Герои. 30 известных актеров и режиссеров рассказывают о своих путешествиях

Авторы-составители Дон Джордж, Эндрю МакКарти

Перевод с английского Марии Крузе

Перевод выполнен с оригинального издания «Lights, Camera… Travel! On-theRoad Tales from Screen Storytellers», вышедшего в 2011 году.

Авторы оригинального издания:

Алек Болдуин, Малкольм МакДональд, Дана Дилейни, Рик Марин, Дэни Клейн Модисетт, Джош Лукас, Андреа Мартин, Брук Шилдс, Эйлин Хейслер, Рольф де Хир, Билл Беннетт, Энтони Сэттин, Пол Кокс, Нил Лабут, Рик Стиве, Эйлис Кирван, Боб Балабан, Паулина Поризкова, Эрик Богосян, Ричард Э. Грант, Ник Рэй, Джо Каммингс, Роберт Коннолли, Аарон Педерсен, Стефани Марч, Сандра Бернхард, Брюс Бересфорд, Джим Шармен, Джон Сил, Энтони Эдвардс, Дэн Букатинский, Джейс Александр, Бретт Пэсел

Авторы-составители оригинального издания – Эндрю МакКарти и Дон Джордж

© Lights, Camera… Travel! On-theRoad Tales from Screen Storytellers

© Lonely Planet Global Limited

© Text, maps and illustrations, Lonely Planet

© Photographers as indicated

© Перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов, сохранение в поисковой системе или передача в любом виде каким-либо способом – электронным, механическим, записи или иным образом, за исключением кратких извлечений с целью обзора содержания, – запрещены. Полная или частичная продажа или передача в аренду материалов возможна лишь с письменного разрешения издателя. Название Lonely Planet и логотип Lonely Planet являются фирменным знаком Lonely Planet и зарегистрированы в Патентном ведомстве США и в других странах. Lonely Planet не допускает использования своего названия и логотипа коммерческими учреждениями, такими как розничные магазины, рестораны или отели. Пожалуйста, сообщите нам о всех ставших вам известными злоупотреблениях: lonelyplanet.com/ip.

Lonely Planet Publications Pty Ltd, 90 Maribyrnong Street, Footscray, Victoria, 3011, Australia.

Предисловие

Эндрю Маккарти и Дон Джордж

Эндрю МакКарти – пишущий редактор в National Geographic Traveler. Он также работает с The Atlantic, Travel + Leisure, Men's Journal, Slate, Afar, The Wall Street Journal и многими другими печатными изданиями. В 2010 году он получил премию Лоуэлла Томаса как трэвел-журналист года. На его счету более двадцати ролей в фильмах, в том числе «Милашка в розовом», «Меньше нуля», «Уик-энд у Берни», «Клуб радости и удачи» и «Спайдервик: Хроники». Он играл на Бродвее (мюзикл Side Man), часто появлялся на телевидении (сериал «Помадные джунгли») и стал режиссером многочисленных телесериалов («Сплетница»).

Дон Джордж – бессменный редактор антологий Lonely Planet. Он также написал книгу Lonely Planet Guide to Travel Writing. Дон был редактором отдела всемирных путешествий в Lonely Planet, редактором отдела путешествий в San Francisco Examiner & Chronicle и основателем и редактором раздела Wanderlust онлайн-журнала Salon.com. В настоящее время он является пишущим редактором и ведущим колонки обзора книг в National Geographic Traveler, редактором и блоггером в Gadling.com и редактором литературного туристического онлайн-журнала Recce (www.geoex.com/recce). Дон часто появляется в телевизионных и радиопрограммах как специалист в области путешествий и организует беседы с известными писателями. Он также является соучредителем и председателем ежегодной конференции авторов книг о путешествиях и фотографов книжного магазина Book Passage.

Основная идея этого сборника проста: актеры выступали рассказчиками еще во времена древних греков. И с тех пор как Голливуд вышел за пределы павильонных съемок, эти рассказчики посещали отдаленные уголки мира, чтобы потом поведать нам свои истории.

Это «типичные представители Голливуда» – настоящие бродяги, чего от них требует работа и зачастую характер. Актеры всегда путешествуют, широко открыв глаза и навострив уши (иногда неосознанно, но чаще осмысленно). Они высматривают образы, особенности поведения или интонации речи, которые можно запомнить, сохранить на будущее, чтобы в нужное время использовать в роли. Сценаристы путешествуют, прислушиваясь к диалогам, которые помогут раскрыть тот или иной характер, а режиссеры погружаются в атмосферу с целью создать на экране особенный и правдоподобный мир. Большинство кинематографистов скажет вам, что съемки фильма в павильоне, конечно, проще, но «на колесах» – гораздо увлекательней.

Мы подумали, что было бы полезно (и занятно) попросить некоторых из этих бродяг поведать нам самые личные, вдохновляющие, забавные, досадные и добрые истории о том, что происходило с ними в пути. Результат намного превзошел наши ожидания: мы получили 33 яркие, пронзительные и очень откровенные заметки от знаменитых актеров, режиссеров и сценаристов со всего мира. И хотя эти истории происходили в самых разных уголках планеты, они отличаются настроением и сюжетами, через них красной нитью проходит одна общая тема – связь с внешним миром через путешествие может быть не только приятной, познавательной, вдохновляющей, но и вполне способна изменить жизнь.

Примерно половина этих рассказов вращается вокруг впечатлений, связанных с фильмами. Вторая половина историй не имеет отношения к кинематографу, некоторые описанные случаи произошли еще до начала карьеры рассказчика, другие – в момент затишья между триумфами или во время недолгих перерывов в работе.

Мы постарались расположить рассказы в хронологическом порядке и разбить по тематике. Мы начали с пары историй из далекого прошлого – с удивительно теплого и мечтательного воспоминания о Лос-Анджелесе Алека Болдуина и проникновенного описания эпического тура вокруг света, совершенного Малкольмом МакДональдом, когда он был юношей и путешествовал в сопровождении своей флейты и подруги по имени Флют[1].

Эти истории плавно переходят в более романтические воспоминания о Бразилии, Австралии и Гавайях. Далее мы представляем пять рассказов, посвященных теме возрождения – благодаря противостоянию трудностям пути.

Начиная с выразительного рассказа «В поисках могилы дельфина» Билла Беннетта, вас ждут 14 историй, связанных с кино. Они вращаются вокруг съемочной площадки, актеров, сценаристов и режиссеров, потчующих друг друга байками о «славных днях» и знаменитых провалах, нередко со свойственным публичным людям тщеславием. Наши рассказы передают эту атмосферу: некоторые касаются приключений и открытий, с которыми герои сталкивались в процессе сбора информации для написания сценария или съемок фильма. Другие поведают о трудностях съемочного процесса в отдаленных, диких местах и неожиданных богатствах и откровениях, которые могут стать результатом их изучения.

В последнем действии нашего эпоса, состоящего из нескольких частей, мы представляем блок семейных историй, заметок, затрагивающих темы выполненных и нарушенных обещаний, преодоленных препятствий, извлеченных уроков, противостояния смерти и стремления к возрождению. Последний рассказ книги, «В Индии жизнь – река» Бретт Пэсел, прекрасно иллюстрирует мысль, что путешествие может преподнести нам разнообразные дары, если мы открыты миру и доверяем тому, кого мы любим, и самим себе.

Находясь в павильоне или на краю света, работая по сценарию или импровизируя, в этих историях рассказчики показывают, что на самом деле они ничем не отличаются от нас: они такие же люди, по-своему уязвимые, страстные и привлекательные. И их, как и нас, может тронуть и преобразить путешествие в неизведанный мир.

Воспоминания о Лос-Анджелесе

Алек Болдуин

Алек Болдуин снялся в 40 с лишним фильмах. Среди его работ «Битлджус», «Деловая женщина», «Майами Блюз», «Охота за «Красным октябрем»», «Гленгарри Глен Росс», «Готова на все», «Присяжная», «Тормоз» (премия Национального совета кинокритиков США «Лучший актер второго плана»; номинация на «Оскар»), «Авиатор», «Отступники» и «Простые сложности». Кроме того, Болдуин снимался вместе с Тиной Фей в сериале «Студия 30» телеканала NBC, получившем три премии «Эмми» как «Лучший комедийный сериал» (в 2007, 2008 и 2009 годах). Болдуин получил пять премий Гильдии киноактеров США, три «Золотых глобуса», премию Ассоциации телевизионных критиков и две премии «Эмми» как «Лучший актер в комедийном сериале». В 2010 году он принял участие в постановке «Эквус» Питера Шеффера (режиссер Тони Уолтон) в культурном центре «Гилд-Холл» (Ист-Хэмптон). Он играл и в других спектаклях, в том числе в постановке пьесы Джо Ортона «Развлекая мистера Слоуна» (2006 год, режиссер Скотт Эллис), театральной компании «Roundabout», в спектакле «Краденые деньги» (Бродвей, 1986 год; Театральная премия мира), в «Больших деньгах» Кэрил Черчилль (Бродвей, 1988 год), в «Прелюдии к поцелую» (Circle Repertory Company, 1990 год; Офф-Бродвейская премия), в «Трамвае «Желание» (Бродвей, 1992 год; номинация на премию «Тони»), в «Макбете» (Нью-Йоркский шекспировский фестиваль, 1998 год) и в «Двадцатом веке» (театральная компания «Roundabout», 2004 год). Он также является автором книги «А Promise to Ourselves», вышедшей в 2009 году. В 2011 году Алек получил свою звезду на голливудской «Аллее славы».

Для меня Лос-Анджелес всегда был местом страданий.

Я могу абсолютно точно сказать, что большая часть плохого в моей жизни произошла в Лос-Анджелесе, в то время как большая часть хорошего случилась в Нью-Йорке. Стоило мне только приземлиться в Лос-Анджелесе, как я чувствовал себя подавленным.

Я слышал всевозможные объяснения. Мой дядя Чарльз говорил, что «если ты действительно один на миллион, то таких, как ты, в Нью-Йорке семь». Мой друг Кен сказал мне, что Нью-Йорк – река с собственными естественными течениями, и кажется, что они несут тебя в каком-то направлении, в то время как Лос-Анджелес – озеро. Без течений. Если ты хочешь куда-то добраться, придется грести. Еще один приятель сказал: «Лос-Анджелес подвергнет испытанию все, что ты любишь, и друзей, и интересы, потому что тебе придется слишком далеко ехать, чтобы добраться до них!» Другой друг посоветовал мне открыть в себе путешественника. Заняться дельтапланеризмом. Сходить в поход в Национальный заповедник Анджелес. Но я больше тяготею к метро.

Я слышал и другую чепуху. На самом деле Лос-Анджелес не город, а «шикарнейший пригород в мире». Меня убеждали, что в «Лос-Анджелесе есть великолепный театр». Посредственная пицца. Лучшие суши. Женщины. Кино. Я был одним из самых больших ненавистников Лос-Анджелеса всех времен. Особенно меня донимало дорожное движение. Автострада Сан-Диего, словно красная ковровая дорожка, ведущая прямиком в ад. Помню, как в 1983 году я ехал на север по шоссе 405 на своем кабриолете «Карманн-Гиа». Я направлялся на пробы в Бербанк; воздух над долиной напоминал горчичный газ, от него слезились глаза. Как-то раз я прочитал в LA Weekly, что залив Санта-Моника настолько загрязнен стоками, что у бывших пляжных спасателей развивался рак. С 1983 до конца 1985 года я постоянно жил в Венисе. Как же я хотел выбраться оттуда.

Теперь Лос-Анджелес кажется мне другим. Конечно, с возрастом я стал более терпимым. Но вот он, мой Лос-Анджелес, во всяком случае, мои воспоминания о нем. То, как я вижу его сейчас.

Моя первая квартира находилась на улице Ларраби, сразу к северу от бульвара Сансет. Мы с моим другом и соседом по комнате Таком проехали через страну в январе и отморозили задницы на пути через Техасский выступ. Квартира располагалась за углом от ресторана Spago. И от старого музыкального магазина Tower Records. Иногда по вечерам я часами стоял в Tower, размышляя, смогу ли я когда-нибудь заработать достаточно денег, чтобы купить там всю музыку, которую хочу. Я сошелся с группой сценаристов, работавших на Гарри Маршалла. Все они жили за городом. Мы частенько заходили в Orient Express Лью Митчелла, в районе «Миля чудес», и ели «китайскую еду для гурманов» задолго до того, как появились рестораны Mr. Chow[2]. Моя подруга Дана заказывала голубят в горшочках. Затем мы возвращались в квартиру на Сансет-Плаза-Драйв, допоздна пили и занимались разными противозаконными вещами. По утрам мы приходили в себя, играя в теннис у Даны. Или звонили с Таком в La Cienega Reservoir Courts и представлялись выдуманным именем, чтобы забронировать корт. «Звонит доктор Кац. Я бы хотел зарезервировать корт на одиннадцать утра». Когда мы регистрировались на входе, парень в будке ни разу даже не взглянул на нас.

Через несколько месяцев мы с Таком переехали в Венис. Поселились между улицей Сансет и скоростным шоссе. Напротив нашей квартиры была пустая неасфальтированная парковка. Автомобили постоянно застревали в песке, и водители просили нас вызвать для них эвакуатор. Ночами там постоянно устраивали вечеринки. Мы кидались в непрошеных гостей яйцами, прячась, как снайперы, за стенкой нашего балкона на втором этаже, до тех пор пока они не начинали психовать и не уезжали.

С утра по понедельникам в Венисе появлялась армада муниципальных уборочных машин. Это были огромные, просеивающие песок агрегаты, которые собирали мусор и делали пляж почти таким же ухоженным, как поле для гольфа. Еще один агрегат очищал скамейки, уделанные за выходные бог весть чем. Я ходил в «Lafayette Cafe» за лучшими уэвос-ранчерос[3] в Калифорнии. Повара смотрели на посетителей с робкой улыбкой. Они знали, что готовят лучшую и самую качественную еду в вашей жизни. Они знали, что сейчас вам нужно именно это место. И вы тоже знали это. Местные жители любили повторять, что когда закроется «Лаф», старый Венис умрет. Здесь я чувствовал себя персонажем фильма «Яркие огни, большой город». Звук струи горячей воды, которой проходились по деревянным скамейкам после обеззараживающей чистки. Жужжание просеивающих песок машин. Птицы, смакующие последние кусочки объедков перед тем, как их вывезут. Запахи «Лафа» и стоическое выражение лиц поваров.

