Евгений Наконечный

«ШОА» ВО ЛЬВОВЕ

Второе издание

Гибель восточноевропейского еврейства в период Второй мировой войны в украинском словаре часто неверно определяют греческим словом «холокост», на иврите это звучит кратко ― «шоа», что по-украински значит ― Катастрофа.

Светлой памяти: Иды (Сидомы) Штарк, Аси Валах, Йосале Валаха, Рахили Валах, Туси Валах, Гельки Валах, Самуэля Валах, Фриды Валах, Мойсея Штарка, Хаи Штарк, Мойсея Блязера, Малки Блязер, Бернарда Шнэебаума, Нины Шнэебаум, Гизы Шнэебаум, Кубы Шнэебаум, Ихака Ребиша, Мателки Рэбиш, Менделя Мормурека, Майера Тевеля, Розы Тевель, Весты Вайсман ― моим соседям — евреям, которые погибли в городе Львове во время гитлеровского лихолетия.

1

Несколько лет назад мне посчастливилось посетить прекрасный старинный европейский город Злату Прагу. Экскурсовод показал нам, группе туристов из Львова, знаменитый кабачок «У чаши» («U Kalicha»), который любил посещать писатель Ярослав Гашек, автор «Приключений бравого солдата Швейка». Чтобы посмотреть описанный Гашеком обгаженный мухами портрет «августейшего» императора Франца-Иосифа и выпить не менее известного чешского пива, я и направился туда.

Небольшой зал кабачка «У чаши» был полностью заполнен шумными туристами из разных стран. Я присел на единственно свободное место за столиком около немолодой пары. Они оказались туристами из Федеративной Республики Германии, которые, по их словам, приехали полюбоваться «старым немецким городом» (die alte deutsche Stadt) ― Прагой. Я сразу вспомнил, как к нам во Львов приезжали туристические группы из Польши с патриотическими намерениями насладиться «starym polskim miastom (старым польским городом — пол.)». Вот такая волнующе-скорбная ностальгия бытует среди немцев и поляков по утерянным городам ― символам безвозвратно ушедшей имперской экспансии. Затем выяснилось, что сосед по столику даже знает «Лемберг», потому что во время войны солдатом побывал в нашем городе. Попивая уже не первый бокал по-настоящему вкусного «живого», непастеризованного пива, пожилой немец, иронически прищурившись, вдруг спросил у меня:

― А почему вы, украинцы, уничтожали во время войны евреев?

Я оторопел от такого цинизма.

Разговор в Праге изменил моё к этому времени презрительно-безразличное отношение к крикливой пропаганде советских агитаторов из так называемого «Поста имени Ярослава Галана» — профессиональных украинофобов, которые по заданию и под руководством Москвы всячески очерняли украинское освободительное движение, приписывая ему чуть ли не решающее участие в еврейском холокосте. Подпевали им и польские шовинисты, обвиняя «ненавистных украинцев» во всех грехах мира. Если им верить, то не немцы спланировали, организовали и осуществили «окончательное решение еврейского вопроса» (Endlösung), а сами украинцы, особенно из ненавистной всем захватчикам Организации Украинских Националистов (ОУН). Люди моего поколения пренебрегали грязной «постгалановской» писаниной, зная ее ничтожную историческую стоимость. К сожалению, как это не удивительно, некоторые современные исследователи в Израиле подхватили, развивают и распространяют психоз ненависти к украинцам, а также украинофобские мифологии «постгалановцев» и их польских единомышленников, в частности заклятого украинофоба Е.Пруса, выдавая их за действительные исторические факты. Тогда непонятно, кто-же все таки организовал Шоа — массовое уничтожение миллионов евреев — немцы или украинцы? На волне послевоенной антиукраинской «пропаганды ужасов», скорее всего Симоном Визенталем были изобретены так называемые «Дни Петлюры», хотя никто не в состоянии объяснить, кем конкретно эти «дни» были организованы. Хорошо известно, что гестапо категорически не допускало никакой самодеятельности. На оккупированной украинской земле всё делалось только с разрешения немцев, потому что тоталитарные режимы не допускают самоуправства. С 1959 года советская, польская и восточно-немецкая пропаганда стала приписывать украинцам расстрел львовских профессоров (солдатами-добровольцами из батальона «Нахтигаль») и иные злодейские небылицы, которые сейчас документально опровергнуты. С аналогичных мифических антиукраинских позиций, к сожалению, написана большая монография Элияха Йонеса «Евреи Львова в годы Второй мировой войны и катастрофы европейского еврейства 1939–1944», которая недавно вышла в переводе на русский язык. Касаясь украинско-еврейских отношений, этот автор однобоко трактует исторические события, часто проявляя элементарное незнание украинских реалий, демонстрируя незнание украинского языка. Создаётся впечатление, что его труд подчинён антиукраинскому идеологическому заказу, а не исторической истине.

Время неумолимо идет вперед, а с ним исчезает для будущих поколений самое главное — дух эпохи, различные детали и подробности, которые иногда важнее сухих, безголосых, очень часто неполных архивных документов. Надо помнить, что через отсутствие собственного государства, архивы на украинской территории формировались и хранились враждебными оккупационными режимами. А тот, кто контролирует документы, может влиять на их использование и интерпретацию. Более того: сфальсифицировать и подделать. В частности вызывают недоверие какие-то личные записи Стецька и Ленкавского по «еврейскому вопросу», которыми оживлённо спекулируют различные украинофобы. Я пришёл к выводу, что украинские очевидцы Катастрофы (Шоа), к которым принадлежу и я, не могут, не имеют права безропотно оставить трагическое прошлое Львова в лживом изображении украинофобов. Ещё четыре-пять лет, скажем, десять лет, и нить памяти оборвётся — навсегда! Необходимость выступить вопреки лживым «постгалановцам» и их последователям, а также, добавлю, до определённой меры пророческие предсказания Иды Штарк (об этом далее) вынудили меня взяться за записки о Катастрофе во Львове, какой я её видел в то «время лютое, как волчица». Я был в те времена в отроческом возрасте, однако, как известно, именно этот возраст очень впечатлительный и запоминающийся.

Даю себе отчёт, что со стороны еврейских кругов могу получить упрёки в антисемитизме, а со стороны некоторых моих земляков — в филосемитизме, однако я старался передать всё так как видел, запомнил и понял.

2

Хмурым дождливым вечером поздней осени 1941 года, в жилище портного по ремонту одежды Самуэля Валаха на улице Клепаровской, номер пять, как-то не сговариваясь собрались близкие соседи и стали делиться невесёлыми мыслями. Надежды «галичан», которые с тёплыми сентиментальными чувствами любили вспоминать старые добрые порядки времён «почившей Австрии», ни на каплю не осуществились. Вместо чёткой немецкой рациональной дисциплины и налаженного административного управления, в галицийском краю начал хозяйничать жестокий, бесчеловечный гитлеровский «орднунг». Из-за преступного равнодушия гитлеровского руководства, на город надвигался призрак голода и холода. Положение евреев с каждым днём ухудшалось. Из Киева, несмотря на восстановленную старую границу по Збручу, донеслось страшное известие о массовых расстрелах гражданского еврейского населения в Бабином Яру. В том, что немцы способны на организованные зверства, жители улицы Клепаровская имели возможность убедиться лично. Они пережили еврейский погром в июле, а на параллельной улице св. Анны (теперь Леонтовича) немецкие солдаты без видимых причин вывели из двух домов мужчин еврейской национальности и тут же, под стеной, расстреляли их. Экзекуция проходила среди белого дня напротив школы св. Анны, в самом центре города.

В этот грустный дождливый вечер в квартире Валаха среди нас была и Ида Штарк. Девушка принадлежала к уважаемой всем домом интеллигентной семье. Один брат — доктор, второй — доцент университета. Сами Ида — студентка торгового института. Соседи любили эту красивую, полную жизни и энергии девушку. В какой-то момент общей беседы Ида Штарк обычным спокойным голосом, словно о чём-то будничном, сказала:

— Знаете, скоро немцы уничтожат всех евреев.

В шумном жилище Самуэля Валаха повисла напряжённая тишина. Ида повторила:

— Я вам говорю, скоро всех евреев поубивают.

— Как всех? — опомнились присутствующие.

— А детей? — переспросила жена портного Фрида, мать пятерых малолетних детей.

— Истребят всех без исключения. Немцы — безжалостны. Они уничтожат и детей.

— Такого не допустит Америка, — выразил кто-то надежду.

— Америка далеко, — ответила Ида, — пока опомнится, нас не будет.

— Вот так вот пропадём и никто, никто в мире не узнает о нашей гибели? — спросила дрожащим голосом средняя дочка портного Туська.

— Нет, почему не узнает? Узнает — возразила Ида Штарк и вдруг показала пальцем на меня.

— Он об этом напишет, и это будут читать евреи во всём мире, — с этими словами она достала из сумочки серебристую авторучку и вручила мне, добавив, — Запомни, должен обо всём написать подробно.

В военное лихолетье серебристая ручка куда-то затерялась, но предсказание Иды Штарк запало в мою душу. При первой возможности, а возможность случилась не раньше, как наступила выстраданная, желанная независимая Украина, я опубликовал в первой бесцензурной львовской газете «Вече» воспоминания очевидца Катастрофы львовских евреев. Спустя еврейская газета «Шофар» перепечатала оттуда сюжет об Асе Валах и длинный отрывок «В оккупированном Львове» о некоторых обстоятельствах Катастрофы. Потом в трёх номерах газеты «Поступ» была опубликована моя развёрнутая рецензия на книгу известной еврейской исследовательницы Жанны Ковбы об Шоа в Западной Украине под названием «Галиция во времена страха и печали». Понятно, что газетные публикации не могли быть обширными — этого не позволяет формат газетных колонок. Обращаю внимание, что я пишу воспоминания, а не историческое исследование. Сейчас предлагаю более полную версию воспоминаний о львовской Катастрофе, какой я её видел и запомнил. Конечно, мои воспоминания не будут читать евреи во всём мире, но надеюсь на определённую категорию украиноязычных читателей, которые интересуются украинско-еврейскими отношениями вообще и, в частности, во Львове в период Второй мировой войны. Надеюсь что они найдут в моих записках частичку полезной для себя информации.

3

Магистратура Львова исходя из соображений противопожарной безопасности никому не разрешала строить на территории города деревянные дома. Поэтому центральная часть города в основном застроена трёх- и четырёхэтажными кирпичными домами. Наша Клепаровская улица до городской пивововарни тоже ещё с австрийских времён была застроена трёхэтажными кирпичными домами.

Из четырнадцати квартир нашего дома только в трёх проживали неевреи. Аналогичные пропорции наблюдались и в соседних кварталах старого Краковского района Львова. Эти северные кварталы города находились в районе, наиболее населенным евреями.

В общем перед Второй мировой войной во Львове проживало 110 тысяч евреев, или 32 % от всего населения львовян. Иначе говоря, каждый третий львовянин был евреем. На городских улицах часто можно было встретить ортодоксальных евреев с длинными бородами, пейсами, одетых в чёрные кафтаны. Они носили традиционные чёрные круглые шапочки или ермолки. Галстуки не одевали, наверно, из принципа, потому что они напоминают крест. Для сравнения, поляков в предвоенном Львове насчитывалось немного более половины — 131 тысяча (54 %), а украинцев — всего 52 тысячи, то есть около 14 % от общего числа жителей города. К тому же украинцы были социально и политически униженной частью населения. Их не допускали ни к одной административной должности, ни к престижным местам работы во всех сферах деятельности, и редко кто попадал на учёбу в высшие учебные заведения. А всего накануне Второй мировой войны на украинских землях проживало свыше трёх миллионов лиц еврейского происхождения, что составляло 20 % мирового еврейства (в 1887 г. — 30 %). В разрезе приведённых цифр кажутся нелогичными утверждения, которые к сожалению стали хрестоматийными, о как-будто «традиционной ненависти украинцев к евреям». Скорее можно говорить о традиционной толерантности. Сколько и что бы не говорили, но та земля, на которой живут украинцы, всё таки чем то привлекала евреев и не была для них каким-то адом. Именно тут зародился хасидизм, расцвела литература на идиш. Отсюда вышли основоположники современной еврейской исторической мысли, известные писатели, художники, учёные. Тут находятся многие памятки еврейской религиозной культуры, тут могилы великих раввинов и мудрецов. Тут и поныне, несмотря на все былые трагедии, еврейская диаспора является пятой по численности в мире. Даже такой неприязненный к украинцам еврейский автор, как Элиях Йонес, вынужден признать, что в еврейском фольклоре, в народных песнях, отображено нормальное взаимоотношение с галичанами, на которое, безусловно, оказало влияние соседства с украинцами. Мотивы многих хасидских напевов позаимствованы из украинского фольклора.

Еврейские историки, которые отслеживают Катастрофу своего народа в Галиции, начинают исследования, как правило, с момента начала мировой войны. Такой подход исторически мотивирован, потому что обусловлен тем очевидным фактом, что именно с того времени в Галиции началось на организованном государством уровне массовое преследование и физическое уничтожение «враждебных элементов» тоталитарными репрессивными органами или иначе говоря — государственный террор, самый страшный из всех других форм преследования. Поэтому, чтобы понять отношение львовян, в частности и львовских евреев, к существующим в период Шоа режимам, необходимо начать рассмотрение трагических исторических событий не с июня 1941 года, как это делали советские «постгалановцы», а с сентября 1939 года, как это делают еврейские историки.

4

Первого сентября 1939 года, вместо того, чтобы, как положено школьнику пойти в школу, под невыносимо неистовые завывания заводских сирен и взрывы бомб, от которых ужасно содрогалась земля, я очутился в тёмном подвале. В этот день началась Вторая мировая война, которая длилась шесть долгих лет и которая грубо перевернула страницу львовской истории, полностью изменив устоявшуюся столетиями демографическую картину города: почти каждый второй львовянин погиб насильственной смертью, а большинство тех, кто выжил, должны были покинуть родные жилища.

Как-то сразу, с первых часов войны, сбитыми с толку бурными военными событиями жителями нашего дома инициативно взялся руководить Мойсей Блязер. Этот невысокого роста тридцатилетний собственник маленького мануфактурного магазина имел врожденные задатки лидера-организатора. Он быстро стал неформальным комендантом дома. Напуганные первыми разрывами бомб соседи беспорядочно, словно стадо овец, спускались в подвал — бомбоубежище. Благодаря энергичному, уверенному руководству Блязера удалось избежать паники, опасного в таких обстоятельствах явления. Он определил для каждой семьи место для размещения в подвале, мужчин проинструктировал об их действиях в случае разрушения дома или пожара, указав каждому его конкретные обязанности, и это обыкновенное организационное мероприятие успокоило, утихомирило людей.

В лексиконе взволнованных войной львовян начало звучать до этого неупотребляемое слово «алярм» (тревога). В первый день войны алярм длился недолго. Но с каждым последующим днём длительность тревог увеличивалась. Увеличивались потери гражданского населения от воздушных налётов, о чём постоянно говорили с преувеличением и опаской. Вскоре алярм стал постоянным — непрерывным. Самые пужливые жители дома почти круглосуточно находились в подвале. Они притянули из квартиры раскладушки, а некоторые сколотили дощатые нары. Женщины с детьми находились в подземелье почти постоянно, выходя наверх только при крайней необходимости.

До начала Второй мировой войны господствовало общее убеждение, что счастье привратно, что в случае большого конфликта воюющие стороны обязательно будут применять химическое оружие. Польская армия, в отличие от гражданского населения, имела необходимые средства защиты от газов. Для гражданского населения в продаже противогазы появились накануне войны в ограниченном количестве и стоили дорого. (В нашем доме такой гражданский противогаз имел только Блязер). Гражданскому населению рекомендовали спасаться от ядовитых газов с помощью марлевых повязок, пропитанных аммиаком. Хранились повязки сумочках из плотного материала. Достаточно было в первые дни войны кому-то в нашем подвале подозрительно покрутить носом и крикнуть страшное слово «газы!», как люди хватались за свои сумочки. Резкий запах аммиака усиливал переполох. Блязеру не без труда удавалось успокаивать волнение слишком эмоциональных и темпераментных жителей дома. Через несколько дней о ядовитых газах забыли, а повязки с аммиаком выбросили в мусорник. Как не удивительно, гражданское население очень скоро привыкло к бомбардировкам, обстрелам и другим опасностям, рождёнными войной, хотя, казалось бы, такое положение является нормальным только для военных. Однажды после обеда, когда на редкость было спокойно и тихо, мы выбрались из бомбоубежища в свои квартиры, чтобы съесть горячего и, главное, помыться. Через недостаток воды в кранах дело с мытьём затянулось. Необходимо было принести воду из колонки на улице, которую мы называли «помпой» (насосом). Такие металлические «помпы» стояли почти на каждой улице, но спустя, в советские времена, они были бездумно ликвидированы. Установленная на улице Клепаровской ещё в австрийские времена колонка к удивлению уцелела и стоит поныне на прежнем месте. Пользуясь задержкой, я выскользнул за порог на улицу, посмотреть на белый свет. На лестничной площадке меня встретил сосед — торговец молочными продуктами по фамилии Мормурек. Этот всегда приветливый, улыбающийся пожилой еврей с большой седой бородой отличался ревностным хасидским набожеством. Каждую пятницу Мормурек выносил во двор (жил он в тесной комнатушке) живую курицу с завязанными лапами. Птицу держал он головой вниз. Затем Мормурек очень быстро раскручивал по широкому кругу птицу, пока, словно спелая вишня, не краснела голова от накопившейся там крови, а затем он резал курицу. Говорили, что таким способом Мормурек придерживается иудейского ритуала, который запрещает употреблять в пищу кровь.

— Загляни на минутку ко мне, покажу тебе что-то интересное, — ласково обратился ко мне молочник.

Заинтригованный, я вошёл. Дверца кухонной плиты в его квартире была открыта настежь, в глубине плиты между дровами белела скомканная бумага, поверх бумаги желтела кучка аккуратно сложенных деревянных чурок, которые в быту называли «смоляками». Рядом, на кухонном столе, виднелась спичечная коробка, на ней — спичка, дальше лежала конфета в разноцветной обертке.

— Чиркни спичкой, подожги смоляки, а потом возьми себе конфетку, — попросил Мормурек.

— Зачем? — не понял я.

— Чтобы нагреть еду, — объяснил он.

Только теперь я заметил на плите горшок с супом.

— Почему вам самому этого не сделать?..

— Мне нельзя, — замялся Мормурек.

Я выполнил, чудную, на мой взгляд, просьбу. Огонь загорелся, а я забрал себе сладкий подарок. Когда рассказал дома, то мне объяснили, что в «шабес» (субботу) евреям, согласно их религиозных канонов, запрещается какая-либо работа, в том числе и приготовление еды. Набожные львовские евреи ревностно придерживались этих предписаний. Каждый раз, в вечернее субботнее время мои еврейские сверстники исчезали со двора, где мы вместе игрались, а в еврейских квартирах закрывались двери. Иногда, заглядывая в окна, я наблюдал, как торжественно зажигался подсвечник, а глава семьи читал «шабесовую» (субботнюю) молитву. В «шабес» даже львовские улицы заметно пустели.

«Не должны христиане, — поучал меня отец, — в иудейские дела вмешиваться и не должны помогать евреям обходить их же собственные религиозные запреты. Это — еврейские проблемы, с которыми они сами должны справляться. Тот, кто им в этом помогает, есть «шабес-гой».

Находясь в еврейской среде, я знал, что слово «гой» («чужак») презрительное, аналогичное слову «нехристь».

Другая религия — другие обычаи. Я часто видел еврейских мужчин в ритуальной накидке — талесе, наблюдал как они с помощью кожаных ремешков прикрепляли на лбу и на левую руку чёрные коробочки (тефлины) и так предавались молитве. Эти и иные особенности еврейских религиозных практик воспринимались в нашей семье со спокойным пониманием. «Такой у них закон», — говорили по этому поводу. Так же воспринимали еврейские обряды и все наши родственники и знакомые: так требует еврейское вероисповедание. Вообще во Львове очень мирно сосуществовали различные религиозные обряды украинско-византийской, римо-католической, армянской и лютеранской церквей. Точно также сосуществовали вместе с ними и ритуалы иудаизма, хотя иудейская религия сильно отличается от христианской, и, соответственно, сильно отличаются и обряды. На уровне обрядовых взаимоотношений между религиозными конфессиями каких-либо антагонистических проявлений во Львове, в моё время, не наблюдалось. Например, традиционно на праздник Крещения Господнего (Иордан) украинские священники освящали воду в колодцах львовского Рынка, которую, как святую, брали для себя украинцы и поляки. Зато вопреки часто распространяемым теперь наивным утверждениям относительно общественно-политической жизни, романтической идиллии не наблюдалось, а была ожесточённая национальная борьба, которая переходила в лютую ненависть. В основном это касалось поляков и украинцев. В украинско-еврейских отношениях господствовали взаимное недоверие, настороженность, пересуды и, самое меньше, безразличие, особенно со стороны евреев, но ненависти не чувствовалось, хотя определённые еврейские авторы любят утверждать, что глубина и постоянность ненависти украинского народа к евреям достойны удивления.

5

Немецко-польская война все больше набирала обороты — силы были явно не равны.

Вскоре фронт подкатился к стенам Львова и он стал осажденным. Город начали обстреливать из полевой артиллерии, к счастью не часто. Один шрапнельный снаряд попал в верхний этаж нашего дома. В соседнем дворе шрапнелью ранило людей, которые неосторожно вышли в этот момент из укрытия. В нашем доме жертв не было, только повылетели стёкла из окон да весь двор покрыло толстым слоем битого кирпича и штукатурки. В один из дней затрещали частые выстрелы стрелкового оружия. Немцы приблизились почти за полсотни метров к нашему дому — впритык к костёлу св. Анны. Захватить внезапно город им не удалось. Польские войска пошли в решительное контрнаступление и немцев отогнали.

С течением времени подвал-бомбоубежище превратился на большую «коммуналку». То тут, то там гудели примусы, разносились запахи еды, слышалось хныканье детей, женские пересуды. Внутренне-родственная жизнь в значительной мере потеряла свою интимность. Ежедневные семейные взаимоотношения, отношение стариков к молодежи, родителей к детям, мужей к жёнам невольно стали доступными для посторонних ушей и глаз. Еврейские семьи демонстрировали твёрдые моральные устои и семейный лад. Еврейские мужчины не имели дурной привычки по любому поводу создавать весёлые компании, чтобы выпить. Алкоголь их вообще не интересовал, редко кто из них курил. Еврейские отцы нежно и умело относились к своим потомкам, прежде всего, беспокоясь об интеллектуальном развитии ребёнка. С малых лет детям вбивали в голову, что они особенные, мудрые, талантливые, потому что принадлежат к избранному Богом святому народу. «А вы будете называться священниками Господа, — служителями Бога нашего будут именовать вас; будете пользоваться достоянием народов, и славиться славой их» (Исая, 61, 6)

Как я уже говорил, люди быстро привыкли к военной жизни в подвале. Мужчины создали для себя как бы дискуссионный клуб: охотно часами обсуждали положение на фронтах, военную стратегию, политическую ситуацию, подробно рассматривали и другие мировые проблемы. Военный конфликт тогда не маскировался идеологическими причинами. Между двумя враждующими народами — немцами и поляками, шла открытая война за территорию, о чём говорилось в открытую. У женщин были свои темы для разговоров. В подвальных мужских беседах непререкаемым авторитетом признавался Мойсей Штарк или Мусе, как его обычно называли знакомые. Этот молодой, неженатый математик давно перенимался политикой. До войны Мойсея Штарка несколько раз на короткое время задерживала польская полиция за «вывротову» (подрывную — пол.) коммунистическую деятельность. Формально Мусе не принадлежал к действующей на нашей территории московской агентуре — малочисленной компартии Западной Украины. Но как идейный марксист, брал участие в пропагандистских акциях (распространение листовок, участие в запрещённых собраниях, манифестациях и т. п.) тех гореизвестных «капезеушников». Говорили, что за эту работу, которая должна была ослабить польское государство и одновременно расколоть украинское освободительное движение, из кассы московского Коминтерна платили неплохие деньги.

В один из дней жителей дома переполошила немецкая листовка. Авиация люфтваффе разбросала листовки с обращением к жителям Львова с требованием о капитуляции. Иначе угрожали безжалостным всеобщим штурмом города. Для спасения гражданского населения, предлагалось женщинам, детям, мужчинам, возраст которых был за 50 лет, покинуть город с 10 часов утра до 17 и двигаться в направлении Збойска — Ляшки Муровани. В подвале было проведено небольшое совещание. Блязер выступил против бегства из города. Его единодушно поддержали главы семейств. Однако нашлись львовяне, которые послушались немецкое командование. По Клепаровской улице в направлении Збойска шли пожилые мужчины и женщины с детьми. Одеты были как в туристический поход: рюкзаки, сапоги, в руках — посохи. Среди беглецов евреев не было видно. Они не поддались немецким обещаниям. И имели резон. Основную группу гражданских беглецов, собранных в лесу, немецкие самолёты уничтожили с воздуха, забросав бомбами. Осада города продолжалась.

Мусе первым откуда-то принес неожиданное известие, что Красная армия перешла польскую границу и направляется во Львов. В то время газеты до нас не доходили, а тогдашние примитивные детекторные приемники на кристаллах имели ограниченный диапазон, а дорогие ламповые радиоаппараты были ещё большой редкостью. Простой народ питался слухами и сплетнями. Львовяне неоднозначно восприняли неожиданный поход Красной армии. Так как между Речью Посполитой и Советским Союзом существовал торжественно подписанный пакт о ненападении, то некоторые поляки стали логично допускать, что большевики идут как союзники Польши на помощь. Они не знали, что принципы советской внешней политики лежали в глубоком неуважении к суверенитету соседних государств и к международным соглашениям. Протрезвление наступило быстро. До сих пор уверенные в себе чванливые офицеры, которые считали, что Польша есть «silna, zwarta i gotowa» (сильная, объединённая и готовая — пол.) и свято верящие, что могучая Франция выполнит свои обязательства: вот-вот перейдёт к офензиве (наступлению — пол.) и нанесёт Германии молниеносный сокрушительный удар, теперь растерянно засуетились. Всякая надежда потухла. Неизбежный военный крах Польши становился для всех очевидным.

От реки Збруч, которая служила границей, к городским предместьям Львова Красная армия пришла за три дня. Наши непоседливые соседи по дому — братья Роман и Владислав Желязны — побывали в тот же день на лычаковском предместье (рогатке) и принесли оттуда невиданную до сих пор денежную купюру с изображением лысой головы. Потом опостылевшее изображение лысого вождя долгие годы не исчезало с улиц и площадей Львова. Братья рассказали, что на лычаковской рогатке уже находятся красноармейские патрули, а Львов должен отойти под власть большевиков. Им никто не поверил. За свои связи с уголовным миром братья среди нас славились как нечестные люди. Много львовян надеялось, что Львов заберут немцы, хотя бы по той причине, что город полтора столетия находился под австрийским (то есть немецким) управлением. Но в этот раз братья говорили правду.

Вследствие ультимативных переговоров, польский гарнизон Львова 22 сентября 1939 года, вынужден был капитулировать именно перед Красной армией. Немецкий вермахт, согласно тайного договора Риббентропа — Молотова, отступил на запад, за речку Сян. В полдень в день капитуляции тревожная тишина на улицах и площадях города сменилась настоящим безвластием. Польские солдаты, среди которых было немало украинцев и белорусов, радостно швыряли свои винтовки, боеприпасы, каски и другое военное снаряжение и длинными колоннами шли сдаваться в плен. К слову, в польскую армию на войну было мобилизовано свыше 150 тысяч украинцев, из которых 6 тысяч погибло. Это потом счёт украинцев, которые погибнут в боях с гитлеровцами, пойдёт на миллионы. В тот трагический для польских патриотов день отмечались случаи, когда гордые офицеры от отчаяния стрелялись.

С началом осады Львова в нашем квартале разместился штаб соединения, и в доме в качестве квартирантов проживало несколько штабистов. Один из них, молодой элегантный офицер, красивый блондин, который ухаживал за Идой Штарк (казалось что не без взаимности), притянул в подъезд дома станковый пулемёт на колёсиках и стал выкрикивать, что большевикам живым он в руки не дастся, будет отстреливаться до последнего. Коллеги-офицеры, повторяя: «Янек, в этом нет смысла», еле его успокоили. Когда Янек немного остыл, товарищи повели его к Иде Штарк. В то время бедлама и бездумья она показала незаурядную смекалку и практическое понимание ситуации. Ида привела своего красавца в нашу квартиру и попросила моего отца, который имел одинаковый рост, переодеть Янека в поношенную гражданскую одежду. Подчиняясь её приказу, офицер сбросил новенький шерстяной мундир и напялил на себя старую мятую одежду. Ида, словно режиссёр, со всех сторон рассматривала своего красавца, поправляя на нём одежду, наставляла, что ему необходимо горбиться, чтобы не выступала офицерская выправка. Она делала из польского офицера забитого сельского парня. Когда ему стало жаль добротных офицерских сапог, Ида резко крикнула:

— Не корчь из себя недоумка! По глянцевым сапогам тебя сразу узнают!

Переодетый в гражданское, в старых туфлях, в дырявой, замызганной шляпе Янек сел на велосипед, который ему в тот же день раздобыла Ида, и поехал боковыми улицами на юг. Он, как и большинство польских офицеров, имел намерение попасть в Румынию, а оттуда — в союзную Францию. Если ему это удалось, то своим спасением он должен быть обязан сообразительности еврейской девушки. Весной следующего года 20 тысяч польских пленных офицеров, среди которых были и украинцы, без суда и следствия были тайно расстреляны в Катыне, Осташкове и Старобельске под Харьковом. По сегодняшний день эта, осуществлённая в мирное время, варварская акция НКВД над пленными является кровоточащей раной польской истории.

Характеризуя тогдашние галицийские обычаи, необходимо добавить, что логическое завершение романа между польским офицером и еврейской девушкой было принципиально невозможным. Евреи упрямо и категорически выступали против смешанных браков, оберегая чистоту крови, а поляки требовали от иноверцев обязательного крещения. Однако если польско-еврейские браки и случались, то исключительно редкие случаи украинско-еврейских браков, газеты расписывали как о чрезвычайном происшествии.

6

Приход Красной армии львовяне оценивали не по классовым позициям, как этого хотели бы догматы-марксисты, а чисто по этническим. Потом я неоднократно имел возможность убедиться, что так званые классовые оценки для простых людей были, вопреки надеждам марксистов, второстепенными и малозначительными. По мнению тогдашних львовских поляков, наступила враждебная российская оккупация — четвёртый раздел Польши. «Но, — утешали себя они, — война ещё продолжается». В окончательной победе союзников, которыми являлись Франция и Англия, поляки не сомневались и надеялись, что большевистская оккупация временная, а владение Польши Львовом снова восстановится. Никто из них не мог и предположить, что вековое польское господство и привилегированный статус господствующей нации, который имели поляки в Галиции, именно тогда навсегда завершилось. Не допускали такого развития событий и галицийские евреи. По свидетельству историка Элияха Йонеса, на секретном совещании еврейских лидеров Галиции было решено вступить с поляками в переговоры с целью согласования позиций; евреи тоже надеялись на быстрое восстановление польского господства. Украинцы, которые, наверно, наилучше понимали тоталитарную сущность московского большевизма, в определённой степени сбитые с толку демагогической пропагандистской кампанией «освобождения от польского ига», настороженно присматривались к «освободителям». Украинцы оценивали ситуацию как смену оккупантов. Красная армия пришла под официальным лозунгом освобождения украинских трудящихся от польского панского ига. В обращении Н. Хрущёва — члена Военного Совета фронта — к красноармейцам было написано: «Советские воины идут в Западную Украину и Западную Белоруссию не как завоеватели, а как освободители украинских и белорусских братьев». Молотов тогда лицемерно заявил, что СССР «подаёт руку помощи братьям-украинцам». Это заявление украинцы Галиции сразу же дополнили: «Нам подают руку, а ноги мы должны протянуть сами». За пропагандистской завесой об «освобождении единокровных братьев» прятался старый московский императив, который требовал овладения всеми украинскими землями для беспрепятственного проведения полной ассимиляции «малороссов». Но теперь простые галицийские евреи встретили Красную армию цветами и неподдельным безоговорочным энтузиазмом. Их радость была такой бурной, такой откровенной искренней и пылкой, что очень шокировала. Особенно шокировала поляков, которые почему-то относились к галицийским евреям как к польским патриотам и поэтому считали, что со стороны евреев проявилась вопиющая неблагодарность, чуть ли не национальная измена. Темпераментная еврейская молодёжь даже бросалась целовать броню советских танков. Вокруг звучали восторженные возгласы: «Да здравствует товарищ Сталин!», «Да здравствует Советский Союз!», «Да здравствует Советская Украина!». Я впервые услыхал, как еврейская толпа с увлечением скандирует на украинском языке. Портной Самуэль Валах прицепил на свою тёмную рубашку красную звездочку и так с ней важно ходил с выражением на лице, словно он случайно стал Ротшильдом. Мусе Штарк в те редкие минуты, когда появлялся дома, опьянённый от счастья мурлыкал какие-то советские военные марши.

Бурно-радостная реакция евреев на приход Красной армии имела свои весомые основания. Галицкие евреи были тщательно проинформированы о теории и практике антисемитизма Гитлера. Еврейская пресса Польши в отличие от советской подробно информировала читателей об антисемитских преследованиях в Германии. Другое дело, что в 1939 году никто даже приблизительно не мог представить возможности гитлеровского народоубийства. Необходимо добавить, что евреи радовались ещё и потому, что лишились унижения со стороны польских шовинистических кругов.

В первый же день краха польского господства в нашем доме под руководством недремлющего Блязера состоялось небольшое мужское совещание. «В городе воцарилась анархия, наступило безвластие, происходят самосуды», — драматично начал его Блязер. Мужчины в знак согласия закивали головами. Его слова воспринимались с пониманием. Кто как кто, а жители нашей улицы хорошо знали, что за их плечами находится предместье Клепаров, где гнездятся преступные банды и очаги проституции, проживают маргинальные типы: пьяницы, бездельники, мошенники, для которых тюрьма — дом родной. К слову, и сегодня там находится неблагополучная «Индия» — очаг наркоторговцев и криминалитета.

Криминальным районом считался и Лычаков, особенно пресловутым — Замарстынов. Слоняться «чужакам» по Замарстынову не только ночью, но и даже вечером было не совсем безопасно. По данным львовской полиции, антиобщественного, «профессионально безработного» городского сброда насчитывалось свыше 4 тысяч особ мужского пола. Именно это отребье — «люмпен-пролетариат» с помощью польских армейских частей, как свидетельствуют объективные историки, учинило во Львове в 1918 году еврейский погром и одновременно не забыло ограбить спиртзавод. Теперь городская накипь, нацепив красные банты, тоже кинулось в неудержимом порыве к водочной фабрике Бачевского, магазинам с табачными изделиями, а затем стала растаскивать армейские склады и сводить личные счёты.

Дай им волю, понимали жители нашего дома, городские отбросы, согласно большевистского лозунга: «Грабь награбленное!», будет делать преступные, грабительские налёты на спокойных граждан, которых они называли «буржуями». В конце концов, это тогда понимали все. Первый советский начальник Львовского гарнизона вынужден был публично, через прессу, признать, что определённые группы населения разворовывают имущество, которое принадлежит государству, армии, фабрикам, заводам, складам, магазинам, частным владельцам и другим организациям. Начальник гарнизона призвал положить этому конец. Забегая вперёд, отмечу, что при всех последующих изменениях власти во Львове (1941 г. и 1944 г.) городской сброд по стереотипному сценарию делал налёты на спиртзаводы Бачевского, табачные магазины, растаскивал государственные склады, магазины, фабрики, грабила зажиточных граждан и расправлялась с сотрудниками правоохранительных органов и личными врагами. Еврейские исследователи львовского Шоа марксистского направления почему-то неохотно вспоминают об этом суто социальном явлении — городском люмпене. Им больше нравятся какие-то «врожденные», то есть генетические (расовые), антисемиты, особенно украинского происхождения.

— Тюрьмы открыты, — информировал на совещании Блязер, — полиция исчезла, уголовники и хулиганы настроены на разбой. По улицам шатаются пьяные банды, устраивают самосуды. Необходимо организовать самозащиту, создать группы самообороны.

— Голыми руками не защитимся, — сказал кто-то.

— В Иезуитском городе лежат горы брошенной на произвол амуниции и оружия, — ответил Блязер. — Необходимо их оттуда взять.

Блязера послушали. Из Иезуитского города (теперь парк Ивана Франко) принесли с десяток новеньких польских карабинов и ящик патронов. Аналогичным способом вооружались и другие дома нашего квартала. В подъездах выставили вооружённые караулы. Там где этого не сделали, имели место случаи налётов грабителей.

С момента капитуляции Львова польская государственная полиция («полиция панствова») сразу прекратила нести службу. Состояла она из одних поляков. Отдельные ее подразделения попробовали вырваться из города. На Сиховском предместье группу полицейских-беглецов окружили энкаведисты и расстреляли на обочине шоссе из пулемётов. Это была наглядная показательная акция, которая предвещала будущие физические чистки так называемой «буржуазной» администрации. Сохранялась некоторое время созданная на скорую руку польская общественная полиция. Украинцы и себе создали добровольную рабочую гвардию. В эту гвардию вступил и наш сосед Николай Щур. Ему выдали красную нарукавную повязку и трофейную польскую винтовку. Находился Николай в рабочей гвардии всего четыре — пять дней. Однажды вечером он вернулся без повязки и оружия. «Сегодня мы собрались на Цитадели, — рассказывал Щур моему отцу. — Перед ними выступил командир и сказал: «Расходитесь, люди добрые, по домам, нечего нам тут делать. Сняли с нас, украинцев, деревянные оковы, а надели железные».

Вместо польской общественной полиции и украинской рабочей гвардии вскоре большевики организовали профессиональную, «рабоче-крестьянскую» милицию. В неё спешно вступило много еврейской молодёжи, немного украинской, наименьше польской. Во главе львовской милиции встал «товарищ» Рейзман, затем такой же «товарищ» Барвинский. Много евреев вскоре заняло различные должности в советских органах управления. Среди поляков это вызвало возмущение, их монопольное положение было ликвидировано.

7

С первого же дня установления советской власти на Западной Украине была запрещена деятельность и распущены все без исключения политические партии, общественные организации и общества, с «Красным Крестом» включительно. Коминтерн с удивительным предвидением, чтобы не мешал, распустил свою КПЗУ ещё за год до войны. Впрочем деятельность одной политической силы осталась вне досягаемости новой власти. ОУН как была, так и осталась в подполье, не испрашивая разрешения на существование. Кроме политических и общественных организаций, были немедленно закрыты все газеты, журналы, издательства, независимо от их политической окраски. Надо отметить, что перед войной во Львове выходило (не верится) 300 периодических изданий. Вместо традиционно широкого политического спектра львовской прессы (первая газета в Украине появилась в 1776 году именно во Львове) под видом газеты начали выходить две убогие партийные агитки — одна на украинском, другая на польском языках. Под тотальный контроль были взяты радиовещание, театры и кино. Таким образом львовян лишили источников достоверной информации. На долгую половину столетия Галичане забыли, что существует реально настоящая свобода слова. Общественность стала полностью дезориентированной как раз в момент столкновения двух миров: московско-большевистского и европейского с их различными политическими, моральными и экономическими устоями.

Ошарашенные нарастающими изменениями люди естественно хотели знать, как им будет при новом режиме. В первые два-три дня львовяне массово выходили на улицы, желая вступить в контакт с красноармейцами, которые заполнили город. Поражало убогое, некрасивое, неевропейского фасона обмундирование Красной армии — землистого цвета шинели, гимнастёрки до колен, широченные галифе, остроконечные войлочные буденовки, обмотки, кирзовые сапоги. Зато вооружение и военная техника, в частности танки, на голову были выше польских.

На следующий день вечером на Яновской (теперь Шевченко) улице, до ее пересечения с Клепаровской, остановилась длинная механизированная военная колонна. Стоял погожий теплый осенний день. Из всего выходило, что колонна собиралась ночевать под открытым небом. Красноармейцы по команде маршировали взводами к находящейся рядом парфюмерной фабрике «Одоль» на «оправку». На ужин солдатам выдали сухой паек. Жаждущие информации жители прилегающих кварталов буквально облепили броневики и автомашины колонны, пытаясь пообщаться с военными. Им хотелось услышать непосредственно из уст людей в шинелях ответы на свои многочисленные вопросы о житии-бытии в «Стране Советов».

Но выяснилось что без разрешения политруков-комиссаров «бойцы» или «красноармейцы» (слово «солдат» тогда не употреблялось) не смели проронить и слова. Политруки стремились сами разговаривать с народом и решали, кто из бойцов может общаться с гражданскими, а кто нет.

Конечно, комиссары тщательно следили за самим развитием бесед. На все вопросы типа: «Есть ли у вас тот или иной товар, или то или иное изделие?», бойцы, под бдительным взглядом комиссаров, непременно, словно попугаи, отвечали: «Есть многа, многа». На этой почве родилось множество львовских анекдотов. Самым популярным был о лимонах. На вопрос, есть ли в Советском Союзе цитрини (лимоны), красноармеец, хоть и не понимал, что это такое, бодро отвечал: «Есть многа, два завода делают, адин в Маскве, втарой в Харькаве». На лукавый вопрос, есть ли в Советском Союзе «шкарлатина» (скарлатина), красноармеец бездумно заученно так же отвечал: «Есть многа, многа».

Языковые недоразумения случались и с другой стороны. Красная армия имела официальный эпитет: «рабоче-крестьянская». Некоторые простые львовяне, не понимая значения русского слова «крестьяне», переводили его как «христиане». Особенно старые богомольные женщины очень были довольны, что армия называется, по их мнению, христианской. Какое же было разочарование, когда от комиссаров «христианской армии» они услышали, что никакого Христа не было — «эта выдуманная личность». Более того, услышали, что нет и самого Бога. Тогда же рассказывали такой анекдот: Чинит большевик посреди дороги автомобиль. Подходит мужик и говорит:

— Бог в помощь!

— Нет, — говорит солдат, — у нас в Советах так не здороваются. У нас говорят: «Зря работаешь!», а отвечают «Правду говоришь!».

Общение с красноармейскими командирами (слово «офицер» не употреблялось) тоже не было легким. Львовяне 1939 года с трудом понимали русский язык. Для поляков — русский тяжелее для понимания чем словацкий или чешский. В лучшем положении пребывали украинцы. Среди только что мобилизованных красноармейцев на «польский поход» попадались жители Подолья, их говор мало чем отличался от разговорного языка, которым пользовались украинцы Львовщины.

Мой отец остановился около одного такого стройного, чернявого подолянина переброситься словами. Тот ему чем-то понравился и отец пригласил его к нам на чай. Политрук, который внимательно следил за беседой, запретил подолянину отлучаться и тут же прекратил беседу. Не помогло объяснение отца, что живет он тут совсем рядом, и зовет только на минутку. И тогда мой отец, человек зажигательный и настойчивый, решился на отчаянный шаг. Он смело подошел к штабной машине и громко, чтобы слышала окружающая гражданская публика, заявил, что, мол, он львовский пролетарий, хочет поговорить по важному делу с главным командиром. Вокруг собралась солидная толпа львовских зевак. Командир нехотя вышел из машины.

По профессии мой отец был полиграфистом-цинкографом. Для изготовления цинкографического клише использовали соляную кислоту. Согласно требований техники безопасности работать с кислотой необходимо было в защитных рукавицах. Цинкографы в основном пренебрегали рукавицами, потому что они мешали, и поэтому страдали от поверхностных ожогов. Руки, а точнее ладони, на определенное время, до заживления, получали из-за ожоговых шрамов ужасный мозолистый желто-белый вид, словно у каторжанина, хотя цинкографическая работа и не требовала значительных физических усилий. Отец, который тоже не любил работать в рукавицах, протянул командиру свои недавно обожженные кислотой ладони и спросил: «Разве нельзя мне, рабочему, пригласить к себе на минутку бойца рабоче-крестьянской армии на стакан чая? Живу ведь рядом».

Демагогический «классовый» прием сработал. Командир глянул на пролетарские ладони, на притихшую толпу гражданских, которые собрались вокруг, и с любезной улыбкой удовлетворил просьбу «львовского пролетария». Но политрук думал по-своему. «Один не пойдет, пойдут двое», — распорядился он и присоединил к подолянину вертлявого рыжего россиянина. Подумав еще, поправил на ремне кобуру с наганом и решил сопровождать красноармейцев лично.

Так в нашей квартире оказалось три красноармейца: украинец, россиянин и еврей. На столе появился чай и, конечно, «к чаю». Вскоре интерес привел к нам соседей: Мойсея Блязера, Муся Штарка, Весту Вайсман, братьев Желязных и кого-то еще. Стали говорить все одновременно. Наша домовладелец Вайсман с трепетом спросила, правда ли, что советская власть будет забирать дома. Комиссар весело прищурился и ответил: «Пролетарская власть не дома забирает, а их жирных собственников». Когда напряжение разговора немного спало, кто-то обратился к политруку на идишь. Тот вначале сердито отмалчивался, долго делал вид что не понимает, но, наверное, нашлись необходимые слова, потому что политрук вдруг засмеялся и ответил. Слово за слово, и Мусе забрал политрука к себе на отдельный разговор. Бойцы остались без бдительного «всевидящего» ока. Рыжий был родом из московской глубинки, украинского языка почти не понимал и непрерывно, мешая беседе, переспрашивал. Подоляк шепнул отцу, что неплохо бы было для святого спокойствия «кацапа» напоить. Деликатное задание было поручено опытным в этих делах братьям Желязным. Братья оправдали надежды. Они к удивлению быстро нашли с рыжим общий язык, заманили его к себе в квартиру и вскоре, не выпуская из рук рюмки, он крепко спал, положив голову на стол.

Таким образом отец наконец остался наедине с подолянином, чего он хотел с самого начала. Мать хлопотала на кухне, а я притих, делая вид что занят игрой «каро» (игра типа кубика Рубика). Мужчины заговорили о колхозах, еще про что-то. В разгар беседы отец стал покусывать нижнюю губу — верный признак, что готовится задать важный вопрос. И он спросил:

— Правда ли то, что на Большой Украине в тридцать третьем году множество народа умерло с голоду?

Подолянин от этих слов очень сник, перевел взгляд на образа (иконы), на портрет Шевченко и, выпив рюмку, тихо ответил:

— Пол Украины умерло. Выморили бы всех, но спохватились, что некому будет обрабатывать землю.

Из его глаз беззвучно скатилось две слезинки. Отец же с укором спросил:

— Как люди могли покорно, как овцы, допустить до этого?

— Поживете, увидите, — хмуро ответил подолянин и посмотрел изболевшими глазами.

Надо сказать, что тогдашние украинцы из восточных областей — «схидняки», попав в жилища «западенцев», вдруг оказывались в привороженной атмосфере патриотизма и религиозности, о которой имели только очень неясное представление и о какой их подлинно украинское сердце тайно мечтало.

На следующий день к нам зашёл Мусе. Выглядел он потухшим. «До сих пор мы жили в государстве, — сообщил Мусе, — где разрешалось все, что не запрещено законом. А теперь живем в государстве, где запрещено все, кроме того, что приказано». Отец не раз повторял эти слова Мусе.

8

Из районного центра Мостиска, что на трассе Перемышль — Львов, где, как обычно в галицийских городках большинство населения составляли евреи, к нам приехал дальний родственник — молодой парень по имени Павел. Павел должен был осенью 1939 года жениться, но через неожиданное начало войны свадьбу, понятно, пришлось отложить. Как только общая ситуация более-менее успокоилась, Павел прибыл во Львов кой-чего купить себе на свадьбу. Откладывать дальше свадьбу не хотел и, как утверждал, не мог.

Отличался Павел талантом к артистизму и веселым характером. Если бы не физический недостаток — имел на один глаз косоглазие, что, кстати, спасло Павла от военной мобилизации, то, возможно, у него был шанс попасть на театральную сцену. Павел не первый раз демонстрировал нам спектакль одного актера и мы, в общении с ним, провели чудесный вечер. Он, достигая необходимого комического эффекта, изобразил в личностях польских офицеров, которые в первые дни войны напыщенно горланили: «Завтра будем в Берлине!», а уже на второй — прятались от вездесущих немецких самолетов в бурьянах и по крестьянским огородам.

Спел нам Павел и новомодную песенку — быстрый отклик на военные события. Из этой популярной тогда среди украинцев народной песни мне запомнилось несколько строф:

Німецькі бомбовці над Львовом гуділи,

Польскі офіцери в капусті сиділи.

У неділю рано сталась новина:

Розпалася Польща на дві половини.

Одну половину взяли собі німці,

Другу половину — червоноармійці.

— Чи ви, ляхи, спали, чи ви в карти грали,

Що ви свою Польщу на війні програли?

— Ми спати — не спали, ми в карти не грали,

Як підїхав німець, ми страшно тікали.

Світи місяченьку, скоса на Варшаву,

Бо вже вража Польща навіки пропала.[1]

Павел, но уже серьезным тоном, рассказал нам свои впечатления о немецкой армии, которую имел возможность видеть вблизи. Мостиски находилась в той части Галиции, которая в ходе немецко-польской кампании попала под кратковременную оккупацию вермахта. Согласно договоренностям Гитлера — Сталина, после 17 сентября немцы оттуда начали отходить на демаркационную линию за реку Сян.

В словах Павла, а точнее, в рассказах о боевой выучке, организованности, техническом оснащении немецкой армии звучало безоговорочное восхищение. Он показал, опять в личностях, как бравые немецкие солдаты, сломив польское сопротивление, захватили Мостиски. В его жестах польские военные выглядели растерянной отарой овец, а немцы, с засученными рукавами, — умелыми пастухами, которые добросовестно выполняли свою работу. «У них такой шик, такая манера воевать, — рассказывал Павел, — идти в бой с закатанными рукавами. Все немецкие солдаты — молодые, сильные юноши, — продолжал Павел, — ребята весёлые, красивые. Армия — полностью моторизированная. Даже пехота передвигается на машинах. Кроме того огромное количество мотоциклов, танков, бронетранспортеров и авиации. Снабжение у них работает как часы. Немецкие солдаты всем полностью обеспечены, ничего не забирают у населения.»

Экзальтированная восторженность Павла немцами воспринималась без возражений, как должное. Галичане, которые свыше шести поколений (150 лет) находились под властью австрийских немцев, привыкли очень высоко ценить все немецкое. Вообще считалось, что немцы имеют исключительные организаторские способности, очень дисциплинированы, отличаются добросовестностью и старательностью в работе и упорны в достижении цели. Впрочем, такое мнение о немцах существует и поныне.

— К гражданскому населению, продолжал Павел, — солдаты относятся корректно. Немцы не любят только воровство и почему-то очень не терпят евреев.

И стал Павел рассказывать удивительные вещи. В воскресенье, в полдень, когда народ в Мостиске выходил из местной церкви и костёла, немцы согнали группу почтенных, уважаемых в городке евреев на площадь Рынок. Им вручили метлы и на глазах прохожих, издеваясь, заставили подметать центральную площадь. Типичная немецкая псевдошутка, рождённая немецкой манией чистоты. Среди «дворников» был раввин Мостиски, он же учитель немецкого языка, известный адвокат, уважаемый жителями городка доктор и несколько зажиточных купцов, среди них — самый крупный торговец зерном в районе (Павел назвал его фамилию). Их заставили подметать улицу в еврейский праздник, когда верующим не разрешалось вообще ничего делать, только молиться. Кто, по мнению немцев, не проявлял рвения в работе с метлой, того били дубинками. Особенно лютовали солдаты, одетые в черную форму, у которых на пилотках было изображение черепа и скрещенных костей.

— Солдаты в черной военной форме, — рассказывал Павел, — схватили на улице несколько хасидов, обрезали им пейсы, вынудили их ездить один на другом и всячески над ними издевались. А в конце очень сильно избили. Вообще они так ненавидят евреев, что готовы их убивать, — сделал вывод Павел осенью 1939 года.

Мой отец пережил Первую мировую войну и хорошо был осведомлен о порядках в немецкой и австрийской армиях, где не было места антисемитизму. Его очень удивило, что законопослушные немецкие солдаты, которые славились крепкой воинской дисциплиной, могли самостоятельно издеваться над мирным гражданским населением, притеснять и мучить евреев.

— Тут что-то не так, — сказал он. — Без приказа сверху немецкий солдат, знаю, ничего такого не сделает. Тут, наверное, замешана самая высокая власть, скорее всего, сам Гитлер.

О том, что Гитлер ярый антисемит, знали все, но чтобы немецкая армия стала делать погромы гражданского населения, не могли понять. Ведь армия традиционно считалась аполитичной.

Со временем во Львове узнали, что подобным образом, как в Мостиске, немцы публично надругались над евреями на площадях Судовой Вишни, Дрогобыча, Стрия, Самбора, Добромыля и иных галицийских городков. Уже тогда возникало тревожное предположение, что эти показательно-провокационные акции осуществлялись евреями специально для поощрения местного населения к еврейским погромам.

9

Можно смело сказать, что Львов ни до того, ни после не видел такой крикливой, откровенно беспардонной, целенаправленной, всеобъемлющей пропагандистской кампании, как осенью 1939 года. Советская власть тогда готовила пародийные «выборы» в исключительно декоративное Народное собрание, которое задним числом должно было просить Москву и, конечно, лично «отца» Сталина включить «освобожденную» Западную Украину в состав СССР. Ежедневно с утра до вечера на предприятиях, в организациях, школах, на улицах, в домоуправлениях, даже медицинских учреждениях специальные агитационные бригады организовывали митинги, читали лекции, доклады, проводили агитационные беседы. Самолёты разбрасывали над улицами города агитлистовки. Бывшее польское правительство и польское управление непременно называли «буржуазным», а польское государство — «панским». Досоветскую действительность всесторонне шельмовали как период угнетения, эксплуатации и беспросветной нужды. В то же время до небес восхвалялась будущая «зажиточная, цветущая жизнь в СССР». Об этом с утра до вечера кричали черные громкоговорители, развешенные на людных перекрестках города. Явка на ежедневные предвыборные митинги была вроде свободной, но на самом деле — «непринудительно-обязательной». Страх перед Сибирью гнал закрученных в водоворот событий людей на большевистские агитационные сборища. Естественно, также было природное желание как-то приспособиться к новому образу жизни.

Как упоминалось, львовяне тогда плохо понимали русский язык. Называли его «какаючим». Когда на этом языке выступал военный, слушатели вежливо молчали, но только по-русски выступать начинал гражданский, как неудовлетворенная аудитория протестуя шумела: «Не понимаем! Говорите с нами на польском или на украинском!»

Сам митинг делился на две части: политическую и художественную. В нудной политической части без конца повторялись те же самые призывы и лозунги в различных вариантах. Начинался митинг с осуждения проклятого капиталистического прошлого под выкрики «Позор Пилсудскому!», а заканчивался пламенным призывом «Да здравствует наш отец Сталин!». Ораторы в нужном месте первыми начинали аплодировать, вынуждая аудиторию повторять аплодисменты за ними. В художественной части, кроме профессиональных, нередко выступали и самодеятельные артисты. Вокальные номера чередовались с поэзией или, как это еще называли, художественной читкой. В репертуаре самодеятельных артистов неизменной популярностью пользовалась «Старая сказка» Леси Украинки. Отрывки из этой поэмы декламировали на каждом митинге. Ударение делалось на таких «грязных» строках:

Мужикі цікаві стали,

Чи ті кості білі всюди,

Чи блакитна кров прольється,

Як проткнути пану груди?[2]

Намек был прозрачным. Чекистский террор уже показал свои когти и вскоре собирался схватить город за горло.

В завершение митинга председательствующий, по установившемуся ритуалу, обращался к публике: «Есть ли какие вопросы?». Однажды я был свидетелем, когда не очень трезвый каменщик из девятого дома нашей улицы сказал, что у него есть вопрос, но не с места, а с трибуны. Его любезно пригласили туда. Он взобрался на трибуну и громким голосом спросил:

— Скажите, когда вас, наконец, «шляк трафыть»?

Свой вопрос каменщик произнес на польском языке. Председательствующий, приезжий восточник, не понял эту галицийскую идиому, которая происходит от немецкого (ein) schlagen — ударить, бить, тут в понимании «Когда вы исчезните?» По требованию председательствующего каменщик снова повторил вопрос под общий смех аудитории. Кто-то из президиума тихонько объяснил смысл фразы. Председательствующий опомнился и сообщил, что каменщик очень пьяный и быстро распорядился, чтобы милиционеры стянули его с трибуны. Больше никто несчастного каменщика не видел.

В общественных местах Львова, на стенах высоких домов появились огромные портреты Сталина, Ленина и поменьше — иных коммунистических «вождей» — небожителей из Политбюро, среди которых, кстати, не было ни одного украинца или поляка, но был украинский еврей Лазарь Каганович. Всего вождей вместе со Сталиным было девять: Андреев, Ворошилов, Жданов, Калинин, Микоян, Молотов, Хрущев. Везде были развешены транспаранты с серпом и молотом, звездой и надписями типа: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» или «Да здравствует Сталинская Конституция!». Львовяне привыкли не обращать на них внимание. Но один из транспарантов вызывал у поляков дикую ярость. На нем было написано: «Да здравствует старинный украинский Львов!».

Смена власти в городе ощущается больнее, чем в деревне. Внезапно все многочисленные высокооплачиваемые престижные административные должности районного и областного уровня, а также должности в армии, полиции, судоустройстве, школах, образовании, культуре, руководящие должности в торгово-банковской сфере, в системе связи, на производстве стали для поляков недоступными. Им оставались рабочие места возле станков, на строительстве, в санитарно-очистных заведениях города, то есть в социальном плане поляков сравняли с украинцами. До поры, до времени сохраняла свои должности только польская «трудовая интеллигенция». Но доминирующие позиции удержать она долго не смогла.

Чтобы перетянуть на свою сторону «единокровных братьев», о которых говорил Молотов, проводилась поверхностная украинизация. В правительственных учреждениях Львова впервые зазвучал украинский язык, радио тоже заговорило по-украински. Стали наполовину украиноязычными театры. Но настоящим реальным шагом в прекращении вековой полонизации Галиции стал стихийный массовый переход школ на украинский язык. Всего за несколько месяцев количество украинских школ выросло с 371 до 5 536. Также возросло количество еврейских школ — с 23 до 103. Из 7000 западноукраинских школ в 1940 год польскими оставалось 984 школы. Пропорция 1 к 7 в основном соответствовала действительному количественному соотношению польского и украинского населения. Если еще добавить украинские этнические земли, которые очутились тогда у немцев за Сяном (Лемковщина, Засяння, Холмщина), то соотношение не в пользу поляков будет еще больше. Вот какого скромного результата достигли поляки за шестьсот лет политики всесторонней полонизации. Национальный состав Галиции накануне войны был следующим: украинцы — 4 257 тысяч (73,2 %), поляки — 984 тысячи (16,2 %), из них 73 тысячи колонистов 1920–1930 годов, и 570 тысяч (9,9 %) евреев. Кроме того, 49 тысяч (0,8 %) приходилось на немцев и других. Русские в предвоенной Галиции в статистике не значились. Чтобы понять дальнейший ход событий стоит эти цифры запомнить.

Галицкие евреи отнеслись к украинизации спокойно, хотя были сторонниками немецкой и польской культуры. Мусе Штарк, который любил почти каждый день приходить на беседы к моему отцу (по его понятию — общаться с пролетарием), попробовал перейти на украинский разговорный язык. На этом же языке Мусе принялся преподавать в университете, где сразу получил должность. Раньше евреям было тяжело получить должность в университете, а украинцам — невозможно. Львовский университет им. Яна Казимира (в период Австро-Венгрии — им. Франца І) переименовали в университет им. Ивана Франко. Как всегда, польская профессура всеми силами пыталась противостоять украинизации высших школ, в частности университета. Единственным аргументом у них было то обстоятельство, к которому они сами приложили руки, что на украинском языке, как негосударственном, не существовало учебно-научной литературы. В свою очередь, эта литература, не пользовалась бы спросом, поскольку нет украинских высших учебных заведений. Этим лукавым софистическим аргументом российские украинофобы широко пользуются и поныне. Необходимо подчеркнуть, что поверхностная большевистская украинизация существенно не изменила разговорный режим города. За весь период войны Львов сохранял польскоязычный разговорный характер. На польском львовяне общались на улице, в транспорте, на почте и в иных местах.

Известный в Польше литератор и шутник Бой-Желенский, который сбежал перед немцами из Варшавы во Львов, говорил тогда так: «Теперь я работаю в украинском университете имени Ивана Франка, получаю за это зарплату российскими рублями, читаю курс французской литературы еврейским студентам на польском языке». Как бы там не было, при содействии новой власти и усилий галичан украинский язык во Львове стал звучать шире, массовое.

Как-то в то время я попал в Городской театр, который вскоре переименовали в Оперный, на спектакль киевского театра — драму «Богдан Хмельницкий» (автор — А.Корнейчук). Когда со сцены начали звучать выкрики казаков «Кари ляхам, кари (Наказать ляхов, наказать)!», польские зрители втянули головы и стали озираться. В пьесе есть такая сцена: послы короля вручают Хмельницкому польский бело-красный флаг в руки, он рассматривает его со всех сторон, на минуту задумывается, а затем с отвращением рвет и топчет его ногами. В театре послышался возмущенный шум зрителей. Присутствующие в тот момент на спектакле поляки демонстративно встали и покинули зал. Наоборот, украинцы вместе с евреями, дружно зааплодировали, зазвучали выкрики «Браво!».

Из Киева во Львов прислали на пропагандистские гастроли, кроме драмтеатра, артистов и из других театров. Особенной популярностью среди львовян пользовалась солистка Киевского театра оперы и балета, знаменитая певица Оксана Петрусенко. Мне посчастливилось несколько раз попасть на её концерты. Свое выступление она начинала арией Наталки из оперы «Наталка Полтавка», затем исполняла российский классический романс, потом какую-то народную песню, однако публика не отпускала Петрусенко со сцены, пока она не запоет своим чудесным лирико-драматическим сопрано песню «Украина, моя Украина». Сейчас эта песня, к сожалению, не исполняется, она совсем забыта, хотя красивая и мелодичная. Чтобы передать дух эпохи, разрешу себе привести отрывок из этой песни:

В неволі в полоні була ти,

Україно, вітчизно моя.

Ще недавно шляхетськії кати

Перекраяли рідні поля.

А тепер ти могутня, єдина,

Вільна й радісна ти, як весна,

Україно моя, Україно,

Золотая моя сторона.

Задзвеніла співучая мова,

Вже інакше звучить «Заповіт».

Українськеє звільнене слово,

Наче пташка, із клітки летить.

В повні груди співає дівчина,

І ця пісня далеко чутна.

Україно моя, Україно,

Золотая моя сторона. [3]

В 1939 году эту песню, написанную двумя евреями (слова Лебедева-Кумача, музыка Дмитрия Покрасса), в Галиции восприняли почти как национальный гимн.

Однако никакие иерихонские трубы большевистской пропаганды не смогли склонить на свою сторону даже незначительную часть львовских украинцев. Они видели и понимали, что Галиция навсегда осталась колониальной территорией, предназначенной для наживы теперь уже не польского, а российского чиновничества, и полигоном для подготовки к новой войне. Тем более, не склонила на свою сторону советская власть львовских поляков. Только одни евреи стали лояльными к советской власти, но искренне, тоже не все.

Руководимая НКВД и парторганами имитация выборов в так называемое Народное собрание завершилась победой блока «коммунистов и беспартийных», которые получили смешные для трезвого рассудка 90,4 % голосов. Достойно удивления, но современные еврейские историки эти бутафорские «выборы» важно трактуют — как волеизъявление населения, и жалуются на непропорционально малый процент делегатов еврейского происхождения, словно это играло какую-то роль. Настоящее значение тогда и впоследствии имел национальный состав руководящей партийно-чекистской вертикали, которая была исключительно русскоязычной. Мы там не найдем галицийских украинцев и поляков. Не было там и галицийских евреев.

Делегацию от Народного собрания во главе с академиком Кириллом Студинским повезли в Москву просить «Верховный Совет» о присоединении. Просьбу милостиво удовлетворили. На этом функция Народного собрания завершилась. Через полтора года ненужного больше Студинского, который драматическим тоном провозглашал во львовском Оперном театре установление на Западной Украине «советской власти», доблестные чекисты по невыясненным обстоятельствам «пустили в расход».

10

Когда город охватывали сумерки, тихо и незаметно в наш скромный дом, словно птицы на ночлег, пробирались на ночной отдых какие-то чужие люди. Утром они быстро, также тихо и незаметно, разлетались по суетливым улицам. Это были еврейские беженцы из настоящей Польши, из территории, которая попала под гитлеровскую оккупацию. Не знаю, куда девались беженки, но в нашем доме ночевали только молодые мужчины. НКВД относилось к беженцам с подозрительным предубеждением. Чекисты смотрели на них, как на потенциальны шпионов, диверсантов и контрреволюционеров, потому что органы не могли должным образом проверить их тождественность, ни отследить соответствие данных их биографии. Как правило, подозрительных беженцев не спешили прописывать во Львове и, конечно, не принимали на работу. Поляки-беженцы, которых волна военных событий занесла во Львов, пользуясь открытой до конца октября границей, массово возвращались домой. Возвращаться «под немца» еврейские беженцы как раз не желали, хотя и такие единичные случаи были. На эту тему бытовал такой шуточный рассказ: В Перемышле, на мосту через речку Сян, которая служила границей, встречаются два еврея, которые направляются в противоположные стороны: один к советам, второй к немцам. Встретившись взглядами, один другому укоризненно покрутил пальцем возле виска — жест обозначавший дурковатого.

В наш дом группу еврейских беженцев привел Ицхак Ребиш, которого по-простому называли Ицик. Было ему тогда около семнадцати лет, но молодость не мешала ему быть по-взрослому рассудительным. Вообще надо отметить, что еврейские юноши и девушки быстро взрослеют. Кроме того Ицик не был похож на худосочных еврейских ребят из других кварталов. Крепкого телосложения, своими повадками скорее был похож на клепаровского «крутого», чем на помощника продавца, кем он был в действительности. До войны Ицик бредил Палестиной, в которую собирался вскоре перебраться. Коллекционировал иллюстрированные вырезки из периодики о еврейских кибуцах на обетованной земле. Я часто наблюдал, как он с волнением пересматривал их или показывал своим коллегам. Из деда-прадеда городской торгаш Ицхак Ребиш всей душой пытался стать хлеборобом на палестинской ниве. Перед войной для сбора средств на переселенческую акцию серди львовских евреев распространяли символические сертификаты. К примеру, тот кто купил один сертификат, имел право на владение десятью квадратными сантиметрами палестинской земли. Ицик, купив сертификат, хвастался, что он теперь стал палестинским землевладельцем. В расположенном недалеко от нас, возле горы «гицля», спортивном комплексе еврейского общества «Хасмонея» он с ровесниками-единомышленниками настойчиво физически закалялся для Палестины. Судьба распорядилась иначе.

Не без определенных трений и глухих упреков удалось Ицику разместить немало беженцев в еврейских квартирах нашего дома. Сам он, подавая пример, брал на ночлег большее количество, одновременно человек с двадцать. Я лично видел, как на кухне Ребешев укладывались спать в тесноте, прямо на полу, человек десять. А еще больше спало в двух комнатах Ребешев на всех возможных свободных местах. Еврейские беженцы постепенно менялись: одни уходили, другие приходили, однако немалое их количество ежедневно оставалось в нашем доме на ночлег.

Так продолжалось какое-то время, до определенной ночи, когда внезапно дом задрожал от топота множества сапог, шума и криков. На всех этажах одновременно захлопали, заскрипели двери. В эту ночь во Львове органы НКВД и милиция провели облаву на непрописанных беженцев. Тех, кто не имел прописки и работы, уводили для депортации на Урал, на тамошние заводы. НКВД начал уже свою черную работу — вывозить из Западной Украины неугодных людей. В основном след депортированных потерялся в российских снежных пустынях. Львовяне стали наглядно постигать давно известную в России государственную истину, что ворота в Сибирь для всех широко и постоянно открыты. Тогда, к слову, выяснилось, что во время полицейской облавы в городе, в отличие от деревни, практически негде спрятаться. В городе нет ни леса, ни кустарников, ни ложбин, словом, такого природного места, где человек, словно зверь, может найти убежище.

В лексикон львовян вошло новое слово — вывоз («вывузка»). Именно слово «вывоз» набирало таинственно-страшную силу. За ним прятался один из самых страшных методов московско-большевистского террора. Выселению подлежали все нежелательные для Москвы категории населения без ограничения возраста и пола. С тех пор в душах до сих пор непокорных официальным властям львовян родилось чувство бессилия и унижения перед организованным террором тоталитарного государства.

На следующий день я услышал, как Ицик с болью говорил Гельце Валах: «Знаешь, это не та власть, за которую она себя выдает». По данным современных исследователей, на протяжении 1940 года и первых месяцев 1941 из Западной Украины принудительно было депортировано на восток 64 583 евреев-беженцев. Скоро по городу поползли слухи, что скоро не только беженцев, но и зажиточных людей, так называемых буржуев, будут вывозить в Сибирь. Домовладелец нашего дома, «буржуйка» Веста Вайсман жаловалась моей матери, что она теперь потеряла покой, стала плохо спать от страха быть вывезенной. Впрочем, тогда много львовян потеряло покой, потому что кампания выселений и арестов нарастала. С тех пор город охватил ужас, потому что никто, действительно никто не был уверен, что в ближайшую ночь не придет и его очередь. Первоначальная оценка советского режима как власти аморфной, хаотической, примитивного беспорядка, постепенно менялась. Оказалось, за показными наивными, трескучими, псевдогуманными лозунгами маскировалась в совершенстве организованная, невиданная в истории политическая система человеконенавистнической тирании.

За несколько месяцев 1939–1940 годов был уничтожен формировавшийся веками европейский экономический уклад жизни Львова и вообще Галиции.

В спешке было проведена национализация всех промышленных предприятий, банков, транспорта, торговых учреждений, кооперативов, многоквартирных домов. С пропагандистским лозунгом была конфискована помещичья и церковная земля — будто бы для раздачи крестьянам. Однако галичане уже знали драматическое развитие сценария: вскоре у хлеборобов отберут и их землю и загонят в колхозное ярмо.

Среди беднейшей части евреев Львова до войны преобладали работники мелких кустарных предприятий, а также ремесленники: сапожники, шляпочники, ювелиры, оптики. Почти 70 % портных, 70 % парикмахеров в Галиции были евреями. Обычным традиционным занятием большинства евреев была торговля — стационарная, оптовая и в розницу. Статистика говорит, что почти вся торговля в Галиции находилась в руках евреев. В 1921 году евреи составляли 74,1 % всех занятых в торговле. Львовские магазины, которые, как правило, принадлежали евреям, соввласти отбирали без всякой компенсации. Большинство домов в городе тоже принадлежало евреям. В предвоенные годы среди жителей Львова бытовало такое выражение: «Польске уліце — жидовське камєніци. (Польские улицы — еврейские дома)». «А Львов наш», — добавляли украинцы.

Теперь эта поговорка потеряла смысл. И улицы, и дома, и весь город стали советскими. Тоталитарное московско-большевистское государство, прикрываясь идеологическими догматами и интернациональными лозунгами, осуществляло наглый грабеж своих новых подданных, цинично присваивая чужое добро.

