку создали как рабочий инструмент, нечто полезное, в противоположность ее праздному, пустому дому.

Неожиданно она услышала кашель.

Он раздавался из каюты. Открылась дверь, оттуда вышел человек, в проеме Антигона увидела узкую койку с серым шерстяным одеялом, кое-как наброшенным сверху. Она всегда подмечала детали и сразу увидела прореху в одеяле.

— Вы кого-то ищете?

Тон его голоса не был похож на то, что она привыкла слышать. Грубый, без малейшей почтительности.

— Я рисовала вашу лодку, — смущенно ответила она.

Рыбак прошел по палубе и принялся методически нарезать рыбу на кусочки и насаживать их на крючки. Он делал это, ни на миг не отрывая взгляда от своего занятия. Нож, крючок, нож, крючок. Как он умудрялся не поранить себе пальцы — уму непостижимо. Антигона смотрела как зачарованная.

© Ivan Smuk/Shutterstock (рамка)

— Я денег с вас за это не возьму, — улыбнулся он.

Лицо у него было грубое, морщинистое. Постоянное пребывание на солнце и на ветру придали коже цвет зрелого каштана. Она не могла сказать, сколько рыбаку лет — сорок или семьдесят, но в любом случае он был красив.

— Значит, любите рисовать? — спросил он, и его глаза сверкнули.

— Да, — ответила она и повернула к нему альбом, показывая акварель. — Можете взять, если хотите.

Рыбак рассмеялся.

— А где я повешу ваш рисунок? — спросил он, посмотрев на нее. — У меня на стенах нет места для искусства.

Только теперь она поняла, что лодка служит ему домом, и смутилась:

— Да, пожалуй. — Однако его дружеский тон придал ей смелости. — А вас можно нарисовать? Может быть, если я сделаю небольшой портрет, вы найдете для него место?

— Почему нет? Рисуйте, если это не мешает моей работе. На рассвете мне выходить в море, а прежде нужно закончить насадку наживки.

— Ну, до того времени я успею, — быстро проговорила Антигона.

Они час или около того молча занимались каждый своим делом. Антигона за это время сделала пять рисунков, один из них она отдала рыбаку.

В июне потеплело, и становилось все жарче, поэтому она с удовольствием работала в прохладе столовой (которую превратила в свою мастерскую). Высокие потолки радовали ее, как и деревянные ставни, не пропускавшие яркое солнце, и выложенный плиткой пол, охлаждавший ступни. Время от времени одна из горничных приносила ей свежий лимонад. Горничные были молчаливы и никогда ничего не говорили о ее полотнах.

Антигона долгие часы посвящала окончательной отделке картин. Она стала одержима своими творениями и на каждом портрете пыталась передать самую суть характера героя. У стены стояли четыре холста, написанные маслом, каждый шириной в метр (тот, на котором она изобразила Теодороса и Эйрини, был еще бо́льших размеров). Они казались ей незавершенными. Она пригласила местного плотника, и он с удовольствием сделал для нее несколько тяжелых массивных рам из темного дерева. Изображения предков в одеревенелых позах она заменила собственными работами, и теперь со стен на нее смотрели лица тех, кто скрашивал ее одиночество в последние месяцы.

Прошло больше года после отъезда Кристоса, и вот пришла телеграмма с известием, что его судно вернется через неделю. Антигона была счастлива — она с нетерпением ждала возвращения мужа, хотя и спрашивала себя, насколько чужим он предстанет перед ней. Запах его одежды давно выветрился. Антигона стояла под его портретом в коридоре и пыталась заново познакомиться с этим человеком. Она много месяцев не смотрела в ту сторону.

Вечером в день приезда хозяина столовая впервые за много месяцев использовалась по назначению. Антигона убрала мольберты, кисти и краски, а одной из горничной удалось очистить пол от брызг.

Антигона встречала мужа у дверей. Между ними, как она и предполагала, возникла некоторая отчужденность. Они не так уж долго были вместе, и им предстояло узнавать друг друга заново.

Они вошли в столовую, в которой все было готово для официального обеда. Кристос обошел стол, остановился, уставился на картины.

Поначалу он молчал. Он вглядывался в изображения «мокрой ведьмы» (Антигона изобразила ее полуобнаженной, с прядями волос, едва прикрывающими соски, и русалочьим хвостом), вольнодумца-священника с его выразительными руками, супружеской пары (которая в жизни больше напоминала отца и дочь) и явно чувственный образ грубоватого рыбака. Они встречали его взгляд и определенно смотрели на него с вызовом. Это были шедевры, яркие, почти живые. Но Кристос не мог оценить блеска этих работ. Ни в малейшей степени.

Наконец он заговорил. Почти неслышным голосом спросил:

— Где семейные портреты? Что ты с ними сделала? — Он не смотрел на жену, и его голос возвысился до оглушающего рева: — Сними их немедленно! СЕЙЧАС ЖЕ!

Он в ярости бросился прочь из столовой, она успела лишь заметить, что его лицо побагровело от злости.

Антигона, дрожавшая от потрясения и страха, вышла на кухню, где экономка готовила обед. Она и две горничные слышали крик кирие[62]Вандиса и ничуть не удивились. Они даже ухмылялись, когда Антигона открыла дверь кухни.

— Вы можете повесить картины на свои места? — спросила она дрожащим голосом. — А другие оставить в коридоре?

Тем вечером старые пыльные портреты трех почти неотличимых друг от друга бородатых мужчин и картина, изображающая корабль, вернулись на место, и выцветшая краска на стене снова стала выглядеть однородной.

На следующее утро за завтраком Кристос предъявил жене обвинения:

— Вот, значит, как ты проводила время, пока я был в море? Разве этого я ждал от жены? Чтобы она шлялась по улицам и рисовала проституток и извращенцев? Кого еще ты изобразила? — Пока Антигона пыталась выдавить ответ, он продолжил: — Как ты могла повесить это в моем доме? Вместо моих предков? Что еще ты натворила?..

— Еще несколько пейзажей… — удалось вставить ей.

— Видел, — бросил он. — Нашел портфель под кроватью. Идем со мной.

© Ivan Smuk/Shutterstock (рамка)

Она вышла следом на задний двор, выложенный плиткой, и увидела четыре свои картины, заваленные сухими ветками. Сверху лежал ее кожаный портфель. Антигона поняла, что огонь уже лижет ее работы, и крикнула:

— Ты не имеешь права!..

Кристос схватил ее за руку, чтобы она не смогла спасти свои полотна.

— Делай, что тебе говорят, — сказал он. — И проявляй уважение.

Гнев застил ему глаза — гнев, который жарче любого пламени.

Когда загорелся портфель, некоторые картины, скручиваясь в трубку, приподнялись над костром. Антигона увидела, как запылал портрет Исмини, вырвала руку из хватки мужа, пробежала через дом и выскочила на улицу.

Антигона знала, что рано утром следующего дня с острова отправляется паром, и была готова к любым последствиям своего поступка. Вскоре она стучала в дверь директора школы, и он охотно ссудил ее деньгами на автобус и на паром.

Несколько месяцев спустя она в благодарность прислала ему картину. Вознаграждение оказалось щедрым. Десять лет спустя Антигона стала знаменитой художницей, и директор школы продал ее пейзаж. Полученные деньги позволили ему наконец уйти в отставку.

Кристос Вандис продолжал плавать, и если изредка возвращался домой, то ненадолго. Антигона больше никогда не покидала Пирей. Особняк Вандиса теперь превращен в гостиницу.

Я, как и Антигона, только без красок и кистей, каждый день часами бродил по старым каменистым тропинкам, которые сетью оплетали остров. Но в отличие от художницы, я был не один. Ангелики взяла несколько дней отпуска в музее и присоединилась ко мне. Линии ландшафта здесь были мягкими, плавными, в отличие от пафосной Метеоры, — идеальная местность для прогулок. В эти теплые деньки моя кожа покрылась бронзовым загаром, и я стал похож на цыгана. И поистине цыганская свобода пьянила меня. Не уверен, что ты бы узнала своего старого знакомого, столкнись мы на улице.

Последнюю ночь на Андросе я провел с Ангелики. Мы оба не относились серьезно к нашей связи и не давали поспешных обещаний встретиться вновь. Я чувствовал, что пора уезжать домой, а меня еще тянуло посетить Икарию. Путешествие было коротким: через популярный у туристов Миконос (там я не хотел останавливаться) до порта в Эвдилосе.

Об Икарии я слышал мало хорошего. Мне говорили, что там гуляют ветры, что на острове скалистая земля, безлесные горы и вообще мало растительности, зато оврагов великое множество. В прошлом икарийцы на долгие годы уходили в море и оставляли своих женщин на произвол судьбы, несмотря на то что остров постоянно подвергался набегам пиратов. В двадцатом веке Икария превратилась в «открытую тюрьму» для политических ссыльных. Как сказал мне кто-то сведущий, там, мол, «одни старики», «не жизнь, а болото» и вся молодежь давно разъехалась оттуда в поисках лучшей доли. Многие годы греческое правительство относилось к острову по пословице: с глаз долой — из сердца вон. В общем, список аргументов в пользу «не ехать» был бесконечен. Один доброхот из Триполи говорил, что поездка на Икарию не имеет смысла, а если и есть причины побывать там, то их всего две: увидеть предполагаемое место рождения бога Диониса и выпить крепкого красного вина «Прамниос». Тот же человек сообщил, что остров «очень левацкий», но я заметил, что он читал праворадикальную газету «Золотой рассвет» (и, между прочим, употреблял узо[63]с утренним кофе). Все его советы стоило пропустить мимо ушей, и в первую очередь тот, что касался путешествий.