Гарри Перри на своих роликах. Кафе Figtree. Антрепренер-чудак по имени Джинглс, хорошо знакомый со всеми уличными торговцами и актерами на набережной Вениса. Сначала он был музыкантом в прикиде сержанта Пеппера. Потом массажистом. Потом хиромантом. Думаю, что он обошел своим вниманием только одну популярную халтуру в Венисе – не рисовал портреты Джонни Деппа.

Через три года я перебрался обратно в Нью-Йорк. Я вернулся и встретился со своей женой (ныне бывшей). Женился и переехал в долину Сан-Фернандо. Возненавидел ее. Потом начал любить ее за отсутствие претенциозности. Мы с моей бывшей частенько катались на выходные в Малибу. Долго ехали по зеленому шоссе Энсинал-Каньон. Останавливались в разных местах, вытянувшихся цепочкой над дорогой Кэнан-Дьюм и чем-то напоминающих ожерелье, образованное пляжами Матадор, Пескадор, Ла-Педра и Николас; это было до того, как власти заасфальтировали парковки и поставили счетчики. Мы сидели на крутом берегу, смотрели вниз на серферов на пляже Николас и читали воскресный номер New York Times. Мы заходили пообедать в Geoffrey’s. Или в старый Malibu Adobe. Или в Moonshadows.

Или в Neptune's Net, где зависали байкеры в блестящей на солнце кожаной одежде.

Даже сейчас я думаю о великолепной мексиканской еде в Tia Juana в Западном Лос-Анджелесе. О том, как смотрю старый фильм в New Beverly. О Johnston's Yogurt Farm в Беверли-Хиллз. О музее Гетти, старом и новом. Ресторанах Patrick's Roadhouse и Madeo. Садах Дескансо. Заведении Duke's. О покупке рубашек в Citron на улице Монтана. О ресторане Tommy Tang's. О Vine Street Bar and Grill. О концертном зале имени Уолта Диснея. О том, как я сижу в ноябре на берегу на пляже Зума, завернувшись в плед. Теперь, когда я еду по Тихоокеанскому шоссе, поднимаясь вверх у пляжа Лео Карилло, чтобы полюбоваться закатом, я думаю, что… я больше не испытываю к Лос-Анджелесу ненависти. Совсем не испытываю.

Я, Флют и флейта

Малкольм МакДональд

Малкольм МакДональд превратил свою давнюю страсть путешественника к новым людям и местам в профессию (к своему большому удовольствию и удивлению) – он стал кинорежиссером. Проекты приводили его во многие экзотические места, от Коста-Рики до Северной Африки и Океании, где он снимал эпизоды Family Footsteps (для Australian Broadcasting Commission). Позже он посвятил себя историческим художественно-документальным фильмам, в том числе рассказывающим о таких невероятных личностях, как Дуглас Моусон, Джон Монаш и Уильям Бакли, снятым для ABC TV. Он также выступил как второй режиссер картины Питера Уира «Хозяин морей: На краю Земли». Фильмы Малкольма демонстрировались по всему миру и завоевали многочисленные награды, например, Watch the Watch (фильм о гипнозе) и Gumshoe (о частных детективах) получили премии Австралийского института кино и АТОМ, а Mawson; Life and Death in Antarctica — премии Жюля Верна за «Лучший фильм» и «Лучшую режиссуру». Жизнь на планете меняется, и Малкольм стремится это понять и отобразить.

Когда на дворе начало 1970-х годов, ты юн и находишься в удивительных краях (Детройт, штат Мичиган), живешь у своей тети и размышляешь, как бы погостить подольше (потому что еда и проживание отличаются в лучшую сторону от того, что ты пробовал в Европе, впервые прибыв туда из Австралии), а затем, пьяный, стоишь наверху лестницы загородного клуба Grosse Pointe, где проходит чья-то свадьба, и видишь интересную девушку – итог, казалось бы, очевиден. Но нет, я не скатился по ступеням! Я лихо спланировал вниз и влюбился.

Назовем ее П. Ей оставался один семестр до получения диплома в Мичиганском университете в городе Энн-Арбор (знаменитом своей футбольной командой и Партией Людей Радуги, которую часто посещал Джон Леннон). Она жила в доме горохового цвета, обитом сайдингом, вместе с другими студентами, а я делил с ней кровать, занимающую три четверти комнаты, в которой жила еще одна девушка.

В доме обитало немало музыкантов, и пока П. была на лекциях, я решил освоить флейту, чтобы играть в их труппе. Один из парней как раз играл на саксофоне и флейте и учил меня – зима была в разгаре, и мне надо было убить шесть месяцев. Однажды днем мы с П. воспользовались тем, что ее соседка по комнате была на лекции. Наша вспышка страсти закончилась пронзительной и довольно музыкальной эмоцией восхитительной П.

Тем вечером за общим ужином одна из девушек сказала: «Парень, а ты и вправду начал неплохо играть на флейте». Я ответил, что вообще не прикасался к ней в тот день, а П. подавилась спагетти. С тех пор П. и прозвали Флют.

Когда Флют закончила университет (ее специализацией была психология – это важно), мы отправились с ней в путешествие по Европе на фургончике «Фольксваген», который мы купили в Афинах. Несколько месяцев мы жили у одной семьи на острове Скопелос, так как в то время я начал писать о своих путешествиях. Флют готовила мусаку и, бредя по узким переулкам с белеными домами, относила ее в пекарню. Когда же она возвращалась домой с готовым блюдом, ее постоянно останавливали встречные женщины, которые хотели посмотреть, потрогать и попробовать кушанье и высказать свое мнение о ее кулинарных умениях. На закате мы любили проводить время с рыбаками – где еще можно попробовать такого вкусного осьминога на гриле, как не в Греции?

Потом мы устроились на работу в Австрии, на горнолыжном курорте Санкт-Антон-ам-Арльберг. Я целый день мерз на подъемниках, а Флют работала горничной в доме, где мы жили. Но однажды ее попросили убирать за слабоумным дедулей, и тогда мы решили, что жизнь слишком коротка!

Когда мы получили голландские номера для своего фургона, то решили отправиться в Амстердам, чтобы его продать. Но стоило нам проехать всего 23 километра, как нас остановили полицейские. Они осмотрели машину и вынесли вердикт: днище слишком ржавое, так что они доставят автомобиль в ближайший город и уничтожат его! И сделали это. Мы тоже сели на поезд до Амстердама, и эта поездка мне особенно запомнилась, потому что когда мы зашли в купе к бэкпекерам, я впервые услышал Walk on the Wild Side Лу Рида.

Это было замечательное туристическое комбо из мест, людей и песен. Увы, они проигрывались снова, и снова, и снова…

Не выручив денег за фургон, мы с Флют оказались почти на мели, так что вернулись в Энн-Арбор, чтобы найти работу. Мы устроились воспитателями в реабилитационный центр для психически больных женщин. Да, нам было всего по 23 года, но в Мичигане была весьма прогрессивная политика в области помощи при психических заболеваниях. В центре одновременно находились восемь пациенток в возрасте от 17 до 60 лет, Флют и я (к слову, я был там единственным мужчиной). Некоторые из женщин пытались совершить самоубийство, другие были молоды и никому не нужны, и все это было довольно страшно. Я начал писать небольшие пьесы, разыгрывающие их ситуации, а пациентки ставили их. Мы провели там почти два года, и я многое узнал о женщинах. Правда теперь, много лет спустя, я понимаю, что многое – это далеко не все.

После этой работы, скорее напоминавшей тюремное заключение, мы с Флют решили потратить накопленные деньги на путешествие из Стамбула в Австралию и отправились в путь. Как нам повезло! Перед нами были открыты почти все двери на так называемом «маршруте хиппи»: Иран, Афганистан, Пакистан, Гиндукуш, Кашмир, Бирма – нам было доступно все, правда, кроме Вьетнама, так как там все еще шла война, но в Лаосе и Камбодже мы тоже побывали.

Я так рад, что мне удалось постоять у ног огромных каменных Бамианских статуй Будды, которые потом были взорваны «Талибаном», и почти так же доволен нашей автобусной поездкой по Лаосу. Мы ехали из Вьентьяна (в то время сонного французского колониального городка) в Луангпхабанг (еще более сонную деревню). В автобусе были только местные жители. Где-то в горах все пассажиры (я вижу только одно объяснение этому – не требующее выражения коллективное предчувствие) нагнули головы, а затем мы услышали автоматную очередь. Некоторые окна выбило, но еще до первого выстрела мы все лежали на полу. Нам сказали, что это было дело рук организации «Патет Лао». Никто не пострадал. Но для меня и по сей день является загадкой, как мы все почувствовали неладное.

В Европе я использовал флейту в качестве портативного «ледокола», помогающего снять напряжение, и с нетерпением желал присоединиться ко всем музыкальным культурам, которые встретятся нам на пути. До нашего отъезда из Энн-Арбора мой учитель Сэм рассказал, что джазовый музыкант Пол Хорн играл на флейте в Тадж-Махале, и каждая нота звучала четырнадцать секунд. «Ты должен сделать это для нас обоих», – сказал он (в тональности ми-бемоль).

Первое, что мы увидели у входа в Тадж-Махал, – табличку «ИГРАТЬ НА ФЛЕЙТЕ ЗАПРЕЩЕНО!» Уверен, что теперь там установлен специальный детектор, который реагирует на флейты, но тогда мы без труда прошли внутрь с разобранным музыкальным инструментом, части которого спрятали в складках одежды.

Я втихаря собрал флейту и начал играть второй Браденбургский концерт № 2 Баха. Я никогда не забуду те первые звуки, дополненные великолепным эхом от купола. Конечно, к нам подбежали охранники, но потом произошло нечто удивительное. Туристы стали просить их не трогать нас и даже предлагали им за это деньги; охранники взяли их и дали понять, что я могу поиграть несколько минут. К тому времени я перестал играть по нотам и просто импровизировал с эхом. Я и сейчас улыбаюсь, вспоминая те драгоценные мгновения.

Мы заметили, что многие туристы подхватывали самые различные болезни, от дизентерии до гепатита. У нас с Флют было правило: мы можем сколько угодно есть любую уличную еду, но ни в коем случае не пить воду (даже из непальских горных ручьев). В те времена после 24-часовой поездки по Афганистану мы могли раздобыть лишь теплую «Кока-Колу» или «Фанту» – бутилированной воды не было. В столовых мы использовали йодные таблетки, на вкус это было ужасно, но за все наше путешествие Флют ни разу не заболела, а я расклеился лишь однажды – меня прошиб жуткий понос во время перехода из Афганистана в Пакистан через Хайберский проход. (Вот такая вот ирония!) Нас предупредили о присутствии боевиков в том районе, но я заставил автобус остановиться и побежал за холм, чтобы облегчиться. Удобно устроившись на корточках, я посмотрел вверх и на соседнем гребне увидел мужчин, державших в руках ружья и смеявшихся до колик. Я стремглав побежал обратно к автобусу.

К сожалению, сегодня туристам недоступна и долина Сват в Пакистане. Мы с Флют передвигались на автобусах на север вдоль реки Сват. Мы не встретили там ни одного другого уроженца Запада. Дорога вилась вместе с рекой, шла через ветхие деревянные подвесные мосты, и во время этих опасных поездок мы никак не могли отделаться от мысли, что пришел и наш черед. Через несколько дней Флют сказала: «Ты обратил внимание, что чем дальше мы продвигаемся вверх по долине, тем больше в каждой деревне становится мужчин с выкрашенными хной волосами?» Со временем мы достигли верхней части долины и забрались в Гиндукуш. В последней из деревень, где мы останавливались, количество мужчин с красными головами достигло примерно 80 % от всего населения. Объяснения этому я так и не нашел.

Мы с Флют решили добраться из Сингапура до Восточной Малайзии на грузовом судне (три дня мы ели только вонючий рыбный суп), а затем поплыли на резиновой лодке вверх по реке Раджанг в штате Саравак, потому что слышали, что в огромных общинных домах на сваях живут люди племени ибан (бывшие охотники за головами), и они гостеприимно встретят нас, как только мы туда доберемся. Ночь мы провели на лодке, поспав на мягких резиновых бортах, а потом целый день шли в глубь неизведанной территории. Далеко за полдень мы наткнулись на общинный дом. Ибаны явно недоумевали, а капитан нашей резиновой лодки лишь усмехнулся, перед тем как отправиться в обратный путь вниз по реке.

Никто не знал, что делать (очевидно, нам были не так уж и рады), и мы просто стояли, чувствуя себя не в своей тарелке – возможности поговорить у нас не было: мы не знали языка. Дом был огромного размера, в нем жила вся деревня, более пятисот человек. Жилище со стенами из дерева и бамбука и соломенной крышей, казалось, было бесконечным. Флют уже немного преуспела в общении, расспрашивая местных женщин на языке жестов об их украшениях, как вдруг мы услышали тихое звучание деревянной флейты. Я достал из рюкзака футляр со своим инструментом, а когда открыл его, все так и ахнули: три серебристые части флейты засияли в тающих лучах солнца, и это привело ибанов в восторг. Я собрал инструмент и начал играть нечто похожее на то, что только что услышал. Местные были в экстазе – то, что эти серебристые палочки соединились и теперь играют музыку, было чудом, да и я сам был покорен этим волшебством. Люди сбегались отовсюду. Наконец, нас пригласили в дом.

Нам предложили очень простую еду – рыбу с рисом; общий дом был освещен свечами и лампами. После ужина в нем собрались музыканты с флейтами и разнообразными ударными инструментами, мы вместе играли, а Флют танцевала с женщинами. В золотистом свете она казалось невероятно красивой! Когда пришло время ложиться спать, нам нашли место у главного опорного столба и оставили одних.