Некоторым утешением могло быть разве что то, что провозглашалась ликвидация безработицы и формально не дискриминировали людей по национальным отличиям. Однако на все главные посты городской, а также районной или областной администраций прибыли из России заранее определенные служащие, не говоря уже об органах НКВД и армии. С ликвидацией безработицы положение еврейской и украинской интеллигенции морально улучшилось. Всем нашлась такая-сякая работа. Накануне войны в Галиции из общего количества 1 700 практикующих врачей 1 150 были евреями. Еврейского происхождения были 41 % работников культуры, театра и кино, 43 % — зубных техников и 45 % — старших медсестер. 2 200 адвокатов было евреями. Для сравнения — украинцев - адвокатов было около 450.

Муся Штарка приняли на работу в университет. Галицких евреев начали брать на работу в нижние административные звенья. Популярный львовский анекдот той поры рассказывал, что поляки, которые раньше нарекали на еврейское засилье в коммерции, мол, не дают евреи заниматься торговлей, теперь массово, чтобы выжить, торгуют на рынке «Кракидалы» собственными вещами. Евреи, которые ранее жаловались, что поляки не допускают их к прибыльным чиновничьим должностям, теперь получают зарплату «служащих», на которую невозможно достойно прожить. А украинцы, вечные борцы за свободную Украину, имеют теперь «Вільну Україну» за пять копеек в каждом киоске.

11

Кто-то метко подметил, что общественно-политическая жизнь трех общин довоенного Львова — польской, украинской и еврейской — напоминали орбиты удаленных планет, которые очень редко между собой пересекались. Относительно взаимоотношений украинской и еврейской общин такое образное сравнение было, к сожалению, более чем метким. На неприглядное положение этих взаимоотношений влияли различные факторы, но самой главной причиной была сознательная отчужденность самих евреев от безгосударственного, угнетенного украинства. Безразличие, за которым пряталось неуважение к украинству, ярко проявлялось в игнорировании евреями украинского языка. Нежелание усвоить язык окружающих людей потянуло за собой нежелание иметь культурно-политические связи с местным населением. По свидетельству известной общественно-политической деятельницы Милены Рудницкой (еврейки по матери), оба общества, украинское и еврейское, в предвоенный период жили своей отдельной жизнью, отделенной стеной взаимных недовольств. Хоть как это не удивительно, даже политические деятели, депутаты польского сейма, которые работали в Варшаве, не поддерживали во Львове ни политических, ни дружеских взаимоотношений. В драматическое время Катастрофы такая близорукая позиция принесла свои горькие плоды как для одних, так и для других. Еще сохранялись этнические стереотипы, по которым еврей выступал в образе подпанка-угнетателя и эксплуататора, а у евреев украинец — в образе пьяницы и безжалостного погромщика.

Наверно, ничто так не вредило (и  вредит поныне) украинско-еврейским взаимоотношениям, как языковая проблема. Ассимиляторы Москвы и Варшавы постоянно пытались лишить украинцев родного языка — основного идентификационного признака, а это значило, что ставится под сомнение само право на существование украинского этноса, который количественно не уступал французам или англичанам. Борьба за сохранение украинского языка стала борьбой за сохранение существования народа. Складывалось впечатление, что еврейское общество, в лучшем случае, не видит этой борьбы или открыто встает на сторону ассимиляторов. По итогам последней переписи 2001 года, свыше 80 % евреев родным признали русский язык. По переписи 1900 года евреи Галиции своим разговорным языком считали: польский — 76 %, немецкий — 17 % и чуть 5 % — украинский. Спустя процент украиноязычных евреев еще снизился. Известно, что евреи общаются на языке населения, среди которого живут. Однако на украинских землях они пользовались языком и культурой господствующих народов, которых украинское население считало оккупантами. На восточно-украинских землях это был русский язык, в Галиции — польский, на Буковине — отчасти немецкий, отчасти румынский, а в Закарпатье — венгерский языки.

У галичан, которые изо всех сил боролись с притеснениями родного языка, такое отношение «домашних» евреев вызвало раздражение и чувство оскорбленности. Евреев часто считали пособниками оккупантов, хотя наивно было требовать, чтобы они встали наперекор государственной ассимиляционной политике и начала ориентироваться на бесправный язык угнетаемого безгосударственного народа. Знание украинского языка у большинства львовских евреев ограничивалось тем мизерным набором слов, которые были необходимы для базара. Но иногда были и исключения.

Сразу за Оперным театром, там, где сейчас торговый центр «Добробут (Благосостояние)», раньше находился главный городской рынок — Краковский. С западной стороны к рынку прилегал квартал старых непривлекательных домов, расположенных так тесно, что образовались узкие улочки. Война и время разрушили около трети из них, правда, без ощутимой утраты для красоты львовской архитектуры. Первые этажи тут занимали, вплотную один к другому, небольшие мануфактурные магазины, товар в которых предназначался, главным образом, для сельского потребителя.

Крестьянки, после того как продали или сдали перекупщикам свои продукты, любили, как женщины, заглянуть сюда, в текстильный квартал, чтобы посмотреть на какие-то новомодные фасоны или купить себе необходимые обновы. В ярмарочный день на пороге приветливо открытых магазинчиков торчали молодые еврейские мальчики, зазывая покупателей. С беспардонной настойчивостью они азартно приглашали клиенток в свои заведения. Бывало, вцеплялись руками за тюк, который галицийские крестьянки носили за спиной, как это было принято в Европе (но не принято в России), и насильно втаскивали женщину в середину. А там опытный продавец молниеносным движением, словно цирковой фокусник, разворачивал перед растерявшимися женщинами каждый раз все другие и другие рулоны разноцветных тканей, восторженно расхваливая действительно добротный товар из Лодзи или Бельска. Продавец божился, что таких дешевых тканей не найти во всей Галиции. Как только простодушные крестьянки, сбитые с толку жалобами продавца, будто он продает свой непревзойденный товар за бесценок, почти даром, себе в убыток, только из искреннего желания такой уважаемой госпоже чем-то услужить, брали в руки ткань, продавец тут же быстро бросался помогать примерить ее перед зеркалом. Он не скупился на льстивые похвалы и женщине, и ее красоте, и вкусу выбора товара.

Эти энергичные бородатые евреи в ермолках из магазинов текстильного квартала стоили настоящих академических дипломов за блестящее знание украинских диалектов и украинской этнографии, не говоря уже об менталитете. Это они по малозаметным, мелким фонетическим оттенкам разговора и деталям одежды удивительно точно угадывали, из какой конкретно местности происходит та или иная крестьянка, и начинали энергичную беседу с покупательницей именно на том наречии, которое употребляли в ее деревне. Услышав из уст чужого человека слова родного языка в привычной домашней артикуляции, удивленные крестьянки теряли присущую им бдительность и вытаскивали из-за пазухи деньги. На тот случай, когда женщина успевала уже по дороге растратить заработок и только грустно, поглядывая на цветастые ткани, разводила руками, продавец не впадал в отчаяние. Безошибочно определив из какой околольвовской деревни происходит клиентка, например из Звенигорода, Черепиня или Шоломии, продавец, чтобы окончательно ошеломить крестьянку своей осведомленностью, еще и называл ей фамилии тамошних священников: Роздольского, Цебровского или Гайовского, и без каких-либо формальностей отпускал товар в кредит под весомое слово «бигме (ей Богу)». О дате возвращения долга договаривались по принятому в деревнях церковным отсчете времени: на Первую Пречистую, на Петра, на Спаса. Таким способом в текстильном квартале украинско-еврейские контакты набирали характер настоящей языковой гармонии с обоюдной выгодой. К сожалению, только там. В Галиции не создался тип украинского еврея, как он создался в польской, российской, немецкой, венгерской или румынской среде. Хотя со стороны украинцев в Галиции, и это следует подчеркнуть, издавна были настойчивые попытки найти общий язык и сблизиться, о чем есть неопровержимые доказательства и о чем пойдет разговор.

12

До войны на относительно коротком отрезке улицы Клепаровской — от ее начала до стены старого еврейского кладбища — бойко торговали аж семь продовольственных магазинов. На соседних прилегающих главных улицах — Казимировской и Яновской — продовольственных магазинов было значительно больше. Поэтому, у потенциальных покупателей из нашего квартала, в основном наших домохозяек, нередко возникала проблема с выбором магазина.

Мои родители чаще ходили, а иногда посылали и одного меня, делать закупки, как тогда говорили, в склеп (магазин — пол.) старого Гальперна. Их удовлетворял и вежливый хозяин, и ассортимент товара, и, наверно, нравился уютный интерьер магазина. На косяке входной двери висел латунный звонок, и когда посетитель нажимал на ручку, толкая дверь, звучал весёлый, мелодичный перезвон. На этот сигнал из глубины жилых комнат, которые располагались сзади торгового зала, появлялся с хитроватой купеческой улыбкой разговорчивый Гальперн, который с постоянными клиентами не забывал перекинуться одной-другой парами фраз о жизни. В его магазине господствовала милая старосветская солидность. И покрытый медным листом прилавок, и отполированные длительным употреблением дубовые полки, и настольные весы с завитушками старомодного литья, и даже приятный, как вспоминаю, пропитанный корицей, гвоздикой, ванилью и иными пряностями, устоявшийся запах — все это свидетельствовало, что торгуют в этом помещении не одно десятилетие, что магазин существует тут издавна, еще с австрийских времен девятнадцатого века. И правда, старожилы за этим прилавком помнили еще отца Гальперна.

Для окружающих жителей не было тайной, что Гальперн не придерживается государственных торговых предписаний — торгует круглосуточно. После шести, когда закрывались магазины, знающим людям можно было попасть к Гальперну с «черного» хода, через подъезд, и купить из-под полы срочно необходимый товар. Правда, по более высокой цене. Знакомым клиентам Гальперн, как, впрочем, и другие продавцы, отпускал в кредит. Вообще клепаровские продавцы и покупатели лично знали друг друга настолько, то между ними завязывались чуть ли не дружеские отношения.

Налаженную годами, широко разветвленную и удобную торговую сеть Львова советская власть полностью разрушила в течении каких-то двух — трех месяцев.

Частных собственников заменила анонимно бездушная государственная система под названием «Горпищеторг». Маленькие продовольственные магазинчики получили чудное для галицийских ушей название «бакалея», а большие — «гастроном». Не для удобства населения, а для удобства бюрократов «Горпищеторга» вскоре путем объединения магазинчиков провели большое укрупнение. Беспощадная и необдуманная кампания таких мероприятий поглотила все торговые заведения Клепаровской улицы. С тех пор по сегодня тут нет ни одного продовольственного магазина. Хотя, надеюсь, наверно скоро появятся.

Новый режим приказал продавцам торговать по старым ценам. В денежном обороте до декабря 1939 года параллельно обращались обесцененный польский злотый и советский рубль, что создавало выгодный для пришельцев с востока валютный паритет. Купцы, которые хорошо разбирались в финансах, сразу сообразили, что по старым ценам торговать совсем не выгодно, — единственным выходом для них было затаиться или самоликвидироваться. Моисей Блязер говорил отцу, как в его скромный мануфактурный магазинчик (любил говорить: «к моему интересу») случайно зашел офицер, то есть командир Красной армии. «Командир, — рассказывал Блязер, — смотрел на выложенный товар с таким восторгом, словно ребенок на игрушку. Когда я назвал цену метра выбранной им ткани, он аж задрожал, выгребая из кармана все, что имел. Приобрел он на свои деньги целый рулон — все сорок метров!

Таких покупателей у меня еще не было. Через час прибежало еще два командира с новенькими рублями в руках. Начали покупать мои ткани тоже не на метры, а на рулоны.

Ага, что-то тут не так, — озабоченно открывался отцу Блязер. — это не похоже на торговлю, а скорее на грабеж. Я, как будто на обед, сразу закрыл магазин на замок. Думаю сейчас свой интерес прикрыть, товар придержать, а лучше всего — спрятать». Блязер доверительно попросил моего отца помочь ему переместить текстильный товар из магазина в свою квартиру.

Советские военные начальники и присланные чиновники, туча которых приехала в город, в первые недели, словно борзые, бегали по львовским магазинам, скупая все: ювелирные изделия, ткани, кожу, одежду, обувь, часы, фотоаппараты, мебель. Словом, все полностью — включительно до пуговиц и швейных ниток. Другие, рангами повыше, и энкаведисты отоваривались прямо на львовских торговых базах. Известен случай того времени, когда известный «русский писатель» Алексей Толстой специально примчался во Львов отвариться на базе мужскими костюмами. Ясно, что не за их полную стоимость. Попадались также такие приезжие покупатели, которые заявляли ошарашенному хозяину: «Куплю все, что имеете в магазине». В этой ситуации озадаченные собственники магазинов стали массово припрятывать товар, хотя за утаивание власть угрожала наказанием. Гальперн тоже спрятал свой товар, то есть перенёс его через порог торгового зала в жилые комнаты. По доносу недоброжелателей милиция повела у него обыск. Гальперна как спекулянта за найденный его же собственный товар показательно осудили на четыре года заключения. Принимая во внимание возраст, такой приговор был равносилен смертному. Вот так пропал старый Гальперн с Клепаровской.

Осенью 1939 года во Львове возникла нехватка продуктов первой необходимости, в частности сахара. Возле магазинов создавались очереди длиной до ста и более метров. Мне тогда пришлось закаляться и привыкать к советскому способу торговли и жизни в этих длиннющих очередях за сахаром. Вскоре из-за отсутствия муки возникли катастрофические перебои с хлебом. Исчезло мясо, молоко, масло. С той поры и случая происходит горький анекдот, что из российского букваря надо выбросить букву «м», потому что для одной махорки не стоит держать целую букву. Тогда распространился и другой анекдот восточно-украинского происхождения о поездах, которые возят грузы между Россией и Украиной. Тот поезд, который везет груз из Украины, с натугой говорит басом: «Везу хлеб и сало, хлеб и сало». Поезд из России крикливо тараторит скороговоркой: «Табак-спички, табак-спички».

Общий советский дефицит товаров первой необходимости не обошел и школьных предметов. Из торговли внезапно исчезли тетради из качественной белой бумаги. Вместо них появились из желтоватой, некачественной, зато с портретом вождя на обложке. Также исчезли обыкновенные чернила. В канцтоварах раньше существовало разнообразие «атраментов (чернил)» с разнообразными оттенками цветов. Самыми распространенными из них были синий и черный, а еще использовали зеленый, красный и для особенного написания — золотистый. Всех их заменил один — единый фиолетовый цвет. Весь Союз писал производным от зеленого военного цвета фиолетовыми чернилами. Иного советская химическая промышленность, нацеленная на войну, не производила.

От продовольственных трудностей львовян спасла геополитика. После развала Польши Львов внезапно оказался на рубеже Востока и Запада. Недалеко проходила советско-немецкая граница, пока еще не полностью закрытая. В зависимости от политических наклонностей, люди бежали в ту или иную сторону. Еще происходил небольшой обмен населением: львовяне немецкого происхождения массово выезжали на свою этническую родину. Поэтому утаить перед соседями неутешительное положение с продуктами во Львове было невозможно. Хотела этого, или не хотела власть, но Львов стал западной витриной Советского Союза. В Кремле вынуждены были где-то урезать, чтобы приравнять снабжение Львова к привилегированным по тем меркам столичным городам — Москве и Киеву. Так появились во Львове продукты, и те, что на букву «м», и в достаточном количестве дефицитный сахар. В продажу поступали до сих пор невиданные здесь деликатесы: ценные породы каспийских рыб, балыки, кавказские вина и, конечно, прославленный российский экспортный товар — паюсная и кетовая икра. Везде в «бакалеях» на видном месте в топорно сделанных фанерных бочках выставляли красную кетовую икру. Продавцы черпали из бочек этот деликатесный продукт неуклюжими деревянными лопатками и клали на весы, подстелив газетную бумагу, из-за отсутствия оберточной. Какого-то ажиотажного спроса за икрой не наблюдалось. Простые львовяне говорили, что не видят в ней чего-то необычного: невкусная, соленая, пахнет рыбой и к тому же дорогая.

В магазинах «Горпищеторга» весной 1941 года неожиданно появилось особенное хлебобулочное изделие, вызвавшее широкие пересуды антисемитского характера, которые имели отголосок в период немецких времен. Этим изделием пекарей стала маца — пресный пшеничный хлеб в виде очень тонких сухих коржей (еврейский пасхальный хлеб). Начали торговать мацой накануне еврейской пасхи. Нетрудно себе представить, с какой радостью евреи бросились покупать свою мацу. Также покупали эти пшеничные коржи и неевреи. У нас дома вкусную и, главное, дешевую мацу все ели с удовольствием. Но невольно возникал вопрос, почему режим, который так остро выступает против христианских религиозных праздников и обрядов, неожиданно делает исключение для иудаизма.

Было общеизвестно, что Советский Союз — первое в истории человечества государство, которое утвердило атеизм официальной идеологией. Преследование христианской церкви в Украине приняло неслыханный варварский характер. Члены правящей коммунистической партии по уставу и программе были обязаны бороться со всеми проявлениями религии. Председатель «Союза воинствующих безбожников» Ярославский (Губельман) даже провозгласил атеистическую пятилетку, в течении которой должны были полностью ликвидировать все церкви, а сама религия должна была полностью исчезнуть. «Религия — опиум для народа», — поучал Карл Маркс; религия — «духовная сивуха» — вторил ему Владимир Ленин. Эти и другие атеистические выражения так называемых классиков марксизма-ленинизма можно было увидеть на транспарантах, вывешенных в людных местах.

Как-то, на еврейскую пасху, пришел к нам мамин двоюродный брат, которого я называл дядей, Юзек Каминский, который был ярым польским патриотом. Увидев на тарелке мацу, он взял ее в руки и возбужденно выкрикнул:

— Наконец советская власть сбросила маску! Наконец можно убедиться, что это еврейское государство! Запрещает христианам религиозные обряды, а сама печет для евреев мацу. Нужны ли еще какие-то доказательства?

Похожие мысли распространялись тогда среди простых львовян, особенно в польской среде. Звучали они и во время катастрофы.

13

Наши соседи-поляки — братья Желязны принадлежали, о чем я уже упоминал, к львовскому уголовному миру. Братья потеряли отца, кондуктора трамвая, который погиб на работе в транспортной аварии. Магистрат, которому принадлежал городской трамвай, оплачивал осиротевшей семье из пяти душ довольно большую пенсию. Екатерина Желязна этими деньгами начала топить в алкоголе горе вдовы, а ее дети росли согласно поговорки — как сорняк возле дороги. Девушка Гелена выросла добропорядочной и, выйдя замуж, быстро покинула братьев. Воспитание буйных, непослушных ребят без бдительного отцовского глаза мамой-пьяницей дало заранее известные результаты. Самый меньший брат Сташек стал мелким воришкой. Средний — Роман стал опасным профессиональным преступником. Старший — Владек, которого отец успел отдать к мастеру в обучение, хоть и выучился на квалифицированного слесаря, тоже не сторонился преступной среды. По заказу дружков Романа Владек Желязны изготавливал воровские принадлежности: всякого рода хитроумные отмычки, которые на уголовном жаргоне называли «вытрихив (отмычки — пол.)». Говорили, что заказать отмычки к нему приезжали даже из Кракова и Варшавы.

На фабрике, где работал Владек, ценили его золотые руки, но сам Владек не ценил свою работу. Часто прогуливал как по своей, так и чужой воле. За мастерски сделанные высококлассные воровские изделия ему не один раз приходилось хлебать тюремный суп. Находился он каждый раз под следствием из-за отсутствия прямых доказательств и благодаря своему упрямству недолго — месяц-два, самое дольше — полгода. Со временем Владек стал во львовских тюрьмах известной персоной. Один раз директор тюрьмы Бригидки попросил его открыть в кабинете сейф, у которого сломался ключ. Штатный тюремный слесарь ничего с ним не мог сделать. Через каких-то полчаса непокорный сейф приветливо открылся перед Владеком.

Любимым местом времяпровождения братьев Желязны был расположенный рядом с нашим домом знаменитый во Львове кабак, о котором любили пописывать бульварные газеты. Об этом кабаке даже сложили популярную песенку:

Там на розі на Янівській,

При вулиці Клепарівській,

Там ся добре пиво п'є,

Там ся добре в морду б'є.[4]

Городской фольклор Львова создавался на основе польской лексики и украинской фонетики. В транскрипционной записи следующий куплет этой песенки имел такой вид:

Там сі сходзі панна Франя

І та спухла кшива Маня,

Там батярув пельна сіць,

Там сі бедзі бровар піць![5]

В кабаке, о чем поется в песенке, собирались крутые ребята, воры, проститутки и иные полукриминальные элементы со всего Клепарова, чтобы выпить пива и послушать музыку. Львовяне, независимо от социального положения, отличались музыкальностью и любили оркестровую музыку. Модным «шлягером» тогда было такое танго:

Трамвай за трамваєм,

За трамваєм трамвай,

А за тим трамваєм —

Єще єден трамвай!

Трамвай відїз'джає

Дівчинонька плаче.

Бувай ми здоровий

Мій милий козаче.[6]

Неподалеку от распивочной, вверх по Клепаровской, находился, и ныне находится, широко известный львовский пивзавод. Ежедневно свежее пиво привозили из пивзавода в кабачок на специальной широкой платформе, которую не торопясь тянули похожие на слонов кони, могучие тяжеловозы голландской породы. Хозяином кабачка был, как водится, еврей. Евреи нашего дома туда не частили и, вообще, евреи, известно, в те времена по забегаловкам не шастали. Но были исключения. Друг братьев Желязных, еврей Биндер, который тоже промышлял воровством, бывал там частенько. Высокий, широкоплечий Биндер, где бы не появлялся, становился душой компании. Он знал немеряно анекдотов, в частности еврейских. Как-то Биндер рассказал новый политический анекдот, который я потом слышал в различных вариантах. В анекдоте спрашивают: «Как сейчас молятся львовские евреи?». Подставляя из осторожности под местоимения слова «советы», «поляки», «Гитлер», львовские евреи молятся: «Чтобы те себе ушли! Чтобы другие не вернулись! Чтоб он сам не пришел! Чтобы мы тут остались!». Из анекдота выходило, что самое лучшее оставаться евреям наедине с коренным этносом.

Необходимо сказать, коренные львовяне тогда дружно высмеивали бескультурность и неевропейские обычаи и привычки «совитов» и «совиток», как постоянно называли пришельцев с востока. Особенно это было присуще полякам, которые органически не выносили «москалей». Например, говорили что «совитки» ходят в театр в ночных рубашках, или что они наливают молоко в фарфоровые детские ночные горшки, принимая их за посуду, или «совиты», мол, умываются в туалетных раковинах и подобные истории. Стал популярным анекдот, что между Советским Союзом и трамваем общее то, что как в трамвае, так и во всем Советском Союзе благодаря «отцу Сталину» одни люди сидят, а другие трясутся.

Львовяне старших и средних возрастов хорошо помнили российскую оккупацию Галиции в Первую мировую войну. Тогда представителей оккупационной администрации называли традиционно москаль, москалька. Теперь, столкнувшись с большевистской администрацией, львовяне растерялись. Перед ними появилась партийно-хозяйственная номенклатура, которая существенно отличалась от царского чиновничества. Львовяне увидели разноэтническую смесь, в том числе и с еврейской добавкой, чего при царизме не допускалось. Поэтому для определения пришельцев с Востока появились новые термины: совит, совитка.

Весной 1940 года Владислав Желязны, возраст которого приближался к тридцати, вдруг влюбился и решил жениться. Невесту он нашел в закрытом сиротском заведении недалеко от нас — в начале улицы Яновской. Здание сиротского учреждения находилось в глубине, за деревьями, отделенное от улицы оградой из металлических прутьев в виде пик (сейчас школа № 33). Люди удивлялись, как смогли молодые через такую ограду познакомится и понравится один другому. В таких случаях говорят — суженного и на коне не объедешь.

То обстоятельство, что невеста была бедной, как церковная мышь, и сирота, для простых горожан не имела существенного значения в отличие от тогдашних взглядов крестьян, для которых девичье приданное в форме размеров земельного надела было первостепенным. Но непреодолимым препятствием был возраст невесты. Соня, хотя внешне выглядела зрелой женщиной, имела неполных шестнадцать лет. К тому же — еврейка по происхождению.

Брачное законодательство Украины отличалось от законов Польши и России той особенностью, что разрешало девушкам выходить замуж в шестнадцать лет. Говорили, что такой закон приняли по инициативе евреев. Однако до необходимого срока не хватало несколько месяцев. Влюбленным необходимо было набраться терпения.

Из сиротского заведения, переименованного в детский дом, Соню отпускали на улицу редко и неохотно. Это время она пыталась проводить вместе с Владеком. Часто встречи влюбленных заканчивались ссорами на почве ревности. Как говорят, милые бранятся, только тешатся. Крики и плач в этих случаях разносились по всему дому, потому что ни Соня, ни Владек, люди с характерами, пылкой натуры, не думали охлаждать свои чувства. Отношение еврейских жителей нашего дома к Соне было отчужденным, прохладным. Моя мама, которая сама рано вышла замуж, наоборот относилась к Соне дружески, с сочувствием. Девушка любила пошептаться с мамой и часто забегала к нам.

Когда Владек в очередном припадке ревности начинал придираться к Соне, она обычно убегала к нам. Как-то Соня стремительно влетела в нашу квартиру, мелко дрожа от страха, и спряталась в шкаф. Через минуту прибежал агрессивно настроенный пьяный жених. Соня не удержалась — закричала, таким образом выдавая себя. Разозленный Владек, нетвердо держась на ногах, порывался ее бить. Мой отец, который случайно в это время находился дома, встал на защиту девушки и толкнул Владека в грудь. Тот закачался и, потеряв равновесие, упал на пороге. Дальше события развивались молниеносно. Из укрытия выскочила Соня, схватила качалку для теста и внезапно ударила отца по голове. Отец упал. Влюбленная пара взялась за руки, словно ничего не случилось, миролюбиво защебетала и пошла себе прочь. С того дня отец запретил пускать Соню в квартиру, но в его отсутствие она продолжала, как и раньше, посещать мою маму.

День свадьбы неуклонно приближался. Молодые прекратили ссоры. Мама удовлетворенно сказала, что в конце-концов они угомонились. Но однажды, мелко дрожа от страха, прибежала перепуганная Соня и попросила ее спрятать. Не успели мы опомнится, как тут же следом за ней вошел не Владек, а пожилой бородатый еврей в черной круглой шляпе и длинном шерстяном черном пальто. В основном так одевались раввины. Мужчина в черном предложил Соне выйти поговорить с глазу-на-глаз. Девушка категорически отказалась, вцепившись рукой за край стола. Дальнейшая беседа происходила в нашем присутствии. Раввин вначале обратился к ней на идишь, но Соня запротестовала, утверждая, что не понимает, и он вынужден был перейти на польский язык. Он начал терпеливо отговаривать девушку выходить замуж за иноверца — «гоя». Пугал, что ее имя никогда не вспомнят в Израиле. Обещал ей молодого, богатого, красивого жениха — еврея. На все его аргументы Соня с юным пылом шестнадцатилетней ответила: «А где вы раньше были? Ведь тогда вы бросили меня на произвол, а теперь обещаете золотые горы. Слишком поздно, меня ничто не удержит, я выйду за него, я его люблю!». Раввин вел свою линию дальше, наливаясь злостью, но все напрасно. Соня стояла на своем: «А где вы раньше были?».

Прошло несколько дней. Появился другой, молодой раввин. Его уговоры тоже не увенчались успехом — девушка непоколебимо стояла на своем. Соня жаловалась моей маме, что раввины и их помощники не дают ей прохода, подстерегают на улице, проникают в закрытое помещение сиротского учреждения, в сговоре с учителями вызывают из класса посреди уроков, подсылают еврейских женихов, пугают различными наказаниями. Влюбленная девушка упорно не поддавалась нажиму.

Перед самым венчанием, когда в костеле св. Анны провозгласили уже вторые заповеди, Ида Штарк и Галька Валах перехватили Соню в коридоре нашего подъезда. Девушки, не выбирая слов, всячески обливали грязью Владика Железного, повторяя, что выходишь замуж за «гоя» — неподобство, более — страшный грех, что отказываться от родного народа — преступление.

Невольно подслушав этот разговор, я был сильно поражен. Накануне Штарк убеждал моего отца, что национальный признак является отсталым буржуазным пережитком, что в ближайшем будущем отдельные народы исчезнут. «Такие как он, — бросил в мою сторону Штарк, — когда вырастут, не захотят знать никакой национальности, потому что станут свободными трудящимися гражданами, для которых родина — весь мир». А Ида, его родная сестра и, как я знал, завзятая комсомолка, горяче толковала Соне, что отрекаться от еврейства, отрекаться от своего народа — тяжелый грех перед богом и людьми. Их нравоучения я запомнил на всю жизнь.

14

В ночь с 12 на 13 апреля 1940 года в нашу квартиру требовательно позвонили, а затем — начали стучать в дверь. Знакомый голос дворника перепугано просил моего отца, называя его по имени, открыть. Зловещий звонок и стук в дверь не прекращались ни на секунду. Делать было нечего — надо было открывать. В квартиру с озабоченными лицами ввалились три энкаведиста. Выглядели они подтянутыми, собранными и очень уверенными. По комнате распространился резкий запах мужского одеколона. Военная форма непрошеных пришельцев по моему впечатлению была добротнее и лучше, чем форма обыкновенных воинских начальников, выглядела будто только из ателье, новенькой, от которой сияла голубизна. Один из них вынул лист бумаги со списком фамилий. Из него энкаведист прочитал персональные данные моей матери и приказал ей немедленно собираться. Куда и зачем — не объяснял.

Приказ энкаведиста вызвал у моих родителей состояние полной растерянности. Папа попытался что-то возразить или выяснить, но ему жестко приказали сесть в углу и закрыть рот. В домашних тапочках на босу ногу, вконец сбитый с толку, он сел на стул и нервно закурил.

Через минуту в квартиру забежала хищная с виду носатая женщина в военной форме: гимнастерка, ремень, сапоги, синий берет с красной звездой. Я впервые вблизи увидел такую солдатку — лицо уже не молодое, уставшее, землистого цвета, на ремне висит тяжелая кобура нагана. Словно бешенная лисица, начала наскакивать на мою бедную маму, которая в ночном халатике оторопевши замерла среди комнаты. С напыщенной самоуверенностью знатока, а на самом деле несовершенным, ломанным польским языком, грубым тоном приказала маме одеться. Поправляя кобуру, вошла за ширму, словно помогать маме, а на самом деле провести личный обыск. Потом короткими, злыми репликами постоянно подгоняла: «Давай бистра! Не вазись! Давай бистра! Бистра!». Кое как одетую маму потянули за руку к порогу квартиры, где уже ожидал конвой, чтобы отвести дальше.

Как только маму вывели из квартиры, отец решительно поднялся и твердым голосом спросил, куда нас забирают.

— Никуда, — ответили ему. — В списках ни вас, ни парня нет, сидите тихо и не мешайте.

Но такой ответ, как было видно, не удовлетворил и их самих. Ведь вывозили людей не выборочно, а целыми семьями, не оставляя никого, ни детей, ни даже больных и престарелых. Энкаведисты подошли под яркий свет люстры, еще раз перечитали машинописный список. Между ними возник спор. Не сходилось мамино отчество. Вместо нужной Августиновны значилась какая-то Антоновна. Не сходилась также национальность. Одни из «тройки» заметил, что пятый номер дома напечатан машинкой невыразительно, скорее всего эта цифра похожа на пятнадцать. Правда остальное сошлось, включительно с годом рождения. Спор закончился фразой: «Хватит, нет времени разбираться. Берем!».

Энкаведисты вышли из квартиры, а я выбежал следом за ними. Ночная улица встретила прохладой и тишиной, слышался только легкий шум работающих автомобильных моторов. От начала Клепаровской до кирпичной стены старого еврейского кладбища (сейчас там Краковский рынок) вереницей стояли крытые грузовые автомобили с работающими двигателями. Возле каждого из них стоял как столб конвоир, вооруженный винтовкой с непривычно длинным остроконечным штыком («русский штык»). Дополнительно начало и конец автоколонны перекрывали патрули, чтобы не пропускать ночных прохожих. И из домов слева и справа энкаведисты выводили группками предназначенных для вывоза людей, в основном польских женщин с детьми. Их мужья находились либо в плену, либо в заключении, либо за границей. Некоторые женщины держали в руках небольшие свертки. Всех их сноровисто и быстро энкаведисты усаживали в кузов. Это все происходило в полной тишине, никто не кричал, не плакал, не протестовал. А чтобы это в конце-концов дало?

Я стоял около крайней автомашины, не зная, куда делась мама. Темнота ночи и плотный брезентовый полог прятали середину кузова. Снаружи нелегко было что-либо рассмотреть. Люди там плотно сидели на дощатых поперечных скамейках. Разговаривать им не разрешалось. Вдруг из темноты я услыхал ласковый материнский шепот:

— Иди домой, сынок. Не стой тут, не мерзни.

Конвоир встрепенулся и гаркнул: «Не разговаривать!». Он повернулся ко мне и угрожающе наклонил в мою сторону «трехгранный штык». Я неподвижно оставался на месте.

И снова долетел ласковый шепот:

— Иди домой, не мерзни. Мне станет легче, когда ты пойдешь домой. Прошу, или к папе.

Я послушался ее голоса и вернулся домой. Ночной галдеж возле нашей квартиры разбудил ближайших соседей. Двери оставались незакрытыми. Валах, Шнэебаум, Щур и кто-то еще заглянули, интересуясь, что у нас произошло. Подошел Мусе Штарк, который был товарищем по дому. Мы надеялись услышать от него слова сочувствия, совета или утешения, но на известие, что маму забрало НКВД, Мусе вдруг побледнел и тут же молча ушел от нас. Остальные сочувственно вздыхали, скороговоркой что-то невыразительно бубнили и тоже быстро исчезали. Так мы с папой остались одни. Хотя на улице была глухая ночь, спать нам не хотелось. Ошарашенные несчастьем, мы поникшие сидели за столом в глубокой тоске.

Нежданно-негаданно в комнату вошел Мойсей Блязер. Пришел он не успокоить нас, а выяснить конкретные обстоятельства и причину депортации мамы. Блязер уверенно сказал, что у него нет сомнений: с мамой произошла ошибка. Он придирчиво уточнил наименьшие детали и нюансы поведения энкаведистов. Особенно его заинтересовало, что они говорили, когда спорили. Каждое слово он, словно пробуя на зуб, рассматривал во всех возможных ракурсах. Его цепкий еврейский разум искал выход.

Наконец Блязер поинтересовался, есть ли дома какие-нибудь личные документы мамы. Оказалось, что в ящике осталась заверенная выписка из свидетельства о рождении.

— Как раз то, что надо! — выкрикнул радостный Блязер.

— Едем, — решительно сказал он отцу, — немедленно едем, тянуть время нельзя, дорога каждая минута.

Неоднократно затем мы в семейном кругу вспоминали драматические события той ночи и решающую роль Мойсея Блязера.

Вдвоем с отцом они поспешили на соседнюю улицу Яховича, где жил знакомый извозчик. В то время во Львове еще сохранились частные фиакры (наемный экипаж — фр.) — легкие конные пассажирские экипажи. Отец с Блязером поехали фиакром вверх по улице Городоцкой, объехали главный вокзал и остановились в трех километрах от него, в пятом парке. Там нет построек, а только с десяток запасных путей. В истории Львова этот пятый парк сыграл зловещую роль. В течении десяти лет (1940–1950) отсюда в «товарняках» было отправлено в разных направлениях почти 90 % коренного населения, часть которого была убита на месте, а другая — вывезена через пятый парк на фабрики смерти.

Мойсей Блязер остался вместе с возницей ожидать в фиакре, а приободренный отец пошел на территорию парка. На путях стоял готовый к отправке загруженный эшелон. По периметру эшелон охранял конвой войск НКВД. Необходимо было любой ценой прорваться к группе начальников, которые стояли под навесом возле железнодорожной стрелки. И снова отец использовал демагогический прием, протянув обожженные кислотой ладони. Он стал требовать пропустить его, львовского пролетария, к командиру. Сбитые с толку конвоиры не знали что делать — ни отогнать, ни пропустить. Поднялся шум. Наконец прибежал какой-то командир и провел отца к начальству.

Дальше отец придерживался инструкции или скорее мудрого совета Мойсея Блязера. Он показал мамину метрику и выложил все аргументы в пользу версии об ошибке. Среди командиров было трое, которые забирали маму. Как не удивительно, именно они горячо поддержали отца, свалив вину за ошибку на машинистку.

Начальник эшелона лично повел «львовского пролетария» к необходимому вагону, сам открыл дверь, и мама буквально прыгнула с высоты вагонных дверей в объятия отца. Вскоре прозвучал гудок паровоза, «красный эшелон» двинулся куда-то далеко на Восток, на какую-то «нечеловеческую землю». Еще хорошо не рассвело, когда все втроем вернулись домой.

Моя мама никогда не забывала об этой рассудительной, бескорыстной и шляхетной помощи Мойсея Блязера.

По подсчетам современных исследователей, всего из Западной Украины в Сибирь, на Север, в Казахстан и в другие аналогичные безвозвратные бездны за полтора года советской власти (1940–1941) вывезено более 10 % населения. За этот период людские потери Галиции составляют свыше 400 тысяч человек, в том числе — 100 тысяч из Львовщины. Такие неслыханные широкомасштабные репрессии имели все признаки геноцида — преступлений против человечества. Митрополит Шептицкий в своем письме к Ватикану делал ударение, что арестовано, выселено и убито почти 400 тысяч украинцев Галиции. Польское правительство оценивало потери населения в период большевистской оккупации (включая Волынь и большую тогда, чем теперь, Западную Белоруссию и Виленское воеводство) в полтора миллиона. На следующий день утром отец побежал на Клепаровскую пятнадцать предупредить Марию Антоновну, чтобы она спряталась.

15

В большом четырехугольнике между пивзаводом и улицами Клепаровской, Рапапорта и Шпитальной, как раз там, где сейчас Краковский (перед этим Колхозный) рынок, около четырех столетий функционировало городское еврейское кладбище. Первые воспоминания в архивах об этом кладбище датируются XV столетием. Город развивался, рос, и во второй половине XIX столетия кладбище, которое оказалось в середине города, закрыли. Для новых погребений магистрат выделил еврейской общине участок на Яновской (теперь ул. Шевченко), где еврейское кладбище существует и поныне. Старое кладбище превратилось в мемориальное, сюда приходили словно в музей, посмотреть надгробные плиты — экспонаты, подышать стариной. Спустя его обнесли крепкой кирпичной стеной, такой же, как Лычаковское кладбище. Остатки этой красной стены сохранились и поныне.

В 1939 году, готовясь к уличным боям, польские саперы проделали в кладбищенской стене несколько отверстий. После окончания польско-немецкой кампании отверстия наспех заделали, но один неприметный лаз как-то остался незамеченным, чем моментально воспользовались вездесущие сорванцы нашего квартала.

Городских детей сюда притягивала парковая зона, где на лоне природы можно было играть в захватывающие игры. Немало детской радости и удовольствия получил я со своими ровесниками на этом старосветском кладбище среди нескошенной травы, густых кустарников. В тени раскидистых каштанов стояли рядами белые каменные стеллы-надгробья, погруженные от древности в землю. Самые большие из них достигали роста человека, а самые маленькие поднимались до подбородка. Изредка на старое заброшенное кладбище приходили группки набожных евреек. Женщины зажигали свечи и украдкой молились. Со стороны улицы Рапопорта находился удивительный кусочек холодного пустыря, свободного от надгробий. Когда-то тут хоронили караимов и правоверные евреи оставили нетронутым это красивое место — открытую лужайку без травы, на которой почему-то не росли кусты. Отец объяснял мне, что караимский участок кладбища тихонько поливают кислотным раствором, потому тут ничего не растет. В нагорной части кладбища, ближе к улице Клепаровской, находились памятники выдающимся представителям давнишнего львовского еврейства. Обращало внимание художественно выполненное надгробие руководителя львовской средневековой общины Нахмана и прославленной Золотой Ройзы. Надгоробные камни сверху донизу покрывали священные квадратные буквы еврейской письменности. Эпитафию по сторонам украшал вырезьбленный в камне причудливый растительный орнамент.

Один раз нашу захватывающую игру среди зеленых кустов прервало неожиданное появление кладбищенского сторожа. Он повел себя совсем не так, как обычно ведут себя в подобных случаях охранники. Он грубо не выгнал нас, не пугал наказанием, не ругал, а молча тщательно присмотрелся ко мне, позже внимательно присматривался к напуганному Збишеку Батога и наконец наидольше остановился на третьем участнике игры — Йосале Валахе. На двух девочек, которые были с нами, внимания не обратил.

Сторож поинтересовался родителями Йосале и обратился к нему мягким, спокойным тоном учителя, как я понял, о том, что тут еврейское кладбище и еврейскому мальчику не к лицу бегать по могилам предков. «Их нельзя топтать», — объяснил он. Пристыженный Йосале опустил голову. Сторож вкрадчиво спросил, как мы проникаем на территорию кладбища. Йосале показал. На этом его короткая нотация озорникам закончилась, хотя обращался он только к одному Йосале. Как незаметно появился, так же, чуть ли не на цыпочках, сторож потихоньку направился вдоль еврейской больницы в направлении кладбищенских ворот. А после той встречи наша игра как-то сама собой прекратилась. Больше мы никогда группой не собирались на еврейском кладбище. Впрочем, наш секретный незаметный лаз в тот же день надежно замуровали.

Эта история вынудила меня задуматься, почему евреи узнают один другого с первого взгляда, как это было с Йосале и, как я часто наблюдал, в других случаях. Ответ лежал на поверхности. Состоял он в том, что как народ семитского происхождения, евреи, чтобы там не говорили, заметно отличаются внешностью от славян, в частности от украинцев и поляков. И это обстоятельство, малозаметное в повседневной, нормальной жизни, во времена Шоа приобрело грозное и негативное судьбоносное значение. Не документы, а черты лица выдавали людей еврейского происхождения.

В этом контексте стоит отметить, что описывая кровавые львовские события, еврейские авторы часто жалуются на опасную распознавательную наблюдательность детей, а это не раз приводило к трагическим последствиям. В отличие от взрослых, которые воспринимают незнакомого человека, прислушиваясь, главным образом, к его беседе, детей не интересует малопонятный смысл разговора, зато они тщательно следят за самой манерой поведения собеседника, за мелкими деталями его внешнего вида. Как бы кто не маскировался, обмануть юных «исследователей» нелегко. Узнать семитские черты лица им удавалось так же, как бежать сверху — быстро и точно. А удержать тайну детям, известно, не просто. Дети большие правдолюбцы и могут ненароком кого-то выдать. Так что еврейские авторы тут имеют резон. Однако очевидно, что не дети были главной опасностью для тех, кто, спасаясь от смерти, маскировал свое еврейское происхождение. К этой теме мы еще вернемся.

16

Семья Шнэебаумов поселилась в нашем доме за несколько месяцев перед вспышкой мировой войны. Для них Львов должен был стать кратковременным, транзитным этапом на пути из родной Волыни к заморской Америке. Приход к власти Гитлера смешал еврейским эмигрантам все карты. Морские порты балтийского побережья в Германии для евреев закрылись и заокеанский маршрут вынужденно переместился на Черное море, в румынский порт Констанцу. А город Львов расположен недалеко от румынской границы (тогда граница проходила еще ближе: Черновцы были в составе Румынии). В 1939 году остатки разбитых частей польской армии, во главе со своим маршалом Ридз-Сьмигли, убегали от немцев и большевиков именно через Галицию в Румынию, а оттуда — во Францию.

Глава семьи Бернард Шнэебаум, местечковий еврей, по профессии сапожник, человек наблюдательный и рассудительный, как-то рассказал моему папе о том, что вынудило его собраться в далекое заморское путешествие. Обрисовав притеснение поляками волынских украинцев, а заодно и волынских евреев, Шнэербаум сделал такой прозрачный вывод: Польшу ожидает или революция, или война. Устоять такое искусственно слепленное, разнородное государство более не в силах. Надо отсюда убегать.

С таким прогнозом относительно Польши согласился бы тогда большинство украинцев. Насильственно слепленное, с военной и дипломатической помощью Антанты, сборище разноэтнических земель (украинских, белорусских, немецких, литовских), какой была постверсальская Польша, наполовину состоявшая из неполяков, не могла избежать внутренних раздоров, как и не могла привлечь воинственных притязаний Германии и России. Агрессивное нападение империалистических соседей на внутренне хилую, неустойчивою Польшу становилось неизбежным.

Немало евреев, особенно молодежи, ощущая взрывоопасную ситуацию, мечтало выехать из Польши, убежать куда глаза глядят, от беды подальше. Но для еврейских эмигрантов из Польши накануне войны наступили тяжелые времена. Тогда из Германии с большим шумом принудительно выселили 15 тысяч еврейских эмигрантов назад в Польшу, откуда они когда-то прибыли. По соседству от нас, через два дома, поселилась такая изгнанная из Данцига еврейская женщина с молодым сыном (ее мужа гитлеровцы арестовали как агента Коминтерна). Мальчика звали Герд. Он любил приходить в наш двор. Среди нас он выучил польский разговорный язык, потому что, воспитанный в немецкой среде, совсем его не знал. Данцигская семья напрасно пыталась тогда выехать в Америку. В то время, о чем Шнэебаумы не догадывались, было тайно введено вето на эмиграцию евреев в Палестину и Америку. Западные демократии накануне войны таким способом отмежевывались от еврейской проблемы.

В США проживали близкие родственники Шнэебаумов, которые выслали приглашение, оттуда присылали посылки и иную материальную помощь, туда же, понятно, Шнэебаумы льнули всей душой. Дети Шнэебаумов: Куба (Яков) и Гиза, которым было 12–13 лет, красовались в американских нарядах необычного для львовян фасона, покроя и сочетания цветов. Отождествляя себя с американскими подростками, они нацепили на себя круглые значки с лохматой Ширли-Темпл — модной звездой Голливуда того времени. Как-то щебетушка Гиза угостила меня жвачкой, невиданным еще продуктом — дивом в наших местах, и долго смеялась над моим неумением лакомиться ней. Жвачку, думая что это конфета, я моментально проглотил.

Лелеянную визу в выношенную в мечтах Америку надеялись получить со дня на день. Семья Шнэебаумов жила в тревожном ожидании, сидя на упакованных чемоданах. О разрешении на выезд, то есть о желаемой визе, неусыпно ходатайствовал сапожник Берком. Его жена Нина имела российское гимназическое образование и в основном сидела дома, занимаясь со своими детьми английским языком. Евреи, как музыкально одаренный народ, легко обучаются чужим языкам.

Я любил забегать к Шнэебаумам в гости. Тут меня угощали чаем, который пили на русский манер с тарелочки («с блюдца»). Они единственные в нашем доме имели чудо бытовой техники того времени — патефон. В компактном, как небольшой чемодан, ящике голубого цвета в сложенном виде находился сам аппарат, а по углам ящика, в двух металлических пеналах, хранились патефонные иголки. Набор пластинок был, к сожалению, целенаправленно однообразным. Только одна музыкальная пластинка имела запись итальянского тенора Энрико Карузо, а остальные составляли декламирование текстов классической английской литературы.

Куба, который распоряжался патефоном, обычно ставил пластинку, из которой звучал отрывок из пьесы Шекспира с монологом Гамлета. Из патефона звучал авторский голос исполнителя роли Гамлета — еврея по происхождению, что каждый раз, аж до тошноты, подчеркивала Гиза. Гордится своими выдающимися людьми каждый народ, а у евреев это чувство развито чрезвычайно сильно, потому что закладывается в сознание с раннего детства.

Самая интересная для меня минута наступала тогда, когда Гиза после завершения патефонного монолога надевала берет, закутывалась в темное покрывало, которое должно было заменить плащ, и, войдя в роль Гамлета, наследуя актера, с чувствами выговаривала: «To be, or not to be? Тhat is the guestion»… Смотреть на ее стройную фигуру, пылающие воодушевлением глаза, разбросанные вокруг бледного личика густые темные локоны, слушать ее звонкий, мелодичный голос было немалым удовольствием.

Глава семьи продолжал без устали ходатайствовать об американской визе. Каждый день он куда-то ходил по этому делу, даже раз или два ездил в польскую столицу Варшаву на прием в американское посольство. Оттуда Берко возвратился радостно возбужденный от пустых, как выявилось потом, обещаний. Импульсивная Нина каждый раз счастливым голосом сообщала соседкам окончательный срок выезда за океан, но в назначенное время возникали какие-то непредвиденные, малопонятные, мелкие препятствия и отъезд откладывался. Так он оттягивался, пока не пришла Красная армия. Тогда стало понятно, что никто уже в Америку не поедет. Западня для галицийского еврейства захлопнулась. Гиза с Кубой пошли в обыкновенную львовскую школу, а Берко временно смирился и стал искать себе работу, что было непросто.

После окончания польско-немецкой войны во Львове, кроме беженцев, накопилось еще и немало таких безработных, как Берко. Новая власть активно, почти насильно, вербовала их на шахты Донбасса и заводы Кривбасса, на социалистические, как галдели агитаторы, предприятия. То есть на предприятия, где отсутствует эксплуатация человека человеком, где трудящиеся сами руководят. Кто поддался агитации, того ожидало горькое разочарование: мизерные заработки, каторжный труд, дефицит самых необходимых потребительских товаров, необустроенность быта, отсутствие элементарного порядка. Завербованные галичане вскоре, бросая там все на произвол судьбы, дружно убегали назад. По этому случаю во Львове появился такой сатирический куплет:

До Донбасу сяко-тако,

А з Донбасу з голов сраков.[7]

Тогда среди львовян обговаривалось событие, как поддавшись агитации, а может, разузнать положение дел, в Донбасс поехал муж Ванды Василевской — известной тогда польской писательницы коммунистической направленности. Ее муж, по фамилии Богатко, был обыкновенным рабочим. Вернувшись из Донбасса, он любил посидеть в пивной, поговорить и за рюмкой порассказать о настоящей жизни рабочих в социалистическом раю. Однажды, когда Ванда Василевская уехала в командировку (говорили — специально уехала), в двери их особняка на улице Павликовского (теперь Грицая) позвонили. Богатко открыл дверь и тут же был расстрелян. Власти никак не отреагировали на убийство, никто не был задержан, нападающих не нашли, да и не искали. Демонстративное убийство Богатко достигло цели: беглецы из Донбасса прикусили языки. А кто этого не делал, того неукоснительно прибирало вездесущее НКВД.

Некоторое время Берко Шнэебаум колебался: ехать или нет, но здравый разум победил, и он не поддался донбасскому соблазну, хотя легко настраивался на переезды. В конце-концов ему как-то удалось устроиться на львовскую обувную фабрику, расположенную в районе Жовкивской улицы. Приспособиться к режиму работы фабрики вначале было тяжело: Берко любил утром поспать. Когда летом 1940 года «рабоче-крестьянское» правительство огласило крепостническое распоряжение, по которому рабочим не только запрещалось менять место работы, но и жестоко наказывали за пятиминутное опоздание, в доме Шнэебаумов утром начинался безумный, всем слышный гвалт. Из квартиры Берко выбегал, когда до гудка (начало и конец работы фабрика оповещала гудками) оставалось 10–15 минут.

На развилке улиц Городоцкой и Шевченко, ниже церкви св. Анны, тогда была трамвайная остановка. Берку, чтобы добраться до обувной фабрики, необходимо было сесть в пятый номер, который курсировал с вокзала через улицу Жовкивскую (теперь Б.Хмельницкого) до городской бойни. На остановке он заставал агрессивно настроенную толпу молодых людей, которые тоже опаздывали и кидались на трамвай как на штурм вражеской крепости. В ход шли локти, колени, а иногда и кулаки. Мягкотелому Берко сесть в переполненный пятый номер с первого раза не всегда удавалось. Должен был ждать следующий трамвай. За первое опоздание Берко получил выговор, потом второй с потерей прогрессивки. После третьего выговора прогульщиков ожидал так называемый товарищеский суд, с которым было не до шуток. Суд давал самое меньше три месяца принудительных работ.

— Мне говорили, что вы в совершенстве знаете город, — в отчаянии как-то обратился он к моему отцу, — покажите мне наикратчайший путь к фабрике. Ездить туда мне трамваем не выходит. На остановке собираются знакомые между собой мужчины. Для них я чужак и меня нагло отталкивают.

Отец наочно показал Шнэебауму пешеходный маршрут по крученым львовским улицам. С того времени Берко спокойно добирался на работу. Но мечта вырваться за границу не покидала семью Шнэебаумов, о чем пойдет речь далее.

17

Я уже обращал внимание, что за 21 месяц большевистского террора (1939–1941 гг.), вследствие арестов и четырех массовых вывозов населения на Восток, только в Галиции чекисты репрессировали свыше 400 тысяч лиц, а всего по Западной Украине — почти миллион. Аресту или выселению «за пределы европейской части» подлежали в первую очередь бывшие офицеры и их семьи, полицейские, работники юстиции, а также чиновники администрации, осадники (польские колонисты), беженцы, железнодорожники, лесничие, зажиточные хлеборобы («кулаки») и, конечно же, политически активная интеллигенция. Маховик тотальной чистки раскручивался все сильнее. Стало понятным, что вскоре чекисты через мелкое ситечко пропустят все западноукраинское население.

По утверждению некоторых исследователей (Я. Хонигсман), около 30 % от количества вывезенных составляли евреи. Под обухом террора НКВД очутилась и значительная часть польского общества. Но для ненасытного чекистского дракона и евреи, и поляки служили лишь приправой, так сказать, «гарниром» к основному блюду. Не подлежало сомнению, и это показал последующий ход событий, что в Западной Украине для советской репрессивной машины с первого до последнего дня ее палаческой деятельности не было более важного и грозного противника, чем украинский «буржуазный» национализм. Националистом большевики называли каждого украинца, кто хоть как нибудь выступал против русификации (омосковления). На самом деле националист — борец за равноправие наций; настоящий националист признает право всех наций иметь собственное государство. Идеология освободительного национализма — честная и справедливая, она неотъемлемая составная демократических убеждений. Освободительный национализм — это идея, свобода и действие нации, направленные на построение государства на своей этнической территории. Базовым постулатом освободительного национализма является лозунг: «Свободу народам! Свободу человеку!».

Конечной целью этнических процессов при советском социализме должно было стать создание нового общества — русскоговорящего «советского народа». Опираясь на новые догмы марксизма-ленинизма, Москва теоретически обосновала проведение старой империалистической политики ассимиляции украинцев. В будущем для торжества коммунизма украинцы должны были полностью слиться с «великим русским народом». А кто выступал против этого, то был националистом, да еще и «буржуазным», и подлежал уничтожению. К слову, российского «буржуазного» национализма чекисты не замечали. Таким образом, так называемый советский интернационализм был ни чем иным, как соединение лжи, хитрости и лицемерия, что имел целью расширение пространства для российской нации. Другие народы, в частности украинский, должны отречься от родного языка, выбросить свою национальную культуру, народные обычаи, забыть собственную историю, присоединится к российской нации и ассимилироваться. На практике советский интернационалист — человек, который нарушая Божьи и человеческие законы, утверждает верховенство господствующей российской нации или свое желание быть батраком, помыкателем на службе у завоевателя.

В начале 1941 года Мусе Штарк рассказал нам за чаем на кухне из-за осторожности вполголоса о суде, который проходил во Львове над большей группой украинской молодежи за принадлежность к ОУН.

— Что надо этим молодым людям? — удивлялся Мусе. Ведь советская власть, в отличие от польской, по национальным признакам украинцев не дискриминирует. Никто не запрещает украинский язык, наоборот. Хочешь учиться? Пожалуйста, двери всех вузов перед украинской молодежью открыты настежь. Хочешь работать, пожалуйста, нет преград, если способный — занимаешь любую должность. Этнической дискриминации нет. Неужели они хотят Гитлера?

Отец промолчал. Позже в домашней беседе он объяснил: Мусе не может или не хочет понять, что украинцы, как все нормальные народы, стремятся иметь собственное государство.

Я уже тогда хорошо знал хитромудрые галицийские правила игры при общении с поляками и евреями. Не только мой отец, но и знакомые украинцы учитывая обстоятельств постоянного притеснения постоянно лукавили: одно говорили, а совсем другое думали. Из-за этого даже такой умный, образованный, интеллигентный человек, как Мойсей Штарк, имел неправильное, искаженное представление о настоящих настроениях и стремлениях галицийских украинцев. Как говорят, бывает, что и на мудреце бес катается.

Располагая во Львове широким кругом знакомых среди украинства, Николай Щур со своей стороны тоже принес свежие новости, которые дополнили рассказ Мусе новыми фактами. Оказалось, что на улице Пельчинской (теперь Витовского), в усадьбе НКВД (бывшее городское управление электросетями) проходил массовый судебный процесс над студенческой молодежью. До сих пор советы свои политические судилища проводили тайно, при закрытых дверях. В этот раз чекисты впервые специально допустили к суду нескольких старых львовских адвокатов с дальним прицелом, чтобы те распространяли информацию о суровой решительности и холодной безжалостности карательной политики советской власти, увеличивая среди населения страх и панику. Перед большевистским кривосудием стало тогда 59 юношей и девушек. Приговор был ошеломляющий: 42 обвиняемых, из них 11 девушек, приговорили к смертной казни. За инкриминированные им действия при польском санационном режиме, который коммунисты называли фашистским, подсудимые получили бы несколько месяцев заключения, в наихудшем случае — несколько лет. Москве же было необходимо не только сгустить атмосферу страха и так через верх напуганных, затерроризированных львовян, а прежде всего — уничтожить дух сопротивления в украинском обществе.

Люди в городе боялись высылки в Сибирь, как тогда говорилось — «пасти белых медведей». Из дома напротив в 1940 году вывезли вместе с другими несчастными жертвами с нашей улицы офицерскую вдову с тремя малолетними девочками. Ее муж умер еще перед войной. Жители квартала хорошо знали эту приветливую, сердечную женщину и ее милых белокурых девочек и не могли понять, за какую вину депортировали эту нежную женскую семью.

Зимой из до сих пор неизвестного нам Казахстана, пришло от вдовы отчаянное письмо. Письмо навевало страх. Бедная вдова писала, что наименьшая дочка не выдержала невзгод и умерла, а другие болеют пеллагрой, им очень необходим рыбий жир, а тут его негде достать. Живут она в холодной, влажной землянке вместе с пятью изгнанными из Литвы и Латвии семьями. Топят печи кизяками, потому что дров им не дают, хоть работает она на ошкуривании древесины. Норма выработки такая высокая, что никак не может выполнить, а заработок мизерный. Впрочем, купить тут и так почти нечего. Живут впроголодь, их протухшей муки делают затируху и ее едят. Дальше вдова просила соседей, на милость Господа, прислать хоть немного рыбьего жира и чеснока. Просила еще какую-нибудь старую обувь, потому что свою износила, а новую тут негде купить. А ссыльным необходимо еженедельно ходить аж за восемь километров отмечаться в комендатуре. Летом, когда тепло, можно идти босиком, а как быть зимой — не знает…

Аналогичные трагические письма из Казахстана, не без тайного содействия чекистов, появились и ходили по Львову зимой 1940 года. Советской власти были необходимы не сознательные граждане, а запуганное покорное стадо. Назначенным для депортации отводилось на сборы не более полчаса. Неожиданно разбуженные ото сна (выселение проводилось только по ночам), оглушенные люди часто бессознательно хватали что попадало под руку, забывая о самом необходимом. Случались анекдотические случаи — некоторые брали с собой в дорогу клетку с любимой канарейкой, тянули большую икону или несли духовой музыкальный инструмент. Нередко женщины одевали модельные туфли, одевали праздничное платье, словно собирались в театр или на бал. Некоторые вообще покидали дом в шляфроке (домашний халат — пол.), в тапочках на босу ногу. А впрочем, людей высылали без средств для существования, обрекая их на вымирание в дебрях таежных лесов или в безводных казахских степях, с маленькими детьми и беспомощными стариками.

Дядя Каминский наигранно бодрым тоном хвалился нам, что на случай депортации у него готов тюк с рациональным набором необходимых в ссылке предметов, так что проклятые «чубарики» (тогдашнее польское название русских) не захватят его внезапно. Его жена, тетка Зоська, признавалась жалобным тоном, что по ночам не спит, боясь что за ними придут энкаведисты. Каминский почему-то считал что энкаведистские списки для ссылки готовят с помощью местных евреев. «Без евреев наши советы были бы слепыми», — твердил он. Впрочем, таких взглядов придерживалось много львовян. Во Львове тогда родилось польское подполье. Как свидетельствуют документы, его руководство обвинило евреев в сотрудничестве с органами НКВД. Руководитель польского подполья генерал Грот (Ровецкий) жаловался в донесении польскому правительству в Лондоне, что на территории советской оккупации условия для подполья значительно тяжелее, чем на немецкой территории. Это является следствием того, что большевики имеют могучий полицейский аппарат, понимают польский язык и получают большую помощь местного элемента: украинцев, белорусов и прежде всего евреев. Польские историки Галиции усиливают утверждения Грота, делая упор на то, что быстрое расширение аппарата контроля и надзора НКВД происходит благодаря склонности к коммунистическим идеям значительной части еврейского общества. К этому необходимо добавить, что органам НКВД легко удалось справиться с польским подпольем в Галиции. А руководил его разгромом комбриг (командир бригады) НКВД еврей Леонид Райхман.

Сразу после визита дяди Каминского к отцу забежал одолжить сигарету новый сосед, который недавно поселился в нашем доме. Проживал он вместе с молодой женой и сыночком от нас через стену. Говорили, что он работает парикмахером, поэтому соседи называли его «фризиер» (нем. — friseur). Закурив, мужчины разговорились о качестве табачных изделий. Постоянной мужской темой для разговоров среди галичан была ностальгия по довоенным маркам сигарет: «Египетские», «Плоские», «Пшедни (высший сорт- пол.)», которым и близко не равнялись новые «Красные флаги».

Раздраженный разговором с Каминским, папа не выдержал и начал нарекать на депортацию.

— А вам чего беспокоиться, — удивился «фризиер». — Вы же простой рабочий, а советская власть добросовестных, порядочных трудящихся не трогает. Идет только обезвреживание, прополка сорняков. Проводится необходимая очистка общества от классовых вредителей. Честному пролетарию нечего бояться. Все делается для его же добра.

Я внимательно присматривался к малознакомому «фризиеру». Высокий, видный, самоуверенный, он не укладывался в образ работника ножниц и бритвы. Наблюдениями, что он не тот, за кого себя выдает, я поделился с домашними, но мне не поверили.

18

Во всем доме, кроме нашей семьи, никто больше не подписывал и не читал львовскую областную газету, которая выходила под политически лукавым названием «Вільна Україна (Свободная Украина)». В феврале 1940 года «Вільна Україна» неожиданно опубликовала обширный материал из уголовной хроники. Отметим, что советская областная пресса очень редко, только в исключительных случаях печатала подобные материалы. Обычно на ее страницы не попадали ни местные криминальные события, ни несчастные случаи, ни стихийные бедствия, ни некрологи известных в области людей, ни другие интересные читателям повседневные местным жителям новости. Их заменяли пропагандистские жизнеописательные опусы о Карле Марксе, Розе Люксембург, Кларе Цеткин, Сергее Лазо, Николае Щорсе, Григории Котовском и других большевистских святых. Причиной небывало исключительной, как по советским журналистским обычаям, газетной публикации таилась в том, что уголовные преступники выдавали себя за милиционеров и энкаведистов, и было необходимо спасать и так малопривлекательный образ силовых органов перед львовянами. Вышел этот материал под сенсационным заголовком «Грабители и убийцы». А было там написано о всем хорошо знакомым жителям нашего дома Романе Желязны (в газете Железный) и его брате Станиславе.

Для меня тогда наступил «звездный час». Женщины постарше из нашего дома проявляло большой интерес к судьбе ребят, которых знали еще детьми. И меня стали приглашать прочитать этот номер газеты. Пожилые еврейские женщины не были знакомы с кириллицой. Необходимо было каждой из них не только прочитать содержание, но еще и перевести определенные мало понятные для них украинские обороты. Переполненный чувством собственной значимости, я путешествовал из квартиры в квартиру, стараясь солидным, драматическим тоном прочитать домохозяйкам сенсационный текст из «Вільной України». Привожу его тут в сокращенном, сжатом изложении. Начиналась уголовная хроника так: «Во Львове длительное время орудовала бандитская шайка, которая организовалась из рецидивистов-преступников, которые совершали вооруженные грабежи и терроризировали население.

Банду организовали известные преступники-рецидивисты Р. Железный, М. Данилко и П. Божик.

За короткое время банда Железного совершила ряд крупных вооруженных грабежей… Чтобы проникнуть в квартиры, бандиты надевали красные повязки, выдавая себя за гвардейцев или сотрудников НКВД. В октябре бандиты Р. Железный, С. Железный, П. Божик, Шиманский и другие были арестованы органами милиции. В ночь на 7 ноября бандиты, проломив стену, убежали из 1 отделения милиции и вновь продолжили грабить».

На этом месте, хотя газета воздержалась от комментариев, читателям становилось ясно, что уголовники, пользуясь случаем, а именно «октябрьскими праздниками», дождались, пока милиционеры перепьются, и тогда спокойно удрали. Далее было написано, что бандиты перешли на территорию иностранного государства, значит, понимали львовяне, на оккупированную немцами территорию Польши. Но видимо, там, не нагрели место. Газета продолжала:

«Спустя Р. Железный и Р. Буряк нелегально возвратились во Львов и снова широко развернули бандитские нападения. При задержании банды Р. Железный оказал вооруженное сопротивление, застрелив милиционера Коллера».

Читал я этот текст и Владеку Желязны, который просил меня читать не спеша, медленно, тщательно. Я был вынужден несколько раз повторить ему прочитанное. Владек напряженно слушал и в конце понуро сказал:

— Пропал Роман. Не стоило ему трогать милиционера. Этого не простят.

И все же Владек нанял для брата дорогостоящего адвоката.

Через месяц состоялась судебная расправа и эта же «Вільна Україна» сообщила: «Приговор банде Железного. Закончилось слушание дела своры грабителей и убийц, которая орудовала во Львове, организованная известным бандитом-рецидивистом Романом Железным. Все участники банды во время судебного процесса признали себя виновными в организации ряда крупных вооруженных грабежей. Р. Железный также признал себя виновным в убийстве милиционера Коллера.

Рассмотрев дело банды Железного, суд приговорил грабителей-рецидивистов Р. М. Железного, М. М. Данилко (Гонту), В. А. Мороза, В. К. Беднарика, Т. П. Буряка и Г. М. Бернштейна к высшей мере социальной защиты — расстрелу».

У Владека теплилась еще маленькая надежда, может, примут во внимание молодой возраст Романа и приговор заменят длительным заключением. Но напрасно! Однажды Владек узнал, что помилование отклонили и приговор привели в исполнение. Болезненным было для Владека и то, что по советским правилам тело казненного родственникам не выдавали. В тайне также держали место его погребения. Вскоре Владек узнал про схожую неутешительную судьбу наименьшего брата — Сташека. Дошли достоверные сведения из Варшавы, что Станислава Желязного немцы повесили за кражу.

К моей маме приходила Соня и жаловалась, что Владек теперь начал пить, что он сильно тоскует за братьями, и хуже всего, боится, что советская власть на этом не успокоится, из мести за убитого милиционера посадят и его. Как в воду смотрел.

Разговоры и пересуды на тему трагической судьбы братьев вскоре стихли. Их затмили прями-таки невероятные военные события в Западной Европе. Летом 1940 года, после нескольких недель не очень сильных боев, западный фронт внезапно сломался. Франция прекратила осуществлять какое-либо сопротивление. Отголосок среди львовян от неожиданной капитуляции Франции, до ныне могучего ведущего европейского и мирового государства, был колоссальным. Франция была для Польши главной опорой в этой войне, а для простых поляков — крылатой надеждой. Самый важный, самый могучий, самый лучший польский союзник вдруг внезапно капитулировал! Для польских патриотов наступил чуть ли не конец света, во всяком случае — его сумрак. Дядя Каминский ходил с траурным лицом, не находя слов от отчаяния.

Молниеносная победа немцев больно поразила и евреев. Эти события огорчили и подавили Муся Штарка, не так он представлял себе ход войны с точки зрения марксизма. Французская буржуазия, объяснял он отцу, изменила интересам своего народа и пошла на сговор с Гитлером. Но французский пролетариат, тешил он себя, еще соберет силы и скажет свое слово. О немецком пролетариате он не вспоминал.

О капитуляции Франции хоть и говорили во Львове украдкой, неофициально, но зато на каждом шагу. В нашем квартале жила единственная украинская семья, в которой был мальчик моего возраста. Звали его Павел Матиев, и конечно, мы с ним подружились. Его отец иногда любил заскочить к нам в гости. Невысокого роста, худощавый, с суховатым узким лицом, старый Матиев никак не был похож на традиционный образ повара. Хотя всю жизнь проработал поваром в ресторане.

После краха Франции старый Матиев зашел к нам радостно взволнованный.

— Эта курва Франция заслужила этот позор, — потирал он удовлетворенно руки. — Наконец получила по заслугам. Если бы не Франция, поляки бы с нами войну не выиграли.

И стал рассказывать, как солдаты армии Галлера в синих французских мундирах, так называемые «галлерчики», в девятнадцатом году замучили его старшего брата за содействие Украинской Галицкой армии. Мой отец тоже вспомнил, как озверевшие «галлерчики» хотели сжечь усадьбу деда, и только благодаря отваге бабушки совершить это подлое намерение им не удалось.

Галицийские украинцы, помня, что именно Франция оснастила армию Галлера, которая в 1919 году заграбастала Галицию, не перенималась ее судьбой. Оценивались тогда международные события по одному-единственному критерию: приближали или удаляли они украинскую независимость. В 1940 году галичанам, на основании сложных логических соображений, казалось, что победа Германии над Францией благоприятствует приближению той самой украинской независимости. Имея развязанные руки на Западе, Германия обратит свой взор на Восток, а значит, благосклонно и на Украину. Такой был тогда ложный политический расчет, хотя стратегически правильный.

После Рождества Соня родила первенца. А через неделю милиция пришла арестовать Владислава Желязного. Сбылись предчувствия Владека — «лягавые» не забыли отомстить и родственникам.

19

Весна 1941 года наполнила Львов слухами о подготовленном энкаведистами большом вывозе (говорили, что на станции Подзамче стоят уже на готове порожние вагоны) и о стремительном приближении войны. Марширующие по городу колонны красноармейцев стали постоянно петь новомодную песню «Если завтра война». Ее пели при каждом пропагандистском случае под руководством доверенных агитаторов. Из громкоговорителей эта песня звучала больше десяти раз в день. По старой традиции, в крупных львовских кинотеатрах, перед началом сеанса играл живой оркестр. Каждый раз музыканты начинали свое выступление воинственной песней:

Если завтра война, если враг нападет,

Если темная сила нагрянет, —

Как один человек, весь советский народ

За свободную Родину встанет!

На земле, в небесах и на море,

Наш напев и могуч, и суров:

Если завтра война, если завтра в поход, —

Будь сегодня к походу готов!

Настойчиво повторяемая изо дня в день примитивная мелодия надоедала и раздражала. Поэтому возникали многочисленные пародии, одна из которых звучала так:

Якщо завтра війна,

Ми заколем кабана.

Якщо завтра в похід,

Ми підемо на обід.[8]

Еще одной пародией отозвались тогда галичане на очень популярную в России другую военную песню «Три танкиста»:

Три танкіста не мали що їсти,

З'їли пас машини боєвої.[9]

Как-то Мусе позвал меня к себе. На его столе лежал дополнительный том знаменитой тогда двадцатитомной немецкой энциклопедии «Grosse Вrockhaus». Мусе открыл прекрасно изданный том на той странице, где было написано, что львовское Общество им. Шевченко является ничем иным, как украинской Академией наук.