Когда закончился мой первый день на этом далеком суровом острове, я понял, что правильно поступил, прислушавшись к внутреннему голосу. Более того, у меня возникло предчувствие, что я здесь задержусь. Почему бы и нет: приезжих тут явно было немного — машин по дороге почти не попадалось, а скалистый пейзаж был изумителен. В какой-то момент я вышел из автомобиля и просидел несколько часов на широкой ровной площадке утеса, сложенного белой породой. Его стена падала в плещущее далеко внизу море. Солнце приятно припекало спину, и я ощущал необыкновенный покой. Могу объяснить это только светом, который, казалось, пронизывал все вокруг меня. Голубые небеса и волны ослепительно сияли. Я долго скитался по Греции, и подобные мгновения не единожды заставали меня врасплох, и каждый раз — особенно в тот день — мне казалось, что время здесь остановилось тысячу лет назад.

На Икарию я приехал не только ради природы и одиночества. Меня интересовали здесь и люди. За словами о том, что на острове остались одни старики, крылось что-то гораздо более интригующее. Средняя продолжительность жизни на этом отдаленном острове гораздо, гораздо выше средней в любом месте Европы. Вместе со всеми учеными, которые приезжали сюда изучать данный феномен, я задавался вопросом: в чем же секрет такого долголетия? Каждый день я встречал здесь энергичных стариков, которым перевалило за восемьдесят, а то и за девяносто. Они хозяйничали в магазинах, в кафе и маленьких отелях, рыбачили или чинили лодки. Морщин у седых как лунь икарийцев было не больше, чем у людей вдвое моложе их, да и сил хоть отбавляй. Кто-то утверждает, что подобное долголетие объясняется отсутствием стрессов. Люди на Икарии просыпаются поздно, не спеша открывают свои лавочки, делают то, что им нравится и когда нравится, и ни в коем случае не меняют привычек ради туристов. А может, все дело в насыщенных радием горячих источниках, которые пробиваются у морских берегов. Никто толком не знает ответа, но говорят, что один из трех жителей острова достигает девяностолетнего рубежа.

Самым необычным человеком из тех, кого я здесь встретил, была женщина по имени Ариадна. Ее земляки, жители городка Айос-Кирикос, были о ней разного мнения. Многие называли ее фантазеркой, другие без всякого снисхождения заявляли, что она сумасшедшая. Но никто не мог опровергнуть ее слов о том, что она старейшая жительница острова, — ни у одного икарийца попросту не было доказательств, что он старше. Густые серебристые волосы Ариадны напоминали вышивальные нити, а кожа, детская, бледная и гладкая, — пленку яичной скорлупы. Определить истинный возраст старушки было совершенно невозможно.

Ее считали чудачкой, достопримечательностью, которую показывали туристам. Ариадна обычно сидела в одном из кафе или на набережной, где рекламировала свои «Туры Икара».

Я присоединился к одной из таких экскурсий. Нас собралось человек десять, мы сгрудились на набережной в Айос-Кирикосе под громадной современной скульптурой, изображающей два крыла. Простирая руку к югу, Ариадна сообщала, что собирается рассказать нам о «двух птицах, прилетевших с Крита».

Стоило Ариадне открыть рот, как слушатели подпадали под ее обаяние. Она вела повествование в настоящем времени — к этому приему нередко прибегают историки для пущей выразительности; таким образом она оживляла события, о которых рассказывала, и заставляла работать воображение слушателей.

И я готов был поверить не только тому, что эта женщина старше всех на острове, но и что она родилась тысячи лет назад, задолго до всех нас. Иногда наиболее сильное впечатление на слушателей производит не столько рассказ, сколько сам рассказчик.

В ожидании своего часа

© Oleg Znamenskiy/Shutterstock

— Каждый день я начинаю с живительного ледяного душа. Воду беру прямо из горного ручья. Я надеюсь, что обжигающий холод прогонит и сон, и мысли, которые теснятся в моем мозгу, — их обрывки никак не могут соединиться, отчего меня часто донимает сильная головная боль. Таково наказание за долгую жизнь и миллион воспоминаний, что стремятся отвоевать себе свободное место в моей голове.

Потом я направляюсь к морю. Только ритмичный плеск волн, набегающих на песок, может утихомирить биение моего сердца и водоворот моих мыслей. Я могу замедлять дыхание, глядя, как встает солнце, а в хороший день его неуклонный путь по небу может подарить мне миг покоя.

Француженка — владелица пансиона йоги, расположенного неподалеку, иногда приводит на берег своих клиентов. Я смотрю, как тощие женщины в гетрах становятся рядами лицом к солнцу и их инструктируют: «Живите этим мгновением, живите здесь и сейчас, освободитесь от прошлого и будущего». Это кажется таким простым, но подобное душевное спокойствие обрести трудно. Тем более когда у тебя каждый день новые обязательства. Но об этом я вам расскажу позднее. А пока буду продолжать историю. Ведь вы за это и заплатили. Началась она давным-давно…

День прекрасен, небеса безоблачны, в прозрачном воздухе ни ветерка. Стоит середина июля.

© ZoneFatal/Shutterstock (перья)

Мой друг замечает что-то в небе, далеко-далеко. Нам, жителям островов, не привыкать к зрелищу крупных пернатых хищников всех видов и мастей — орлов, соколов, канюков; их тут несметное количество. Вчера вечером, к примеру, иду я домой в темноте, и вдруг мимо пролетает огромная сова. Уселась на дерево и провожает меня неотрывным взглядом. Поскольку на острове полно этих удивительных созданий, мы с другом решаем, что в небе парит огромная птица.

Но вот она приближается, и нам становится страшно. Она гораздо крупнее тех пернатых, что мы видели прежде. Невероятно большая! Потом нам становится ясно, что за ней летит вторая. Она немного меньше, но мы безошибочно угадываем в ней еще одного громадного хищника.

Уже около десяти часов. В это время, если ты встаешь с рассветом, обычно пора передохнуть. Слух распространяется по деревне очень быстро, и скоро все мы собираемся на камнях у берега, смотрим. Бегут мгновения, тревога тучей растет в воздухе. Никто не улыбается, не шутит. Многие мужчины сейчас в море, оттого женщины чувствуют себя уязвимыми.

Это спектакль, который мы все должны увидеть, или угроза, к отражению которой следует подготовиться? Никто не знает.

Пираты и бродяги, вторгающиеся с моря, никого не могут удивить. Такое случается часто! У нас есть пещеры и другие тайные места, где можно спрятаться. Но нападение с воздуха? Это что-то новое.

Некоторых охватывает паника. Они хватают детей и убегают. Но я словно зачарована. Мои глаза и сегодня видят неплохо, а тогда вообще были как у ястреба. Несколько десятков жителей, включая нас, стоят на камнях. Птицы, за которыми мы наблюдаем, грациозны, их массивные крылья то поднимаются, то опускаются, вверх-вниз, вверх-вниз.

Ариадна, подражая птице, принялась взмахивать руками — медленно подняла их и опустила, чуть под углом. Когда ее руки почти у бедер, ладони вспархивают, но вот кисти подняты над головой, и в момент апогея пальцы опускаются. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз — глаз не отвести от ее гибких запястий.

— Они приближаются с неизменной скоростью. Теперь видно, что между двумя точками в небе, которые почти сливались в одну, есть промежуток. Птица, летящая впереди, уже в двух сотнях метров от нас. Она все ближе! Нас охватывает страх.

Внезапно в толпе кто-то кричит: «Это человек!»

Мы уже это поняли, тем не менее смотрим вверх с недоумением. Теперь мы четко видим его. Да. Это человек. Человек-птица.

Как часто нам снятся сны, будто у нас есть крылья и мы можем летать! Не думаю, чтобы только меня посещали такие фантазии. Нам это снится с детства, правда?

Размах крыльев немыслимый, может быть, четыре метра, как у небольшого двухместного самолета. К этому времени собирается уже немало зрителей. Мы вглядываемся в небо — нет ли в нем еще таких же существ, — но, кажется, больше ни одного. Восхищение вытесняет страх.

Нас становится все больше и больше. Метеоритный дождь, затмение солнца — ни одно явление не привлекало так много любопытных. Первая «птица» замедляет полет — будто кто-то лежит на воде, раскинув руки, только это происходит в воздухе. Ноги чуть подгребают, а крылья двигаются вверх-вниз. Крылатый человек ждет, когда к нему присоединится другой, но тот тоже замирает в небе.

Теперь мы видим его отчетливее. Он чуть меньше, а перья у него светло-коричневые. Он словно хочет покрасоваться. Мы не знаем, для нас ли он это делает, но все равно радостно вскрикиваем, хлопаем, ухаем и призываем его продолжать воздушное представление. Он описывает петли, пикирует и зависает на месте, а потом воспаряет все выше и выше. Крупная «птица» не склонна к подобной игре. Она по-прежнему пытается сохранить свое положение.

Солнце стоит высоко, его лучи обжигают.