Через некоторое время мимо прошел мужчина, он показал на верхушку столба и пошел дальше. Мы с Флют взглянули за столб и обнаружили на нем опоры для ног, затем вскарабкались наверх и уселись на поперечных балках. Оттуда мы могли видеть весь дом: семьи были отделены друг от друга занавесками из грубой ткани. Мы просидели там несколько часов, наблюдая за людьми, слушая звуки, создаваемые детьми, любовниками и храпящими. Мы чувствовали ночной пульс деревни.

Мы путешествовали почти два года, посетили 17 стран и в какой-то момент добрались до Бали.

Дома, в Мичигане, брат Флют собирался жениться, и ее мать купила ей билет на самолет из Бали. Думаю, она опасалась, что если Флют доберется до Австралии, то уже никогда не вернется домой. В те времена даже курорт Кута состоял всего лишь из нескольких лачуг, и я хочу, чтобы в моей памяти Бали остался именно таким.

А я продолжил путь в Австралию и стал режиссером.

У меня до сих пор есть флейта, но я никогда на ней не играю. В последний раз на ней играла моя племянница на похоронах своего дедушки.

А что с Флют? Ну, это уже другая история.

Дельфинья любовь: бразильская романтика

Дана Дилейни

Дона Дилейни пять раз номинировалась на «Эмми» и получила две статуэтки за главную роль в сериале «Чайна-Бич». Она также снималась в фильмах «Тумстоун: Легенда Дикого Запада», «Чуткий сон» и «30 Маршрут», телесериалах «Отчаянные домохозяйки», «Пасадена», «Настоящие женщины» и «Дикие пальмы» и играла в спектаклях «Ужин с друзьями» и «Переводы». Ее также можно увидеть в сериале «Следствие по телу» телеканала АВС и фильме «Фрилансеры» с 5 °Cent. Ее страсть – актерская игра, искусство и путешествия. Отправьте ей билет первого класса, и она встретится с вами где угодно.

В 1985 году я только что переехала в Лос-Анджелес, чтобы поучаствовать в одной постановке в крошечном театре в Санта-Монике. Я уже сыграла в этом спектакле в экспериментальном театре в Нью-Йорке, и драматург, Ник Казан, любезно попросил меня принять участие в лос-анджелесской версии. Я подумала: почему бы нет? По сути, я попаду в Голливуд, уже имея работу.

И все сложилось еще удачнее. Несколько человек, занимавшихся кастингом, пришли посмотреть пьесу, и после череды проб я получила роль в кино. И не просто в каком-то фильме, а в фильме, который снимался в Бразилии. Я с детства любила путешествовать. И до сих пор чувствую приятное волнение, подъезжая к любому аэропорту. Наплевать на службу безопасности, на очереди, на людей в тренировочных штанах. Я куда-то еду! Да здравствуют романтика и приключения.

Кинокартина называлась «Там, где река становится черной». В основе сюжета лежала бразильская легенда о маленьком мальчике, ребенке красивой молодой женщины и амазонского дельфина. Мальчик рос в диких условиях у реки Амазонки и умел плавать, как дельфин. Я должна была играть монахиню в сиротском приюте, куда забрали мальчика.

Полет в Бразилию на самолете авиакомпании Varig был верхом роскоши. А я чувствовала себя героиней фильма «Полет в Рио». Это было все, о чем я только могла мечтать: кино, экзотические места, первый класс! Потом мы пересели в маленький самолет до Белена, столицы штата Пара, который находится в устье Амазонки. Когда я вышла из самолета и пошла через посадочную полосу, я почувствовала нечто, что повторилось годом позже во время моей следующей работы в Бразилии, с Полом Мазурски. «Когда ты выходишь из самолета, жар от земли поднимается тебе до пояса», – сказала я ему.

Я слышала, что с тех пор Белен пережил строительный бум и стал довольно современным мегаполисом. Но в 1985 году он все еще был сонным колониальным городком с красивыми манговыми деревьями и бросающейся в глаза нищетой. Несмотря на то, что я жила в Нью-Йорке, я никогда не сталкивалась с таким количеством попрошаек на улицах. Энергия Белена била через край. А еще это довольно целомудренный город. Из-за влажного климата местные жители носили минимум одежды, но то, что было на них надето, было ярким и почти детским. И повсюду были дети. Это был городок, полный семей. Я видела, как матери отводили малышей к краю тротуара, чтобы те пописали на улице. И никого это не беспокоило. Это было удивительно, и я чувствовала себя особенно свободной.

Актеры жили в American Hilton — оазисе с кондиционерами, стоящем прямо на Амазонке. На такой жаре невозможно было находиться больше часа. Отель также располагал полутемным баром и бассейном. Выяснилось, что на протяжении месяца я буду совсем мало занята в съемках, поэтому у меня было свободное время, что меня более чем устраивало. Мне повезло работать с Чарльзом Дёрнингом (игравшим священника), считавшимся танцором мирового класса. После Второй мировой войны он преподавал бальные танцы в Нью-Йорке. Он часто выходил прогуляться, поесть фейжоаду и выпить кайпиринью, а потом танцевал. Я никогда не встречала человека, который так изящно исполнял самбу.

Днем я гуляла по морскому порту, где на пристани выкладывали свежие, только что выгруженные из лодок морепродукты. Как-то в выходные я отправилась на Маражо, небольшой остров, расположенный в том самом месте, где Амазонка встречается с Атлантическим океаном. Я с удовольствием загорала обнаженной на белом как сахар песке, когда вдруг услышала стремительно приближающийся шум. С Атлантического океана надвигалась приливная волна, которая запросто могла меня смыть. Я чудом догребла по-собачьи к более высокому берегу, держа одежду над головой.

Но самое романтичное ждало меня впереди. Я проводила достаточно много времени у бассейна в «Хилтоне» в ожидании новостей, буду ли я работать в этот день. Я лежала на солнце (напоминаю, на экваторе) в своем слитном купальнике с леопардовым рисунком от Нормы Камали, готовая быстро натянуть монашеские одеяния. Еще никогда в жизни я не была такой бронзовой, да и с тех пор я больше так сильно не загорала. О чем я думала? Наверное, о Рио. Или о Белене.

Как-то днем я подняла взгляд от книги и увидела греческого бога со встрепанными золотистыми волосами. Он вышел из бассейна и лег на шезлонг. Я вернулась к чтению. Потом бог встал и опять пошел в бассейн, а я никак не могла найти себе места. Я заметила, что вместе с полотенцем он оставил на шезлонге открытую книгу. И я как ни в чем не бывало встала, чтобы посмотреть, на каком языке он читает. На английском, это был «Улисс» Джеймса Джойса. Кто вообще будет читать такое у бассейна? Он вышел из воды, и я удрала на свой шезлонг. Когда неизвестный красавец собирал перед уходом свои вещи, я решила, что если он пойдет в мою сторону, я буду считать это хорошим знаком и что-нибудь скажу.

С сожалением должна признать, что моя фраза для начала знакомства была слабоватой:

– Вы откуда?

– Из Ирландии.

– Правда? Вы говорите не как ирландец.

– Вам стоило бы послушать меня после пары пинт «Гиннесса».

– Ха-ха-ха!

Не могу вспомнить, кто из нас предложил позже выпить в баре. Надеюсь, что он.

Освежившись в душе, я пришла в назначенное место и увидела его издалека, он стоял у бара в синей хлопчатобумажной рубашке – ослепительно великолепный. Я почувствовала себя Хаббеллом (из фильма «Какими мы были»). Мы заказали напитки и начали расспрашивать друг друга. Выяснилось, что он в одиночку путешествовал вдоль Амазонки на мотоцикле.

Белен был его последней остановкой, потом он должен был отправиться в Рио, а затем вернуться к учебе.

– К учебе? – спросила я. – Сколько тебе лет?

– Двадцать один.

– О господи!

– Ну, а тебе сколько лет?

– Двадцать девять.

– Что? Я думал, шестнадцать. А ты дерзкая девчонка!

Так и начались мои вечные отношения с мужчинами моложе меня.

Кэмерон отдыхал от учебы в Оксфорде и должен был вернуться к занятиям через пару недель. Он на самом деле был ирландцем, причем довольно известным – его отец был крайне преуспевающим бизнесменом. Следующие несколько дней мы провели, вместе наслаждаясь Беленом. Как я уже сказала, город отличался удивительным сочетанием целомудрия и чувственности. Мы ходили на местный карнавал и катались на колесе обозрения. Помню, как я сидела наверху, глядя на городские огни, и думала о том, что не может быть более сладкой жизни, чем эта. Или более странной.

Одной из местных достопримечательностей была придорожная закусочная, куда субботними вечерами приходили все здешние семьи. Там стоял большой проигрыватель, и молодые девушки танцевали под хит Every Time You Go Away Пола Янга. А потом они частенько сбрасывали с себя одежду. Всю. А семьи аплодировали. Думаю, что это кафе, возможно, являлось еще и борделем.

И, конечно, мы понимали, что все это закончится, как и любая киношная романтика, и это делало наши отношения еще более пронзительными. Он отправился в Оксфорд через Рио, а я закончила сниматься очень загорелой монахиней. Именно об этом я мечтала в детстве. Экзотическое место, роман с симпатичным незнакомцем, приехавшим из джунглей на мотоцикле, и шанс сыграть с Чарльзом Дёрнингом! В то время я еще не знала о том, что большая часть моих зарубежных съемок будет проходить в Канаде. А это тоже довольно красивая страна.

P.S. Мы с Кэмероном продолжили общаться. Я провела Рождество с его семьей в Ирландии, некоторое время мы встречались. Теперь он счастливо женат, последний раз мы разговаривали прошлой весной. Бразилия до сих пор является одной из моих любимых стран, и я часто туда приезжаю.

Медовый месяц с акулами

Рик Марин

Рик Марин сначала был журналистом, а потом взялся за кино и телевидение. Он написал автобиографию-бестселлер Cod: Confessions of a Toxic Bachelor, работал в New York Times и Newsweek. Рик живет в Лос-Анджелесе с женой и соавтором своей книги Илей Розенцвайг и двумя сыновьями, Диего и Кингсли.

Ш-ш-шлеп!

Свежие брызги крови испачкали беленые стены нашего убежища в джунглях.

– Достала! – закричала Илей, стоя на плетеном кресле. Она чем-то напоминала наемного убийцу. В нижнем белье. Это была моя кровь. Ублюдок. Он заслуживал смерти.

– Убей их всех! – скомандовал я, сжавшись под одеялом, пока моя новоиспеченная жена свернула журнал Hello! взяла на прицел комара размером со слона – и… хло-о-п!

Упомянул ли я о том, что безумно боюсь комаров? Это моя комната 101 (что это такое, почитайте в романе Оруэлла «1984»). Когда я слышу над ухом их жужжание, то начинаю психовать. Их укусы оставляют огромные следы. Они жаждут моей плоти. Когда мы приехали на экокурорт, расположенный в тропическом лесу на реке Дейн-три в Австралии, дожди лили уже девять дней подряд, так что «комарики» появились в большом количестве. Как только мы прибыли, директор курорта окатил нас убойным репеллентом. Или напалмом. Или еще каким-то токсичным ядохимикатом, который здесь вовсю использовали, чтобы отогнать кровососущих вредителей, мучивших эту землю еще с тех времен, когда ее населяли аборигены.

Интересно: когда Ницше написал «Что не убивает меня, то делает меня сильнее», он имел в виду медовый месяц в Австралии? Или к тому времени он уже сошел с ума из-за сифилиса?

После трудного и эмоционального дня свадьбы большинство новобрачных удовлетворяется тем, что лежит на пляже, блаженствует, пьет коктейли с зонтиками и поглощает деликатесы.

Но не моя жена.

Мы поженились в Италии. В аббатстве XVI века недалеко от Портофино. Мы могли бы сесть на поезд и на пару недель уехать в Тоскану.

Но нет. Нам надо было пролететь через полмира ради «экстремального медового месяца», который должен был проверить на прочность не только наш брак, но и меня в роли мужчины с большой буквы.

Илен всегда была недостижимой. Такую репутацию она себе создала, и мне потребовался весь арсенал, только чтобы уговорить ее прийти на свидание. А это далеко не то же самое, что провести вместе остаток жизни. Но это сработало. И теперь она носит мое кольцо. Ну, на самом деле не носит, но это уже другая история. «Экстремальный медовый месяц» казался последней проверкой, хотя мы уже были женаты.

– Поехали, – уговаривала она, – так будет веселее.

– Ага, конечно. Веселее.

Я знал, к чему это приведет. У меня в голове уже выработался шаблон. Перчатка брошена. Каждый отель, в котором мы останавливались, каждое приключение, которое мы бронировали, я воспринимал как вызов своей мужественности. Сексуальные отношения. Противоборство сил. Гендерные роли. Могу ли я обеспечить? Могу ли я защитить? Могу ли я… соответствовать? И так будет все следующие тридцать, сорок… пятьдесят лет. Смогу ли я выдержать неизбежные испытания совместной жизни и семьи – в богатстве и бедности, в горе и радости? Или буду прятаться под несвежим одеялом при малейшем намеке на проблему?

Прибавьте к этим нервирующим проблемам тот факт, что я проводил турне в поддержку своей автобиографии, Cad: Confessions of a Toxic Bachelor. Эта книга только что вышла в Австралии. Я писал сценарий для Miramax. Я решил, что если уж мы все равно собираемся там побывать, почему бы немного не порекламировать себя? Да, сомнительная идея. Но писатель не остановится ни перед чем, чтобы продвинуть свой товар.

Итак, мы здесь, слоняемся по самому опасному континенту на планете. Моя жена, любительница острых ощущений. Я, любитель безопасности. Я вспоминаю это как горячечный бред, впрочем, временами, это он и был.

* * *

– Как идет? – спросила консьержка в «The Establishment», бутик-отеле в Сиднее.