— Что они выдумывают, — возмущался Мусе, — какая Академия?! Академия находится в Киеве. Обыкновенное общество вдруг превратилось у них в академию! Хотя немцы тут не виноваты. Их так информировали украинские националисты. Вот кто баламутит людей, своих и чужих.

— Почему так волнуешься, — заметил присутствующий в комнате брат Муся врач-терапевт, — ведь уже нет Общества Шевченко, его ликвидировали, как и все другие товарищества.

— Да, но украинские националисты остались, и с ними надо вести беспощадную борьбу. Этому я его и учу.

На письменном столе Муся лежала еще другая, российская книжка в мягкой обложке, на газетной бумаге. С разрешения хозяина, я начал ее листать. Красным и синим карандашом в книжке были подчеркнуты самые интересные места. Автором книжки был некий Николай Шпанов, а называлась она: «Первый удар: повесть о будущей войне». Мусе охотно взялся объяснять мне содержание книжки. Как понимаю теперь, Шпанов «перевел» на доступный художественный язык основные направления советской военной стратегии. Тщательно, шаг за шагом, он расписал молниеносное завоевание танковыми армадами Красной Армии и массовыми десантированиями всей Западной Европы включительно с Британскими островами. Помочь завоевать Западную Европу должен был восставший пролетариат под руководством своих коммунистических партий. Осенью 1941 года Мусе подарил мне эту книжку Шпанова. Я ее долго хранил.

В начале июня из Мостиски очередной раз приехал к нам Павел. Справившись со своими делами, вечером, когда все были дома, как всегда Павел развлекал нас театрализованными сценами. Он смешно изображал деревенские собрания, на которых агитировали вступать в колхоз. Строя из себя на таких собраниях наивных простаков, деревенские хитромудрые крестьяне задавали большевистским агитаторам беспокойные вопросы об обобществлении женщин, о стоимости трудодней и подобные. От Павла мы услышали в тот вечер и колхозные присказки: «Хорошо в колхозе жить, один работает — семеро лежит». Или: «Сидит баба на рядне и считает трудодни, семь дней — трудодень, дайте хлеба хоть на день». Самая едкая характеристика колхозу народной мудростью звучала так: «Ни коровы, ни свиньи, только Сталин на стене».

Затем уже серьезным тоном Павел стал рассказывать о заметных признаках приближения войны. Мостиска — приграничная местность, там каким-то образом знали, что творится на другом берегу реки Сян. Например, в Мостиске знали, что немецкие солдаты начали усиленно обучаться российской военной лексике. Это было выразительным признаком приближения войны. А с нашей стороны границы, рассказывал Павел, постоянно подтягиваются советские войска. Леса, урочища заполнены замаскированной военной техникой. Мы знали об этом и без Павла. Как только смеркалось, по улице Клепаровской гремели гусеницами танки, под покровом ночи на Запад двигались моторизованные части. Из уст танкистов звучала тогда еще и такая воинственная песня:

Броня крепка, и танки наши быстры,

И люди наши мужества полны,

В строю стоят советские танкисты,

Своей великой Родины сыны.

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин,

И первый маршал в бой нас поведет.

Предвоенное население Западной Украины никогда не воспринимало утверждение советской пропаганды, что немцы внезапно напали на Советский Союз. Они знали, что никакой неожиданности не было. На самом деле между Берлином и Москвой шло соревнование, кто первым приготовится к удару, кто кого перехитрит. Перехитрили немцы.

20

На рассвете дом мелко задрожал от серии могучих взрывов. Как опытные медики, глянув на выразительные приметы известной болезни, безошибочно ставят диагноз, так оторванные от сна мужчины нашего дома не колеблясь определили, что снова бомбят скниловский аэродром и главный вокзал. Не было сомнений — началась давно ожидаемая советско-немецкая война. Наши жители организованно, словно хорошо натренированная команда, без излишней спешки спустились в подвал-бомбоубежище и заняли свои привычные определенные места. Мойсей Блязер, убедившись, что соседи ведут себя как следует организованно, встал на свое любимое место возле лестницы… А бомбежки города то усиливались, то затихали.

В первый день войны немецкие летчики, целясь в Главпочтамт, дали промах и вдребезги разбомбили торговый пассаж Миколяша. По мнению старых львовян, к которым принадлежу и я, это самая большая архитектурная потеря города за период военных действий. Тогда еще разбомбили церковь святого Духа, но архитектурной ценности она не имела. Двухэтажный пассаж Миколяша (название происходит от фамилии одного венгра, хозяина находящейся там аптеки) был настоящим украшением центральной части Львова. Расположенный между началом улицы Коперника и улицей Вороного, пассаж, по сути, сам составлял отдельную улицу с тремя выходами. Между прочим обратим внимание на то, что и пассаж Миколяша, построенный в сецессийном стиле самыми лучшими львовскими архитекторами того времени Иваном Левинским и Арнольдом Захаревичем, освещался всю ночь, а зимой отапливался. Многочисленные магазины, бары, кафе, два ресторана, аж пять кинотеатров размещались тут по обе стороны прохода. Пассаж полностью перекрывала прозрачная крыша. В непогоду прохожие любили найти тут приют. Пассаж дополнительно украшало высокого искусства художественное панно.

Светящиеся декоративные панно и витражи оставляли у прохожих незабываемое впечатление. А сколько тут было роскошных и модных ювелирных магазинов, самым популярным из которых был «Чар Елеганции (Волшебство Элегантности)», парикмахерских, фотосалонов, изысканное кафе «Хрустальный дворец». Сейчас во дворе с улицы Коперника видно только фрагменты облупленных стен разрушенного пассажа.

Очень примечательно следующее: еще не закончилась война, фронт стоял по Висле, а советская власть принялась срочно отстраивать тюрьму Бригидки. Торговый пассаж ее не интересовал. Разрушенным и забытым пассаж остался, к сожалению, и поныне.

В тенденциозной работе Элияху Йонеса о Львове военного времени, с присущей автору фактологической неточностью и гиперболизацией отдельных событий, находим утверждение, что в результате немецких бомбардировок 1941 года «за двое суток красивый мирный город превратился в кучу руин». На самом деле было повреждено 349 домов, что составляло 4,3 % общей застройки города. Наибольшей потерей Львова тогда, повторяю, был разрушенный пассаж Миколяша.

В нашем подвале сразу, в первый же день, начались горячие политические дискуссии. Все знали один другого давно, и самое главное, никто не боялся говорить, что думал. В темпераментных беседах на тему военной стратегии опять большим авторитетом являлся Мусе Штарк. Он светился оптимизмом.

— Не пройдет и три дня, — горячо информировал Мусе, наверно, под влиянием Шпанова, — и с Гитлером будет навсегда покончено. Вскоре, — продолжал Мусе, — завтра, от силы послезавтра поднимется могучий немецкий рабочий класс, а по его примеру весь западноевропейский пролетариат. Рабочие сметут со сцены прогнившие буржуазные режимы.

Однако прошло три дня, прошло тридцать дней, прошли года длиной со Вторую мировую войну, а немецкий рабочий класс не восстал против своего правительства. Не оправдался ни один марксистский «научный» прогноз относительно классовой борьбы в Германии. Вообще война показала — идеологические схемы марксизма-ленинизма имеют мало общего с реальными политическими процессами, а классовая борьба никак не является определяющей в истории. Характерно, что с начала войны Москва втихаря сняла с периодических изданий и пропагандистских брошюр идеологически абстрактный эпиграф: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», заменив его реально понятным — «Смерть немецким оккупантам!». История показала, что патриотические идеи национализма удивительно легко разрушили принудительно созданные коммунистическо-большевистские

На второй день войны неожиданно для львовян советская власть стала панически убегать из города. Жители нашего дома с изумлением наблюдали, как большая колонна полка НКВД, который дислоцировался на Клепаровской улице в Доме инвалидов, во главе с командиром, опустив головы, с зачехленным полковым знаменем понуро маршировали в сторону Лычакова, на восток. При виде лавины ненавистных синих фуражек прохожие инстинктивно прятались в подъездах. Львовяне с облегчением крестились им вслед. А в городе проводилась поспешная эвакуация партийно-административных работников, то есть приплывшего из России элемента. Коренных львовян эвакуация не охватывала.

Из квартиры напротив стоящего дома, в которой когда-то проживала депортированная в Казахстан вдова, эвакуировалась семья какого-то партийного чинуши. Возле ворот дома стоял грузовик, который молоденькие солдаты, под присмотром гражданского начальника, загружали явно награбленным имуществом. Жители квартала знали, что эта советская семья, как и все другие, прибыли во Львов «для ловли счастья и чинов» с одним фанерным «чемоданом». Видимо вдова оставила всю мебель и нажитое за долгие годы имущество вместе с оконными занавесками. Партаппаратчикам и чекистско-военной верхушке продавали за символическую плату, а фактически за бесценок, из закрытых складов вещи и мебель вывезенных в Сибирь львовян.

Автомобиль аж трещал от ковров, покрывал, рулонов мануфактуры, подушек и перин. Погрузили рояль, снятую с потолка люстру, завернутые в скатерть сервизы, швейную машинку «Зингер», мебель, несколько художественных картин, женскую и мужскую одежду, кухонную посуду. Солдаты еще что-то поспешно приносили и довкладывали. Вскоре грузовик наполнили под самую завязку. Пирамидальная гора нагруженных вещей достигла такой высоты, что возник вопрос, сможет ли багаж, на зацепившись, проехать под мостом. Наконец вышла пышногрудая, в теле хозяйка и стала неуклюже лезть на самый верх этой пирамиды. Солдаты подсадили ее, и она как-то неуверенно докарабкалась и устроилась. Затем муж протянул ей запеленатого младенца. И тут случилось непоправимое: то ли муж не дотянулся, или жена неудачно наклонилась к нему — завернутый в пеленки ребенок выскользнул у них из рук и упал на булыжную мостовую. Смерть наступила мгновенно. Женщина ойкнула и запричитала. Солдаты подали ей мертвое тельце, и машина, покачиваясь, тронулась.

В тот же день Блязер, Штарк, Ребиш и кто-то еще из наших мужчин бросились в военкомат. Там застали раскардаш и хаос. Помещение окружила толпа взволнованных, возбужденных граждан, желающих идти добровольцами на фронт. Мусе рассказывал, что возле военкомата собралась солидная толпа львовских тружеников. Отец, который там был, сказал нам, что настоящих рабочих от станка он не заметил, собрались только молодые евреи. Ни львовские поляки, которые считали советскую власть оккупационной, ни тем более украинцы добровольно не спешили в ряды Красной армии. Относительно возможного прихода немецкой армии общественность Львова разделилась по национальным признакам. Украинцы ждали немцев с надеждой, поляки — с интересом, евреи — с опаской. Последние оказались самыми далекоглядными. Советская власть знала подлинные настроения населения, потому в Западной Украине настоящую военную мобилизацию не проводила. Более того, тех западноукраинских граждан, которые к началу войны уже находились в армии, скоро сняли с фронта и отправили до конца войны в тыл в рабочие батальоны.

— Возвращайтесь домой, — обратился к толпе военком. — Надо будет, вас позовут. Пока что в действующую армию никого не забираем. Мобилизационные распоряжения не поступали.

На настойчивое желание выдать хотя бы стрелковое оружие, он ответил, что в военкомате оружия нет. Оружие в арсенале, а тут не арсенал. На самом деле власть не желала выдавать гражданским оружие.

— Типичные российские чиновничьи порядки, известная их «канитель», — сердился Мусе. — Никто ничего не знает, но все «при деле».

На другой день в обед совсем рядом послышался сухой треск револьверных выстрелов, пулеметные очереди, взрывы ручных гранат. Жители в панике спустились в подвал. Разошлись слухи, что немцы рядом высадили десант. Но, как скоро выяснилось, стрельбу в городе начали не немцы, а члены боевки ОУН. Первым делом они напали на тюремную охрану с целью освободить политзаключенных. Это им не удалось. События быстро приняли неожиданный для расчета повстанцев поворот. Генерал Власов (тот, из будущей РОА) провел удачное контрнаступление и задержал немцев под Перемышлем. Львов на какое-то время был спасен от немцев.

Опомнившись, в город из Тернополя возвратилась советская администрация, а с ней конвойный полк НКВД. Армия вместе с энкаведистами к концу дня ликвидировала разрозненные группки плохо вооруженных, малочисленных оуновских боевиков. Кого задерживали, расстреливали на месте. Советские танки обстреливали чердаки, особенно башни религиозных сооружений, потому что там, по их мнению, засели диверсанты. Вследствие этого были повреждены башни костелов св. Елизаветы, Марии Магдалины, Латинской кафедры, церкви св. Николая, св. Пятницы и других львовских храмов.

Неудачная для ОУН 24 июня акция еще раз показала, что украинцы во Львове составляют маломобильное меньшинство. В отличие от поляков, они не в состоянии были организовать массовые повстанческие выступления в городе. Когда в июле 1944 года, в похожей военной ситуации, поляки ударили в тыл отступающего вермахта, то без осложнений помогли Красной армии овладеть всем городом. В десятитысячной львовской дивизии Армии Краевой воевала городская молодежь, которая знала во Львове все ходы и выходы и которая отлично ориентировалась в сплетении улиц и переулков родного города.

Утром к нам зашел Мусе в брюках-гольф (немного ниже колен), в высоких альпийских ботинках на толстой кожаной подошве, с рюкзаком на спине.

— Пришел с вами попрощаться, — бодро сообщил он, — иду с друзьями на Восток. Не желаю жить под Гитлером.

21

Напуганные вооруженным выступлением разрозненных, малочисленных боевых групп ОУН, комендант Львова ввел жесткое военное положение Советские органы не ориентировались в действительных силах и потенциальных возможностях украинцев в городе, а у страха, как известно, глаза велики.

Было оглашено паническое распоряжение, по которому запрещалось лицам скапливаться в открытых подъездах, не разрешалось не только открывать окна с фасадной стороны зданий, но и подходить к ним. Горожане, привыкшие наблюдать мир как раз через окна, вопреки суровому запрету продолжали подсматривать за движением на улицах города. Запрещенное привлекало, хотя происходили трагические случаи, когда красноармейцы, заметив за оконными занавесками силуэты, открывали огонь. Как отмечалось, советские танки в погоне за диверсантами обстреливали башни церквей и костелов, обрывали провода городских сетей. Трамваи замерли, опустевшими улицами сновали только военные патрульные грузовики. Для маскировки от авиации автомобили были густо убраны зелеными ветками. Сверху они смотрелись как мирный зеленый куст. Красноармейцы ложились на живот в кузов автомобиля по пятеро с каждого борта. Дула их винтовок были направлены крыши, чердаки и окна верхних этажей. В таком грозном виде эти несуразные псевдокусты курсировали притихшими улицами центральной части города.

Тем временем антиукраинская истерия нарастала. Энкаведисты по заранее заготовленным спискам арестовывала украинскую интеллигенцию. Милиционеры прямо на улицах проверяли паспорта, выхватывая среди прохожих украинцев. Богу духа невинных людей, без предъявления обвинения, без каких-либо объяснений, только по национальному признаку, отправляли в тюрьму. Наша дворничка предупредила отца и Николая Щура не выходить без необходимой нужды на улицу. К слову, в военное время дворники имели с каждой властью самый тесный контакт, особенно дворники центральных улиц, которые были прямыми агентами полицейских органов. Отец послушался дружеского совета.

Почти рядом с нашим кварталом находилось две львовские тюрьмы: малые и большие Бригидки. Именно сюда направляли задержанных милиционерами людей. Бригидки с давних времен стали для украинцев символической тюрьмой. Австрийцы, овладев Галицией, провели касату (уничтожение) ненужных, на их взгляд, монастырей. Рациональная традиция Европы нетерпимости к молитвенным, разношерстным монашеским орденам. Зато почитали те религиозные заведения, которые придерживались знаменитого девиза бенедиктов «ora et labora» (молись и работай). Под австрийскую ликвидацию попал находящийся в центре Львова женский молитвенный комплекс св. Бригиды, с его большой территорией и большим двором. Просторное здание с крепкими средневековыми стенами и многочисленными монашьими кельями австрийцы легко приспособили под городскую тюрьму. В быту за тюрьмой долго сохранялось народное название Бригидки, хотя официально при разных властях эта тюрьма носила различные названия. Именно в Бригидках в период Австро-Венгрии томился молодой Иван Франко. Здесь польская полиция замучила до смерти во время следствия Ольгу Басараб, тут в тюремном дворе повесили юных украинских патриотов Биласа и Данилишина, тут казнили других украинских революционеров. Через Бригидки в польские времена прошли тысячи украинских политзаключенных, в том числе и Степан Бандера. В ионе 1941 года Бригидки оставались самой большой общей тюрьмой города Львова.

Именно тут под длительным следствием уже пол года сидел Владек Желязны. Бедная Соня разрывалась между тюрьмой и своим младенцем. Со свойственной еврейским женщинам самоотверженной настойчивостью Соня носила Владеку дважды в неделю передачи, добивалась с ним свиданий, хлопотала за него в прокуратуре, влияла в необходимом духе на свидетелей. С началом войны связь с Владеком оборвалась. Прием передач прекратился.

— Что же теперь будет с моим мужем? — охала Соня, — говорят, арестантов отправляют куда-то в Россию.

Утешать ее никто не собирался. Соседи почему-то были уверены, что Владеку не избежать тяжелого многолетнего приговора. Где-то на пятый-шестой день войны живой и здоровый Владек Желязны вернулся домой. Оказалось, милостиво отпустили на свободу, по причине чего выдали соответствующее удостоверение. Пробыв дома с родней не более полчаса, Владек прибежал к моему отцу. Его посещение поначалу нас удивило, поскольку Владек очень редко приходил к нам в гости.

— В тюрьме происходят ужасные вещи, — с таких слов начал он взволнованный рассказ. — Хотя нам, арестованным, ни о чем не сообщили, но когда мы услышали взрывы бомб, то поняли, что началась война. Заключенный — это слух. В первый день войны энкаведисты вывели из камеры смертников всех осужденных и увели на казнь в подвал.

На другой день в тюрьме наступила необычная тишина, коридоры опустели, еду не раздавали. Такое впечатление, что надзиратели убежали. Мы пытались разбив двери, но это нам не удалось. Вечером в тюрьме снова послышалось движение. Зазвучали крики, плач, ругань и выстрелы. Сомневаться не приходилось — энкаведисты убивают заключенных. На следующий день начали вызывать из камер людей, выводить во двор и расстреливать. Чтобы заглушить крики людей запустили торохтящий двигатель.

Нас в камере было человек двадцать, и мы договорились между собой на вызов не отзываться, покорно, словно овцы на бойню не идти. Об кирпич я заточил держак алюминиевой ложки и сделал ножик, решив: если за мной придут, то хоть одного «чубарика» заберу с собой на тот свет.

После полудня звякнула в дверях «кормушка» и надзиратель крикнул: «Железный, выхади!».

Согласно договоренности я промолчал и не вышел. Через некоторое время опять слышу:

— Железный, выхади!

Я крепче сжал в руке свой самодельный нож и не отозвался. Так на протяжении дня меня вызывали еще несколько раз. Я не выходил.

На другой день слышу голос самого начальника тюрьмы:

— Железный, мы знаем что ты тут, не валяй дурака, выхади!

Понимаю, что-то тут не так. Очень настойчиво меня вызывают, к тому же сам начальник тюрьмы. Посоветовавшись с товарищами, я осмелился выйти. Вижу, тюремные «вертухаи» в коридоре приветливо улыбаются мне, начальник дружелюбно похлопывает по плечам, но я весь в напряжении: замечаю, ведут мня не в подвал, не во двор, а в канцелярию (знаю Бригидки как свои пять пальцев). У меня отлегло от сердца. Иду уже спокойнее. Вдруг глядь — открытая настежь камера. Знаю, там сидели в основном политические. Смотрю — заключенные покотом лежат на полу в луже крови. На стенах куски мозгов.

В канцелярии в разгаре пьянка: едят, пьют. Подумал, что у них наверно обеденный перерыв. Приглянулся — сапоги у энкаведистов забрызганы свежей кровью.

— Железный, почему ты так долго не откликался? — укорил меня начальник. — Ты же «свой парень», авторитетный польский вор, таких людей мы не обижаем. Если бы немного дольше на отозвался, могли бы и шлепнуть, — засмеялся он.

— На, выпей, польский вор, — и налил мне стакан водки. — Бери закусить, — пригласил меня, — вот колбаса, сало, хлеб — не стесняйся. Сейчас выпишем тебе пропуск и выйдешь на свободу.

Я немного надпил и так набросился на еду, что это развеселило энкаведистов.

— Проголодался польский вор, — смеялись они.

— Здоровый мужик, немного попостился и проголодался, — доброжелательно подтвердил начальник и вдруг спросил:

— А за бабами ты, наверно, тоже проголодался? У нас такого добра хватает. Пошли за мной, польский вор, угощу тебя девками.

Он завел мня в какое-то помещение, похожее на пыточную. Там на столах лежали полностью голые молодые девушки, привязанные за руки к каким-то стенным крюкам. Девушки тихонько, словно младенцы, скулили. Посмотрели на нас такими смертельно перепуганными глазами, что жутко стало.

— Выбирай любую, — сказал начальник.

— Кто они? — спросил я ошарашено.

— Какие-то харцерки. (Члены польской бойскаутской организации).

Увидев мою растерянность, добавил:

— Ну, понимаешь, харцерки это бешенные фашистки. Им все равно скоро каюк, попользуйся, пока еще можно. Девки молодые, сочные, воспользуйся случаем.

Я отказался, ссылаясь на истощение в заключении мужской силы. Начальник с пониманием хмыкнул, и мы вернулись в канцелярию. Подписав мне справку, на прощание веселым тоном пошутил: «Гляди, польский вор, больше не попадайся!».

Желязны на мгновение замолк, а затем страстно обратился к моему отцу:

— Слушайте, нельзя допустить, чтобы пьяные «чубарики» истребили всю тюрьму. Свяжите меня с хлопцами из ОУН. Я их знаю, сидел с ними еще при Польше, сидел и теперь — это настоящие сорвиголовы. Надо четыре-пять хлопцев из ОУН, и мы освободим тюрьму. Сделать это легко, энкаведисты пьяные «в стельку», их там немного, знаю там все закоулки.

Отец отказался, сказав, что в этой ситуации не может ни с кем связаться. Огорченный отказом, Владек ушел. Но вскоре опять пришел, настаивая на своем предложении. Пришел и еще раз. Каждый раз он приходил все более пьяный. В конце совсем напившись горько плакал, что его не хотят связать с сетью ОУН, а в тюрьме гибнут его друзья.

Через много лет я как-то спросил отца:

— Может, стоило тогда рискнуть?

— Из этого ничего бы не вышло, — ответил он. — Я хорошо знал Желязного, в подпитии он был герой, а так — нет.

Другое дело, что тогдашнее выступление ОУН не удалось именно из-за того, что среди боевиков не было знающих тюремные лабиринты и закоулки, как Владек Желязны.

Неожиданно для жителей нашего дома тогда же вернулся домой еще один наш сосед — Мусе Штарк. Выглядел он очень уставшим, а еще более — морально угнетенным. Из его рассказов выходило, что на так называемой «старой границе» по речке Збруч куда он добрался, стояли плотные энкаведистские заслоны. Пропускали на Восток только военных и советских партчиновников с семьями. Гражданских лиц, в частности уроженцев Западной Украины, пропускали чрезвычайно редко, по специальным разрешениям высшей власти. Мусе такого разрешения не имел.

— Тогда я решил действовать хитрее — рассказывал Мусе за чаем на кухне, — я стал искать помощи у евреев. Среди энкаведистов я встретил командира еврейского происхождения. Но советские евреи — это не наши евреи. Тот командир предупредил меня, что существует секретная инструкция — галицийских евреев дальше на восток не пропускать. «Многотысячный поток еврейских беженцев оказал бы негативное влияние на местное население», — разъяснял командир.

Мол, советские граждане могли бы подумать, что война с немцами ведется ради защиты «еврейских интересов».

В конце он сказал, что за нарушение инструкции его ожидал бы трибунал, и категорически приказал мне уходить прочь. Тогда я попробовал перейти границу в другом месте. Меня задержали и сразу же имели намерение тут же расстрелять или как шпиона, или как диверсанта. Чудом, сильно унижаясь, я выпросился. Нечего было делать: должен был возвращаться. К счастью, не пешком — меня подобрала попутная машина. И вот я дома, что будет, то будет.

22

С Йосале Валахом мы росли вместе с колыбели. Взаимопонимание между нами достигло той гармонической слаженности, которая бывает между близкими родственниками. Достаточно было только одному еле кивнуть головой, моргнуть или иным незаметным для других способом подать условный знак, как второй без лишних слов понимал, о чем идет речь. С утра до вечера мы неразлучно проводили все свободное время. Но в школы мы ходили разные: Йосале отдали в польскую школе, а меня, понятно, — в украинскую. Вне дома, на горе «гицля», куда с удовольствием зимой и летом ходили гулять, мы с Йосале тоже держались вместе. Задиристые мальчики из других кварталов нас обходили, знали: зацепят одного — заступится другой. Словом, дружили мы — не разлей вода.

Мы с Йосале постоянно не могли долго сидеть в темном подвале. Тем более, что на улице стояла чудесная погода: ясные, солнечные июньские деньки. Как нас не сторожили родители, при каждой любой удобной возможности мы вырывались на божий свет. Однажды, когда длительное время не было слышно громыхания немецких самолетов, мы, словно крысы из норы, вылезли из осточертевшего подвала. Нам никто не мешал, когда мы втихомолку выскользнули наружу. Выйти из подъезда на улицу теперь стало просто и легко. На случай обрушения здания от прямого попадания бомбы было приказано разобрать перегородки между дворами отдельных домов. У нас образовался один большей проходной двор для четырех домов: два дома на Яновской и два дома на Клепаровской улицах. Чтобы выйти на улицу можно было воспользоваться одним из четырех подъездов. Мы быстро прошмыгнули через разгороженный двор и сразу оказались на Яновской улице.

Трамвайные пути на Яновской припали пылью, автомобилей тоже не было видно. Без обычного движения улица опустела и затихла. Только возле костела св. Анны собралась в круг группа женщин, что-то горячо комментируя. Заинтересовавшись, мы подошли к ним. Осанистые матроны-домохозяйки круглым венком окружили двух военных. Посередине стоял чернявый, похожий на кавказца, крепкий мужчина в добротной комиссарской форме, а перед ним — молоденький рядовой красноармеец у вылинявшей до цвета нижнего белья длинной, похожей на детскую рубашку, гимнастерке. Это был еще совсем мальчик с девичьим румянцем, нежным пушком на щеках и стройным юношеским станом. Белокурая стриженная голова его отливалась на солнце золотом. Пилотки у него не было, как и не было при себе никакого оружия.

Комиссар злыми, отрывистыми фразами допрашивал бойца, всматриваясь в него ястребиным взглядом. Тот стоял по стойке «смирно» и что-то отвечал тихим безжизненным голосом. Он чем-то напоминал школьника, который сильно нашкодил. После каждого ответа женщины дружно причитали:

— Не цепляйтесь к парню! Отпустите бедного ребенка! Отпустите, пусть себе идет!

Комиссар, не обращая внимания на их выкрики и уговоры, к удивлению очень спокойно проводил допрос, возможно, плохо понимал польские вопли женщин. Когда одна из них заговорила на украинском языке, он мгновенно отреагировал:

— Чего уставились! Разойдитесь!

Женщины не послушали. Комиссар расстегнул кобуру, за ремешок вытянул прицепленный пистолет и повел ним по кругу:

— Убирайтесь прочь!

Женщины замолчали, но продолжали стоять. Лицо комиссара стало наливаться кровью, потемнело и перекосилось. Размахивая перед женщинами пистолетом, он люто зарычал:

— Вашу мать, буду стрелять!

Не было сомнений, что комиссар исполнит свою угрозу. Женщины отскочили и бросились в рассыпную. Большинство отбежало далеко, аж на Городоцкую, но некоторые только перешли на другую сторону улицы. Ми с Йосале перешли туда вместе с ними.

Не выпуская из рук оголенное оружие, комиссар показал красноармейцу на свежевыкопанную траншею, которая осталась от строительных работ возле подножия костела. Грунт сверху был перемешан с желтым, золотистым песком. Растерянный парень, подчиняясь команде, залез в траншею. Она доходила ему по пояс. Красноармеец с мольбой  приложил ладони к груди и что-то спросил. В ответ комиссар сердито крикнул:

— Лажись!

Стриженная белокурая голова исчезла в траншее. Комиссар подождал, когда юноша уляжется, а затем выстрелил. Не торопясь спрятал в кобуру пистолет и пошел вверх по Яновской улице.

Мы подошли к траншее. Красноармеец лежал вниз лицом с простреленной головой. По шее ползали, неизвестно откуда взявшиеся, муравьи.

— Проклятый еврей убил такого красивого парня, — сказала одна из женщин.

— Евреи безжалостны, — добавила вторая.

— Разве он еврей? — спросил я, с удивлением кивнувши головой в сторону комиссара, который удалялся размашистым шагом.

— А кто-же еще? — сказала женщина.

Когда мы с Йосале вернулись домой, нас встретили с укоризной:

— Где вы, сорванцы, так долго лазили?

Нашим общим ответом было протяженное молчание.

23

Из-за своего географического положения Львов в современную эпоху не мог стойко и длительно обороняться. Достаточно было врагу захватить какой-либо из окружающих холмов, как город, расположенный в пойме речки Полтва, беззащитно лежал перед ними, словно на ладони. Опасаясь окружения, советское командование на девятый день войны решило вывести войска из Львова.

В обед последнего дня к дверям нашего дома подъехал всадник. Не слезая с коня, он начал что-то громко выкрикивать. Привлеченные вниманием жители высыпались из подвала в коридор выяснить в чем дело. Какое же было их удивление, когда увидели в седле на большем светло-рыжем коне соседа-«фризиер». На нем была новенькая военная форма, новые сапоги, а на голове до боли знакомая синяя энкаведистская «фуражка». Чтобы головной убор не слетел во время езды, он прикрепил его ремешком к подбородку. Это придавало лицу суровый вид. Только теперь выяснилось, где трудился мнимый работник ножниц и бритвы. Не подвела меня наблюдательность.

Из реплик выходило, что часть соседей давно хорошо знала, кто на самом деле «фризиер», но заговорщицки молчала. «Фризиер» приехал на буланом коне забрать с собой семью. Его пышнотелая жена, о которой говорили, что ей только семнадцать лет, отличалась чуть ли не детской пугливостью. Она имела привычку забиваться в глухой угол подвала и там, не выпуская из рук своего младенца, часами сидеть уже после того, как прозвучала команда «отбой воздушной тревоги». Как ее не уговаривали, она долго не выходила из подвала.

Пока ее разыскивали, соседи обступили «фризиера», выпытывали у него как у лица, приближенного к армии, о военных новостях. Только Веста Вайсман отошла в сторону. Мы знали, что у нее в квартире прячутся от энкаведистов две польки, которым удалось убежать из тюрьмы. Накануне какой-то еврей с криком «Сара, где ты?» прошел в малые Бригидки и пооткрывал женские камеры. В этот момент была воздушная тревога и надзиратели сидели в бомбоубежище и пили водку. Таким образом спаслось несколько десятков женщин, среди которых и те две польки. Вайсман и Желязны оказывали им покровительство. Их помыли, накормили, переодели. Выходить на улицу без документов они не осмеливались. Синяя фуражка и для беглянок, и для самой Вайсман не предвещала ничего хорошего.

Невзирая на то, что конь испуганно раздувал ноздри, женщины вплотную подошли к «фризиеру», чтобы услышать его собственный взгляд на военное положение. Всадник успокаивающе гладил буланого и тихонько, «по секрету», информировал соседей, что к завтрашнему дню Красная армия оставит Львов. Конечно, оставит временно. «Через неделю-две мы вернемся», — уверял «фризиер». От такого известия еврейская часть жителей упала в тоску.

А тем временем подошел Блязер и заявил, что он в сопровождении трех соседей тщательно осмотрел весь подвал, но жены «фризиера» там нет.

— Она у себя в квартире, — сказал кто-то.

— Немедленно позовите ее, — попросил «фризиер», — у меня мало времени. Скажите, пусть возьмет с собой только документы, остальное пусть бросит. Пусть быстро идет сюда с ребенком в чем есть.

— Забираю ее с собой, — рассказывал соседям «фризиер», — посажу на коня.

Он показал притороченый к седлу коврик и похлопал коня по широкому крупу. Буланый был похож на тех могучих битюгов, которые возили пиво с пивзавода. На нем могло уместиться и пять человек.

Квартира «фризиера» находилась на третьем этаже. Туда побежали Ида Штарк и кто-то еще. Их долго не было, наконец они вернулись ни с чем.

— Двери закрыты на ключ. Не на звонки, ни на стук никто не отзывается.

— Бедолажка, наверно целую ночь просидела в подвале. Сейчас, наверно, крепко спит, — заговорили женщины.

— Надо выломать двери. Иначе нельзя, — предложила Ида.

— Зачем ломать, мы имеем специалиста, пошлите Желязного, он сумеет открыть без ключа, — посоветовал Мусе Штарк.

Так и поступили. Желязны вместе с Блязером и Мусем пошли на третий этаж. Через минуту они вернулись смущенные.

— Вашей жены там нет. Квартира пуста, — сообщили удрученному «фризиеру».

Наконец кто-то вспомнил, что жена «фризиера» собиралась пойти с младенцем ночевать к подруге, у которой был подвал поглубже, т. е. надежнее. Наш подвал казался ей не таким безопасным.

— К какой еще подруге? Где она живет? — переспросил «фризиер» с нотками отчаяния в голосе. Никто не знал, что ответить. «Фризиер» чуть не плакал. Глянув на часы, он натянул уздечку и сжал буланого стременами…

— Я еще обязательно приеду! — крикнул он, повернувшись на прощание к нам.

«Фризиер» сдержал слово. Он приехал в 1945 году, сразу после окончания войны. Другой раз он приехал в 1947 году из Польши, где в то время проживал. Последний раз приехал в 1965 году из Западной Германии, гражданином которой он каким-то образом стал. С достойной изумления сообразительностью «фризиер» сразу находил моего отца, который в то время трижды менял адрес. Он любил вести с моим отцом ностальгические беседы о тех временах, когда у него была юная жена и сын-первенц. Со стечением обстоятельств каждый раз, когда он приезжал, меня не было во Львове. Возможно, так было лучше, потому что он не узнал от меня трагически-ужасные подробности, которые отец не хотел ему рассказывать.

Сообщение «фризиера» про отход Красной армии рассеяло иллюзии и о налаживании снабжения хлебом. С началом войны продовольственные магазины внезапно опустели. За хлебом создавались огромнейшие очереди. Известно, что городские жители не имеют больших запасов съестного: дезорганизация снабжения больно на них отражается, ставя на грань голода.

Сразу после отъезда «фризиера» Блязер созвал мужчин нашего дома на совет. Жители квартала знали, что недалеко, на военных складах, гражданскому населению раздают продовольствие, чтобы оно не попало в руки немцев. Блязер предложил пойти на склады, чтобы немного запастись продуктами. Идти туда согласились не все мужчины, а самые отважные, а может быть, самые голодные. Пошли Блязер, Валах, Желязны и мой отец.

Возвращались они поодиночке. Каждый сам по себе нес домой что-то съедобное. Все возвратились, а отца еще не было. Мы волновались. И не без оснований. Как сильный мужчина отец взял на складе самый тяжелый товар: мешок муки. Так с мешком на плечах пошел он по Яновской улице домой. Внезапно по дороге его остановили вооруженные молодые ребята с красными повязками на рукаве. По определению отца, это были евреи. Назвались они комсомольским патрулем. Комсомольцы потребовали квитанцию на муку. Объяснение, что красноармейцы на складе раздают продукты без всяких квитанций, их не удовлетворило. Они начали еще требовать и личные документы. И тут отец допустил фатальную ошибку — предъявил им паспорт. Увидев в паспорте запись коренной национальности, комсомольцы вошли в ярость.

— Мародер! Саботажник! Диверсант! — заорали они. Затем пошептавшись между собой, объявили отцу, что он подлежит немедленному расстрелу.

— Вставай к стенке! — скомандовали они.

От неминучей смерти отца чудом, в последний момент, спасли знакомые еврейские женщины, которые шли с того же склада, где тоже чем-то запаслись.

— Вы, ребята, его расстреляете и уйдете себе, — сказали они комсомольцам, — а нам тут с соседями жить, подумайте о последствиях.

Ребята подумали. Отца не только отпустили, но еще и подсадили на плечи мешок. Запас муки дал возможность нашей семье как-то пережить первые голодные месяцы немецкой оккупации.

24

Под вечер последнего дня советского господства во Львове наш дом, как и другие дома соседних кварталов, затянуло черным дымом. Заметая за собой преступные следы, энкаведисты подожгли Бригидки. Оттуда выплывал ядовитый дым, в воздухе ощущалась гарь, зарево от пожара сверкало красными огнями в облаках. Горели Бригидки, пылал напротив статуи Богоматери самый большой львовский кинотеатр «Палас», полыхали другие здания, горели промышленные склады на Городоцкой. Кровавое зарево поднималось над центром города. На Яновской, в старых австрийских военных складах, время от времени гремели взрывы. Там в подожженных складских помещениях разрывались боеприпасы.

Перепуганные жители сбежались в спасительный подвал, чтобы в критический момент прохода фронта пребывать в безопасном месте. Соседи готовились провести в подвале всю ночь. Однако, конечно, человеческое любопытство не знает ни пределов, ни спокойствия. Николаю Щуру каким-то образом удалось подговорить осторожных, ежечасно осмотрительных мужчин на опасную авантюру. Рано на рассвете, пока еще как следует не рассвело, по его подговору пошла компания жителей нашего дома на улицу, чтобы посмотреть, как немцы входят во Львов. Щур заверил, что боев не будет, потому что видел как немецкие мотоциклисты уже промчались через город.

Вместе с Николаем Щуром идти согласились также Блязер, Валах, мой отец, кто-то еще. Добровольно нарываясь на опасность, они, рискуя, как защитный щит, взяли с собой женщин и детей. Вместе было человек десять.

Съежившиеся от утреннего холода, стали тесной группой под угловым домом номер два на улице Клепаровской. Именно с того места надеялись увидеть на Яновской, которая наряду с Городоцкой является артерией сообщения Восток — Запад, первых немцев.

Только-только светало. На расстоянии нескольких метров невозможно было ничего различить. По улицам расстилалась густая синяя мгла. Все вытянули шеи, всматриваясь на разветвление Клепаровской и Яновской. Так проходили минуты за минутами. В городе царила мертвая тишина. Даже вездесущие воробьи еще дремали, только бездомные коты, тихо крадучись, быстро перебегали от подъезда к подъезду. Нетерпеливый Валах высказал предположение о неудачно выбранном месте для наблюдения. «Немцы сюдой не пойдут, — твердил он, — наверно они войдут во Львов через Городоцкую или через улицу Сапиги (теперь С. Бандеры)».

Между мужчинами разгорелся спор на любимую тему военной стратегии и тактики. В разгар мужского спора, как-то крадучись, словно ниоткуда, на мостовой проезжей части перекрестка, именно там где надеялись, появился немецкий солдат. С интересом и боязнью мы уставились на него. Непривычного серо-седого, а не обыкновенного зеленого, цвета мундир, альпийские ботинки, на голове — пилотка. Рукава закатаны по локти, на груди чернеет автомат. Солдат настороженно замер и направил в нашу сторону дуло. Чувствовалось, что притаившаяся группка людей тревожила его, в любой момент немецкий разведчик был готов открыть огонь. Ситуация, известно, драматическая. Но тут нашелся Николай Щур. Он доброжелательным тоном крикнул через дорогу немцу утреннее приветствие:

— Gut morgen!

Услышав привычное для него приветствие, солдат отвернул от нас дуло автомата и миролюбиво ответил:

— Morgen!

Затем он поинтересовался, нет ли поблизости большевистского войска, и. услыхав возражение, заметно расслабился. Еще спросил, что это горит. Ему ответили — тюрьма. Он закурил, несколько раз поспешно затянулся, а окурок аккуратно растоптал ботинком. Потом повернулся назад, поднял вверх руку, сжал и расслабил кулак, подавая своим условный сигнал. Затем неспеша пошел в сторону Оперного театра. Через две-три минуты на перекрестке появилось еще два немецких солдата. Снова Щур их поприветствовал, снова немцы спросили о большевистском войске и, успокоенные ответом, подали своим знак рукой, а сами неторопясь пошли вперед. За ними через определенный интервал появилось целое подразделение, которое уже не обращало на нас внимания. Немецкая армия без боя входила во Львов.

Увидев то, что хотели, уставшие от впечатлений, невыспавшиеся и проголодавшиеся люди возвращались в свои жилища. Но мы с Йосале, так-сяк перекусив, не усидели и опять выбежали уже на шумную утреннюю улицу. Немецкие воинские подразделения продолжали двигаться по Яновской улице к центру города и далее на Восток. На тротуаре уже появилось немало гражданских зрителей. Мы увидели организованную группу молодых женщин возле костела св. Анны. Разноцветная, празднично одетая группа молодых женщин стояла под стенами костела с большими букетами цветов. Девушки энергично щебетали на украинском языке и нетерпеливо высматривали какое-то воинство, которое, вероятно, должно было подойти сверху.

— Идут! Идут! — наконец радостно закричали они.

Размеренным военным шагом сверху улицы Яновской подошел новый воинский отряд. Встретив его, женщины бурно захлопали в ладони. Зазвучали перемешанные с овациями бурные возгласы:

— Слава Украине!

На что солдаты дружно отвечали:

— Героям слава!

Не сбрасывая шаг, солдаты приветливо махали свободными от оружия руками. Девушки бросились к стройным воинским шеренгам и стали вручать каждому воину букет. Часть цветов стелили им под ноги. Усыпанный цветами отряд обошел фронтон костела и повернул направо на улицу Городоцкую.

— Идут на Юра, к Шептицкому! — разнеслось среди женщин и они засеменили цокая каблучки вслед за воинством. Так вошел во Львов украинский батальон «Нахтигаль» («Соловей»), вокруг которого после войны подняли огромную идеологическую украинофобскую шумиху. Батальону, в частности, припишут расстрел львовских профессоров и организацию еврейского погрома. Автору монографии «Евреи Львова в годы Второй мировой войны и катастрофы европейского еврейства 1939–1944» Элияху Йонесу оказалось слишком мало этих необоснованных обвинений. Йонес, с характерным для него незнанием украинских реалий, превратил батальон в целую «дивизию Нахтигаль» и лживо утверждает, что в июне во Львов вошел второй украинский батальон «Роланд». На самом деле «Роланд» никогда во Львове не был. В середине июля этот батальон продвигался в направлении Одессы и, дойдя до города Балта, вернулся назад.

Поток войск по Яновской незаметно высох. Последнее воинское подразделение остановилось на отдых прямо перед входом в костел. Солдаты поснимали с плеч тяжелые пулеметы, а из винтовок соорудили пирамиду. Сами же расселись на ящики с боеприпасами и начали вяло грызть галеты или курить.

Жители прилегающих кварталов облепили воинство, пытаясь ближе познать новых оккупантов. Солдаты вели себя дружелюбно, по возможности вступали в разговоры, угощали мужчин сигаретами. Но на пути общения крепко встал языковый барьер. Недаром в славянских языках германцев называют немцами, то есть немыми. А какой разговор с немым?

Старший по возрасту поляк расспрашивал солдат, легко ли им было взять Львов, но они ничего не понимали. На польском языке этот вопрос звучал: «Чи латво вам было»…. Никто не понимал. Наконец какой-то немец, выучив, наверно, из немецкого разговорника несколько русских фраз, ответил ему:

— Латвия уже наша.

И так повторялось несколько раз. Поляк спрашивает: «Чи латво было?», а немец отвечает: «Латвия уже наша». Понять один другого они не могли!

Мы с Йосале с врожденным ребяческим интересом к военным и воинскому снаряжению рассматривали немецкое оружие. Присматривались к необыкновенным автоматам, к пулеметам в «кожухах» с дырками. Немецкие солдаты вместо примитивных «котелков», имели, как и польские, походные судки из двух частей: одна для жидкого блюда, другая — для густого. Мы рассматривали добротную немецкую обувь, усиленную металлическими шипами. Удивительным был удобный военный ранец, покрытый сверху от дождя рыжей лохматой телячьей шкурой. Видели, что солдатское обмундирование продумано до мелочей. Но наиболее нас, как и многих остальных, поразил солдатский ремень. На его пряжке выделялась претензионная надпись: «Gott mit uns». Действительно, Господь Бог не мог быть вместе с врагами рода человеческого.

25

В прошлом столетии Галиция пережила частую смену власти. В 1914 году вспыхнула Первая мировая война. На Галицию тогда надвинулись российские полчища, которые прогнали австрийскую администрацию и установили свою. В 1915 году австрийским войскам удалось отвоевать Галицию и восстановить свое господство. В 1918 году украинцы переняли у австрийцев власть, провозгласивши Западноукраинскую Народную Республику (ЗУНР). В 1919 году вследствие ожесточенной войны поляки оккупировали Галицию и установили свои порядки. В 1939 году Красная армия с немецким Вермахтом разгромили Польшу, заняла западноукраинские земли и провозгласила тут советскую власть. Таким образом, только за четверть столетия (1914–1939 гг.) политический режим и администрация в корне менялись в Галиции пять раз.

При каждой смене власти возникали проблемы и с военнопленными, и с политическими заключенными. Не обходилось и без чрезмерных репрессий и жестокостей. Но в основном они решались придерживаясь европейских гуманных основ. Военнопленных через определенное время отпускали по домам, а политзаключенные со сменой режима выходили на свободу. Так, например, в сентябре 1939 года в польских тюрьмах отбывали пожизненное заключение краевой руководитель ОУН Степан Бандера и его товарищи, а также другие известные украинские политические деятели. С развалом Польши все они вышли из тюрем живыми и невредимыми.

Шестая перемена власти в Галиции, в июне 1941 года, началась с неслыханных зверств и засвидетельствовала, что наступила разбойничья эра в истории края. Из рассказов Владека Желязного и приголубленных Вестой Выйсман женщин-беглянок жители нашего дома имели достаточное представление, что можно ожидать в Бригидках. После отступления Красной армии об этом узнал весь Львов. К местам заключения бросились родственники и знакомые арестованных, а также часть городской публики, которая не пропускает зрелищ.

Не удержались и мы. Отец пошел в тюрьму на Лонцького, надеясь узнать там судьбу знакомых заключенных, а я с мамой — в близлежащую тюрьму на улицу Яховича. Широкие металлические ворота малых Бригидок на Яховича были на четверть приоткрыты. Поэтому можно было свободно пройти в обычно закрытый тюремный двор. Возле ворот прислонилось несколько телег с пустыми гробами. Это приехали родственники забрать изувеченные тела своих близких.

Переступив порог тюремного двора, мы сразу остановились. Ощущался противный трупный запах. Под стеной тюрьмы — ряды почерневших, распухших тел расстрелянных. Какие-то бородатые мужчины, шатаясь под тяжестью, выносили на носилках из подвала все новые трупы и укладывали их рядом. Небольшие группки заплаканных женщин, прижимая к лицу носовые платки, внимательно рассматривали погибших, пытаясь узнать своих. Тут же во дворе стояло несколько военных немцев, а возле них крутились гражданские молодчики с сине-желтыми повязками. Немцы что-то покрикивали и приказывали. Один немец в противогазе, с большим красным крестом на белой повязке то заходил, то выходил из помещения. Мы немного постояли, а когда вынесли очередные носилки, от которых пахнуло исключительно сильной трупной вонью, ушли оттуда. Зрелище было, как говорят, не для людей со слабыми нервами.

По подсчетам современных исследователей, в четырех Львовских тюрьмах (малые и большие Бригидки, Замарстыновская, Лонцька) тогда было расстреляно свыше 10 тысяч узников. Даже очень недоброжелательные к украинцам польские исследователи признают, что 75–80 % замученных во львовских тюрьмах были украинцами. Остальные — поляки и немного евреев. Места массовых уничтожений политзаключенных обнаружены по всей Галиции. В Добромыле большевики бросили в соляные шахты свыше 3 500 человек, в Дрогобыче расстреляли 850, в Самборе — 900, в Станиславе (теперь Ивано-Франковск) — 1 500 человек. Ямы и тюремные камеры, полные трупов заключенных, нашли в Перемышле, Тернополе, Стрию, Бибрке, Жовкве, Калуше, Николаеве, Черткове. Подобные гекатомбы трупов найдено в тюрьмах Волыни и Буковины — всего в 22 местностях. Общее количество замученных политзаключенных в Западной Украине составляет 40 тысяч людей. Везде жертвами энкаведистов становились, прежде всего, представители украинского ведущей прослойки — интеллигенция и общественно-политически активные крестьяне.

Поражало то обстоятельство, что перед смертью заключенных часто подвергали садистским пыткам. В Бригидках нашли камеру с живьем замурованными заключенными, которые задохнулись в каменном мешке. Наблюдались самые различные изощренные виды нечеловеческих пыток.

С первого дня немецко-советская война приняла особый идеологический характер. Московские пропагандисты называли гитлеровскую «Немецкую национал-социалистическую партию» фашистской, а пропагандисты Геббельса — советскую власть — «жидокоммуной». Готовясь к нападению на Советский Союз, гестапо создало специальные карательные полицейские отряды — айнзацгруппы. В Северной и Центральной Украине «зачисткой» прифронтовой зоны должна была заниматься айнзацгруппа «Ц». Уже 30 июня передовой отряд айнзацгруппы прибыл во Львов. Отряд имел задание уничтожать всех коммунистических деятелей, народных комиссаров, евреев-партийцев и «всех радикальных элементов».

Репрессии против евреев гестаповцы начали сразу. Они не удержались, чтобы продемонстрировать во Львове шаблонную акцию, рожденную немецкой манией чистоты (у немцев самые популярные анекдоты о чистоте). На львовском Рынке евреи должны были голыми руками собирать с площади умышленно растолченное стекло и всяческий мусор. Это унизительное для человеческого достоинства издевательство должно было служить для «аборигенов» показательной «лекцией», как необходимо обращаться с евреями. Шеф айнзайгруппы «Ц» доктор Отто Раш наставлял своих подчиненных: «Жидо-большевистский режим, жидовское общество несет ответственность за убийство тысяч политзаключенных и немецких пленных; в ответ необходимо расстрелять виноватых». Между замученными немцы находили трупы своих летчиков, которые попали в плен. Для геббельсовской пропаганды зверства большевиков «под руководством евреев» стали основной темой. К местам экзекуций их тогдашних нейтральных стран во Львов, Стрий, Самбор были направлены специальные корреспонденты. Прибыли журналисты из Швеции, Португалии, Швейцарии, США, а также представители Международного Красного Креста. Пресса публиковала сообщения и фотографии, в кинотеатрах демонстрировали хронику с ужасными кадрами, были выпущены соответствующие плакаты, листовки. Ударение делалось на то, что виноватыми в этих злодеяниях именно евреи.

У галичан массовое уничтожение вызывало эмоциональный шок, которым и решили воспользоваться немцы. Они запретили родственникам погибших самим выкапывать и разбирать горы расстрелянных трупов. Это должны были делать евреи, которых подозревали, справедливо или нет, в сотрудничестве с органами НКВД. Немцы расставляли евреев на фоне трупов и делали фотографии с надписями: «Вот они, евреи-преступники, рядом со своими невинными жертвами».

Так была организована злостная гестаповская провокация, которая продолжалась три дня. Историки называют ее «тюремной акцией». Прямо на улице хватали людей с ярко выраженной еврейской внешностью (особенно пейсатых хасидов), приводили их в тюрьмы и приказывали выносить трупы. Июль — жаркий летний месяц. Трупы быстро разлагались, вонь была неимоверной. Евреи голыми руками, без санитарных повязок на лицах, без рукавиц сносили из камер во двор человеческие останки. В тюрьмы прибыли родственники и близкие замученных, чтобы забрать своих и должным образом, по обычаю, похоронить. Гестаповцы подстрекали родственников погибших физически расправиться с Богу духа невинными евреями, которые были на территории тюрьмы. Евреев называли виновниками расстрелов и призывали родственников отомстить. Для этого заранее, приготовили металлические прутья. Некоторые из родственников расстрелянных, сходя от горя с ума, брались за них. Родители замученных мстили за смерть своих детей. Можно представить себе состояние даже наиболее сдержанной личности, когда ей показывают труп родного человека и демонстрируют «убийцу». Но необходимо заметить, что на основании свидетельств во время Нюрнбергского процесса, случаи самосуда со смертельным исходом, были очень редко. Астрономические цифры, которые преподносит Элияху Йонес, принадлежат к украинофобскому фольклору.

Размещенные в прессе нейтральных стран материалы о массовых убийствах политзаключенных на территории Западной Украины вынудили Москву как-то отреагировать. Типично наглым методом «Советское Информбюро» в начале августа в специальном коммюнике «проинформировало», что во львовских тюрьмах именно немцами расстреляно тысячи советских граждан. Позднее этот прием «держи вора» применили при толковании обстоятельств расстрелов польских офицеров в Катыни, украинцев в Виннице.

Второго или третьего июля я шел к знакомым, которые жили ниже теперешнего кинотеатра им. Б.Хмельницкого. На улице стоял большой обоз деревенских телег с гробами. Крестьяне приехали забрать своих погибших. Вонь от разложившихся трупов из Замарстыновской тюрьмы была настолько сильной, что трамвай, который ходил по этому маршруту, прекратил свои рейсы. Знакомые рассказали, что в тюрьме побывали представители Комиссии Международного Красного Креста из Швейцарии и американские корреспонденты (в то время между США и Германией не было состояния войны). Комиссия ходила в противогазах. Самое больше страшно поражало то, что немало жертв было по-садистски замучены: выколоты глаза, отрезаны языки, руки, ноги, у женщин — груди. Когда, закрыв нос платком, я подошел ближе, то услышал страшные крики. Это кричали не родственники замученных, как я вначале подумал, а евреи, которых беспощадно забивали до смерти. Били куда попало, а кто упал, того били ногами. Говорили, что эти евреи — большевистские милиционеры, которые не успели убежать. Надо отметить, что тогдашние репрессии против сотрудников НКВД, явных и тайных, касались всех подозреваемых, независимо от их национального происхождения. Антибольшевизм не тождественный с антисемитизмом. Иначе говоря, дело было не в том, кто это был, еврей или нееврей, а в том, что это был энкаведист.

Массовые расстрелы заключенных в галицийских городах и поселках вызвали общую стойкую ненависть населения (поляков и украинцев) к советской власти, ее творцам и пропагандистам коммунистической идеологии. Эти чувства усиливали торжественные похороны жертв большевиков, в которых приняло участие тысячи людей и греко-католическое, римо-католическое и православное духовенство.

В 1956 году, в период хрущевской оттепели, Политбюро ЦК КПСС обратилось к Органам за цифрами репрессированных по политическим мотивам. Органы подсчитали и сообщили, что только с 1935 по 1940 год, то есть в мирное время, через советские тюрьмы прошло 18 840 тысяч политзаключенных. Их них 7 миллионов было расстреляно. Остальных отправили в «истребительные лагеря». (См. «Новый мир», 2001, № 8).

В сравнении с общим числом жертв большевизма, которые по современным авторитетным данным составляют около 60 миллионов, те 40 тысяч замученных на территории Западной Украины в начале войны, являются каплей в море пролитой человеческой крови. Но именно эта капля бесчинств, которая переполнила чашу, а точнее, это капля, которая дала толчок, стала пусковым механизмом для новых геноцидных акций гитлеровского зверя. Тысячи немецких военнослужащих, которые до сих пор понятия не имели о московских опричниках, собственными глазами увидели деяния изуверов. Их водили во львовские тюрьмы как на экскурсию, показывали расстрелянных пленных солдат вермахта и люфтваффе. Это увидели сотни тысяч немцев в кинохронике, прочитали в газетах и журналах. В дикой безбожной России, убедились немцы, жизнь человека ничего не стоит. Господствует тут государственное беззаконие, террор и логика людоеда. Из этого выходит, что пропагандисты доктора Геббельса правы: Россию населяют расово неполноценные недочеловеки, стадная скотина, с которой можно делать все что угодно. Именно во Львове геноцидники из гестапо получили от энкаведистов первоисточник на массовые убийства без суда и следствия. Сохранилась фотография такого содержания: чины сатанинского гестапо осматривают в Бригидках трупы замученных сталинскими энкаведистами людей. Ровно через три месяца после зверств на Лонцького, в Бригидках, на Замарстиновской, в Бабином Яру гестаповцы расстреляли первых 70 тысяч жертв. А затем пошло…

26

К началу вспышки немецко-советской войны в Галиции, несмотря на два года тотального энкаведистского террора, все-таки уцелело две могучие украинские организованные силы: Греко-католическая Церковь и Организация Украинских Националистов. Из калейдоскопа бурных событий первых дней немецкой оккупации сильное впечатление оказало на галичан провозглашение независимости Украины. Этот акт имел весомое значение для дальнейшего развития событий. В тексте провозглашения было сказано, что «волей Украинского Народа Организация Украинских Националистов под руководством Степана Бандеры провозглашает восстановление Украинского государства, за которое сложило свои головы целые поколения самых лучших сыновей Украины. Организация Украинских Националистов, которая под руководством ее творца и вождя Евгения Коновальца вела в последних десятилетиях кровавого московско-большевистского порабощения упорную борьбу за свободу, призывает весь украинский народ не складывать оружия до тех пор, пока на всех украинских землях не будет создана Украинское Суверенное Государство».

Для львовян программа и деятельность ОУН, а также личность руководителя края Степана Бандеры были достаточно известны. Именно во Львове в 1936 году в Бригидках проходил громкий политический процесс над краевой экзекутивой (исполнительным комитетом) ОУН. Тогда польский суд приговорил С. Бандеру к смертной казни, замененной спустя на пожизненное заключение. Об ОУН было известно, что это не политическая партия в традиционном и понимании, а тайная, подпольная революционная организация, построенная на строгой воинской дисциплине. Первая заповедь для членов ОУН гласила: «Добудешь Украинское Самостоятельное Соборное Государство или погибнешь в борьбе за него». Состояла организация в основном из патриотически настроенной молодежи. Широко разветвленная сеть ОУН покрывала Галицию и Волынь, частично Буковину и Закарпатье. В конце тридцатых годов организация ОУН сделалась упругой, динамичной политической силой, с которой вынуждены были считаться все западноукраинское общество и спецслужбы оккупантов, в частности польская «Дефензива» и НКВД.

Провозглашение восстановления независимости проходило в простых условиях, в небольшом помещении «Просвиты (Просвещение)» на львовской площади Рынок, вечером 30 июня. Львовяне об этом событии узнали только на другой день. С поразительной оперативностью львовские раввины в тот же день, 30 июня, встретились с митрополитом Андреем Шептицким и сообщили, что евреи Львова поддерживают провозглашение Украинского государства и надеются, что Украинское государство защитит своих граждан от каких-либо преследований. Митрополит Греко-католической церкви заверил раввинов, что государственная власть не допустит антиеврейских эксцессов, что украинское правительство будет заботиться о благе всех проживающих в крае граждан, без разницы вероисповедания, национальности и социального положения. Поэтому, провозглашение в 1941 году независимости Украины совсем не испугало галицийских евреев. Наоборот, евреи видели в Акте независимости благоприятный для себя поворот событий.

Наше гостеприимное жилище с первых дней июля превратилось в громкий дискуссионный клуб. Соседи-евреи тянулись к нам, чтобы что-то узнать о намерениях нового правительства и обсудить украинско-еврейские взаимоотношения. Мусе Штарк, который до сих пор любил беседовать с моим папой как с представителем рабочего класса, теперь начал разговаривать с ним как с представителем украинства. Еще с австрийских времен украинские политические лидеры Галиции смотрели на евреев как на своих потенциальных союзников. Они старались привлечь их на свою сторону для общей борьбы за демократические права, за национальную справедливость. Известен эпизод, когда председатель украинского парламентского клуба Юлиан Романчук выступил с требованием реформировать избирательную систему и создать еврейскую курию. То есть перейти в Австрии от признания евреев отдельным религиозным обществом до признания евреев отдельной нацией. На парламентских выборах 1907 года еврейских кандидатов поддержали украинские крестьяне. Благодаря этому с помощью украинских голосов победили четыре сионистских посла (депутата) и создали свою фракцию.

Украинские политические круги Галиции постоянно относились к евреям с исключительным пониманием. Не было ни одной политической партии, которая бы проповедовала антисемитизм, в том числе и ОУН. Не добиваясь ассимиляции евреев, представители украинского общества пытались наладить украинско-еврейские отношения на основе плюрализма и признания прав евреев как самостоятельной национальной группы, ожидая взаимности, что евреи не будут мешать украинскому возрождению.

Мужчины, которые собирались у нас, все имели возраст около сорока лет и для них события, связанные с созданием в 1918 году ЗУНР, были в памяти живыми и свежими. Правительство ЗУНР дало еврейскому сообществу широкую национально-культурную автономию и возможность защищать свои интересы во всех государственных структурах. В 1941 году галицийские евреи надеялись на аналогичное отношение новой украинской власти. Забегая вперед, отмечу, что во время референдума в поддержку Акта про государственный суверенитет Украины в 1991 году прагматические евреи единодушно проголосовали за независимость. Они почему-то совсем не испугались раздуваемых украинофобской пропагандой ужасов стереотипа украинца — генетического антисемита. Ведь те проницательные евреи, которые наблюдали за политической жизнью в Украине, несмотря на весь осадок недоразумений знали, что реальная политическая власть на протяжении столетий в Украине украинскому народу не принадлежала. Что условия варварского произвола, который господствовал в Украине до 1991 года, — это не результат деятельности украинского народа, а следствие «деятельности» над украинским народом оккупационных властей Российской империи или Польши. Чужеземцы, за исключением, возможно, австрийцев, никогда не пытались превратить Украину в цивилизованную правовую территорию, потому что это препятствовало бы их господству. Оккупанты постоянно инспирировали антисемитские настроения и выступления, чтобы таким образом отвернуть гнев закрепощенного, униженного народа от его настоящих угнетателей. В 1941 году галицийские евреи надеялись, что они могут успешно найти с украинской властью взаимопонимание. Во всяком случае беседы на эту тему проходили в нашей квартире.

27

В шинели на красной подкладке на углу улицы Яновской стоял немолодой немецкий генерал в окружении дюжих охранников и наблюдал за передвижением войск, которые катились лавиной на Восток. Появилось подразделение с экзотическими, невиданными у нас вьючными мулами. Эти непритязательные, выносливые гибриды осла и лошади тянули на хребтах тяжелые минометы. Мы с Йосале прислонились к нашей подворотне и с интересом созерцали, как по улице маршируют нескончаемые военные колонны. Солдаты выглядели веселыми, улыбающимися, удовлетворенными. Чувствовалось, что армия охвачена порывом энтузиазма одержать решительную победу. Было начало жаркого летнего месяца июля. Одни солдаты шли в пилотках, другие — с непокрытыми головами. Немецких солдат не стригли «под ноль», у них были аккуратные челки.

Мы с Йосале заворожено смотрели на массу серо-голубых мундиров, которые звенели мостовой подкованными сапогами. Вдруг энергичным военным шагом к нам подошел немецкий солдат и на чистом украинском языке спросил:

— Хлопцы, скажите, а где пятый номер?

От неожиданности, что немец заговорил по-украински, я аж онемел, а перепуганный Йосале юркнул куда-то в сторону. Я уже тогда заметил, что мой отчаянный друг панически боится немцев. (И не напрасно. Жить ему по воле немцев оставалось меньше года).

Странный украиноговорящий солдат поинтересовался, тут ли проживает Николай Щур. Услышав утвердительный ответ, он попросил меня отвести его к пану Николаю. Заинтригованный, я поднялся с ним на первый этаж и указал на нужную квартиру. Я не мог отойти от удивления, когда увидел, как пан Николай и немецкий солдат с радостными возгласами кинулись в объятия. Выяснилось, что «немца» зовут Михаилом, и он — родной брат Николая Щура.

Через некоторое время, прихватив бутылку, братья пришли в гости. Мусе, который в это время находился у нас, сразу встал и ушел прочь. Зато повар Матвиив, который заскочил к нам только на минутку и собрался уже домой, остался. Солдата засыпали различными вопросами. Много говорилось о политике и перспективах украинского дела. А украинское дело было простым — иметь, как и у всех цивилизованных народов, собственное государство. Этой темой тогда перенимался весь Львов и не только украинцы, а и поляки и евреи.

Судьба Михаила Щура была для галичан вполне понятной. Спасаясь от польских преследований за активную политическую деятельность, он, как и десятки тысяч других украинцев, вынужден был эмигрировать за границу. Оставив дома жену и малолетнюю дочь, Михаил завербовался на работу во Францию. Польские власти активно содействовали выезду украинцев во Францию, Канаду, США — куда угодно, лишь бы подальше. Сибири Польша не имела. В 1920–1939 годах из Галиции эмигрировало 120 тысяч украинцев, эмигрировало бы в десять раз больше, если бы не американские ограничительные законы. Во Франции с двадцатых годов французские мужчины потеряли желание работать на шахтах — ведь работа тяжелая и опасная. В те времена из Польши во Францию на заработки выехало немало людей. Михаил Щур работал шахтером и одновременно как член ОУН выполнял организационные поручения. Тогда во Франции выходил официальный орган ОУН «Украинское слово» и Михаил его активно распространял. А когда начали формирование Дружины украинских националистов, записался туда добровольцем, как и все остальные. Так он оказался в батальоне «Нахтигаль», с которым прибыл во Львов.

Как думал Михаил Щур и как надеялись украинские патриоты, Украинский легион при немецкой армии, батальоны «Нахтигаль» и «Роланд» должны были стать основой будущей украинской армии. Они помнили, как после Первой мировой войны из малочисленного легиона Украинских Сечевых Стрельцов образовалась стотысячная Украинская Галицкая Армия. К слову, из аналогичного Польского легиона под руководством Юзефа Пилсудского образовалось Войско Польское. Михаил много хорошего рассказывал о своем командире Романе Шухевиче и о том, что его брата Юрка Шухевича, молодого способного оперного певца, нашли среди замученных в Бригидках.

Опять в который раз зашел разговор о большевистских зверствах. Мой отец начал рассказывать, как он ходил в тюрьму на Лонцького. Под стенами тюрьмы он видел, как били несчастных евреев, твердя, что именно они виноваты в гибели политзаключенных. По мнению отца, не обошлось тут и без личной мести. Не выдержав запаха разлагающихся тел, он быстро покинул территорию тюрьмы. «Меня потянуло на рвоту, и я вынужден был уйти», — объяснял папа. Михаил спросил, как вели себя в период большевиков соседи-евреи. Папа ответил что нормально, как все. В завершение темы Михаил с ударением дважды повторил фразу, происхождение которой я узнал уже после войны. Он сказал: евреев-энкаведистов надо наказать, но делать еврейские погромы нельзя.

«Как раз напротив ворот тюрьмы жил знакомый дворник, и я пошел к нему, — продолжал отец, — выпить стакан воды». Его встретила заплаканная женщина, а в квартире стоял гроб с покойником. На вопрос, что случилось, жена рассказала следующее: их квартиру давно облюбовали сотрудники из тюремного персонала. Москаль, известно, любит выпить. Тут они могли спокойно, без посторонних глаз, выпить и закусить. «Накануне своего бегства, — рассказывала женщина, — очень хорошо знакомые тюремщики, которые не раз и не два пьянствовали за нашим столом, позвали мужа в коридор на срочный разговор. Жду, жду, а моего мужа все нет. Когда я вышла в коридор посмотреть, он лежал на лестнице мертвый. Чтобы не шуметь, в него не стреляли, а тихо забили ногами. Доктор, который осматривал покойного, сказал, что у него растрощены, поломаны все косточки. Много знал, потому и уничтожили», — заплакала женщина.

— Бьют евреев, — сказал отец, — а убийцы — москали и, к сожалению, украинцы-восточники. Знаю, среди тюремного персонала евреев не было.

— Зато они нами командуют, — прокомментировал Михаил Щур.

Запомнился еще тогдашний рассказ повара Матиева. Перед войной он работал на кухне в ресторане гостиницы «Жорж». Где-то за неделю до начала немецко-большевистской войны гостиничные уборщицы начали жаловаться, что в доме появилось множество откормленных, сильных крыс, которые нагло лазят по комнатам и кухне в ночное время. О до сих пор невиданном засилье крыс заговорили знакомые «каналяжи» (так называли во Львове работников канализационно-очистительной системы). «Где-то тут их кто-то разводит, — утверждал знакомый «каналяж», — никогда ранее таких больших крыс мы не видели». «Я начал догадываться, но не хотелось в это верить, — рассказывал Матиев. — Сразу после бегства большевиков я со своим другом Максимом по поручению Организации проверил энкаведистский особняк, который расположен рядом с гостиницей «Жорж». В доме, где кинотеатр «Европа» (теперь площадь Галицкая, 15), мы тщательно осмотрели все помещения. Знали, что тут временно содержали политических заключенных для каких то специальных допросов. Все комнаты были пустыми, ни следа о арестованных, везде было чисто, убрано. Тогда мы спустились вниз в подвал. Подвальные помещения были пустыми, за исключением одного, самого большого. Тут пол был засыпан толстым слоем чистого желтого песка. Канализационный люк был почему-то открыт, а внизу шумела речка Полтва. Известно, что на этом месте когда-то находилась мельница. Стены этого подвального помещения были выщерблены пулями. Не было сомнений — это расстрельная комната. Куда же тогда девали трупы? Посредине стоял столик, а на нем белел, возможно, забытый лист бумаги. Это была учетная ведомость со списком лиц, которым выдавались патроны. Почти все фамилии — на «-енко», то есть восточно-украинские, немного российских, еврейских фамилий там не было. Когда мы вышли из подвала наверх, то заметили, что подошвы нашей обуви по ранты пропитались кровью. Надо было долго отмывать обувь, потому что человеческая кровь очень цепкая».

28

Утром дворничиха стала обходить квартиры, собирая ключи от подвалов. Для чердака, на котором жители сушили белье и тряпки, был один ключ на всех. Зато от подвала, разделенного на клетки дощатыми перегородками по количеству квартир, каждый ответственный житель имел собственный ключ от своего замка. Тут держали картошку, бочки с квашеной капустой, домашние маринады, разные причандалы, а также запас угля и дров, потому что газом наш дом не отапливался. Дворничиха объяснила, что немцы в поисках притаившихся красноармейцев хотят проверить подвалы и чердаки. «Если не будет ключей, — угрожала она, — немцы поломают перегородки и подожгут подвал, они уже так делали».

Еще во время польско-немецкой войны, как упоминалось, два двора со стороны Яновской улицы и два двора со стороны Клепаровской слились в один большой двор. Заборы между ними были разобраны. Военный жандармский патруль доложен был сделать проверку одновременно во всех четырех домах. Немцы обыскивали дома по установленной схеме: вначале подвалы, а затем чердаки. В жилых кирпичных домах большого города со сплошной старинной застройкой только подвалы и чердаки были ничьими помещениями, где незаметно могут спрятаться посторонние личности. В квартиры жандармы не наведывались. За квартиры отвечали конкретные хозяева.