Потом меньшая «птица» на миг замирает, как это делают все пернатые хищники, собираясь пикировать на жертву, находящуюся на земле. Могучие крылья трепещут, человек-птица медленно поднимается все выше, и выше, и выше.

Он превращается в точку, которая исчезает на фоне нещадно палящего солнца. Мы все в ужасе. Мы инстинктивно знаем: что-то здесь не так. Мы это чувствуем.

Никто не смеет поднять глаз. Солнце уже в зените, прямо над головой, и мы больше не можем смотреть на него без риска ослепнуть. Я чувствую, как пот катится по моему лицу. В это время дня мы обычно сидим в тени, прячемся от жгучей жары.

Кто-то набирается смелости и сквозь пальцы щурится на небо.

«Он улетел».

«Что значит „улетел“?»

«Он стал как точка на фоне солнца».

Потом точка начинает расти. Крылатое существо падает! Оно вращается все быстрее и быстрее. Все мы видим стремительно летящее вниз облако перьев, крутящееся как волчок, потом крылья начинают распадаться на отдельные части, не выдержав страшной скорости и разрушительного притяжения земли.

Мы ничего не можем поделать. Более крупная, темная «птица» машет крыльями вверх-вниз, пытаясь удержаться в воздухе. Отлетает чуть в сторону, возможно, чтобы избежать столкновения со своим падающим товарищем. Меньшая «птица» летит вниз со скоростью ядра.

© ZoneFatal/Shutterstock (перья)

Мы все вскрикиваем, когда она падает в море. На миг замираем, а потом начинается ад кромешный.

— Надо отправить туда лодку! — говорит женщина.

В гавани стоит на причале несколько суденышек; на остальных, тех, что побольше, люди ушли в море рыбачить.

Я не отрываю глаз от большого человека-птицы. Он кружит над тем местом, где упал в море его товарищ. Туда уже гонят от берега ближайшую лодку. В нее прыгнули сильные подростки, и вшестером они за несколько минут догребают до места падения.

Более крупная «птица» уселась на камень, но продолжает взмахивать крыльями, чтобы сохранить равновесие. Эта конструкция теперь, когда крылатый человек опустился вниз, кажется громоздкой, к тому же поднимается ветер и норовит опрокинуть его в воду. Двое парней взбираются на камень и помогают летуну отцепить крылья.

На берегу мы ничего не слышим, но парни потом рассказывают мне, что этот старый человек бесконечно повторял: «Там мой сын. Помогите мне его найти. Пожалуйста, помогите его найти».

© ZoneFatal/Shutterstock (перья)

Люди делают все, что в их силах. Ныряют по очереди. Выскакивают на поверхность глотнуть воздуха и снова исчезают в волнах. Проходит час, но поиски ничего не дают. Старик признает, что сам он и его сын — пловцы никудышные.

Усилия ныряльщиков пропадают понапрасну, поскольку перья и обломки дерева мешают солнечным лучам проникнуть на дно моря. Спасатели с помощью весел пытаются разогнать мусор, наконец двое из них ныряют так глубоко, как только позволяют легкие.

«Он… там…» — с трудом произносит один из них, появляясь на поверхности и глотая воздух.

Трое прыгают в указанное место.

Дерево, которое применялось в конструкции, легкое, когда сухое, но, пропитанное морской водой, оно тяжелеет и припечатывает тело к морскому дну.

Совместными усилиями троим ныряльщикам с неимоверным трудом удается поднять утонувшего на поверхность моря и затащить в лодку. Отец уже сидит там. Его рыдания разносятся над морским простором и достигают скал, на которых ждем мы.

Парни медленно гребут назад. Торопиться некуда. Это похоронный кортеж.

Тело относят в мой дом, и мы кладем его на кухонный стол. Это прекрасный молодой человек, и я с любовью обмываю его, как если бы он был моим сыном. Надеваю венок ему на голову, рассыпаю по телу цветы, на губы кладу монетку[64]. Отец его тем временем сидит в углу комнаты, сотрясаясь от рыданий. Я думаю, ничто не может его утешить.

Потом я зову молодых парней, чтобы унесли тело на холм.

Мы совмещаем икарийский обряд с минойским и хороним юношу вместе с сосудами, в которых еда и питье, и маленькой лодочкой — его отец сегодня утром вырезал ее из куска дерева. Он громко оплакивает сына. Падает на могилу и воет от горя. Проходят не минуты — часы. Другие участники похорон вскоре уходят прочь от могилы, но я сижу в тени дерева. Я думаю, скорбящего не следует оставлять совсем одного.

Наконец рыдания стихают, и я веду его в мой каменный дом. Старик может оставаться там сколько душа пожелает. В доме, кроме меня, никто не живет.

Каждый день — я даже не знаю, как долго все это длится, — старик ходит на могилу сына и часами сидит там до самого заката солнца. Тогда он возвращается. Первые несколько дней он ничего не ест, хотя я и ставлю еду для него на стол. Потом безутешный отец ложится и устремляет взгляд в потолок. Может быть, он спит, не знаю, но раз или два его крики пробуждают меня. Я думаю, его мучают кошмары. Несколько дней спустя волны выносят обломки крыльев на берег.

К шестому вечеру он был готов говорить. За прошедшие дни мы едва обменялись парой слов, но теперь, когда молчание нарушено, его речи льются и льются, без конца, без передышки.

Этот старый человек столько пережил — еще до трагедии, случившейся с сыном, — и теперь ему кажется, что, выговорившись, он облегчит свою скорбь. Старик начинает рассказывать мне свою историю.

Родом он с острова, который расположен далеко к югу от Икарии. Он столь велик, что его можно назвать государством. Там правит царь, и во дворце его добрая сотня комнат. Для Икарии это пустой звук, тут все равны и нет величественных зданий.

Дедал — так зовут моего гостя — ничего не утаивает от меня. Он мастер-творец (вроде Леонардо да Винчи) — смекалистый, знающий, изобретательный. Живи он сегодня, он, наверное, придумал бы Интернет, а может быть, построил бы самое высокое здание в мире. Он явно очень умен, вот почему его призывает царь Минос и поручает построить сложный Лабиринт, чтобы заточить в нем чудовище, рожденное царицей. Ему на съедение из Афин привозят девушек и юношей, но один из них, Тесей, убивает чудовище и выбирается из Лабиринта с помощью Ариадны, дочери царя, которая по совету Дедала дает герою средство спасения. Он похищает Ариадну, но скоро покидает ее.

Минос в ярости. Сначала его жена влюбляется в быка, потом убегает его дочь. Он запирает Дедала в башне вместе с его сыном Икаром. Для такого человека, как Дедал, оказаться в заточении, быть отрезанным мира — страшное наказание, но столь изобретательный мастер всегда найдет способ спастись.

Занятий у него нет, и он целыми днями смотрит, как птицы парят в небе, пикируют, наслаждаются полетом. Дедал завидует их свободе. Его с сыном держат в высокой башне, сбежать оттуда почти невозможно. Зато можно наблюдать за птицами. Так проходит неделя за неделей, и Дедал начинает постигать сложности аэродинамики.

Заточение сведет его с ума, если он не сумеет вырваться из плена. И вот наконец он находит способ бегства. В течение нескольких месяцев он мастерит ловушки для птиц, и ему удается поймать их много десятков — крупных, средних, маленьких. Дедалу нужны перья всех размеров. Природа любезно предоставляет мастеру необходимый «клей»: в углу обосновался рой пчел, и Дедал просто похищает у них воск.

Поначалу Икар сокрушается о мертвых птицах, но, когда отец объясняет ему, что это единственная надежда на освобождение, он с радостью принимается их ощипывать и закрепляет перья так, как говорит Дедал. Азарт юноши растет. Летать! Кто же не хочет попробовать?

Наступает день, когда обе пары крыльев готовы, и Дедал понимает, что второго шанса на побег не будет. Возможности предварительно испытать конструкцию в полете нет. Нужно взобраться на карниз окна и прыгнуть.

Он дает сыну несколько кратких, но строгих наставлений. Если они будут лететь слишком низко над морем, то намочат крылья, и избыточный вес утянет их вниз. Катастрофой чреват и полет в вышине — солнце расплавит воск, который склеивает перья. Предстоит далекое путешествие, надо лететь ровно и держаться рядом. Дедал закрепляет на сыне крылья, Икар вроде бы слушает отца, но ему не стоится на месте. Люди, которые прыгали с парашютом, говорят, что перед первым прыжком они просто сгорали от нетерпения — так им хотелось поскорее оказаться в небе. Дедал чувствует возбуждение сына. И разделяет его.

Дедал, конечно, прыгнет первым. Он говорит сыну: если его прыжок закончится падением на землю, то Икар должен отказаться от их плана и остаться в башне.

Наступает момент истины. Оба готовы к полету, у них великолепные крылья. Дедал думал не только о надежности конструкции, но и о красоте ее.

«Не забывай, мой дорогой мальчик: будь осторожен и держись рядом со мной», — говорит он.

Обнимать сына поздно: Дедал жалеет, что не сделал этого, прежде чем надеть крылья.