Наша первая остановка в Австралии. Ростом женщина была около двух метров – стандартная австралийская супермодель, богиня сёрфинга.

– Отлично! – ответил я. – Как идет что?

Мне понадобилась неделя, чтобы привыкнуть к этому стандартному австралийскому приветствию. Если вы имеете в виду «Как дела?», почему, черт возьми, так и не скажете?

Но я приехал туда не для лингвистических споров. Я приехал, чтобы пройти первую проверку. Проверку гостиничным номером.

Наш был маленьким и темным, без видов. Илей сказала, что все прекрасно, но таким тоном, что я понял, что для меня же лучше будет договориться, чтобы нас переселили еще до того, как она вернется из парикмахерской. Да, я чувствовал себя немного подавленным, когда стоял в лобби The Establishment, в буквальном смысле глядя снизу вверх на ту австралийскую красотку. Я и правда не специалист по смене номеров. Я канадец. Мы говорим «спасибо» банкоматам. Но я знал, что не смогу смотреть в глаза своей жене, если вернусь в ту тесную камеру, где она меня оставила.

Я сообщил девушке на ресепшн, знойной сестре Эль Макферсон, что мы с женой приехали сюда, чтобы провести медовый месяц, и уже приготовился отправиться в стандартные каменные стены бутик-отеля. Но вместо этого она протянула мне ключ от пентхауса. «От сьюта Робби Уильямса», – подмигнув, сообщила девушка. С застенчивой улыбкой она прибавила, что певец недавно здесь останавливался.

– Наслаждайтесь!

– Спасибо, – сказал я, немного потрясенный тем, как ловко я сумел «показать зубы». – Постараемся.

Когда Илей вернулась, я проводил ее в наше похожее на лофт гнездо, где мы отдыхали, как напыщенные британские поп-звезды, все то время, что пробыли в Сиднее.

* * *

Я прошел первую проверку. Но впереди еще была «экстремальная часть» нашего приключения.

Остров Лизард – взаправду удивительное место для отдыха. Во-первых, именно там капитан Кук взобрался на самую высокую точку острова, чтобы высмотреть предательские мели, на которые могли сесть его корабли, а во-вторых, остров находится в сорока пяти минутах плавания от Большого Барьерного рифа.

Я попытался вскарабкаться на «смотровую площадку Кука», чтобы произвести впечатление на Илей, и это, черт возьми, чуть не убило меня. Мы были на полпути наверх (я ворчал, пыхтел и был готов повернуть назад), когда мимо нас пробежал, спускаясь вниз, шестидесятилетний старикан из Аделаиды, который накануне прикончил меня на теннисном корте. Вот с кем там приходится иметь дело. С идеальными экземплярами мужчин пенсионного возраста, играющими в футбол три раза в неделю и жалующимися на то, что они «стали медленней двигаться».

На следующий день мы поплыли на лодке к Большому Барьерному рифу, чтобы заняться сноркелингом. Без акваланга, с дыхательной трубкой. Я не люблю заниматься «спортом», где есть шанс заработать эмболию и умереть. Я мог бы вообще отказаться от лодочной прогулки, но чувствовал, что это еще одна проверка.

Так что я сидел на корточках в каюте, где любой здравомыслящий человек мог бы оценить высоту волн, скорость движения лодки и осознать тот факт, что капитан выпил столько, что скорее напоминает пинту «Фостере» в человеческом обличье. Ах да, ко всему прочему, я еще и забыл свой ингалятор. А вдруг среди косяка барракуд меня настигнет приступ астмы? Илей исчезла. Я огляделся и увидел ее на носу (или как там это называется) лодки, общающейся с глазу на глаз со Стефано, итальянцем-инструктором по дайвингу. Их разговор слишком напоминал сцену из «Титаника».

Мило. Во время нашего медового месяца. У меня не было выбора. Я надел спасательный жилет (лодка шла так: бух, плюх, бух, бух) и медленно пошел к своей любимой жене, вцепившись в ограждение так, что побелели костяшки пальцев.

– Неужели тебе было недостаточно псевдостильных итальяшек, пожиравших тебя глазами на свадьбе?

Она взглянула на меня, точнее, на мое перекошенное от ревности лицо, которое обдувал соленый ветер.

– Я просто говорила Стефано, чтобы он следил за тобой в воде. Кажется, ты беспокоился по поводу своего ингалятора.

Рослый итальянец ухмыльнулся. Он, ясное дело, не понял ни слова.

Моторы выключились, и наша лодка закачалась, как игрушка в ванне, на фоне непостижимых глубин Тихого океана. Я надел маску и ласты и с плеском перевалился через борт вместе с другими туристами. Стефано находился рядом, когда мы смотрели вниз на красоты рифа. Очень приятный парень. С невероятными мышцами живота. Стоило мне проникнуться к нему братской любовью, как вдруг раздался испуганный вопль:

– Акула!

Но кричал не я. Кричала Илей. Она только что заметила метровых песчаных акул, видневшихся на дне рифа. Я тоже увидел их, но решил, что они слишком маленькие, чтобы беспокоиться. Пока Стефано успокаивал Плен, я нырнул, чтобы посмотреть на них поближе. Моя жена, дрожа, уже сидела в лодке.

Не то чтобы я вел счет, но все же я заработал одно очко.

* * *

В Австралии обитают семь из десяти самых опасных змей в мире. Когда моя сводная сестра переехала сюда, она рассказывала о скорпионах на своем заднем дворе. Мы проезжали мимо многокилометровых девственных пляжей, абсолютно пустых из-за «жалящих» медуз. Размером они всего лишь с ноготь большого пальца, но могут причинить невыносимую боль. Ты не умрешь, но будешь желать своей смерти.

Догадываюсь, что именно понимание того, что тебя постоянно может что-то убить, и стало фундаментом бравады и безответственного мачизма, которым славятся австралийцы. И не только мужчины.

Мы сделали вылазку, чтобы посмотреть жабьи бега (как, вы никогда этого не видели?) в Порт-Дугласе, и нам пришлось уворачиваться от здоровенных коричневых летучих мышей, которых называют летучие лисицы. Эти чудовища резко сорвались вниз, когда Плен вступила в спор с какой-то пьяной шантрапой.

Некоторые районы Квинсленда – австралийский эквивалент Озарка[4]. Мужчины сидят в барах, где на каждой стене висят телевизоры, показывающие либо какие-то сомнительные лотереи, либо австралийский футбол (надо понимать, что там нет правил). Женщины выглядят грубыми и неухоженными в своих обтягивающих черных джинсах и не стесняются использовать крепкие словечки. Вот туда-то мы и затесались. Размышляя о чем-то своем, мы вдруг услышали фразу «американская сука». Не уверен, что местные понимали, с кем имеют дело – с девушкой-еврейкой с Лонг-Айленда. Но я почувствовал, что это плохо закончится. Я действительно должен был вмешаться, но эти бабы выглядели довольно устрашающе, и я начал ощущать себя одним из героев «Избавления». Так что я запихнул нас в такси, выслушивая обвинения этих потаскух, что мы увели у них машину, и избежал международного конфликта. Или славы на YouTube.

Я скажу это для австралийских леди. В Америке, Канаде и Великобритании многие журналистки осуждали меня за поведение «желчного холостяка», описанное в моей автобиографии. Но здесь реакция женщин, бравших у меня интервью для местных газет, радио- или телепрограмм, была такой: «А он не так плох!» В сравнении с амбалами, с которыми они привыкли иметь дело, я был слабаком. Меня даже сложно было назвать грубияном. Кроме того, единственной причиной, по которой я приехал сюда, было желание счастливо провести медовый месяц. Разве я мог быть плохим?

* * *

Нашим последним «экстремальным» приключением перед возвращением в реальность в качестве мужа и жены был спуск по веревке в Голубых горах, расположенных примерно в часе езды от Сиднея. Ты надеваешь обмундирование и спускаешься вниз по склону горы. Это тоже было идеей Илей. Как только она глянула вниз, так сразу захотела домой. Но у ребят, доставивших нас туда, был девиз: «Бойся, но все равно сделай это». Он был написан на их футболках.

Я пошел первым, чтобы показать ей, что в этом нет ничего страшного. Спуск с почти 30-метровой горы был простым, как на скалодроме. Она тоже спустилась. Потрясенная, но слишком гордая для того, чтобы отказаться от следующего этапа. Шестьдесят метров. Я снова пошел первым. Мне было страшно. Плен последовала за мной. Спустившись, она выглядела зеленоватой.

– Тебе необязательно продолжать, – сказал я.

– Нет, я хочу.

Я полетел вниз. В точности как ниндзя. Теперь была очередь Илен. Она собиралась с духом так долго, что поднялся ветер. Моя новоиспеченная жена билась об утес как тряпичная кукла. Инструкторы укрепили ее веревку и сказали ей продолжать спускаться. Они кричали. Я кричал. Потребовалось некоторое время, но она, раскрасневшаяся и дрожащая, все же сумела спуститься вниз и упала в мои объятия. После двух недель, когда я ощущал себя Квентином Криспом[5] в стране настоящих мужчин и мужеподобных женщин, мне было приятно выглядеть мачо в ее глазах. Быть парнем, на которого можно положиться.

Так в медовом месяце зародилась схема, по которой мы действуем постоянно. Один из нас побуждает другого сделать что-нибудь экстремальное или рискованное, то, что он или она никогда бы не решились совершить сами, и мы оба от этого только выигрываем.

Пугающие берега, опасные джунгли и наглые жители Австралии подарили нам девиз нашего брака и всей нашей жизни.

Бойся, но все равно сделай это.

Прошло семь лет, но я до сих пор храню эту футболку.

Любовь на острове

Дэни Клейн Модисетт

Дэни Клейн Модисетт – писатель и актриса, создавшая шоу Afterbirth: Stories You Won't Read in a Parenting Magazine, которое выходит в прямом эфире. Сборник историй из этих программ был опубликован издательством St Martin's Press. Предыдущие десять лет Дэни работала актрисой на Бродвее, снималась в кинофильмах и телесериалах, выступала как комик, а потом обосновалась в Лос-Анджелесе со своим мужем. Она часто пишет статьи в журнал Parents, а также создала еще одно шоу, Not What I Signed Up For, которое рассматривает тему брака с теми же откровенностью и остроумием, с какими Afterbirth проливало свет на правду о родительстве. У Дэни два маленьких сына, она закончила Дартмутский колледж.

– Твои родители никогда не возили тебя на Гавайи? Мужчина с седеющими висками задал мне этот вопрос с той же серьезностью, с какой вы могли бы спросить о чьем-нибудь детстве, проведенном в скитаниях из одного приюта в другой. Стоял июнь, и мы с моим мужем То-дом приехали на встречу выпускников его средней школы. Я была не в том настроении, чтобы выслушивать сожаления по поводу того, что меня никогда не возили на тропический остров. Я получила достаточную порцию жалости, точнее, жалости к самой себе, потратив год на тщетные попытки зачать второго ребенка. Так как мы с Тодом истощили не только свои душевные ресурсы, но и семейные сбережения, пытаясь снова завести малыша, выслушивать, насколько ужасной была моя жизнь из-за того, что меня не вывозили на каникулы в чертовы тропики, было выше моих сил, и я присосалась к шоколадному фонтану на десертном столе.

– Этот парень всегда был тупицей, – сказал Тод, когда мы ехали домой, а я время от времени погружалась в углеводную кому. – Я отвезу тебя на Гавайи, дорогая, – добавил он, убирая прядь волос, приставшую к коричневым пятнышкам шоколада на моей щеке.

На следующий день, пока наш сын Габриэль, год и семь месяцев, спал, я набрала в поиске «отели на Гавайях». Немного постучав пальцами по клавиатуре, я остановилась на Mandarin Oriental на острове Оаху. Я не могла отвести глаз от дельфинов, синхронно плавающих и выпрыгивающих из сверкающей голубой воды под звуки гавайской народной музыки. Как же я хотела зажмурить глаза и оказаться там. Но, к сожалению, я не была героиней фильма «Колдунья», а мы были на мели.

– Мы должны поехать, – сказал Тод, глянув на экран по пути в спальню, куда он шел, чтобы посмотреть, проснулся ли Габриэль.

– Да, точно, – сказала я, откидываясь в кресле, до сих пор загипнотизированная островами. «Ну конечно, – подумала я, – сделаем деньги из воздуха и отправимся в отпуск на Гавайи. Потом, когда мы вернемся домой отдохнувшими и посвежевшими, я могу устроиться работать в Starbucks и брать с собой Габриэля: по крайней мере, мы сможем бесплатно пить кофе».

Тод вернулся с еще сонным Габриэлем на руках, сын услышал мой голос и потянулся ко мне:

– Мама! Мама! Хочу к маме!

Полагаю, что необходимость почти год собирать сперму в пробирку и чувствовать, что ты не в состоянии сделать свою жену счастливой, может подвигнуть мужчину на неблагоразумные поступки, потому что Тод сдержал обещание. Он собрал все деньги, которые у нас оставались, и даже те, что у нас не было, и решил увезти своего любимого сына и очень уставшую жену для столь нужного обновления и восстановления. Это было особенно необходимо сейчас, когда стало ясно, что нас так и будет трое. Итак, мы стояли у выхода на посадку в самолет, отправлявшийся через Тихий океан. Я прикрепляла бирку к прогулочной коляске Габриэля.

– Это абсолютное сумасшествие, Тод, – сказала я, пытаясь сложить коляску, чтобы пронести ее в самолет.

– Знаю. Они должны были придумать, как ее легче складывать.

– Я имею в виду не коляску, – заметила я, с щелчком сложив конструкцию и прищемив палец.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, – с улыбкой ответил Тод. – Но ты заслуживаешь этого, – добавил он, освобождая мой пульсирующий от боли мизинец. – Мы заслуживаем этого. Честно говоря, мы нуждаемся в этом. И это уже решенный вопрос, так что надо просто попытаться повеселиться.

– Мама, сися, – сказал Габриэль, дергая меня за рубашку на груди.

– Ладно, милый, в самолете, – сказала я, наклонившись к нему и пытаясь не смущать других туристов.