Для осуществления проверки в наш двор вошли два немецких жандарма с овчаркой и с гражданским переводчиком. Немецкие военно-полевые жандармы были страшновато зловещего вида. Головы спрятаны в глубоких тусклых касках с ремешками, застегнутыми под подбородком. Несмотря на теплый июльский день, жандармы были одеты в длинные, прорезиненные от непогоды, стального цвета плащи, которые доходили им почти до пяток. На первой пуговице плаща висел на петельке квадратный черный электрофонарик. С шей жандармов, как бусы, свисали цепочки из белого металла. К ним были прицеплены белые таблички в форме полумесяца с надписью: «Feldgendarmerie» (Фельджандармерия). Поперек груди — автоматы. Один из жандармов держал на поводке большую сторожевую овчарку. Гражданский переводчик стоял в стороне. Это был молодой, студенческого вида хрупкий парень с сине-желтой повязкой на левом рукаве. Ни моего отца, ни большинства мужчин тогда дома не было, они, согласно распоряжения немецкого коменданта города, пошли на свои рабочие места, те же, кто присутствовал, притихли в своих квартирах и не показывались.

Жандармский патруль встретила дворничиха с вязкой ключей от подвала. Стояли какие-то две-три соседки и еще мы с Йосале с дерзостью наблюдали, что происходит. Жандарм что-то буркнул и вперед вышел переводчик. Он спросил дворничиху, нет ли в доме большевистских солдат. Получив отрицательный ответ, спросил, не прячется ли случайно в подвале или на чердаке кто-нибудь подозрительный, на что получил отрицательный ответ. Переводчик как-то стеснительно отводил глаза, словно давал понять, что его угнетает эта роль. Жандармы смотрели перед собой с безразличием и ни разу не глянули в нашу сторону во время этого разговора. Затем вся группа с дворничихой впереди, не теряя времени, спустилась по ступенькам в подвал.

Прошло несколько минут, и вдруг снизу послышался страшный, отчаянный женский крик. Он то нарастал, то ослабевал, но не прекращался. Наконец из подвала, пошатываясь, вышла смертельно перепуганная жена «фризиера», а за ней весь патруль. Она, защищая, прижимала к груди самое дорогое сокровище — своего первенца. Сразу ее тяжело было узнать. Лицо у не было сильно разбито, очевидно ее ударили чем-то твердым прямо по губам. Под глазами виднелся большой синяк. Щека ее дергалась. Чтобы не запачкать малыша, женщина нагибаясь сплевывала на цементный пол коридора подъезда светло-красную кровь и белую кашу поломанных зубов. Из ее полных ляжек струйкой лилась кровь. На икрах виднелись следы частых собачьих укусов.

Как выяснилось позже, несчастная жена «фризиера» вернулась домой вечером того-же дня, когда муж приезжал за ней на коне. С тех пор она безвылазно пребывала в подвале. Ведь муж обещал, как ей передали, что вскоре, через несколько дней, он вернется. Молодая женщина безгранично верила мужу. Она надумала пересидеть в подвале немецкую оккупацию, которая должна была так недолго продолжаться, и, в конце-концов, дождаться мужа.

Всхлипывая, женщина намерилась подняться на свой этаж, но жандарм с ястребиным лицом перегородил ей дорогу. Второй жандарм вышел на улицу и подал рукой какой-то знак. Дворничка энергичной скороговоркой объясняла, что это мирная жительница нашего дома, которая живет на третьем этаже в десятой квартире, что ничего плохого она не сделала и сделать не может. Переводчик по-немецки повторял ее слова, но жандарм с ястребиным лицом совсем его не слушал. Он дождался, когда с улицы вернулся его напарник, и тогда они, вместе покрикивая: «Los, los!», вывели жену «парикмахера» за ворота. Два здоровяка безжалостно толкали молодую женщину с младенцем на руках дулами автоматов в спину. Зарычала собака, снова готовая вцепиться зубами женщине в икры.

Дворничка, которая вышла за ними на улицу, потом рассказывала, что к воротам подъехал грузовой крытый военный автомобиль. Сверху жену «фризиера» прямо за волосы схватил немец, а снизу жандармы подперли стволами и так подняли ее в кузов. Больше бедолагу никто из нас не видел — она исчезла-пропала.

29

То, чего побаивался Моисей Блязер в сентябре 1939 года, произошло в июле 1941. В рапорте коменданта польского подполья генерала Грот-Ровецкого лондонскому правительству говорилось, что «городская накипь, подстрекаемая немцами», осуществила во Львове еврейский погром. Что погром осуществила «городская накипь», «городская чернь», и что погром был поощренный немцами, говорят все очевидцы. Известно, что рейхсфюрер СС Гиммлер и шеф СД Гейдрих пытались направить антибольшевистские настроения населения Прибалтики, Белоруссии, Украины на проведение антиеврейских погромов. Эту же цель преследовала геббельсовская пропаганда, которой необходимо было показать, что местное население активно выступает против «жидокоммуны» и поддерживает немецкий «новый порядок». Уже в первые часы оккупации Львова немцы расклеивали по городу плакаты, а также раздавали прохожим листовки, в которых представляли евреев разжигателями войны и обвиняли их в убийстве нескольких тысяч украинцев и поляков.

В южной, однородно украинской, части галицийского края (Станислав — Коломия — Городенка), которую в 1941 году оккупировала венгерская «Карпатская группа», никаких погромов не было. То есть там в Галиции, куда не досягала немецкая власть, погромы не происходили.

В июле 1941 года население Львова состояло из 170 тысяч поляков, 120 тысяч евреев, около 50 тысяч солдат немецкого гарнизона и их обслуги и только 40 тысяч украинцев. Львовская «городская накипь» — развращенный люмпен-пролетариат и сродственные уголовно-авантюрные элементы — в силу исторических и социальных причин была польской, а точнее — польскоязычной. Можно добавить, что даже и сегодня львовский уголовный мир не является украиноязычным, как, в конце концов, и уголовный мир Донецка, Харькова или Одессы. Называть его украинским можно только условно.

Львовский люмпен не чувствовал себя свободно и уютно в упорядоченной, плотной застройке города, он норовил гнездиться на окраинах. Из своих невзрачных халуп, из извилистых переулков Клепарова, Замарстынова и других предместий банды погромщиков пошли в июле в среднюю часть города. На разбой их гнало постоянная тяга поживиться за счет чужого имущества, а не антисемитская идеология. Появился случай безнаказанно грабить, они и торопились им воспользоваться.

Каким-то только им известным способом жители-евреи нашего дома узнали, что после обеда можно ожидать погром. Блязер тут же созвал оперативное совещание. Большинство склонялось к мысли дать накипи отпор. И мой отец, и Николай Щур были солидарны с такой постановкой вопроса. Владек Желязны тогда из дома куда-то исчез. Предполагали, что он с уголовными дружками берет участие в этом позорном деле. В конце совещания слово взял самый молодой участник совещания — Ицик Ребиш. Он полагал, что когда люди станут защищаться, то бандиты пожалуются немцам, мол, проклятые евреи на них нападают. А немцы, скорее всего, применят огнестрельное оружие. Поэтому оборона, к которой призывал Блязер, может привести к непрогнозируемым трагическим последствиям. Аргументы Ицика оказали на присутствующих гнетущее впечатление. В результате на нерешительной, малодушной ноте закончилось это последнее, как оказалось, общее совещание. Больше им не судилось собраться вместе, чтобы сообща решать какие-то общие вопросы.

В ожидании погрома жители дома, естественно, нервничали, но паники не ощущалось. Только Йосале жалобно сказал мне, что боится, потому что громилы станут резать серпами, колоть вилами и рубить топорами. Я пообещал не бросать его в беде. Впечатлительный Йосале находился под влиянием рассказов сестры про страшные вилы и серпы. В теплые дождевые дни, когда детвора нашего дома устраивалась, словно воробьи, каком-нибудь в укромном местечке, Туська, средняя дочь портного Валаха, драматическим голосом любила рассказывать нам ужасные сказочные истории. В них фигурировали лихие грабители с вилами, серпами и топорами, которые нападают на добрых людей.

Для старшего поколения львовян реальные погромщики, которых они видели, не были похожи на сказочных злодеев с сельскохозяйственным инвентарем. В ноябре 1918 года городская накипь и специально выпущенные из тюрьмы уголовные преступники учинили во Львове кровавый погром. Это была инспирированная эндеками расправа за лояльное отношение евреев к Западноукраинской Народной Республике. Тогда было убито свыше 100 «еврейских предателей». К слову, проявления антисемитского натравливания со стороны польской национал-демократической партии (эндеки) наблюдались в предвоенном Львове постоянно. Был известен их наполовину шуточный призыв: «Бей жида, любись с жидовками!».

Северные районы Львова условно считались еврейскими. Однако ни один дом не был заселен только одними еврейскими семьями — все дома в той или иной мере были смешанными. Погромщикам необходимо было четко знать, какая квартира еврейская, а какая нет. Львовская накипь с этой проблемой справлялась с удивительной легкостью. Они знали: как стрелка компаса постоянно показывает на север, так наличие мезузы безошибочно указывает, что квартира принадлежит евреям. Мезуза — медный футлярчик с мизинец длиной и с мизинец толщиной. Прибивали его наискосок (один конец в сторону дома, второй — во внешний мир) на высоте человеческого роста к правому косяку двери. В футлярчик помещался свернутый стих из Святого Писания, каллиграфически написанный на пергаменте согласно правил. Служила мезуза домашним оберегом. Выходя или входя в жилище, набожный еврей, имитируя поцелуй, прикладывал два пальца к губам, а затем к медному футлярчику. В нашем квартале все еврейские жилища имели на косяках прибитые мезузы, и погромщики, зная это, ориентировались именно на медные футлярчики.

Получилось так, что все куда-то разошлись, а мы с Йосале сидели вдвоем в квартире Валахов и играли в шашки, когда тихонько, воровским шагом в комнату проникло два чужих человека. Я взял перепуганного Йосале за руку, а сам начал внимательно следить за ними. Они не имели ни топоров, ни острых вил и ничем не отличались от тех пьяниц, которых мы часто видели под дверьми кабака на Яновской. Только на рукавах их мятых, заеложеных пиджаков виднелись сине-желтые повязки. Во Львове война породила моду на нарукавные повязки, которые называли «опаски». Изменчивая мода показывала не столько привязанность носителей «опасок», как их политическую коньюктуру. В разные времена, при разных властях, популярными были различные цвета: бело-красные, красные, красно-бело-черные, бело-черные, бело-синие. В июле 1941 года на улицах господствовали сине-желтые краски. Для погромщиков, которые нацепили на себя сине-желтые повязки, они служили политическим камуфляжем, а не национальным признаком.

С молниеносной сноровкой бандюги обыскали убогое жилище портного. Действовали слаженно, ощущался натренированный тандем профессионалов. Не найдя ничего для себя, чем можно поживиться, они сосредоточили внимание на большой двуспальной семейной кровати. Один вор подошел к кровати справа, второй — слева и начали синхронно ощупывать перины и матрацы. Почему-то, как правило, простые люди прячут свои сбережения в кровати под матрацем. Но погромщики и там не нашли для себя ничего. Портной жил бедно. Уставшие, они присели на край кровати и, заговорщицки перемигнувшись между собой, перекинулись несколькими фразами на украинском языке. Называли себя Грицьком и Семеном — насмешливыми именами из украинофобских анекдотов. Так как в польском языке отсутствует фонема «г», то имя «Грицько» звучит у них как «Хрицько», а водка — как «хорилка». Как справедливо вспоминает этот момент Кость Панькивский, «накипь, почти без исключения польская, грабя и избивая евреев, нацепляла на себя голубо-синие отличия и пыталась говорить по-украински». Львовские поляки в общем понимали украинский язык, некоторые из них даже были убеждены, что знают его, хотя на самом деле все их знание умещалось в десяток несложных предложений. Литературным языком они, известно, не владели. Но хуже всего дело обстояло с фонетикой. За малым исключением львовские поляки говорили с заметным акцентом, который сразу выдавал их настоящее происхождение. О том, что погром «совершило польское отребье», написал в своем дневнике известный львовский профессор-юрист Мавриций Аллерганд.

Погромщики, обыскав несколько квартир, поднялись на второй этаж. Тут их встретили Блязер, Штарк и мой отец, которые не вытерпели надругательства. Завязалась словесная перепалка: с обоих сторон польские ругательства усиливались российским матом. В конце, как не удивительно, бандиты, сплюнув со зла под ноги, убрались прочь. На этом погром нашего дома закончился.

По другому развернулись события в соседнем доме номер семь. В этом высоком в стиле венского модерна, красивом доме, жили зажиточные евреи. Кто из них не спешил открыть двери, тем погромщики выламывали замки и били за неподчинение, а одного пожилого мужчину задушили. Говорили, что погромщики, не желая пачкать свою одежду человеческой кровью, предпочитали душить несчастные жертвы.

30

Во Львове после каждой смены власти наступала и полная смена декораций. Государственная символическая эмблематика — гербы, флаги, надписи на организациях, памятные таблицы, портреты вождей и другая атрибутика предыдущего режима — сразу становились хламом, который срочно необходимо убрать. Кроме того, нарастала волна переименования улиц, площадей, названий организаций, учебных заведений, кинотеатров и другого. Для иллюстрации того, как вместе с изменением политической коньюктуры изменяли названия улиц, приведу пример. Одна из центральных львовских улиц до 1940 года имела название Леона Сапиги, затем улица стала последовательно носить названия: Ленинского комсомола, Фюрстенштрассе, Сталина, Мира, и наконец — Степана Бандеры. таким образом, с 1940 по 1990 год одну и ту же улицу переименовывали шесть раз. За исключением отдельных случаев, подобным образом меняли название большинства львовских улиц. Некоторым улицам меняли название восемнадцать раз.

Когда во Львове в 1939 году начали уничтожать польскую государственную символику, то польское общество охватило отчаяние. Поляки пытались препятствовать уничтожению своих национальных символов. Помню, как длительное время не удавалось разрушить польский государственный герб, который находился во дворе областной библиотеки для детей и юношества (ул. Винниченко,1), через упорный саботаж коммунальных работников. Большой по размеру герб возвышался на уровне третьего этажа, и работники приводили различные технические причины, чтобы уклониться от выполнения этого задания. Тогда поручили дело рабочим-украинцам, которые с большим удовольствием взялись за ненавистного «белого орла» и вмиг разбили его на осколки. На внутреннем балконе, который опоясывает здание библиотеки, собрался тогда группа случайных читателей. Когда из государственного символа Польши на землю посыпались разбитые обломки, они чуть ли не громко зарыдали.

В июле 1941 года я спускался по улице Сикстусской (ныне Дорошенко). По дороге наблюдал, как с фасада Главной почты сбросили красную звезду и набор портретов большевистских вождей, так называемый «иконостас». Портреты вождей поменьше валялись по улице, их просто выбрасывали на брусчатку из разных помещений государственных организаций. На перекрестке сегодняшнего проспекта Свободы и улицы Дорошенко, приблизительно там, где находится знаменитая «клумба», виднелась высокая, многофигурная скульптурная группа под названием «Сталинская конституция». Когда я подошел, в это время бульдозер крушил наглядную агитацию большевистской демократии. На прилегающем тротуаре белели целые блоки гипса, виднелась заржавевшая паутина арматуры, прогнившие доски и большие куски фанеры да куски красного перкаля. Именно из такого нестойкого, некачественного материала была сооружена скульптурная группа, которая должна была символизировать лживую сталинскую конституцию. Все это грузили на автомашины и вывозили на свалку. Прохожие, которые остановливались из интереса, наблюдая за работой бульдозериста, едко издевались и над Сталиным, и над его псевдоконституцией.

Зато от новых флагов, которые появились на башне городской Ратуши, поляки отводили взгляды. Там посредине трепыхался немецкий государственный флаг, с которым от беды подальше, вынужденно можно было как-то смириться, потому что по четырем углам башни развевались сине-желтые стяги, которые приводили польских патриотов в бешенство. И не без оснований. Вопреки официальной польской пропаганде львовские поляки в глубине души прекрасно понимали, что Львов является только искусственным польским островом, окруженным украинским этническим морем. И при малейшем благоприятном повороте политических событий море готово мгновенно поглотить чужеродный остров. Сине-желтые флаги на львовской Ратуше символизировали исторический конец польскому господству в Галиции.

На тумбах для объявлений и просто на стенах домов виднелись расклеенные плакаты с текстом провозглашения независимости Украины. В глаза бросались продолговатые, узкие афишки, где на красном фоне белыми буквами была лаконичная надпись: «Украина — для украинцев». Мусьо Штарк прокомментировал этот лозунг так: «Утверждение понятное и справедливое. Украина, естественно, должна принадлежать украинцам, но что на это скажут немцы?».

В отличие от поляков, галицийские евреи не боялись украинской государственности ни в 1918, ни в 1991 годах. Не боялись и в 1941 году. Евреи знали, как я уже говорил, что ни одна украинская политическая сила не исповедует идеологию антисемитизма, и достигнуть затем с украинцами консенсуса будет несложно. Вот, например, что писал о развитии украинско-еврейских отношений в будущем независимом Украинском государстве выдающийся деятель ОУН Николай Сциборский: «Долгом украинского общества является убедить еврейство в том, что будущее Украинское Государство не прячет в себе для него никаких опасностей. Более того, в условиях этой государственности и ее будущей общественно-продуктивной и экономической организации — еврейство найдет для себя более благоприятные условия для труда и существования, чем оно имеет сейчас на оккупированных украинских землях. При этих модификациях, главным образом экономического характера, которые после развала оккупации будут на Украине, евреи с их активностью и предприимчивостью смогут и для себя найти благоприятное положение и принести пользу общему процессу государственного строительства. В частности очень полезными для себя и для общества евреи могут стать в оживлении свободного товаро-коммерческого оборота в Украине после господства большевиков.

Вместе с тем необходимо ясно сказать еврейству, что наше державническое движение не видит никаких оснований и пользы в ограничении правового положения еврейства в Украине. Наоборот, задачей власти будет создать евреям равноправное положение и возможность проявлять себя на всех участках общественно-гражданской, культурной и иной деятельности. Это приведет к быстрому исчезновению современной изоляции евреев. Что же до опасений, что равноправность евреев может нанести вред государственности, надо иметь ввиду, что евреи не представляют собой такого рода национального меньшинства в Украине, которое имело какие-то субъективные причины принципиально-враждебно относится к нашей независимости. Наоборот, благоприятные условия существования, втягивание в круговорот государственно-общественной деятельности наравне с другими — все это приведет к создание в еврейских массах чувства не только лояльности, но и будущего сознательного государственного патриотизма».

Приведенные строки из программной статьи «Украинский национализм и еврейство» были адресованы руководящему активу Организации. Их опубликовал в тридцатые годы орган Руководства Украинских Националистов — теоретический журнал «Развитие нации», который по цензурным соображениям издавался в Праге. Такой взгляд на украинско-еврейские отношения в условиях независимой Украины сохраняет свою высокую актуальность и сегодня. Но вернемся к событиям июля и к количеству тогдашних жертв.

По канонам и правилам иудаизма, мертвеца должны похоронить в день смерти до захода солнца. В такие же сжатые сроки хоронят своих покойников и мусульмане. В странах с жаркими климатом, где возникли эти две конфессии, иначе поступать с мертвыми телами невозможно.

Еврейский погребальный обряд во Львове не мог сравниться с пышностью католических похорон. Обычно католическая похоронная процессия, которая направлялась на Яновское кладбище, формировалась вблизи костела св. Анны, потому что дальше ей мешало движение городского транспорта. Процессию возглавлял человек в белой с коронами накидке, который держал в руках высокий крест. За ним шел ксендз. Затем гнедые кони неспеша тянули похоронную колесницу-караван. Украшенный вычурною резьбой в стиле барокко львовский караван напоминал сказочную хрустальную карету Золушки. Катился он на высоких резиновых колесах. Сквозь прозрачные стеклянные стенки каравана было видно катафалк, на котором покоился гроб с покойником, скорбная группа родственников и друзей важно шествовала за караваном. Кроме возчика, похоронную процессию обслуживали четыре носильщика, так называемые «караваняжи». Они производили все необходимые манипуляции с гробом: переносили, ставили, снимали, опускали.

Еврейские похороны выглядели скромнее и проходил менее церемониально. Не пара лихих гнедых, а одна рабочая лошадка, не карета-караван, а обыкновенная телега и обыкновенный неокрашенный гроб (верующих хоронят в саване). Родственники и друзья еврейского покойника не сдерживали своих чувств, среди жалобщиков слышался сильный плачь и рыдания. В похоронах принимали участие профессиональные плакальщицы. От нашего квартала до начала улицы Золотой рукой подать, а эта улица заканчивается перед воротами еврейского городского кладбища. Магистрат запретил проводить похоронную процессию по улице Золотой, почему-то требуя, чтобы процессия добиралась к кладбищу только по улице Пилиховского (ныне Ерошенка). В связи с этим возникали частые скандалы, в которые вмешивалась польская полиция.

В коридоре дверей нашего подъезда одного дня появилась группка юношей из еврейской религиозной школы — ешибота. Ребята между собой тихо разговаривали на непонятном языке, которую Йосале определил как гебрайскую (иврит). Ешиботники разительно отличались от остальных еврейских мальчиков. Одетые в черные лапсердаки, черную обувь, черные ермолки, из-под которых свисали длинные, закрученные пейсы, они были похожи на послушников монастыря. Их внешний физический вид тоже отличался от обыкновенных еврейских юношей: узкие плечи, тонкие, словно былинки, руки, худые, бледно-белые лица, которые, казалось, не видели солнца, только глаза книжников светились фанатическим блеском. Чувствовалось, что ешиботники погружены в ту реальность, которую мы называем духовной жизнью.

Они что-то напряженно ожидали. Я зашел в соседний дом — там в подъезде что-то ожидали несколько молодых людей из ешибота. Прятались они и по другим соседним подъездам. Через минуту со стороны улицы Яховича появилась маленькая рыжая лошадка, которая тянула небольшую телегу. На телеге лежал похожий на ящичек гроб с мертвецом. Ненавистной полиции вблизи не было. Прозвучала команда, и ешиботники выскочили из своих укрытий на проезжую часть улицы. Их оказалось много — человек сорок. Возясь, они неумело выпрягли лошадь. Затем одни уцепились за оглобли, другие стали подталкивать и телега с покойным быстро покатилась вверх по Золотой. Ешиботники таким образом оказывали почести своему умершему наставнику.

После развала Польши исчез магистрат, перестали действовать его указы, и никто больше не запрещал евреям проводить похоронные процессии по улице Золотой. Летом днем проходило два-три похорона. Росли мы без телевизоров, и кино тоже было для нас редкостью, и поэтому мы любили наблюдать с горы «гицля» похоронные процессии как зрелище. Взрослые тоже любили посмотреть на похороны. Когда после «тюремного погрома» Мусе Штарк назвал огромное количество погибших, около 300 человек, то мой отец заметил, что по Золотой прошло не более десятка похоронных процессий. Из чего он сделал вывод, что число жертв, как в таких случаях часто бывает, явно завышено. Они тогда поспорили и пошли вдвоем на кладбище убедиться, но там не нашлось каких-либо массовых погребений будто сотен жертв. Возможно, конечно, часть погибших похоронили в другом месте, как это было с жертвами с улицы св. Анны.

В конце позапрошлого столетия на деньги города во Львове было сооружено десять представительских школьных зданий по проекту известного австрийского архитектора Гохберга. Российский военный журналист, который посетил Львов в 1915 году, с воодушевлением отметил, что таких чудесных зданий нет ни в Москве, ни в столичном Петербурге. Эти здания еще хорошо служат и поныне львовским школьникам. Одно из этих школьных зданий, сооруженное из крепкого красного кирпича, находится на улице св. Анны (теперь Леонтовича). Семиклассная, так называемая «нормальная», школа (затем СШ № 11, теперь юридический лицей) получила название от расположенного рядом одноименного костела св. Анны. Ученики польской школы св. Анны ходили в форменных фуражках — «конфедератках» с малиновым верхом и синей окантовкой. В эту школу ходил Йосале, которому я очень завидовал, потому что в моей частной «Родной школе им. Б. Гринчено» ученикам не надо было носить форменные фуражки. Кстати, форменные фуражки носили и львовские студенты. В период советской власти фуражки школьников и студентов были отменены.

В первые июльские дни 1941 года в просторном физкультурном зале школы св. Анны разместили раненных красноармейцев. Лежали они на голом полу, только тяжелораненым подстелили немного старой соломы. Никто за ними не ухаживал. Выходило, что их бросили на произвол судьбы, хотя официально они считались военнопленными. Женщины из прилегающих кварталов, в том числе и из нашего дома, стали посещать раненных, приносить им продукты. Среди красноармейцев большинство было кавказцами и среднеазиатами, но для жалостливых по своей природе женщин национальность раненых роли не играла. Они видели перед собой страдающих молодых людей и торопились оказать им помощь кто чем мог.

Через несколько дней красноармейцев куда-то забрали, а помещение школы заняла немецкая воинская часть. Фронт прокатывался по Галиции, и квартирмейстеры искали по всему городу свободные помещения для этой огромной массы войск. Спустя, до самого конца оккупации, тут, в школе, размещался немецкий военный лазарет. Львовская цитадель и разбросанные по городу казармы построены так, чтобы они не очень близко примыкали к жилым домам. Военные не любят, когда гражданские личности имеют возможность постоянно наблюдать за ними из своих окон. А там в высоких сецессионних домах проживали в основном евреи. Неизбежно нарастал конфликт.

В один из дней немцы категорически заявили, что из окон дома напротив стреляли «еврейские злоумышленники». Как рассказывала нам дворничка этого трагического дома, на самом деле кто-то из молодых насмешливых еврейских жителей не выдержал соседства и начал показывать через окно немцам сценки из фильма Чарли Чаплина о диктаторе — пародируя Гитлера. Этого было достаточно. Оскорбленные немецкие солдаты ворвались в дом, вывели всех взрослых еврейских мужчин во двор и расстреляли. Погибло около 20 человек. Похоронную процессию мы не видели, потому что расстрелянных тихонько похоронили на старом еврейском кладбище, которое находилось рядом.

31

«Хотя настоящая Украина не тут, а речкой Збруч, так уж получилось, я не против какого-либо краевого управления, но скажите на милость Божью, зачем принуждать трамвайных кондукторов общаться с пассажирами на украинском языке? Никто его толком не знает. Это же чистой воды комедия! Разве крестьянский говор принятен для публичного употребления в современном цивилизованном городе?»

Так, или почти так, говорил мой дядя Каминский, который зашел к нам в гости в первые дни оккупации убедиться, что мы живы и здоровы. Что-то подобное можно было услышать от большинства знакомых поляков. Спорить с ними, что-то доказывать было бесполезным делом.

Тогдашние поляки, в частности галицийско-львовские, отличались упорной, воинственной украинофобией, которая не допускала никакого компромисса, никакого примирения. В представлении поляков украинцы делились на три категории: первая — лояльные, малограмотные «почтивые русины», к которым, при определенных условиях, можно толерантно относиться; вторая — члены смешанных семей, связанных с поляками родственными узами, за ним необходимо тщательно следить и в случае сопротивления ассимиляции должным образом их проучить; третья — сознательные украинцы, с которыми необходимо вести себя как с врагами, «сурово, но справедливо». Вообще украинцы — «дичь гайдамацкая», поводырями которых выступает «вшивая псевдоинтеллигенция и кудлатые попы». Ненавистных поводырей необходимо наказать, а остальное «быдло» в принудительном порядке выслать куда-нибудь подальше, желательно на Восток. И польское правительство, которое просидело всю войну в Лондоне, и руководство польского подполья, которое действовало в крае, активно обдумывали радикальные планы относительно послевоенной депортации галицийских украинцев. В результате вышло с точностью наоборот: из Галиции как раз исчезли поляки.

По итогам Версальского договора, на украинцев не распространялся один из самых демократичных лозунгов новейшего времени — право наций на самоопределение. В Галиции украинцы составляли 73,2 % населения, поляки — только 16,2 %. При попустительстве мирового сообщества политика довоенной Польши, как и России, Румынии, а спустя и Венгрии, сводилась к принудительной ассимиляции украинцев, то есть к ликвидации украинского этоноса на подвластной им территории. Эта украинофобская политика принимала все более откровенные черты государственного терроризма и геноцида. На Западной Украине насилие польского меньшинства над коренным украинским большинством усилилось перед войной до крайних пределов. Даже оппортунистически настроенные, соглашательски настроенные мирные украинцы понимали, что такое положение долго не протянется, что вооруженная борьба с польским засильем при любом удобном случае вспыхнет вновь. Украинское галицийское общество напоминало тогда общество Франции после проигранной франко-прусской войны. И одно, и другое жило страстной идеей реванша, то есть идеей отплаты за поражение, идеей повторной борьбы. Украинцы не признавали учиненного над ними насилия и никак не могли принять польские аргументы относительно их права на владение Галицией. Галичане никак не могли смириться с мыслью, что Западной Украиной вечно будут владеть польские захватчики. Господствовала природная человеческая ненависть к поработителям, которые принесли на их землю террор, разбой и унижение. В популярной галицийской песне пелось:

Буде лях проклятий

Батьками орати,

Матерями волочити.[10]

Оканчивалась песня реваншистским аккордом:

Ой, не тішся, ляше,

Що по Збруч — то ваше,

Вернуться ще тії,

Стрільці Січовії,

Задрожить тоді Варшава.[11]

О реванше говорили дома, в школе, в церкви, в кругу друзей и знакомых, говорили везде, где можно и нельзя, говорили при любом удобном случае. В завуалированной форме идея реванша пробивалась на страницы легальной прессы, провозглашалась при публичных выступлениях, часто в независимости от темы самого выступления. Самая влиятельная идеологическая книжка того времени — бестселлер «Национализм» Дмитрия Донцова — насквозь пропитана именно идеей реванша. Чтобы при неизбежном повторном сражении победить противника, отомстить ему за поражение, необходимо тщательно рассмотреть допущенные ошибки. Я знал таких людей, и их было немало, которые с точностью до часа могли тщательно описать каждый день украинско-польских боев за Львов в ноябре 1918 года, которые продолжались почти месяц. Раздирая раны, они эмоционально анализировали все допущенные тогда украинцами ошибки, которые сводились к несогласованности, а проще — к неорганизованности.

Горький исторический опыт дал свои плоды. В июле 1941 года в Галиции украинское население продемонстрировало преданность и самопожертвование идее свободы и динамичный уровень организованности. Одновременно с провозглашением независимости было создано правительство, а на местах, не медля, появилась заранее подготовленная администрация. Немедленно хотели начать формирование Украинской национальной революционной армии. Тут же возникла «Управа города Львова». Львовская радиостанция очутилась под украинским контролем. На улицах сразу появились патрули украинской милиции, во главе которой стал Емельян Матла — политзаключенный, который чудом избежал смерти на Лонцького. Городские организации, предприятия, коммунальные службы, торговля, учебные заведения и заведения культуры перешли в украинские руки. Однако утверждение историка Элияху Йонеса, что, мол, что тогда украинцы отобрали у львовских евреев предприятия и магазины, ни на йоту не отвечает действительности, потому что еврейское имущество, как и имущество поляков и украинцев, большевики успели национализировать еще полтора года назад.

Накануне немецко-советской войны, в апреле 1941 года, состоялся Второй Великий Сбор ОУН, который разработал актуальные программные документы, которые определяли отношение к немецкой оккупации, а также политику относительно поляков и евреев. Нельзя понять ход исторических событий, не принимая во внимание апрельские постановления. В тех постановлениях провозглашено, что ОУН «ведет борьбу за Украинское Суверенное Соборное Государство, за освобождение порабощенных Москвой народов Восточной Европы и Азии, за новый справедливый строй на обломках московской империи СССР. Организация Украинских Националистов будет продолжать всеми силами революционную борьбу за освобождение Украинского народа без оглядки на все территориально-политические изменения, которые могли произойти на территории Восточной Европы.

Путем к достижению наших целей является Украинская революция в московской империи СССР совместно с освободительной борьбой угнетенных Москвой народов под девизом: «Свобода народам и личности».

Великий Сбор ОУН не обошел вниманием и взаимоотношения с поляками и евреями. В постановлении по польскому вопросу сказано: «ОУН будет вести борьбу с теми польскими группировками, которые стремятся к восстановлению польской оккупации украинских земель. Условием для нормализации отношений между украинской и польской нациями есть прекращение антиукраинских акций со стороны поляков».

Свое отношение к евреям постановление ОУН заключается в следующих трех предложениях: «Евреи в СССР являются самой преданной опорой господствующего большевистского режима и авангардом московского империализма в Украине. Антиеврейские настроения украинских масс московско-большевистское правительство использует, чтобы отвернуть их внимание от настоящей причины их бед и чтобы в момент срыва направить их на погром евреев. Организация Украинских Националистов относится к евреям как опоре московско-большевистского режима, одновременно разъясняя народным массам, что главный враг — Москва». Не вдаваясь в анализ этих положений (этим занимаются историки), подчеркнем, что из приведенного постановления четко и ясно выплывает, что ОУН предусмотрительно выступила против еврейских погромов. Постановление четко предостерегало не отождествлять антисоветизм с антисемитизмом. Элияху Йонес вставил препарированный отрывок этого постановления в таком контексте, чтобы из него не было понятно, что ОУН в 1941 году решительно запретила еврейские погромы.

Следом за Йонесом и Вайсом, вот как, например, лукаво подает текст этого постановления известный украинофоб Солженицын в своей книге «Двести лет вместе»: «Жиды в СССР являются самой преданной опорой господствующего большевистского режима и авангардом империализма в Украине…Организация Украинских Националистов осознает жидов как опору московско-большевистского режима, просвещая одновременно народные массы, что Москва — это главный враг». Обходя некорректный в русском переводе термин «жид», имеем тут яркий наглядный пример украинофобских мошеннических манипуляций. За тремя точками прячется самое главное второе предложение: «Антиеврейские настроения украинских масс московско-большевистское правительство использует, чтобы отвернуть их внимание от настоящей причины их бед и чтобы в момент срыва направить их на погром евреев». Сказано выразительно и понятно кому и зачем в Украине были нужны еврейские погромы. Приписывание структурам ОУН организацию во Львове еврейских погромов является злоумышленной выдумкой украинофобов с целью дискредитации украинской освободительной борьбы.

32

При каждой смене власти во Львове всех работающих обязывали немедленно возвращаться на свои рабочие места. Немцы объявили: «Кто не вернется на место работы, того ожидает смертное наказание». Мой отец поспешил на улицу Сокола (ныне Ковжуна), в областную типографию, где он до начала войны работал в полиграфическом цеху газеты «Вільна Україна». Типография во время военных действий осталась неповрежденной и сохранила значительные запасы бумаги, но большевистская газета, естественно, при новой власти выходить не могла. В первые дни немецкой оккупации типография печатала только плакаты и листовки, которые никак не могли заменить собой периодическое издание с систематическим оперативным материалом, правительственными распоряжениями и сообщениями. В многолюдном городе любая административная власть не может нормально функционировать без общедоступной ежедневной газеты.

Пятого июля отец принес с работы свежий номер только что возникшей львовской газеты, которую начала официально выпускать городская управа. Новое периодическое издание получило название «Украинские ежедневные новости», и его первый номер раздавали львовянам бесплатно. Интерес газетой среди жаждущих свежей информации людей был чрезвычайным. Чтобы ознакомится с первым номером официальной газеты, к нам сразу примчались и Блязер, и Штарк, и Валах, и Щур. Но на этом не закончилось. На следующий день меня начали приглашать к себе те соседи, которые слабо понимали украинский литературный язык, и просили прочитать и объяснить им отдельные языковые обороты.

Напечатанное в газете «Слово Митрополита», в котором говорилось, что на основе солидарности и безустанного труда поднимется Соборная Украина не только как громкое слово и идея, но как живой, здоровый, жизнеспособный могучий государственный организм, мои еврейские слушатели воспринимали с пониманием и удовлетворением. Евреи никогда не имели с украинцами ни малейших территориальных споров, а жить в украинском государстве им, понятно, нравилось больше, чем в гитлеровском рейхе.

Сдержанный комментарий вызвало суровое распоряжение немецкого коменданта города Львова генерала Ренца. Комендант извещал, что за наименьшую попытку выступления против немецких войск — смертная казнь. За хранение огнестрельного оружия и амуниции — смертная казнь. Несанкционированные собрания, демонстрации, уличные шествия — смертная казнь. Также комендант предостерег, что без разрешения военных властей нельзя осуществлять никаких мероприятий полицейского, экономического и какого- либо иного характера. «Наверно это неплохо, — размышляли соседи, — известно, немцы любят четкий порядок и железную дисциплину и в дальнейшем не допустят никакого самоуправства».

Наиболее пришлось по душе всем напечатанное в газете коротенькое, но очень весомое практическое объявление: «Приказываю всем органам милиции и торговых предприятий г. Львова организовать около магазинов одну очередь граждан. Самовольное разделение очереди по вероисповеданию или национальности запрещается. Управа г. Львова». Таким образом, украинское руководство города сообщало львовянам, что оно настроено не на конфронтацию, а на сотрудничество со всеми его жителями, без разницы национальности. Касалось это прежде всего евреев, потому что их жесткая дискриминация немцами на каждом шагу для всех стала очевидной.

Однако уже через несколько дней под давлением гестапо было объявлено новое постановление, которое разделяло время продажи в продуктовых магазинах отдельно для евреев, что было равнозначно дискриминационному делению очереди по национальному признаку. На этом далекоглядный гестаповский курс изоляции евреев от остальных львовян не остановился. Во второй половине июля для еврейского населения были отведены «отдельные рестораны, кафе, столовые и магазины различных товаров». Тогда же их перевели на голодоморный, наполовину меньший чем другим, уровень снабжения пищевыми продуктами.

В военное лихолетье ничто так реально не показывает дееспособность новой власти и ее настоящее отношение к подвластному населению, как обеспечение города продуктами питания. В советские времена, хотя и возникали значительные перебои со снабжением, но ответственные за это органы пытались как-то этому помочь и объяснить населению причины дефицита, что в определенной мере успокаивало и давало силы терпеть невзгоды. Ощущалось, что власть хоть на словах, но все же беспокоится о населении. Немцы же демонстрировали холодное безразличие и полную отчужденность от местного населения. В первые недели немецкой оккупации снабжение Львова продуктами не имело четкой организационной формы, которая существует при карточной системе. Господствовал сплошной беспорядок: кому-то, что-то, где-то, когда-то выдавали по каким-то спискам домоуправлений. Кому-то еще по другим каким-то спискам или поручениям… Не хватало самого необходимого, в первую очередь, хлеба. Под продуктовыми магазинами за хлебом стояли длиннющие очереди. Поскольку мужчины ходили на работу, то в очередях находились преимущественно женщины и подростки. Мне выпало немало тогда выстоять. Собирались под магазинами, как правило, жители одного квартала, которые давно знали один другого, и это создавало атмосферу доброжелательности.

Тогда, в июле 1941 года, среди львовян распространилась как пошесть, мода на политические «пророчества». Это увлечение просуществовало без перерыва до послевоенных лет. Среди украинцев приобрело распространения пророчество известной стигматички Насти Волошин. Чтобы скоротать время, женщины в очередях передавали одна другой различные «пророческие» предсказания популярной Михальды и других различных ворожеев. Особенно на их воображение влияла магия чисел, в частности числа 21. Именно 21 день продолжались украинско-польские уличные бои во Львове в 1918 году. После этого Польша просуществовала 21 год. Польско-немецкая война окончилась через 21 день. Хозяйничанье большевиков в Галиции продолжалось 21 месяц. Из этого делали патриотические выводы — через 21 неделю или месяц воскреснет Польша, но теперь уже от «моря до моря», то есть от Балтийского до Черного моря. Так себя успокаивали в июльских очередях львовянки.

Одного погожего дня я стоял в сравнительно небольшой очереди в начале улицы Яховича (теперь Кучера), недалеко от ее пересечения с улицей Бернштайна (теперь Шолома Алейхема). Место тихое, спокойное. По спискам домоуправления нам выдавали около килограмма пересушенной, зацветшей тараньи. Говорили, что это малосъедобная соленая рыба происходит еще из советских тюремных запасов. Вдруг из здания «Израэлитского религиозного общества», находящегося на улице Бернштайна 12, донесся сильный шум. К слову, с провозглашением Украиной независимости это величественное здание, после многолетнего перерыва, сразу было возвращено украинским областным советом еврейскому религиозной общине Львова. Из коридора широкого подъезда «израэлитского» здания послышался тонкий девичий крик. Раздались еще грубые мужские голоса, а в ответ звучал полный отчаяния плач, смешанный с отчаянной мольбой. Женщины из очереди настороженно повернули в ту сторону головы. Из гулкого коридора до нас доносились отдельные слова, но никто толком не мог понять, что там происходит. Крик усилился и начал приближаться к выходу.

Мы с удивлением увидели, что из подъезда выбежала не девушка, как мы думали по голосу, а упитанный, ухоженный еврейский мальчик, у которого, наверно, еще не прошла мутация голоса. Одет он был в добротный серый летний костюм, что свидетельствовало о благополучии родителей. Выражение парень имел смертельно перепуганного существа, которое не понимает, зачем его безвинно травят и мучают. Его лицо с напряженно выпученными от страха глазами было лишено живого цвета. Мгновение он колебался, куда бежать дальше. Слева протянулась многолюдная Городоцкая улица, напротив — наша очередь, которая могла дать ему приют. Но он выбрал наихудший вариант — бросился вправо в сторону старого еврейского кладбища. За ним из подъезда, словно хищная волчья стая, выскочила группка разозленных мужчин. Различить, кто они такие, жителям нашего квартала было с первого взгляда не тяжело. Их обычная манера держаться, и фасон застегнутой гражданской одежды, и подчеркнуто небрежно натянутые на глаза кепки выдавали в них уголовников.

Кто-то из них крикнул: «Дает нура! (Убегает!) Не пустить!». Только мальчик отбежал несколько шагов, как один из нападавших ловко подставил ему ногу, и он с разгону упал на тротуар. Тогда они все, а было их шесть-семь, подскочили к нему и начали бить ногами.

— «Смарувати!» [12] — выкрикивали разъяренные бандиты. Парень жалостно, как-то по-детски заскулил под градом ударов. Женщины из очереди не удержались и подняли шум: «Что вы хочете от этого мальчика? Прекратите его бить!» — наперебой кричали они.

Рядом с подъездом возвышалась оставленная после ремонта пирамидка дорожного камня. Во Львове мостовые вымощены тяжелыми базальтовыми булыжниками.

— «Закобзаць!» — дал команду их старший и показал на камни. На воровском сленге это значило «убить». Злодеи мигом разобрали вершину пирамиды и, когда несчастный начал вставать, обступили его и с дикой жестокостью закидали его камнями. Какое-то время парень заслонялся, а затем, как подкошенный, упал лицом вниз.

— «Закобзаць!» — прозвучало вновь, и бандиты начали кидать базальтовые камни, целясь в голову.

В эту минуту подошел немолодой немецкий офицер. Женщины с криком бросились к нему за помощью. Оценив ситуацию, офицер вынул из кобуры пистолет и выстрелил вверх. С удивительно мгновенной реакцией нападающие бросились врассыпную и тут же исчезли, словно растворились в воздухе.

На каменном тротуаре, с разбитой головой, осталось лежать неподвижное тело. Череп мальчика с одной стороны был полностью оголен, виднелось белое с синими прожилками вещество головного мозга. Тело тряслось в конвульсиях, мальчик несколько раз дернул ногами и умер.

Потом женщины говорили, что уголовники убили не только парня, а уничтожили всю его семью. Сделали это из мести. Кто-то из них работал в большевистских карательных органах.

33

Вечером к нам пришел Мойсей Блязер.

— Имею важный разговор, — обратился он к отцу.

Тот вежливо ответил, что внимательно слушает.

— Один мой родственник, — начал Блязер, — попал впросак за свои политические убеждения.

Заметив, что мой отец скривился от этих слов, Блязер поправился:

— Собственно, это не мой родственник, а жены, и на самом деле он совсем не какой-то там большевик. Просто в советские времена, как человек страстный и наивный, стал активным агитатором. Любит себе человек поговорить. Такая натура. Он часто выступал на митингах, уговаривал крестьян вступать в колхозы, хвалил отца Сталина и тому подобное. Это родственник моей Малки, — продолжал Блязер, — проживает в Глинна Наварии. Когда пришли немцы, он вынужден был спрятаться, потому что за ним стали приходить хлопцы из украинской милиции. Пока ему везет, но долго ли удастся так прятаться, не знаю. Думаю, что нет. Милиционеры уже сделали обыск в квартире, они за ним охотятся. Родственник сильно страдает, ночует где-то в поле под кустами, не имеет возможности поесть теплой еды и вообще постоянно пребывает в сильном страхе, постоянно в напряжении. Дошел до такого положения, что готов наложить на себя руки. Нам надо вместе подумать, как ему помочь.

— А я тут при чем? — искренне удивился отец. — Я его даже не знаю.

— Считаю, — невозмутимо продолжал Блязер, — единственный выход — это выбраться ему из Глинны Наварии. Необходимо перейти во Львов. В городе его искать никто не будет. Правда?

— Может и так, — безразличным тоном согласился отец.

— Именно так, — подхватил Блязер. — А поэтому предлагаю вам пойти в Глинна Наварию и привести его оттуда.

— Как я должен привести? — не понял отец. — Разве он сам не может прийти во Львов? Он что, инвалид?

— Конечно не инвалид, мог бы и сам, но страх полностью парализует его. Человек настолько напуган, что неспособен сам пуститься в дорогу. Его должен кто-то сопровождать. Мне, понятно, там появляться опасно. Предлагаю туда пойти вам. Я отблагодарю за услугу.

Отец решительно, даже возмущенно отказался от такого предложения. На этом разговор закончился. Но не таким был Мойсей Блязер, чтобы так легко отступить от намеченного. На следующий день, в отсутствие отца, он стал уговаривать мою маму. Мать, помня, что благодаря инициативе Блязера она спаслась от сибирского этапа, ощущала перед ним долг благодарности и согласилась повлиять на мужа. Обещание выполнила. После бурного домашнего разговора, который не обошелся без слез и укоров, папа сдался.

Из Львова до Глинна Наварии около 15 километров. С началом войны всякое транспортное сообщение прекратилось. Надеяться было необходимо только на собственные ноги, а если посчастливится — на попутные телеги. Немаловажным препятствием стала и проблема с личными документами. На руках населения оставались еще советские паспорта, которые немецкие патрули не очень принимали во внимание. Отец где-то походатайствовал по этому делу и добыл аж два различных удостоверения. В одном на соответствующем официальном бланке на немецком языке подтверждалось, что он работает во львовской государственной типографии, а во втором — что он постоянно проявлял себя как патриот и является многолетним, проверенным помощником ОУН. Удостоверение скрепляла круглая печать с тризубом и подпись окружного руководителя. Со своей стороны Мойсей Блязер дал отцу рекомендательную записку к еврейской общине.

Утром, в воскресенье, отец вышел в путь. Вернуться было необходимо в тот же день до комендантского часа. Когда мы начали сильно нервничать, что время проходит, вот-вот приближается комендантский час, наконец появился отец. У него был уставший вид. Попросил чая, с жадностью выпил и тут же, не раздеваясь, заснул на кушетке. Спустя рассказал нам о своих приключениях.

Выйти из Львова ему удалось легко. Знакомыми боковыми тропинками обошел немецкий пост на заставе и вышел на шоссе. Подъехала крестьянская телега, и хозяин без слов согласился его подвезти. Крестьянину было интересно в то неспокойное время услыхать от горожанина свежие новости. В Глинне Наварии так же быстро нашел нужный еврейский дом. Приняли его настороженно. Прочитали записку, а затем деликатно попросили предъявить паспорт. Только тогда, убедившись, что он именно тот, про которого пишет Блязер в записке, позвали родственника Малки. Появился средних лет худощавый мужчина в бедной, поношенной одежде с перепуганным, застывшим выражением лица. Родственник Малки знал о договоренности с Блязером и был готов немедленно отправиться во Львов. Произошло прощание с родственниками и тремя маленькими детьми. Все расчувствовались.

Отец имел такой план маршрута: обойти Наварию огородами, чтобы их никто не заметил, а затем выйти на дорогу и остановить попутную подводу. Вначале все шло по плану. Когда они уже выходили из деревни, вдруг в ложбине наткнулись на милицейскую засаду.

— Мошка, ты куда собрался? — насмешливо сказал милиционер, поправляя винтовку.

Родственник мигал на отца злыми глазами, подозревая, что он в сговоре с милиционерами. Но вскоре убедился, что это не так. Милиционеры стали жестко допрашивать отца кто такой, откуда, где работает. Папа показал им паспорт, затем немецкую справку с места работы. Тогда старший милиционер сказал отцу, что он свободен, может себе идти.

— А этот? — указал отец на родственника Малки, что стоял рядом ни живой, ни мертвый.

— Его заберем с собой.

— И что с ним будет? — тихо спросил отец.

— Отведем на кладбище и там пристрелим. Он агент НКВД. Из-за него много наших людей вывезли в Сибирь.

— Но это должен решить суд, — запротестовал отец. — Нельзя самовольно казнить людей.

— Идет война, какой может быть суд? — с усмешкой сказал милиционер.

— Подумайте себе, — сказал отец, — как это все будет выглядеть. Все евреи в Наварии знают, что украинец его вывел из дома. Выходит, я вывел человека на смерть. Где тогда моя честь? Тогда стреляйте нас обоих, если вы готовы убить без суда человека.

Милиционер снял винтовку и толкнул отца прикладом в грудь.

— Пошел прочь! — процедил сердито. — Неизвестно кто ты есть на самом деле, может тоже агент энкаведе. Будешь много патякать, и ты очутишься на кладбище. Иди прочь, пока мы добрые!

Тогда отец вытянул удостоверение из ОУН, которое оказало на милиционеров ошеломляющее впечатление. Удостоверение долго и внимательно изучали, даже рассматривали на свет. По словам папы, милиционеров поразила подпись окружного руководителя, которого они, как оказалось, знали лично. Задали пару контрольно-проверочных вопросов и, убедившись, что удостоверение настоящее, снизили тон.

— Вы куда направляетесь? — спросили они.

— Во Львов, — ответил папа.

— А почему вместе?

— У меня такое задание, — ответил папа.

Услышав эти слова, милиционеры вытянулись.

— Желаем удачи! — сказали они.

Большую часть дороги прошли пешком, потому что родственник Малки боялся садиться на попутные телеги. Но дело сделано: отец привел его живого и невредимого.

34

Старые, с австрийских времен, жилые дома во Львове имеют в основном внутренние балконы. Длинные, с железными поручнями, эти балконы опоясывают этажи таких домов от одного конца до другого. Летом в хорошую погоду женщины нашего квартала любили на шумных внутренних балконах нежиться на солнце. Кроме того мамам и бабушкам было удобно с высоты этажей наблюдать за своими юными наследниками, которые игрались с ровесниками внизу во дворе. Громкие разговоры перелетали с балкона на балкон, случалось, что говорили одновременно несколько этажей одновременно. Среди жителей господствовали доброжелательные отношения общности и чуть ли не семейная идиллия.

Дома с внутренними балконами нравились и уличным музыкантам. Сценой для них служил двор, поэтому их обычно называли «дворовыми». Послушать и посмотреть дворовых артистов жители выходили на балконы, создавая там зрительскую публику. Благодарить за концерт необходимо было мелкими монетами. Их заворачивали в бумажки, чтобы не растерялись по двору, и в таком виде кидали вниз, целясь в подставленные шляпы музыкантов. Дворовые концерты пользовались неизменным вниманием наших женщин, которые имели свои любимые песни. Уличные скрипачи часто исполняли одну из них — сентиментальную еврейскую песенку про городок Белз: «Мейн штейтеле Белз».

Kochany mój Bełz,

Maleńka mieścina,

Gdzie moja rodzina,

Gdzie dom mój był.[13]

Эта грустная, мелодичная песня воспринималась как своеобразный гимн галицийского еврейства.

Матронам, которые летом сидели сиднем на внутренних балконах, перепадали во дворе и другие развлечения. Среди мужчин дома как-то пошла мода проводить в погожий выходной день шахматные соревнования. Проходил шахматный блиц-турнир прямо во дворе. Зрители на балконах с нетерпением ожидали окончания каждого поединка. Тот, кто проиграл, должен был, согласно договоренности, встать в полный рост, повернуться к зрителям на балконах и трижды выкрикнуть громким голосом: «Я — не грач, я — партач, люди, научите меня играть!» В ответ со всех балконов разносился неудержимый смех.

Со вспышкой советско-немецкой войны дружественная жизнь на балконах оборвалась. Больше никто не выходил поговорить с соседями, погреться на солнце. Балконы опустели.

В конце июля с верхнего балкона дома, расположенного на улице Яновской 16, долетел к нам шум крикливой свары. Мы стали всматриваться, что там происходит. Под дверью квартиры, которая выходила прямо на балкон, сын дворничихи Николай о чем-то яро спорил с хозяином. С приходом немцев Николай, недавний забитый крестьянин, стал полицаем. Его сосед во время советской действительности работал служащим в облисполкоме. Николай, еще молодой парень, силой куда-то тянул важного пожилого соседа, который со всех сил упирался.

Вдруг открылась дверь и на балкон выскочила чернявая девушка, которую звали Адой. Дружила она с Идой Штарк, и у нас ее все знали. Ада схватила за плечи важного мужчину, который был ее отцом, и начала тянуть назад в квартиру, а Николай держал его за рукав и тянул на лестничную клетку. Все трое при этом сильно кричали. Все же Ада победила — затянула отца назад в квартиру.

Ошеломленный решительным отпором, Николай беспомощно переминался с ноги на ногу на балконе под их дверью. Наконец собрался с духом и начал безостановочно лупить в дверь. Когда стало понятно, что он не остановится и поломает хлипкие застекленные двери, его впустили в жилище. Вскоре он оттуда вышел, держа за рукав степенного соседа. Так они вместе отошли от двери на несколько шагов.

Но за ними снова выбежала разъяренная Ада и начала отбирать отца. Острый женский крик разносился над притихшим двором. Не перекричать, ни удержать соседа Николай не смог — Ада еще раз вернула отца в квартиру.

Понурившись, Николай исчез. На балконе все стихло. Казалось, что на этом инцидент исчерпался. Но на самом деле драма только разворачивалась.

Через несколько минут Николай вернулся с двумя немецкими жандармами. Львовяне откровенно ненавидели украинских полицаев, но не очень их боялись. С полицаями можно было спорить, входить с ними, как говорилось, в «коншахти» (тайные отношения), давать им взятки и постоянно над ними подтрунивать. Популярной стала язвительная поговорка: «Когда я жил в деревне, то пас коровы, а теперь я в городе пан полицейский». Зато немецких жандармов, подобно как советских чекистов, люди боялись словно огня. С ними ни в какие пререкания, понятно, даже не пробовали вступать.

Жандармы, не заходя внутрь квартиры, вызвали хозяина на балкон. Перепуганный до смерти, тот послушно вышел. Его подтолкнули винтовкой в направлении к лестничной площадке, где ожидал Николай. Одновременно из квартиры, в который раз, выбежала Ада и в отчаянии запричитала. Жандармы остановились. Как потом рассказывали близкие соседи, которые все слышали, Ада кричала к немцам, зачем и куда они забирают ее отца. Жандармы спокойно объяснили, что он, как большевистский функционер, подлежит суровому наказанию. Ада заскулила и начала сквозь слезы обзывать немцев бандитами, на что жандармы приказали «проклятой еврейке, которой пора сдохнуть», присоединиться к отцу.

— Нет! — крикнула в вне себя Ада. — Не дождетесь! Меня не возьмете!

Она схватилась за поручни балкона, перегнулась вперед головой вниз и отпустила руки. Мы услышали только глухой удар на бетонном дворе.

Через несколько дней Николай зашел в коридор своего подъезда, приложил к виску пистолет и нажал на спуск.

35

В конце июля повар Матиив по секрету принес нам свежую политическую листовку. Становилось ясным, что немцы идут на Восток не освобождать из большевистского ярма, а завоевывать себе жизненное пространство (лебэнсраум). До этого мы знали антикоммунистические, еще раньше — антипольские листовки, но эта, как сказал Митиив, была против немцев. На двух страницах, длиннющая, изготовленная из тонкой папиросной бумаги, напечатанная через копирку. Сверху находился идеологический эпиграф: «Свобода народам и человеку», а внизу — «Слава Украине!».

Содержание этой прокламации состояло из двух частей: исторической и прогнозной. В полемически-исторической говорилось о том, что именно украинский народ, а не немцы, первым в 1917 году начал борьбу с большевизмом и ведет ее безостановочно вот уже на протяжении четверти столетия. В прогнозной части предостерегалось немецкое руководство от иллюзий, что им удастся без украинцев победить московско-большевистскую империю. В заключительной части заверялось, что украинские националисты ни при каких обстоятельствах не прекратят борьбу за Украинское Самостоятельное Соборное Государство. Такие листовки тогда получили распространение среди украинцев Галиции. Прочитав листовку, отец дал ее Мусе Штарку. Тот внимательно ознакомился с ней, дважды прочитав отдельные места, задумался, а затем сказал: «Тут Гитлер может обломать себе зубы». Большинство львовян думало иначе. Люди были уверены, что немцы войну почти выиграли. Немецкая армия победно двигалась вперед, красноармейцы сдавались в плен целыми полками, думалось, что через месяц-два — и все закончится. В центре города, там где площадь Подковы, установили громадный стенд с картой Восточной Европы. Карта должна была продемонстрировать действительный ход фронтовых действий. Прямыми черными линиями с Запада на Восток обозначалось стремительное наступление немецких войск. Каждые три дня черные линии дорисовывались на несколько сантиметров все дальше и дальше на Восток. Еще немного — и линии дойдут до конца карты. Через Львов на Восток маршировали свежие части вермахта, сполна оснащенные новой техникой и вооружением. Кабак на углу Клепаровской поменял вывеску на «Bierenschranken nur für Militär» (Пивная для военных), куда гражданских не впускали. С утра до вечера тут толпились молодые, бодрые солдаты, весело горланя, словно война уже победно закончилась

Тем временем немецкая администрация взяла под свой контроль город. Однажды Николай Щур взволнованно рассказал о событии около банка «Днестр», что на улице Русской. В этом знаменитом здании размещались различные вновь созданные украинские учреждения.

— Иду по Русской, рассказывал Щур, — когда замечаю, что сюда подъезжают большие крытые автомашины. Это меня чего-то насторожило. Отошел в сторону, не торопясь закурил, наблюдаю. Смотрю, из здания «Днестра» немцы выводят людей и пакуют в крытые грузовики. Если бы я появился парой минут раньше, и меня бы замели.

В тот день, а это было 15 июля, через две недели после вступления немцев во Львов, гестапо провело по всей Галиции массовые аресты среди украинских политических активистов. Главный удар был направлен против ОУН, которая была стержнем национального освободительного движения. Несколько дней перед этим гестапо тайно арестовало Степана Бандеру, Ярослава Стецько и других видных деятелей революционной ОУН. Надо сказать, что существовала еще одна организация, мельниковцы, которая тоже носила название ОУН, и их до сих пор часто путают. Состояла мельниковская ОУН в основном из эмигрантов и группы оппортунистически настроенной интеллигенции, и ощутимого влияния на широкие массы украинского общества она не имела. С лета 1944 года она окончательно потеряла в Украине всякое влияние. Эти две (совсем разные) организации с отдельным руководством, с разными структурами часто умышленно рассматривают как две фракции одной и той же организации, что не отвечает действительности.

С 15 июля революционная ОУН (бандеровцы, по гестаповской терминологии — «Bandera-Leute») вступила на путь бескомпромиссной борьбы с гитлеровской Германией. Об этом факте не очень любят вспоминать исследователи антиукраинской направленности. В тот же день было обнародовано немецкое распоряжение, по которому евреи, старше 14 лет, были обязаны носить на правой руке белые повязки с шестиугольной голубой звездой Давида. Портной Валах за несколько часов изготовил необходимые повязки на весь квартал. На первый взгляд введение специальных еврейских повязок выглядело как дурноватая прихоть немецкой администрации, которая вспомнила средневековые обычаи, когда в некоторых странах принуждали евреев носить знаки отличия. В действительности же повязки стали началом организованного, заранее четко продуманного процесса изоляции евреев от остального населения.

Ида Штарк заявила, что она как еврейка с гордостью носила бы национальную звезду Давида, однако, поскольку к этому ее принуждают враги, она не будет обращать внимания на гестаповские угрозы. Ее мать Хая Штарк, зная характер дочери, заплакала. На двери она прицепила большой белый лист бумаги с надписью: «Выходишь из дома, не забывай о повязке», но это мало помогало. Каждый раз, когда Ида выходила из дома, было слышно рыдания старой Хаи. Чтобы не травмировать мать, Ида соглашалась надеть повязку, но каждый раз ее необходимо было слезно уговаривать.

Толпа пешеходов на львовских улицах визуально разделилась на евреев с белыми повязками и неевреев, или по немецкой расовой теории — на семитов и арийцев. В употреблении эти расистские, оккупационные термины не прижились, при необходимости употреблялись старые названия: евреи и христиане. На повязки львовяне не обращали никакого внимания, но обращали немцы.

Как-то мы с Гердом стояли в начале Яновской улицы и разговаривали. Перед самой войной, о чем я уже вспоминал, он прибыл из Данцига (теперь Гданск) и привез с собой немецкую молодежную одежду: кожаные шорты, ботинки на толстой подошве, широкий ремень. Как раз Герд был в этой одежде. Из Яновских казарм подошла пара немолодых солдат-тыловиков, которые о чем-то громко спорили… Герда словно током ударило. «Это данцигеры», — шепнул он мне и поспешил им навстречу.

Парень смело зацепил их, и они втроем радостно и возбужденно заговорили на твердом прусском акценте (на чужбине земляки воспринимаются как родственники). Белокурый стройный Герд совсем не был похож на еврея. Скорее выглядел как типичный немецкий мальчик, которого изображали на немецких иллюстрациях. Во время беседы Герд стоял как-то боком и немцы долго не замечали его еврейской повязки. А когда заметили, сразу помрачнели, погасли. Их лица не выражали ненависти, скорее сочувствие и сожаление. Один из них вынул из солдатской сумки банку консервы и ткнул Герду в руки. Солдаты поспешно оставили его, словно личность, больную проказой. Обескураженный до слез, Герд попробовал мне улыбнуться, но это ему не удалось.

36

Нагрузка на транспортные артерии Львова с передвижением фронта далеко на Восток заметно снизилась. Исчезли моторизованные военные колонны, как и длинные караваны вьючных мулов, из-за которых иной раз невозможно было перейти на другую сторону улицы. Но снижение объемов перевозок не касалось перекрестка Городоцкой и Яновской улиц. Тут сходилось аж четыре трамвайных пути и бурлил бесконечный поток автомобилей, мотоциклов и конных упряжек. На перекрестке поставили регулировщика транспортного движения из так званой украинской вспомогательной полиции («Ukrainische Hilfspolizei»). Регулировщик должен был по очереди, в зависимости от количества, перекрывать движение на Городоцкой, чтобы пропустить транспорт с Яновской, а затем наоборот — задержать движение по Яновской, чтобы пропустить транспорт из Городоцкой.

Со времен Освободительного движения были известны два фасона украинских военных головных уборов. В армии УНР военные шапки имели круглую форму, их называли «петлюровками». В армии УГА шапки впереди раздваивались, их назвали «мазепинками». Служащие украинской вспомогательной полиции носили мазепинки, кокарды с трезубом, темно-синие рубашки и черные штаны. Для львовских поляков видеть на оживленном перекрестке фигуру в ненавистной мазепинке с трезубом, что напоминало им воинов УГА, было как плевок в душу.

Однажды сверху по Городоцкой подъехали одновременно четыре-пять лимузинов. Регулировщик запрещающим жестом задержал их, обеспечивая проезд транспорта с Яновской. Из легковых автомобилей послышалась ругань возмущенных пассажиров, а ими были немецкие офицеры. Гражданские пешеходы, обратив внимание на только что возникшую конфликтную ситуацию, начали останавливаться. Так внезапно стихийно стала собираться толпа.

Регулировщик из упрямства или невнимательности не давал возможность проехать лимузинам быстро без очереди и дальше продолжал пропускать транспорт с Яновской. Наконец он милостиво разрешил им проехать, дав рукой знак: дорога свободна. Однако легковая кавалькада не тронулась с места. Вместо того, открылись дверцы автомобиля и вышел бравый полковник. В военном летнем френче симпатичный блондин-полковник имел чрезвычайно картинный вид. Надо отметить, что немецкая офицерская форма выглядела изысканно элегантно. Бравый полковник сделал несколько шагов, разминая ноги, потом, секунду взглянув на полицая, кивнул ему пальцем:

— Komm!

Полицай, а точнее полицист, так они сами себя называли, растерянно замялся. Полковник грозным тоном повторил:

— Komm!

Толпа злорадно рассмеялась. Украинский полицист подчинялся не только своему начальству, но и каждому немцу в форме. Явно неохотно полицист покинул свой пост и приблизился к лимузину. Полковник отвел глаза от вытянувшегося полицая и весело глянул на толпу, которая с интересом наблюдала за его действиями. Улыбнувшись, он демонстративно не торопясь одевал лайковые перчатки. Из автомашины вышел ординарец и, положив руку на кобуру, стал за спиной своего командира. Из каждого лимузина вышло по одному офицеру. Публика притихла.

Закончив возиться с перчатками, офицер смерил взглядом полицейского. Тот был выше, плотного телосложения. Танцевальным шагом полковник подошел ближе, размахнулся и со всей силы ударил его по лицу. Толпа радостно засмеялась, послышались аплодисменты. Под хохот польской публики немецкий полковник громко ляскал безоруженного украинского полицейского по щекам. Тот стоял молча, не двигаясь, по команде смирно, и только лицо налилось кровью. В какой-то момент он сжал кулаки, чувствовалось, что его распирает ярость и на удар может ответить сокрушительным ударом. Полицай был моложе и сильнее. Но в последнее мгновение он опомнился. За проявление активного сопротивления его бы застрелили на месте. А полковник под аплодисменты пешеходов бил все сильнее, войдя во вкус. С раскрасневшегося полицейского от сильной оплеухи слетела мазепинка. Он резко поднял ее и, покинув пост, помчался бегом в сторону Городоцкого полицейского комиссариата. Такого злорадного смеха толпы, который полетел ему вдогонку, я не слыхал за все годы оккупации.

Больше на перекресток украинских полицаев не выставляли. С точки зрения гитлеровской расовой идеологии, было недопустимо, чтобы какой-то украинец что-то запрещал или разрешал немцу. Гаулейтер Украины «коричневый пес» Эрих Кох любил поговаривать, что если ему случится встретить украинца, который достоин сидеть с ним за одним столом, то он прикажет его немедленно расстрелять. Гитлер предостерегал: «Только немец должен носить оружие, и не славянин, ни чех, ни казак, ни украинец». В представлении Гитлера, украинцы принадлежали к расе кроликов, которые не имеют права на собственное государство, а должны только работать на немцев и в перспективе освободить территорию под немецкий «лебэнсраум». Украинский народ, как и остальных славян, гитлеровцы держали как низшую расу, хотя вроде бы и арийскую, но не намного лучшую от неарийских евреев и цыган.

Презрительно-пренебрежительное отношение немцев ощущали на себе все львовяне и вообще население Галиции на каждом шагу. Кто утверждает о украинском колоборционизме (сотрудничестве) с гитлеровцами, тот или лукавит со специальной украинофобской целью, или совсем не понимает менталитета тогдашних немцев, насквозь пропитанных идеологией бешенного расизма. Никакое политическое сотрудничество немцев с украинцами, ни вообще какое-нибудь равноправное сотрудничество, в точном понимании этого слова, в принципе невозможны. Отдельным украинцам выборочно разрешали только прислуживать «расе господ». Не существовало никакого украинского сотрудничества, вопреки утверждениям украинофобов, было только прислужничество. Очень ярко это как-раз видно на примере «украинской вспомогательной полиции», о чем дальше пойдет речь.

37

С подвижкой линии фронта на восток к Днепру, городская жизнь быстро налаживалась, по крайней мере внешне. Заработал водопровод, дала ток электростанция, на кухнях появился бытовой газ, на улицах зазвенел трамвай, стали в строй предприятия, открылись кинотеатры, и даже рестораны и кафе. Однако необходимость в хлебе насущном выросла для простых львовян в проблему, которая с каждым днем обострялась. Не помогло продуктовому кризису введение немцами продуктовых карточек (Lebensmittelkarte). Взрослым по такой карточке выдавали 300 грамм хлеба. Другие продукты, в основном малокалорийные крупяные изделия, выдавали тоже недостаточно. Подсчитано, что продуктов выданных на месячные карточки хватало от силы на две недели.

Еврейские жители и этого не получали. Для них, кроме ряда дискриминационных ограничений, среди которых психологически чувствительным, было принуждение носить повязки со звездой Давида, реально невыносимой стала гитлеровская продовольственная политика. Установленный для львовян мизерный продовольственный паек был для еврейской части населения урезан еще на половину. Норма хлеба для взрослого составляла около  150 грамм, а для детей — меньше сто грамм. Фактически еврейскую общину немцы посадили на карцерный режим питания, с далекоглядным прицелом, что голодные, истощенные, деморализованные люди не окажут преступникам сопротивления. Потому что человек, который вынужден постоянно думать только о еде, является неполноценным.

Однако требования жизни сильнее от бюрократических расчетов и планов. Чтобы не сидеть впроголодь, жители нашего дома искали и различными способами находили выход. «Война войной, — говорили в те времена, — а как-то жить надо». В конце улицы Бема (теперь Ярослава Мудрого) расположились громадные, сооруженные еще австрийцами, интендантские склады. Для перевозки воинских грузов туда даже проложили трамвайный путь. На этих складах несли службу непригодные к боевым действиям немецкие солдаты. Бросались в глаза нескладные фигуры «интендантских крыс». Военная форма, рассчитанная на типовые, стандартные размеры, шла им, как корове седло. Портной Валах без труда вошел с ними в деловой контакт. Так вот, Валах стал обшивать этих невзрачных тыловиков, придавая им с помощью своей волшебной иголки бравого вида. Взамен они приносили ему в служебных портфелях деликатесы: белый хлеб, мясные консервы, мармелад.

Не только один портной нашел выход из затруднительного положения. Отец Ицхака Мотль Ребиш каким-то образом устроился на хлебокомбинат. Он возвращался с пекарни не только обсыпанный мукой, от него вкусно пахло хлебным духом. Домовладелица Вайсман устроилась в продовольственный магазин. А Николай Щур поменял свое малоприбыльное сапожничество на работу в фирме Бачевского, которая изготовляла знаменитые водки и ликеры. В войну спиртное — валюта валют. О срочной необходимости перейти папе на какую-нибудь «хлебную» работу говорилось в нашем доме постоянно. Выжить на мизерную зарплату печатника стало очень трудно.

Вскоре львовские евреи ощутили на себе новый удар немецкой методичности и настойчивости. На их общину для восстановления города немцы наложили высокую контрибуцию и одновременно взяли много заложников из числа известных еврейских граждан. Дело контрибуции вызвало бурные дискуссии. Штарк и Блязер оценили контрибуционный налог, как надежный способ откупиться от преследований. Говорилось, что разбойникам надо заткнуть горло, и тогда они успокоятся. Наивные люди еще полностью не поняли, с кем имеют дело.

По поручению специально созданной общественной комиссии, сбором контрибуционной дани в нашем доме занимался Ицик Ребиш. Ицик откуда-то был хорошо обознан с материальным положением жителей, и каждой еврейской семье назначил соответствующую состоянию квоту контрибуции. На этом фоне возникали упреки и мелочные толки, ведь никому не легко так просто расставаться с нажитым имуществом. Однако все подчинились Ицику. Только неожиданно остро взбунтовалась против разнарядки семья фармацевтов Тевель. Назначенная квота показалась им несправедливо завышенной. Шлось там о каком-то семейном браслете с драгоценными камнями, который Роза Тевель ни за что не хотела отдавать.