Икар помогает отцу влезть на подоконник. Дедал прыгает, и Икар видит, как его отец несколько мгновений падает (сердце юноши екает), но тут воздушные потоки подхватывают Дедала, и он взмывает на прежнюю высоту. Начинает работать крыльями. Его отец летит. Он и вправду летит! Дедал облетает башню, а потом устремляется прямо на север. Икар не может больше терять время. Он забирается на подоконник и бросается вниз. Проходит минута, и он смеется — не только оттого, что они с отцом вырвались из заточения, но и от радости полета; это чувство не сравнимо ни с каким другим; Икар никогда не испытывал этого прежде. Неудивительно, что по утрам стоит птичий гвалт, думает юноша, птицы с радостью встречают новый день, который проведут в воздухе.

Когда исчезновение узников замечают, отец и сын уже далеко над Эгейским морем. Несколько сот километров они летят ровно, под ними проплывают маленькие островки, жители которых принимают беглецов за орлов редкого вида. День стоит теплый, сухой, а южный ветерок идеален для полета на север.

Вот они приближаются к нашему острову. Теперь Икар обрел уверенность в себе. Ему хорошо в небе. Дедал понемногу теряет силы, но они уже преодолели больше половины пути до Афин, поэтому продолжают полет. Икар ничуть не устал.

В голосе Дедала слышен надрыв, и я вдруг чувствую себя виноватой. Я понимаю, что Икар, вероятно, устраивал представление для нас — решил потешить публику. Увидев, что люди внизу задрали голову и смотрят на него, он, наверное, решил показать нам трюк. Произвести на нас впечатление. Он сделал то, что сделал бы на его месте любой подросток.

Икар наслаждался свободой в небесном просторе, восторг переполнял его, и в это роковое мгновение он забыл об осторожности… Я смотрю на плачущего отца, такого мудрого, такого умного, такого опытного и, однако, не сумевшего совладать со столь естественным порывом сына.

Боль утраты разрывает сердце Дедала, он винит себя в смерти сына, в том, что уверовал в надежность крыльев. Это лишь усиливает его скорбь. Он один из самых одаренных людей в мире, но это ничего не значит, когда ты теряешь все, что любил.

Дедал проводит у меня еще около недели. Бо́льшую часть дня сидит на могиле сына, но начинает понемногу есть то, что я готовлю, и вскоре даже сон у него улучшается. Тени вокруг глаз постепенно исчезают. Мы каждый день по нескольку часов проводим за разговорами, а иногда я иду с ним на могилу. Однажды вечером мы ужинаем вместе, и я вижу: какая-то мысль не дает мастеру покоя. Помявшись, он делится со мной.

Скорбь Дедала велика, но его мучает и кое-что другое. Он по-прежнему в бегах, и царь Минос непременно будет разыскивать его.

Я вижу, что Дедал разрывается между желанием остаться близ могилы сына — соблюсти обряды, которые помогут Икару безопасно перейти в загробный мир, — и необходимостью бежать дальше.

© ZoneFatal/Shutterstock (перья)

Как бы ни был прекрасен остров, он не удовлетворит честолюбия Дедала. Он должен завершить путешествие.

«Но что будет с моим сыном?..»

Он задает этот вопрос, глядя мне прямо в глаза.

«Я присмотрю за тем, чтобы он продолжил свой путь — чтобы ты мог продолжить свой», — слышу я свой голос.

Я сказала это без раздумий, даже не помышляя о последствиях. Но если ты даешь обещание, то взять свои слова назад уже не имеешь права. Таким будет мое будущее — помнить об Икаре и совершать возлияния на его могиле.

Дедала переполняет благодарность. Он плачет, но не так, как плакал в тот день, когда хоронили Икара. Старый мастер обнимает меня, и я чувствую его слезы на моем плече.

На следующий день он уплывает в лодке. Ходят слухи, что воины царя Миноса вышли на его след. Мы все желаем Дедалу благополучия, проводить его собирается целая толпа.

Я слышала, что он добрался до Сицилии. Никто не ждал, что он когда-нибудь вернется, однако я по сей день держу данное ему слово. Каждый раз, заметив порхающую бабочку, я думаю: не знак ли это того, что душа Икара улетела. Но как узнаешь наверняка… И потому я продолжаю заботиться о его памяти. И буду продолжать вечно.

Жители острова, который с тех пор называют именем Икара, всегда отличались долголетием. Выдвигалось много теорий, объясняющих этот феномен. В те дни, когда здесь был Дедал, мы ели главным образом рыбу, и вполне можно утверждать, что икарийцы испокон веков питаются натуральными продуктами. А еще на острове были открыты целебные горячие источники. Остается добавить, что жизнь икарийцев подчиняется уникальному расписанию и они почти не знают стрессов. В общем, никто толком не может объяснить, почему другие люди живут так долго. Но я знаю, почему до сих пор живу я. Это мой долг.

Я держу в тайне местонахождение могилы, чтобы ее не затоптали туристы, и каждый день прихожу к Икару, как и обещала его отцу.

Годы идут, к истории, фактическим событиям начинают относиться как к легенде. Слушатели теряют веру в реальность. Но первое крушение в воздухе произошло здесь, вон в том месте.

А изящное перо, на которое вы смотрите сейчас, — из крыла Икара…

Ариадна не выпускала из рук пера — оно было для нее слишком драгоценно, но все присутствующие захотели прикоснуться к нему. Никогда не забуду, как пальцы ощутили его шелковистость. Уверен, если я вернусь на Икарию через тридцать лет, Ариадна по-прежнему будет здесь, готовая рассказать свою историю, ее платиновые волосы останутся густыми и сильными, а кожа — девичьей. Первородная Ариадна, дочь царя Миноса, жестоко похищенная Тесеем, обрела новую любовь на острове Наксос, где ее увидел Вакх и сделал своей женой. Это еще один греческий миф о том, как заживляются сердечные раны. Вакх обессмертил возлюбленную, бросив ее венец в небо, где он превратился в созвездие Северная Корона.

Смерть и бессмертие — две вечные темы Греции, как древней, так и современной. Напоминание о бренности земного бытия в этой стране можно встретить повсюду, куда бы вы ни пошли. На фонарных столбах вы увидите извещения о похоронах, на окраине каждого маленького городка — кладбище, у дороги — венки в память о погибших в автокатастрофе. В течение этих месяцев я, как никогда за всю свою сорокапятилетнюю жизнь, чувствовал близость смерти. И в то же время было очевидно, что люди бросают ей вызов — он ощущался в том, как они пьют, танцуют, любят. Сама полнота жизни, пожалуй, даже ее избыточность, была вызывающей.

Икария — это огромная скала посреди моря; люди на этом острове страдали как от вторжений чужаков, так и от разгула стихии. Такое место не располагает к жалости по отношению к самому себе, и во время религиозных праздников, отмечавшихся, пока я был на Икарии, я пил и веселился до глубокой ночи.

Там я научился танцевать. Однажды я оказался в центре кольца танцующих, которое в медленном ритме кружилось по часовой стрелке. Я возвышался над всеми, и танцоры тепло улыбались мне. Икариотикос вскоре стал набирать темп, но никто не терял терпения из-за того, что я не успеваю попадать в такт, хотя и пытаюсь изо всех сил. Я чувствовал себя частью единого целого, некоего стоногого организма. Я закрыл глаза и подчинился ритму, а теперь думаю, что и во сне смогу исполнить этот древний танец.

Я снял комнату над магазином в Эвдилосе, почти каждый день купался в горячем источнике, беседовал с незнакомыми людьми. Еще раз отыскал Ариадну, и мы уселись выпить кофе под яркими лучами солнца.

Без всякого повода она вдруг посмотрела на меня и спросила:

— Ты слышал про Дифила?

Я отрицательно покачал головой.

— Он был древнегреческим комедиографом и, предположительно, тем человеком, который сказал: «Время — лучший лекарь от всех скорбей».

— Вы думаете, это верно по отношению к Дедалу? — спросил я.

— И к Дедалу тоже, — ответила она. — Но в первую очередь, думаю, это применимо к тебе.

Не знаю, почему она так сказала. Я ей ни слова не говорил о себе. Но возможно, если ты прожил тысячу лет, у тебя развивается интуиция.

Икария — то место, где я снова почувствовал себя по-настоящему живым. Я понял, что хочу дожить до старости. Желание умереть прошло. И я уже не мог бы сказать, что красота этих мест лишена для меня всякого смысла, когда тебя нет рядом. Я понял, что источник радости в нас самих и мы не должны искать кого-то другого, чтобы дополнить себя.

Сейчас июль. Мое путешествие длилось сорок недель (я отмечал каждую, когда она проходила), но дорога ни на миг не утратила для меня своего очарования. Я никогда не знал, что увижу за очередным поворотом, с нетерпением ждал следующего и был уверен: путь не закончен. Однако сейчас рад сделать остановку. Вот почему я перестал посылать тебе открытки.

Я больше не путешествую. Вернулся с Икарии в Афины и решил побыть здесь.

Жить в этом городе нелегко. Что творится на улицах! Трафик ужасный, мостовые разбиты, многие магазины заколочены, повсюду пестрят граффити. Иногда жизнь вообще замирает — это происходит, когда случаются забастовки или демонстрации, и в такое время в центре города небезопасно. Толпа готова к насилию. Афиняне обозлены экономической ситуацией: пенсии старикам урезали, молодежь не может найти работу, заработки людей среднего возраста обложили таким налогом, что у них почти ничего не остается. К этим проблемам добавляется приток беженцев в Афины — многие из них ставят палатки прямо на площадях. Это жители стран, раздираемых войной, у которых нет ничего, кроме того, что на них надето.