– Алоха, леди и джентльмены! Все пассажиры с маленькими детьми приглашаются на посадку на рейс 357 до Гонолулу.

Так как Габриэль решил как следует подзаправиться и не отпускал мою грудь все пять часов полета, к тому времени, как шасси самолета коснулись посадочной полосы, я была довольно раздраженной и очень уставшей.

Сын задремал примерно на десять минут, но умудрился проснуться как раз в момент, когда самолет приземлялся. Габриэль постоянно показывал на свои уши и визжал, пока Тод суетился, собирая наши вещи и пытаясь избавить окружающих от этих воплей.

– Знаю, ты что-то сказал насчет того, что надо попытаться повеселиться, но на самом деле… – сказала я, держа Габриэля на своем бедре и на этот раз пытаясь разложить коляску. Когда я выпрямилась, пристегнув сына ремнями к сиденью, незнакомая загорелая рука обвилась вокруг моей шеи и слегка задела мою многострадальную грудь, надев на меня гирлянду из свежесрезанных орхидей. Она благоухала гибискусом и кокосом.

– Алоха, мадам, добро пожаловать на Гавайи. Позвольте вам помочь.

Как раз в это время Тод вернулся из туалета.

– Дорогой, мне только что подарили цветочную гирлянду.

– Отлично! И ты покраснела.

* * *

– Пожалуйста, сюда, друзья, – сказал мой спаситель, держа руку у моей поясницы и показывая нам направление.

Как только мы вышли на улицу, влажный воздух стал пощипывать кожу. Прохладная, мягкая, сырая погода казалась невероятно приятной. Ничего подобного никогда не было в пустыне южной Калифорнии. Нас ждал микроавтобус, который должен был отвезти нас в отель. До того как мы сели, мою шею обвила еще одна гирлянда из орхидей.

– Алоха, мадам, – сказал водитель автобуса.

– И вам алоха, – сказала я, не уверенная, как правильно ответить этому человеку с добрым лицом. Тод стоял за мной и улыбался.

– Мама, пошли! Автобус! Автобус! – закричал Габриэль, хватая меня за руку и таща по ступенькам вверх к нашим местам.

По дороге к отелю к нам подсели еще человек шесть. Каждый следующий пассажир был симпатичней предыдущего. Все были одеты в свободную, яркую одежду для отдыха; казалось, что она может упасть, если оторвется хотя бы один крючок или расстегнется одна-единственная пуговица. К тому времени я уже так долго использовала свой организм (и организм Тода) в качестве научного инструмента, что забыла, каким красивым, изящным, гладким и горячим может быть человеческое тело. И оказалось, что отдыхающие на Гавайях люди очень привлекательны. Кроме того, они приятно пахнут свежесрезанными цветами, миндальным маслом и успехом.

Войдя в лобби отеля Mandarin Oriental на острове Оаху, я почувствовала себя королевой или как минимум знатной особой. Это было огромное открытое пространство в восточном стиле, полное света, где главенствовала огромная, расположенная в центре люстра. С двух сторон расположились бары, подающие фруктовые напитки. Мы решили присесть и пропустить по стаканчику, а уже потом подниматься в номер. Габриэль бегал вокруг нас кругами, останавливаясь ненадолго, чтобы взять орех из бамбуковой чаши, стоявшей на столе между Тодом и мной. Перед нами стоял мужчина в белых брюках, ожидая, когда мы сделаем заказ. Обычно мне не нравятся мужчины в белом, но так как мы сидели, а он стоял на расстоянии вытянутой руки, было трудно не заметить, как они ему шли.

– Милая, ты пялишься, – сказал Тод.

– Что? На его запонки из слоновой кости. Они явно сделаны руками. Я имею в виду, ручной работы. Они ручной работы! – сказала я, хихикая.

Со мной что-то было не так. Предполагалось то, что я в депрессии.

– Ручной работы! – закричал Габриэль, подражая мне, и схватил макадамию. Мы подписали чек и направились в номер.

– Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь, меня зовут Кай, – несколько минут спустя сказал носильщик, закатывая в номер наши сумки.

– Хорошо, Кай, спасибо, – ответила я, протягивая ему чаевые и думая, что он, должно быть, является родственником нашего официанта.

Я размышляла о том, что мы оказались в очень странной вселенной, где все невероятно изящны и красивы. Интересно, сложно ли устроиться здесь на работу? И есть ли у них вакансии для женщин, которые когда-то были веселыми?

Наш просторный номер был роскошно декорирован яркими мягкими тканями и свечами с легким ароматом. В нем оказалось полно глянцевых гавайских журналов. Огромное окно смотрело на океан. На большой двуспальной кровати была навалена гора подушек, застланная плотными хлопковыми простынями. В ванной висели большие мягкие полотенца, на синевато-сером бортике глубокой ванны стояла емкость с миндальной солью, которую можно было сыпать в воду при помощи маленькой ракушки. Там даже была симпатичная корзинка специально для малышей: с детским шампунем, несколькими небольшими керамическими черепашками и тремя памперсами. Они были слишком маленькими для Габриэля, но ведь на крайний случай сгодится любой подгузник. Как мы и просили, у окна стояла детская кроватка.

Я стояла и наслаждалась роскошью – но кое-что меня все же тревожило. Конечно, я была почти уверена, что мы с Тодом больше никогда не займемся сексом, не спланированным заранее, не намеченным на определенную дату и затем не проанализированным с точки зрения эффективности. Но в случае если мы все же решим вырваться из рамок и предаться любви на острове, мы будем заниматься этим на глазах у Габриэля. Несмотря на королевское гостеприимство отеля, оказалось, никто не задумался о том, где и как мы будем выражать свою вновь проснувшуюся страсть, когда прямо под боком находится малыш.

Я осмотрела гардеробные, чтобы понять, не поместится ли в одну из них кроватка – возможно, это противозаконно, но вряд ли нам придется оставлять его там на ночь. Но комнатки были очень маленькими. «Ну и ладно, – подумала я, – мы все равно не планировали сексуальных приключений. Девизом этого отпуска должна была стать фраза: «Теперь я больше не буду чувствовать отчаяния, потому что всегда смогу переехать на Гавайи и стать горничной». Что же касается отеля, каким бы он ни был шикарным, разумеется, они не обязаны думать об интимных потребностях своих гостей.

Мы разложили вещи, быстренько посмотрели бассейны, в том числе и тот, в котором обитали дельфины, выпили по нескольку бокалов вина, поели куриных наггетсов с ананасовым соусом, любуясь закатом, и решили пораньше лечь спать. Ничто не может быть прекраснее звуков океана, убаюкивающих в большой мягкой постели.

– Мама! Мама! Мне здесь не нравится! – Три часа спустя Габриэль все еще кричал.

Тод сдался и отключился в час ночи, читая New Yorker. Он даже не пытался претендовать на то, что может успокоить своего маленького сына лучше, чем мама, и чаще всего я его не упрекала. Но той ночью я не чувствовала себя такой великодушной. В конце концов я вынула Габриэля из его кроватки, взяла его к себе в кровать, и мы оба заснули.

Утром я услышала шуршание и притворилась, что сплю.

– Эй, дружок, давай дадим маме поспать, – прошептал Тод, – и пойдем поедим яйца, а потом посмотрим на дельфинов!

– Дельфины! Дельфины! – закричал Габриэль.

Я дышала тихо-тихо, пока не услышала, как за ними закрылась дверь.

Минутку я спокойно полежала в фантастической тишине, но потом решила занять место у бассейна, чтобы полностью насладиться отпускным настроением. Я натянула купальник, обтягивающий меня как презерватив, постаралась не смотреть в зеркало в полный рост, обернула вокруг бедер шаль (якобы парео) и пошла вниз. Я нашла шезлонг, удобно расположенный напротив молодого человека, который привлек мое внимание еще вчера. Его кожа была покрыта ровным загаром, у него были темные глаза и густые волнистые волосы. Он носил тонкий кожаный браслет, завязанный узлом на запястье, который так и притягивал мой взгляд. Его короткие шорты сидели на мускулистых бедрах так, словно он только и ждал, что их кто-нибудь сдернет.

Я подумала, что это могла бы быть я, улыбаясь самой себе и оглядываясь в поисках напитка. А как насчет того, что он выглядит лет на восемнадцать, а ты только что разменяла пятый десяток и приехала сюда в первый семейный отпуск, миссис Робинсон?[6] То, что я пялилась на этого парня, должно было вызвать чувство вины. Но нет. Я ощутила себя сексуальной. Сексуальной, словно я была незамужней и бездетной. Я изголодалась по тому сексу, которого так жаждут подростки. Конечно, секс с целью деторождения заключается в том же обмене телесными жидкостями и в тех же движениях, но в нем нет ничего от тех беззаботности, вседозволенности и сумасшедшей страсти, свойственных, скажем, сексу с симпатичным, замкнутым, загорелым парнем на тропическом пляже.

Я изменила наклон шезлонга, откинулась на спину и провела рукой по волосам. Интересно, заметил ли он меня за те двадцать четыре часа, что мы провели в этом отеле вместе? Меня, знойную брюнетку, соски которой болят из-за кормления грудью. Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и перенеслась назад во времени, когда мне тоже было восемнадцать. Мы познакомились с ним за стаканчиками прохладного огуречно-клубнично-лимонно-ананасово-мятного напитка в сверкающем спортивном зале со стеклянной стеной, через которую видны просторы Тихого океана. Мы заметили друг друга несколько минут назад, оторвав взгляды от индивидуальных телевизионных экранов, удобно расположенных на уровне глаз на каждом кардиотренажере. Мы достаточно долго смотрели друг на друга, чтобы я сказала: «Я согласна». Он налил мне чашку воды из серебристого кулера, даже не спросив, хочу ли я. Я взяла ее, глядя прямо в его нахальные карие глаза. Мы были вместе, дыша, потея, восстанавливая силы, готовы были заговорить друг с другом, а потом я услышала это:

– Мама! Мама! Иди посмотри, иди посмотри большую рыбу, мама!

Мои глаза открылись, и все изменилось. Словно я была Золушкой, и полночь уже наступила. На мое лицо вернулись морщинки в уголках глаз, грудь обвисла, сердце забухало, и я увидела, как ко мне бегут Тод и Габриэль.

Габриэль был впереди, а Тод тянул руки, чтобы успеть схватить его до того, как он свалится в бассейн.

– Привет, ребята! Ну как? – спросила я, заслоняясь от солнца рукой и легонько покачивая головой, словно вытряхивая свои неподобающие мысли, как сухой песок.

– Я думаю, он на самом деле спит, – сказала я Тоду, когда тем вечером мы вернулись в номер после еще одного ужина на свежем воздухе.

– Классно! – ответил из кровати Тод. – Иди сюда, гавайская танцовщица.

Днем я участвовала в бесплатном уроке гавайского танца на пляже, пока Габриэль спал, и мне это понравилось. Я тихонько промурлыкала несколько строчек из хита Дона Хо и забралась к мужу.

Он нежно поцеловал меня в губы, развязывая верхнюю тесемку купальника, в котором я была до сих пор. Тод отбросил треугольники ткани в сторону и притянул меня к себе. Я помнила, что его шея пахнет цитрусом и корицей, помнила, как Тод всегда обнимает меня, и утонула в его руках.

– Мама? Мама. Мама!!!

* * *

Следующим утром я почувствовала на лице солнечный свет, проникающий сквозь щель в шторах, и открыла глаза. Проспав шесть часов подряд, я ощутила себя словно заново рожденной. Но я крайне нуждалась в латте. Так как мальчики все еще спали, я быстро оделась и прокралась вниз в ресторан Hokus. Это необычно для курорта, но я знала, что у них есть хороший кофе и, надеюсь, маласадас[7], которые я принесу Габриэлю. Вчера он получил один из этих пышных, жареных, посыпанных сахаром пончиков и, засыпая (второй раз за прошлую ночь), говорил о них.

– Я только что слышала, как ребята на улице обсуждают рекордные для этого острова волны. Это правда? – спросила я официантку, подогревающую для меня молоко.

– На Северном берегу зафиксировали утром 15-метровые волны, – ответила она. – Пара помощников официантов встали сегодня пораньше, чтобы поехать туда и посмотреть на них. Вам тоже стоит съездить. Но отправляйтесь пораньше, там будет толпа.

– О, здорово! Мы обязательно поедем! – сказала я.

Я хотела вживую посмотреть, как катаются сёрферы, пока мы были там. Я взяла пакет с пончиками для Габриэля и поспешила в номер. Когда я открыла дверь, они с Тодом бегали и смеялись, придумывая имена для глиняных черепашек.

– Одевайтесь, мы поедем смотреть на самые большие волны!

– Одевайся! – сказал Тоду Габриэль, подражая мне, и засунул в рот сладкий пончик.

– Хорошо, – ответил муж.

– Хорошо! – закричал Габриэль.

Мы добрались до самого желанного пятачка для наблюдения за волнами: люди стояли уже повсюду. Я нервничала, потому что считала, что это не самое безопасное место для Габриэля, кроме того, у нас заканчивался солнцезащитный крем. И тут я заметила первую огромную волну, направлявшуюся к берегу. В считаные секунды мы увидели, как из океана поднялась, словно вытягиваемая богом, стена воды. Мы трое схватились за руки и не могли оторвать взгляд от сёрферов (отсюда они казались размером с блох), покоряющих эти волны. Вода разбивалась о берег и возвращалась обратно в океан с ужасающим грохотом. Я посмотрела в лицо Габриэля, и, хотя он толком не мог это выразить, было очевидно, что он только сейчас понял, что значит слово «потрясающе».

Восхищение и недостаток сна последних нескольких дней утомили его, и, когда мы ползли вдоль побережья обратно в отель, Габриэль заснул в своем автокресле.

– Ого, – сказала я Тоду, – здесь и правда очень красиво.

– Угу, – согласился муж.

– Так что тот парень на твоей встрече выпускников не абсолютный тупица. Я имею в виду, у него хотя бы хороший вкус.