Даже через плотно закрытые двери на весь дом было слышно горячую перебранку за этот браслет. Ицик как ошпаренный выскочил из их квартиры, покрасневший от досады, и куда-то спешно побежал. Вернулся он с солидным мужчиной, похожим на раввина. Высокий тон голоса Розы снизился, становился все тише и тише, а в конце умолк. Наверно, нашлись убедительные аргументы. Из квартиры вышел Ицык, триумфально неся шкатулку с драгоценным браслетом. Так фармацевты, как и много других семей, вынуждены были лишиться семейной реликвии, которая переходила из поколения в поколение.

Роза и Маер Тевели держались подчеркнуто в стороне от остальных жителей. Даже в бомбоубежище, где все вынужденно собирались гурьбой, они редко общались с соседями. Ощущалось, что Тевели любили быть в одиночестве. Им было хорошо вдвоем. Образованные, красивые — считались хорошей молодой парой. Я любил наблюдать те случаи, когда им приходилось вступать в разговор с посторонними. Если говорил Маер, то Роза не сводила с него пылающих, словно звезды, миндальных глаз, которые светились счастьем. И наоборот, если говорила Роза, то Маер не сводил с нее влюбленных глаз. Между собой они разговаривали мягким, нежным тоном, который напоминал птичье щебетание. Иногда они длительное время неотрывно смотрели один на другого, и тогда их лица светились радостью. Они были словно одна душа. Очень часто, взявшись за руки, словно дети, улыбались один другому, сияя от радости.

Высокие, стройные, они были очень похожи между собой. Когда-то, перед войной, я спросил маму, правда ли что Роза и Маер очень похожи, или мне кажется. Мать, польщенная моей наблюдательностью, ответила с усмешкой, что тут нет ничего удивительного, ведь они двоюродные брат и сестра. В конце тридцать девятого года у них родился хороший мальчик. Через какое-то время оказалось, что ребенок не говорит и имеет непреодолимые проблемы с ходьбой.

38

С началом войны прекратились наши традиционные летние прогулки на природе. Летом дети и подростки близлежащих кварталов постоянно собирались на широком покатом зеленом холме, который имел три наименования: два официальных и одно народное. Официально холм называли то «Горой казней», потому что тут казнили гайдамак, то парком Висьневского, потому что тут австрийские власти повесили и похоронили двух польских террористов — Висьневского и Капусцинского, памятник которым стоит там до сих пор, а в бытовых разговорах холм называли просто «гицля» гора, потому что у ее подножья когда-то жил городской гицель (живодер). За горой «гицля» аж до широкого и глубокого лога, где находилось военное стрельбище, а также до Дома инвалидов простирался холмистый пустырь. На траве, под тенистым кустарником в этой живописной местности любили отдыхать семьями сотни простых львовян. В передвижных буфетах оживленно торговали мороженным, сладостями и молочными изделиями. Сейчас эта местность плотно застроена коробками многоэтажных домов в стиле «развитого социализма». А сам холм с дорожками, которые коряво вымощены полопавшимися бетонными плитами, превратился в грязный, затоптанный скверик для известных собачьих потребностей.

Как-то мы с Павлом Матиивым после многолетнего перерыва заглянули туда и не поверили своим глазам, как сумели послевоенные хозяева города разорили уютный зеленый оазис нашего детства. Но чему удивляться, когда после войны руководить городом приехали с востока полностью малообразованные чужеземцы, к тому же «деревенщина», которые органически не были способны понять особенности старинного европейского города. Для них как образец городского строительства был вид неупорядоченной длиннющей российской «прамышленной деревни», а верхом искусства архитектуры — нудные, псевдопомпезные, казармоподобные здания столицы их «родины». Это же они показали фатальную беспомощность с водоснабжением, канализацией, транспортом и городскими улицами. Послевоенные городские власти «насазидали» в Львове ужасные предместья с хаотической, однообразной некачественной жилой застройкой. Чтобы как-то немного возвысить памятник своему лысому идолу, сделали реконструкцию площади перед Оперным театром таким образом, что эта жемчужина львовской и европейской архитектуры лишилась входной лестницы и стала на пол метра ниже.

К слову, до войны львовские парки по австрийской традиции заботливо и старательно ухаживали. В каждом парке реально, а не в бумажных отчетах, полный рабочий день работали сторож, дворник и садовник. Парковые дорожки не заливали концерогенным асфальтом, а утрамбовывали измельченной кирпичной крошкой, что давало возможность излишкам влаги легко проникать в землю, не создавая луж. По сторонам тянулись чистые, незаиленные канавки. Мураву отгораживали от тропинок небольшими, покрашенными в зеленый цвет деревянными столбиками, между которыми блестела натянутая проволока. Ходить можно было только по дорожкам, а не бродить кому как взбредет в голову во всех направлениях парка. Кусты и деревья высаживались по продуманному композиционному плану, а не кое-как. За травяным газоном тщательно ухаживали, подсевали, чистили, чтобы на радость людям поддерживать живой изумрудный ковер среди городских стен. Собак в парках не выгуливали.

Летом 1941 года «гицля» опустела. Прекратились и наши совместные загородные прогулки, которые организовывал непоседа Самуэль Валах. Портной родился в городке Гримайлов, на Подолье. Из гримайловского детства он вынес очарованное увлечение украинской народной песней и любовь к чудесной подольской природе. Народных песен он знал не меньше, чем музыкальный украинец, а относительно природы, то окрестности Львова немного напоминали ему его родное Подолье. При удобном случае, собирая вокруг себя шумную компанию, Валах проводил жизнерадостные походы в Брюховичи, на Чертову скалу, на Кайзервальд и в другие места.

Жарким, трагическим летом 41-го года львовские евреи стали избегать лишних встреч с немцами и без необходимости на улицах не показывались, отсиживались дома. Родители перестали выпускать детей на улицу, для забав и игр им остались тесные дворы. Йосале этим очень мучался. Ко всему в нашем дворе стало невозможно ни поиграть в мяч, ни даже громко вскрикнуть. У Мормурека внезапно умерла дочка и мы своим звонким шумом мешали ему придерживаться обряда скорби. Из своей комнаты Мормурек вынес всю мебель, застелил пол ковром и сидел на нем без обуви в одних носках. Так Мормурек целыми днями, сидя на ковре, принимал от знакомых соболезнования, предаваясь посту и молитве.

В те же дни разошлася невероятная весть, что немецкие саперы методично уничтожают во Львове синагоги. Не считаясь ни с чем, немцы разрушили в центре города «Золотую розу» — синагогу, которую в средние века соорудил знаменитый архитектор Павел Римлянин, который построил Успенскую церковь и костел Бернардинов (теперь церковь св. Андрея). Недалеко от нас немцы уничтожили синагоги на старом еврейском кладбище и на улице Бэма. Угнетающее впечатление на моих еврейских соседей оказало уничтожение величественной синагоги на Старом Рынке, что назывался «Темпель». В нее ходили семьи Валахов, Блязеров, Ребишей и других знакомых евреев.

Мой неразлучный друг Йосале имел светлую душу, наполненную искренними, простыми, не взбаламученными еще ничем религиозными чувствами, как это часто бывает в подростковом возрасте и которое иногда возвращается на склоне годов, как дар небесный. Слух о разрушении синагоги «Темпель» потряс его до глубины души. Он не мог в это поверить.

— Пошли, — обратился ко мне Йосале, — я должен убедиться своими глазами.

И мы пошли на площадь Старый рынок, обходя магистральные улицы, чтобы не встречать немцев. Йосале их боялся. Однако по дороге, мы увидели странных солдат в шляпах, украшенных петушиными перьями.

— А кто это? — удивился Йосале.

Я часто болтался по городу и уже знал, что так одета венгерская военная жандармерия. Вблизи вокзала, на сегодняшней улице С. Бандеры, стояла воинская часть венгерской армии.

Наконец без приключений мы добрались к тому месту, где когда-то стояла синагога «Темпель». Сначала немцы подожгли ее, чтобы выгорело украшение храма, а затем заложили динамит и взорвали здание. Саперы выполнили свое дело с умелостью — кирпич не разлетелся по площади, не загородил обломками трамвайный путь что проходил рядом, а стены синагоги ровно распались большими кусками на месте, словно осели.

Йосале долго смотрел на руины синагоги «Темпель», обошел всю синагогу по периметру, постоял в раздумьях и с горечью спросил:

— Как Бог разрешил такое?

39

Расположенный в самом центре Львова разлогий городской парк коренные львовяне не называли иначе как Иезуитский город. Новое, немотивированное название парк Костюшко не прижилось. (Нынешнее название парк Ивана Франко тоже не очень популярно). Благодаря центральному расположению и расходящимися во все стороны аллеями Иезуитский город является удобным пешеходным узлом для проживающих рядом горожан. Через этот тенистый городской сад мне приходится довольно часто ходить в различных направлениях.

В довоенное время парк служил местом развлечений и досуга. Тут функционировал летний кинотеатр. Недалеко размещался ресторан. В парковой ротонде проходили музыкальные концерты. На детской площадке с песочницами, турниками и качелями щебетали дети.

Теперь все исчезло, онемело. Только по верхним аллеям блуждал чудный нищий — говорили, сошедший с ума оперный певец. Он не торопясь, шаг за шагом, шел по аллее и время от времени ритмично, поставленным сильным голосом говорил одну и ту же фразу:

— Дай грош! Дай грош!

Побудительный тон и тембр голоса звучал не напрасно: прохожие опускали в металлическую посудину, которую попрошайка держал в руке, мелкие монеты. Подававших странный старец не благодарил. Он вообще не разговаривал, только ритмично, как автомат, в равные промежутки времени говорил мощным голосом:

— Дай грош! Дай грош!

Один раз, когда я нес отцу в типографию на улицу Сокола обед и вышел, по привычке, на прямую нижнюю аллею Иезуитского города, меня остановил грозный окрик: «Halt!». На дорожке торчал жандарм и предупреждающе помахивал транспортным жезлом. Немец поднял передо мной круглый красно-белый железный диск, показывая, что необходимо перейти на другую, верхнюю аллею. Только теперь я обратил внимание, что перед фасадом здания университета виднелась полицейская цепь. Сам фасад был задекорирован свисающими красными гитлеровскими стягами, которые имели посредине белый круг, а в нем черную свастику. Доносились маршевые звуки духового оркестра. На уникальной, которая гасила шум транспорта, деревянной проезжей части Университетской улицы, застыли роскошные лимузины. Возле арки на входе взволнованно топталась пара девушек в ритуальной в таких случаях украинской народной одежде. Обвешанные различной аппаратурой метушились фотографы. Каждому наблюдавшему было понятно — происходит церемония приветствия какого-то высокого немецкого руководителя. Торопясь, чтобы не упустить обеденный перерыв, я аж на выходе из парка, около памятника Голуховскому, узнал от собравшихся там зевак, что во Львов из Кракова прибыл губернатор. Приветствовали влиятельную личность, как это часто происходит, специально подобранные, проверенные люди, которые должны были изображать благодарное местное население. А настоящий народ, как водится, мог смотреть на торжества только издалека, сквозь полицейский заслон. Впрочем, собралось тогда совсем мало интересовавшихся визитом людей.

В тот день во Львове передавать власть от вермахта и вводить в Галиции немецкую гражданскую администрацию приехал губернатор Ганс Франк. Ровно через месяц после начала оккупации Львова немцы принялись административно обустраивать западноукраинские земли. Утверждения Йонеса, что немцы предоставили украинцам какую-то «широкую внутреннюю автономию», не отвечало действительности. Неожиданно для украинского общества было оглашено о присоединении Галиции к Генеральному губернаторству («Generalgouvernement»). Под таким удивительным названием гитлеровцы организовали в 1939 году на оккупированных польских территориях тоталитарную административную структуру, как своеобразную колонию Германии. До сих пор в Генеральную губернию входило четыре области — дистрикта: Варшавская, Краковская, Радомская и Люблинская. В конце июля 1941 года в Берлине решили к Генерал-губернаторству, а не к «Рейхскомиссариату Украина», присоединить еще дистрикт Галиция. Одновременно на территории Галиции были введены оккупационные польские злотые.

Губернатор Франк, который имел постоянную резиденцию в Кракове, проявил большое удовлетворение расширением своих колониальных владений за счет плодородия украинской земли. Дистрикт Галиция («Distrikt Galizien») давал столько сельскохозяйственной продукции, сколько вышеперечисленные четыре этнически польские дистрикты вместе взятые. Значение этого факта было очень существенным. Собственно в природной неравноценности качества грунтов лежит одна из главных причин бывших украинско-польских конфликтов, о чем стеснительно редко говорят польские историки. А именно тут лежит ключ к пониманию украинско-польского антагонизма на протяжении столетий. Польская этническая территория является довольно бедной от природы: «piasek i lasek» (песок и лесок). Вот почему наши западные соседи беспрестанно с жадностью зарились на украинский чернозем… В представлении поляков (и немцев тоже) Украина вырастала до мифического «Эльдорадо», становилась для них райской страной, которая оплывает молоком и медом. Восемнадцатилетний польский поэт Трембецкий писал: «Witaj, kraino mlekiem płynąc і miodem!» (Приветствуй, край текущий молоком и медом!). Аналогичная по тематике поэзия известна и в российской литературе:

Ты знаешь край, где все обильем дышит,

Где реки льются чище серебра,

Где ветерок степной ковыль колышет,

В вишневых рощах тонут хутора,

Среди садов деревья гнуться долу,

И до земли висит их плод тяжелый,

И чист, и тих, и ясен свод небес…

Столетиями польские короли пытались закрепить польский этнос в Галиции, на Волыне и Подолье, но напрасно. Стойкое сопротивление автохтонов не допустил до этого. В частности, Галицийский край, хотя и пережил некоторых этнических потерь, как был, так и остался, несмотря на намерения, украинским, а не польским. Польские поселенцы составляли тут не более 25 %.

Присоединение в августе 1941 года дистрикта Галиция к генерал-губернаторству вызвало возмущение и протест со стороны украинского общества и радостное утешения среди польского. И одни, и другие, ослепленные ненавистью, забывали, что присоединение немцы осуществили в своих собственных интересах, которые никак не совпадали ни с украинскими, ни с польскими стремлениями и надеждами. В перспективе украинцев и поляков, согласно тайных гитлеровских планов, должны были из Галиции выселить, потому что эта территория подлежала германизации и присоединению к Рейху.

— Нас опять возвращают под Польшу, — жаловался повар Матиив в разговоре с отцом.

В то время повар каждое воскресенье приходил к нам в гости. Веселые шахматные турниры давно прекратились — еврейским мужчинам было не до развлечений. Однако неугомонному Матииву, который всю жизнь любил всякие азартные игры, удалось, вместо команды шахматистов, создать компанию картежников. Собирались они по воскресеньям, чтобы, как сами говорили, «резаться в шестьдесят шесть» и «убить время».

За картежным столом также обговаривались жгучие политические новости. Когда зашел разговор о присоединении Галиции к Генерал-губернаторству, дядя Каминский с неприкрытым злострастием заметил, что, видишь ли, немцы также не признают Галицию украинской территорией, как и поляки. Тогда возле церкви св. Юра я услышал украинский вариант модного анекдота: «Немцы всех удовлетворили: евреям дали воши, полякам — гроши (мелкая монетка), украинцам — полицию, а себе забрали Галицию». Евреи к этому событию отнеслись безразлично. Правда, Малка Блязер, сообщила моей маме, что теперь, когда исчезли границы, она, вероятно, будет иметь возможность общаться с сестрой, которая проживает в Варшаве. Однако сумасшедшее развитие событий наполнилось таким драматизмом, что львовским евреям стало не до гитлеровского административно-территориального деления.

40

Неожиданно с фронта к брату приехал Михаил Щур. Прибыл он из воинского лазарета, на один день, по дороге в тыловой госпиталь. Он не был ранен, но его лицо имело зловещий серый цвет, глаза глубоко впали. Выглядел скверно.

Батальон «Нахтигаль», который он называл не иначе как легион, брал участие в тяжелых боях под Браиловым, на подступах к Киеву. Обороняла Браилов отборная дивизия НКВД и бои там были ожесточенные. «Меня, — рассказал Михаил, — вместе с другим стрельцом послали в разведку. Наше задание было рискованным: выяснить, где находится штаб дивизии противника.

Мы осторожно углубились в редкий лес, рельеф на Винничине волнистый — то холмик, то равнина. Предполагали, что штаб находится в одном из оврагов. Так и было. Мы нашли тот овраг, в котором находился штаб противника. Там стояла прикрытая ветками штабная автомашина с радиоантенной. Оттуда, из оврага, вверх тянулись телефонные провода, туда подъезжали связные на мотоциклах.

Задание свое мы выполнили, оставалось незаметно выскользнуть назад. На обратном пути, когда, пригибаясь, перебегали какую-то полянку, нас все таки заметили. Завязалась перестрелка. Мы побежали, а за нами посыпался град пуль. Одна из них догнала моего товарища и он упал с простреленной навылет головой. Я побежал дальше, понимая безнадежность своего положения. За мной гналось около двух десятков «бойцов». Шансов на спасение не было. А сдаваться в плен нельзя. Мы все знали, что солдат с сине-желтыми нашивками на плечах рукавов комиссары расстреливают сразу.

Выбежал я на какую-то заболоченную низинку, глядь, между камышом блестит озерцо. Там, на Винничине, по низинам раскидано немало таких прудов. Слышу, погоня приближается и вот-вот меня догонят. Решил, что тут мне пришел конец. В последний момент вспомнил казацкую хитрость, о которой в юности я читал в повестях Чайковского. Мгновенно сорвал толстый стебель камыша и нырнул с ним в озеро.

Плечами лег на глинистое дно, а через камышину стал дышать. Погоня прочесала окрестные кусты и, не найдя меня, помчалась дальше. Я хотел было уже вылезти из воды, когда слышу что подошла новая группа солдат. Неспеша на берегу они разложили костер и начали варить кашу. Один из кашеваров подошел к тому месту, где я спрятался, зачерпнул воду. На мгновение наши взгляды встретились, но он, к счастью, меня в воде не рассмотрел, хотя я его четко видел. Наверно меня спасла тень вербы.

Лежу под водой, однако отчетливо слышу, что делается вокруг. Солдаты поужинали и уселись возле костра покурить. А я лежу на дне пруда и замерзаю. И еще эти проклятые пиявки кружат около лица. Наступил вечер, солдаты разговаривают и, как назло, долго не ложатся спать. А меня от холода начала пронимать дрожь. Почти пол ночи пришлось пролежать в воде, только где-то под утро выбрался из пруда и крадучись отползти. Тело полностью задубело, голова шла кругом, еле я добрался к своим.

Хлопцы, увидев в каком я состоянии, бросились на помощь. Крепко растерли все тело с ног до головы… Напоили чаем с ромом, переодели в сухое. Командир приказал отправить в лазарет. Доктора боялись, что у меня началось воспаление легких, но у меня обнаружили воспаление почек. Не знаю что лучше. Теперь имею направление в госпиталь в городе Франкфурт. Надеюсь, там меня поставят на ноги».

Михаил захватывающе еще рассказывал про украинского командира легиона — Романа Шухевича. С гордостью подчеркивал, что командир немецкого полка постоянно общается с Шухевичем, советуясь с ним по всем важным делам.

— Часто советуется с ним и командир дивизии. Шухевич — это человек больших военных способностей, — говорил Михаил, — он достоин находиться во главе будущей украинской армии.

Всех интересовало, как относится к легиону население на восточно-украинских землях.

— Сначала с недоверием, — ответил Михаил, — но убедившись что мы настоящие украинцы, — с большой симпатией. На постое мы с удовольствием пели народные песни. Это привлекает молодежь и людей постарше. Украинцы влюблены в хоровое пение. Нам стали приносить молоко, мед и невероятно вкусные яблоки. Подобных я не ел даже во Франции. Однако самое большое влияние на население оказывает наш священник. Когда перед полевым алтарем капеллан отправляет Божью Службу с участием батальонного хора, собирается окрестное население и молится вместе с нами. Женщины плачут от умиления. Ведь там совсем нет действующих церквей, большевики их давно уничтожили.

Беседа постепенно перешла к главному. В то время у львовских украинцев была единственная больная тема: собственное государство. Арест украинского правительства, Бандеры, Стецька и других видных членов ОУН немцами, присоединение Галиции к польской Генеральной губернии, а Буковины к Румынии, недвузначно указывало, что Германия выступает против украинской независимости. «Может ли быть нашим другом тот, кто выступает против украинской независимости?» — говорили львовяне.

— Мы не давали присягу ни на верность Гитлеру, ни на верность Германии, — сказал Михаил, — мы дали присягу на верность Украине. Мы воюем за интересы Украины, за интересы Гитлера воевать не собираемся.

— А как же быть? — спросил кто-то. — Ведь солдаты обязаны воевать.

— Мы не немецкие солдаты, мы украинские добровольцы и воевать за Германию не будем, — повторил Михаил.

— В военное время за отказ воевать расстреливают, — сказал кто-то.

Михаил нахмурился:

— Не знаю, как это сделают, Роман Шухевич что-нибудь, наверно, придумает. За Германию воевать не будем.

В начале августа 1941 года сотник Роман Шухевич послал Главному командованию вермахта заявление, что, вследствие ареста украинского правительства и руководителей ОУН, батальон «Нахтигаль» далее не может оставаться в составе немецкой армии. Легион разоружили и распустили, а часть, превращенную в полицейское подразделение, заставили еще один год прослужить в Белоруссии.

Михаил Щур приезжал к брату еще несколько раз. Его здоровье постоянно и быстро ухудшалось. Воспаление почек (пиелонефрит) не поддавалось лечению. Через неполный год он скоропостиженно скончался… От природы Михаил имел красивый голос и любил петь. В конце жизни он напевал только одну и ту же песню. Спустя я слышал не раз от различных людей. Для понимания тогдашних событий на Западной Украине стоит привести слова этой программной для его поколения песни:

Зродились ми великої години,

З пожеж війни і з полум'я вогнів —

Плекав нас біль по втраті України,

Кормив нас гніт і гнів до ворогів.

І ось ідемо в бою життевому,

Тверді, міцні, незламні, мов граніт —

Бо плач не дав свободи ще нікому.

А хто борець — той здобуває світ.

Не хочемо ні слави, ні заплати —

Заплатою нам розкіш боротьби:

Солодше нам у бою умирати,

Як жити в путах, мов німі раби.

Доволі нам руїни і незгоди —

Не сміє брат на брата йти у бій,

Під синьо-жовтим прапором свободи

З'єднаєм весь великий нарід свій.

Велику правду для усіх єдину

Наш гордий клич народові несе:

«Батьківщині будь вірний до загину —

Нам Україна вища понад все!»

Веде нас в бій борців упавших слава —

Для нас закон найвищий — це наказ:

Соборна Українськая Держава —

Вільна, міцна, від Тиси по Кавказ.[14]

41

Довоенный львовский магистрат принял постановление, очевидно, резонное, которым запрещалась торговля на улицах с рук молочными продуктами и овощами, вне отведенных для этого мест. Полиция с надлежащей тщательностью следила за выполнением магистратского постановления и нарушителей ожидал чувствительно высокий штраф.

Тем временем на прилегающем к нам отрезке Клепаровской улицы каждое утро на считанные минуты появлялись две деревенских молодухи и украдкой, прямо с рук, продавали так называемую «зелень» — суповой набор состоящий из капусты, моркови, петрушки, укропа и чего-нибудь еще по сезону. Так продолжалось несколько недель, а может и более. Как-то на незаконную торговлю появился полицейский. Женщины в панике бросились наутек. Одна в суматохе потеряла насколько пучков «зелени». Я бросился собирать свежие дары природы с каменных плит тротуара и от нечего делать крикнул молодухе вдогонку после переполоха вернуться, мол, товар сохраню. Полицейский, услышав, решил, что я сообщник крестьянок. Особенно полицейского разозлил мой украинский язык. Не говоря ни слова, он схватил меня за шиворот и по скотски повел в комиссариат. Там он утверждал, что я стоял «на стреме», своевременно предупредил крестьянок, благодаря чему им удалось убежать. С тех пор я и боялся, и очень не любил польских полицейских, хотя, признаюсь, и не только польских.

Когда неожиданно осенью 1941 года в подъезде нашего дома я внезапно увидел зловещий силуэт польского полицейского, невольно крикнул Асе Валах, которая стояла недалеко:

— Бежим, к нам идет полицай!

В ответ Ася снисходительно улыбнулась.

— Да это же Ицик, — ответила она, — он теперь еврейский полицейский.

Действительно, чеканным служебным шагом к нам приближался не кто иной, как Ицхак Ребиш. На голове у него была (до боли знакомого покроя) темно-синяя польская полицейская фуражка. Но вместо хищного польского орла на шапке блестела кокарда с «Маген Давид». Еще там виднелись три латинские буквы «J.O.L.», которые расшифровывались как «Judishe Ordnungdienst Lemberg». К правому запястью Ицика была прикреплена, как и у польских полицаев, длинная резиновая дубинка. Левый рукав Ицика охватывала особенная повязка не белого, а желтого цвета, где, кроме обязательной звезды Давида, была оттиснута еще и немецкая печать со свастикой. Чтобы сохранить повязку в элегантной чистоте, Ицик аккуратно завернул ее в прозрачный целлофан. Одежда на нем была гражданская — мундиров еврейским полицаям немцы не выдавали. Однако Ицык, чтобы более быть похожим на полицая, подпоясался широким армейским ремнем польского образца. Придерживаясь моды польской полиции, Ицик обулся в высокие сапоги. Подобным образом одевалось большинство еврейских полицаев. Подойдя к нам, Ицик застегнул на подбородке черный тонкий ремень от фуражки, поднес к лакированному козырьку руку, на которой болталась резиновая дубинка, как это делали польские полицейские, и вместо грозного приказа притворно суровым голосом сказал нам что-то забавно-веселое. Мы дружно рассмеялись. На то время евреи еще не потеряли совсем чувство юмора.

Еврейская полиция во Львове была организована по распоряжению гитлеровцев, а точнее — гестапо (Geheime Staats Polizei), при национальном еврейском представительстве — Юденрат (Еврейский совет). Юденрат имел разветвленную организационную структуру, словно какое-то отдельное автономное правительство. Его деятельность охватывала и регламентировала жизнь всего еврейского общества во всех ее проявлениях. Ни украинцам, ни полякам оккупанты не разрешали иметь такие собственные представительства. Вмешиваться в деятельность Юденрата никто, кроме гестапо, не имел права.

С созданием Юденрата немцы административно отделили еврейское общество от так называемого «арийского» населения, то есть от украинцев и поляков. Перед этим, введением обязательной нарукавной повязки со звездой Давида, немцы отделили евреев от остальных львовян по национальному признаку.

Вскоре оккупанты стали отделять львовских евреев территориально. Все эти и другие мероприятия являлись результатом продуманной, четко спланированной, методичной немецкой программы изоляции евреев от остального львовского населения. Представители, по национал-социалистическим гитлеровским понятиям, низшей расы — украинцы и поляки — в планировании и организации антиеврейских начинаний именно поэтому никакого участия принимать не могли.

В повседневном разговорном языке львовян каждый раз появлялись новые, рожденные реалиями немецкой оккупации слова и понятия. Наряду с новомодными словами «Арбайтсамт», «Юденрат», «аусвайс» и другими в октябре-ноябре 1941 года быстро распространилось новое, итальянского происхождения, оккупационное слово — «гетто». Словом «гетто» в средневековые времена называли отделенный еврейский квартал города. На немецком языке такой квартал назывался «Judisches Wohnbezirk», что в переводе означает как «Район для проживания евреев». Однако в повседневном устном употреблении звучало только короткое звучное слово «гетто».

Создание гетто прямо или косвенно задевало многих, если не сказать всех, жителей Львова. Обнародованное оккупантами сообщение о создании отдельного еврейского района читали и перечитывали все львовяне. На территории дистрикта Галиция официальным языком был только немецкий. Для облегчения общения оккупационной администрации с аборигенным населением милостиво допускалось употребление двух местных языков: украинского и польского. Соответственно плакаты с соответствующими объявлениями оккупационной администрации одновременно печатались на трех языках: немецком, украинском и польском. Именно в таком указанном порядке, слева направо. Расклеенные на рекламных тумбах объявления о создании гетто львовяне читали в определенной последовательности. Обычно евреи вначале читали колонку с немецким текстом, затем переходили на другую сторону тумбы и для контроля читали еще колонку на польском языке. В свою очередь поляки читали, понятно, польский текст, а кто знал немецкий язык, перечитывал еще и немецкую колонку. Таким образом, набранный малознакомой для многих львовян кириллицой укаиноязычный текст, который размещался посредине плаката, никто, кроме самих украинцев, не читал. А поскольку украинцев было относительно немного — около 15 % от всего населения Львова, то место посредине напротив украинского текста, как правило, светилось пустотой. Читающая публика собиралась или с той стороны плаката, где был немецкий текст объявления, или с противоположной, — где был польский текст. В книжке о Львове времен оккупации Элияху Йонес поместил фотокопии именно украиноязычной колонки с распоряжением о создании гетто. Сделал он это, естественно, специально, для культивирования примитивных украинофобских настроений среди своих читателей. Вот вам, мол, наочное доказательство, как враги-украинцы орудовали еврейской общиной, как, мол, злонамеренные украинцы учредили во Львове гетто для евреев. И в этом случае, как и в многих других, украинофобские внушения Элияху Йонеса не имеют ничего общего с исторической правдой.

Немецкое распоряжение о создании гетто жители нашего дома восприняли сравнительно спокойно. Блязер рассказывал, что евреи Львова жили в обособленном участке Львова, то есть гетто, свыше пяти веков. В конце XVIII евреям разрешали проживать только в двух львовских предместьях: Жовковском и Краковском, и только на трех улицах: Еврейской, Руской и Зарванской. Только в середине XIX столетия австрийская власть сломала во Львове стену отчуждения и разрешила евреям селиться по всему городу.

— Мой дедушка, — вспоминал Мусьо Штарк, — еще помнил львовское гетто и говорил, что жить в нем было не так уж и плохо. Вокруг были только свои, никто не мешал в тишине и спокойствии праздновать ни субботу, ни иные религиозные праздники. Возникшие недоразумения решались в своем дружественном кругу. Жили одной семьей. Наши предки пережили унижения в старом гетто, как-нибудь переживем современное гетто и мы, — слишком оптимистично завершил Штарк.

Люди еще не понимали настоящих гитлеровских намерений.

42

Нашим соседям евреям казалось, что судьба подарила им счастливый билет. Улица Клепаровская полностью, по всей ее протяженности, оказалась в пределах установленного немцами львовского гетто. Реально это обозначало, что еврейским жителям Клепаровской нет нужды никуда переселяться, они автоматически становились жителями гетто. По распоряжению губернатора дистрикта Галиция доктора Карла Ляша и штадтгауптмана (старосты города) доктора Ганса Куята, украинцы и поляки, которые проживали в запланированном еврейском жилом районе, должны были покинуть его на протяжении месяца. Одновременно те евреи, которые проживали за пределами предназначенного для них северо-восточного участка города, должны были покинуть свои обжитые квартиры и переселиться на протяжении месяца в гетто.

Распространился слух, что перекочевывание жителей на этом не остановится, потому что Львов, вообще, разделят на четыре национальные части: южную заселят немцы, западную — поляки, восточную — украинцы, а северную — евреи. Словом, во Львове намечалось великое «переселение народов». Мало кому приходило на ум, что гетто создается не как район для проживания, а чтобы постепенно и коварно, организованно проводить истребление собранных там людей.

Северные районы Львова отделяет от остального города насыпь железной дороги Львов — Тернополь. В нескольких местах высокую железнодорожную насыпь разрезают мосты-путепроводы. Самыми высокими и, главное, самыми важными для внутригородского сообщения являются два моста: над улицами Жовковский (ул. Б. Хмельницкого) и Полтвяной (проспект Чорновола). Для евреев-переселенцев, которые, согласно приказа, должны были перебраться в гетто из других районов города, немцы создали специальный пропускной пункт как-раз под высоким мостом на улице Полтвяной, а по Жовковский временно закрыли для проезда. Жители нашего квартала ходили туда посмотреть, как происходит процедура пропуска через Полтвяной мост в гетто. Люди возвращались подавленными: там творились неслыханно ужасные вещи. Моя мать вернулась оттуда вся в слезах. Она мне запретила приближаться к тому зловещему мосту.

— Лучше тебе этого не видеть, — сказала мать, иногда люди бывают хуже зверей.

Йосале тоже запретили туда ходить. Но удержать наше любопытство было нелегко. В один из дней, прихватив с собой Асю, вопреки запрету, мы пошли в направлении моста. Добраться до Полтвяного моста мы не смогли. Все пространство от него аж до самого Оперного театра, а так же боковые улицы и проулки, были запружены людьми. Нам удалось пробиться на улицу Солнечную (теперь Кулиша), на площадь, которая называлась Збижжева (Зерновая) и где сейчас находится гостиница «Львов». Тогда там одиноко возвышалась глухая стена жилого дома. Правее открывался вид на площадь св. Теодора и вдали виднелся сам мост. С советских времен на глухой стене размещалось огромное рекламное панно с изображением улыбающегося пекаря в высоком белом колпаке, который держал в руке буханку желтого цвета, а сверху была надпись: «Качество хал — выше похвал!». Под этим рекламным панно мы как раз вынужденно остановились.

Шум многочисленной толпы слился в один мощный гул, как это бывает на многолюдной праздничной ярмарке. Но это была не ярмарка, тем более не праздничная. Немцы разрешали переселенцам брать с собой только личные вещи весом около двадцати килограмм. В первую очередь каждая семья прихватила в первую очередь постель. Везде по всему тротуару от моста до Оперного театра белели перины и подушки. Сейчас к мосту простирается широкая улица. Тогда тут была не одна, а две узкие проезжие части. Так вот, переселенцы заполнили их всеми доступными транспортными средствами, кроме моторного: телегами, тачками, тележками, велосипедами, даже детскими колясками. Кто не смог раздобыть себе какого-нибудь транспорта, нес домашние пожитки за спиной в рюкзаках, мешках, узлах или в руках — в сумках и чемоданах. Беспрерывный поток людей двигался целенаправленно в одном направлении — к мосту.

От самого Полтвяного моста постоянно доносился отчаянный женский крик. Со своего места мы не могли отчетливо видеть, что там происходит, но из перепуганных рассказов окружающих людей узнали, что там эсэсовцы сортируют людей — здоровых и сильных пропускают, а старых, немощных и бедняков уводят куда-то в сторону. Женщины кричат, потому что разрывают семьи: одних пропускают, других — нет. Делают, что им взбредет в голову. Как-будто в поисках оружия, эсэсовцы просматривают имущество и отбирают драгоценности, деньги, прежде всего зеленые доллары. Селекцию проводят эсэсовские офицеры, а пропуск в гетто оформляют сотрудники Юденрата, которые сидят со списками за столиком под мостом. Мост окружал, кроме эсэсовцев, отряд вооруженной винтовками украинской вспомогательной полиции. Была там и еврейская полиция с дубинками.

На параллельной Солнечной улице было прекращено движение девятого трамвая, который тут курсировал. Вместо него мы увидели грузовик, наполненный людьми, которые сидели на дне кузова. Было видно только их головы. По углам бортов, как воплощение ужаса, стояли черные эсэсовцы. Все на них по сатанински чернело: черные мундиры, черные автоматы и совсем уже непривычные, потому что черные, каски на головах… Говорили, что эсэсовцы отвозят «выбракованных» людей в тюрьму на Лонцького.

Начал моросить осенний дождик. Люди даже не пытались спрятаться от мороси да и негде было — стояли дальше, обреченно ожидая своей очереди к воротам, как им казалось, рая, а на самом деле — ада. Вымокшие мы вернулись домой.

43

Зигмунд Дегенштик, авторитетный специалист типографского дела и преуспевающий, процветающий предприниматель, до войны занимал престижную должность председателя Союза львовских полиграфистов. Он был собственником известной в городе цинкографической фирмы со звучным латинским названием «Арс». В фирме Дегенштика с юных лет работал мой отец. Цинкография «Арс» размещалась на ул. Сикстусской, 38 (теперь Дорошенко), занимала весь первый этаж дома. На верхних этажах находились жилые (чиншовые) квартиры. В одной из них, в семье родного дяди, росла моя рано осиротевшая мать. В 1939 году с приходом советской власти фирма «Арс», как и все остальные без исключения полиграфические заведения Львова, была национализирована, то есть обобществлена, а затем совсем ликвидирована. Советы боялись нецентрализованных, небольших типографских учреждений, которые было тяжело тщательно контролировать. Отец тогда перешел работать в большую типографию издательства «Вільна Україна» и связь с бывшим шефом почти утратил.

Осенью 1941 года, рано утром в воскресенье, в двери нашей квартиры неожиданно постучали. Это был Зигмунд Дегенштик. Мои родители, помня его выхоленным, элегантным господином, теперь еле узнали бывшего самоуверенного шефа. Поблекший, усталый, небритый, убого одетый он был похож на старого бродягу. Только глаза светились огнем.

— Марыся, — обратился он по-свойски к моей матери, которую знал еще ребенком, — я уже три дня не имел во рту маковой росинки, дай что-нибудь поесть.

Мать растерялась. Как подавляющее большинство тогдашних львовян, жили мы туго. В доме даже корки хлеба не было. На продовольственные карточки выдавали толику хлеба, но его сразу съедали. Накануне отец раздобыл немного свежих, сытных шкварок, и это было все, чем располагала в тот день мама в хозяйстве.

— Имею только шкварки, — стушевавшись, проговорила она, зная, что евреи свинину в пищу не употребляют.

— Что же, и это неплохо. Неси сюда шкварки! — обрадовался Дегенштик. Ел он хоть и с жадностью, но не поспешно, смакуя, сохраняя присущее ему достоинство.

— Не желаю умирать голодным, — объяснил он, продолжая лакомиться золотистыми шкварками.

— Сегодня вечером или самое дальше завтра утром меня застрелят немцы, — сообщил он спокойным тоном как про что-то будничное. При этих словах Дегенштик быстро посмотрел на небеса. — Не хочется умирать голодным, — повторил он.

Мама жалостно всплеснула руками.

— Из квартиры меня выгнали прямо на уличную мостовую и приказали перебраться в гетто. А под Полтвяным мостом стоит гестаповская застава, которая старых и немощных туда не впускает. Старики им не нужны. Их вывозят в Лисиничи, на песчаные карьеры, где и расстреливают.

— Можно бы из Львова куда-нибудь убежать, — высказал предположение папа.

— Слишком стар я для таких подвигов. Не те года.

— Надо куда-нибудь спрятаться, — опять продолжал неуверенно папа.

Все невольно окинули взглядом нашу скромную, маленькую квартиру и опустили взгляды.

— Спрятаться можно только в глухих деревнях, где нет немцев. Но на это нужны деньги, которых я не имею, нужны соответствующие деревенские знакомства, которых я тоже не имею. Безнадежно! — он махнул обреченно рукой.

Расправившись с приличной миской шкварок, довольный Дегенштик сердечно поблагодарил за приют. Резко поднялся и стал прощаться со словами: «Больше на этом свете не увидимся. А мне пора идти», — добавил твердо.

На глаза матери накатились слезы.

— Не плач Марися, я всегда ощущал себя солдатом. Не раз на фронте смотрел смерти прямо в глаза. Почему-то был уверен, что не умру в кровати. Так и получилось. Моя судьба — умереть солдатской смертью. Не сожалею.

Уже взявшись за ручку двери, вдруг повернулся назад.

— Совсем было забыл. Со мной есть самое дорогое — мой боевой орден. У меня больше ничего не осталось. Возьми, — неожиданно обратился он ко мне, — сохрани этот орден. Когда окончится война, ты распорядишься ним. У нас тогда уже ни Гитлера, ни немцев не будет.

Я взял из его рук темно-синюю коробку с железным крестом «Virtuti militari» — высшей военной наградой Польши. Этот орден соответствовал званию героя Союза. Крестом «Virtuti militari» Дегенштика наградили за проявленный личный героизм в боях с большевиками. Еще юношей он добровольцем вступил в польские легионы, которые под руководством Пилсудского на стороне Австрии боролись с Россией и добыли для Польши утраченную независимость. Не жалея ни крови, ни жизни, воевал за польскую независимость галицийский еврей Дегенштик.

После войны, в 1946 году, орден «Virtuti militari» Зигмунда Дегенштика я через дядю Каминского передал в Польшу, в военный музей.

44

С началом немецко-советской войны наступила резкая смена ориентиров. Большевистская Россия, до сих пор заклятый враг и ненавистный оккупант, превратилась в политического союзника. Для львовских поляков, которые познали на себе прелести советского режима, который обескровил польскую элиту Галиции, такая метаморфоза была нелегкой для восприятия. Еще терзали незажившие раны от систематического антипольского террора. Как уже вспоминалось, среди львовян в июне 1941 года распространился слух, что советы готовят новый большой вывоз в Сибирь. Еще поговаривали, что списки на вывоз составлялись с помощью евреев. И вот теперь, внезапно, в один день, вражьи большевики стали друзьями-союзниками. В этой ситуации мой отец не пропускал возможности ущипнуть самолюбие польских знакомых.

— Люди говорят, что у вас появился новый приятель.

— Интересно кто?

— Как кто? Любимые большевички.

Собеседники замолкали в стыдливой задумчивости

Дядя Каминский, ревностный слушатель лондонского радио и внимательный читатель подпольных изданий, аргументировал изменение политических ориентиров так: «Независимость Польши не имеет цены. Если для этого надо дружить с посланцами самого ада, то мы, поляки, не колеблясь, будем с ними дружить. Ведь капиталистические Алианты — Англия и США — начали дружить с коммунистической Москвой. В политике цель оправдывает средства. А государственная независимость является высшей политической целью каждого угнетенного народа».

Традиционно враждебное отношение львовских поляков к украинцам после кратковременного эпизода с провозглашением украинской независимости так углубилось, что приняло черты тяжкой истерии. Хоть гестапо и арестовало украинское правительство, в том числе Степана Бандеру, Ярослава Стецька, Степана Ленкавского и других видных украинских деятелей, и начало охоту на рядовых членов ОУН, именно тогда, как ни парадоксально, «наушническая» польская пропаганда стала приписывать патриотам колаборционизм с гитлеровской Германией. Миф об украинском сотрудничестве с Германией по разным причинам стал на долгие года выгодным не только Варшаве, но и Москве, а также спустя и некоторым еврейским авторам.

Хотя в Галиции начали хозяйничать немецкие оккупанты и дальше продолжалась кровопролитная война с неясными конечными результатами, поляки упрямо, всеми способами, старались сохранить свое привилегированное, колонизаторское положение. Однако начатый еще советской властью демонтаж господствующего статуса польского меньшинства, более образованного, лучше устроенного, чем коренное население, при немецкой оккупации продолжался. В Галиции наступили другие, не польские времена. Львовские поляки, ослепленные украинофобией, утратили чувство исторической реальности, не понимали хода событий. Одновременно с разжиганием антиукраинской истерии неблагосклонное отношение польского общества к евреям не изменилось. Им не могли простить поведение в советские времена. Вопреки надеждам евреи тогда не проявили польского патриотизма, еврейской молодежи припал больше по душе советский «пролетарский интернационализм». Друзья папы из типографии, например, возмущались, что единственная польскоязычная газета «Czerwony Sztandar» (Красное знамя) постоянно бесчестит польские национальные святыни. «Что ожидать от такой газеты, — говорили они, — когда в редакции поляков и на йоту нет, а только одни евреи, а для них нет ничего святого».

Тут необходимо заметить, что сразу после падения Польши началась организация польского конспиративного подполья. По планам польского правительства, которое находилось в эмиграции на западе, город Львов должен был стать центром подполья советской зоны оккупации, а Варшава — немецкой. Однако деятельность польского подполья во Львове органами НКВД была удивительно быстро парализована. Дошло до того, что во главе львовского подполья чекисты поставили своего провокатора. Руководство польского подполья во Львове неудачи объясняло прокоммунистическим отношением галицийских евреев, о чем и сообщало польскому правительству.

С приходом немцев польское подполье во Львове возродилось, ожило и набрало широкого размаха. Гестаповские же методы борьбы с тайными организациями характеризовал примитивизм и шаблонная прямолинейность. Режим, установленный немецкими оккупантами, был беспощадным и жестоким, но немцам было далеко до деятельности советских спецслужб. При советской власти в среде львовян господствовали всеобщая паника и страх, вызванные массовыми арестами и депортацией в Сибирь, в том числе женщин и детей. Казалось, тайные агенты НКВД проникали везде. Люди постоянно ощущали на себе «недремлющее око». Чекистам необходимо было лишить граждан собственных, независимых от господствующей доктрины, взглядов. Большевистские палачи требовали чтобы затерроризированное население публично проявляло к ним любовь. Гестапо мало интересовало настроение львовян. Они и так знали, что все против них, и не пытались тут что-либо изменить. Рассказывали, что на вопрос, какая оккупация для поляков хуже — российская или немецкая, профессиональный подпольщик Юзеф Пилсудский ответил: «Немцы угрожают только физическому существованию польского народа, тогда как Россия убивает их души».

Осенью 1941 года во Львове стали распространяться польские подпольные листовки и газеты. Подполье быстро разрасталось, охватывая своим влиянием все польское общество. Павел Матиив поделился со мной наблюдением, что в соседнем доме, под номером семь «а», находится явка польского подполья. Там поселился польский поручик, который прибыл из Варшавы, и развернул бурную деятельность. К нему постоянно приходят связные: юноши и девушки. Как-то Павел показал мне этого варшавского поручика, который оказался очень молодым человеком. Мы увидели, что перед ним, не скрывая, юноши становились по стойке «смирно» и по-военному отдавали честь. Чувствовалось, что поручик — человек энергичный и решительный — кадровый военный.

Вскоре к нам пришел старый Матиив и сообщил, что собирается менять квартиру.

— Мне страшно, — сказал он, — мы в доме одна украинская семья, а у нас под боком почти открыто действует польская подпольная ячейка. Лучше уйти от греха подальше.

Семья Матиивых перебралась на улицу Городоцкую, 31 (теперь, после смены нумерации, 79). Я стал частенько приходить к Павлу в их новую квартиру. Из окон квартиры четко просматривался вход в главную пересыльную казарму города. Ворота казармы постоянно облепляли подростки, которые пытались подбить солдат вермахта продать им какие-нибудь продукты.

Паролем разговоров служил вопрос: «Haben sie etwas zu verkaufen?» («Есть ли что-нибудь на продажу?»). Рядовых немецких солдат, как, впрочем, солдат всех армий, интересовал в первую очередь «шнапс». Именно на водку они обменивали свои сытные солдатские пайки. У покупателей особым спросом пользовался такой деликатес военного времени, как солдатский белый хлеб. Те хлопцы, которым нечем было торговать, старались подработать возле казармы иным способом. Одни чистили немецким солдатам обувь, другие становились носильщиками, помогая солдатам нести тяжелые ранцы из казармы на главный железнодорожный вокзал. Почти каждый день 14–15 летние подростки сопровождали в качестве носильщиков немецкие регименты из казармы на вокзал. Солдаты расплачивались за такую помощь мясными консервами. Никто такой способ заработка польскими ребятами не осуждал. Время было голодное.

С внутреннего балкона дома, где проживали Матиивы, как на ладони было видно еще одну казарму, расположенную на улице Замкненой в помещении украинской школы им. Шашкевича (теперь СШ № 34). После войны там близко построили цирк, который заслонил обзор. Возле этой казармы никто из подростков не выстаивал. В конце концов, все обходили ее стороной. Там размещалась эсэсовская команда, которую в просторечии называли «Зондердинст» (Sonderdienst). Каждое утро эсэсовцы этой особой службы выстаивались во дворе школы на физзарядку. Оголенные до пояса, они демонстрировали молодые, сильные тела представителей нордической расы. Подобранные по приятной внешности и по росту, эти красивые, белокурые, синеглазые немецкие юноши в аккуратной форме были похожи на умных студентов университета, а на самом деле были противными, безжалостными убийцами безоруженных мирных жителей — женщин и детей.

Когда во двор бывшей школы заезжали крытые грузовые автомашины и эсэсовцы в черных касках с винтовками в руках ловко туда садились, мы знали, что будет происходить очередная карательная акция. Такими словами во Львове называли немецкие террористические мероприятия. Именно команда Зондердинста с улицы Замкненой выполняла «грязную работу» — массовые расстрелы львовских евреев. И не только евреев.

45

Мы с Йосале стояли на площадке лестничной клетки, когда снизу, с улицы, поднялся Ицхак Ребиш. Он прошел мимо нас не проронив и слова, что очень удивило, потому что Ицхак не только всегда отвечал на приветствия, но и любил над нами весело подшутить. Но в этот раз он торопясь прошел мимо с мрачным лицом и невидящими глазами. На улице накрапывал осенний дождик и на щеках Ицхака виднелись капли влаги.

— Наверно Ицик сегодня сильно промок, — высказал я предположение.

— Кажется, он плачет, — удивленно возразил Йосале.

Заинтригованные, мы пошли за ним на балкон к квартире Ребишей. Ицик не закрыл плотно за собой дверь на кухню, и поэтому мы имели возможность видеть все, что там происходит. Переступив порог, Ицхак сразу с размаху, как ненавистное ярмо, швырнул на кухонный пол свою полицейскую шапку, а за ней резиновую дубинку.

— Их габе генут! Их габе генут! С меня хватит! — громко закричал он полным отчаяния голосом и заплакал.

Мы были шокированы. Наш Ицик, наш спортсмен, наш веселый, бодрый Ицик, кумир и гордость подростков целого квартала, вдруг распустил нюни. Это же он поучал, что настоящий парень при любых обстоятельствах никогда не плачет, а теперь сам изменчиво пускает слезы, как мягкотелая девчонка.

Из глубины квартиры выбежала встревоженная пани Мателка Ребиш — его мать. Всхлипывая, срывающимся голосом Ицик начал эмоциональным голосом рассказывать, что с ним случилось. То, что я не понимал на идиш, Йосале тут-же переводил мне, хотя дело, по сути, было понятно. Речь шла о событиях в школе им. Чацкого (нынче там Научно-технологический центр ученической молодежи Шевченковского района). Эта большая польскоязычная школа размещалась в монументальном трехэтажном здании, которое стоит как остров, отдельно от уличных построек. Двор школы со стороны теперешней улицы С. Ляйнберга отгораживала высокая кованная ограда (теперь металлическая сетка). Гестаповцы такое отдельное расположение здания оценили по-своему. Там они организовали сборный пункт по типу лагерной пересылки. А еврейская полиция под их надзором выполняла на территории этой школы конвойные и надсмотрщицкие функции. Сюда после облавы приводили две-три сотни в основном убогих, немощных людей преклонного возраста еврейского происхождения. Затем обреченных паковали в грузовики и партиями вывозили на «пески», где их расстреливали. По городу шла недобрая молва, что будто бы Юденрат содействовал такому хирургическому способу очищения свой общины от социального балласта.

— Сегодня утром, — рассказывал Ицик матери, — среди группы отловленных людей я встретил свою бабушку. Нашу бабушку! Нашу бабушку! — повторил он изболевшим голосом.

— Немцы хотят убивать евреев с нашей помощью! Я не буду больше этого делать! — выкрикнул Ицик и с ненавистью кинул на пол еще свой ремень, затем снял и швырнул пиджак, оставаясь в одной рубашке. Он словно сдирал с себя полицейскую шкуру.

— Их габе генут! С меня довольно! Я ухожу из полиции!

Он заметался по комнате, как тигр в клетке, что-то, словно в бреду, выкрикивая, вздрагивая от рыданий. Мы поняли, что у Ицика началась истерика. Пани Мателка приласкала своего сына, пытаясь успокоить его, а мы ушли.

Школа им. Чацкого находилась недалеко от Клепаровской улицы. Мне не один раз приходилось мимо нее проходить. Как-то я наблюдал такую сценку: в одном уголке школьного двора перепугано толпилась группа людей пожилого возраста, а по периметру ограды стояли, скучая, еврейские полицаи. В боковой калитке (сейчас она замурована) откуда-то появился эсэсовец с черепом и скрещенными костями на пилотке. Появление эсэсовца вынудило полицейских встрепенуться. Немец подал команду и полицейские бросились загонять стариков в помещение школы. Те вяло двигались. Эсэсовец снова подал команду, и полицаи дружно принялись за дубинки. Били стариков театральным методом: начальным большим взмахом, но с еле ощутимым завершающим ударом. Полицаи шепотом просили стариков делать вид, что им достается и громко стонать.

В это время несколько случайных прохожих остановилось посмотреть, что именно тут происходит. Прохожие осуждающе смотрели, как еврейская полиция обращается со своими соплеменниками-евреями. Даже простые, малообразованные львовяне понимали: немцы стремятся, чтобы еврейская полиция помогала расправляться с евреями, украинская — с украинцами, польская — с поляками, а немцы как высшая раса буду сверху над всеми господствовать. Невольным уличным зевакам полицаи стали по-заговорщицки подмаргивать, что они своим плохого не делают, что они только имитируют удары. Со стороны это было похоже на карнавал, где участники забавляются нарочитыми страхами-ужасами, зная, что угрозы не серьезные, что они условные, согласно правил игры. Эсэсовец и сам себе криво усмехался, он прекрасно все это видел. Полицейская хитрость его явно развеселила, ведь он знал трагический финал всех участников жуткой драмы.

В отличие от армейской службы, ни в мирное время, ни во времена войны тоталитарные режимы никогда не брали в полицию по принуждению. В полицию шли работать только добровольно. Добровольность предусматривает отбор, а критерии отбора в свою очередь имеют определенные параметры. Львовское гестапо, подбирая кадры в еврейскую, как и в украинскую полицию, или во львовскую уголовную полицию, которая состояла из поляков, находила такие личности, которые кроме физического развития, отличались безжалостной жестокостью и, понятно, послушностью. Надо сказать, что в еврейскую полицию поступали те, кто думал таким способом избежать смерти.

Наивные надежды галичан, что при оккупационном режиме удастся создать такую полицию, которая защищала бы интересы местного населения, быстро развеялись. Немецкая служба безопасности (СД) жестко перетряхивала полицейские кадры в необходимом им духе. Всякие идеалисты, если таковые попадались, безжалостно выгонялись, а на их место приходили личности с уголовными наклонностями, разного рода авантюристы и другие моральные отбросы, для которых ничего не было святого. Организованную с помощью ОУН в первые дни оккупации явочным порядком украинскую милицию гестапо распустило, а ее руководителя Равлика расстреляло. Немецкая служба безопасности огласила в Галиции набор в украинскую полицию и провели его на свой вкус и усмотрение. Необходимо добавить, что как еврейская полиция порядка, так и украинская вспомогательная полиция не были настоящей полицией ни в организационном, ни в правовом отношениях. Это были только дополнительные вспомогательные формирования при органах немецкой полиции. Организовывало эти вспомогательные службы, удерживало и руководило их действиями немецкое гестапо. Делать из украинской вспомогательной полиции, как это иногда пытаются, представительство именно украинского народа есть обыкновенная политическая спекуляция, которая имеет своей целью скрыть огромный вклад украинцев в борьбе с гитлеровским национал-социализмом. На фронтах погибло свыше трех миллионов украинцев. Сравнительная статистика свидетельствует, что в Европе нет такого народа, который бы вынес в боях, подчеркиваю, в боях, такую огромную кровавую дань для победы над Гитлером, как украинцы. Достаточно сказать, что украинских солдат погибло на полях боев с гитлеровскими поработителями больше, чем военнослужащих Англии, Франции, Польши, США, Бельгии, Голландии, Греции, Дании, Норвегии вместе взятых. Теперь известно, что Украина понесла наибольшие потери из всех стран, которые брали участие во Второй мировой войне — 17 миллионов погибших. С фронта не вернулся каждый десятый. Были украинские села, в которые никто не вернулся.

Ицик Ребиш сдержал обещание и покинул ряды еврейской полиции порядка. Вскоре его запроторили в лагерь на улице Яновской, где он и погиб.

46

В 1940 году Иду Штарк приняли в Ленинский коммунистический союз молодежи. Комсомол тогда еще не выродился в мертвую, формальную бюрократическую структуру, которой он стал впоследствии. Во всяком случае, в тогдашних сложных политических условиях Западной Украины комсомол был действенной организацией. Вступить в комсомол означало стать активным «самоотверженным бойцом» за светлое будущее. За высокопарными, красивыми лозунгами на практике пряталось требование безоговорочного послушания партии, правительству и, особенно, карательным органам. Поэтому, комсомольцы должны были ревностно практически поддерживать все мероприятия большевистского тоталитарного режима и, понятно, помогать органам выявлять явных и тайных «врагов народа». Руководство комсомолом, как и партийное, военное, административное руководство в Западной Украине, состояло исключительно из присланных из восточных областей функционеров. Местным кадрам ни тогда, ни после руководящие должности не доверяли. Больным вопросом был национальный состав западноукраинского комсомола. Евреев в комсомол принимали неохотно, хотя среди еврейской молодежи, в силу различных причин, выявилось наибольше желающих. Как украинская, так и польская львовская молодежь вступать в комсомол не торопилась. Ее политические симпатии находились вне идеологии сталинского социализма. К тому же молодежь от комсомола отталкивала его агрессивно антирелигиозная направленность. Комсомолец, как младший помощник партии, согласно устава был обязан бороться с религиозными «предрассудками», против «поповства», то есть бороться против Церкви, чего воспитанная в католическом духе галицийская молодежь делать не хотела и не собиралась.

С первого дня войны Ида Штарк активно занималась какими-то комсомольскими делами. Домой она приходила только ночевать. Вероятно, тогда комсомольцев готовили к подпольной борьбе в тылу врага. С приходом немцев Ида не притихла дома, как это сделал ее брат Мусе, а энергично выходила в город, имея какие-то неотложные дела. В компаньоны, а точнее, в помощь брала с собой Гельку Валах. Эти две молодые красивые девушки начали постоянно вместе куда-то ходить.

Еще до войны, на день рождения мне подарили большой польский географический атлас Ромера. Осенью 1941 года, где-то в октябре, Ида и Гелька приходили чуть ли не каждый день, чтобы найти в атласе территории, которые ставали актуальными в ходе продвижения фронтов. Искали на картах Европейского Востока, на картах Запада и даже на картах Африки. Война пылала везде. Девчата перед нами не скрывали, что слушают польскоязычные передачи радио Би-Би-Си. Для понимания лондонских сводок необходимо было найти населенные пункты в польском звучании.

— Где-то шустрая девка нашла возможность слушать радио. Не все оказывается люди запуганы, — хвалил отец Иду, одновременно в определенной степени укоряя маму.

Перед самой советско-немецкой войной сестра отца принесла нам большой восьмиламповый радиоприемник фирмы «Телефункен» — чудо тогдашней радиотехники. Я очень гордился, потому что мы были единственной семьей не только в доме, но и во всем квартале, которая имела ламповый приемник. Радовались мы недолго. В первые дни оккупации вышло распоряжение о немедленной сдаче ламповых радиоприемников. Хочешь-не хочешь, а аппарат пришлось сдать. Отец немного сопротивлялся, но осторожная мать настояла на своем.

Однако не все владельцы радиоаппаратов были такими законопослушными. Во всяком случае Ида регулярно слушала Лондон и Москву. Принимая во внимание ее темперамент, она не ограничивалась устным пересказом новостей. Вероятно, где-то печатался соответствующие бюллетени.

Один раз Ида Штарк и Гелька Валах, как обычно, выбрались в город. Я встретился в коридоре нашего подъезда. Перед выходом на улицу девушки повытаскивали из рукавов булавки, которыми к рукавам были прикреплены повязки со звездой Давида, и спрятали повязки в карман. В хорошем настроении они беспричинно, как молодежь, смеялись, подтрунивали над немцами, шутили и со мной. Гелька спросила меня веселым тоном:

— Правда, я нисколечко не похожа на еврейку?

Я лукаво подтвердил, хотя, на самом деле, она выглядела типичной еврейкой. Так со смешками развеселенные молодостью и собственной красотой девушки выпорхнули на улицу. Приближался вечер, а за ним и комендантский час. Ни Ида, ни Гелька домой не вернулись. Первой в набат ударила Фрида Валах. Материнское сердце подсказывало — случилась беда. Часы на ратуше пробили девять часов. После девяти без специального пропуска львовянам нельзя было появляться на улицах. Девушки не возвращались. Фрида Валах, рискуя, выбежала на угол Клепаровской высматривать дочку. Стояла там до тех пор, пока ее не вспугнул немецкий патруль. Всю ночь обе матери не ложились спать.

На другой день спозаранку Хая Штарк помчалась в известный ей адрес узнать, что случилось. Там ей ответили, что девушки не появлялись. Наконец кто-то посоветовал обратиться в полицию. Женщины дождались, когда мой отец вернулся с работы, и упросили его пойти вместе с ними в расположенный недалеко полицейский участок. Было известно, что, выполняя немецкий приказ, украинская вспомогательная полиция вылавливала на улицах тех евреев, которые не носили повязок. Не было тайной, что за определенную взятку полиция людей отпускала. Матери девушек взяли с собой определенную сумму злотых и во главе с отцом подались выкупать дочек.

— Где вы раньше были? — сокрушенно развел руками дежурный полицеист. — Вы опоздали на один час. Приехала машина из гестапо и всех задержанных увезли на Лонцького.

Матери ходили на Лонцького, но безрезультатно. Потом откуда-то узнали, что Иду Штарк и Гельку Валах расстреляли на песчаном карьере в Лисиничах.

— Пропала моя доня, они ее убили! — зарыдала пани Штарк.

С того дня, жаловался мне Йосале, его мать замкнулась в себя, полностью утратила интерес к жизни.

47

В начале сороковых годов прошлого столетия зимы отличались необычной суровостью. Львовские острословы объясняли это тем, что с приходом советов для Галиции настежь открылись ворота ледяной Сибири. Очень холодной была зима 1940–1941 годов, но еще суровее и губительнее для немецкой армии выдалась зима 1941–1942 годов. Словно само небо ополчилось против них.

В городе не хватало топлива. Люди мерзли в холодных квартирах, лопались от мороза водопроводные трубы. За исключением нескольких главных улиц, везде возвышались неубранные сугробы снега.

Однако наиболее львовян допекал не холод, а голод. На продовольственные карточки выдавалось такое мизерное количество продуктов, что элементарно выжить становилось нешуточной проблемой. Процветала спекуляция, то есть торговля вне рамок официального разрешения. Горожане, спасаясь, массово начали менять свои домашние вещи на крестьянскую продукцию. Тогда много злословно говорилось об крестьянской алчности. Болтовня имела этнический подтекст: крестьянство было украинским, а горожане — преимущественно польско-еврейскими. Часто рассказывали историйку, как темный крестьянин обменял три мешка картошки на пианино и этот, ненужный ему, дорогой музыкальный инструмент поставил в хлеву, где по нему лазят куры. Как-бы там ни было, в войну прокормиться в деревне, безусловно, легчи и отсюда обострился вековой антагонизм деревня-город. Наиболее голод допекал, конечно, евреям. По карточкам они получали наполовину меньше продуктов, и их дополнительно еще подавляли различными поборами. Гитлеровцы планомерно, целенаправленно и последовательно доводили еврейское население к полной нищете и голоду. В гестапо хорошо знали, что истощенный голодом человек не способен к активному сопротивлению. Это психологическое правило, к слову, ощутили на себе украинцы, которые миллионами гибли в голодном 33-м году.

После довольно смутного, полуголодного Рождества 1942 года мои родители стали советоваться, как быть дальше. Уже были проданы или обменяны на продукты самые ценные домашние вещи: обручальные кольца, ковер, мамины меха, зимнее пальто отца, часы и другое. Все, что можно было продать и обменять, было продано и обменяно. На семейном совете было решено, что единственный выход — бросить отцовскую малооплачиваемую типографию и искать себе другую, желательно «сытную» работу. По стечению обстоятельств ему удалось такую «хлебную» работу найти на городской бойне (мясокомбинате). Там, не без больших трудностей, отец устроился простым рабочим в забойный цех крупного рогатого скота. До войны собственником городской бойни являлся магистрат (управа города). Это обстоятельство наложило отпечаток на национальный состав работников. Еще с австрийских времен магистратские чиновники старались не допустить в среду мясников греко-католиков, то есть украинцев. Это им удалось — они превратили городскую бойню в исключительно польскую кадровую монополию. С приходом советской власти директором мясокомбината стал присланный с Востока партиец, а с приходом немцев им стал фольксдойче. Однако и далее все мастера мясники и их помощники и обслуживающий персонал оставались польскими. Вписаться в антиукраинскую, шовинистически настроенную среду отцу было нелегко, но ему, правда не сразу, это как-то удалось.

Тем временем события в городе набирали бурные обороты. Создание еврейского жилого района (гетто) вызвало волну перемещения населения. Горожане легко поддаются к перемене жилья, однако на этот раз наступило невиданное доселе «переселение народов». Десятки тысяч львовян не по своей воле переносились с места на место. Наш дом входил в территорию гетто, и выезжать из него еврейским жителям не было нужды. Зато Желязны, Николай Щур и наша семья вынуждены были, согласно немецкого распоряжения, переселиться в другой район города. Но получилось так, что первыми выехали из нашего дома именно еврейские семьи. Самыми первыми снялись Шнэебаумы. Прощаясь, Бернард Шнэебаум сообщил: они уезжают в Румынию, там долго засиживаться не будут, потому что вскоре подадутся в Палестину. Нина Шнэебаум, с присущей ей увлеченностью, сообщила, что все уже договорено, со дня на день они окажутся в благословенной Палестине. Так же внезапно выпровадилась из нашего дома семья Штарков. После гибели Иды их семья, хотя для этого не было видимой причины, спешно поменяла квартиру. Это подтверждало опосредствованное предположение моей мамы про какую-то запрещенную подпольную деятельность Иды. Уезжая, Мусе подарил мне кое-что из своей библиотеки, в частности большой немецко-польский словарь, который потом долго у меня хранился.

— Немцы продержатся еще год, но знать немецкий язык тебе все равно будет полезно, — сказал Мусе.

Позже я несколько раз ходил по разным делам в их новую квартиру. Поселились они в деревянной веранде при небольшом домике на Клепаровской околице. На мой вопрос — зачем они поменяли свою квартиру на тесную веранду, пани Штарк сухо ответила:

— Так нам надо было.

В тот же период времени покинула наш дом и семья Желязных. Владислав и Соня перебрались вверх по Яновской под номер 41, выше нынешней улицы Бортнянского.

Вскоре после смены отцом работы и мы, наконец, решились поменять свое жилье. Тянуть дальше, сопротивляться грозным немецким приказам, которые обязывали «арийцев» (по национал-социалистической идеологии), покинуть еврейский жилой район в кратчайший срок, ставало опасным. Хотя обмен между «арийцами» и евреями происходил через бюро обмена, обычно, на практике, происходил по взаимодоговоренности. Мы тоже полюбовно договорились с одной еврейской семьей с улицы Каспра Бочковского (теперь Одесская) и в начале апреля 1942 года покинули родную Клепаровскую. Там, на Клепаровской, я оставил свое детство и навсегда оставил частицу своего сердца.

48

Улица Гоголя (предыдущее наименование Зигмунтовская) и теперь относится к относительно спокойным боковым львовским улицам: тут меньше автотранспорта, да и пешеходов не густо. В первой половине минувшего столетия, когда населения в городе насчитывалось в три раза меньше чем сейчас, а про нынешние табуны автомобилей и говорить нечего, улица Зигмунтовская ежедневно выглядела почти безлюдной.

Ранней весной 1942 года я шел по этой улице к Иезуитскому городу. И впереди, и сзади меня людей не было видно. Вдруг слышу: кто-то нагоняет меня быстрым шагом. Невольно оглянулся, вижу: за мной спешит средних лет мужчина с неприкрытой седоватой шевелюрой. У него были острые, похожие на птичьи, черты лица и белая еврейская повязка на правом рукаве. В глаза бросалась его худощавость: человек явно длительное время жил впроголодь. Одет был в чистый, стиранный-перестиранный, но почему-то не по сезону плохонький летний костюмчик, хотя в воздухе держался еще пронизывающий холод. Вместо нормальной обуви на ногах были какие-то матерчатые туфли. Двигался он удивительно быстро и целенаправленно. Внимание привлекало упрямо решительное и одновременно радостное выражение его лица. Смотрел он не под ноги, а почему-то постоянно задирал голову на небеса. Даже не посмотрев в мою сторону, мгновенно обогнал меня. Дойдя до конца улицы, то есть к тому месту, где находится монументальное, с часами на башне, здание Львовского управления железной дороги, еврей внезапно, как вкопанный, остановился.

Тут, перпендикулярно к Гоголя, протянулась магистральная улица Мицкевича (теперь Листопадового Чину), а напротив — вход в парк. Сейчас в этом месте построили подземный переход. И неспроста — место для пешеходов коварно опасное. Длинная прямая улица Листопадового Чину берет свое начало на равнине около университета, постепенно поднимается вверх аж на высоту святоюрской горы. Беспрепятственному движению транспорта не мешают ни уличные перекрестки, ни трамваи. Слева и справа тянутся почти везде ограждения, что вынуждает водителей перед подъемом набирать большую скорость. Наибольшей скорости, часто с нарушением правил движения, автомобили достигают как раз возле управления железной дороги.

Еврей остановился на бровке тротуара, сосредоточенно всматриваясь вниз в сторону университета. Проезжая часть улицы выглядела в эту минуту свободной. Что-то было в его возбужденной внешности такого, что я, не дойдя несколько шагов до него, тоже невольно остановился. Других прохожих вблизи не было, мы стояли под управлением одни.

Внизу, на уровне университета, появился легковой автомобиль, который начал набирать скорость. Еврей, согнувшись от напряжения, словно тетива лука, нетерпеливо смотрел в его сторону. Когда на большой скорости автомобиль приблизился, мужчина внезапно молниеносно бросился вперед наперерез ему, словно пловец в воду. Послышался сильный удар. Тело, как пушинка, отбросило назад, к краю тротуара. От удара череп сплющился, словно мяч, из которого вышел воздух. Расчет был точным: смерть наступила мгновенно.

Автомобиль остановился. Выскочил шофер — молоденький солдат в голубой форме немецких авиационных войск. От пережитого шока его лицо стало бледным. Он приложил растерянно ладони к груди и обратился ко мне — единственному очевидцу — со словом «unschuldig». Я утвердительно кивнул головой: водитель в самом деле был не виноват. Дрожащими руками солдат оттянул тело убитого, положив его на краю тротуара лицом вверх. Потом поднял матерчатый туфель, который слетел с ноги самоубийцы и положил ему на грудь. Изо рта, носа и ушей несчастного вытекло немного крови. Открытыми и уже незрячими глазами он всматривался во львовское небо. Из легкового автомобиля послышался неудовлетворенное ворчание офицера. Водитель, чуть не плача, сел за руль и автомобиль, набирая скорость, отъехал.

Весной 1942 года часть львовских евреев уже поняла, что их ожидает близкая неизбежная смерть над расстрельной ямой. То, что раньше нельзя было представить даже в самом страшном сне, становилось явью: могучая немецкая государственная машина отважилась на сатанинский план уничтожения целого народа. Евреев Гитлер объявил смертельными врагами национал-социалистической Германии, которые подлежали физическому уничтожению. Начинался ад Шоа.