К счастью, помимо бед и разногласий, в Афинах есть кое-что еще. И это невозможно уничтожить — я говорю о гостеприимстве греков и их склонности рассказывать истории.

В моей афинской квартире отличная терраса на крыше, с которой я вижу море, горы и Акрополь. Отсюда открывается круговой обзор. Можно наблюдать и закаты, и восходы. Я вижу огни паромов, направляющихся на острова. Вижу падающие звезды, растущую и убывающую луну. Когда бушует шторм и солнце прорывается сквозь тучи, я вижу полную радугу. Ее начало и конец. И каждый раз, когда посчастливится увидеть нечто подобное, я думаю о вечной душе этой страны.

Древние греки почитали солнце, луну и звезды, обожествляли их, но мы ушли от такого образа мыслей, потому что новая религия сказала: эти боги ложные, существует только один Бог. Уверен, мы многое потеряли, согласившись с этим.

Глядя в ночное небо, я чувствую огромное воодушевление (гораздо большее, чем испытал бы в церкви, где все напоминает о бренности человеческой жизни). В этот душный июльский вечер меня на террасе обдувает теплый юго-восточный ветерок, он ласкает мое лицо, и я понимаю, что больше не жду тебя, не мечтаю о тебе. Я там, где обрел душевный покой.

Июль 2016 года

© Nik Merkulov/Shutterstock and Andrey Eremin/Shutterstock (текстура)

Сентябрь 2016 года

Это был последний вечер отпуска Элли, и она опять сидела на балконе. Закрыв блокнот, положила его на колени, посмотрела на звезды, столь любимые Энтони. И тут же увидела, как одна из них упала. За эту неделю Элли узнала, что не проходит и пяти минут без того, чтобы по вечернему небу не пронеслась падающая звезда. Девушка поискала взглядом Северную Корону — венец Ариадны. Море к вечеру успокоилось, доносился еле слышный, легчайший плеск накатывающих на песок волн. Если бы Элли могла остановить время, она сделала бы это сейчас.

Она нашла конверт, все еще лежавший в боковом кармане ее сумки. Возможно, Элли не приложила достаточных усилий, чтобы найти С. Ибботсон. Ведь эти истории предназначались ей. Конверт смялся за прошедшие недели, а когда Элли попыталась всунуть в него блокнот, разорвался. И она увидела адрес, написанный на внутренней стороне: «Энтони Браун, 389, улица Аристофана, Афины, 11281».

Она уставилась на эту строчку. Обратный путь в Лондон лежал через Афины, но хватит ли ей смелости найти этого человека? Ведь это будет означать, что С. Ибботсон не получила ни одной открытки, а она, Элли, вскрыла конверт, адресованный не ей. Она сложила конверт, сунула его в сумку вместе с блокнотом.

Наступила полночь. Элли встала, сняла чемодан со шкафа и начала собираться. Все ее вещи пропитались сладковатым запахом солнцезащитного крема, а от соли и песка чуть похрустывали. Одна только мысль о том, что по возвращении она бросит свою цветастую одежду в стиральную машину, которая уничтожит все ароматы этих замечательных дней, наполняла ее печалью. Может, лучше не стирать саронги, а просто повесить их в квартире, пока запах солнца и ветра не исчезнет сам по себе?

Хотя Элли и спрашивала себя, готова ли она искать автора дневника, но уже знала ответ. Она была обязана найти его.

На следующее утро после завтрака Элли покинула отель в Толоне, доехала на такси до Нафплиона, в последний раз выпила кофе на площади. Потом прошла на автобусную станцию и вскоре была уже на пути в Афины. Она удобно расположилась на сиденье автобуса, мерное покачивание сморило ее, и, проснувшись в разгар дня, Элли увидела в окне столицу.

Ощущая растерянность и легкую головную боль, она вытащила карту метро и выяснила, как доехать до улицы Аристофана. Ближайшая станция находилась далеко, к тому же добираться до нее нужно было с пересадками, поэтому она решила взять такси. Самолет улетал ночью, однако времени оставалось в обрез: Элли хотела непременно посмотреть Акрополь, а для начала вернуть блокнот. День уже клонился к вечеру, но воцарившаяся с утра тридцатиградусная жара не спадала. Водитель такси, чтобы сэкономить свое время, высадил Элли совсем не там, где ей требовалось, но в конечном счете она нашла и улицу, и дом. На панели домофона значилось несколько десятков фамилий. Элли отыскала нужную кнопку и нажала.

Вскоре ответил мужской голос.

— Мистер Браун, — нервно начала она, — у меня для вас посылка.

— Вы не подниметесь? Квартира на последнем этаже.

Должно быть, он решил, что пришел почтальон.

Раздалось жужжание домофона, и она, толкнув дверь, вошла внутрь.

Пока лифт с лязганьем медленно поднимался на шестой этаж, Элли успела изучить себя в зеркале. Сожженные солнцем, выгоревшие волосы, облупленный нос, на лбу капельки пота. Ей хотелось бы выглядеть получше. Майка и шорты казались нелепыми в этом фешенебельном квартале.

Лифт остановился. Открылась дверь, и Элли увидела перед собой мужчину в джинсах и серой футболке.

У него были густые каштановые волосы, в которых серебрилось несколько седых прядей. Он напомнил ей любимого актера матери.

Энтони тут же увидел то, что Элли держала в руке. Он даже не посмотрел на девушку — его взгляд впился в потрепанный синий блокнот.

Элли отметила, как удивлен и даже потрясен Энтони.

— Откуда это у вас? — спросил он, стараясь справиться с волнением.

Элли внезапно почувствовала себя воришкой. Ей захотелось сунуть блокнот ему в руки, а потом сбежать стремглав вниз по лестнице и броситься в жаровню улицы. Остановило ее только желание очистить себя от подозрений.

— Вы прислали это мне, — сказала она и тут же сообразила, что сморозила глупость.

— Я — вам? — Энтони, судя по его виду, был сбит с толку.

— Ну вроде того…

Они уставились друг на друга. Он в недоумении смотрел на Элли и думал, уж не сестра ли она, о существовании которой он не знал. Потом решил, что она слишком молода.

— Вам лучше войти, — сказал он. — Если вы, конечно, не возражаете.

У Элли в горле пересохло. Впрочем, она не видела в его приглашении никакого подвоха. Ей казалось, она немного знает этого человека, и у нее не было сомнений в том, что от него не надо ждать ничего плохого.

— Спасибо, — пробормотала она.

— Да, кстати, меня зовут Энтони, — добавил он. — Ах да, вы же знаете… А вас?..

— Элли, — ответила она. — Элли Томас.

Элли последовала за Энтони. Она оказалась в большом, просторном помещении, увидела низкую современную мебель — всего несколько предметов — да книжные стеллажи вдоль стен. Краем глаза Элли заметила вход в кухню в дальнем конце комнаты. Они вышли на террасу, открыв раздвижную дверь. Здесь в горшках росли уже хорошо укоренившиеся оливковые деревья, а в тени перголы были поставлены стол и стулья. На столешнице лежало несколько больших раскрытых томов рядом с ноутбуком.

— Присядем здесь, — предложил Энтони, указывая на удобный, кремового цвета диван, перед которым стоял стеклянный столик.

Элли села.

— Что вам принести? — спросил у нее хозяин. — Кофе? Сок? Травяной чай?

— Спасибо. Я бы выпила воды, — ответила Элли.

Энтони исчез и вскоре появился с бутылкой воды и стаканами.

— Странно видеть его снова, — сказал он, усаживаясь напротив Элли и показывая на блокнот, лежащий у нее на коленях. — Он был моим спутником…

— И моим в некотором роде, — прошептала Элли и положила блокнот на столик.

— Я и представить себе не мог, что когда-нибудь снова увижу его, — произнес Энтони и взял блокнот. — Но я рад, что он не исчез бесследно. — Несколько секунд он с преувеличенной нежностью вертел его в руках. Потом принялся медленно листать страницы. — С Сарой что-то случилось? — церемонно поинтересовался он.

Элли почувствовала, как вспыхнули ее щеки. Сара. Вероятно, это С. Ибботсон. Странно было услышать ее имя.

— Нет, — ответила она и отпила воды. — То есть насколько я могу судить… но, откровенно говоря, понятия не имею. Я не знаю, кто она…

Несколько секунд Энтони смотрел на нее с большим удивлением.

Элли продолжила:

— Посылку доставили мне домой. Как и почтовые открытки. И я прочла их, сохранила… А потом этот блокнот. Его принесли как раз в тот момент, когда я уезжала… Знаете, все это было как-то связано… И я чувствовала, словно… словно… Ну, мне показалось, что это нормально. — Она понимала, что несет чушь.

Энтони внимательно слушал ее.

— Доставили вам домой?

— С. Ибботсон… не живет по этому адресу. Поэтому…

Элли увидела, что он удивлен. Наступила тяжелая пауза.

— Впрочем, для меня это не должно было стать неожиданностью, — смиренно проронил он. — Это далеко не единственная ее ложь.

— Позвольте спросить, кто она была… то есть… кто она?

— Если вы прочли мой дневник, то самое главное вы уже знаете, — вздохнул Энтони. — Я думал, Сара — любовь моей жизни.