– Как и у меня, – сказал Тод и взял меня за руку. – Хорошо, что мы это сделали, правда?

– Да, – ответила я, целуя его в ухо. – Спасибо.

Габриэль все еще спал, когда мы вынесли его из машины и закатили в номер в коляске. Тод поставил его в самый темный угол номера и достал из-под нашей подушки шоколадку в форме дельфина. Он развернул ее, откусил и положил оставшийся кусок мне в рот. Мы вместе лежали на кровати, наслаждаясь сладостью и тишиной. Мы целовались, снимая друг с друга одежду, как в старые добрые времена.

И даже лучше.

Садясь на самолет в конце нашего путешествия, я продолжала думать о четырех словах, которые прочитала на подставке под бокал в лобби, куда мы зашли в первую очередь, приехав в отель. На одной стороне было написано «Aloha aku, aloha mai», на другой – «Дари любовь, получай любовь».

Через две недели после того, как мы приземлились в Лос-Анджелесе, я поняла, что беременна.

По горячим точкам: через Иорданию и Сирию

Джош Лукас

Джош Лукас родился в начале 1 970-х годов в Арканзасе и провел детство, путешествуя со своими родителями-активистами, которые организовывали митинги протеста против ядерного оружия по всему Югу. В конце концов семья осела в маленькой рыбацкой деревне в штате Вашингтон. В средней школе, в которой учился Джош, можно было принять участие в программе дебатов и драматургии, признанной во всей стране и удостоенной многих наград. С тех пор он путешествует и работает актером.

Если быть честным, та «индустрия развлечений», в которой я работаю более двадцати лет, может запросто вас доконать. В начале зимы 2010 года я обнаружил, что я, образно выражаясь, валяюсь в грязи, окровавленный и побитый, с ужасной головной болью. Прекрасное обещание великолепной карьеры просто пронеслось мимо меня, жестоко свалив с ног. Будучи отбракованным, я осознал, что принял эту неудачу слишком близко к сердцу и что теперь у меня нет перспектив. Так что я решил в одиночку поехать куда-нибудь, где я еще не был, – именно это требовалось мне, чтобы успокоиться. Я хотел полностью погрузиться в неизвестный мир, поэтому выбрал Ближний Восток.

Несколько дней спустя я приземлился в Израиле. Чувствуя себя зомби из-за бессонницы, я беззаботно промчался через самый безопасный в мире аэропорт. Пройдя таможенный досмотр, я был в замешательстве: все изученные заранее источники подготовили меня к тщательному обыску или, по меньшей мере, серьезному допросу. И вот я оказался в Израиле, а никто даже не взглянул на мои вещи.

Я сел на автобус до ближайшей остановки рядом со Старым городом Иерусалима. Стоило мне пройти через Дамасские ворота, как меня сразу же захватили краски, звуки и ароматы древнего рынка. Я был в восторге и на какое-то время потерялся в лабиринте Старого города. Я дошел до Мусульманского квартала и быстро закинул свои сумки в хостел, расположенный в 500-летнем здании с мраморными полами. Потом я вышел на улицу и невольно произнес: «О, Господи». Я шел, в буквальном смысле слова разинув рот, глотая все новые и новые впечатления. Я брел по Иерусалиму, чувствуя сосредоточение духовности и эмоций, кипевших внутри этого умопомрачительного творения рук человеческих, славящего Бога. Здесь не было никаких сомнений в присутствии Господа. Я также чувствовал полное умоисступление. Мне сразу же стало понятно, почему за это место воюют. И почему оно излечивает души.

Я решил передохнуть, так что вернулся на рынок и зашел в кафе, где должен был встретиться с Филиппом: военным фотографом-евреем. Он родился в Африке и вырос во Франции, но последние шесть месяцев жил в Иерусалиме с женой, режиссером-документалистом, и тремя маленькими детьми. Он уже сказал мне по телефону, что очень любит показывать людям нетуристический Иерусалим. Пока мы пили кофе рядом с Яффскими воротами, этот очень увлеченный и веселый человек, говорящий на французском, иврите, английском, арабском (и еще трех других языках, которые он не использовал, пока мы были вместе), рассказал мне, что он уже известен у израильских военных как «любитель арабов» и не может спокойно относиться к этому военному конфликту. Они с женой старались максимально подробно освещать происходящее.

– Ты хочешь это увидеть? – спросил он. – Готов пойти со мной?

Мы быстро шли через Христианский квартал по Виа Долороза – пути, по которому шел Иисус, неся свой крест к месту распятия. Филипп рассказывал мне о бедственном положении палестинцев. О своей боли, гневе, осуждении сионизма. Мы тяжело дышали, поднимаясь по крутой Елеонской горе, а он рассказывал о кварталах, мимо которых мы проходили.

Мы ступили на Западный берег реки Иордан. Он сказал мне, что за нами наблюдают израильские солдаты. Я видел их над нами, в орудийных башнях, когда мы брели по пустынным улицам в глубь Палестины. Дома были в буквальном смысле разделены пополам огромными бетонными плитами. Мы нашли немало пустых оболочек ракетных снарядов, оставшихся после недавнего обстрела. Дошли до того места, где на перекрестке у стены располагалась одинокая автозаправка. Когда мы спросили ее хозяина, что он об этом думает, тот сказал: «И эта стена упадет. В Германии для этого понадобилось тридцать лет, а здесь стена стоит всего семь». Он улыбнулся.

Мы поднялись туда, где базировалась израильская военная группа, защищавшая большое еврейское поселение. Огромную бетонную стену украшали произведения Бэнкси и другие граффити.

Утомленные, мы сели на палестинский автобус, чтобы вернуться в Старый город, въехали в него через Львиные ворота и отведали самый вкусный хумус в городе. Я сказал Филиппу, что хочу провести в Израиле несколько дней, а потом полететь в Турцию. Он сказал, что есть вариант получше.

– Езжай туда через Иорданию и Сирию.

Решив последовать предложенному Филиппом маршруту, через несколько дней я вышел из хостела с переполненным рюкзаком на улицы еще спящего города. Было раннее утро. Я купил у уличного торговца кофе и несколько арабских лепешек с дыркой посередине. Я ждал у отеля Golden Wall Hotel палестинское маршрутное такси, идущее до моста короля Хусейна, пограничного перехода из Палестины в Иорданию. План был таков: как можно быстрее добраться до Дамаска в Сирии, потом сесть на поезд до Алеппо, тоже в Сирии, а потом проехать через Турцию до Стамбула.

Маленький автобус был переполнен. Мы просидели около часа. Потом нас всех заставили вылезти и купить билеты, из-за чего я потерял свое место у окна. Теперь я был зажат на заднем сиденье с десятилетним мальчиком, который ел какую-то вонючую лепешку с мясом. Сначала он не хотел садиться рядом со мной, но в конце концов мать смогла его заставить, так как это было единственное оставшееся место. Мы въехали на Западный берег реки Иордан, потом проехали через пустыню, мимо верблюдов, бедуинов, гонящих стада коз, а также через многочисленные стройки. Это была красивая пустыня. Кремового цвета. Маленький мальчик повернулся ко мне и сказал:

– Я умный. А ты умный?

– Надеюсь, что да. Ты хорошо говоришь по-английски, – сказал я ему.

– Томас Эдисон был умный, – сказал он.

Мы подружились. Автобус следовал в Иорданию через реку Иордан, маршрут предполагал усиленный армейский контроль. Мы вышли, чтобы заплатить внушительный налог на выезд. Чиновник спросил насчет моей визы.

– Я все как следует изучил и хотел бы купить визу сейчас, – сказал я.

– Нет, здесь нельзя. Вы должны ехать обратно в Иерусалим.

Некоторое время я спорил, но выяснил только, что я на самом деле могу получить визу – но только на северном пограничном переходе, расположенном в ста тридцати километрах отсюда.

Наскоро проведя переговоры, я заплатил таксисту небольшое состояние и отправился в путь. Обратно в Палестину и Израиль. Так как я ехал в палестинском такси, проверка безопасности и отношение израильских военных были жесткими, по-настоящему пугающими. Они почти по винтику разобрали машину. Еще час – и мы добрались до северного пограничного перехода. Я вышел и пошел пешком к пропускному пункту. Там мельком взглянули на мой паспорт и махнули рукой, чтобы я проходил. Никакого штампа. Никаких вопросов. Ничего.

Вот и все, я в Иордании.

Я сказал местному водителю автобуса, что хочу доехать до следующей границы и попасть в Сирию.

– У вас есть виза?

– Нет, – ответил я ему, – мне сказали, что я могу получить ее на границе. Это может занять десять часов, но это возможно.

– Нет, вам надо ехать в Амман.

Немного поспорив, водитель согласился провезти меня через Ирбид до сирийской границы у Эр-Рамты. По пути он рассказал мне, что 15 лет жил в Техасе и так скучает, что почти не может говорить о нем без слез.

– Техас – земля свободы, настоящей свободы, совсем не как это место. – Он сердито показал на пустыню, по которой мы ехали.

Следующий час он рассказывал мне о своей жене, которая также была его адвокатом и о которой он отзывался как о «просто суке… прошу прощения». Водитель объяснил, что это она вышвырнула его из Америки, хотя и сама была иорданкой. Пока мы ехали, ему кто-то позвонил, он некоторое время слушал, а потом повернулся ко мне:

– Сегодня твой счастливый день. Мой знакомый знает главного парня на сирийской границе. Он провезет тебя через границу, ты заплатишь ему шестьдесят динар, и он довезет тебя до самого Дамаска.

Конечно, сотня баксов за трехчасовую поездку и визу… Мы проехали через Ирбид, который, как и вся Иордания, казался очень суматошным. Водитель с гордостью рассказал мне о местной улице, на которой было так много магазинов, торгующих вязаными изделиями, что она попала в Книгу рекордов Гиннесса.

Он мне нравился. В конце концов, мы затормозили, и я познакомился со своим проводником в Сирию. Он был угрюмым, не говорил по-английски и казался немного испуганным. Мои спутники убедились, что я достал и уничтожил все бумаги, валюту и другие свидетельства того, что я был в Израиле. Благодаря тому, что я заранее кое-что узнавал о предстоящем путешествии, я был готов к этому. Я продолжал думать о том, как печально, что евреи и арабы так ненавидят друг друга, что ни одна из сторон не пустит туристов в свою страну, если до этого они побывали во «вражеском» государстве.

– У тебя есть деньги, чтобы заплатить полиции?

– А сколько нужно?

– Всего несколько динар.

Мы тронулись. Ехали быстро, но поездка к границе была долгой; земля казалась более скудной и бесплодной, а дорожное движение – более хаотичным. Нас пропустили через границу взмахом руки. Я улыбнулся, водитель знаком показал мне – «еще рано». Еще один контрольно-пропускной пункт. Мы без труда миновали и его, так как водитель, казалось, был знаком со всеми.

Потом мы остановились и вошли в металлический амбар с грязным полом, где около сотни мужчин переругивались, стоя во множестве очередей. Единственная женщина, которую я там заметил, была одета в паранджу, так что я не мог видеть ее глаз. Я оказался единственным представителем Запада. И здесь мне впервые стало не по себе. Мой проводник бегал туда-сюда. Я стоял в очереди. Он поговорил с таможенником – мне поставили штамп. Мы прошли еще одну проверку, и еще одну, а потом я понял, что мы в Сирии, и расслабился.

Затем мы подъехали к квадратному строению в коммунистическом стиле. Я последовал за водителем внутрь. Это была сирийская таможня, причем достаточно большая. И все, что мы преодолели до сих пор, показалось мне легким. Я видел длинную стеклянную стену, к которой выстроились многочисленные очереди. За таможенниками располагался пустой участок с мраморным полом и стеклянная стена, за которой стояла другая группа таможенников, отражавшихся в ней, как в зеркале. Мы заняли место в нескольких очередях, мой посредник суетился, и, наконец, я оказался в очереди для иностранцев-дипломатов. Я дал паспорт крупному мужчине в замысловатой униформе. Он бегло взглянул на документы и сказал:

– Нет. Визы не будет. Возвращайтесь.

Мой проводник начал что-то быстро объяснять.

– Нет. Возвращайтесь. Ждите пять минут, – снова сказал крупный мужчина.

Мой проводник убежал.

Передо мной встала группа молодых китайских бизнесменов, они протянули крупному мужчине свои паспорта.

– Нет. Визы не будет. Возвращайтесь.

– Но мы тоже социалисты, мы приехали из социалистической страны, – по-английски крикнул крупному мужчине один из бизнесменов.

– Нет, возвращайтесь. Ждите пять минут. Сядьте.

Я ждал. Потом снова подошел к крупному мужчине:

– Вы говорите по-английски?

– Да.

– Мне сказали, что я могу здесь подождать, а потом вы можете дать мне визу в Сирию, прямо здесь. Я могу подождать, но это правда?

– Нет, визы не будет. Возвращайтесь. Ждите пять минут.

Это происходило каждые несколько минут с разными людьми, которые подходили, с разными группами. Я был единственным американцем. Это казалось игрой, так что я ждал, потом мужчина, тихо сидевший в углу, сказал, что они уже три месяца не дают американцам сирийские визы. Я посмотрел на своего проводника, носившегося по всему грандиозному зданию. Он казался мне очень взволнованным.

Я снова подошел к крупному мужчине:

– Ладно, если визы не будет, могу я получить назад свой паспорт?

– Нет, визы не будет. Возвращайтесь. Ждите пять минут.

– Чтобы вернуться, мне нужен паспорт.

– Возвращайтесь в Иорданию.

– Я вернусь, но мне нужен мой паспорт.

– Ждите.

Это продолжалось еще час, я то терял, то вновь обретал надежду, это было похоже на бесконечную игру в йо-йо, и мое сердце тяжело билось. Проклятье, какого черта я решил вообще ехать в Сирию? Плохи дела. Я американец и нахожусь на границе двух стран, обе из которых ненавидят Штаты, и у меня забрали паспорт. Никто не знает, что я здесь.