Стали распространяться жуткие подробности массовых еврейских расстрелов. Перед расстрелом, — рассказывали, — людей принуждают раздеваться наголо. За непослушание люто мучают, ломают кости. Раненых не добивают — закапывают живыми. После расстрельной акции земля над могилой еще долго шевелится. Не выдерживая непрерывного ожидания смерти, мучений голода, постоянных издевательств, травли, террора, отдельные евреи накладывали на себя руки. Весной и летом 1942 года по Львову прокатилась волна самоубийств.

Через какое-то время после случая возле управления дороги я зашел на родную Клепаровскую. Мой сердечный друг Йосале встретил меня, как всегда, сердечно и радостно. Мы долго не могли вдоволь наговориться. Но чувствовалось — ему становятся чужими обыкновенные ребячьи дела. Стал Йосале не по возрасту серьезным и рассудительным. Говорил, что немцы будут отправлять евреев на работу куда-то на Восток.

Мы беседовали во дворе, когда ко мне подошла мать Йосале. На бедре, придерживая рукой, держала сынка четы Тевелев. Мальчик был уже ничего себе, около трех лет, но ходить не умел, только постоянно плакал. Очевидно, ребенок развивался ненормально. Говорили, что это вследствие близкого родства родителей. Пани Валахова поинтересовалась, что нового в нашей семье, но, успокаивая ребенка, скоро от нас отошла.

На мой вопрос Йосале рассказал, что чета Тевелев пришла к его матери попросить на три дня присмотреть за сыном, потому что они, мол, срочно должны куда-то выехать по очень важным делам.

— Чтобы мать согласилась, — рассказывал Йосале, — Роза вручила конверт с деньгами.

— А денег много? — спросил я.

— Немного долларов, — ответил уклончиво Йосале. — Я случайно наблюдал, — продолжал дальше Йосале, — как Тевели, со всеми попрощавшись, выходили из дома. Удивило, что никаких дорожных вещей они с собой не взяли. Как молодые, Роза и Маер взялись за руки и так вместе вышли на улицу. Всем известно, как они друг друга любят, — добавил Йосале.

Вскоре мы узнали — супруги Тевели пошли на еврейское кладбище. Накануне они щедро заплатили гробовщикам за приличные похороны, отошли к холмику, некоторое время там посидели, а потом одновременно приняли яд. Как профессиональные аптекари они имели в своем распоряжении самый действенный из всех ядов — цианистый калий.

49

Летом 1942 года еще мало людей верило, что «сверхкультурные» немцы способны на массовое народоубийство, на уничтожение целого народа. Распространялись слухи, что евреев должны отправить на принудительные работы в какое-то сельскохозяйственное поселение на Восток. Про весь ужас Шоа львовского еврейства я узнал из уст моей подруги детских лет Аси Валах.

«Евреев немцы убивают, расстреливают из пулеметов. Это выдумки, что их будто высылают на Восток работать», — рассказывала мне Ася, или просто Ацька, ненатурально медленным голосом. Что-то внутри нее изменилось, но что именно, я поначалу не мог понять. Мы сидели тесно, плечо к плечу, на узкой деревянной лавке во дворе «родного» для нас с Асей трехэтажного дома. Ацька, юркая, тоненькая, расцветающая девушка, точнее девочка, у свежевыстиранном темно-коричневом платье старшей сестры Рахили, в каких-то детских сандалиях.

Солнце после недавних затяжных дождей, отрабатывая пропущенное, моментально нагрело покрытый серым бетоном маленький дворик, и мы, чтобы не жариться, поставили лавку в тень. Донедавна голосистый дом, который с утра до вечера наполнялся детским шумом, ворчанием бабушек, перекликиванием женщин, резкими возгласами мужчин, — внезапно стал после так называемой «акции» молчаливо тихим. «Большая акция» касалась всех еврейских детей до четырнадцатилетнего возраста, стариков и неработающих женщин. У многодетных Валахов под «акцию» не подпадал только сам глава семьи — портной Самуэль Валах. Он стал работать в мастерской, которая шила мундиры для вермахта.

Я жил теперь на другой, чужой улице, в постылой для меня квартире, и как только я узнал, что Ацька вернулась домой, бросил все и помчался на родную Клепаровскую. Мы росли с Ацькой вместе, если можно так сказать, — с колыбели. Каждый день я игрался с ней и ее братом Йосале. Летом с родителями, которые между собой по-соседски дружили, ходили в далекие походы в Брюховические или Яновские леса, зимой катались на одних санках с горы Врубеля. Как не старались родители нас изолировать, мы болели одними и теми же болезнями: коклюшем, свинкой, корью. До войны (то есть до сентября 1939 года) получилось так, что мы вместе с Асей даже месяц находились на детском курорте в Риманове на Лемковщине (теперь Польша). Отношения между нами складывались как между братом и сестрой, набирая постепенно, с возрастом, характер, я бы сказал, нежной привязанности.

— Там, — коснувшись моей руки и смотря прямо перед собой, рассказывала Ася, — выкопан глубокий и широкий ров. Через него проложена доска. Евреям велят полностью раздеться и сбросить вещи в кучу. Затем их ставят в очередь и загоняют на доску. Недалеко сидит немец с «машингвертом» (пулеметом), попивает водку, а когда на доску загонят человек десять, стреляет очередью в затылки. Завалят трупами часть рва — доску переставят дальше. Главное — стоять ровно, чтобы попал в затылок или сердце. Раненые очень мучаются. Их могут добить или нет. Младенцев кидают в яму живыми. Знаешь, я боюсь, чтобы пули не прошли по мне слишком высоко, я ведь еще не выросла, — Ацька повернула бескровное лицо и внимательно посмотрела мне в глаза.

…Прошло не одно десятилетие с того жаркого дня, от того кровавого львовского лета 1942 года, но тот взгляд Ацьки обжигает мою душу до самого дна и поныне.

Наконец я понял, что в ней изменилось. Вместо искрометных, насмешливых, знакомых темных глаз двенадцатилетней еврейской девочки на меня строго смотрели чужие глаза старого, пережившего человека, который знает что-то невысказано-таинственное, что я не в силе понять. Снова, глядя прямо перед собой, таким-же не присущим ей безэмоциональным голосом Ася продолжала свой рассказ:

— Мужчин сразу отделили, в том числе и нашего Йосале, и тут же повели на казнь. А несколько сотен женщин и ребятню почему-то придержали на кусочке земли, огражденной «колючкой». Ни есть, ни пить нам не давали. Было так тесно, что тот, кто умер, даже не падал. Шли дожди, а мы так стояли. Стояли трое суток. В дождь, наверно, немцы не хотели мокнуть, — и расстрелы прекратились. Позавчерашней ночью, в бурю, мне удалось низом проползти пол «колючкой» и убежать. Часовые попрятались или спали, однако чуть не поймали собаки.

— Ах, эти псы! — прервала она монотонный рассказ. Несколько раз Ася с ненавистью и страхом выкрикнула: «Ах эти псы, эти звери!». У нее расширились от ужаса глаза. — Немцы для развлечения натравливают собак. Овчарка сбивает человека с ног, перегрызает горло и лакает свежую кровь, — продолжила она снова тем же странным монотонным голосом. — Наверно сильный дождь не дал собакам взять мой след. Я бежала проулками, чтобы не попасться полицейским патрулям. К утру добралась домой.

— Конечно, — вмешался я, — дорога знакомая. Сколько раз мы гуляли в Яновском лесу. Через кладбище, через «гицля»…

— Нет, — возразила Ацька, — в Яновском лагере тоже расстреливают, но в основном расстреливают в Лисиничах. Я убежала из Лисинич.

На секунду я представил ее путь. От пригородного, дачного поселка Лисиничи до нашей Клепаровской — свыше восьми километров, а принимая во внимание то обстоятельство, что Ацька избегала центральных артерий, — то десять, а может, и больше. Полуживая, голодная (три дня без еды и воды), мокрая, ожидая каждый шаг равнозначную смерти команду «Хальт!», темной ночью бежала девочка такой кусок дороги.

— А как мама, как сестры?

— Вчера, наверно, их уже расстреляли. Или сегодня, — ответила тихо Ася.

Она страстно любила сладкое. В тот день я не смог раздобыть ничего другого, как грамм двести сахара-песка. Неочищенного (такой легче было достать), желтоватого, который отдавал свекольной патокой. Но это был настоящий ходоровский сахар, а не белая таблетка немецкого искусственного сахарина. Сахара для аборигенов в продаже не было, давали только сахарин. Пакетик с желтоватым сахаром лежал у Аси на коленях. Я предлагал ей попробовать гостинец, но она отказалась. Ее уже не привлекали сладости.

Какое-то время мы сидели молча. Легкая девичья рука лежала на моей. Каждый думал о своем. Вдруг Ацька сжала мою ладонь и пронзительно, с такой силой, как мне показалось, что слышит не только наш дом, но и половина улицы, отчаянно закричала:

— Спаси меня! Спрячь меня! Спаси!

И затем, уже немного тише, скороговоркой, как в бреду, вскрикнула:

— Нет, ты не спасешь меня! Никто меня не спасет! Никто на свете! Никто! Они убьют меня! Они убьют меня! Убьют!..

Ася раскачивалась от горя и стонала. Однако глаза у нее были без слез. Спрятать ее я не мог, она это хорошо знала. Прошли десятилетия — отчаянный крик девочки звучит в ушах, словно это было вчера.

Пришел с работы ее отец Самуэль Валах. «Кум а гер. Гей а гейм. Ту дорст сих окруэн» [15], — позвал он Асю. Воспитанный среди евреев, я понимал простые фразы на идишь.

Мы встали. Я заверил, что завтра обязательно приду, и сказал ей: «До свидания». Ася глянула на меня странными, всезнающими глазами и ответила: «Прощай, не приходи. Мы с тобой больше не увидимся».

Так и получилось. Когда на другой день после обеда я пошел на Клепаровскую, пан Валах сообщил, что утром немцы, повторно прочесывая квартал, забрали Асю. Чуткий отец пятерых детей, этот портной в один день трагически лишился детей и жены. Остался сам, как перст. Валах не плакал. Не плакала Ася, рассказывая о гибели родной мамы, брата и сестер. Не плакал и я. Такой господствовал тогда дух времени. Мы знали — слезы не помогут.

Воспоминание о мужественной еврейской девочке по имени Ася, которая вырвалась из лап смерти всего на несколько дней, воссоздаю документально. В жизни человека есть моменты, когда какой-либо разговор остается в памяти навсегда. Разговор с Асей я запомнил и восстанавливаю слово в слово. Не сумел разве что передать сохраненные в памяти детали. Например, ее измененную манеру двигаться, бледный цвет лица с отпечатком близкой смерти, запах керосина, который шел от ее волос (так она избавлялась от паразитов). Не смог передать как следует неземное мудрое выражение глаз, заторможенную, бесцветную речь и крик — мольбу юного существа о помощи, которая по сегодняшний день отбивается болью в моем сердце.

50

Не только в деревне, но и тут в большем городе жители родняться с окружающим ландшафтом. Жители города, хотя и легки к смене жилья, тоже привыкают к тем улицам, по которым ежедневно приходится ходить к своему парафияльному храму, привыкают к знакомым магазинам, скверам, местам развлечений, и естественно, к своим домам.

Мои родители перебрались на новую квартиру, которая находилась не так уж и далеко от Клепаровской улицы. Рядом проживал Николай Щур. Недалеко от Клепаровской поселилась семья Матиивых, а еще ближе — Владек и Соня Желязны, хотя все могли подыскать квартиры и в других районах Львова. Тут сработала инерционная сила привычки. Кроме того вынужденное переселение не прерывало устоявшихся длительных отношений между соседями. Многолетние дружественные контакты продолжались и дальше. Наведываться к бывшим соседям-евреям ходили мы все. Правда, после последней большой акции, которая забрала моих друзей-одногодков, переступать родные пороги я стал реже.

В конце лета 1942 года за подписью генерала СС Кацмана вышел приказ об уменьшении общей площади гетто. Словно бальзаковская шагреневая кожа, площадь гетто катастрофически сокращалась. Согласно нового немецкого распоряжения, улица Клепаровская вдруг оказалась вне района проживания евреев. В ближайший день отец направился в наш дом узнать обстановку в связи с новым немецким приказом. Вернулся он с Клепаровской очень опечаленным.

— Там еще живут евреи, но уже нет никого из знакомых соседей. Все куда-то исчезли, — сообщил он.

Это известие так поразило меня, что я не удержался, чтобы не убедится лично. На Городоцкой, вблизи костела св. Анны, доброжелательный мужчина старшего возраста, приглушенным голосом предупреждал гражданских прохожих, кивая в сторону Клепаровской:

— Внимание, туда не ходите, там «лапанка».

Словом «лапанка» называли во Львове полицейские облавы оккупантов. Один раз я наблюдал классическое развитие «лапанки» в самом центре города. Тогда знаменитый Краковский рынок («Кракидали»), как я уже упоминал, находился не там, где сейчас, а там, где торговый центр «Добробут» (Благосостояние), то есть напротив задней стороны здания театра им. Заньковецкой. Я оказался около стен театра именно в тот момент, когда с улицы Жовкивской выползла, словно змея, колонна крытых военных грузовиков. Двигалась колонна без соблюдения интервала. Передвигались автомобили опасно близко, как говорят в таких случаях водители: бампер в бампер, и проскочить между ними никому бы не удалось. Грузовики сияли чистотой и напоминали мне всегда аккуратные нефронтовые автомобили картелей Зондердинста, размещавшихся в школе им. Шашкевича.

Захваченная круговоротом купли-продажи озабоченная публика на «Кракидалах» не обратила внимание на колонну автомашин: шла война, через город часто проезжал военный транспорт. Когда первый автомобиль достиг начала рынка, он плавно остановился, а за ним и все остальные. Сразу из автомобилей начали выскакивать солдаты, создавая живую цепь. Одновременно в проулках со стороны Замарстынова появились немецкие жандармы и украинская «гильфсполиция». Ловуша закрылась. Началась дикая паника. Поднялся крик, суматоха, гвалт. Люди начали бросать на произвол свое имущество, а сами суетливо бегать по периметру окружения в напрасных поисках свободного прохода. Под ногами смертельно перепуганной толпы растаптывались овощи, ягоды, грибы, мука, валялась брошенная одежда, обувь, разные железяки и много различной бумаги. Перекупщицы, которые торговали неприхотливыми блюдами, прямо на землю выливали свои супы, рубцы, высыпали варенный картофель. Продавцы самогона пытались где-нибудь спрятать посуду со своей ценной жидкостью, но это им тоже не удавалось. Словно растревоженный табун диких коней, толпа разносила все на своем пути.

В двух или трех местах немцы создали проходы, где торчали гестаповские офицеры с дубинками в руках. Они быстро сортировали людей. После поверхностного обыска стариков и детей преимущественно отпускали. Отпускали и тех, кто имел надежные оккупационные документы, а остальных направляли к грузовикам, борта которых предусмотрительно были открыты. Толпа притихла, стало слышно только немецкую команду: «Льос! Льос!». Кто медлил, того сразу сильно били. Через час «Кракадали» опустел. Облавщики тщательно обыскали территорию, заглянули даже в два металлических писсуара, которые стояли на Краковском рынке, и уж потом со своим ясырем отъехали. Судьба пойманных в «лапанке» людей была двоякая: большинство попадало на принудительные работы в Германию, а часть — в концлагерь. Если попадался еврей, то его судьба была однозначной — расстрел.

Когда доброжелатель предостерег, что на Клепаровской «лапанка», я все-таки решился посмотреть, что там происходит. В самом деле, в той стороне торчал немецкий солдат, но рядом не было видно ни других немцев, ни автомобилей. И кроме всего, мимо солдата протекал тонкий ручеек прохожих. Я подошел ближе. В полной выкладке, с карабином, тяжелым ранцем, металлической коробкой противогаза, стоял солдат на углу Клепаровской и Яновской улиц. Пригревало солнце. Свой стальной шлем он прицепил к ранцу и расстегнул верхнюю пуговицу кителя. Ветер развивал его белокурые волосы, а на молодом лице сияла улыбка. Я узнал красавчика — это был один из команды Зондердинста, которая стояла в школе им. Шашкевича.

С удивлением я заметил, что немецкий солдат широко улыбается к гражданским прохожим, более того, он делает попытки заговорить с ними. Солдат протягивал свободную от оружия руку и приглашал людей посмотреть на противоположную сторону улицы. Немец постоянно повторял: «Кукун, кукун», то есть гляньте, мол каких «унтерменшей», каких недочеловеков и паразитов поймали, но почему-то никто не разделял его радости, наоборот, прохожие, опустив головы, быстро проходили мимо. На противоположной от солдата стороне Клепаровской под стенами домов номер три и пять стояло десятка два еврейских мужчин, все в черной рабочей одежде. Их поставили ближе к стене, с поднятыми вверх руками на определенном расстоянии один от другого. Могло сложиться впечатление, что сейчас под этой стеной их будут расстреливать.

Прохожие, как я уже сказал, торопливо, опустив глаза, обходили немца, только я на минуту задержался, внимательно присматриваясь к несчастным жертвам, в поисках знакомых фигур, но соседей среди них не было. Отойдя к близлежащему проулка, начал наблюдать за дальнейшим ходом событий. Вскоре из города подъехали грузовые трамвайные платформы. Одна из платформ уже была заполнена еврейскими мужчинами, которые тесно сидели на корточках, а над ними стояли вооруженные часовые. Тех с Клепаровской согнали на свободную платформу, посадили на корточки и так повезли вверх по Яновской. Львовяне знали — там ужасный концлагерь и расстрельный карьер.

51

Перед тем, как начались мои регулярные вояжи на городскую бойню, на семейном совете тщательно обдумали, как и когда я должен возить обеды отцу, и долго решали чуть ли не главную проблему: в какой сумке это делать, ведь речь шла о том, что домой я буду перевозить какие-то мясные субпродукты (печенку, легкие, сердце). Остановились на моем довоенном школьном портфеле, который в Галиции называли «течкой». Изготовленная из настоящей кожи «течка» местами потеряла свой родной коричневый цвет и не бросалась в глаза. Не смотря что портфель хорошо был потрепан временем, он сохранил крепкий замок и дополнительно имел две крепкие застежки. За обманчивым видом маленького школьного портфельчика пряталась его немалая вместительность за счет ширины. В портфель легко входило четыре-пять килограмм мясопродуктов без внешне видимой загруженности.

На проходной бойни при входе мой портфель демонстративно-тщательно проверяла охрана, даже заглядывали в кастрюльку, зато на выходе, согласно договоренности, не заглядывали в него совсем, хотя он был заполнен товаром. За воротами городской бойни самыми опасными для меня были первых три десятка метров к ближайшей трамвайной остановке, потому что каждая личность с багажом вызывала у полиции интерес. Я с нетерпением ожидал приезда трамвая, чтобы раствориться в нем среди пассажиров. Задняя площадка тогдашних трамваев имела с трех сторон сплошную деревянную скамейку. Садясь обязательно на заднюю скамью, я сразу заталкивал тяжелый портфель под нее и прикрывал его ногами. Часто на следующей остановке в вагон заглядывали жандармы, которые забирали людей с подозрительным багажом, однако на мой портфель ни разу внимания не обратили. Портфель был счастливым. На всякий случай, я имел заготовленную легенду, мол, портфель не мой, я его случайно нашел. Спасение по сомнительной легенде было на самом деле тоже сомнительным. Если бы меня поймали немецкие жандармы с вынесенным мясом, не обошлось бы без сильного избиения — от гестаповцев ожидали всего. Если бы с этим поймали отца — запроторили бы в концлагерь или расстреляли. Но другого выхода в голодное лихолетье не было: кое-кто из городских подростков, рискуя, должен был помогать содержать семью. Именно подростки могли незаметно куда-нибудь проникнуть и сделать то, чего не могли взрослые.

Я уже вспоминал, что в городе остро не хватало топлива. Стараясь помочь родителям, подростки везде лазили в поисках дров, проявляя при этом удивительную сообразительность. Сразу за Оперным театром и в районах, прилегающих к улице Жовковской, попадались разрушенные (войной и временем) очень старые дома, которые в повседневной речи называли латинским словом «рудеры». Из таких «рудеров» подростки украдкой вытаскивали различные деревянные предметы, включительно с большими поленьями. Взрослых за такой поступок могли упекти в тюрьму. Если полицаи и ловили подростка, то, отшлепав ремнем, отпускали.

Ребятам средней части города удавалось промышлять не только за дровами. Храбрецы на Клепаровском изгибе железной дороги, где поезда сбавляют скорость, взбирались в открытые вагоны, в которых перевозили уголь. На коротком отрезке пути — от Замарстыновского моста до станции Подзамче — шустрые ребята кидали на насыпь куски угля, а их сообщники подбирали выброшенное в мешки. Подростки-евреи участия в этом промысле не брали: за пределами гетто они уже перестали появляться.

Практика гитлеровской расовой политики во Львове не сводилась только к созданию изолированного еврейского гетто. Расовая сегрегация, которая заключалась в отделении немецкой «расы господ» (Herrenfolk) от расово «неполноценных» (Minderwertig) народов, касалась так же украинцев и поляков. Почти на каждом шагу глаза львовян кололи надписи «Nur für Deutsche» — «Только для немцев». Самые лучшие магазины, рестораны, пивные, больницы, кинотеатры и ряд учреждений вывесили эту предупредительную для не немцев надпись. Шутники сделали «Nur für Deutsche» колкой составляющей львовской сатирической песенки про неверную девушку, которая снюхалась с немцами:

Meine liebe Каська

Meine liebe Frau

Чи ти пам'ятаєш,

Як я тебе мав?

На вулиці Коперніка

Я тебе впізнав.

На твоїх плечах

Я перечитав

Що «Nur für Deutsche

Ist diese Frau».[16]

Наиболее львовянам это «Nur für Deutsche» допекало в трамваях — единственном общедоступном виде транспорта в городе. В мои обязанности, о чем уже говорилось, входило дважды в неделю доставлять отцу на работу обед, а от него привозить домой товар. От трамвайной остановки вблизи костела св. Эльжбеты до городской бойни, находящейся в конце Замарстынова в так называемой Гавриловке, — десять километров — кусок дороги. Прямой трамвайный маршрут немцы отменили, необходимо было в центре, вблизи постамента Яну Собесскому, пересаживаться с номера девятого на номер шестой и соответственно в обратном направлении — с шестого на девятый. Добраться до девятого номера стало нелегким делом из-за того, что «раса господ» не желала ездить вместе с расово «неполноценными» автохтонами. Каждый трамвайный вагон, а если трамвай был спаренным, то каждый первый вагон, разделили стальной цепью, обшитой кожей, на две половины. На площадке, где вагоновожатый, и на скамейках половины салона размещалось несколько немцев, случалось, что там не было ни одного, в то же время во второй половине, за цепью, — негде ногу было поставить, люди висели на подножках, а часть вообще не могла попасть в вагон.

Расово разделенному трамваю стало сложно подниматься по Городоцкой вверх. Когда-то, во времена конного трамвая, на площади Бема (теперь Я. Мудрого) была конюшня, откуда выводили дополнительную пару коней, чтобы преодолеть этот коварно крутой подъем. Теперь, когда одна половина вагона, предназначенная для Herrenfolk, была пустой, а другая — перегружена сверх всяких норм, трамвай, преодолевая подъем, упорно пятился, теряя устойчивую опору. Чтобы предотвратить катастрофу, перепуганный водитель выскакивал и умолял пассажиров временно покинуть вагон, пока он не проедет критическую точку. Люди послушно выходили, бежали за трамваем, а затем снова вскакивали в середину. Необходимо сказать, что немецкое отношение к порядку не допускало нищенско-анархического бесплатного проезда в трамвае. Платили все: военные, полицейские, эсэсовцы.

Трамвай ездил медленнее, чем современный, а интервал между остановками был меньше. Через постоянную тесноту пассажиры постоянно ругались между собой, и конечно же, делились новостями, не обходя раздражающих злободневных политических тем. Особенно такие разговоры велись на задней площадке. Один раз я услышал, что два мужчины разговаривали о том, как проводят массовые расстрелы евреев в провинции. Один из них — очевидец — рассказал, что маленькие дети плачут и зовут маму перед тем, как их убьют. Рассказывал с такими реалистическими подробностями, что стыла кровь в жилах.

Как всегда, я сошел на нужной мне остановке на улице Ядвиги (теперь Марка Вовчка) под сильным впечатлением от услышанного. На углу работала пивная с ненавистной надписью «Nur für Deutsche» и оттуда доносились музыка и пение. Как-то невольно я подошел к окну кабака. Играла скрипка и хриплый тенорок выводил красивую лирическую песню:

Темна нічка гори вкрила,

полонину всю залила,

а в ній постать сніжно-біла,

гуцул Ксеню в ній пізнав.

Він дивився в очі сині,

тихо спершись на соснині,

і слова ці безупину

він до неї промовляв:

— Гуцулко Ксеню,

я тобі на трембіті,

лиш одній в цілім світі,

Розкажу про свій жаль.

Душа страждає,

Звук трембіти лунає,

А що серце кохає,

Бо гаряче, мов жар.[17]

Танго «Гуцулка Ксеня» Ярослава Барнича заполонило тогда все львовские рестораны и кабаки. Ежедневно из многих питейных заведений по несколько раз в день, до отвала, звучала эта сентиментальная мелодия. Немцам она почему-то очень нравилась. В тот день, стоя на улице Королевы Ядвиги под витриной кабака, я задумался: почему на свете так, что в то время, когда жестоко убивают невинных деток, недалеко спокойно пьют пиво, веселятся и наслаждаются музыкой и пением…

52

В один из дней осени 1942 года мать сказала мне, что семья Блязеров, о судьбе которой она как-то узнала, очень бедствует в гетто и надо бы было из чувства благодарности, хоть как-то помочь. Надо им занести немного продуктов.

— Хорошо, — сказал я.

— Возьмем твою «течку», она не бросается в глаза. Я имею точный адрес Блязеров. Живут они недалеко от Замарстыновского моста. Туда пойдем вместе, но в само гетто я, наверно, не пойду. Придется тебе идти туда самому, — сказала мать.

— Хорошо, — согласился я.

— Идти нам необходимо завтра. Откладывать нельзя. Блязер временно работает во вторую смену. Выходит, мы должны попасть в гетто приблизительно в одиннадцать часов.

— Хорошо, — утвердительно кивнул я головой.

Вечером мать долго возилась с моим «волшебным» безразмерным портфелем: что-то туда уложила, что-то перекладывала с места на место, что-то вынимала, и наконец утомленно вздохнув, позастегивала все пряжки и щелкнула замком.

— Для того, чтобы положить все, что хотелось, портфель конечно мал, — пожаловалась она, — но и так для первого раза неплохо. Только бы счастливо донести.

На следующий день мы в назначенное время поехали трамваем и сошли на остановке вблизи Замарстыновского моста. Делая вид, что мы обыкновенные прохожие, несколько раз прошли под мостом туда-сюда, тщательно озираясь вокруг. Немцев нигде не было видно. Гетто с замарстыновской стороны никто не охранял.

— Дорога свободная, иди сынок с Богом, — сказала мать, — только помни — не прохлаждайся и будь очень осторожен. Буду ожидать тебя тут.

Я пошел бодрым шагом, сжимая в руке тяжеловатый портфель. Но стоило мне пройти несколько метров от улицы Замарстыновской в глубину гетто, как меня охватила нарастающая тревога. Поражал необычный вид улицы. Покуда охватывал глаз, она выглядела абсолютно пустой: ни одного прохожего, ни детей, ни транспорта, ни обыкновенных бродячих кошек, даже ни вездесущих воробьев. Ничего! И тишина. Как часто любят писать писатели — тишина звенела. Я, прислушиваясь, остановился. Ни малейшего шороха. Словно в заколдованном злым духом сказочном царстве — ни одного звука. Словно взмахом волшебной палочки все мгновенно остановилось-замерло. Ворота и окна домов выглядели наглухо закрытыми. Ничто не скрипит, не рипит, не звенит. Не кричат младенцы, не слышно никаких разговоров, словно все онемело.

«Наверно, полностью все на работе», — утешила меня мгновенная догадка. Самоуспокоенный, я более уверенно пошел дальше. Однако угнетающая тревога до конца не развеялась. Идти мне надо было только прямо, не сворачивая в боковые улицы, которые тоже поражали пустотой. Наконец нашел необходимый номер дома и остановился перед ним, внимательно прислушиваясь. За массивными дубовыми воротами тоже не было слышно ни одного человеческого голоса. Оглянулся: улица полностью пустая, нигде ни живой души. Набрался смелости и решительно нажал на ручку.

Картина, которая открылась мне, запомнилась на всю жизнь. Во многих сеционных львовских кирпичных домах лестничная клетка начинается с пяти-шести широких ступенек. Сразу на первой ступеньке и так до последней, один возле другого, плечо к плечу, сидело десятки людей. Сидели вперемешку: мужчины и женщины. Как по команде, они внезапно посмотрели на меня единым напряженным перепуганным взглядом. Сразу же испуг в их глазах исчез и они снова, как по команде, молча отвели взгляд от меня, возвращаясь в предыдущее свое состояние оцепенения. Невидящим взглядом они смотрели на черный прямоугольник ворот. Изнуренные, бледно-восковые лица не выражали, как мне показалось, никаких эмоций. Люди сидели так тесно, что я растерялся, не зная, как мне пробраться наверх. Мой вопрос, где тут проживает Блязер, неуместно повис в воздухе без ответа. Никто на меня даже не посмотрел, никто не проронил ни одного слова. Бочком, вдоль стены, осторожно переступая через неподвижно сидящих людей, я с трудом, на цыпочках, таки выбрался на лестничную площадку. Следующие лестничные марши трехэтажного дома тоже занимали люди, которые тесно прижались один к другому. Вот так они молчаливо сидели на всех ступеньках до самого чердака.

Блязер проживал на первом этаже. Номер квартиры мне был известен. Я подошел к необходимой двери, но в этом заколдованном царстве тишины я не осмелился стучать. Тихонько нажал на ручку — двери легко открылись. Квартира, в которую я зашел, имела необычный для меня вид. Львовяне тогда еще не знали «благотворительности» коммуналок, когда жилье скорее напоминает многолюдный общий барак, чем нормальное жилище. Блязеры занимали одну из небольших комнат квартиры, площадь в одну четвертую от общей. Вся двухкомнатная квартира вместе с кухней была разделена, если можно так сказать, на маленькие семейные участки, один из которых занимали Блязеры. Чтобы сохранить видимость частной жизни, каждая семья старалась с помощью занавесок отгородится от остальных сожителей. Блязеры отгородились занавеской и шкафом для белья. Кроме обыкновенных бельевых шкафов и крохотных столиков, другой мебели я так и не заметил. В квартире из-за нехватки места не было ни кроватей, ни стульев, ни кресел, ни зеркал, ни других привычных предметов быта. Сидели и спали жильцы на полу.

Когда я вошел, то застал супругов Блязеров опертых на подушки, как это принято в безмебельных монгольских юртах. Моему появлению Блязеры приятно удивились. Для них я был посланцем с прошлого призабытого мира, который они бесповоротно утратили, переступив порог гетто. Так в больницах безнадежные больные радостно воспринимают посетителей зная, что им уже не вернуться в мир здоровых людей, однако им не хочется утрачивать с ними связь.

Малка Блязер нежно погладила меня по голове и прошептала:

— Слава Богу, ты подрос, мальчик.

На ее глаза навернулись слезы. Предварительно мама предупредила меня не расспрашивать о малыше Блязеров, который не вынес невзгод и умер. Мойсей Блязер тоже ласково прикоснулся к моему уху и пожал мне, как взрослому, руку. Шепотом он спросил у меня, как мы поживаем.

Примостившись около маленького круглого стола, который разве что когда-то служил подставкой для вазы, я стал вынимать из портфеля гостинцы: банку топленого масла, сахар и, что-то еще в маленьких мешочках и прекрасный кусок говяжьего мяса. Блязер, увидев мясо, не мог скрыть удовлетворения.

— Сколько стоит это добро? — поинтересовался деловито он.

— Ничего. Мама сказала, что это подарок.

Блязер отсчитал несколько оккупационных польских злотых и сунул мне в карман.

— На, будешь иметь на конфеты.

Помня наказ матери, я вынул из кармана его злотые и положил на столик.

— Мама категорически запретила брать с вас любые деньги.

— Пусть Господь благословит твою маму, — промолвила растроганно Малка и снова погладила меня по голове.

— И тебя, — добавила она.

Мойсей быстро написал записку и положил в портфель.

— Отдашь ее маме, — попросил он.

Я распрощался и уже на выходе услышал, как Блязеры, перейдя на идиш (до этого со мной общались на польском языке), стали тихонько охать, где найти дров, чтобы сварить мясо.

53

По гитлеровским расовым «нюрнбергским законам», что стали действовать на оккупированной немцами Галиции, если кто-то из родителей был евреем, то их наследники даже до третьего колена считались евреями и подлежали дискриминации. В семье Желязных, несмотря на выкрещение, и Соня, и их маленький ребенок, согласно тех законов, расово считались евреями. Гестапо подобным смешанным семьям предлагало расторгнуть брак и полностью прекратить родственные отношения. Иначе арийский партнер становился для гестаповцев преступником, который скрывает евреев и за это должен быть наказан смертью. Соответствующее объявление под названием «Предупреждение» было расклеено по всему городу и опубликовано в прессе. Развестись с Соней реально означало бы отправить ее с ребенком в гетто на верную гибель.

Владислав Желязны любил свою Соню, без ума любил своего первенца и не мог отдать их растерзание гестаповцам. Он решил сберечь семью любой ценой. Желязны только поменяли квартиру и проживали теперь на улице Вестштрассе (Яновская) под сорок первым номером, где их раньше никто не знал. Мы по старой доброй памяти часто к ним наведывались. Внешне семья Желязных не поддавалась панике, вела себя спокойно и уверенно. На самом деле, как открывалась Соня моей матери, они очень переживали, понимая, что играют с судьбой. Смерть подстерегала их каждую минуту. Изобличения можно было ожидать со всех сторон. Наибольше боялись доносов. Гестапо и немецкие власти обязали население сообщать о всех подозрительных на еврейское происхождение личностях, которые проживают вне пределов гетто. За недонесение тоже угрожали смертной карой. Семью Желязных знало немало людей, в частности во львовском уголовном мире, но среди них существовал своеобразный кодекс чести — не выдавать своих. Так же Владек не боялся так называемых «шмальцовщиков» — профессиональных шантажистов, которые разыскивали укрывающихся евреев и требовали от них за молчание выкуп. Во Львове в этом особенно отличилась банда какого-то «Доктора», бравший специально с собой на «охоту» детей, которые безошибочно определяли евреев по внешним признакам, манерой держаться и жестам. «Если сюда придут «шмальцовщики» от Доктора, то я с ними расправлюсь. Не смогу сам, позову друзей, они помогут» — уверенно утверждал Владек. Он рассказал нам о судьбе своего товарища Биндера. Тот имел польскую любовницу и какое-то время прятался в ее квартире. Его деятельная натура не выдержала длительного заточения и однажды Биндер вышел на улицу по каким-то делам. Неожиданно попал в облаву. Чтобы вырваться из капкана, Биндер попытался убежать, но его догнала гестаповская пуля.

Как предмет религиозного уважения в каждом христианском жилище во Львове было изображение Христа или святых, или картины изображений библейных событий. Желязный никогда не отличался особой набожностью. Какой-нибудь образок у них, наверно, был, но я его как-то никогда не замечал. Теперь у Желязных на видном месте виднелся слишком большой для габаритов обыкновенной квартиры образ Богородицы в голубом убранстве. Под ним мерцала лампадка, на специальном белом столике в вазах стояли бумажные цветы, летом — живые. Все это создавало подобие домашнего алтаря. Каждый, кто приходил в их квартиру, должен был сразу получить впечатление, что попал в очень благочестивое христианское жилище. Теперь Соня и Владек тщательно и регулярно посещали костел. Доказать свое арийское происхождение Владеку было просто. От мужчин, обычно, не требовалось для этого слишком демонстративной набожности. Их проверяли на предмет еврейского происхождения только по так называемому «конкретному доказательству», то есть по наличию обрезания крайней плоти. Зато подозрительных женщин тщательно проверяли в знании христианских обрядов, знание молитв, проверяли знание народных христианских обычаев, которые не вычитать ни в одном молитвеннике. При гестапо был специально создан отдел для розыска еврейских женщин, которые, выдавая себя за христианок, проживают в «арийской» части города. Ищейки этого отдела применяли различные методы для обнаружения укрывающихся евреек.

Чтобы не привлекать к себе наименьшего подозрения, не «засветится» перед полицейскими органами, которые по нитке могли прийти к клубку, Владислав Желязны потерял интерес к своему криминальному промыслу и поступил инструментальщиком на работу в мастерские, которые немцы организовали в конце Яновской улицы на базе бывшей еврейской фирмы Штайнхауза. Мастерские начали называться «DAW» — аббревиатура от «Deutsche Ausrüstung Werke» (германские ремонтные мастерские). Рабочие «DAW» работали под руководством немецких мастеров над ремонтом военной техники. Им выдавали надежные «аусвайсы» — удостоверения личности и неплохие продовольственные пайки. Первоначально на «DAW» добровольно работало несколько сотен евреев и около трехсот поляков и украинцев. Владека Желязного там очень ценили как высококвалифицированного слесаря.

Однажды немец — старший мастер — отозвал Владека в сторону на беседу «nur mit uns» и начал секретный разговор.

— Герр Желязны, — обратился мастер тем распространенным немецко-польским сленгом, который употребляли силезские (шльонские) немцы, — советую вам в ближайшие три-четыре дня «zum arbeit» не выходить. Посидите эти дни дома.

— Но, господин мастер, за невыход на работу строго наказывают. Я боюсь.

— Герр Желязны, вы настоящий классный специалист, таких людей немецкие мастера всегда уважают, когда советую не выходить вам на работу, то для этого имею веские основания. Сделайте, как я говорю.

— Я стал колебаться, — рассказывал нам Владек, — ведь «DAW» — военное предприятие, им руководят эсэсовцы. За невыход на работу без уважительных причин могут как за саботаж и расстрелять. Время военное. Но я послушал старшего мастера. Раздобыл не очень убедительную справку о болезни, как-будто у меня не в порядке с желудком, и сижу, как советовал мастер, дома. Сижу и трясусь, а тут еще со мной Соня и малыш. Думаю, придут эсэсовцы, заберут меня, сгребут Соню и мальчика. Всех нас уничтожат. Но с другой стороны — старый немецкий мастер, всегда ко мне приятный, не стал бы безосновательно говорить такое по-секрету.

Когда через три дня узнаю, начальник «DAW» Гебауэр собрал на площади работников и объявил: «С нынешнего дня вы все остаетесь тут, домой не уходите». Вот так все работники «DAW» внезапно стали заключенными! «За наименьшее непослушание, — продолжал Гебауэр, — ожидает суровое наказание». Для запугивания со сторожевой вышки открыли огонь по тем, кто достаточно близко приблизился к ограждению.

Так начал свое существование Яновский лагерь принудительных работ — «Zwangsarbeitlager Lemberg», который стал известным гитлеровским застенком. Именно тут я хочу обратить внимание, что я категорически против словесной мимикрии, которую умышленно пропагандируют в украинском языке относительно специфических терминов тоталитарных репрессивных режимов. Теперь иногда пытаются украинизировать, словно «одомашнить», кровавые немецкие и российские термины: «лагерь» в «табір». Слово «табір» в украинском языке вяжется с понятиями отдыха, радости, смеха. По правилам психологии языка, не гоже переводить слова: «Гулаг» в «Гутаб», «ГПУ» в «ДПУ», «энкаведе» в «энкавээс», «кагебиста» в «кадебіста» и так далее. На всех языках мира, не переводя, употребляются такие названия, как Гестапо, КГБ, Гулаг, лагерь. Только из чуда чудес переводят на украинский язык. Превратить тоталитарный лагерь в миловидно звучащий украинский «табір» (бывает полевой, детский, пластунов, девичий, казацкий, тренировочный и т. д.) — выдумка, инспирированная так называемыми «кагебистами». Никто не употреблял в разговоре надуманный канцелярский псевдоним «табір» вместо живого повседневного «лагерь». Яновский лагерь так и называли — лагерь, и не иначе.

Место расположения Яновского лагеря было выбрано гестаповцами очень удобное. Рядом находилась грузовая железнодорожная станция Клепаров, и лагерь стал пересыльным, транзитным. Отсюда людей отправляли в Белзец и Треблинку. Совсем недалеко от лагеря, около подножья горы Кортумовки, находилась ложбина, прикрытая со всех сторон холмами и тенистыми деревьями. Поэтому, природные условия местности, применение маскировки и сильная охрана разрешали палачам свободно творить там свои черные дела. В полукилометре от лагеря находилось основное место расстрелов, прозванное заключенными «Долиной смерти». Яновский лагерь считался центральным в Галиции, тут было расстреляно около 200 тысяч людей, преимущественно евреев. Правда, гестаповцам не удалось в глубокой тайне расстреливать людей, как это делали энкаведисты до войны в Быковне, Сандормосе или спустя в Катыни. О немецкой «фабрике смерти» на Яновской знал весь город. Львовяне знали, что там, на «песках» массово расстреливают евреев… и не только евреев…

— Хорошо, что я послушал старого немецкого мастера, — рассказывал Владек Желязны. — Обо мне в том начальном организационном хаосе на «DAW» совсем забыли, и я приступил к работе на «Beutepark» (трофейный парк), который размещается на бывшей торговой выставке в Стрийском парке. В парке была сооружена маленькая домна, в которой выплавляли алюминий. Добираться далеко, но есть надежный «аусвайс», есть паек, что-то платят. Те мои товарищи, которые работали вместе со мной в «DAW», теперь стали настоящими беспросветными лагерниками, часть из них уже погибла. Сам лагерь оградили высоким кирпичным забором и колючей проволокой. Заключенные, в зависимости от национальности, носят лоскутки: поляки — красные, украинцы — синие, а евреи — желтые. Если бы не послушал старого мастера, то хирел бы в лагере, если бы не погиб, а что было бы с Соней и сыном, не тяжело догадаться.

В 1944 году во время авианалета Яновский лагерь разбомбили. Часть заключенных, пользуясь случаем, убежала. Среди беглецов был и знакомый моего отца по фамилии Чмыр. Он рассказал о порядках в лагере. От него мы узнали, кто такие так называемые «аскары». Словом «аскары» немецкие колонисты в Африке (до 1918 года Германия имела в Африке колонии) называли полицейских-аборигенов. «Аскары» Яновского лагеря состояли их венгерских фольксдойче и советских военнопленных. Те последние, воспитанные жестокой большевистско-российской тоталитарной системой, были готовы на наибольшие подлости и зверства. Разговаривали они между собой по-русски и так сильно выпячивать их украинское происхождение, как это делают Йонес и другие еврейские авторы, нет необходимости. Ничего украинского в них не осталось, а преимущественно — и не было совсем. «Аскары» в национальном плане были россиянами, о чем украинофобски настроенные авторы не любят говорить, желают говорить об украинцах, власовцах и дезертирах.

Первых два года оккупации Соня Желязна очень боялась и редко выходила из дома, ссылась на то, что она должна следить за непоседливым малышом. Но в 1943 годку я несколько раз встречал ее на рынке Теодора, где она чем-то торговала. Была Соня во второй раз беременной. Хотя волосы покрасила в золотистый цвет, ее лицо приняло четкие еврейское выражение. Когда я об этом сказал матери, она в ответ рассмеялась: «Это ты видишь, потому что знаешь, кто она, а другие этого не замечают».

Забегая вперед, скажу, что осенью 1944 года, в Пятом парке, мы прощались с семьей Желязных, которая счастливо пережила гитлеровское лихолетье. Не желая жить под советами, как и большинство львовян польского происхождения, они выехали на историческую родину, в Польшу. Моя мама и Соня прощаясь у вагона очень плакали, между ними существовала многолетняя симпатия. Мужчины выпили между собой «на коня» и что-то трогательно обсуждали, надеясь вскоре вновь встретиться в любимом Львове.

Не пришлось.

54

При входе в гетто, как со стороны улицы Пелтевной (Полтвяной), так и со стороны Замарстыновской, на видном месте торчали дощатые стенды, на которых тремя языками большими черными буквами на белом фоне сообщалось, что вход и выход без разрешения из района проживания евреев наказывается смертью. Под грозным объявлением виднелась подпись групенфюрера СС и начальника полиции дистрикта Галиция генерал-лейтенанта Фрица Кацмана. Последние события во Львове и те, которые долетали до нас из провинции, подтверждали, что немцы исполняют угрозы, и что они с ледяной, тупой жестокостью способны на систематические, спланированные зверства. На песчаных карьерах Лисиничей, на «песках» Яновского лагеря и в других местах гестаповцы проводили массовые расстрелы не только еврейских мужчин, но и женщин и детей. Без колебаний палачи жестоко убивали даже невинных еврейских младенцев. Так же поголовно расстреливали цыган. Одновременно немцы, за любую, по их мнению, провинность не гнушались расстреливать украинцев и поляков, в частности за помощь евреям. Тот факт, что за любую помощь евреям в Украине людей расстреливали, в отличие от более мягкого наказания за эту «провинность» в других оккупированных странах, свидетельствует, что гитлеровцы, зная отношение местного населения, боялись акций массового укрывательства.

Мы снова в обед стояли с мамой возле Замарстыновского моста. Снова в руках я держал свой «волшебный» портфель и внимательно осматривался вокруг. Ничего подозрительного и опасного при входе в гетто мы не заметили. Немцев и близко не было видно. Как и первый раз, улица Германа выглядела полностью опустевшей.

— Можешь идти, — сказала теплым голосом мать, — будь осторожен, буду ждать тебя возле моста.

Я бодро кивнул головой и быстрым шагом отошел. Было стыдно признаться матери, что я боюсь. Но в действительности, как рыбу вода, так меня сразу в гетто окружила зловещая аура страха. Все тут дышало смертельной опасностью. Теперь я уже знал: за фасадом молчаливых и вроде безлюдных домов спрятано свыше всякой мыслимой меры огромное количество затравленных людей. Знал, что эти затравленные люди, которые не поместились в комнатах, жмутся на лестницах, на чердаках, в подвалах, — везде, где можно и нельзя. Большинство львовян уже не имело сомнений, что гитлеровцы имеют намерение физически уничтожить весь еврейский род. Об этом осенью 1942 года говорилось дома и вне его. Говорили, что все жители гетто, невзирая на возраст и пол, обречены на смерть. Приговор обреченным уже вынесен, осталось его только выполнить.

В мертвецкой тишине гетто только мои шаги эхом отбивались по пустой улице. Я подошел к знакомому дому и осторожно оглянулся — ни живой души. Теперь, открывая ворота, заранее знал, что придется увидеть. Как и в прошлый раз, на всех ступеньках сидели с отчужденными от земной суеты выражениями лиц, безразличные, апатичные от пережитых страданий, молчаливые фигуры. Молодежи среди них не наблюдалось. Преимущественно были люди среднего возраста, которые казались ветхими стариками. Бледные, замученные голодом, тоской и страхом, осунувшиеся лица, на которых лежал отпечаток близкой насильственной смерти. Теперь я понял шоковое состояние обреченных людей — они ожидали смерти. Мое появление на миг вывело их из душевного самоуглубления. Они ожидали команду «льос!», а дальше — грузовик, яма и пуля в затылок. Конец всем невыносимым страданиям. С моим появлением команда не прозвучала, и люди вернулись в свое состояние предсмертной тоски.

Не один раз я слышал дурацкие по своей сути разговоры, мол, евреи не сопротивляясь, словно скот, шли на гибель. Словно у них была альтернатива. Словно сотни тысяч советских военнопленных, молодых, сильных военных людей гибли иначе. Когда племя готов захватило Рим, что еще могли сделать гордые римские сенаторы, как не собраться в последний раз на Капитолии и спокойно, молча ожидать смерти от рук диких варваров.

Человек смертен. Однако трудится, планирует, надеется, борется, любит, рождает детей, достигает высоких целей, радуется жизни так, словно ее существованию нет пределов. И все потому, что время и обстоятельства кончины человека не дано заранее знать. Другое дело, те, кто приговорен к казни. Им известно время и способ собственной смерти. Настоящее мужество обреченных заключается в спокойном восприятии неизбежного, когда другого реального выхода из безвыходного положения нет. Когда польские жандармы вели в Бригидках на виселицу украинских патриотов — Биласа и Данилишина, то хлопцы разулись, чтобы родная земля дала им силы набраться мужества спокойно глянуть палачам в глаза. И спокойно глянули, и героически приняли смерть. И об этом узнала вся Галиция. А кто сосчитает, сколько других украинских патриотов мужественно, спокойно приняли смерть от рук врагов.

Я зашел в знакомую комнату, где проживали Блязеры. От предыдущей встречи прошло немного — каких-то две-три недели, но Блязеры настолько изменились, что мне стало аж не по себе. Малка Блязер вмиг превратилась в поседевшую бабулю, а всегда бодрый, подвижный, словно ртуть, Мойсей полностью увял. Словно отвечая на мой немой вопрос, Блязер объяснил: «Меня переводят на другую, более тяжелую работу, а что будет с женой, не знаю».

Мамина передача их все-таки расторгала. При виде доброго куска мяса Блязер хмыкнул, а Малка стала думать, как его приготовить. Мы кратко, как было принято, шепотом поговорили, и я, обещая снова вскоре наведаться, попрощался. Но почему-то ощутил, что вижу их в последний раз. Переступая через неподвижные фигуры на ступеньках лестницы, я с облегчением вышел на улицу. Снаружи ярко светило солнце, стоял погожий день львовской золотой осени. Я беззаботно пошел по середине улицы, ведь тут не ездил никакой транспорт. Вокруг царили тишина и покой. Гнетущая аура страха покидала меня. Я шел с легким сердцем человека, выполнившего доброе и нужное дело.

Когда уже вышел на прямую и до моста оставалось не так уж и далеко, вдруг увидел эсэсовца. Как хозяин своих владений он неторопясь двигался мне навстречу. За период войны я имел возможность видеть мундиры различных армий, в том числе французской, английской, американской, испанской, словацкой. Должен признаться, немецкие мундиры своей практичностью нравились мне наиболее. Черный эсэсовский мундир, особенно элегантный офицерский, напоминал парадный костюм для торжественных событий. Особенно этот мундир подходил для… похорон. И неспроста, наверное, для этого был и задуман. Добавлю, что актер Тихонов в роли Штирлица, имел огромный успех, частично, как признают кинокритики, благодаря эсэсовскому мундиру. Гитлеровская национал-социалистическая идеология делила человечество на высшие и низшие расы. Наивысшей расой, призванной владеть всем миром, была провозглашена, естественно, немецкая. В перспективе предусматривалось тотальное уничтожение так называемых «неполноценных» рас. Очищение мира от «низших» рас возлагалось на эсэсовские формирования. Не зря они носили на фуражках алюминиевую эмблему смерти: череп и скрещенные кости. За это их называли «ангелами смерти».

В первый момент, увидев «ангела смерти», моей мыслю было убежать в сторону, спрятаться, заскочив в какой-либо подъезд. Но вспомнил, что подъезды переполнены людьми и спрятаться там никак не удастся. «Единственное спасение — не выказать страха», — подумал я. «Портфель мой пустой, — лихорадочно думал я, сегодня Блязер не вложил туда записку, а только устно передал благодарность, денег при себе нет. Если спросит что я тут делаю, скажу что заблудился». Я стал в отчаянии вспоминать, как на немецком языке слово «заблудился». Крутилось слово «die Irre».

Эсэсовец приближался. Он издалека сверлил меня взглядом и с ехидной усмешкой профессионального убийцы опустил руку на кобуру пистолета. «Не отводи взгляда, — шепнул мне внутренний голос. — Не отводи!» Собрав всю волю, я напряженно стал смотреть ему в глаза. Краешком глаза увидел за его спиной мост, а возле него фигуру матери. Она нервно прикладывала руку к груди, готовая броситься мне на помощь. Эсэсовец видел, что перед ним светловолосый, сероглазый мальчик в куртке с меховым воротником, а евреям уже год как под страхом смерти запрещали носить меховые изделия, то есть он видел, что перед ним явно не еврей. К тому же, на улицах гетто уже ни подростков, ни детей не было видно.

Мы неуклонно приближались один к другому. Не сворачивая никуда, я шел прямо, как и в начале, проезжей частью улицы, а он — по тротуару. Я не на миг не отводил взгляд от его мутных, водянистых глаз. Когда мы поравнялись, «ангел смерти» оторвал руку от кобуры и молча погрозил мне пальцем. Так мы и разошлись. Сдерживая себя, чтобы не побежать, я спокойно подошел к матери. Ее трясло, как в лихорадке.

— Больше в гетто не пойдешь, — твердо сказала мать.

55

Наверно ничто так не удивляет и не сердит людей, которые наблюдали за ходом Шоа во Львове, как утверждение некоторых еврейских авторов, что львовяне чуть ли не аплодисментами и овациями встречали трамвайные платформы, заполненные евреями, которых везли на Яновскую или в Лисиничи на казнь. Может и попадались отдельные выродки, одурманенные антисемитизмом, которые проявляли злорадство, но преимущественное большинство львовян откровенно, по-христиански сочувствовало обреченным. Увидев такую платформу, прохожие цепенели и останавливались, склоняя головы, как во время похорон. Женщины по своей природе, органически не могли не ужасаться гестаповским детоубийством. Я неоднократно слышал женские разговоры на эту тему: для них наибольшим преступлением, которое взывает к небу, бесспорно было убийство детей. Церковные структуры, как украинские, так и польские, по возможности пытались хоть как-то спасать, в первую очередь, именно еврейских детей.

Однажды вечером, когда мы все собрались дома, мать рассказала, что встретила Весту Вайсман и та предложила ей взять еврейскую девочку, дочку ее племянницы, чтобы спрятать. «Если действительно после войны объявятся богатые американские родственники, то отдадим ребенка, а если нет, то оставим себе, — мечтательно сказала мать. — Девочка белокурая, голубоглазая, совсем не похожа на типичных еврейских детей. И очень, очень миленький ребенок».

Отец стразу возразил и привел ряд весомых аргументов, почему нельзя адаптировать еврейского ребенка. Во-первых, прежде всего, необходимо было достать где-то «липовое» свидетельство о рождении. Во-вторых, все наши многочисленные родственники и знакомые знали, что у нас нет никакой девочки, а откуда могли появиться в те времена трех-четырехлетние дети, не трудно было догадаться. Наши новые еще малознакомые соседи тоже знали, что у нас нет девочки и как теперь объяснить ее неожиданное появление. Наша семья была украиноязычной, а почему тогда девочка не знает украинского языка. И таких коллизий было полно. Наконец, маленькая четырехлетняя девочка легко могла выболтать при посторонних о себе и своих настоящих родителях.

За укрывательство евреев по оккупационным законам полагалась смертная казнь. Везде по городу были расклеены объявления «Командира Безопасности и СД Галицкой области», что укрывательство евреев — это страшное преступление, заслуживающее смерти и покушение на немецкое дело «построения» Генеральной Губернии. В объявлении сообщалось: «Запрещается принимать евреев в домах и жилищах нееврейской народности. Тот, кто сознательно надает евреям приют, в частности проживание, кормит или укрывает еврея, будет наказан смертью». Сообщалось: «Согласно этого предписания, будут применяться меры полицейского характера против того, кто, узнав о неразрешенном пребывании еврея вне его района проживания, не сообщит об этом в полицию». Те есть предусматривалось наказание о недонесении. Далее информировалось, что, в частности, несут ответственность каждый домовладелец, домоуправ и ответственный квартиросъемщик. О незаконном пребывании евреев необходимо немедленно сообщить в полицию. За такую информацию можно получить вознаграждение.

За опубликованными угрозами наступали конкретные действенные мероприятия. Участковые полицисты регулярно делали в квартирах обыски. Спрятаться в тесных квартирах центральной части города с его сплошной застройкой, было непросто. Возникали проблемы с туалетами, которые, как правило, были общественными на общем балконе. В те голодные годы любопытные соседки любили подглядывать в чужие кухни, в чужие кастрюли, устанавливая, что и сколько варится. Словом, в городе чужие пытливые глаза, при желании, видят много, если не все. Не зря профессиональные конспираторы выбирали для своего пребывания дома вне города. Руководителя польского подполья во Львове, полковника Окулицкого чекисты поймали в особняке возле «Рокса», а Роман Шухевич имел свою последнюю квартиру в отдельном доме на Билогорще. Те евреи, которым удалось укрыться во Львове, сохранились, как правило, именно на околицах города.

В сельской местности немцы пригрозили за укрывание евреев не только казнить укрывателей, но и сжечь всю деревню. Тут применялся принцип коллективной ответственности. В воскресенье возле церкви св. Юра как-то рассказывали, что гестаповский офицер, узнав о проживании в одной из деревень пожилой окрещенной еврейки, которая давно ассимилировалась, прибыл в ее дом и там собственноручно застрелил бабушку на пороге, запретив хоронить ее по христианскому обычаю. Кроме грозных приказов, гестаповцы широко применяли метод «пропаганды нашептывания». Среди населения постоянно распространялись слухи об ужасах, которые творят немцы с теми, кто укрывает евреев. О расстрелах людей, которые укрывали евреев, сообщалось в газетах и в специальных красного цвета объявлениях, которые расклеивали на видных местах. Целью такой оперативной информации было запугивание украинского и польского население.

Возможно мои родители и осмелились бы взять еврейскую девочку, но сложилось так, что где-то на следующий день наша худая и языкатая дворничиха собрала квартиросъемщиков и заявила им приблизительно так:

— Я бедная вдова, мой муж умер, оставив меня с тремя детьми. Немецкий жандарм нас дворников предупредил, что если в доме обнаружат укрываемого еврея, то отправят все семью дворника за недосмотр в лагерь принудительного труда. Я не желаю, чтобы мои детки погибли в лагере. Я за всем гляжу и все вижу. Честно, открыто предупреждаю всех, что при малейшем подозрении пойду и выдам.

Она тут же употребила популярный термин «зденционую» (сдам). В начале 1945 года эта же самая дворничиха говорила жителям: «У меня трое маленьких детей. Советский начальник сказал, что в городе много дезертиров и подозрительных непрописанных личностей. Я за всем гляжу и все вижу. Честно, открыто предупреждаю — в Сибирь за кого-то с детьми не поеду. Замечу что-либо подозрительное — сразу же проинформирую кого следует. Берегитесь!».

Дополнительно масла в огонь подлил дядя Каминский. Он рассказал, как у его знакомого нашли еврея и немцы повесили не только его, но и всю семью укрывателя. Нас пронзил страх, и мать с болью в сердце отказалась взять девочку, о чем потом жалела до конца жизни. Надо обратить внимание, что люди, которые брались укрывать евреев, независимо от мотивов, рисковали не только своей жизнью, но и жизнью своих близких. А это проявление большой личной смелости, длительного граничного риска, словом — тихий героизм.

56

Меня сильно удивило, когда, идя по Городоцкой, вблизи костела св. Эльжбеты, из окна углового дома улицы Хотинской мне приветливо помахали руками и позвали по-имени. Удивленный, я посмотрел в ту сторону — не было сомнений, из открытого залитого солнцем окна на меня смотрели улыбающиеся радостные лица Гизы и Кубы Шнэебаумов. Оказалось, что теперь они живут именно тут, на Хотинской. Теперь в этом доме разместились административные учреждения, а подъезд, выходящий на Городоцкую, после ремонта замуровали. На мой вопрос, почему они, Шнэебаумы, не находятся в гетто, юркая Гиза отрубила четким, твердым голосом:

— А чего нам там быть, ведь мы не евреи.

— А кто же вы? — переспросил я, окончательно сбитый с толку.

— Мы румыны, — ответила Гиза.

— Вскоре уезжаем в Румынию, — добавил Куба.

— И вы не носите еврейских повязок? — переспросил я недоверчиво.

— Не носим и родители наши не носят, ведь мы не евреи, — снова с ударением сказала Гиза, умышленно смотря мне в глаза.

— Нет, так нет, — ответил я, — мне это безразлично. Румыны, так румыны, — хотя на самом деле я был удивлен.

За те десять-одиннадцать месяцев, которые мы не виделись, сестра и брат заметно подросли, повзрослели. Гиза превращалась в красивую чернявую девушку, а Куба заметно возмужал, стал шире в плечах. Теперь Шнэебаумы проживали в просторной двухкомнатной квартире, обставленной добротной, старой мебелью. Им явно неплохо жилось. Родителей не было дома, как рассказал Куба, они работали в солидной немецкой фирме.

Вспомнили былые времена и я попросил завести патефон с шекспировскими монологами.

— К сожалению, патефон пришлось продать, — грустным тоном сообщила Гиза. — В конце-концов мы изучаем не английский, а румынский язык. — Она показала на румынско-польский словарь и еще на какую-то толстую румынскую книгу, которая лежала на столе. Затем Гиза метнулась на кухню, а оттуда вышла в разноцветном, усыпанном цветами фартушке и начала что-то декламировать, как сказала, на румынском языке. Я улавливал только отдельные понятные слова и сделал вывод, что декламируется поэзия, посвященная красоте румынского края.

Куба предложил мне сыграть шахматный блиц из трех партий, и я при активной помощи Гизы проиграл все три. Играли мы с веселыми поговорками. Гиза сыпала незлобными шутками и мне было ни больно, ни обидно проигрывать. Затем Куба показал свои гантели, похвастался наращенными мускулами и предложил побороться. Мальчишки, как молодые петушки, любят по случаю и без случая померяться силой. До этого я постоянно его побеждал. Теперь кряжистый Куба, как я не старался, к большой радости Гизы, поборол меня. Чтобы утешить, Куба подарил мне почтовую марку с изображением красивого молодого мужчины с надписью «Romania».

— Это — наш румынский король Михай, — объяснил Куба.

Я начал рассказывать о трагедии детей Валахов, про Аську Валах, но Гиза решительно оборвала меня, сказав: «Нам об этом неинтересно слушать». Затем Гиза пригласила на кухню на кружку чая. Оккупационный чай не был настоящим, какой-то цветочный, и в него сыпали не сахар, а сахарин. Гиза бросила в кружки по крохотной белой таблетке. Попав в воду, таблетка сахарина бурно с шумом начала растворяться. Вкус от них был приторно сладкий, почти до горечи. Таким был этот немецкий «эрзац» сахар. А когда наступила пора мне уходить домой, Куба попросил:

— Знаешь, мы сейчас никуда не ходим, постоянно сидим дома, только то и делаем, что выглядываем в окно. Приходи к нам чаще.

— Приходи чаще, — радостно поддержала его Гиза.

Я удовлетворенно согласился приходить почаще, и мы договорились, что я пойду в конце недели. Назначили и конкретный день.

— А вы в это время не дернете в свою Румынию? — переспросил я.

— Нет, — ответила Гиза, — мы должны выехать в начале следующего месяца. Не беспокойся. Приходи, мы всегда тебе рады, — сказала она и зыркнула на меня своими блестящими, черными как уголь, глазами. Я уловил какую-то затаенную грусть в ее взгляде.

Прошло обусловленное количество дней и в назначенное время я, радостно возбужденный, пришел на улицу Хотинскую. Окно было закрыто. Я зашел в коридор и позвонил в квартиру Шнэебаумов. Никто не отвечал. Постоял, подождал и снова позвонил — безрезультатно. «Может звонок испорчен», — подумал я, и начал стучать в двери. Никто не отвечал. Наконец, когда я с силой стукнул, открылись двери, но не те, а напротив и оттуда вначале выбежал, гавкая, лохматый песик, а за ним дворничиха. Тогдашних дворничих я узнавал сразу. Почему-то они были преимущественно сердитые, худющие, крикливые и наглые существа, от которых пахло щами, а бывало — и алкоголем.

— Тебе кого? — спросила дворничиха, ничего хорошего не предвещающим крикливым сварливым тоном, а ее собачка начала на меня тявкать.

Я смутился.

— Мне, собственно, надо сюда, — показал я на двери Шнэебаумов.

— А кем ты им приходишься?

— Просто знакомый.

— У тебя к ним какие-то дела?

— Никаких специальных дел, я договорился сегодня с ними встретиться.

— Интересно, что у тебя за дела с жидами? — спросила дворничиха крикливым тоном. Лохматый песик не переставал на меня тявкать.

— С какими жидами? — переспросил я наивно. — Они же румыны.

— Какие еще, такой матери, румыны, — разошлась дворничиха. — Вчера тут была и полиция, и гестапо и твоих жидов забрали. А я не собираюсь за всякую приблудную холеру отвечать. Уходи отсюда прочь, пока я добрая, и не шляйся тут больше. А то позову полицию и тебя еще загребут как еврейского пособника.

Дворничиха начала на меня так орать, вместе со своим песиком, что, казалось, аж на Городоцкой слышно. Я убежал как ошпаренный.

57

Жители дома на улице Каспра Бочковского, в который мы недавно переселились, полностью считались поляками, за исключением малограмотной беженки-украинки с восточных областей. После войны стало известно, что «беженка» — жена офицера НКВД и русская, а не украинка, к тому же учительница. Мой отец, который любил проявлять здоровый скепсис к подлинной идентичности львовских поляков, познакомившись с жителями дома, сказал нам, что все здешние семьи или смешанные, или по происхождению все-таки полонизированные украинцы. Только о наших непосредственных соседях по балкону по фамилии Офман выразился, что разве только они настоящие чистые поляки. И ошибся. Этими соседями были солидная матрона с двумя сыновьями и дочкой. Глава семьи умер еще перед войной. Жили Офманы скромно, если не сказать бедно. В принципе тогда бедствовал весь оккупированный Львов, а о нужде евреев и говорить нечего. Сыновья где-то работали, один из них, горбатый, сумел устроиться в часовую мастерскую, которая находилась недалеко на Городоцкой. Именно он поддерживал на плаву всю семью. Немецкие военные за ремонт часов расплачивались пайковым хлебом. Старший сын и дочка зарабатывали, как и все, мизерные деньги.

Дочка, лет девятнадцати, по имени Екатерина, вела себя как закоренелая полька. Она начала меня в буквальном смысле преследовать, имея на уме утопическое намерение переделать меня в поляка. Кася убеждала меня, что быть поляком — это высокая честь и ответственность. Заметив мою наклонность к чтению, Кася постоянно подсовывала мне патриотическую польскую литературу, а среди ее, — а как же иначе, — библию польского шовинизма «Огнем и мечем» Генриха Сенкевича. Это, наполненное грустью о потерянной империи, псевдоисторическое художественное произведение, которое является частью более широкой «Трилогии», где перемешаны подлинные события с вымыслом, настоящие исторические личности с выдуманными, которое должно доказать исключительную цивилизаторскую роль поляков в Восточной Европе и в частности в Украине, на польских читателей оказывало и до сих пор оказывает завораживающее влияние. Екатерина, вспоминая героев этого романа, впадала в исторический транс, словно в бред. Она задыхалась, выговаривая имена Скшетуського, Заглобы, Яремы и других литературных героев этой книги. Однако вскоре она могла убедиться, что художественные образы в беллетристике — то совсем что-то другое, чем жестокая реальность оккупированного Львова.

Летом 1942 года немцы завоевали почти всю Европу и гитлеровский Третий Рейх достиг вершины своего военного могущества и успеха. Львовяне это начали ощущать на каждом шагу и об этом говорили. Во дворе собора св. Юра после окончания Службы Божьей мужчины, собираясь небольшими группками, обменивались мыслями об актуальных проблемах.

— Посмотрите на немаков, — услышал я однажды, — присмотритесь, как они начали теперь ходить. Словно индюки.

В самом деле, немецкие солдаты летом 42-го ходили напыщенно надутые с особым высокомерием, и так энергично размахивали руками, что ладони чуть ли не касались задницы. Самоуверенность и спесивость немцев тогда достигла своего апогея. На аборигенов смотрели свысока, а если и говорили с ними, то с подчеркнутой гордостью.

Как-то мы стояли в очереди за свекольным «мармеладом», который выдавали по продуктовым карточкам. Эрзац-повидло по немецкому обычаю должно было заменить потребителям и сахар, и жир, и молоко, и что-то еще. Продавщица объявила, что «мармелада» всем не хватит. Возбужденная толпа мгновенно создала клубок у входа в магазин. Вспыхнула перебранка, поднялся шум и гам. Многих женщин дома ожидали голодные детки. На шум подошел немецкий унтер и начал наводить среди аборигенов порядок. Откуда не возьмись у него в руках появился размашистая дубинка и он начал ей бить людей. Лупил куда попало: по головам, по спинам, по плечам, отсекая от очереди так называемых «прилипал», то есть тех, кто не стоял четко в шеренге, а немного сбоку. Таким образом, молотя палкой, прошел вдоль всей очереди. В конце, задыхавшийся, он имел презрительно-торжествующий вид: научил славянскую голытьбу придерживаться порядка. Не пройдет и года, как сотни тысяч голодных немецких военнопленных станут беспорядочно толпится перед котлом с баландой, не придерживаясь ни очереди, ни порядка. Голод — не тетка. Со ста восьми тысяч пленных немцев на Волге домой вернется едва пять тысяч…

В 1942 году Галиция стала глубоким немецким тылом. Во Львове отменили затемнение — вечерами на улицах светились фонари, витрины и кое-где неоновая реклама. На улице Зеленой немецкая гимназия наполнилась детским шумом. Начала выходить немецкоязычная газета «Lemberger Zeitung». Львов онемечивался — в центре возле Оперного театра установили гранитный куб с бронзовой надписью «Adolf Hitler Ring». Сверху в чугунной чаше горел «вечный» огонь. Затем на этом самом месте большевики установили памятник Ленину и, что интересно, в фундамент памятника положили кресты с украинских и польских военных захоронений. Официально Львов на украинском и польским языках надо было называть Лембергом. Все главные улицы получили немецкие названия.

Немецкий административный аппарат пытался взять под свой контроль жизнь галицийского края. Однако цивилизованных немцев на такую большую территорию не хватало. С одной стороны, гитлеровцы очень тщательно следили за чистотой немецкой расы, но с другой — было необходимо, чтобы немцев было много. Проблема каждой оккупационной власти в Галиции заключалась в отсутствии необходимого количества надежных этнических кадров, особенно в средних и нижних звеньях, в тех, которые ближе к местному населению. Немцы начали искать выход и нашли его в фольксдойчах. Существовал ряд специальных государственных учреждений, которые имели задачу выискивать ассимилированных немцев и выявлять лиц немецкого происхождения. Полноправные граждане Германии назывались «reichsdeutsche», а лица немецкого происхождения, которые проживали за пределами немецкого государства, назывались «volksdeutsche». Для этой последней категории стали постепенно расширять круг лиц. Запись на так называемый «volksliste» вначале происходил на добровольных началах. Вначале фольксдойчами считались родовитые немцы от матери и отца, затем — наследники смешанных семей. Спустя планку опускали все ниже и ниже: фольксдойчами признавали лиц, если хоть один из предков в третьем сословии (дед или баба) имели немецкую кров. Со временем лиц, которые имели по материнской линии немецкого предка или имели немецкую фамилию, начали записывать в фольксдойче почти принудительно.

Мы узнали, что Офманы подались нажимам и уговорам и подали заявление на включение их в список фольксдойчей. Их дед оказался немцем и что-то немецкое было по линии матери. Процедура предоставления статуса фольксдойчества продолжалась определенное время. Завершалась она осмотром квартиры специальной комиссией. В один из дней к нашему дому подъехало аж три легковых автомобиля. Из них вышла группа солидных гражданских немцев. У одного из них на лацкане пиджака был позолоченный значок Национал-социалистической немецкой рабочей партии — «NSDAP» (такое официальное название гитлеровской партии). Среди членов комиссии так же были озабоченные, серьезные немолодые немки. Комиссия тщательно проверила жилье семьи Офманов на предмет порядка и гигиены. Рассказывали, что с особой тщательностью члены комиссии осматривали кухню и шкафы с женским бельем. Считалось: настоящая немецкая семья должна культивировать идеальную чистоту. Заключение комиссии для Офманов было положительным.