Элли кивнула.

— Я встретил ее в баре на Керзон-стрит в Мейфэре, — начал Энтони. — Человек, которого она ждала, так и не пришел, а я сидел в одиночестве, выпивал. Убивал время, перед тем как пойти на просмотр фильма одного греческого режиссера — Лантимоса[65].

Элли сделала вид, что ей знакома эта фамилия. Энтони продолжил:

— Я обычно не заговариваю с незнакомыми людьми. И знаете, когда я вспоминаю тот день, мне кажется, что она первая обратилась ко мне. Разговор зашел о Греции. Сара в детстве плавала на яхте, принадлежавшей ее родителям или друзьям семьи, и побывала на нескольких греческих островах.

— Судя по тому, что вы говорите, она вовсе не похожа на человека, который живет в том районе, где живу я, — вставила Элли.

— Почему?

— Кажется, она из богатой семьи. А в моем районе грязновато.

Энтони улыбнулся:

— Как бы то ни было, она принадлежит к тем людям, которые владеют искусством беседы и всегда находят нужные слова. Сара из тех, кто не может пробыть в одиночестве дольше двух минут: ей непременно нужно завязать разговор. Она быстро выведала о том, что я интересуюсь Грецией. Поскольку Сара проходила историю искусства в университете, разговор тек естественно, и ее интерес к моей книге о кикладской скульптуре казался искренним. Она вспомнила, что в детстве посетила один из Кикладских островов. Ввела она меня в заблуждение или нет, но я влюбился в нее.

Элли время от времени кивала. Она знала девушек вроде Сары, но никогда с ними не дружила.

— Я ошибся, приняв искорку в ее глазах за влечение ко мне, а теперь думаю, что этот блеск был рожден как воодушевлением, вызванным нашим знакомством, так и слезоточивостью, которой страдают те, кто носит контактные линзы. Вероятно, других причин не было.

Порой его голос звучал надтреснуто. Но Элли не могла понять — от грусти или от злости.

— Так она работала? — спросила Элли, раздираемая любопытством.

— Она была занята неполный день в галерее своего друга в Ноттинг-Хилле, но ничто не мешало ей посреди дня посещать всякие выставки. Иногда она ходила со мной в Британский музей, где я бывал по работе. Когда мы стояли перед мраморами Элгина[66], Сара сказала, что хотела бы увидеть другие античные сокровища и то место, откуда их вывезли. Момент был самый подходящий. Предложение поступило от нее. «Так давай посмотрим», — сказал я. Новый музей Акрополя стал бы завершающим аккордом, апофеозом. Следующие шесть месяцев мы планировали путешествие. На уик-энд она всегда приезжала ко мне. За те восемнадцать месяцев, что мы провели вместе, она ни разу не пригласила меня к себе — говорила, что живет с сестрой и мы там не будем одни.

— Нет, она и в самом деле, судя по вашим словам, не похожа на девушку, которая может поселиться там, где живу я, — проговорила Элли. — Дом неопрятный. Подвал. Темно. В коридоре какой-то старушечий запах.

— Это, вне всяких сомнений, тот адрес, что она мне дала, — сказал Энтони. — Может, она когда-то знала человека, который там жил? В любом случае полагаю, кем бы себя ни выставляла Сара, чтобы «быть на уровне», на самом деле она совсем другой человек.

— А где вы жили в Лондоне? — из любопытства спросила Элли.

— В многоэтажном доме в Блумсбери, неподалеку от Британского музея. С афинским моим жильем, конечно, не сравнить, но из окон открывался вид на вход в музей с его огромными колоннами, на которых, кажется, держится все здание. В солнечный день я даже мог представить, что нахожусь в Афинах.

Элли сидела и слушала, время от времени делая глоток воды. Энтони явно хотелось говорить. У нее создалось впечатление, что прежде он все свои переживания держал в себе.

Потом Энтони захотел показать ей виды, открывавшиеся с его террасы, отметить значимые места.

— Вон там Акрополь, — сказал он, вытянув руку. — А это Ликавит[67]. Вон там вы видите Ботанический сад. А вот здание парламента — Буле.

— Фантастика, — произнесла Элли.

Они продолжали разглядывать Афины, и Энтони говорил не умолкая. Элли чувствовала, что ему необходимо снять этот груз с плеч — рассказать о Саре, словно после этого он сможет забыть о ней.

— Короткое время она обитала в моем мире. Да Сара и была моим миром.

Хотя по возрасту Энтони годился ей в отцы, Элли чувствовала, что этот человек ждет от нее слов, какие мог бы сказать наставник или близкий друг.

— Вы так считаете? — спросила она.

— Ну, по крайней мере, так мне тогда казалось. Я витал в облаках. Все, что я читал о любви в классических мифах, о силе этого чувства, теперь стало ясно мне из собственного опыта. Я чувствовал общность со всеми видами искусства, порожденными любовью; поэзия, живопись и скульптура всех эпох по-новому открылись мне. Сара охотно посещала со мной галереи, с энтузиазмом бродила по залам. Она, казалось, смотрела на искусство моими глазами. И я совсем потерял голову от ее обаяния. От любви. От эроса. Этой силе, думал я, невозможно сопротивляться. — Энтони не мог остановиться. — В моих блаженных размышлениях об Эроте и Психее я забывал о тех преступлениях, на которые любовь толкает людей. Я не хотел знать о ее темной стороне, о предательствах, трагедиях. Последствия меня не интересовали.

Элли изо всех сил старалась вникать в его слова и кивала в нужный момент, хотя некоторые имена слышала в первый раз.

— Я старше Сары на пятнадцать лет, но оказалось, что ребенком-то по сравнению с ней был я. Некоторое время я хранил кольцо, купленное для нее, и только на прошлой неделе набрался мужества вернуть его в магазин. Этих денег мне хватит, чтобы в течение года оплачивать аренду квартиры, так что плата за унижение вполне адекватная. И я надеюсь, что любые новые законы позволят мне находиться здесь по крайней мере еще год.

Тут Энтони увидел, что бутылка с водой опустела.

— Вы уверены, что больше ничего не хотите? Я могу приготовить кофе.

— Да, это было бы неплохо, — кивнула Элли.

Энтони заметил, что она скосила взгляд на часы.

— Вам нужно еще куда-то? — озабоченно спросил он.

— Да не то чтобы очень… — ответила она. — Я надеялась посмотреть Акрополь перед отлетом. Но это не имеет значения.

— Вам нужно успеть на самолет? — удивился он. — Когда?

— К часу ночи, — сказала она. — Времени еще достаточно.

Когда Энтони принес кофе, Элли листала блокнот. Теперь она чувствовала себя свободнее.

— То, что случилось… — проронила она, — наверное, было ужасно.

— Странно, что вы прочли все это, — проговорил Энтони. — А с другой стороны, приятно думать, что в мире есть человек, который знает, что я пережил.

Элли зарделась. Чувство вины из-за чтения того, что фактически было чужим дневником, до конца не прошло.

— Даже сейчас, если я случайно слышу запах ее духов в толпе, воспоминания переполняют меня. Но как с этим бороться — разве что не выходить на улицу?

Элли отрицательно покачала головой.

— Это невозможно, — тихо, сочувственно сказала она.

Горы постепенно приобретали розоватый оттенок. Солнце клонилось к закату.

Энтони казался Элли подростком с разбитым сердцем.

— Когда я играл в крикет, у меня был довольно сильный бросок, но этот телефон я не мог зашвырнуть достаточно далеко, — произнес он с иронической улыбкой.

Элли смотрела на него, размышляя о безрассудной страсти, что делает доверчивыми даже самых умных взрослых людей. Перед ней сидел образованный, знающий человек, которого сразила временная слепота.

— Но если бы этого не случилось, — проговорила она просто, — то вас бы не было здесь…

— Очень верно сказано, Элли. А место здесь весьма неплохое.

Ни ее, ни Энтони ничуть не смущали паузы в разговоре. Впрочем, абсолютной тишины все равно не возникало. С улицы доносился шум машин; звучали нетерпеливые гудки, на которые отвечали гудки раздраженные; время от времени слышался гул пролетающего самолета.

Она совершенно не знала человека, с которым сидела на крыше, но в то же время ей казалось, что они хорошо знакомы.

— Но мы только и говорим что обо мне! — рассмеялся он. — Вы, наверное, считаете меня абсолютным эгоистом! Я столько не рассказывал о себе, наверное… никогда. Извините.

Элли тоже засмеялась:

— Не переживайте. Ваши слова восполнили для меня кое-какие пробелы!

— А теперь вы должны рассказать мне о себе. Пожалуйста. Я настаиваю. — Энтони посмотрел на Элли, но та отвела глаза.

— Моя жизнь так неинтересна, — смущаясь, пробормотала она. Ей было непривычно находиться в центре внимания.

— Любая жизнь интересна, — подбодрил он ее. — Единственное, что я знаю про вас, — это ваш адрес. Чем вы занимаетесь?

Жизнь Элли, от Кардиффа до Лондона, уложилась в краткую исповедь. Она упомянула о работе, которая ей не нравится, не скрыла своей неудовлетворенности жизнью и скуки. Энтони слушал внимательно, вероятно, так же, как слушал истории, которые ему рассказывали люди по всей Греции.