Какого черта потеря роли в голливудском фильме привела меня к опасному пересечению границы Сирии, словно я торговец наркотиками или оружием?

Крупный мужчина за стеклом встал и закричал мне:

– Вы переходите на другую сторону и идете!

– Мне нужен паспорт!

– На другой стороне.

Перепуганный, я покинул здание без паспорта, со своим уже обезумевшим водителем. Он поспешно проехал вперед, к следующему контрольному пункту, чтобы получить еще один штамп на неубедительном документе. Они неохотно дали ему проштампованный документ, и мы двинулись вперед.

Как ни странно, я был в Сирии.

Без паспорта.

Буквально минуту.

Мы развернулись и поехали назад, припарковались, снова вошли внутрь, теперь с другой стороны стекла. Пограничники совершенно не понимали, что мы с моим проводником им говорили. Там сидел какой-то скандинав, все его сумки лежали на полу. У меня появилось недоброе предчувствие. Он подошел и сказал, что ему не отдадут паспорт, пока он не найдет водителя до Ирбида, и спросил, не могу ли я взять его с собой. Я был не против, но сначала мне нужно было вернуть свой паспорт.

После долгих споров и совершенно кафкианской ситуации офицер, наконец, подошел к окошку с моим паспортом. Я потянулся, чтобы взять его, а он легонько отодвинул его назад. Его жест был едва уловим, но он продолжал так делать минут пять. Туда-сюда. Он держал мой паспорт так, чтобы я чуть-чуть не мог до него дотянуться, просунув руку через окошко в стекле. Он задавал мне вопросы, говорил «хорошо», а я снова пытался взять паспорт, а он немного отодвигал его. Наконец мы с несчастливым скандинавом оказались на улице с паспортами и вместе с багажом отправились назад в Иорданию. Мой водитель был очень огорчен и все выспрашивал, сколько я теперь ему заплачу.

– Ну, смотри, мне теперь надо ехать в Амман, – сказал я. – Ты не доставил меня в Дамаск, так что я дам тебе шестьдесят динаров, чтобы ты отвез меня в Амман.

Скандинав воскликнул:

– Почему вы ему переплачиваете?

– Мне надо вернуться в Иорданию, в Амман. Я согласен заплатить ему. Это мое дело.

К нам подошел состоятельный на вид человек и выступил как переводчик. Он сказал мне, что мой проводник ответил: «Нет, слишком мало денег». Затем, игнорируя меня, он объяснил моему проводнику, что скандинав хочет поехать в Ирбид.

– Сколько?

– Несколько динаров, – выдавил костлявый скандинав.

– Нет.

Все это время я тоже пытался торговаться, но только для того, чтобы добраться в Амман. Наконец, переводчик сказал скандинаву, что поездка в Ирбид будет стоить двадцать динаров, на что тот разразился пугающим сумасшедшим хохотом, сетуя на то, что я плачу водителю слишком много. Он ушел, восклицая:

– Это настоящее безумие! Безумие! Безумие!

Мы договорились, что меня довезут до Аммана за сто динаров. Я пока ни копейки не заплатил этому парню, он потратил на меня почти весь день, а Амман находился в нескольких часах езды. Переводчик объяснил, что Америка перестала пускать сирийцев с оформленными визами США, так что сирийцы платят той же монетой. Официально они говорят, что вы можете приехать, можете получить визу, но на самом деле это не так. Кажется, что в этой части мира очень распространен принцип «око за око». С кармической точки зрения, сто баксов за целый день поездки на такси, водителя и все это сумасшествие – не так уж и много.

Мы отправились назад в Иорданию, через первый из четырех контрольно-пропускных пунктов, где пограничники начали выяснять, где мой сирийский штамп.

– Я его не получил, – объяснял я, – мне его не поставили.

На каждом контрольном пункте мой проводник давал взятки и льстил таможенникам. На одном из пунктов пограничники вошли в раж и действительно разобрали такси на части.

Наконец, мы вернулись в Иорданию. Мы затормозили всего в 30 метрах от последнего контрольно-пропускного пункта. Проводник передал меня в руки своего сына, который сидел в очень ветхом такси. Он объяснил на языке жестов, что очень устал, а тот автомобиль, в котором мы проездили целый день, не пустят в Амман. Проводник хотел денег. Я нехотя согласился и заплатил ему, а потом его сын без конца спрашивал, как доехать до Аммана. Старик, явно очень утомленный этим днем, сдался, протянул сыну свои ключи и удрученно пошел к маленькому такси. Мы снова были вместе. На языке жестов он сказал мне, что сожалеет и что его друг на сирийской границе его обманул. Он снова и снова изображал, что плюет на него. Водитель казался расстроенным, утомленным, очень злым и при этом смущенным. Я ему сочувствовал. Он пригласил меня к себе домой, чтобы поесть и поспать. А в Амман предложил поехать на следующий день.

– Я просто не могу этого сделать, – сказал я.

Он вздохнул, и наше длительное путешествие началось. Мы несколько часов плелись по пустыне, а затем въехали в широко раскинувшийся город. Наша поездка через Амман до аэропорта заняла около двух часов. Нетуристическая часть города была достаточно большой и выглядела устрашающе, повсюду горели огни; из-за смога и пыли небо было темным. Это место было неприглядным, мрачным, печальным, казалось, ему не будет конца. В большинстве квадратных бетонных зданий не было окон. Сочетание худшей части промышленного Квинса и того района Тихуаны, где собирают автомобили, – вот что представляла собой моя двухчасовая поездка через Амман. Я не увидел ни одного клочка зелени, ни одного дерева, все было почти бесцветным. Мужчины пили чай, сидя на ковриках посреди дороги, наливая его из чайника, похожего на лампу Аладдина.

Ранее скандинав рассказал мне, что пробыл в Аммане два дня, возненавидел его и решил убраться оттуда; он посоветовал мне держаться от этого города подальше. Наконец, мы оказались у аэропорта. Я попрощался со своим проводником, который, казалось, почувствовал большое облегчение, освободившись от меня. Мы обнялись. Теперь я думал, что он был честным парнем, пытавшимся подзаработать, но это был не его день, ведь друг-сириец его подвел. И, конечно, мой водитель получил не так уж много денег за десять часов за рулем, переживания и споры. К тому же он серьезно рисковал, пытаясь подкупить чиновников, а все ради того, чтобы перевезти американца через один из самых скверных пограничных переходов на Земле.

После нескольких часов сна в ужасном Golden Tulip, единственном отеле поблизости, я вернулся в здание аэропорта. Я ругался с менеджером Turkish Airlines, чтобы он разрешил мне купить билет. По громкой связи объявили посадку на мой рейс в Стамбул. Иорданский таможенник был очень раздражен. У меня не было штампа из Сирии. Опять во всем виноват Израиль. Чиновники и военные задержали меня и допрашивали около получаса. В какой-то момент меня окружили полицейские; все они пытались понять, почему у меня нет хотя бы клочка бумаги с сирийским штампом. Наконец, после того как я уже умолял их позволить мне просто уехать из их страны, они отпустили меня.

Я сидел в самолете, летящем в Стамбул, и женщина, сидевшая рядом, сказала мне:

– О! Сирия волшебна!

А я абсолютно искренне ответил:

– Я был там однажды, но увидеть мне удалось немногое.

– О, вы должны вернуться!

В тот самый момент, сидя в самолете, летящем над Сирией, я осознал, что у меня опять есть перспективы. Что мое эго снова в норме. Что сила и красота путешествия, даже очень проблемного, вернули меня к жизни.

Благодаря Иордании, Сирии и этой поездке в целом я вновь увидел свою цель. И с нетерпением ждал возвращения.

Узнать Армению, обрести себя

Андреа Мартин

Андреа Мартин – мать двух замечательных сыновей, а также актриса театра и кино. Она получила две премии «Эмми» за сценарий «Секонд Сити ТВ» и премию «Тони» как актриса второго плана в бродвейском мюзикле «Мой лучший год». Кроме того, она получила еще три премии «Тони» в других номинациях. Также Андреа снималась в фильме «Моя большая греческая свадьба», за который получила премию «Выбор народа» за «Лучший актерский ансамбль». Она выступила сценаристкой и исполнительницей двух моноспектаклей, Nude Nude Totally Nude и Andrea Martin: Final Daysl Everything Must Goll В настоящее время Андреа пишет книгу для издательства HarperCollins Canada.

Долгое время я хотела быть еврейкой. Прежде всего, я была немного похожа на представителей этого народа. Ну, большой нос, темные глаза, пробивной характер. К тому же те евреи, с которыми я общалась (Марк Финке, мой первый бойфренд, доктор Алан Хейфец, мой педиатр, и Дженет Шур, моя лучшая подруга), получали удовольствие от жизни, будучи евреями. Они гордились своей национальностью. У них было чувство собственного достоинства.

В отличие от меня. Мои родители, Сибил и Джон Мартин, приложили большие усилия, чтобы ассимилироваться и похоронить наши этнические особенности – у нас были армянские корни, как у Шер, Майка Коннорса, Шарля Азнавура и клоуна Кларабель. И знаете, у кого еще? У Арлин Френсис из шоу What's Му Line. Фамилия моего дедушки была Папазян, но когда в 1920 году он приехал в США, то увидел написанное на борту грузовика имя «Мартин». Его-то дедушка и взял в качестве нового семейного имени. Грузовик он тоже забрал себе.

И даже в 1991 году, когда я решила написать сценарий своего первого моноспектакля, я не знала, где искать Армению на карте. Я думала, что это далекая страна, поставляющая замороженную пахлаву в магазинчик на углу. На самом деле, еда была единственным, что ассоциировалось у меня с Арменией. Как я собираюсь писать моноспектакль, если не знаю своих корней? Как мне стать женщиной, которая собирается откровенно рассказать о себе почти все? Вплоть до этого момента я играла различных персонажей, прячась за очками, шляпами, париками. Смогу ли я быть на сцене самой собой без всякой бутафории, достаточно ли будет только меня? Существовал всего один способ выяснить это. Я забронировала авиабилет в Армению.

– Господи Иисусе, Андреа! Почему ты хочешь отправиться туда? – спросил отец. Во время нашего разговора он все больше и больше раздражался.

– Потому что я хочу выяснить, что это значит – быть армянкой, папа.

– Там ты этого не узнаешь. Люди бедные. Страна грязная. У них ничего нет, – злился он. – Кроме того, твои родственники родом из Турции, и все они умерли.

Я явно ничего не знала о своем прошлом. Я отправилась в библиотеку и просмотрела все, что когда-либо было написано армянами, для армян или об армянах. Папа был прав. Историческая Армения когда-то была огромной и богатой территорией, раскинувшейся между Черным и Каспийскими морями до восточной Турции. После веков римских, персидских, арабских, монгольских и турецких вторжений Армения превратилась в маленькую коммунистическую страну. Армения: население три миллиона. Крошечная республика, занимающая 29 тысяч квадратных километров на юго-западной окраине Советского Союза. Окружена Грузией, Азербайджаном, Ираном и Турцией.

Стоп. Это было первое государство в мире, принявшее христианство. И это впечатляло. Я продолжала читать с благоговением и восхищением. Армения, где причалил ковчег Ноя. Армения, где был придуман алфавит. Гордая нация, существующая три тысячи лет. Мне нравились эти слова. Благодаря им я чувствовала себя бесстрашной. Отважным воином, почти Тиграном Великим. Может быть, какая-то высшая сила выбрала меня, чтобы я вернула Армению на карту. Если Шер (по фамилии Саркисян!) не собиралась возвращаться к своему народу, может быть, это стоит сделать мне. У Фонды был Вьетнам, у Стинга – джунгли, но Армению пока еще никто не выбрал. Я закрыла глаза. И представила свое лицо на почтовой марке.

Я подготовилась к поездке. Связалась с армянами, которые назвали мне имена других армян, с которыми тоже можно связаться. И где они прятались все это время? Каждый встреченный мною армянин хотел помочь. В моей записной книжке было больше фамилий, заканчивавшихся на «ян», чем в телефонном справочнике города Фресно[8]. Сумка была набита «сувенирами», которые меня попросили привезти. Зажигалки «Bic», жевательная резинка, колоды карт, бижутерия, шарфы, кофе, туалетная бумага, бумажные салфетки, детская одежда, игрушки и мои глянцевые фотографии «восемь на десять». Последний пункт был очень важен, как мне сказали: «Ты – знаменитая армянка. Люди будут гордиться».

К тому времени, как я села в самолет, я была похожа на Маргарет Мид, готовую исследовать аборигенов. Я везла с собой видеомагнитофон, маленький кассетный проигрыватель и 35-миллиметровую камеру. Я была взволнована. И полна надежд. Я знала, что когда моя нога ступит на армянскую землю, я окажусь дома.

Именно сейчас я хотела перефразировать Томаса Вулфа: «Домой возврата нет в первый раз»[9]. Когда 19 часов спустя (именно столько времени я провела на борту самолета дьявольской авиакомпании «Аэрофлот») я на самом деле ступила на землю, я могла только благодарить Бога за то, что выжила. В салоне самолета жужжали мухи, с потолка свисали куски обшивки, ремни безопасности не пристегивались, а стюардесса проспала весь полет. Прямо перед взлетом два пилота, шатаясь, бродили по проходу. Я была уверена, что они искали кабину. Но ни один из трехсот пассажиров-армян, с которыми я летела, не жаловался. На самом деле, они казались счастливыми. Мужчины стояли в проходах, курили одну сигарету за другой, смеялись. Женщины сидели в теплых пальто, сторожа свои сумки. Люди пели. Они возвращались домой к тем, кого любили. Меня еще никогда не окружало столько армян. У нас были похожие черты, одинаковый цвет кожи. Но мы казались совершенно разными.

Прохождение таможни заняло четыре часа. За застекленными отсеками стояли вооруженные русские солдаты. На пути из аэропорта в отель я видела, как на обочине дороги резали овец, босоногие дети спали в домах-времянках, я видела заброшенные недостроенные здания. За окном стояла сорокаградусная жара. И куда бы я ни посмотрела, повсюду были скалы. Я знала, что Армению называют «землей камней» и только десять процентов ее территории покрыты лесами. Она казалась такой бесплодной и выцветшей.