Вскоре в жизни наших соседей произошли разительные изменения. Старший сын начал носить тирольскую шляпку с перышком и работать во львовской уголовной полиции. Эта полиция, о чем не любят говорить украинофобы, имела значительно больше прав и влияния, чем украинская вспомогательная, и состояла исключительно из поляков с дополнением польских фольксдойче. Известно, что деловодство во львовской уголовной полиции велось на польском языке. Часовщика сразу же поставили директором мастерской. Он уже не должен был сидеть, как раньше, за стеклом витрины, на глазах у прохожих. Екатерина стала секретаршей в каком-то немецком учреждении. Но главное: как фольксдойче, они были прикреплены к специальному немецкому магазину. Оттуда носили белый хлеб, масло, ветчину, колбасы, голландский сыр, французские вина, рыбные консервы и подобные, недоступные львовянам, продукты. К тому же — в надлежащем количестве. А еще — получать одежду, обувь и тому подобное. И, конечно, имели различные привилегии.

Вскоре им выделили новую квартиру на улице Тарнавского. Я туда ходил один раз, чтобы отдать Касе забытую книжку. Офманы теперь занимали целый этаж в солидном доме австрийской постройки. Квартира имела высокие, просторные комнаты, полные красивой мебели.

— Катрин, как же быть с гордостью польки? — въедливо спросил я девушку.

— Я этого не желала, — ответила Екатерина, — но что поделаешь, так сложилась жизнь. Мы — немцы.

Фольксдойче во Львове и Галиции рекрутировались почти исключительно из польской среды. Их количество во Львове оценивается как девять тысяч лиц. Из истории известно, что русские князья, а затем польские короли, приглашали немецких ремесленников селиться в галицийских городах. С течением времени немецкие горожане ассимилировались, слились с польскими горожанами. С тех пор немалое количество немецких фамилий имеют представители польской интеллигенции. Некоторые львовские фольксдойче, зная местную обстановку, принимали участие в вылавливании евреев, которые скрывались за пределами гетто. Они же часто натравливали немецкие власти на украинцев.

58

Обширная территория, прилегающая к Святоюрской горе со стороны улицы Городоцкой, согласно решения магистрата, застройке не подлежала, чтобы не портить панорамы архитектурного ансамбля в стиле барокко. К слову, именно с этой стороны, в частности от улицы Ярослава Мудрого, святоюрская гора имеет наиболее величавый вид. До Второй мировой войны широкое подножье, или «подошва», Святоюрской горы, которое находилось в собственности Греко-католической церкви, сдавалось в аренду различным предпринимателям. Арендаторы хранили тут под открытым небом строительные материалы. Иногда летом на месяц-другой на этой площади разворачивался лагерем разноцветный луна-парк с различными аттракционами, который приезжал во Львов на гастроли в основном из Австрии или Чехословакии. Остальное время, как было сказано, площадь использовали под склады кровельных материалов, досок, брусьев, паркета и других строительных изделий. От пешеходного тротуара склады отделял сплошной, высокий забор, покрашенный в ярко-голубой цвет, который делал участок Городоцкой улицы светлым и веселым.

В 1941 году удирающие в панике от немцев энкаведисты подожгли склады. В военном хаосе их никто не брался тушить. Пылали они несколько дней, окутанные едким черным дымом, потому что, кроме легкогорючей древесины, там складировалась пропитанная дегтем кровельная толь. Вследствие пожара выгорело все, вместе с голубым забором.

Под Святоюрской горой осталось сплошное черное пятно пожарища. Так больше года пустырем простояли, покрытая густой копотью, земля и остатки недогоревшего забора.

Напротив подножья, через дорогу, на Городоцкой расположен монументальный комплекс сооружений казарм Франца-Фердинанда, известный с времен ожесточенных украинско-польских уличных боев в 1918 году. Стены казармы, и это было заметной приметой, густо обвивал зеленый плющ (после войны новые хозяева его уничтожили). В период немецкой оккупации, придерживаясь австрийской традиции, тут разместили базовую казарму — «Soldatenheim». Над воротами развевался черно-бело-красный флаг с «гакенкрайцем» и круглосуточно на воротах стояла охрана. Контраст между с тщательностью ухоженной, покрытой зеленью казармой и соседним пепелищем не мог не бросаться в глаза. Наверно, постоянный вид из окон казармы разоренной земли, на которой ни трава расти не хочет, ни пташка сесть, влияло на настроение солдат, напоминая им в глубоком тылу опустошительные фронтовые пейзажи.

Так или иначе, но летом 1942 года пришла к святоюрскому подножию немецкая геодезическая партия и начала размечать территорию. А в сентябре на изувеченную землю привели из гетто несколько рабочих бригад, как выяснилось, разбивать новый городской парк, который украшает Львов и поныне. Проходя как-то около этого места, я ненароком увидел среди толпы работающих людей Мойсея Штарка. Подойти к нему сразу я не осмелился, опасаясь конвоя. На то время одиночные евреи исчезли с улиц города. Теперь их можно было увидеть только в шеренгах колон в сопровождении конвоя. Настороженно озираясь вокруг, я с удивлением обнаружил полное отсутствие каких-либо надсмотрщиков. Не видно было ни гестаповских жандармов, ни «аскаров» (напомним, так назывались русскоязычные конвойные), ни украинских полицейских, ни еврейских полицейских. Бригады трудились свободно, без никакой внешней полицейской охраны.

Взбодренный таким, казалось, благоприятным стечением обстоятельств, я смело подошел к Мусе и радостно, эмоционально поздоровался. В ответ Мусе что-то неприветливо буркнул, не переставая долбать киркой спекшуюся землю. Почему-то он не проявлял желания общаться со мной. На вопрос о судьбе бывших общих еврейских соседей неохотно кратко обронил: «Не знаю. Наверно, не живут». Только когда я спросил о брате, он четко ответил: «Его расстреляли немцы».

— Но он же доктор? — удивился я, помня распространяемые слухи, будто врачей немцы не трогают.

— Что из того, что доктор? Для них он, прежде всего, еврей.

Мусе не выпускал из рук кирку, и наш разговор никак не клеился. Озадаченный его неприветливостью, я поплелся домой. Идти недалеко: на улицу Каспра Бочковского. Материальное положение нашей семьи тогда улучшилось. Как я уже говорил, отцу удалось бросить голодную работу в типографии и устроиться чернорабочим на бойне. Надо добавить, что на основных продовольственных производствах Львова во время оккупации, как и раньше, поляки занимали чуть ли ни все «хлебные» места: скажем, на водочных заводах Бачевского, на городском пивзаводе, на кондитерской фабрике «Бранка» (теперь «Світоч»), на мукомольной фабрике, в городских пекарнях и т. д.

Дома я рассказал матери о неожиданной встрече с Мойсеем Штарком. Отреагировала она моментально. Через несколько минут с огромным бутербродом я уже мчался назад на Городоцкую. А там, на святоюрском подножии, работа продолжала кипеть: очищали сожженную землю, выравнивали, перекапывали, переносили. Расставленные по всей территории бригады работали неутомимо, словно муравьи. Мусьо, не снижая темпа, и дальше заядло махал киркой. Увидев в моих руках пакет с бутербродом, он на минуту прервал работу. Глотая голодную слюну, Мусе испуганным тоном стал энергично отказываться от гостинца. И тогда, вдруг, с моих глаз спала пелена. Стало понятным его поведение. Ведь он боится конвоя, а роль конвоиров выполняют еврейские бригадиры. Как раз один из них, атлетического телосложения, опираясь на длинную палку, с недовольным видом исподлобья смотрел на нас. Мусьо от его взгляда сник и снова схватился за кирку. Бригадир крикнул, чтобы я убирался прочь, не мешал работать.

Когда бригадир отвернулся, мне удалось ловко засунуть пакет с бутербродом Мусе за ремень, а он моментально прикрыл его рубашкой.

— Не заметил? — боязливо спросил Мусе.

— Нет.

— Передай маме, что сердечно благодарю.

— Мама просила передать, что готовит вам большой пакет с едой, где-то через час вам принесу.

— Не надо на сегодня больше ничего, — сокрушенно ответил Мусе. — Нас при входе, на воротах в гетто, тщательно обыскивают. Найдут — отберут, еще строго, очень строго накажут, — он с горечью вздохнул.

— Еще раз поблагодари маму, а теперь уходи. Мне надо выполнить норму, — он осторожно посмотрел в сторону бригадира.

Я отошел от Мусе, но как прикованный наблюдал за необычным работником. До сих пор я знал землекопов с лопатами как лиц маргинальной судьбы с плюгавыми, тупыми, заросшими щетиной мордами, неряшливых, опухших от алкоголя, в грязной, неопрятной, порванной одежде. Ведь на черные, земляные работы нанимались те, кто уже нигде не мог найти работу через отсутствие какой-либо квалификации или беспросветный анальфабетизм, или от беспросветного пьянства.

Но теперь я видел перед собой подчеркнуто аккуратно одетых землекопов, чисто вымытых, тщательно побритых, с белоснежными еврейскими опознавательными повязками на рукавах. Эти люди, явно образованные, наверно имеющие достойные специальности, и только под страхом смерти вынужденные взять в руки лопаты.

Не было сомнений, еврейские бригадиры строго следили за своими работниками. Они на них сердито покрикивали, угрожающе размахивали палками. На Соловках в двадцатые годы тоже ввели аналогичную самоохрану — «самокарауливание», когда подобранные тюремным начальством арестанты охраняли других себе подобных. Мечта тюремщиков: заключенный стережет сам себя — была не чуждой и гестаповцам.

Я пошел домой с надеждой, что завтра увижу Мусе снова. Однако Мойсея Штарка я не увидел ни завтра, ни на следующий день, ни на третий, четвертый… Больше я его так и ни встретил никогда.

59

Выжить гражданскому населению трехсоттысячного Львова на мизерные немецкие «лебэнсмиттэлькатре» было невозможно. Жители гетто официально получали в половину меньше норму продовольствия (на практике еще меньше), то есть были поставлены на грань голодомора. Тогда говорилось, что украинцы и поляки получают 50 % от пайка гражданских немецких лиц — фольксдойче, а евреи — только 10 %. На самом деле пропорции были еще больше.

Чтобы как-то выжить, люди за спиной оккупационной администрации доставляли харч из деревни. Немцы этому всячески препятствовали, выставляя на околицах города и вокзалах полицейские заграждения. У крестьян отбирали продукты, даже забирали у деревенских женщин банки с молоком. Лиц, которые увеличивали нелегальный товарообмен между городом и деревней, немцы прозывали спекулянтами. Борьба со спекуляцией не давала да и не могла дать результатов. Торговля для многих стала единственным способом выживания. Масса войск различных армий — союзников Германии, которые прокатывались через город, тоже втянулась в нелегальную торговлю. Как я уже упоминал, немецкие солдаты обменивали в основном на шнапс свои армейские пайки. Случалось, что у них можно было купить армейскую обувь и белье. Значительно в большем объеме торговали венгерские и словацкие военные, которые, пользуясь близостью ко Львову границ своих стран, занимались контрабандой. Прославились коммерческим умением и итальянские солдаты. В светлых голубых мундирах, веселые, музыкальные итальянцы, которые беззаботно ехали на восточный фронт, прихватив с собой мандолины и гитары, торговли всем, чем могли, включая и оружие. Взамен брали валюту, серебро, драгоценные камни и гонялись за девушками.

Наш дальний родственник из Мостиски Павел поддался общей моде и принялся за коммерцию. Начал торговать женской обувью. Когда Павел появлялся у нас, то своей энергичностью, остроумием, рассказыванием различных историй вносил струю развлечения в повседневную мрачную жизнь. Спел он нам актуальную песенку-пародию о спекулянтах:

Ми — українські шпекулянти,

Рушаємо лавами на Львів,

Веземо масло, сир, сметану,

І самогон із буряків.

Вже доїжджаємо до Львова,

Аж німачисько крикнув: «Гальт!»

А я йому відповідаю:

Я — український шпекулянт.[18]

Во Львове была острая нехватка кожи, потому что немцы забирали себе все. Городская обувная фабрика, по-немецки «Schuhfabrik», перешла на выпуск обуви из дерева, так называемых «деревняков», «древняков». Летом в деревянной обуви еще можно было как-то ходить, но зимой не было сил. Я сам летом ходил в «деревняках». Подошва изготавливалась из мягкого дерева, а верх — из свиной кожи или плотной ткани. Для гибкости подошва разделялась на две неравные части там, где начинаются пальцы. Слабым местом такой обуви было соединение между двумя частями подошвы. Характерный звук при ходьбе «деревняков» напоминал молотьбу цепом по доске.

Поговаривали, что немцы стремятся, чтобы все аборигены ходили в «деревняках», однако вопреки немцам зажиточные львовяне — как мужчины, так и женщины — демонстративно носили высокие блестящие кожаные сапоги, которые называли «англиками» (английскими). На обувной фабрике польское подполье совершило диверсию и цех «деревняков» полностью сгорел. Распространился слух, что жандармы в трамваях делают облавы, вынуждая женщин, одетых в «англики», отдать сапоги, а взамен дают им «деревняки». На «Кракидалах» сразу же была сочинена сатирическая песенка на эту тему, в которой фигурировали «бомбовцы» (так называли немецких жандармов) и «моя тетушка» («цьоця»). Приведу для колорита несколько строк из этой песенки:

Сахарина — пастилькова,

Мука з гіпсом — люксусова.

Файдулі, файдулі, фай.

А в трамваї страшні крики,

Бо знімають з ніг «анґліки».

Файдулі, файдулі, фай.

Той «бомбовець» ся підсуває

І з «анґліків» її роззуває.

Файдулі, файдулі, фай.

Тепер моя цьоця має «анґліки»

Зі спаленої «шуфабрики».

Файдулі, файдулі, фай.[19]

Павел уловил коньюктуру на женскую обувь и начал возить из Кракова во Львов модельные туфли. В Кракове была в продаже женская обувь. Добавлю, что в то время раздобыть мужскую обувь было значительно легче. На «Кракидалах» всегда можно было купить военные ботинки. Занимался коммерцией Павел не один, а со своим другом Максимом. Шустрый Максим запасся документом, что он обучается на курсах профессиональных лесников. Такой же «аусвайс» каким-то образом достал и Павел. Вдвоем они начали ездить поездом Львов-Краков и обратно. На железнодорожных вокзалах пассажиров и их багаж проверяла специальная железнодорожная полиция «Bahnschuzpolizei». Контингент «баншуцов» в основном состоял из поляков. Длительное время Павел и Максим возили небольшие партии обуви и им как-то удавалось не привлекать к себе внимания «баншуцов».

Однажды краковский продавец, с которым они имели дело, предложил приятелям большую партию женской модельной обуви. Предложение соблазняло: одноразовая прибыль обещала быть высокой. Сложность заключалась в перевозке. Объемистый багаж невозможно было утаить. Приятели решили рискнуть, придумав хитромудрую уловку. На вокзале в Кракове через пропускной пункт первым пошел разговорчивый Павел. Он нес большой чемодан, и ему приказали сразу его открыть. Увидев новенькие женские туфли «баншуцы» загорелись конфисковать их. Но сразу разочарованно остановились — все туфли были на левую ногу.

— Что ты с ними будешь делать? — спросил удивленный немецкий жандарм, который был старшим на посту.

— Попробую часть левых переделать на правые — «aus links nach rechts», — ответил смиренно Павел.

Немец сплюнул, поляки — «баншуцы» рассмеялись от такой глупой затеи. Павел хорошо поставленным львовским диалектом, от которого поляки растаяли, сказал, что может что-нибудь и выйдет. «Баншуцы» уговорили жандарма пропустить симпатичного львовского чудака. Павел тут же притаился в углу первого вагона и не показывался до начала отправления поезда.

А посадка продолжалась. Под конец ее к пропускному пункту подошел со своим чемоданом Максим. Когда «баншуцы» его открыли, обнаружили, что он тоже полон женских туфель, но на правую ногу. Жандарм понял, что таким способом его обвели вокруг пальца, а «баншуцы» рассмеялись от проделки львовских гуляк. Максима пропустили. На львовском вокзале, согласно договоренности, приятели поменялись местами. Первым с правыми туфлями на контрольный пункт пошел Максим. Львовский жандарм удивился, зачем ему одни правые туфли, но тот объяснил, что он «arme Student» будет переделывать «aus rechts nach links». Сбитый с толку жандарм пропустил его, и Максим, как можно быстрее исчез из территории вокзала. Когда в конце проверки поезда появился Павел с чемоданом туфлей на левую ногу, — жандарм впал в ярость. Он продолжал давать ему пощечины по лицу, а тот все монотонно говорил «ich bin arme Student» и покорно, как Швейк, стоял, не уклоняясь от оплеух. Согнав злость, жандарм рассмеялся и приказал «бедному студенту» немедленно убраться вон и больше не попадаться на глаза. Так друзьям удалось провернуть свою сделку.

Павел был мастером рассказывать житейские истории, которые ему встречались. Одна из них, связанная с убийством евреев, наиболее мне запомнилась. Однажды Павел приехал откуда-то из околицы Брюхович, где у него был торговый партнер по имени Иван, очень грустный. «Какими зверями бывают люди в наше время», — начал он свой рассказ. — Вчера к моему Ивану утром пришел полицейский из их же деревни. У односельчане об нем было нехорошее мнение. Еще до войны он был замешан в уголовщине, не гнушался и разбоем. С приходом немцев хотел попасть в украинскую милицию, но его туда не взяли. Зато немцы с охотой приняли его в свою полицию.

— Бери три лопаты и иди со мной, — приказал Ивану полицейский.

— Я взял лопаты и пошел с ним, — продолжал далее Иван. — Пришли на опушку, когда смотрю — к дереву привязаны две голые женщины. Они имели беззащитный, жалкий вид. Видимо, простояли целую ночь в голоде и холоде. Полицай объяснил, что это еврейки, которые убежали из эшелона в лагерь. Немцы перед посадкой в вагон раздели их, что бы не убежали.

— Я их поймал, — похвастался полицай.

Женщины жалобно скулили, словно маленькие дети. Выглядели как дочь с матерью. Полицейский отвязал их, вручил по лопате и приказал копать. Одну лопату дал мне и приказал тоже копать яму. Сгоряча, — рассказывал Иван, — я принялся копать, но опомнился и спросил — зачем мы копаем?..

— Могилу для жидовок, — объяснил полицай. — Немцы приказали мне порешить их самому.

— Не буду я копать, — сказал я и бросил лопату.

Полицай направил на меня винтовку.

— Копай!

Я перекрестился и сказал:

— Можешь меня застрелить, но для живых людей я копать могилу не буду.

Я видел, у него было намерение выстрелить, но дома знали, что он меня забрал и, наверно, поэтому побоялся.

Старшая еврейка изнеможенно повалилась, она только тихо плакала. Молодая встала на колени, вся дрожит от страха и холода и умоляла:

— Господин полицейский, не убивайте нас, мы вам ничего плохого не сделали. Отпустите нас, мы тихонько себе пойдем.

В ответ полицай толкнул ее дулом винтовки в ребро и гаркнул: «Копай яму, кому сказал!»

— Я отошел прочь, — продолжал Иван, — стал на расстоянии за кустами и наблюдаю. Яма была неглубокой и полицай принялся сам за лопату, немного неохотно покопал. Затем приказал женщинам лечь лицом вниз и дважды выстрелил. Закинув винтовку за плечо и сам ушел. Я вернулся, чтобы забрать лопаты. Еврейки лежали с простреленными головами, в неглубокой ямке. Насыпал я им тогда могилу, чтобы звери не разносили человеческие кости.

60

До войны во Львове были известны три футбольные, или, как тогда называли, команды копаного мяча: «Украина», польская «Погонь» и еврейская «Хасмонея». Когда они встречались между собой, то стадионы были переполнены возбужденными болельщиками, словно выступали национальные сборные. Вспоминаю, каждый раз, когда футболисты «Хамонеи» забивали противнику гол, разносился страшный визг и вверх летели черные еврейские шляпы. Когда гол забивала «Украина», то стадион длительное время скандировал «Е, е, е!». Поддерживали свои команды болельщики выкриками: «Украина» темпо!», или «Хасмонея» темпо!». Неудачные решения судьи комментировались выкриками: судья — «кальош» (калоша) и советовали судье лучше «доить канареек», чем заниматься футболом. Война прекратила «большой» футбол в городе. Однако подростки продолжали себе гонять мяч, уж очень привлекательная эта игра для мальчиков.

Проходя по улице Гербестштрассе (ранее Пельчинская, затем Дзержинского, теперь Витовского) мимо нынешнего парка отдыха им. Богдана Хмельницкого, я увидел как ребята играют в футбол. Тогда на месте парка был пустырь. Пораженный, я застыл на месте — давненько не видел живого футбола. Играли две команды подростков, но в половинном составе: по шесть полевых игроков и вратари. В одной из команд не хватало шестого игрока. Неожиданно ко мне подбежал один из футболистов и спросил:

— Хочешь с нами играть?

— Хочу, — согласился я.

— Так присоединяйся!

Я вместе со всеми начал увлеченно гонять мяч, забыв обо всем на свете. В разгар игры краем глаза заметил, что к одному из игроков подошел подошел взрослый мужчина и что-то шепнул ему на ухо. Тот тоже шепнул другому и так по кругу, но без меня. После общего перешептывания игра неожиданно прекратилась, ребята, не прощаясь, внезапно собрались и неожиданно покинули «футбольное» поле. Куда-то исчезла и мелюзга, которая до сих пор наблюдала за игрой. Остался только я, озадаченный таким непонятным поведением, и еще один светловолосый мальчишка. Мы были одинакового роста и немного схожи один на другого.

— Какая муха их укусила? — удивленно спросил я.

Светловолосый пожал плечами и развел руками. С пустыря на улицу мы вышли вместе. Оказалось что нам по дороге, и мы пошли вверх по улице Гербстштрассе.

— Игру прекратили из-за меня, — внезапно сердито пробормотал он. Мы прошли бывшую резиденцию НКВД, а теперь резиденцию гестапо, и дошли до трамвайного парка. Светловолосый обратился ко мне:

— Знаешь, я тут недалеко живу, пошли ко мне, покажу классную игрушечную берлинскую железную дорогу, ты такой еще не видел, покатаемся на велосипеде.

Я согласился. Мы свернули на Вулецкую (теперь Сахарова) и остановились перед кварталом добротных конструктивистских каменных домов на Каштеливке, которые во Львове называют «типа люкс». Квартал начинался на нынешней улице Б. Романицкого, его перегораживал шлагбаум, около которого стоял в каске с винтовкой немецкий часовой. Мой спутник смело подошел к часовому, что-то прожужжал на немецком языке и потянул меня за рукав. Так неожиданно я оказался по другую сторону шлагбаума. Наверно я имел полностью растерянный вид, потому что светловолосый рассмеялся:

— Ты не знаешь: я — немец, а хорошо говорю по-польски, потому что жил в Силезии. Теперь понимаешь, почему со мной не хотят играть в футбол. А ты какой национальности? — спросил он.

Я сказал. Он стал внимательно меня рассматривать.

— У украинцев не часто попадаются серо-голубые глаза, — заметил он. — Вообще ты расово смешанный тип, — добавил, называя антропологические термины и давая мне квалифицированную расовую характеристику.

Квартира, в которую привел меня новый знакомый, поражала своим люксусом. Длинный коридор, большая, удобная кухня, высокие просторные комнаты, большие окна. Ванна с зеркалами, выложенная снежно-белой кафельной плиткой. Отдельный большой туалет. Пол покрыт толстыми разноцветными паласами, на стенах красивые ковры. Нарисованные маслом в бронзовых рамах картины. То тут, то там сияя узорчатыми росписями «напольные» вазы, скульптурная пластика. С потолка свисали роскошные люстры, переливчато сверкая хрусталем. Комнаты обставлены роскошной стильной мебелью из дорогой заморской древесины. За стеклом массивного буфета — дорогая фарфоровая посуда, хрустальные рюмки, бутылки с различными этикетками. В большой комнате — концертный рояль.

У мальчика была отдельная личная комната. Кроме берлинской железной дороги, в самом деле интересной, с мостами, переездами, виадуками, туннелями, депо, у него был прекрасный конструктор, из которого можно было собрать почти все: автомобиль, самолет, подъемный кран и много других интересных вещей. Во время демонстрации всех этих технических чудес я невольно толкнул дверь в соседнюю комнату и заглянул.

Мальчик подбежал ко мне и предостерег: туда нельзя, это — кабинет отца. Через порог я увидел большой письменный стол с телефоном и портретом Гитлера в металлической рамке. Рядом — большой ламповый радиоприемник марки «Телефункен», похожий на тот, что у нас отобрали.

— Дома нельзя держать ламповый приемник, — заметил я.

— Папе можно, — с усмешкой ответил мальчик.

— А где работает твой папа? — собрался с силой я на вопрос.

— В Гестапо, — он махнул рукой в сторону ославленного здания.

— Почему ты испугался, — рассмеялся он. — Гестапо страшно только для большевиков и евреев. Они — враги Рейха.

Я знал, что это неправда. Гестапо преследовало всех: и украинцев, и поляков. Николай Щур недавно рассказал нам, что львовское гестапо замучило до смерти краевого руководителя ОУН «Легенду». Его били очень долго и сильно, пока он не скончался. И еще тогда я вспомнил предупреждение родителей. Часть улицы Бочковского, где теперь я жил, и часть соседней улицы Дембинского занимали виллы. Их заселяли офицеры. В одной из вилл проживал немецкий генерал, там тоже стоял часовой. К генералу приехали внуки, одетые в форму «гитлерюгенда»: короткие штаны, бронзового цвета рубашки, галстуки, на ремнях финские ножи. Как-то те немчики зацепили нашего товарища и побили его. Родители всей улицы предупреждали своих сыновей не приближаться к немецким мальчикам.

— Мне пора, — сказал я. — И так у тебя засиделся.

Гестаповский сынок пытался меня еще задержать, но я настоял на своем.

— Ну, хорошо, — сказал он, — я тебя проведу, иначе солдат тебя не выпустит. Мне бывает скучно одному, — признался он, — я мог бы с тобой дружить. Ты мне понравился.

Возле шлагбаума он взял с меня слово, что в пятницу в три часа приду снова.

Я сдержал слово. Но спустя. Как-то в пятницу, когда на стене трамвайного парка часы показывали три часа (теперь этот корпус с часами снесли), я вспомнил о своем обещании. Была поздняя осень 1945 года. Я свернул в знакомый квартал. От шлагбаума не осталось и следа. Я узнал дом и зашел в знакомый подъезд.

— Тебе каво? — грозно спросил меня вооруженный милиционер, который сидел на табуретке возле тумбочки с телефоном.

Я молча, тихонько закрыл за собой двери подъезда.

С того дня у меня заронилась мысль, которая с течением времени переросла в твердое убеждение, — в городе Львове распределение жилья существует если не по национальному, то наверно по языковому признаку. Ведь во всех этих импозантных австрийского периода домах, где высота квартиры от пола до потолка достигает пяти метров, где многокомнатные квартиры имеют парадный и черный входы, где есть большие ванные комнаты и туалеты, а на лестничных площадках зеркала, — украиноязычные жильцы никогда не проживали. Так характеризовал мне эти квартиры один знакомый еврей: «Поверьте человеку с опытом, который много видел, таких квартир не имеют даже московские министры». И в тех модерных комфортных «люксовских» домах с бесшумными лифтами, где квартиры имеют по сто и больше квадратных метров, где на крыше — солярий, а стены между двумя комнатами можно, при необходимости, сдвинуть и создать бальный зал, тоже никогда не проживали украиноязычные семьи. Тем более — в комфортабельных виллах, разбросанных в юго-западной части города. Уже в процессе проектирования, первоначально, эти жилища предназначались для богатых, обеспеченных людей: для руководства гражданской и военной администрации, для полиции и буржуазии. Среди этих категорий украиноязычных людей во Львове почти не было.

Во Львове менялись власти и переходили, словно эстафетная палочка, от одних оккупантов к другим дома, виллы, квартиры. Самое лучше наглядно это прослеживается с жильем сотрудников политической полиции — основной опоры тоталитарного режима. Работник польской «двуйки» бежали в 1939 году куда глаза глядят, побросав на произвол все, что нажили. В 1941 году чекисты, в свою очередь, бросили свои квартиры и все что там было. Гестаповцы в 1944 году тоже бросили мебель, ковры, шкафы с одеждой и обувью, постельное белье, посуду и все остальное. Но с немецкой аккуратностью оставили пустыми тюрьмы, а камеры убранными.

61

Расположенная в центре города улица Солнечная (теперь Пантелеймона Кулиша) является оживленной городской артерией, по которой когда-то ходил трамвай. Застроенная стильными сецессийными домами, Солнечная находилась рядом со старым Краковским рынком и уже несуществующим рынком Теодора (теперь тут клуб «Миллениум»). Издавна улица носила торгово-деловой характер. Во времена немецкой оккупации в конце Солнечной, где возвышается арка железнодорожного моста, начиналось еврейское гетто. Вход и выход оттуда евреев жестко контролировался, а неевреям заходить в гетто строго запрещалось.

Война войной, но нужда добывать хлеб насущный гнала людей на рынки, чтобы там что-нибудь продать или купить. В ту пору расположенная вблизи центральных городских базаров Солнечная напоминала растревоженный муравейник. Многочисленные прохожие торопясь, постоянно сосредоточенно сновали по тротуарам. Улица гудела от движения.

Однажды в 1942 году после обеда я попал на Солнечную с намерением выйти на площадь Теодора. Вскоре заметил, что ритм улицы, ее повседневное нормальное пульсирование почему-то нарушено. Волна прохожих, которая двигалась из центра вниз по левой стороне, в одном месте останавливалась перед каким-то препятствием, словно течение воды перед скалой, и растекалась по обеим сторонам. Таким образом, много людей переходило в том месте на другую сторону улицы. Те, которые шли снизу, тоже прижимались к стене дома и замедляли движение. Когда я приблизился к этому замедляемому месту, то услышал предупредительный шепот: «Осторожно, впереди прется «бомбовец». Львовяне словом «бомбовец» почему-то называли немецких жандармов. Их боялись и страшно ненавидели. Вообще немецкие жандармы отличались в Украине особенно дикой жестокостью.

Я как-то не рассчитал, не снизил шаг, и передо мной внезапно выросла спина немецкого жандарма. Жандарм находился на патрульной службе, при «исполнении», на голове — шлем, застегнутый ремешком на подбородке, на плече — винтовка. Обыкновенные рядовые солдаты ходили по улицам в пилотках без оружия, только офицеры носили пистолеты. Вокруг жестокосердечного жандарма образовался своеобразный вакуум. От прохожих его отделяла невидимая стена страха и ненависти. На два-три метра перед ним, и на столько же сзади него образовалось пустое пространство. Ближе никто не подходил. Пешеходы обходили палача, чтобы, не дай Бог, не прикоснуться: последствия могли быть катастрофическими.

Жандарм двигался медленно, часто останавливался, всматриваясь сурово и внимательно в человеческий поток. На бульдожьей, откормленной роже играла самодовольная улыбка. Ведь он тут завоеватель, повелитель расово неполноценных аборигенов, которые дрожат перед ним от страха. Обгонять немца я тоже не осмелился и продолжал идти за ним на расстоянии двух-трех метров. Среди встречного потока людей, которые шли вверх от моста, неожиданно мелькнула нарукавная повязка со звездой Давида. Ходить евреям по городу без специального сопровождения не разрешалось. Не было сомнений, снизу, из гетто, в многолюдном течении прохожих шел одинокий еврей. Вскоре я его четко увидел: среднего возраста, с виду интеллигентный, до истощения исхудавший, в простой чистой одежде. Он целенаправленно нервной походкой куда-то торопился, мало обращая внимания на окружающих. Увидев еврея еще раньше чем я, немецкий жандарм, который тут же застыл на месте, как охотничья собака, которая унюхала добычу. Жандарм, не сводя глаз с несчастного, который утонув в собственных мыслях быстро приближался, стал медленно, крадучись снимать с плеча винтовку. Ощутив инстинктивно смертельную опасность, еврей резко поднял голову и встретился взглядом с немцем. Он и сам на мгновение заворожено оцепенел. Перед ним стояло видимое воплощение смерти. Охваченный паникой, еврей лихорадочно начал оглядываться по сторонам. Спрятаться было негде. Оставалось одно спасение — убежать. Он повернулся, пытаясь протолкаться сквозь плотную толпу прохожих назад в сторону гетто. Жандарм тут же поднял оружие и стал спокойно целиться в гущу прохожих. Еврей менял местонахождение, а дуло ружья двигалось вслед за ним. Беглец обернулся. Стало понятно, что немец готов начать пальбу прямо в толпу. Чтобы этого не случилось, еврей выбрался из потока пешеходов на свободную проезжую часть улицы и бросился бежать. Трамвай, который двигался сверху, остановился — водитель заметил что происходит. Это была отчаянная попытка спрятаться. Мужчина бежал вяло, слишком медленно — ему явно не хватало сил, или, вероятно, охватила резигнация. Жандарм тщательно прицелился. Грохнул выстрел и одновременно беглец, словно подкошенный, упал на мостовую, лицом вниз. Пуля пробила голову навылет. Палач не спешил подойти к своей жертве. Он с удовлетворенным выражением закурил сигарету. Какая-то немолодая женщина накрыла окровавленную голову убитого газетой и перекрестилась.

А уличная толпа молча, безэмоционально, вроде ничего не произошло, продолжала торопится по своим делам — кто вверх, а кто вниз. Тоталитарный режим не только творит зло, он очерствляет человеческие души, делает их трусливыми, подлыми, ничтожными. Тоталитаризм приучает людей за маскированным безразличием прятать свой страх и с невозмутимостью наблюдать за страданиями жертв преступного режима. В Харькове и в других городах на прилегающих к вокзалу улицах каждое утро десятками лежали умирающие, опухшие крестьяне, а толпа прохожих, опустив глаза, обходила их.

62

Дяде Каминскому, мужчине в годах, который страдал полиартритом, уже было нелегко добраться со Стрелецкой площади, где он проживал, к нам на улицу Каспра Бочковского своим ходом. Должен был ехать трамваем. Ближайшая от нашего дома остановка была недалеко от улицы Королевы Ядвиги (теперь Марка Вовчка), почти возле самых ворот солдатского борделя, который размещался в высоком доме на Городоцкой, 46. У входа в бордель частенько собирались стайки молодых немецких солдат, которые возбужденно шумели.

— Ржут под борделем, словно жеребцы, — с отвращением говорил дядя, — проклятые швабы не имеют стыда, открыли себе бордель в людном месте. Стыд и срам!

Слушали его моралистские выпады со снисходительностью, потому что в нашем доме существовал свой, не немецкий Содом и Гомора. На первом этаже проживала молодая женщина по имени Гелька, которая вела развратный образ жизни. У Гельки постоянно собирались разгульные компании. В этом гнезде разврата дудлили самогон, который поляки называют «бимбер», и играли на деньги в карты. Оттуда часто можно было услышать модную песенку:

My młodzi, My młodzi,

Nam bimber nie zaszkodzi![20]

Уже летом 1941 года во львовских парках можно было наблюдать молодые пары: немецкий офицер и, преимущественно, польская девушка. Опрятные немецкие офицеры, в противовес советским, выглядели культурнее и симпатичнее. А девушки, известно, любят молодых военных, особенно офицеров. Этой ситуацией, и небезуспешно, пыталось воспользоваться польское подполье. Одним, по мнению украинцев, коварным приемом была так называемая «политика юбки», когда оккупационным вельможам и бюрократам подсовывали в качестве стенографисток, секретарш, переводчиц рафинированных любовниц.

В доме напротив проживала одна из них — красивая полька, которую звали Грета. Работала Грета переводчицей у какого-то немецкого начальника. Используя служебные возможности и женские прелести, эта метресса добывала оккупационные бланки: «аусвайсы», различные разрешения и пропуска. Грета помогала устраиваться знакомым полякам на такую работу, откуда не забирали в Германию на принудительные работы. Так что помогала своим, как могла. Грета своевременно не выехала в Польшу и получила от советского трибунала восемь лет за «сотрудничество с оккупантами». Выйдя из заключения, Грета как-то при встрече жаловалась мне, что осудили ее несправедливо, ведь она «крутила» с немцами по понуждению и согласию аковского подполья.

«Политика юбки» давала свои результаты. Поляки все более влияли на немецкую оккупационную администрацию, на всяких там крайсгауптманов, ляндкомиссаров и ляндвиртов. Лучше образованные чем украинцы, имея больше людей, знающих немецкий язык, львовские поляки становились для немецких оккупантов незаменимыми специалистами на многих участках хозяйственной жизни города.

Война ослабляет общественную мораль, кроме того, немецкие оккупационные власти ненавязчиво способствовали деморализации молодежи, в частности городской, потому что деревня твердо соблюдала консервативные устои. Алкоголь выдавался на работе в виде премий. Или, например, специально распространялся полупорнографический иллюстрированный журнал под названием «Fala». Как никогда, при молчаливом согласии властей, широко процветала проституция. Однако свести интерес городской молодежи к алкоголю и сексу гитлеровцам, как они не старались, не удалось. Зато успешно удалось охватить львовскую молодежь киноманией. В период оккупации кинотеатры были переполнены. Технику дублирования тогда не знали и для населения Генерального Губернаторства выпускали фильмы с субтитрами на двух языках: польском и украинском. В советские времена, к слову, кинофильмы демонстрировались только на русском. Во Львове действовало четыре кинотеатра. Самый большой украинский кинозал находился в музыкальном институте им. Лысенко и назывался «Одеон». Второй был на улице Зеленой (позже назывался «Зірка» — «Звезда»), а два других, с небольшими залами, — где-то в пригороде. Два кинотеатра на главных улицах города (позже «Украина» и «Спартак») обслуживали только немцев, а все остальные были польскими, в том числе и такой большой кинозал, как «Сьвит» (тепер театр Армии) и самый большой во Львове кинозал «Рокс» (Клуб железнодорожников). Демонстрировались многочисленные развлекательные фильмы немецкой киностудии «Дефа», а так же фильмы предвоенных польских студий, если режиссерами были не евреи. Попытки руководства польского подполья отвадить молодежь от оккупационных кинотеатров не увенчалась успехом, зрительные залы, как уже отмечалось, были переполнены. Призыв подполья: «Tylko świnie siedą w kinie» (Только свиньи сидят в кино) — абсолютно не сработал. Наверно, молодежь инстинктивно пыталась отгородится иллюзией кино от жестокой действительности. Спустя, после войны, эти же развлекательные фильмы, но уже с российскими титрами, демонстрировались во Львове как трофейные. Самым популярным был фильм «Die Frau meines Traum», который в советском прокате назывался «Девушка моей мечты».

В начале каждого сеанса демонстрировали еженедельный киножурнал, называемый «Wochenschau», который начинался пафосным восклицанием диктора: «Виктория! Немцы воюют и побеждают на всех фронтах!». Одновременно на экране появлялась большая буква «V». Иногда перед фильмом показывали коротенькие сюжеты на местные темы. Постоянной пропагандистской темой был ролик о евреях и опасность сыпного тифа. Выглядел он так: в подъезде дома стоят пять-шесть пейсатых евреев в традиционных черных шляпах и о чем-то оживленно разговаривают. Все время евреи неспокойно пошатываются или ритмически качаются, как это делают при молитве. Вдруг с улицы в подъезд заходит дама — яркая блондинка в дорогих мехах. Молодые евреи не обращают на нее никакого внимания и продолжают разговаривать. Блондинка с гримасой отвращения вынуждена их растолкать, чтобы пройти вглубь дома к лестнице. Когда она миновала евреев, крупным планом показано, как по ее меху ползет большая вошь. А на экране появляются титры предупреждения: «Вши переносят сыпной тиф, евреи разносчики вшей!».

Как уже упоминалось, в 1942 году Львов оказался в глубоком тылу, тут даже почти отменили затемнение от возможных авиационных налетов. По вечерам улицы освещались газовыми фонарями. Поэтому заработали не только кинотеатры, но и коммунальные службы города. Например, на улице Шпитальной, возобновила работу городская баня, предназначенная для войск гарнизона. Именно возле этой бани я в последний раз видел большое столпотворение львовских евреев.

Как-то вечером, проходя мимо бани, я увидел еврейских заключенных из Яновского лагеря, которых привели помыться. Охраняли их несколько немцев, суровая с виду еврейская полиция и наряд «аскаров». «Аскары» в черных шинелях с серыми воротниками и серыми манжетами выглядели зловеще экзотически. Разговаривали между собой «аскары» (я специально прислушивался) на русском языке. Некоторых из них, с раскосыми глазами, можно было принять за настоящих азиатов. Повторяю, отдельные еврейские авторы любят лагерных охранников российского происхождения перекрестить в украинских, или употреблять нейтральное выражение «власовцы».

Я начал всматриваться в колонну заключенных с надеждой увидеть кого-нибудь из знакомых. Но напрасно. Впечатляло то, что все лагерники были на одно лицо. Почему-то все одинакового роста, более-менее одного возраста, худющие, почти высохшие, одетые в дешевенькую мужскую робу, очень похожие на родных братьев. Впечатление усиливало общее невыносимо страдальческое выражение их лиц. Евреи смотрели на нас, случайных прохожих, большими, страдальческими глазами обреченных на близкую смерть людей. Людей из настоящего дома смерти, из которого нет возвращения.

Зарычали собаки, — «аскары» еле сдерживали на поводках свирепых служебных овчарок. Немец подал команду, и под надзором суровой еврейской полиции колонна исчезла в бане.

— Почему они не пробуют убежать? — спросил какой-то прохожий.

— Куда им бежать и к кому? — послышался ответ. — Ведь за укрывательство евреев — смертная казнь.

— У них круговая порука, если убежит один — расстреляют двадцать, — добавил кто-то.

63

Сосед с первого этажа (у него была необычная, наверно, немецкого происхождения, фамилия Ирли) принадлежал к тайной организации польской Армии Краевой (АК), которую в разговорах называли кратко — «ака». Во Львов Ирли приехал перед войной откуда-то из Силезии, с территории, которая отошла к Рейху. Несмотря на инвалидность — во время Шленского восстания в 1921 году он лишился ноги, — Юзеф Ирли начал во Львове активную подпольную деятельность. Он стал специалистом по подделке документов.

Его незаметная, скромная жена, редко показывалась на людях, у нее была тяжелая форма туберкулеза. Детей у них не было. Несколько раз Ирли просил меня отнести по разным адресам какие-то записки, пока об этом не узнал мой отец и запретил, подозревая (и правильно), что таким образом меня невольно втягивают в аковскую курьерскую службу. Подпольщик-романтик проявлял необузданный прозелетизм и стремился втянуть как можно больше сторонников в свою борьбу. Он охотно вступал в разъяснительные беседы на политические темы с соседями и знакомыми, распространял подпольную газетку «Biuletyc Ziemi Czerwiecskiej» пытался привлечь соседей к конспиративной работе. Жители-поляки нашего дома, хоть и были искренними патриотами, придерживались рассудительности и к опасной подпольной работе не торопились.

Ирли не любил ни евреев, ни украинцев. Он постоянно повторял, что евреи действуют во вред Польше, а украинцы являются ее заклятыми врагами. Когда в апреле 1943 года распространилась весть о выявлении массовых захоронений расстрелянных пленных польских офицеров около поселка Катынь на Смоленщине, Ирли утверждал, что это не иначе, как дело еврейского ума, потому что, мол, в одиночку добродушный «Иван до этого бы не додумался». По этому поводу вспыхивали жаркие споры, потому что мой отец да и другие соседи считали, что москали способны на любые преступления и в нечеловеческой жестокости и зверствах не уступают немцам, только лучше научились маскироваться. Вообще тема Катыни возбудила тогдашнее польское общество — ведь во Львове проживало немало родственников расстрелянных пленных. Коммунистическая контрпропаганда пыталась приписать это преступление немцам. Даже российский православный Патриарх торжественно заверял, не протерши свои глаза, что массовый расстрел офицеров — дело рук немцев. Однако львовяне не имели ни малейшего сомнения, кто тут в самом деле виноват. Внезапное прекращение переписки с офицерами в мирном 1940 году подтверждало доказательства, что пленных замучили опричники из НКВД именно тогда. Красный Крест регулярно публиковал в польскоязычных газетах длиннющие списки расстрелянных. В тех списках было немало львовян. Немецкие власти подняли вокруг катынского расстрела большой пропагандистский шум в прессе и по радио. В кинотеатрах после окончания каждого сеанса с экрана звучал призыв: «Pamiętaj o zbrodni w lasku pod Katyniem!» (Помни о преступлении в лесу под Катынью). Этот призыв к памяти гнетуще влиял на польские сердца.

Однако вскоре и Катынское дело, и трагическая гибель в авиакатастрофе польского лидера генерала Сикорского отошли для галицийских поляков на второй план в связи с событиями на Волыни. Складывалась парадоксальная ситуация, когда наряду с оккупационными полчищами Германии на украинской этнической территории начали действовать вооруженные диверсанты из польской Армии Краевой («Вахляж» — «Веер») и засланные с территории Белоруссии советские партизаны. К слову, национальный состав советских партизан выглядел так: русские — 52,9 %, белорусы — 33,9 %, других национальностей — 7,3 %, украинцев — только 5,95 %. Ситуация для украинских автохтонов Волыни сложилась трагически-отчаянной. Их жизнью, их имуществом одновременно распоряжалась и жестокая, грабительская колониальная оккупационная немецкая власть и диверсионно-разведывательные группы поляков и россиян, которые нисколько и никак не считались с интересами местного населения, а выполняли приказы или Варшавы, или Москвы. А что на самом деле представляли собой так называемые «советские народные мстители», сообщил в четвертом номере 1995 года журнал «Молодая гвардия»: «Известно, что никакого партизанского движения не существовало, что была работа чекистов в тылу врага, себе в помощники они мобилизовали людей из местного населения — это и были партизанские отряды».

Защищаясь от нечеловеческого колониального режима, который установил в Рейхскомиссариате палач украинского народа гаулейтер Кох, жители Волыни начали создавать для защиты собственные партизанские отряды. Полесье и Волынь, которые по своим природным условиям стратегически подходили для партизанских действий, восстали против оккупантов. Летом 1942 года, на основе стихийных групп, по инициативе ОУН на Волыни образовалась Украинская Повстанческая Армия. Где-то через год вся Галиция с гордостью и надеждой пела песню об УПА, о ее первых боях с немцами:

Там десь далеко на Волині

Зродилась армія УПА,

Щоб нам воскресла Україна

І завітала свобода.

Про континґенти там не знають,

Живуть там люди, мов в раю,

Бо за цю волю, за свободу

Пролива молодь кров свою.

Горіли села і містечка,

Борці боролись ніч і день.

В перших рядах борців — героїв

Згинув Івахів — наш Василь.

Упав, як лицар України,

На Полі Слави, як борець.

Ціле життя страждав по тюрмах,

Геройська смерть сплела вінець.

Ой, не плач, сестро, не журися,

Не гляди сумно в далечінь, —

Твій брат умер, та жити буде

В піснях майбутніх поколінь.[21]

Согласно приказов главного командования АК и лондонского эмиграционного правительства поляки на Волыни, где они составляли менее 15 % от количества населения, готовились к борьбе с украинцами, чтобы после войны установить на этой территории польскую оккупационную власть. Весной 1943 года между украинцами и польскими колонистами, а также польскими полицаями, которые были на службе у немцев и которые враждебно относились к освободительной борьбе украинского народа против двух оккупантов — немцев и большевиков, разгорелись упорные бои. По размаху, длительности, по количеству задействованных сил и по количеству жертв это была настоящая война, а не какие-то стычки, как теперь это хотят изобразить. В конечном итоге поляки эту народную, бескомпромиссную жестокую войну проиграли.

Весной 1943 года во Львове появились первые польские беженцы с Волыни. Польская городская общественность, чем могла, пыталась им помочь. Как-то, гонимый любопытством, я зашел в школу (теперь СШ № 56), которая расположена на улице Кордецкого (сейчас Елены Степанивны). Я знал, что там разместили волынских беженцев. Во дворе школы стояли конные телеги польских колонистов, загруженные домашним скарбом. Тут же находилась полевая кухня от Польского вспомогательного комитета и раздавала беженцам теплую еду. Школьные классы превратили в казармы, или, точнее, в общежитие. Молодых, здоровых мужчин среди беженцев не было — возможно, они продолжали воевать. Старики и дети тихо отдыхали на разложенных в классах кроватях. Зато молодые женщины выходили во двор, чтобы всласть наговориться. Бурлил многолюдный шум, над которым господствовали тонкие женские голоса. Во дворе продолжался политический антиукраинский митинг. Беженцы рассказывали, жалостливые, драматические эпизоды. Между двумя славянскими народами шла кровавая борьба на тотальное уничтожение, независимо от возраста и пола.

Для «укрепления сердец» на тех митингах много, как, впрочем, и в приватных беседах львовян, говорилось о будущих границах Польши. Звучал сумасшедший имперский лозунг: «Польша от моря до моря», то есть от Балтийского до Черного морей. На Западе граница должна была проходить по линии Одера и Нейсы, а на Востоке — по линии Днепра. К Польше должна была отойти вся Пруссия с Кенигсбергом, часть Литвы и Белоруссии, Западная Украина (без Киева, но с Одессой). А тем временем для волынских беженцев Львов служил только транзитом вглубь Польши, по дороге на истинную историческую родину. Чтобы там не говорили, все понимали, что Волынь — украинская этнографическая территория. Через год-полтора беженцы надеялись вернуться и отомстить. Напрасно. Они уже никогда не вернулись. Травма от проигранной волынской войны допекает поляков и сегодня. Наибольшую боль приносят развенчанные иллюзии.

Больная жена Ирли неоднократно просила мою маму сварить ей крепкий бульон. Когда я принес большую миску наваристого мясного бульона, хозяина в доме не было. Ирли тогда развернул лихорадочную деятельность, покровительствуя волынскими беженцами. Он часто ковылял на протезе в школу на улице Кордецкого и в другие аналогичные места, где приютились волынские изгнанники. Мы с больной вдвоем мирно разговаривали, как вдруг со своими друзьями вернулся Ирли. Кровать больной была отгорожена ширмой и прибывшие меня не заметили.

«Украинцы не являются отдельным народом, — кричал Юзеф Ирли своим спутникам. — Это проклятое сборище различной голытьбы, сборище преступников и гайдамаков. Они — не люди!»

Я сидел за ширмой притихший. Ни языком, ни внешностью я ничем не отличался от своих польских ровесников. и мне неоднократно приходилось, в частности в малознакомой польской среде слышать антиукраинские выпады, которые имели привкус нескрываемого расизма. Наибольше при мне украинцев обзывали «кабанами», то есть свиньями. Я был приучен не подавать вида, что подобные выражения меня оскорбляют. Дальше Ирли орал, что с поляками на Волыни воюют «взбунтовавшиеся хамы», которых следует надлежаще наказать и указать им свое место. Закончил он фразой, которая меня перепугала.

— Прекрасно, что немцы очистили для нас «земью червэнську» от паразитов-жидов, — истерически кричал Ирли. — Наступает время очистить Львов от проклятых «кабанов», которых следует «виржнонць до ноги!»[22]. Он повторил: «Виржнонць до ноги!».

Это были не пустые угрозы. Напряженность между украинским и польским обществом как во Львове, так и по всей Западной Украине выросла так, что холодная враждебность переросла в кровавое противостояние. Логическим продолжением вековой этнической ненависти на почве стремления захватчиков господствовать на чужой земле, а угнетенных — к свободе, стал очередной вооруженный конфликт. Боевики АК принялись убивать активных членов украинского общества. Среди поляков утверждалось, что после уничтожения украинской интеллигенции и активистов останется необразованная масса, которая необходима, как рабочий скот. Они не были оригинальными. Так говорили и делали немцы относительно поляков.

Осенью 1943 года террористами АК демонстративно был убит декан Медицинского института, профессор Андрей Ластовецкий. Для украинцев это была ощутимая потеря: украинской интеллигенции было значительно меньше, чем польской. В ответ, прямо на улице, средь белого дня, был застрелен профессор Медицинского института поляк Яловский. ОУН пригрозила АК, что во Львове безнаказанные для поляков времена прошли — за одного убитого украинца будут убивать трех поляков. В итоге пришли к переговорам и пониманию остановить в городе раскручивание спирали террора. Договорились прекратить взаимное уничтожение интеллигенции. Расправу над украинцами во Львове АК вынуждена была отложить на послеоккупационный период.

В конце года за Ирли приехало гестапо и отвезло его на Лонцького. Через несколько месяцев немцы расстреляли Юзефа Ирли в Лисиничском лесу. Его жена, которая уже не вставала из кровати, подарила мне скромную библиотеку своего мужа. Среди бумаг я обнаружил рукописи патриотических поэзий. Программный стих назывался «Sól polskiej ziemi» и провозглашал, что инвалид войны как раз и является солью польской земли. Тяжелобольная женщина, всеми, кроме моей мамы, брошенная и забытая, окончила свою жизнь сразу после войны.

64

В начале февраля 1943 года Германия объявила траур по погибшей под Сталинградом шестой армии. По распоряжению немецких властей во Львове вывесили черные флаги, закрылись кинотеатры и другие увеселительные заведения. Среди львовян воцарилась затаенная радость. Самые упрямые пессимисты стали соглашаться, что немцы войну не выиграют, а оптимисты, согласно с распространенной тогда политической поговоркой «z wiosną nadzieje rosną» (с весной возрождаются надежды), утверждали, что конец немецкой оккупации наступит через несколько месяцев, то есть весной будет восстановлена польская власть.

Где-то в марте того же года, проходя около красного здания школы св. Анны, которую превратили в военный госпиталь, я увидел колонну санитарных повозок, которые привезли раненых солдат. Прохожие на мгновение останавливались, чтобы посмотреть на изувеченную немчуру. Санитары выносили все новые и новые носилки, а медсестры в высоких накрахмаленных снежно-белых колпаках со знаком красного креста распоряжались, на какой этаж нести раненных. Ходили слухи, что опять, как и зимой 1942 года, среди солдат много сильно обмороженных. Говорили: «Много солдат имеют обмороженные животы от вынужденного длительного лежания на замерзшей земле». В толпе случайных прохожих кто-то проронил: «Отвоевались».

Этой весной у моего папы появился случай осуществить свое давнее намерение — близко познакомиться с работником Винниковской табачной фабрики. Во время войны и много лет после нее околольвовский городок Винники, где была расположена табачная фабрика, прежде всего был известен тем, что тут торговали «левыми» сигаретами. Для городских курцов во время оккупации жизнь была не легкой. Бывало, что по карточкам, выдавали малость низкосортного курева, но нерегулярно. Отец договорился с тем работником табачной фабрики, что за сигаретами приду я. Туда, в Винники, — пешком, а назад до предместья подвезут на телеге.

Когда меня отправили за сигаретами, на улице стояла хорошая весенняя погода. Шел я не один, а в группе нескольких молодых ребят, урожденных жителей Винников, которые возвращались из Львова домой. За лычаковским предместьем, вырвавшись из сплошных серых, запыленных стен города, я начал с жадностью вдыхать свежий запах трав и нежный аромат леса, который доносился с окружающих зеленых холмов. Шагать живописной винниковской дорогой было легко и приятно. Мои попутчики, занятые своими разговорами, не обращали внимания на знакомую им местность, а я наслаждался шумом деревьев, щебетанием птиц и весенним солнцем.

Когда мы обходили поселок Лисиничи, что по дороге на Винники, донеслись приглушенные, но достаточно ясные звуки коротких пулеметных очередей: тра-та-та, небольшая пауза и снова: тра-та-та. Как мне показалось, мои спутники не слышали эти пулеметные залпы и спокойно продолжали свои разговоры. Мы прошли хороший кусок дороги под постоянный аккомпанемент пулеметного «тра-та-та».

— Что это за стрельба? — не выдержал я.

— А, это жидов стреляют.

— Их тут давненько расстреливают, — объяснил кто-то.

— Наверно, с начала войны, — добавил какой-то из винниковских.

«Вот где, — уколола мучительная мысль, — убили Йосале, Асю и сейчас убивают кого-то».

Я начал расспрашивать ребят, что им известно о подробностях казней в Лисиничах. Безразличным тоном они рассказали, что немцы отгородили часть Лисиничского леса колючей проволокой — запретили туда приближаться. Запретную зону охраняют «аскары» и украинская полиция. Но некоторые, рискуя жизнью, туда заглядывали. Они видели, как автомобили привозят евреев, а иногда — украинцев и поляков. Евреев выстраивают в колонны и вынуждают петь песенку:

Jak był šmigły Rydz,

Nie robiliśmy nic.

Przyszedł Hitler złoty,

Dał żydam robotę.[23]

Колонну обреченных ведут на место бывшего песчаного карьера, к заранее приготовленным глубоким ямам. Людям приказывают раздеться, а затем партиями подводят к яме под прицел установленного пулемета. Расстреливает специальная гестаповская команда. Чтобы приглушить крики замученных, запускают на полную мощность танцевальную музыку одновременно с нескольких патефонов.

О Лисиничах неоднократно рассказывают небылицы. Недобросовестные исследователи пытаются подвести читателя к мысли, что, мол, гестаповцы во Львове выполняли только функции наблюдателей, а всю «грязную работу» — украинская вспомогательная полиция. Такие утверждения являются ложными. Были случаи, когда одиночные садисты из вспомогательной полиции принимали добровольное непосредственное участие в расстрелах евреев. Но украинская общественность в лице митрополита Шептицкого и председателя УЦК Кубиевича протестовали перед немецкими властями против использования украинской вспомогательной полиции в каких-либо антиеврейских акциях. Программу окончательного решения («Endlusung») еврейского вопроса спланировали, организовали и выполняли немцы, а точнее — опытные специалисты из гестапо. Передоверить такую «ответственную работу» низкой славянской расе, в частности украинцам, немцы не могли по идеологическим причинам. И во Львове, и в провинции, в многочисленных галицийских городках, уничтожали евреев по заранее разработанным планам специально выделенные для этого передвижные немецкие команды СС (Rollkommando, Vernichtungskommando), а не украинские полицаи.

Заместитель председателя израильского кнессета Ш. Выйс, родом из г. Борислава Дрогобычского уезда, который в годы войны укрывался в семье украинского полицая Лосота, написал в письме к председателю общества «Американцы в защите прав человека в Украине» так: «А вам и вашим друзьям я советую, чтобы вы ходили в церковь не только по воскресеньям, но и ежедневно, и чтобы стояли там на коленях, пока кровь не выступит, моля о прощении за то, что ваш народ сделал нашему».

Наверно, если бы заместитель председателя израильского кнессета имел более глубокие познания об исторической судьбе украинского народа, то знал бы, что украинцы уже свыше трехсот лет стоят на окровавленных коленях, и стоят каждый день и не только в церкви, как он советует, а везде, на каждом шагу. И от этого, если глобально рассматривать исторический ход событий, евреям от этого аж никак не легче. А наоборот. Если бы мы, украинцы, не стояли на окровавленных коленях, не было бы ни Сталина, ни Гитлера, ни еврейской Катастрофы.

Еще продолжалась война, как по горячим следам в 1945 году в Киеве было опубликовано сообщение Специальной правительственной комиссии «О преступлениях немцев на территории Львовской области». Тогда же вышла посвященная этой теме документальная брошюра «Зверства немцев на Львовщине». В сообщении и брошюре поименно названо свыше двухсот фамилий львовских гестаповских палачей от рядового эсэсовца Фокса, шарфюрера СС Адольфа Коланко и до бригаденфюрера СС, начальника полиции в дистрикте Галиция, генерал-майора полиции Фрица Кацмана. В этом перечне преступников, которые занимались уничтожением еврейского населения Львова, украинских фамилий нет. Это я отмечаю не ради оправдания, а ради правды. Следует сделать ударение, что именно немцы спланировали, организовали и осуществили Шоа во Львове, а все иные утверждения являются политическими спекуляциями.

65

В начале июля 1943 года по городу разошелся зловещий слух, что немцы приступают к ликвидации гетто, то есть начинают акцию полного уничтожения всего еврейского населения, которое до сих пор уцелело. Говорили и о том, что еврейская молодежь на этот случай приготовилась дать немцам последний смертельный бой. Насколько это отвечало действительности свидетельствовал тот факт, что по требованию гестаповцев к территории гетто стянули пожарные автомобили города. Отдельные дома, где встречалось сопротивление, немцы поджигали. Городские пожарные должны были следить, чтобы огонь не перекинулся на соседние кварталы за пределами гетто. Ликвидация гетто из-за сопротивления его жителей затянулось почти на две недели.

В один из этих ужасных дней акции в гетто я ехал трамваем пятого маршрута: городская бойня — центр города. Этим маршрутом, который проходил через рабочие кварталы Подзамче, обычно пользовались простые люди, грубоватого поведения, склонные к ругани и конфликтам. Трамвайный путь пятого номера с улицы Жовкивськой поворачивал на улицу Балёнову (теперь Гайдамацкая), и в определенный момент трамвай оказывался словно наверху, откуда просматривалась часть улицы Замарстыновской, как раз та, где находилось гетто. Когда трамвай подъехал к этому месту, пассажиры вдруг резко закричали водителю: «Останови трамвай! Останови трамвай! Немедленно останови, тебе сказано!».

От неожиданного приказа перепуганный вагоновожатый остановил трамвай. Отгороженная цепью «только для немцев» передняя часть вагона в это время была полностью пустой. Кто-то из пассажиров смело отбросил «расовую цепь», и все столпились на передней площадке, чтобы лучше видеть, что происходит в гетто.

Оттуда доносились выстрелы. Пассажиры оживленно обменивались репликами: «Глянь, гестаповцы ходят с собаками»; «Гляди, горят дома. Валяются трупы людей». Кто-то крикнул: «Смотрите, человек на крыше!» Мы все увидели фигуру молодого человека, который быстро, с одной стороны на другую, бежал по крыше. Вдруг он словно споткнулся и упал вниз.

— Он падает, его застрелили!

— Снова кто-то выбрался на крышу! Дом горит!

Было видно, как пламя из окон поднялось выше крыши и мужчина в отчаянии не знает, что делать.

— Бросился сам! Нет, застрелили!

— Проклятые швабы! Бандиты! Звери!

Так во львовском трамвае реагировала простая публика на ликвидацию гетто. Прошло несколько минут. Водитель просящим тоном объяснил, что сзади подъехал новый вагон и он не может дольше стоять. Трамвай должен придерживаться графика движения.

Вагон медленно поехал. Люди вернулись за «расовую» перегородку. Небольшой участок дороги трамвай проезжал вдоль забора гетто. Оттуда слышались выстрелы и крики. В нашем вагоне пассажиры открыто начали говорить, что немцы — изуверы, ни с кем не считаются и не имеют никакого сочувствия к другим народам. Все загребают себе, все у них «Nur für Deutsch».

— Покончили с евреями, возьмутся за нас, — сказал кто-то под общее потакивание. Среди львовян уже давно господствовало убеждение, и небезосновательное, что после евреев придет очередь к полякам и украинцам.

В тот же день к нам прибежала в состоянии шока мамина сестра тетка Юстина.

Она рассказала, что каким-то образом она случайно очутилась на окраине гетто и видела трупы евреев в лужах крови.

— Я остолбенела, — рассказывала она, стала деревянной, — вокруг крики, оханье, стрельба, горят дома, а я стою, словно вкопанная, не могу сойти с места. Смотрю, гестаповец подошел к детской коляске, которая стояла на улице, взял оттуда младенца и швырнул его через окно в пылающий дом.

Рассказывая, тетка заплакала, а за ней и мама.

До конца своей жизни тетка Юстина, рассказывая эту историю, каждый раз горько плакала.

Разозленные сопротивлением немцы убивали на территории гетто всех евреев без разбора, где бы они их ни встретили. После окончания ликвидации гетто, они объявили город Львов «свободным от евреев» («judenfrei»). А после ликвидации в ноябре 1943 года Яновского лагеря бригаденфюрер СС Кацман объявил город Львов «judenrein», то есть очищенным от евреев.

66

Я торчал на улице Городоцкой вблизи дома, где проживал мой друг Павел Матиив. Накануне мы с ним договорись встретиться утром, тут на улице. Как раз напротив дома Павла виднелись главные ворота самой большой во Львове немецкой казарм, возле ворот которой постоянно, как пчелы возле летка улья, роились группки немецких солдат. Раньше при в ходе в казарму стоял на посту красавец, а рядом на флагштоке напыщенно развивался гитлеровский флаг с огромной свастикой. Теперь, после сокрушительных поражений вермахта, тевтоническая спесь увяла: караульную будку, чтобы не привлекала внимания, убрали внутрь казармы, а флагшток с флагом перенесли в глубь территории.

В это утро улица Городоцкая выглядела опустевшей. Где-не-где быстрым темпом озабоченно пробегали гражданские пешеходы, с легким шумом резиновых колес изредка проезжал военный автомобиль, звенел одинокий трамвай. Не считая этого, на улице господствовала тишина и покой, которые тяжело представить современным жителям бурно кипящей Городоцкой. Незаметно сверху улицы появилась группа приблизительно из двадцати человек, которые оживленным шагом направлялись к центру города, построенные в колонну по три человека в шеренге. Справа по тротуару шел их командир. Молодые, стройные мужчины в черных робах, в одинаковых головных уборах издали были похожи на воинское подразделение. На львовских улицах в те времена можно было встретить воинские части в различной форме, включительно с живописной формой донских казаков, которые находились на службе у немцев. Но это были не военные. И улыбающийся фельдфебель в пилотке набекрень, который сопровождал колонну, не был их командиром, а кем-то более.

Осунувшиеся, потухшие лица, на которых только светились большие грустные глаза, да отметки на одежде свидетельствовали, что это евреи. Я скорбно прикипел на месте, тщательно всматриваясь в каждую фигуру с надеждой увидеть среди них знакомых: может Блязера, может Мусе, может еще кого… От узников веяло холодом: я знал, как и все львовяне, что эти люди предназначены к гибели. Чувствовалось, что голод, издевательства и костлявая смерть постоянно заглядывает им в глаза. А поэтому смотрели они отчужденным, невидящим взглядом прямо перед собой, словно пребывали в другом измерении. Однако, один из них взглянул в мою сторону, и его уста на секунду разошлись в жалобной улыбке. Неожиданно он подбадривающе подморгнул мне, мол, не отчаивайся, не хорони нас прежде времени.

Когда колонна поравнялась с воротами казармы, немецкий конвоир, молодецки поправив пилотку, тихим голосом скомандовал:

— Singen.

В колонне наступила минутная сумятица, наверно не все расслышали команду и фельдфебель нетерпеливо повторил громче:

— Singen!

И евреи запели. Звонко, дружно, слаженными голосами. Известно — евреи, как и украинцы, петь умеют. Пели на мотив польской военной песенки с соответственно приспособленным текстом. Насколько можно было судить, это был марш яновских лагерников. За неприличным, залихватским припевом пряталось трагическое содержание бытия людей, определенных к казне:

My chłopacy jacy-tacy

Z Janowskiego lagru pracy.

Robic każą — jeść nie dają

I codziennie nas strelają.

Rano kawa, wieczór kawa,

A bodaj to krew zalała.

Z tego kutas nie chce stać,

h…ci w dupę, kurwa mać!

Jak wyciagną cię z kolumny,

Nie potrzeba tobie trumny,

Pójdzisz na Piaskownię spać,

h…ci w dupę, kurwa mać!

Nasz Kolanko chłop morowy,

Ma karabin maszynowy,

I on umie na nim grać,

h…ci w dupę, kurwa mać![24]

Они пропели еще несколько куплетов, но колонна настолько отдалилась, что я их уже не расслышал.

Я долго стоял остолбеневший под впечатлением от марша еврейских заключенных Яновского лагеря смерти.

Потом неоднократно, снова и снова вспоминая этот эпизод на Городоцкой, я все более убеждался, что народ с такой непобедимой силой духа, который может в лицо смерти весело насмехаться над своим трагическим положением, и над своими палачами, — бессмертен, вопреки всяким попыткам его уничтожить. В этой связи я постоянно вспоминал известную по историческим воспоминаниям и описанию Гоголя казацкую иронию в лицо смерти, которая позволяла с гордой усмешкой морального верховенства смотреть в глаза своему палачу.

67

Рассматривая трагическую судьбу львовских евреев в годы Второй мировой войны, Элияху Йонес, чтобы в очередной раз подчеркнуть вину украинцев, не обошел вниманием дивизию «Галиция», солдаты которой, по его словам, будто бы принимали участие в истреблении евреев. Распространенные утверждения об участии дивизионников в подавлении восстания варшавского гетто (апрель — май 1943 года) или их участии в антиеврейских акциях в гетто на территории Галиции никак не согласовываются с реальным временным ходом событий. Напомним, ведь в октябре 1943 года, когда дивизия «Галиция» только-только начала формироваться в учебных центрах Силезии, оккупационные власти объявили город Львов «очищенным от евреев» — «юденрайн». Накануне, в июле 1943 года, на всей территории Галиции были ликвидированы так называемые «юлиги» (еврейские лагеря), а их заключенные — уничтожены. Таким образом задуманная и осуществленная гитлеровцами «Акция Райнгард» по уничтожению евреев в Галиции была завершена летом 1943 года. Личный состав дивизии находился в учебных лагерях до конца 1943 года.

Во второе воскресенье июля 1943 года, накануне Дня святых апостолов Петра и Павла, наши близкие родственники собрались традиционно отметить именины моего отца, которого звали Петром. Приехал старший брат отца Михаил и пришел «на Петра» сын второго брата — Олекса. Дядя Михаил в Первую мировую войну четыре полных года воевал в австрийской армии, побывал в нечеловеческом, голодном итальянском плену и с тех пор у него было твердое убеждение, что украинский народ добудет свободу и независимость только путем вооруженной борьбы. Его тесная связь с «организованными националистами», то есть с ОУН, не была для родственников тайной. Младший, Олекса, — по специальности высококвалифицированный столяр, — выделялся твердой оценкой политических событий. Отцу нравилась его мудрая рассудительность.

Когда закончились слова поздравлений и за скромным праздничным столом, где на десять душ была одна бутылка самодельного вина, начались вялые беседы, Михаил и Олекса перевели внимание на объявленный в мае с большой помпой набор в так называемую «Стрелецкую дивизию СС Галиция». Эта тема взбудоражила полностью все галицийское общество. Говорили, что украинская молодежь Галиции оказалась на распутье, имея на выбор три дороги: или записаться в дивизию, или, дождавшись прихода большевиков, пойти в Красную армию, или податься в УПА,

И дядя Михаил и Олекса единодушно высказались против дивизии.

— Теперь, когда война уже проиграна, — возмущались они, — немаки вдруг вспомнили об украинцах и надумали забирать наших ребят в свое войско, понятно, в качестве пушечного мяса.

Дядя Михаил настаивал, что ОУН категорически против, чтобы галицийская молодежь вступала в немецкую дивизию. «Патриотический долг молодежи — вступать в ряды Украинской Повстанческой Армии», — говорил он.

— Все «в лес» уйти не смогут, — скептически заметил Олекса.

Через несколько дней после папиных именин мой друг Павел предложил посмотреть парад новобранцев, который должен был состояться в центре города около Оперного театра. Павел знал какого-то полицая, который согласился провести нас двоих через оцепление к дому около самого театра. Из окна второго этажа дома номер сорок один на проспекте Свободы мы с Павлом наблюдали за парадом дивизионных новобранцев. Тогда эта улица носила название Адольф Гитлерринг, а на том самом месте, где позже установили памятник Ленину, как уже говорилось, находился памятный знак Гитлеру в виде высокого гранитного красноватого куба. Вверху на нем в темной чугунной чаше горел газ, который должен был символизировать вечный огонь в честь фюрера Великой Германии.