Элли припомнила, как отреагировал ее босс, когда она сообщила о своем решении взять отпуск на несколько дней.

— И что вы собираетесь делать теперь? — спросил Энтони.

Элли пожала плечами. Она понимала, что точного ответа у нее нет.

— Не знаю, — прошептала она, обводя взглядом панораму Афин. — Особо и не к чему возвращаться.

Она не была уверена, что ему и в самом деле интересна ее жизнь, а потому сменила тему. И вообще ей не хотелось думать о себе — эти мысли неизбежно приводили ее к тому моменту, когда самолет взлетит в воздух и она простится с землей Греции. До этого оставалось совсем немного времени.

Элли посмотрела на руку Энтони, лежащую на блокноте. Девушка испытывала чувство утраты. В конечном счете кому принадлежали эти записки? Он отправил их на ее адрес, так беззаботно и лживо ему названный, ведь на этой улице С. (Элли все еще называла ее так), вероятно, никогда не жила.

— Вы и вправду писали эти истории для Сары? — Она впервые произнесла это имя.

— А для кого люди вообще пишут? — спросил он. — Я говорил себе, что пишу для нее, но, думаю, в конце концов все пишут для себя. Возьмем мою книгу о скульптуре, например. Не могу сказать, что мир с нетерпением ждет сей опус. Я это знаю. Тот, кто будет читать ее, возможно, чуть удивится тому, насколько близки греческой скульптуре работы Пикассо или Генри Мура, и про себя скажет: «Ух ты! Интересно… Здорово!» Ничью жизнь моя книга не изменит. Не питаю на сей счет никаких иллюзий. Почти то же самое и с этими историями. Мне некуда их поместить, кроме как на страницы дневника. И отправить их некуда — только на ваш адрес. Но я очень рад, что вы их мне вернули. Ваш приезд, думается, ставит жирную точку — Сара никогда не жила там, даже это было ложью…

Они продолжали разговаривать. Он спросил, как она отдыхала, где остановилась, что делала, и Элли рассказала ему про Толон, про ежедневные поездки в Нафплион, про то, как ей нравилось сидеть на площади.

Она посмотрела на прекрасные каменные скульптуры на террасе. Они сияли в темноте. Современные ли они? Или древние? Оригиналы Пикассо? Или Генри Мура? Или же копии? Элли понятия не имела и не думала, что это имеет какое-то значение. Она видела каменные изваяния, изящные и в то же время вечные.

Энтони заметил, что она их разглядывает.

— Замечательные, правда? Это единственное, что я привез из Лондона, когда решил остаться в Афинах. Здесь они, кажется, более уместны, чем в Блумсбери.

— Они… изумительны.

Это слово прозвучало банально.

— И еще я привез все свои книги.

Когда Элли проходила по комнате на террасу, она обратила внимание, что все стены уставлены огромными томами по искусству.

— Греция очень многое дает мне, — сказал Энтони. — Без этого опыта, этого… разочарования… называйте как хотите… я бы не остался здесь так надолго.

— А если бы… С. Ибботсон получала открытки или прочла ваши истории, то и меня бы здесь не было, — неуверенно проговорила Элли, которая не могла заставить себя повторить имя той женщины.

— Да, все эти события и привели к тому, что мы сидим здесь сегодняшним вечером под этой луной, под этими звездами.

На Акрополе уже включили подсветку, и он отливал золотом вдалеке. Какие бы несчастья ни происходили на улицах и площадях внизу, Парфенон оставался неуязвимым, неприкосновенным. Он пережил разрушительное воздействие времени и вандализма.

Глаза Энтони тоже были устремлены в ту сторону.

— Идеально, правда? — сказал он. — Столь же узнаваемы, пожалуй, лишь пирамиды, но я при виде их неизменно думаю о смерти. Это гробницы, а не место для поклонения.

— Парфенон явно красивее, — согласилась Элли.

Энтони посмотрел на нее:

— И какие у вас планы? Я чувствую себя немного виноватым в том, что вы можете потерять работу.

— Пожалуй, это ваша вина, — со смехом сказала Элли. — Ну… или ваших открыток.

Она рассказала Энтони, как вешала их на кнопках у себя дома, как много они для нее значили и как она, когда открытки перестали приходить, решила поехать в Грецию и увидеть эти места своими глазами.

На самом же деле Элли понятия не имела, что теперь будет делать. Проверив в последний раз баланс своего банковского счета, она увидела, что он стремится к нулю. Хотя она и останавливалась в дешевом отеле, отпуск стоил ей почти всех накоплений.

— Трудно будет возвращаться в Лондон, — вздохнула она.

— А почему бы вам не остаться? Вы не пожалеете, — вдруг сказал Энтони.

Элли не хотелось говорить о том, что у нее нет денег. Она знала: Энтони прав. Это путешествие несказанно обогатило ее.

Повисла пауза, и Элли услышала, как в квартире хлопнула дверь. Мгновение спустя на террасе появилась молодая женщина. Невысокая, похожая на озорного мальчишку. По какой-то необъяснимой причине Элли почувствовала укол ревности, особенно когда незнакомка подошла к Энтони и расцеловала его в обе щеки.

— Афина, это Элли. Элли. Афина.

Девушки обменялись рукопожатием.

— Пожалуй, пора выпить вина, — предложил Энтони. — Солнце почти село!

— Я принесу, — с энтузиазмом сказала Афина. — Только переоденусь.

— В холодильнике есть превосходный критский «Ассиртико». И еще, будь добра, фисташки.

Знакомство между ними явно было легким и тесным. Афина чувствовала себя здесь как дома.

— Вы читали про Афину, — сказал Энтони, обращаясь к Элли. — Помните?

— Дельфы! — воскликнула Элли. — Вы познакомились в Дельфах.

Афина была именно такой, какой описал ее Энтони.

— Мы не любовники! — Он покачал головой, читая мысли Элли. — У Афины подружка. Можете себе представить, как все это восприняла ее семья в Ламии.

Афина уже появилась на террасе с бутылкой и услышала слова Энтони.

— Они все еще знакомят меня с сыновьями своих друзей, — рассмеялась она, вворачивая штопор в пробку. — Это совсем другая история.

— Афины достаточно либеральный город, — сказал Энтони. — С Анной вы познакомитесь попозже.

— Попозже? — переспросила Элли.

— Разве вы с нами не пообедаете? Я настаиваю. Правда, у меня только холодные закуски. Салаты, немного курицы, но…

— Но мне нужно успеть на самолет! — слабо возразила Элли.

— Я могу вас подбросить до аэропорта, — любезно предложил Энтони.

Ей почему-то, несмотря ни на что, не верилось в такое гостеприимство.

— Я тут приобрел некоторые хорошие привычки, — сказал он, — например привычку относиться к первым встречным как к друзьям. Так удается расширить круг интересных знакомств. Однако я для вас не совсем чужой человек.

Вскоре появилась Анна, и Энтони представил их с Элли друг другу. Девушки выяснили, что все они приблизительно одного возраста, и быстро обменялись информацией об университетской карьере, о работе. Анна была адвокатом. Элли почувствовала укол стыда, когда ей пришлось сказать, что она занимается продажей рекламных площадей в журнале.

За ужином Элли молча спрашивала себя, может ли в жизни быть что-нибудь лучше, чем сидеть на этой террасе на крыше под звездами.

— Вам понравилось в Греции?

Элли улыбнулась:

— Так понравилось, что нет слов. Прямо не хочется возвращаться в Англию.

— А что вас там ждет? — спросила Афина.

Элли пожала плечами.

— Судя по всему, не многое, — сказал Энтони.

— Энтони прав, — признала Элли. — Меня не устраивает моя жизнь в Лондоне.

— Если так, то вы должны что-то изменить, — вставила Афина. — Жизнь слишком коротка, чтобы разбрасываться ею по мелочам.

— В этих словах есть смысл, — кивнул Энтони. — Думаю, Элли, вы лучше кого бы то ни было знаете мои взгляды, так вот: я считаю, что жизнь должна предлагать много возможностей. Не только обещания.

Вообще-то, Элли слегка смущало то, что она так много знает об Энтони. Она без спросу читала его интимный дневник…

— Вы опять собираетесь путешествовать? — спросила она у хозяина дома, чтобы отвлечь разговор от своей персоны.

— Пока нет. Я хочу пожить здесь. У меня много идей, и я должен закончить книгу. — Вдруг его словно осенило. — Вы умеете печатать? — спросил он.

— Печатать? Разве не все умеют печатать?

— Некоторые из нас до сих пор пишут авторучкой, — смущенно признался он. — Мы отстали от компьютерного века…

— А почему вы спрашиваете?

— Мне нужно перепечатать мою рукопись, — вздохнул он. — Издатель не станет разбирать мой почерк.

— Да, думаю, я бы смогла, — сказала Элли, рассмеявшись. — С вашими историями у меня не возникло никаких проблем.

— Если вы не против такой работы, то она ваша. И вы можете остановиться у меня в свободной комнате, если у вас нет другого места.

Элли не знала, что ответить. Предложение было замечательным. Привычка требовала, чтобы она вернулась в Англию, где ее ждут родные и друзья, но сердце говорило: оставайся.

Афина подалась к ней над столом.

— Познайте себя, — многозначительно сказала она.