С высоты мы наблюдали за трибуной, которую немцы установили перпендикулярно проспекту, спиной к входным дверям театра. На трибуне разместили ряды стульев, чтобы высокое немецкое начальство не очень утомилось зрелищем парада аборигенов. Несколько украинских гражданских лиц затерялось среди массы немецких военных фуражек и безупречно начищенных офицерских сапог. Фасад театра и трибуну облепили государственными флагами Германии и эсэсовскими эмблемами. На красных гитлеровских полотнищах виднелись белые круги, а в середине — черные свастики. Напротив трибуны, за памятником Гитлеру, расположили стенд с золотым львом на синем фоне — гербом галицийской земли. Вдоль безлюдной аллеи парами стояли девушки в национальной одежде, держа в руках стяги с тем же гербом.

Загремели фанфары, прибыл на автомобиле губернатор Галиции — Отто Вехтер. Девушки вручили ему ритуальный букет цветов, и начался парад. От Академической (теперь проспект Шевченко), по той стороне улицы, где теперь Национальный музей, подъехала группа всадников в крестьянских свитках. Всадники продефилировали перед трибуной и повернули на другую сторону проспекта, где теперь музей этнографии. Таким зигзагом около трибуны двигался весь парад. Звучали какие-то выступления, что-то говорили Панькивский и Кубиевич. Звучали аплодисменты подобранной на этот случай гражданской публики.

Те, кто поддерживал идею создания дивизии, принадлежали к сторонникам «реальной политики» Андрея Мельника. «Реалисты» наивно думали, что вновь повторится то, что случилось в конце Первой мировой войны, а именно: оба империалистических хищника — Германия и Россия — настолько взаимно ослабеют, что не смогут противостоять силам угнетенных народов. Тогда дивизия как регулярное украинское воинское формирование скажет свое весомое слово, как это сделали Сечевые Стрельцы в 1918 году. Мельниковские интеллигентные мечтатели и фантазеры плохо понимали реальную ситуацию.

Оркестр врезал бодрую цепочку стрелецких песен и появились пешие колонны новобранцев. Хлопцы маршировали вяло, без необходимого энтузиазма. В глаза бросались их уставшие лица. Большинство из них из-за парадных перипетий не спало всю ночь. Шеренги новобранцев в гражданской, поношенной, часто деревенской одежде, не были похожи на стройные военные ряды, скорее всего напоминали толпы паломников на какой-то храмовый праздник. Немцы кривились, среди новобранцев виднелось много низкорослых, чернявых юношей, далеких от видимых нордических стандартов. Под впечатлением недавних критических домашних разговоров, усиленных еще тем, что все это я наблюдал с высоты, откуда человеческие фигуры были похожи на кукол, парад казался мне жалким. Не оказал он хорошего впечатления и на моего Павла.

В июле 1943 года немецкое командование в спешном порядке перебросило дивизию «Галиция» из Силезии на наиболее угрожающий участок фронта — под Броды. После трехдневных боев из 11 тысяч воинов дивизии только 3 тысячи вырвалось из окружения. Уцелевшие части в конце года реорганизовали, пополнили и перевели в Словакию, а оттуда — к границам Италии. Там дивизия «Галиция» без боя сдалась в плен англо-американским войскам. Спустя, освободившись из английского плена, бывшие дивизионники сыграли немалую конструктивную роль в жизни украинской диаспоры.

Однако по сей день на дивизию «Галиция» продолжаются бешенные пропагандистские нападки, инспирированные Москвой и Варшавой. Под их прикрытием отвлекается внимание от того исторического факта, что на стороне гитлеровской Германии воевало свыше миллиона советских граждан и десятки тысяч поляков. В немецких войсках СС служило 100 тысяч эстонцев, 25 тысяч латышей, 10 тысяч татар. Количество россиян насчитывалось сотнями тысяч. Русскими по личному составу были 29-я и 30-я гренадерские дивизии СС, 15-й (казачий) кавалерийский корпус СС, штурмбригада СС «Беларусь». Российские эсэсовцы из 29-й дивизии и солдаты «Русской Освободительной народной Армии» (бригада Каминского) подавляли Варшавское восстание. Кроме того, на стороне немцев воевали две дивизии генерала Власова «Русской освободительной Армии».

Поляки, которые по сегодняшний день яро очерняют украинцев за создание 10-тысячной дивизии «Галиция», стеснительно умалчивают, что из западных, присоединенных к Рейху районов Польши в немецкую армию было мобилизовано около 200 тысяч поляков. Под конец войны только в армию Андерса добавлено 36 тысяч пленных поляков из вермахта. Кроме того под немецким командованием служило еще 40 тысяч польской полиции, а украинской — только 8 тысяч. Чтобы не называть ее польской, придумали нейтральный термин «гранатова». Для полноты картины добавим, что в немецких войсках СС служило 40 тысяч голландцев, 40 тысяч венгров, 25 тысяч фламандцев, 10 тысяч французов, 10 тысяч итальянцев и 8 тысяч норвежцев.

Вину за уничтожение евреев возлагают не только на дивизию «Галиция», но и на УПА. Абсольвент львовского университета В.М. Радовский написал в израильской газете: «Это ведь не секрет, что немалый вклад в катастрофу украинского еврейства внесли украинские воинские формирования, в частности УПА, которое принимало активное участие в акциях ликвидации многочисленных гетто, в том числе и в расстрелах евреев в Бабином яру». Можно бы ответить В.М. Радовскому, что уничтожение многочисленных гетто и расстрелы евреев в Бабином Яру воинами УПА как раз и является секретом, известным только ему одному. Это голословное заявление ничем не обосновано.

А настоящим секретом, о котором ни В.М. Радовский, ни его университетские учителя не посмеют вспомнить по сегодняшний день, это две акции УПА, которые уберегли в середине сороковых годов украинский народ от тотального уничтожения. Именно УПА не допустила поголовной депортации украинцев с родной земли. О секретных сталинско-жуковских планах выселения всех украинцев, как это сделали с чеченцами, балкарцами, калмыками и другими народами, в Сибирь рассказал Хрущев на закрытом заседании ХХ съезда. Текст секретного приказа от июня 1944 года о выселении всех украинцев обнародовал генерал-майор НКВД Василий Рясной (см. Чуев Ф. Солдаты империи: Беседы. Воспоминания. Документы. — М., 1998). Москве пришлось отозвать план депортации перед страхом организованного общенационального восстания под руководством провода УПА. К восставшим сразу бы присоединилось вооруженное подполье Литвы, Латвии, Эстонии, а в перспективе и другие угнетенные народы.

Когда выяснилось что выселить всех украинцев в Сибирь не удастся, Москва решила применить апробированный способ борьбы с украинством — голодоморный погром. Весной 1946 года Москва спустила Украине заранее нереальный план заготовки зерновых (400 миллионов пудов). Выполняя приказ Кремля, республиканские органы с весны 1946 года начали «битву за урожай». Было сделано ударение, что «партия оценивает работу каждого коммуниста по тому, как он борется за выполнение хлебозаготовок». Колхозы не только должны были полностью выполнить план заготовки, но и вернуть государству все долги за прошедшие годы.

Осенью 1946 года начался голод. Когда в Украине голодомор косил людей сотнями тысяч, когда опухшие дети напрасно умоляли: «Мама, кушать…», Москва экспортировала за границу огромное количество хлеба и пищевых продуктов. Это был хлеб, вырванный из окостеневших рук умирающих женщин и детей. В 1946 году только во Францию за бесценок завезли 500 тысяч тонн зерна. Бесплатно зерно поставлялось в Чехословакию, Польшу, Румынию, Германию и другие страны. В 1946 году за границу было вывезено только одних зерновых 1,7 миллиона тонн. А Украина корчилась в голодной петле. С января по июнь 1947 года органы милиции зарегистрировали 130 случаев людоедства и 189 — трупоедства. Секретарь Одесского обкома Кириченко рассказывал Хрущеву: Я видел ужасную картину. Женщина резала на части труп своего ребенка, который лежал на столе. При этом она приговаривала: «Меланку мы уже съели. Теперь вот засолим Иванка, еще немного продержимся». Считают, что голод 1946–1947 годов лишил жизни полтора миллиона украинских крестьян. Документы Центрального государственного архива дают заниженную цифру — 800 тысяч.

Показателен тот факт, что осуществить голодомор на территориях, контролированных вооруженными подразделениями УПА (Галиция, Волынь), советской власти не удалось. Тут никто с голоду не умер. В директиве краевого руководства ОУН по случаю голодомора указывалось: «Обращаемся к кадровым членам придерживаться твердого курса и инициативы в деле оказания помощи братьям из восточных областей. Поделимся всем, что у нас есть». И люди делились. Таким образом в 1946–1947 годах УПА спасло миллионы жизней, о чем историки «советской» выучки стыдливо держат в тайне и поныне. Зато спешат приписать УПА уничтожение «многих гетто».

68

На аллее Лычаковского парка, который по прямой расположен недалеко от Лисиничей, осенью 1943 года мой друг Павел неожиданно спросил меня, не ощущаю ли я сильный вонючий запах.

— Какой еще запах? — удивился я, не понимая к чему он клонит.

— Воздух воняет, — уточнил Павел.

— Ничего такого не чувствую.

— А ты принюхайся, — настаивал товарищ.

Я потянул носом, сквозь горьковатый вялый аромат осеннего парка вроде бы услышал какой-то странный, тошнотный запашок. Он напоминал мне запах пороха. После фронта брошенные вязанки артиллерийского пороха долго валялись в нашем квартале. Мы забавлялись тем, что делали из продолговатых макаронообразных пороховых трубочек самодеятельные фейерверки. Домохозяйки бесстрашно использовали эти черные трубочки для разжигания кухонных плит. Порох сгорал сильно и моментально.

— Ошибаешься, слышно не порох, а скорее, как на меня, несет гнилым мусором. — Немцы сжигают трупы расстрелянных людей. Весь Львов об этом говорит, а ты ничего не знаешь, — укорял Павел.

Действительно, в Лисиничском лесу, на яновских «песках» и в других местах массовых казней и захоронений специально подобранные команды заключенных начали сжигать в эту осеннюю пору останки расстрелянных жертв, преимущественно евреев. Гитлеровцы заметали следы своих преступлений.

Мы потом узнали, как это происходило. Из ям массовых захоронений трупы вытаскивали наружу и складывали рядами. На них клали поленья сухих дров и покрывали снова радом трупов — так укладывали ряд за рядом вперемешку до высоты второго этажа. Затем громадную гекатомбу поливали соляркой или бензином и поджигали. Из тысячи трупов оставалось пять ведер пепла. Собранный пепел просеивали, выискивая золотые кольца и зубные коронки, а затем ветром развеивали по лесу. Дым от сжигаемых трупов, при соответствующей атмосферной ситуации, неоднократно накрывал околицы города. Считалось, что на этом гестаповская машина смерти не остановится.

Конечно, никто не мог знать содержание секретного плана «Ост», который предусматривал полное онемечивание Галиции, однако даже простые львовяне догадывались, что гитлеровцы вынашивают зловещие намерения относительно автохтонного галицийского населения. Распространенная оккупационная поговорка: «Немцы евреями заквасят, а нами (то есть украинцам и полякам) замесят», — осенью 1943 года стала грозной реальностью. В октябре в дистрикте Галиция специальным указом введено чрезвычайное положение и введены особые судебные трибуналы. Одновременно была введена варварская система заложников. Складывалось впечатление, что покончив с евреями, гестаповская машина террора принялась за украинцев и поляков.

Взволнованно, перебивая один другого, дядя Каминский вместе с женой Зоськой рассказывали нам, как на Стрелецкой площади (теперь Данила Галицкого), где он и проживали, в том месте, где начинается гора Высокого замка, немцы публично расстреляли восемь заложников. Трупы лежали целый день, аж до вечера. Случилось это четвертого ноября, и это была первая публичная экзекуция неевреев во Львове. Жертвами стали как украинцы, так и поляки.

— Проклятые швабы стремятся запугать людей, — утвердительно сказал дядя.

— Немцы собираются уничтожить нас так же, как они уничтожили евреев, — жаловалась тетка Зоська. Подобную оценку экзекуции дали соседи и знакомые. В следующие дни на этой же Стрелецкой площади показательно расстреляли еще две партии заложников. Так немцы восстановили в Галиции средневековый обычай привселюдных экзекуций в центре города, от которых европейские страны, основываясь на христианских моральных основах, давно отказались (в некоторых мусульманских странах и Китае они продолжаются до сих пор). Исполнение смертного наказания, по приговору суда, должно происходить в пределах тюремного комплекса, а не публично.

Волна гестаповского террора нарастала как во Львове, так и на периферии. С целью нагнетания ужаса, запугать и парализовать сопротивление населения, по городу развесили объявления со списками фамилий следующих заложников, предназначенных к смертной казни. Эти афишки были бледно-розового цвета и издали бросались в глаза. Львовяне молча, с траурной почтительностью читали эти кровавого оттенка списки смерти. В них были напечатаны имена, фамилии, год рождения жертвы и причина казни. Постоянно фигурировали две причины: «За принадлежность к запрещенным организациям» (имелось ввиду ОУН и АК) и «за укрывательство евреев». Относительно второго «преступления», то гитлеровцы знали, что если они будут действовать так, как в оккупированных Франции, Голландии или Норвегии и не будут применять драконовских методов, то люди спрячут от них половину галицийских евреев.

Однажды мы с мамой направлялись на излюбленный рынок Теодора. По дороге было необходимо пересечь площадь Збижжеву (Зерновую) или, под другим названием, площадь Сольских. Когда-то тут торговали зерном, теперь на этом месте находится гостиница «Львов». На подходе к площади Збижжевой мы встретили скучившуюся толпу. Выяснилось, что толпа собралась посмотреть расстрел заложников. С целью привлечь зрителей и чтобы сделать из процедуры экзекуции чуть ли не «народное торжество», по львовскому радио и с помощью уличных громкоговорителей власти проинформировали население, где и когда произойдет казнь. Гитлеровцы наивно считали, что таким методом они психологически сломают сопротивление автохтонов и привьют им покорность перед расой господ.

На Збижжевую площадь выходила широкая глухая стена дома со стороны улицы Солнечной (теперь улица Кулиша, 6-а). Накануне под эту стену предусмотрительно завезли несколько кубов земли и на скорую руку сделали насыпь в рост человека. Опытные палачи таким способом береглись от рикошета пуль. Когда мы с мамой подошли ближе, то уже с трех сторон площадь окружали прямые ряды вооруженных винтовками немецких полицейских. Сверкали оружие и стальные шлемы. Таким образом образовался закрытый квадрат, в котором должно было произойти театрализованной кровавое деяние. В середину квадрата въехали военные автомобили с солдатами экзекуционной команды и гестаповскими офицерами. Из одной крытой машины вывели пять приговоренных к смерти человек с завязанными сзади руками. Их поставили под стеной. Все происходило быстро, четко, согласованно с немецкой тщательностью к организационным мелочам. На фоне черной земли жертвы выглядели смертельно бледными (люди потом говорили, что из них, наверно, перед этим выкачали кровь для раненых немецких солдат). Напротив заложников выстроилась экзекуционная команда. По приказу офицера «Ахтунг!» солдаты подняли винтовки, прицелились и по команде «Фоер!» грохнул залп. Убитые попадали не так вяло, как это показывают в кино, а сразу, всем телом, словно подкошенные. Элегантный офицер в каске, в перчатках, вынул пистолет и медленно прошелся вдоль стены. Кто подавал признаки жизни, он того добивал выстрелом в голову. По команде из другого крытого автомобиля выскочило две пары сильных мужчин в полосатой тюремной одежде с носилками и отнесли трупы в свой грузовик. Тогда из первого автомобиля вывели очередную пятерку обреченных и снова поставили под стену.

— Мне этого достаточно. У меня разболелась голова, — сказала мама и потянула меня за рукав. Мы ушли прочь.

На следующий день, около вечера, я случайно оказался на Збижжевой площади. Там стояли группки людей, преимущественно женщин, и тихо молилось. Некоторые женщины были в черных траурных вуальках, как я понял, родственники казненных. Под расстрельной стеной, в земляную насыпь, были воткнуты несколько зажженных свечек и положены цветы, как это делают на свежих могилах. Присыпанные землей лужи крови все равно пробивались наружу зловещими красными пятнами. На радость немцам тут смешалась мученическая польская и украинская кровь. Выше насыпи на побеленной известью стене кто-то отважился размашисто написать цветным мелом на украинском языке: «Долой оккупантов!».

А экзекуции продолжались и дальше на различных улицах и площадях Львова. На основании бледно-розовых афишек подсчитано, что тогда было казнено 192 человека, в том числе 82 украинца. В провинции немцы расстреливали и публично вешали почти одних украинцев. До нас дошло известие, что в Станиславе (теперь Ивано-Франковск) гестапо из зала театра забрало ребят в вышитых сорочках и тут же расстреляло. Говорили, что в Калуше расстреляли группу учащихся торговой школы. Рассказывали и о других аналогичных случаях зверств немцев. Людей казнили, как правило, за принадлежность к ОУН или за укрывательство евреев. Как утверждает известный историк Владимир Косык с 10 октября 1943 года, когда в Галиции было введено чрезвычайное положение и чрезвычайные суды, и по июнь 1944 года указанные суды приговорили к смерти 15780 украинцев, мужчин и женщин. Террор против членов и симпатизирующих ОУН и УПА, а также польской АК в Галиции, как и по всей Украине, никогда не прекращался. Краевого руководителя ОУН Ивана Климова-Легенду в декабре 1942 года в помещении львовского гестапо замучил до смерти лично оберштурмфюрер СС Вилли Вирзинг. Этот руководитель СД из Берлина, немец балтийско-российского происхождения, был одним из самых страшных палачей украинских националистов. С помощью ославленной дубовой палицы, на которой была надпись «Самостийна Украина», он лично избивал до смерти руководящих членов ОУН. Примечательно, что, унося ноги из Львова в августе 1944 года, немцы оставили тюрьму на улице Лонцького совсем пустой и даже чисто убранной, только на втором этаже, на металлических перилах лестничной площадки и на калориферах висели тела трех повешенных молодых юношей в вышитых рубашках и в мазепинках с трезубом. Гестапо передавало чекистам эстафету борьбы с ОУН.

Для советской власти львовские патриоты, которые погибли от рук гитлеровских палачей на улицах и площадях города, не представляли интереса. Послевоенные, присланные из России правители Львова не любили прошлого города, в котором они жили. Наоборот, было сделано все, чтобы трагическую и одновременно героическую страницу истории Львова покрыть забытьем. Вместо этого раздували сомнительный культ уральского чекиста — провокатора Кузнецова, который учинил тут террористический акт. На Стрелецкой площади на месте публичных расстрелов и поныне стоят баки с мусором. Под расстрельной стеной на улице Кулиша, 6-а, прилепился пивной мини-бар. На улице Армянской, на месте расстрела заложников сделали детскую площадку. Ничем не выделены и другие места публичных казней львовян — украинцев, поляков и евреев во времена гитлеровского лихолетья. Как, к слову, и места секретных казней украинских патриотов в период тоталитарного большевистского режима. Сегодняшние руководители города проявляют «уставшее» безразличие к истории собственного народа. Правда, в независимой Украине, благодаря еврейской настойчивости и пониманию веса символов истории для воспитания будущих поколений, возведен величавый памятник жертвам гетто вблизи Полтвяного моста.

69

Учитель Шерстило по прозвищу «Колбаса» объявил, что сегодня занятий не будет. Худой высокий Шерстило стоял перед классом еще, наверно, в предвоенном, поношенном костюме, который висел на нем, как на вешалке. Прозвище он получил от того, что при упоминании о мясных изделиях его голос приобретал плаксивые нотки. Мы знали: наши учителя, львовские интеллигенты, тяжело бедствуют, живут впроголодь. Об их материальном положении мы с юной бездумностью любили декламировать такой модный сатирический стишок:

Здибалися у неділю коло церкви Спаса

Два панки, що здавна гріли горло у «Атласа»,

— Як там, Грицю, коло тебе — добре чи негоже?

Чи паском біду стискаєш, чи без паска, може?!

— Ой куди ж там, біда, друже, — кажу не на жарти,

Варт пес життя отакого, як життя пса варте!

Проїв бульбу, обідрався, лиш лата на латі

І, як, міль, пальто останнє доїдаю в хаті.[25]

— Вместо сегодняшних занятий, — сообщил нам Шерстило, — пойдем осматривать выставку. Он добавил: — Необходимо собрать с каждого ученика по пятьдесят грош на один билет.

Шерстило не назвал, а в общем шуме, который возник после его слов, напрасно было спрашивать о теме выставки. Мы помнили, что в прошлый раз тот же Шерстило водил нас на выставку под названием «Чудеса жизни», на которой демонстрировали чудо немецкой техники — «Стеклянного человека» и думали, что нас поведут на выставку из области природоведения. Эта прошлогодняя выставка «Чудеса жизни» оказала на львовян неотразимое впечатление. Увеличенная в четыре раза от нормальных размеров фигура человека с поднятыми вверх руками была изготовлена из цельного прозрачного стекла. Внутри фигуры находилась модель человеческого организма. При общем остром невосприятии гитлеровского оккупационного режима традиционно высокий престиж немецкой науки и технической искусности непоколебимо сохранялся среди львовян. Посмотреть выставку «Чудеса жизни» собирались толпы любопытных.

Стеклянная модель иммитировала динамику жизненных процессов. С помощью электрического тока, в зависимости от потребности, светились те или иные имитаторы физиологических функций, или изображения какой-нибудь формы или строения, или макет отдельного органа. «Стеклянный человек» давал возможность наглядно изучить строение человеческого организма и функций отдельных органов, увидеть работу системы кровообращения, пищеварения, посмотреть на разветвление нервной системы, на работу желез внутренней секреции. После осмотра «Стеклянного человека» школьные лекции по анатомии и физиологии казались нам сухими и малоинтересными. Модель убедительно доказывала, что в живой природе нет более таинственного и сложного явления, как человеческий организм, подтверждая правоту высказывания, что человек — венец творения.

За пультом управления «Стеклянного человека» находился немецкий оператор, но пояснения понятным зрителям языком давали местные медицинские работники. Шерстило специально привел нас в тот момент, когда возле макета находился украинский доктор, который давал объяснения на украинском языке. Экскурсантов в зале собралось достаточно, а с другой стороны к макету подошел польский медик и начал объяснять своей группе на польском языке. Ненароком я оказался посередине между польской и украинской группами и одновременно слышал, как объясняет один и другой. Польский доктор говорил плавно, уверенно пользуясь медицинской терминологией. Наш говорил запинаясь, подыскивая слова, ощущалось, что у него проблемы с медицинскими терминами. И не удивительно. Ведь поляки постоянно препятствовали утверждению украинской медицинской терминологии.

— Зачем это вам нужно, — говорили они, — если существует испробованная польская терминология. Пользуйтесь ею, кто вам запрещает?

Никто, к слову, не запрещал полякам использовать более совершенную соседнюю немецкую терминологию, но они почему-то этого не желали. Возражение украинской научной терминологии выходило из враждебного отношения к украинскому языку, а это, в свою очередь, — от негативного отношения к самому существованию украинского народа.

В конце анатомической экскурсии ученик нашего класса Романишин, или просто Ромашка, который отличался начитанностью, вдруг спросил:

— А почему «Стеклянный человек» бесполый?

Все посмотрели — действительно макет не имел никаких половых признаков. Доктор улыбнулся, что-то попросил оператора, и перед нами последовательно засветилось разноцветными огнями макетное изображение вначале мужских, а затем женских половых желез — семенников и яичников.

В отличие от прошлогодней, на сегодняшнюю выставку пришли малочисленные группки учащихся. В последнее время школа заметно опустела. Месяц назад, в феврале, фронт докатился аж до Брод. Никто не сомневался, что он вскоре дойдет до Львова. Вермахт уже второй год постепенно отступал на Запад. Немецкое командование утверждало, что отступает планово и организованно, но как сказали остряки, неуклонно. Через Львов, как только начинались сумерки, нескончаемой вереницей катились грузовики армейских тылов. Вермахт, как раненый зверь, отползал на Запад.

С конца января мы обучались не в своем школьном здании, а в тесном приспособленном помещении бывшего почтового отделения. Отступающие войска занимали во Львове все новые и новые общественные здания, в частности школы. Немецкое армейское командование выселяло жителей из красивых домов и забирало их под военные штабы. Те, кто помнил сорок первый год, говорили, что складывается впечатление, будто на Запад отступает больше войск, нежели тогда маршировало на Восток. Еще говорили — немецкие солдаты изменились, они полностью потеряли веру в победу и выглядят явно уставшими длительной войной.

В те же дни моя мама встретила Екатерину Офман, которая с грустью сообщила что фольксдочи вынуждены покинуть опасный Львов. «Сюда вероятно снова прйдут большевики», — жаловалась Екатерина. Тогда же из Львова подальше с глаз бежало немало обыкновенных гражданских жителей. Кто убегал от большевиков, а кто просто боялся бомбардировок и перспективы уличных боев. Распространялись панические слухи, что вследствие ожесточенных уличных боев город Тернополь стерт с лица земли, и та же судьба ожидает Львов. Ритм жизни города был тревожный.

Мы шагали за Шерстило на выставку, как цыплята за наседкой, и вышли на улицу Коперника. Улица была запружена возбужденными пешеходами, виднелось много военных. Ощущалось нервное предфронтовое настроение. Возле входной двери в дворец Потоцкого белел большой картон с надписью: «Мировое жидовское нашествие». Меньшими буквами уточнялось: «Большая передвижная выставка». «Да-а-а!» — сказал разочаровано кто-то из учеников.

Безлюдный двор дворца выглядел странно, потому что обычно при входе в помещение массовых мероприятий собираются группки любопытных. Безлюдным также оказался и вестибюль дворца и, что совсем удивило, не было никаких посетителей в залах, где развернули экспозицию выставки. Как мы узнали позже, львовяне дружно бойкотировали антисемитскую выставку. Только ученическую молодежь сюда пригоняли принудительно. По той же причине родители высказывали протесты, в частности из-за того, что выставка имела антирелигиозный привкус: немного высмеивался Ветхий завет.

Сама выставка состояла из стендов с фотографиями и диаграммами. В углу большого бального зала дворца Потоцких торчал манекен в рост человека, в молитвенном талесе с карикатурно выпяченными семитскими чертами. Внутри манекен имел пружинный стержень, и когда скучающий охранник, чтобы нас позабавить, толкнул его, то манекен начал раскачиваться. Шерстило подвел нас к тому стенду, где экспонировались фотографии шефа ГПУ-НКВД Генриха Ягоды и подручного Сталина, члена политбюро Лазаря Кагановича.

— Вот этот, — показал он на Ягоду, вначале уничтожил украинскую интеллигенцию — мозг нации, а затем в 33-м году вместе с Кагановичем, — он показал соответствующую фотографию, — организовал искусственный голод, от которого погибло шесть миллионов крестьян — биологическая основа народа.

— Зачем это сделали? — спросил Ромашка.

Шерстило не смог толком на это ответить. Подобные обвинения в организации голодомора 33-го года евреями слышал потом не один раз. Некоторые об этом нередко пишут. Это делают для того, чтобы взбаламутить историческую праву, покрыть настоящего преступника, а им является никто иной, как московский империализм — вековечный смертельный враг украинского народа. В уголовном процессе еще с римских времен существует золотое правило, которое не дает возможности отыскать настоящего виновного в преступлении… По латыни оно звучит: «Cui bono?», то есть: «Кому на пользу?» В чьих интересах? С тех пор деревня, которая до сих пор, несмотря на вековые российские притеснения, оставалась неприступным бастионом украинской языковой стихии, начала катасторфически обмоскаливаться. Московский империализм, который ставил и поныне ставит своей целью путем уничтожения, депортации, лингвоцида и ассимиляции ликвидировать украинский народ, прикрывается традиционным жупелом антисемитизма, согласно поговорки, — «наводить тень на плетень».

70

На протяжении многих веков Львов украсило немало храмов различных конфессий. Однако, как нельзя себе представить Рим без собора Петра, Париж — без Нотр-Дам, Киев — без Софии, так и город Львов немыслим без собора св. Юра (Георгия), жемчужины среднеевропейского барокко. Ежедневно, спеша на учебу, я переступал порог этого Божьего Дома. Слева, в глубине хозяйственного двора, находится здание, в котором тогда размещалось учебное заведение Товарищества «Родная школа» им. Б. Гринченко. Со стороны собора двор отделяет массивное здание Галицийской Митрополичьей Епархии, а от площади св. Юра — длинное одноэтажное сооружение, в котором когда-то находились митрополичьи конюшни, а спустя — гаражи, склады и коморка садовника. В одном из таких помещений хранилась и старинная карета времен, наверное, митрополита Сембратовича, в другом — взблескивал никелированными деталями новенький «Форд». При коммунистическом режиме эти каморки специально, чтобы десакрализовать святоюрский ансамбль, превратили в жилые квартиры, а в здание епархии, где ранее жили заслуженные священники и каноники, поселились семьи московских попов и иных жильцов. Чтобы окончательно оплюгавить сакральное место соборного ансамбля, большевики построили на церковной земле у подножия святоюрской горы цирк.

Семиклассная школа им. Б. Гринченко считалась женской, но в младшие классы набирали также мальчиков. Окна учебного заведения выходили с одной стороны на улицу Городоцкую, а с другой — на прямоугольник хозяйственного двора. Школьники на переменах так затоптали его, что он стал похожим на очищенный ток. Из нашего класса хорошо было видно двор и деревянные ворота в святоюрский сад. На воротах висел массивный замок. Потом ворота в сад бдительно охраняли вооруженные часовые, оберегая радиовышки «глушилок».

Ухаживал за святоюрским садом немолодой уже садовник. Он не разлучался с металлической тачкой, лопатой и страшных размеров ножницами. Погожего дня, в обед, в сад вывозили в инвалидном кресле-каталке митрополита Андрея Шептицкого. Перед тем, как должен был появиться владыка, садовник широко распахивал деревянные ворота и замирал в напряженном ожидании. Для нас это было сигналом — мы останавливали занятие и вместе с учительницей припадали к окнам. Затаив дыхание, наблюдали, как два монаха-послушника катили на высоких резиновых колесах инвалидное кресло с митрополитом и исчезали в глубине сада. Вскоре они возвращались, оставив митрополита в одиночестве. Около ворот, словно в карауле, оставался только садовник. Через какое-то время послушники отвозили кир Андрея назад. Несколько раз, благодаря просьбам нашей незабываемой учительницы Елены Дубовой, садовник разрешал нам заглянуть в сад, когда там отдыхал митрополит.

Пышная седая борода Андрея Шептицкого отчетливо белела на фоне окружающей зелени. Он находился в гуще под деревьями глубоко задумавшись, возможно, и дремал, повернутый лицом к густолиственному парку им. Ивана Франко (тогда его называли, как я уже говорил, Иезуитским городом). Господствовали тут редкие для центра города уют и спокойствие, только щебет птиц нарушал его.

Увидеть вблизи митрополита ученики нашей школы имели возможность часто. В начале и в конце учебного года нас традиционно приглашали в митрополичьи палаты. Мы все помещались в зале для приемов. Митрополит, в окружении наших педагогов, знакомился с каждым классом, интересовался поведением и успеваемостью. В конце аудиенции с доброй улыбкой благословлял школьников. Добавлю, старшеклассники регулярно навещали митрополита: поздравляли с именинами, колядовали и щедровали. Шумным младшим школьникам запрещали появляться в церковном дворе, но их словно магнитом тянуло туда. А поскольку к собору св. Юра, греко-католической святыне, часто проходили паломники, то школьники легко смешивались с ними.

Обычно митрополит вместе с паломниками принимал участие в Святой Литургии. К собору его сопровождали четыре коренастых послушника. Они выносили его в большом кресле-каталке и поднимали каменными ступенями на террасу к порталу церкви. Каждый раз митрополит повелевал монахам останавливаться посредине лестничного марша. Оттуда ему было удобнее обращаться к пастве с краткими напутствиями. Говорил он доверчивым и убедительным тоном. Насколько я запомнил, митрополит призывал паломников к молитве, к соблюдению Божьих заповедей, к христианскому самосовершенствованию. Его слова оказывали на паломников сильное впечатление. В конце концов, магнетическое влияние личности митрополита почти физически ощущали все, кто его слушал. Его фигура в обязательной черной рясе вызывала священный респект. Харизму усиливал и полный достоинства и внешний вид Андрея Шептицкого: большая голова, широкий лоб, крепкий прямой нос, проницательные синие глаза. В старости кир Андрей носил длинные волосы и густую бороду, седина которых создавала вокруг его ясного лица словно серебряный налет.

Украинцы Галиции до войны широко отмечали годовщины провозглашения в ноябре 1918 года Западноукраинской Народной Республики. В деревнях и городках края члены подпольной ОУН расклеивали в те дни революционные листовки, писали на стенах призывы против оккупантов, доводя польскую полицию до бешенства. Украинцы Львова так же торжественно проводили традиционные Ноябрьские праздники. Проводились собрания, концерты, провозглашались патриотические речи, чтобы показать, что львовяне духом и сердцем с теми, кто 1 ноября 1918 года поднимал на ратуше сине-желтый флаг. По всей Галиции правились панихиды по душам погибших борцов за свободу.

В 1938 году, в последний ноябрь, как выяснилось, под польским ярмом, когда паломники молились в соборе св. Юра за души павших героев, на Святоюрскую площадь, что около собора, пришли колонны возмущенных польских студентов. Принадлежали эти студенты к шовинистической политической партии «эндеков» — национальных демократов. Эндеки равнозначно ненавидели как украинцев, так и евреев. В аудиториях Львовской политехники и университета для студентов еврейского происхождения эндеки выделяли отдельные задние скамейки или вынуждали их во время лекций просто стоять. Непокорных евреев били. Выкрикивая украинофобские лозунги, среди которых наиболее выделялось прозвище «гайдамаки», польские студенты, которые собрались на Святоюрской площади, попробовали прорваться в сам собор, но дорогу им перегородил эскадрон конной полиции с оголенными шашками. Полиция знала что в здании епархии непрошенных гостей ожидали в засаде крепкие украинские хлопцы, которые хорошо отлупили бы мягкотелых панычей-эндеков, и не пускала их. В конце концов эндеки не очень то и рвались, ограничившись киданием камней в сторону собора. Затем они с радостным воем сожгли бумажную фигуру митрополита Шептицкого. Потом нескладно загорланили свою песенку:

Szeptyckiego na latarnię, na latarnię!

Niechaj szuja zginiemarnie, zginiemarnie![26]

Услышав дикие польские пения, Елена Дубова не вытерпела и вывела учеников на школьный двор, к стене складских помещений. Там, защищенные от возможного попадания камней, мы, под руководством любимой учительницы, запели слаженным хором, перекрывая галдеж эндеков:

Ми гайдамаки, ми всі однаки.

Ми ненавидим вороже ярмо!

Йшли діди на муки, підуть і правнуки.

Ми за народ життя своє дамо.

Не тішся, ляше, сотня поляже,

Тисяча натоміст стане до борби!

Із кайдан неволі до життя на волі

Постануть знов потоптані раби…[27]

В нашем школьном хоре пели два брата Гвоздецких, которые имели ангельские голоса, словно Робертино Лоретти. Студенты притихли, прислушиваясь к чудесному пению. Застыла на месте и конная польская полиция. А над площадью победно раздавалось:

Пірвемо кайдани, які нам тирани

Сковують щодня.

Бо ми гайдамаки, ми є всі однаки,

Ми за народ життя своє дамо.[28]

С осени 1941 года родители постоянно брали меня в кафедральный собор на воскресную певчую Божью Службу. После окончания богослужения священник оставался стоять перед престолом, а знаменитый кафедральный хор пел «Боже, великий, единый, нам Украину храни!». Вместе с хором с воодушевлением пели все прихожане. После окончания Службы часть парафиян не спешила покидать святоюрскую гору. Знакомые, образовывая группки, задерживались для дружеской беседы. Следует отметить, что территорию в пределах святоюрского комплекса, в городе неофициально считали суверенным, отдельным экзильным островом. Тут украинцы ощущали себя свободно, словно в кругу домочадцев, вслух говорили то, что думали.

Потребность обменятся мыслями в годы немецкой оккупации ощущалась особенно обостренно. Среди тем, которые оживленно обсуждались на святоюрском дворе весной 1942 года, часто выныривал еврейский вопрос. Львовяне, как украинцы, так и поляки, — категорически отбрасывали немецкую расистскую теорию. Утверждения гитлеровских пропагандистов об еврейской расовой неполноценности, — мол, евреи, какие-то недочеловеки, львовяне не воспринимали. Иногда на бытовом уровне евреев обвиняли в хитрости, лживости и еще в каких-то недостатках, но никогда в интеллектуальной неполноценности. Никто не считал евреев слабоумными недочеловеками. Наоборот, те львовяне, которые проживали рядом с соседями-евреями, точно знали, что все они отличаются набожностью и трезвым рассудком. Бытовала присказка «умный как жид» или выражение «имеет жидовскую голову» (в понимании умник).

Массовые казни евреев в яновских «песках» и в Лисиничах вызвали среди простых львовян растерянность. Хотя восточноевропейские народы привыкли к массовым уничтожениям, но такое циничное, грубое и открытое проявление государственного бандитизма со стороны гитлеровцев вызывал шок. Поголовное, плановое уничтожение властями целого народа вместе с детьми и младенцами рациональному объяснению не поддавалось. Ни по экономическим, ни по политическим, ни по военным ни по каким иным причинам этого нельзя было уяснить. Катастрофа евреев попадала за пределы человеческого разума. Происходило что-то иррациональное, что-то мистическое. Во всяком случае я неоднократно слышал что так думали простые люди, в частности мои родители, родственники, соседи и знакомые, независимо от их образования и происхождения. Единственный ответ для верующих людей давала Библия в Евангелии от Матфея (глава 27) в сцене с Понтием Пилатом, что считается пророчеством о преследовании евреев. Звучит оно так: «Но первосвященники и старейшины возбудили народ простить Варавву, а Иисуса погубить. Тогда правитель спросил их: кого из двух хотите, чтобы я отпустил вам? Они сказали: Варавву. Пилат говорит им: что же я сделаю Иисусу, называемому Христом? Говорят ему все: да будет распят! Правитель сказал: какое же зло сделал Он? Но они еще сильнее кричали: да будет распят! Пилат видя, что ничего уже не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки пред народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы. И отвечая весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших.»

Для украинцев, веками лишенных собственных государственных структур, Церковь, а точнее Украинская греко-католическая церковь, была своего рода субститом своей власти. Глава Церкви воспринимался украинцами как национальный лидер, как самый высокий авторитет не только в религиозных делах. От князя Церкви ожидали не только руководства в религиозной жизни, но и в политической. Наверное, никогда авторитет митрополита УГКЦ не был таким высоким, как в эпоху Андрея Шептицкого. С его мнением считалась не только духовенство и народ, но и все галицийские политики и общественные деятели, и, даже. враги.

Осенью 1942 года на святоюрском дворе парафияне стали открыто говорить, что митрополит категорически против будь-какого участия украинской вспомогательной полиции в антиеврейских акциях. Говорили, что он выразил немцам протест против варварского уничтожения евреев. Давно было известно, что митрополит не терпел антисемитизма. Как не держали это в секрете, люди узнали. что он лично дает убежище евреям, показывая таким образом пример другим. Ведь люди учатся не на ошибках, а на хороших примерах.

Когда появлялся митрополит, по храму пробегал радостный шепот присутствующих: «Пришел Шептицкий». Владыка останавливался слева от алтаря, вблизи амвона. Изредка, перед большими праздниками, он читал проповеди. Голос митрополита раздавался немного приглушено и тем, кто находился вдали, необходимо было напрягать слух. Улавливали наименьшие нюансы сказанного, так как митрополит, учитывая режим оккупации, прибегал к аллегориям. Из этих аллегорий верующие делали вывод, что Шептицкий настроен бескомпромиссно против теории и практики гитлеризма. Шептицкий проповедовал, что человеческая жизнь — наивысшая ценность, независимо от национальной принадлежности, и все люди и народы равны перед Создателем.

Теперь известно, что в конце лета 1942 года митрополит организовал кампанию по спасению евреев. Так, по просьбе раввина Давида Кагане, 200 еврейских детей были тайно перевезено по различным монастырям, им дали фальшивые документы, украинские имена и рассеяли по монастырским школам приютам во Львове и его окрестностям. Все они счастливо пережили гитлеровское лихолетье и вернулись в еврейскую среду. Шептицкий создал в пределах церковной структуры специальное подразделение, которое занималось защитой, укрытием и содействием безопасному переходу евреев в венгерскую Карпатскую Украину. Украинские монахини заботились о еврейских девочках и женщинах, большое количество священников тоже прикладывало силы для спасения евреев. Многие священники выдавали фальшивые свидетельства и подделывали парафиальные записи, чтобы показать их украинское происхождение. Митрополит Шептицкий призывал не только священников и прихожан принимать участие в этой спасательной акции, он также обращался к церковным братствам верующих, чтобы они помогали евреям. В послесловии в книге о митрополите известной исследовательницы украинско-еврейских отношений Жанны Ковбы директор Института иудаики Л. Финберг пишет: «Мы не отдали еще положенную дань жертвенности Митрополита и его ближайшего окружения в деле спасения евреев во время Второй мировой войны». Справедливые слова.

71

В начале апреля 1944 года, на латинскую Пасху, в вечернее время Львов испытал невиданной до этого времени бомбежки. Вначале опустили на парашютах осветительные ракеты, а за ними посыпались бомбы. Немецкая противовоздушная оборона оказалась слабенькой. Бомбили вокзал и другие стратегические объекты. Говорили, что погибли немецкие военные и свыше двухсот гражданских особ. На несколько дней город был лишен электроэнергии, воды и газа.

С того дня почти ежедневно по вечерам объявлялась воздушная тревога. Начались систематические советские бомбардировки Львова. Самые тяжелые бомбовые удары пришлись на город 1 мая. Тогда было сброшено на город несколько тысяч бомб. Опять бомбили вокзал, где под мостовым переходом погибло пол тысячи особ. На следующий день сто пятьдесят самолетов подвергли город хаотической бомбардировке. Тогда же бомбы упали на здание библиотеки «Оссолинеум» и на сотни жилых домов. Пошли разговоры, что советы умышленно терроризируют бомбардировками гражданское польское население. В поисках безопасности немало жителей покинуло город.

В начале июня 1944 года для всех львовян стало очевидным то, что немцы будут отступать на Запад. По улице Городоцкой — основной артерии в западном направлении — непрерывно катились колонны грузовых, накрытых брезентом автомобилей. На перекрестках появились военные регулировщики. Поток военного транспорта, с наступлением темноты, с каждым днем нарастал. Фары автомобилей, соответственно заклеенные чтобы не заметила вражеская авиация, теперь светились узким синим светом. В городе ввели строгие правила светомаскировки. Перестали включать уличные фонари, погасли витрины, город по ночам окунался в сплошную тьму. Окна домов, в соответствии со строгим приказом, закрывали светонепроницаемыми занавесками, чтобы ни один луч не проник наружу. Периодически прекращалась подача электричества и газа.

Фронт, а это ощущалось, неуклонно приближался. Стало ясно: конец немецкой оккупации Галиции не за горами. Всех интересовало: окажут ли немцы ожесточенное сопротивление, так как это привело бы к разрушению города, упорным уличным боям и большим жертвам среди гражданского населения. Львовяне терялись в домыслах. Немало признаков указывало на наихудшее развитие событий: возводились укрепления на подходах к городу, рылись окопы и на главных артериях города сооружались массивные бетонные колонны, которые в нужный момент саперы должны были подорвать, чтобы преградить дорогу танкам. Со стороны современной улицы Витовского в цитадельной горе выкопали глубокие штольни, которые должны были служить бомбоубежищами. Немцы старательно начали сооружать при входе в здание гестапо и другие важные административные объекты, даже при входе в немецкую гимназию на улице Зеленой (теперь СШ № 6), бетонные бункеры, а в парках и скверах — бомбоубежища. Одно из таких бомбоубежищ сохранилось и по сей день в сквере около областного совета, другое — в парке им. Ивана Франко около улицы Матейко. Роились домыслы, что фронт во Львове остановится на пол года, как это случилось в Тернополе, и от города не останется камня на камне. Распространялись панические слухи, что немцы заминируют весь Львов, дома высадят в воздух или вместе с людьми, или предварительно их эвакуировав. Среди поляков ходили дополнительные высокопатриотические слухи, почти до невероятно фантастических. Говорилось, например, о внезапной с помощью англичан высадке парашютного десанта. То есть до прихода советских во Львове опустится с английских самолетов польская парашютная бригада и в городе сразу восстановится польское господство.

После высадки союзников в Нормандии с немецких административных служащих слетело их высокомерие. Началась эвакуация оккупационных органов. Однажды я случайно увидел на углу улиц Городоцкой и Бочковского немолодого немецкого солдата в голубой авиационной форме. К этому роду войск у львовян отношение было терпимее. Считалось, что авиация занята небесами и непричастна к безумным гитлеровским зверствам на земле. Солдат держал в руках полную хлебную сумку и вопросительно приглядывался к пешеходам с явным намерением с кем-нибудь вступить в разговор. Но люди быстрыми шагами обходили его. Никто не выявил желания с ним общаться. Солдат растерянно оглядывался вокруг. Такое солдатское поведения я наблюдал неоднократно и понимал его: он хотел продать или обменять свои продукты из военного пайка.

Мы встретились взглядами и он приветливо махнул мне рукой. Когда я подошел, солдат объяснил, что ему нужен «шнапс» в обмен на белый хлеб и консерву. Авиатору повезло, потому что как раз я знал, у кого можно раздобыть водку. Неподалеку проживал наш сосед Николай Щур, который тогда работал на ликеро-водочном заводе Бачевского и воровал, как и все работники фирмы, спиртное. У него дома всегда были в запасе «поллитровки». Я повел солдата, который мне чем-то понравился, к Николаю. Хозяина не было, но присутствовала хозяйка и еще две какие-то ее подруги — степенные соседские женщины среднего возраста. Немец, войдя, окинул глазом домашнее распятие на стене, затем взглянул на почтительных женщин и промолвил: «Gross Gott».

Женщины поняли религиозное приветствие. Более того: какое-то внутреннее взаимопонимание как бы осияло присутствующих. К взаимному удовлетворению сторон обмен товаром произошел быстро. Кроме бутылок «шнапса» немцу налили еще хорошую рюмку. Солдат в обществе степенных хозяек сделался разговорчивым. Смешивая немецкие слова с немецко-польскими, лепетал военным волапюком. Он признался, что сам не пилот, а только авиамеханик по обслуживанию самолетов. Недавно его часть прибыла во Львов, и, наверное, скоро будет переброшена на Запад. Сюда, во Львов, вскоре «Ivan kommt» — сказал он уверенно, то есть придут советские войска. «Немецкая армия, — заметил он не без удовлетворения, — возвращается на родину». Сегодня ему выпало свободное время, поэтому камрады послали раздобыть немного спиртного.

Хозяйка угостила симпатичного авиатора еще рюмкой спиртного. Раздобревший солдат еще больше разговорился. Он сообщил что с Востока, из азиатских степей прет невероятно огромная людская лавина, которую немецкая армия не в силах остановить. На вопрос женщин солдат объяснил, что Львов не будут защищать, этому не позволяет рельеф местности. Уменьшив голос, немец отважился выпалить о Гитлере что фюрер — «шайссе» (засранец). От такой характеристики женщины боязливо переглянулись. В конце солдат, обращаясь к присутствующим, спросил:

— «Wo sind eure Juden verschwunden?»

Женщины не сразу поняли вопрос. Солдат, медленно артикулируя слова, повторил. Я помог разъяснить.

— Куда подевались ваши евреи?

— Какие еще евреи, — испуганно закудахтали женщины. — У нас нет никаких евреев. Мы евреев не прячем. Ведь нам хорошо известно, что укрытие евреев запрещено под карой смертью.

— Женщины, вы меня не поняли. Я спрашиваю не лично о ваших знакомых евреях, — сказал с усмешкой немец, — Скажите, в вашем городе, во Львове, проживали до войны евреи?

— Конечно, даже очень много, свыше ста тысяч, — ответили ему.

— А почему теперь я их не вижу?

— Потому что их нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Поэтому я спрашиваю: «Wo sind eure Juden verschwunden?»

Женщины сдвинули плечами и молча переглянулись.

Одна сказала:

— Нам это неизвестно.

— Не бойтесь меня, на фронт долетали разные слухи, скажите, пожалуйста, правду, куда подевались львовские евреи. Мы, фронтовики, не знаем подробно, что тут в тылу происходило. Мы хотим знать.

Хозяйка, которая за компанию тоже пригубила рюмку, отважно выпалила:

— Немцы их поубивали.

— Все сто тысяч?

— Всех.

— И детей?

— И детей, и женщин, и стариков — всех!

Солдат стукнул кулаком по столу:

— Я так и знал! Это все работа тех в черных мундирах. Знаете, кого я имею ввиду, тех из СС и гестапо. Мы, простые солдаты, на фронте кровь проливаем, а они в тылу воюют с обезоруженными гражданскими людьми. Из-за них против нас ополчился весь мир. — «Eine ganze Welt gegen uns». Вот почему Германия терпит поражение. Вот почему — «Der Krieg idt verloren!». Война проиграна!

ГИБЕЛЬ ЕВРЕЕВ ЛЬВОВА — ВОСПОМИНАНИЯ И РАЗМЫШЛЕНИЯ ОЧЕВИДЦА (вместо послесловия)

Историк и библиотековед Евгений Наконечный пользуется известностью у тех, кто интересуется историей Украины как автор опубликованной уже пятью изданиями (два последних вышли в издательстве «Пирамида») содержательной работы о причинах замены самоназванием «украинцы» предыдущих названий народа Украины, а также книги об уничтожении нацистами евреев Львова. Вторая из этих книг, которая выходит теперь с изменениями и дополнениями, является соединением воспоминаний автора и его размышлений, которые основываются не только на собственных упоминаниях, но и на анализе источников, которые стали известными через много лет после описываемых событий. Особенно ценны рассказы автора о трагических событиях, которые он видел своими глазами, но так же интересны и его анализы и интерпретации. Важно и то, что стилистика книги позволяет вдумчивому читателю отличить собственные свидетельствования автора от запомненных им сообщений других людей — как более или менее заслуживающих доверия очевидцев, как и тех, которые передавали то, что казалось людям общеизвестным. Это так же существенно для историков, которые изучают не только фактическую канву событий, но и процесс формирования общественных взглядов на них, влияние на эти взгляды старых стереотипов, а также слухов — и тех, что возникали стихийно, и сознательно спровоцированных.

Известно, что гитлеровские правители Германии, как только пришли к власти, начали геноцид евреев. Их сразу же лишили гражданских прав. «Хрустальная ночь» 9-10 ноября 1938 года стала началом организованных властью погромов, убийств и заключений в концлагеря. Особенно жестоким стало массовое истребление еврейского населения в оккупированных Германией странах Восточной Европы. Механизм фабрики смерти, организованной гитлеровским государством, Е. Наконечный показал на примере Львова.

В центре внимания дом на улице Клепаровской, 5, около перекрестка этой улицы с Городоцкой и Яновской (теперь Шевченко). Многие с ностальгией вспоминают родное село, где проведены детские годы. Для Евгения Наконечного — родным является небольшой дом, которых во Львове было наибольшее количество. Все, кто там проживал, знали один другого, особенно дружили дети, которые росли в одном дворе. Книга начинается с посвящения памяти соседей будущего историка, его одногодков, их родителей и родственников. Первой названа Ида Штарк, которая побудила Евгения описать после войны трагедию львовского еврейства, второй — Ася Валах, убийство которой стало первой личной трагедией для будущего автора, третьим — его ближайший друг детских лет Йосале Валах. А дальше еще девятнадцать типичных имен и фамилий. Об одних из них написано в книге сравнительно подробно, о других совсем мало, но все они — люди со своими чертами, со своими ежедневными заботами, планами, надеждами. Всех их поглотил огонь Катастрофы, все стали почти одновременно — во второй половине 1942 и второй половине 1943 г. — жертвами геноцида. Вместе с ними погибло около 6 миллионов евреев, только во Львове — свыше 170 тысяч мужчин, женщин и детей, как коренных львовян (таких было большинство), так и беглецов из других городов и тех, кого гитлеровцы привезли во львовское гетто из других местечек. То, что львовский историк описывает Катастрофу сквозь призму индивидуальных судеб, придает его рассказу человеческого измерения, помогает ощутить, в каких кошмарных условиях прожили несчастные жертвы геноцида свои последние месяцы перед лицом неминуемой смерти.

Катастрофа, как в Израиле называют на иврите «Шоа», является основной темой книги, она доминирует во всех главах. В то же время, — и это совершенно естественно, — трагические события периода войны освещаются на фоне зарисовок повседневной жизни оккупированного города. Цепкая память подростка спасла от забытия много подробностей, не зафиксированных в документах и иных воспоминаниях. Вполне закономерно, что повествование начинается с первых дней Второй мировой войны. Присоединение Львова к УССР подавляющее большинство поляков считало оккупацией, с другой стороны определенная часть украинцев и много евреев восприняли Красную Армию как освободительницу из-под польской оккупации. Однако и те, кто вначале приветствовал новую власть, вскоре разочаровался. Е. Наконечный вспоминает, что массовые аресты и депортации, а спустя и расстрелы, открыли эпоху московского террора, издевательства над достоинством людей. Гитлеровская пропаганда приложила очень много усилий, чтобы приписать именно евреям ужасные убийства во львовских тюрьмах, совершенные энкаведистами накануне отступления Красной Армии из города. Невзирая на это, не удался план спровоцировать массовые погромы и уничтожить евреев руками местного населения. Погромы в начале июля были ограниченными и устроили их деклассированные элементы, которых львовяне называли «люмпенами», «накипью». Соотношение среди них поляков и украинцев было приблизительно таким, как соотношение украинского и польского населения в городе, значит, в этой социальной группе подавляющее большинство было польскоговорящим.[29] Е.Наконечный напоминает, что именно львовская «накипь» несет ответственность и за погром евреев Львова, который был 22 ноября 1918 года, как только украинские военные были вытеснены польской армией со Львова. К этому можно еще добавить, что в погромной акции, как установила официальная комиссия, деятельное участие принимали также военные. Современный вроцлавский украинофобский журнал «Semper fidelis» трактует погром как продолжение боев, «поскольку много евреев воевало на стороне украинцев».[30] На самом деле, как хорошо известно, во время польско-украинской войны 1918–1919 годов еврейское население провозгласило нейтралитет и именно за это ему отомстили погромщики.

Злостной клеветой является название погромов вначале июля 1941 года «днями Петлюры» — мол, это была месть евреям за убийство главного атамана УНР Симона Петлюры Шварцбартом. На самом деле, Петлюра был убит 25 мая 1926 г., а не в июле, а Шварцбарт действовал не сам, а по инициативе Кремля.[31]

Погром летом 1941 года запланированный и спровоцированный нацистами, был прологом к тотальному геноциду. Сплошное уничтожение еврейского населения Львова началось весной 1942 года, когда евреев согнали в гетто. Оттуда их вывозили в лагерь смерти в Белжице[32] и на место массового расстрела в Лисиничском лесу. Остальные евреи нашли смерть в самом гетто и в «Яновском лагере» — лагере в конце Яновской улицы. Во всех этих местах массовые экзекуции выполняли немецкие военные и полицейские формирования, но вспомогательные функции поручались также польским, украинским и еврейским полицейским, которые осуществляли облавы и аресты, охраняли обреченных и издевались над ними, ловили и убивали беглецов. Полицейские, как подчеркивает автор, часто являлись добровольцами, хотя много кто оказался в полиции и по принуждению, спасаясь от смерти или пытаясь хоть немного ее оттянуть. Это в частности касается еврейских полицейских («еврейская служба правопорядка») в гетто. Надо полагать, по принуждению стали на службу убийцам и часть вооруженных стражников (вахманов, «аскаров») из числа военнопленных. Вспоминает автор и подонков, которые выдавали немецким властям и полиции тех, кто укрывал евреев. Он подчеркивает, что основным орудием оккупантов был террор: беспощадно убивали каждого, кто оказывал какую-либо помощь евреям. Тем большего уважения заслуживают те украинские и польские «праведники мира», которые оказывали евреям посильную помощь, принимали в свои семьи еврейских детей.

Описывая публичные казни украинцев и поляков на улицах и площадях Львова, автор воспоминаний отмечает, что в списках казненных называлась одна из двух причин смертного приговора: укрытие евреев или принадлежность к запрещенным организациям (ОУН или польской АК). Автор не мифологизирует украинско-еврейских отношений ни в лучшую, ни в худшую стороны, а просто описывает то, что видел и знал — сосуществование украинских и еврейских семей, сочувствие украинцев жертвам геноцида, и, — в то же время, — случаи позорной коллаборации с нацистами людей разных национальностей. Отмечено, что, к сожалению, добровольные коллаборанты и помощники исполнителей геноцида, как и среди других народов, были и среди украинцев. Но Е. Наконечный подчеркивает тенденциозность авторов, которые приписывали именно украинцам инициативу уничтожения евреев, при этом обращает внимание на фальсификацию документов, цитирование отрывков из них в отрыве от контекста. Так, Александр Солженицин в своей антисемитской книжке (?) «Двести лет вместе» приводит из постановления Второго Великого Собрания ОУН утверждение, что Организация Украинских Националистов «осознаёт жидов как опору московско-большевистского режима, просвещая одновременно народные массы, что Москва — это главный враг». Однако он заменяет тремя точками важнейшее предложение: «Антижидовские настроения украинских масс использует московско-большевистское правительство, чтобы отвлечь их внимание от настоящего источника бед и чтобы в момент срыва направить их на погром жидов». Опираясь на неоспоримые факты, Е. Наконечный подчеркивает: «приписывание структурам ОУН организации во Львове еврейских погромов является злонамеренной выдумкой украинофобов с целью дискредитации украинской освободительной борьбы».

Воссозданию автором климата событий способствует то, что он не модернизирует язык, а называет людей и вещи так, как они назывались в свое время. С одним только исключением: слово «жид», которое до сентября 1939 года было в Западной Украине единственно употребляемым и не содержало в себе чего-нибудь оскорбительного, заменено принятым в наше время словом «еврей». дело в том, что современное еврейское население Западной Украины — это выходцы из земель бывшей Российской империи, где еще с ХІХ в. слово «жид» стало считаться пренебрежительным и заменялось (по крайней мере теми, кто не воспринимал антисемитизм) на библейное «еврей» (с древнего «гебрей»). В своей недавней книге «Украденное имя» Е. Наконечный подчеркивает, что украинцы, которые считают непринимаемым навязанные им когда-то определения «русины», «малороссы», «хохол» и т. п., не должны называть евреев словом, которое для них является нежелательным. Однако отметим, что является неправомерной замена какого-либо слова в цитатах из документов.

Для Львова тотальное уничтожение евреев (по неполным данным, из них оккупацию пережило только около 800 человек) было утратой этническо-культурного сообщества, которое сформировалось еще с княжеских времен, а позднее на протяжении веков составляло примерно треть населения города. Среди них были ремесленники и извозчики, продавцы и финансисты, врачи и адвокаты, писатели, журналисты, деятели искусств, представители всех других профессий. Евгений Наконечный утверждает — на наш взгляд, очень категорически — будто бы общественно-культурная жизнь львовских украинцев и евреев двигалась по разным орбитам. Но и сам он приводит факты о связях и взаимовлиянии, вспоминает об успешном блокировании украинских и еврейских партий на выборах в Краевой Сейм и совет города, совместную борьбу украинцев и евреев против дискриминации меньшинств в университете.

Евгений Наконечный привлек внимание общественности к очень важной теме. В Израиле издано много «книг-памятников», посвященных отдельным городам. Книга Е. Наконечного — первый и единственный в своем роде уникальный памятник судьбы одного дома, всех его жителей. На примере одного дома удалось показать судьбу еврейских сограждан особенно ярко, более всесторонне, и в чем-то более убедительнее, чем это можно было сделать на материале целого города.

Заслугой Львовской научной библиотеки им. В. Стефаника НАН Украины является публикация очень необходимой, талантливо написанной и правдивой книги, которая сразу же стала библиографической редкостью. Без сомнения, и второе издание не залежится на полках в книжных магазинах, не сомневаемся. что и дальше будут подобные переиздания. Желательно также, чтобы появились переводы на немецком и английском языках. Также хочется надеяться, что ценная книга Евгения Наконечного побудит и других очевидцев поделиться воспоминаниями о трагическом прошлом.

Ярослав Исаевич,

академик НАН Украины,

директор института украиноведения

им. И. Крипякевича НАН Украины

Литературное агентство «Пирамида» и автор выражают большую благодарность заместителю председателя Львовской областной государственной администрации г-ну Тарасу Батенко за содействие в выпуске этой книги.

С большой признательностью отмечаем всех, кто финансировал это издание:

г-жа Ада Дианова (ЛОЕБФ «Хесед-Арье»);

г-жа Мария Забигайло (СП ЗАО «Весна»);

г-н Иван Юрчин (филиал Львовского центрального отделения АК «Проминвестбанк»);

г-н Сергей Бойко (Львовская дирекция АБ «Аваль»);

г-н Лев Захарчишин (СП «Евролекс»);

г-н Юрий Серебряный (ТОО «Дока»);

г-н Ефим Поляков (ЧП «Компания «Евроимидж»);

г-н Юрий Бобик (Львовский филиал АО «ВАБанк»);

г-н Сергей Падун (филиал банка «Финансы и кредит»);

г-н Юрий Опирский (АО «Свитанок»).

Об авторе

Наконечный Евгений Петрович родился 18 июня 1931 года в городе Львове. Закончил Львовский государственный университет им. И.Франко. Заведующий отделом украинистики Львовской научной библиотеки им. В. Стефаника НАН Украины. Автор монографии «Украденое имя. Почему русины стали украинцами». (Пятое издание было дополнено и расширено, этот историографический труд увидел свет в ЛА «Пирамида»). Составитель двухтомного списка «Украиноязычные периодические издания в фондах ЛНБ» и автор публикаций по библиотековедению, истории Львова и украинско-еврейских отношений периода Второй мировой войны.

* * *

…Важно отметить, что в книге “«Шоа» во Львове” использовано много исторических, экономических, этнологических и других источников, чем, без сомнения, значительно ее обогатило.

Яков Хонигсман, профессор

газета «Шофар»

январь, 2005 г.

…Книга Наконечного — бесценный документ трагического времени. К ее достоинствам хочу так же прибавить и очень удачную композицию, где переплетаются личные впечатления с историческими фактами, и стиль изложения — максимально приближен к художественной прозе. Бесспорно, каждому львовянину чтение этой книги принесет и пользу, и удовлетворение.

Юрий Винничук, писатель

газета «Поступ»

4-5июня 2005 г.

…Сейчас воспоминания во многих местах воспринимаются как художественная правда, как художественное произведение, которое с неослабевающим интересом прочитывается от начала до конца.

Игорь Моторнюк, кандидат филологических наук

газеты «Высокий замок»

26 июля 2005 г.

Примечания

1

Немецкие самолеты над Львовом гудели

Польские офицеры в капусте сидели.

В воскресенье утром новость сообщили

Польшу на две части сегодня разделили.

Одну половину взяли себе немцы,

Ну, а вторую — красноармейцы.

— Ляхи, вы что ль спали, иль в дурака играли,

Что в войне вот этой, Польшу проиграли.

— Спать — мы не спали, и в карты не играли,

Как подъехал немец, мы быстро убегали.

Свети ясная Луна, свети на Варшаву,

Потому что вражья Польша навеки пропала.

2

Интересно мужикам

У всех ли кости белые,

Кровь польется ль голубая

Если грудь проткнуть у пана?

3

В неволе в плену ты была

Украина, отчизна моя.

Еще недавно шляхетские палачи

Разделили родные поля.

А теперь ты могуча и едина,

Свободна и радостна ты, как весна.

Украина моя, Украина,

Золотая моя сторона.

Зазвенел твой певучий язык

И иначе звучит «Заповит».

Украинское вольное слово,

Словно птица из клетки летит.

Полной грудью запела дивчина,

Далеко эта песня слышна.

Украина моя, Украина,

Золотая моя сторона.

4

Там на углу Яновской,

Возле улицы Клепаровской,

Хорошо там пиво пьется,

Хорошо там морда бьется.

5

Там приходит пани Франя,

И опухшая кривая Маня,

И полно гуляк там сеть,

Пиво будем там мы пить!

6

Трамвай за трамваем,

Трамвай за трамваем,

А за тем трамваем —

Еще один трамвай!

Трамвай отъезжает

Девченочка плачет,

Прощай мой хороший,

Мой милый казаче.

7

На Донбасс так-сяк,

А с Донбасса с голым задом.

8

Если завтра война,

Мы заколем кабана.

Если завтра в поход,

Каждый есть его пойдет.

9

Три танкиста не имели что кушать,

И съели ремень c машины боевой.

10

Будет лях проклятый

На отцах пахать,

Матерями бороновать.

11

Ой не радуйся, ляше,

Что по Збруч — то это ваше,

Вернутся еще молодцы,

Сечовые Стрельцы,

Задрожит тогда Варшава.

12

Бить его!

13

Мой любимый Белз,

Городок небольшой,

Где была моя семья,

Где был мой дом.

14

Мы родились в великий час,

С пожаров войн и пламени огней —

Нас боль лелеяла с утратой Украины,

Кормил нас гнев и ненависть к врагам.

И вот идем мы в бой за жизнь,

Как камень мы тверды и крепки —

Ведь плачь не дал свободы никому,

А кто борец — получает тот победу.

Не хочем мы ни славы, ни оплаты —

Оплата нам сама борьба:

Нам слаже умирать в бою,

Чем в путах жить, как будто мы рабы.

С нас хватит разрушений и невзгод —

Не должен брат на брата в бой идти,

Под сине-желтым стягом освобожденья

Объединим великий наш народ.

И правду лишь одну для всех

Наш гордый кличь несет народу:

«Будь верен Родине до смерти —

И Украина выше нам всего!»

Нас в бой ведут слова героев павших —

И высший нам закон — наказ:

Соборное Украинское Государство —

Свободное и крепкое, от Тисы по Кавказ.

15

Иди-ка детка домой. Тебе необходимо отдохнуть.

16

Моя любимая Каська,

Моя любимая фрау,

А помнишь ты

Как я тебя имел?

На улице Коперника

Я тебя узнал,

И на плечах твоих

Я что-то прочитал:

Что «Эта фрау

только для немцев».

17

Темная ночь горы укрыла,

полонину всю залила,

а в ней снежно-белый силуэт,

гуцул Ксеню в нем узнал.

Он смотрел в синие глаза

прислонившися к сосне,

и эти слова ей

он беспрестанно говорил:

— Гуцулка Ксеня,

Я тебе на трембите,

Только одной в целом мире,

расскажу про свою печаль.

Душа страдает,

Звук трембиты рыдает,

И сердце, горячее как жар,

Любит только тебя.

18

Украинские мы спекулянты,

Лавиной на Львов мы идем.

Везем сыр, сметану и масло,

И свекольный самогон.

Вот подъезжаем мы ко Львову,

Вдруг немчура нам крикнул: «Хальт!»

На что ему я отвечаю:

Я — украинский спекулянт.

19

Сахарин — таблеточный,

И отличная мука с гипсом.

Файдули, файдули, фай.

Из трамвая слышны крики,

Там снимают с ног «англики».

Файдули, файдули, фай.

Тот «бомбовец» приближается

И из «англиков» ее вынимает.

Теперь у моей тети «англики»

Из сожженной «шуфабрики».

Файдули, файдули, фай.

20

Мы молоды, мы молоды,

Нам «бимбер» не повредит!

21

Где-то там на далекой Волыни

Родилась армия УПА,

Чтобы воскресла Украина

И вновь пришла свобода к нам.

О «контингентах» тут не знают,

Живут там люди как в раю,

Ведь молодежь за эту волю

Там проливает кровь свою.

Пылали городки и села,

Борцы боролись ночь и день.

Одним из первых пал на поле

Погиб Ивахив — наш Василь.

Он пал как рыцарь Украины,

На Поле Славы, как борец.

Всю жизнь провел он в разных тюрьмах,

Герою смерть сплела венец.

Не плачь сестра и не грусти,

И не смотри с печалью в даль.

Твой брат погиб.

Его ведь гений жить будет

В стихах грядущих поколений.

22

«Перебить всех до единого» — пол.

23

Когда был Смиглый Ридзь,

Мы не делали ничего.

Пришел Гитлер золотой,

Дал евреям работу.

24

Мы такие-сякие ребята

Из Яновского трудового лагеря.

Заставляют работать — есть не дают

И ежедневно нас убивают.

Утром кофе, вечером кофе,

(далее нецензурн.)

Когда вытянут тебя со строя,

Тебе не нужен будет гроб.

Пойдешь на песчаный карьер спать

(далее нецензурн.)

Наш Коланко мировой парень,

У него есть пулемет,

И он умеет на нем играть,

(далее нецензурн.)

25

Встретились в воскресенье возле церкви Спаса

Два панка, что часто грели горло в «Атласе»,

— Как твои дела Грыць, хорошо иль плохо?

Иль ремнем беду сжимаешь, или, может, без него?!

— Да куда там, беда, друг мой — не шучу я тоже.

Пес достоин жизни этой, как и жизнь пса, может.

Проел картошку, оборвался, весь стою в заплатах

И как моль, счас доедаю, что в шкафу я прятал.

26

Шептицкого на фонарь, на фонарь!

Пусть мерзавец плохо погибнет, плохо погибнет!

27

Мы гайдамаки, мы все одинаковые.

Мы ненавидим вражье ярмо.

Шли деды на муки, пойдут и правнуки.

Мы за народ свою жизнь отдадим.

Не радуйся, ляше, сотня ляжет,

А тысяча станет к борьбе!

Из оков неволи к жизни на воле

Встанут вновь попраные рабы…

28

Разорвем кандалы, в которые нас тираны

Заковывают ежедневно.

Так как мы гайдамаки, мы все одинаковые,

Мы за народ свою жизнь отдадим.

29

Известный львовский юрист Мавриций Аллерганд записал в те дни в своем дневнике разговор с бывшим судьей апелляционного суда, которого он называет «Вл. В.». На слова последнего, что погром «совершили польские отбросы», Аллерганд по сути не возразил, а только сказал, что украинцы, которые, мол, «имели власть и влияние, ничего не сделали, чтобы предотвратить погромы» (Allerhand M., Allerhand L. Zapiski z tamtego świata. Kraków 2003, s.38). Разумеется, что в то время власть принадлежала немцам, провозглашение Украинского государства тут ничего не изменило.

30

Rogalski M. Listopad we Lwowie 86 lat temu // Semper fidelis, 2004, 6(83), s.35–37

31

Не случайно Петлюра и один из деятелей грузинского антибольшевистского правительства были убиты сразу после прихода в Польше к власти Ю.Пилсудского: правители СССР боялись союза Польши с украинцами и грузинами.

32

Белжец расположен на железнодорожной линии Львов — Люблин. Когда-то это была последняя местность Галиции и Австро-венгерской империи перед межой с Холмщиной и границей царской России.

Content

Евгений Наконечный
«ШОА» ВО ЛЬВОВЕ
Второе издание

Примечания