Элли вспомнила слова: «Гноти се автон». Может быть, теперь настал ее черед.

— Извините, — произнесла она и поднялась.

Ей нужно было время, чтобы подумать, и она подошла к перилам. Перед ней лежал город. Одна проблема не давала ей покоя: арендная плата за следующий месяц.

Элли вытащила телефон из кармана и набрала номер домохозяйки. Минула, казалось, целая вечность, прежде чем та ответила.

— Это Элли Томас.

— Квартира «Д»?

— Да, я хотела…

— Квартира «Д», вы говорите? Мне уже звонили сегодня по поводу этой квартиры. Прежняя нанимательница. Абботсон или как-то так. Спрашивала, не приходила ли на ее имя какая-нибудь почта.

К Элли подошел Энтони.

— Вы можете подождать секунду? — попросила Элли, сердце ее заколотилось как сумасшедшее. Она прикрыла рукой микрофон, ее ладонь повлажнела от пота. — Энтони, — прошептала она, — звонила Сара, спрашивала про почту. Что мне сказать?

— Скажите «нет», — ответил он, глубоко затягиваясь сигаретой. — Пожалуйста, скажите ей, что никакой почты не было.

Элли, все еще ощущая дрожь, продолжила разговор с домохозяйкой. Энтони остался рядом.

— Я проверила, — смело ответила Элли. — К сожалению, ничего. Я вам звоню, чтобы предупредить о том, что съезжаю.

Недовольный голос принялся бормотать что-то о предоплатах и гарантиях. Элли поняла, что никаких поблажек она не получит.

— Да, — сказала Элли. — Но, по крайней мере, я могу считать, что уведомила вас о своем намерении с этого дня?

Разговор продолжался еще несколько минут и в конечном счете закончился компромиссом. Засунув телефон в карман, Элли увидела, что Энтони по-прежнему стоит рядом, смотрит на луну, погрузившись в свои мысли. Она не хотела ему мешать.

Прошло несколько секунд, прежде чем он повернул к ней голову. В его взгляде она увидела вопрос.

Элли улыбнулась ему.

— Я все уладила, — сказала она.

Они вдвоем вернулись к столу. Когда они появились, Афина с Анной замолчали и вопросительно посмотрели на Элли.

Она села на прежнее место, Энтони наполнил бокалы. Наступила пауза.

— В общем, я не уезжаю, — сообщила она девушкам с новым чувством уверенности. — Я остаюсь.

Никогда еще Элли не переживала таких мгновений — они были полны умиротворения и бьющей через край жизни.

Высоко в вечернем воздухе порхали и пикировали ласточки.

С благодарностью

Александросу Каколирису за его бесценный вклад — разработку и создание почтовых открыток.

Патрику Инсолу за его великолепный дизайн.

Эмили Хислоп за ее креативную строгость.

Фотографии

Авторское право на все фотографии в книге, кроме указанных под фото, принадлежит Александросу Каколирису.

Примечания

1

КТЕЛ — основная система междугороднего автобусного транспорта в Греции. — Здесь и далее примеч. перев.

2

У греков принято поздравлять друг друга с началом нового месяца.

3

Иоанн Каподистрия (1776–1831) — граф, русский и греческий государственный деятель, министр иностранных дел России (1816–1822) и первый правитель независимой Греции (1827–1831).

4

Платия Синтагма — площадь Конституции в Нафплионе.

5

Ципуро — разновидность бренди.

6

Алики Стаматина Вуюклаки (1934–1996) — актриса театра и кино, певица, национальная звезда Греции.

7

Перевод В. Вересаева.

8

И я был в Аркадии (лат.). Крылатое выражение о непостоянстве счастья, мотив многих произведений в живописи и литературе.

9

Тавли — греческие нарды.

10

Константинос Кавафис (1863–1933) — один из крупнейших поэтов, писавших на новогреческом языке.

11

Бузуки — струнный щипковый музыкальный инструмент, разновидность лютни.

12

Кларнет (греч.).

13

Баглама — инструмент типа лютни, распространенный на Востоке.

14

Каламатианос — самый популярный греческий народный танец Пелопоннеса. В большинстве песен, под которые исполнялся этот танец, упоминался город Каламата, который и дал имя его названию.

15

Кондитерская (греч.).

16

Тарамасалата — разновидность паштета из копченой тресковой икры, лимонного сока, оливкового масла и чеснока.

17

Автором проекта был архитектор Анастасиос Метаксас (1862–1937).

18

Иоанн, 8: 12.

19

Брики — маленький кофейник.

20

Госпожу (греч.).

21

Греческие женщины в храме не покрывают голову; эта традиция связана с многовековым периодом османского ига.

22

Сувлаки — шашлычки из мяса или рыбы.

23

Портрет кисти Томаса Филлипса (1770–1845), ведущего мастера портретной живописи в Англии.

24

Миссолонги — итальянское название города Месолонгиона.

25

Статуя работы Георгиоса Виталиса (1838–1901).

26

Сулиоты — греко-албанская группа населения горного региона Сули, расположенного на юге Эпира (северо-запад Греции).

27

Имеется в виду дочь вдовы английского вице-консула в Афинах Тереза Макри, которой посвящено стихотворение Байрона «Афинской девушке».

28

Джордж Гордон Байрон. Гяур. Перевод С. Ильина.

29

Джордж Гордон Байрон. В день, когда мне исполнилось тридцать шесть лет. Перевод И. Ивановского. Стихотворение подписано: «Миссолонги, 22 января 1824 г.».

30

Алкион — птица семейства зимородковых.

31

Дословно: «Глаза мои!» — ласковое обращение; ср. «Сердце мое!».

32

Имеется в виду Жаклин Ли «Джеки» Бувье Кеннеди-Онассис.

33

Английское имя Anthony произносится как «Энтони». Открытки, отправленные героем из Греции, подписаны первой буквой его имени: «А.».

34

Керавноволос (греч. κεραυνοβολία) — громовой удар. «Керавноволос эротас» — идиома, означающая «любовь с первого взгляда».

35

Фестский диск — предмет научных споров, глиняный диск из дворца в городе Фесте на Крите, уникальный памятник письменности, предположительно минойской культуры.

36

Феофан Критский (ок. 1500–1559) — православный иконописец критской школы.

37

Матфей, 5: 28.

38

Я вернусь (фр.).

39

Фустанелла — традиционная мужская одежда у албанцев и греков: белая рубаха с длинным рукавом, белая короткая и широкая (до ста клиньев) юбка, яркая короткая куртка, отделанная золотым галуном (парадная одежда гвардейцев), или жилет.

40

Пожалуйста, не думайте, что все немцы хотят одного и того же и чувствуют одинаково… (фр.)

41

Ты (фр.).

42

Вы (фр.).

43

Стихи о любви (фр.).

44

Треугольник — ударный музыкальный инструмент в виде металлического прута, изогнутого в форме треугольника.

45

Речь идет о фильме режиссера Алекоса Сакеллариоса (1913–1991), который вышел на экраны в 1955 г.

46

Свадебное путешествие (фр.).

47

Достойно резца скульптура (фр.).

48

Дорогой (фр.).

49

Потрясающе… (фр.)

50

Дорогая (фр.).

51

Премьер-крю — один из высших сортов по классификации бордоских вин.

52

Дерьмо! (фр.)

53

Давай (фр.).

54

Эпитафиос — особые церемониальные носилки, символизирующие Гроб Господень, в которые помещают икону Иисуса Христа.

55

Жандармерии (фр.).

56

Черт! (фр.)

57

«Герц» — корпорация по прокату автомобилей.

58

Курос — тип статуи юноши-атлета. Куросы ставились в святилищах и на гробницах, имели преимущественно мемориальное значение, но могли быть и культовыми образами.

59

Толос — в древнегреческой архитектуре круглое в плане сооружение, часто с колоннадой.

60

Михалис Томброс (1889–1974) — потомственный скульптор, профессор Афинской школы изящных искусств и член Афинской академии наук.

61

Теофилос Каирис (1784–1853) — греческий просветитель, священнослужитель, философ и политик. Из-за своей религиозной теории считался еретиком, подвергался гонениям со стороны Синода и умер в тюрьме.

62

Господина (греч.).

63

Узо — бренди с анисовой вытяжкой, популярный алкогольный напиток в Греции.

64

Согласно древнему погребальному обряду, на губы или в рот покойного клали монетку, так называемый обол Харона, — в качестве платы мифологическому лодочнику Харону, перевозившему души умерших через реку Стикс в царство мертвых.

65

Йоргос Лантимос (р. 1973) — актер, режиссер театра и кино, продюсер и монтажер.

66

Мраморы Элгина — собрание древнегреческого искусства, главным образом из афинского Акрополя, привезенное в Англию в начале XIX в. лордом Элгином; ныне хранится в Британском музее.

67

Ликавит — холм в центре Афин.

Content

Виктория Хислоп
Путешествие за счастьем
Почтовые открытки из Греции

Мальчик в серебряном костюме

Et in Arcadia ego

Ария на струне соль

Никогда во вторник

«Не введи нас во искушение»

Свидетель 1824

Святая вода

Влюбленный в любовь

Человек на вершине горы

«Je reviens»

Шарманка, бедность и честь

Медовый месяц

«Познай себя»

Покинутая жена

В ожидании своего часа

С благодарностью

Фотографии

Примечания