Дальше еще хуже. Сельские женщины в бесформенной поношенной одежде, сидящие на земле и продававшие йогурт и дыни. Мужчины, гонящие тощий скот прямо посередине дороги. Стоящие без дела автомобили. Ничто вокруг не казалось мне забавным. Моноспектакль? Я лишилась всех остатков чувства юмора. Я не знала, чего ожидала, но явно не этого. Всю свою жизнь я чувствовала себя белой вороной. Слишком армянской для Мэна. Слишком армянской для Голливуда. И теперь я была слишком американской для Армении. Кавказской Аннетт Бенинг[10].

Когда мы прибыли в Ереван, я отчаянно цеплялась за свои исчезающие идеалы. Один из старейших городов в мире казался большим и процветающим, а я всегда считала себя девушкой из мегаполиса. Я надеялась, что буду чувствовать себя здесь как дома. Я добралась до отеля и позвонила некоторым из тех списков, что мне дали.

Грета, 50-летняя сестра друга одного друга, с которым я познакомилась в Лос-Анджелесе, приехала первой. Она прибыла с подарками – персиками и хлебом, и, слава богу, со словарем. Объясняться я могла только жестами. Я год проучилась в Париже у Жака Лекока[11], но, не считая ходьбы на месте, не добилась больших успехов в том, чтобы меня понимали без слов. Грета (по профессии физик) была не замужем и жила с братом, его женой, их трехлетним ребенком и своей мамой в маленькой квартире в доме без лифта. Кажется, она была счастлива встретиться со мной. Она обняла меня и сказала:

– Я плохо говорю по-английски, но очень хочу попробовать.

Грета извинилась за то, что у нее нет автомобиля. Она сказала, что бензина не хватает, и машины есть далеко не у всех. Потом она взяла меня за руку и повела гулять по городу, все это время медленно говоря и подбирая слова по своей маленькой книжке.

– Тебе стоило бы увидеть Армению до землетрясения. До резни в Баку и Карабахе. Здесь много беженцев. Страна страдает от перенаселения. Мы смирились с экономической блокадой и коррупцией. Со времен перестройки мы не знаем, во что верить. И теперь, как видишь, проблемы повсюду. Но Армения – красивая страна. Здесь ты зарядишься новой энергией.

Она показала мне каменные монументы армянским битвам, бронзовые статуи армянских героев и большие розовые здания, построенные из туфа, главного камня страны.

– Это прекрасный камень, – с гордостью сказала она, – основной источник богатства нашего государства.

Я заметила, что когда-то город был очень красив. Но теперь шокирующие факты повседневной жизни армян контрастировали с этими удивительными рукотворными «символами», тянущимися к небу. На рынках не было еды, время от времени попадались только куски сала в неработающих холодильниках. Пустые кафе. Лекарства отсутствовали. Одежда и обувь почти не продавалась, а та, что была доступна, была унылой и сделанной из дешевых материалов. Оперный и драматические театры и музеи были закрыты.

– В августе слишком жарко, чтобы смотреть что-нибудь в помещении, – сказала Грета.

Люди без дела стояли на улицах, покачивая головами, у многих были пустые взгляды. Я узнавала эти лица. Они ничем не отличались от лиц моих предков, покинувших родину сто лет назад. Почти ничего не изменилось. Сегодня мало что напоминало о процветающей цивилизации, породившей самых незаурядных художников, музыкантов и мыслителей в мире. Я подумала: как здесь вообще можно жить? Это казалось абсолютно реальным.

В следующие несколько дней я погрузилась в изучение страны. Армяне делились со мной едой, когда у них самих ее не было, возили меня на автомобилях, которые им приходилось одалживать. Я чувствовала их гостеприимство. Они показали мне, как гордятся тем, что они – армяне, и как важно для меня тоже ощутить это. Мне показали древние языческие храмы, монастыри XII века и церкви, высеченные вручную из камня. Как мне сказали, в Армении до сих пор осталось четыре тысячи церквей. Меня поражало то, как каждый армянин знал историю своего народа, я была благодарна им за радушие, но все же сильно утомилась. Вскоре я поняла, что фразы «я хочу побыть одна» нет в армянском словаре.

Вечера мы проводили, разговаривая и философствуя о турках, коммунизме, 70-х годах порочного режима и будущем страны. Они хотели независимую Армению и боролись за это. Недавно избранный президент был на их стороне. Это могло занять годы. Но они были готовы. У них не было другого варианта.

Я все сильнее любила этих людей и их неувядающий дух. Ко мне вернулось мое чувство юмора, и я начинала понимать их.

– Знаешь, что может заставить армянина засмеяться? – спросил меня Самвел Шагинян во время ужина в один из вечеров. Он был художником и идеологом, а его красивая грациозная жена, Гульнара, работала начальником управления международных связей горсовета Еревана.

– Что? – спросила я, надеясь, что дверь к нашему взаимному чувству юмора наконец откроется.

Он поднял вверх руку и подвигал туда-сюда мизинцем. Я рассмеялась.

– Понимаешь? – спросил он. – Все, что угодно.

Я спросила его, как армяне могут находить смешное в тех ужасных условиях, в которых вынуждены жить, и он ответил:

– Ты понимаешь, хуже уже не будет.

Я начинала замечать мужество каждого армянина, то мужество, которое до сих пор было мне неведомо. Оно позволяло им сохранять мечты, несмотря на невзгоды и чудовищные условия жизни. Я спросила, почему они не уезжают в Америку, где им жилось бы гораздо лучше. И они спокойно отвечали, с достоинством и решительностью:

– Если мы уедем, не будет Армении.

Я поняла, что чувствую себя в безопасности в окружении людей, разделявших мою историю, чьи предки были и моими предками. Я видела перед собой лицо своей бабушки. Когда я росла, Нанни жила с нами, в соседней комнате со мной, и она редко из нее выходила. Бабушка часами сидела, вязала крючком и смотрела в окно. Думаю, что она многое помнила, но никогда не говорила о своем прошлом. Мама рассказала мне, что Нанни привезли в Америку, когда ей было пятнадцать, выдав замуж по сговору, и у нее было пятеро детей от мужчины, который был на 20 лет старше и которого она никогда не любила. Она потеряла отца и братьев в ходе геноцида армян и была вынуждена бросить мать. Она так и не смогла вернуться на родину. Я помню, как я хотела сделать Нанни хоть чуточку счастливой, обнять ее и прогнать боль. Но я не могла. Я была ребенком и ничего не понимала. Так что я бежала от ее печали. Я не мирилась даже со своей грустью. Я превращала ее в работу или юмор. Старалась загнать ее в самый дальний угол. Я обрубила свои корни еще до того, как у них появился шанс вырасти.

К концу поездки я очень хотела вернуться домой. Я соскучилась по детям. Все рейсы в США были отменены на неделю вперед. Я хотела принять душ. Я хотела выспаться в комнате без мышей. Я хотела выпить настоящего кофе. Армения получала кофе из России, он был без кофеина. Как мне сказали, правительство контролировало все «наркотики».

Грета и ее брат отвезли меня в аэропорт. Всю дорогу мы молчали. Когда мы стояли у таможенного контроля, армяне толкались, шумели и протискивались мимо нас. Грета извинилась за их поведение.

– Они ведут себя как животные, – объяснила она, – потому что никто не показал им, как надо себя вести.

Сейчас армянам снова было трудно чувствовать уверенность в себе. И все знали об этом. Мне хотелось верить, что ничто не сможет разрушить нашу нацию. Если мы выживали в течение трех тысяч лет, то, надеюсь, сможем продержаться еще столько же. Я обняла Грету. В наших глазах стояли слезы.

Я вернулась в Лос-Анджелес 16 августа 1991 года, задень до августовского путча. Я чувствовала себя привилегированной особой, так как побывала в Армении в то время, как писалась новая глава ее истории. После 70 лет советской власти страна наконец-то была на пути к свободе.

Шестого апреля 1996 года состоялась премьера моего моноспектакля Nude Nude Totally Nude в Публичном театре имени Джозефа Паппа. В постановке было много смешных моментов. Но впервые в жизни я не боялась, что зрители не будут смеяться. Это требовало мужества. Не мужества Тиграна Великого, но моего собственного, ведь я защищала свой народ, просто появившись здесь. Я по-своему сохраняла свою культуру, как мой бойфренд Марк Финке сохранял свою. Возможно, в зале было мало армян, но, выйдя на сцену, я чувствовала за своими плечами тысячелетнюю истории их нации. Как актер, впервые играющий короля Лира – он никогда не бывает одинок, его окружают все те, кто играл эту роль до него. Наконец-то я чувствовала себя частью народа. Я нашла ту часть себя, которую когда-то отсекла.

Я стала цельной.

Арктическое приключение

Брук Шилдс

Карьера успешной модели, писательницы, театральной, теле- и киноактрисы Брук Шилдс началась, когда ей было девять лет. Она играла в таких фильмах, как «Прелестное дитя», «Голубая лагуна» и «Бесконечная любовь», и телесериалах «Непредсказуемая Сьюзан», «Шоу 70-х» и «Помадные джунгли». Она написала книгу Down Came the Rain: My journey Through Postpartum Depression («И грянул ливень: Моё преодоление послеродовой депрессии»], бестселлер New York Times и детские книги Welcome То Your World, Baby («Добро пожаловать в мир, малыш») и It's the Best Day Ever, Dad! («Это самый лучший день, папа!»). Брук получила степень в области французской литературы, с отличием закончив Принстонский университет. В настоящее время она живет на Восточном побережье с мужем и двумя дочерьми.

Несколько лет назад мне позвонили и предложили написать статью в журнал Marie Claire. Редакция готовила серию заметок: подразумевалось, что разные актрисы отправятся в путешествия и опишут свои впечатления.

Marie Claire выбрал несколько мест и предложил их соответствующим актрисам. Деми Мур они отправили летом в горы штата Айдахо, где она в одиночестве должна была три дня заниматься йогой. Гвинет Пэлтроу послали на пустынный тропический остров для трехдневного уединения. Сотрудники журнала объяснили, что в статье надо описать уникальные впечатления, которые получит участница поездки. Услышав, какие места были выбраны для двух других, я подумала, что конечно же смогу потратить некоторое время на отдых и развлечения. Я была уверена, что меня отправят в какое-нибудь теплое, таинственное местечко, где я буду есть ягоды и любоваться разноцветными закатами.

Я очень хотела узнать, что приготовили для меня, так что немедленно позвонила.

– Хорошо, я с удовольствием отправлюсь в путешествие и напишу о нем для вас. Куда вы собираетесь меня отправить?

– Мы хотим, чтобы вы поехали в Арктику, самостоятельно построили для себя иглу и переночевали в нем! – услышала я леденящий душу ответ.

«Отлично, – подумала я. – Отправить крупную девушку в Арктику, а миниатюрных – туда, где тепло и песок!» Но я никогда не была человеком, который уклоняется от обязательств, и, вдохновленная перспективой увидеть северное сияние, ответила: «Жду не дождусь».

Совсем недавно неожиданно умер мой лучший друг, и я была подавлена потерей. Мне нужно было развеяться любым возможным способом. Я хотела оказаться где-нибудь, где я могла бы не привлекать к себе внимания, где у меня было бы время, чтобы все обдумать и поскорбеть. А теперь у меня появилась возможность это сделать и, может быть, даже полюбоваться отблесками северного сияния.

И хотя это не имеет ничего общего с теплым климатом и тропическими закатами, я была готова к приключению. И каким великолепным приключением это оказалось!

Мы покинули Лос-Анджелес (20 градусов тепла и солнце) с чемоданом, набитым зимней экипировкой от North Face. Мы летели всю ночь до Оттавы. Потом сели на самолет, половину которого занимал груз, а половину – пассажиры, и летели три часа с многочисленными остановками. В то время как ландшафт внизу сменялся с зеленого и холмистого на серый и гористый, а потом на белый и зубчатый, я начала думать, не совершила ли я ошибку. Чем дальше мы летели, тем более суровой становилась земля.

Когда мы прибыли в Икалуит, там было минус 25, и температура постоянно понижалась. Как нам сказали, в это время года продолжительность светового дня была минимальной – два часа. Услышав это, я действительно начала волноваться, что недостаток света вгонит меня в депрессию. В то время я встречалась со своим будущим мужем, и он согласился сопровождать меня в путешествии. Он сказал мне, чтобы я успокоилась и набиралась впечатлений.

Уже через 39 секунд после высадки я не чувствовала пальцев на руках и ногах, моя цифровая камера отключилась, нос покрылся инеем и замерз, и я не могла глубоко вдохнуть. Пилоты сказали нам, что за несколько часов температура понизится до минус 35. Но мы приехали сюда именно за этим, и мне надо было собраться с силами. Я решила забыть о страхе перед холодом и зимней депрессией, повернулась к Крису и сказала:

– Вот мы и здесь, малыш. Когда-нибудь мы посмеемся над этим.

Нашей первой остановкой был магазин снаряжения, где мы купили шубы из шкуры северного оленя, ботинки и перчатки из меха котиков. Эскимосы годами совершенствовались в искусстве выживания, используя исключительно доступные им ресурсы. Когда мы останавливались поговорить с ними и рассказывали, что я должна построить иглу, нам всегда говорили о двух традициях: жевании ботинок и обмене женами.

Нам рассказали, что женщины жевали кожу, чтобы ботинки их мужей были мягче; они грызли ее до тех пор, пока она не становилась мягкой и гибкой. А если эскимос ищет прибежища в вашем иглу, предложить ему еду, кров и свою жену – традиция! Я шепнула Крису, что ни одна из этих традиций не осуществится до тех пор, пока я считаюсь «его женщиной»!

Первую ночь мы провели в отеле, чтобы акклиматизироваться. Я вглядывалась в окно, но так и не увидела северного сияния.

На следующее утро мы полетели вверх вдоль побережья на маленьком самолете, сделав на пути три остановки, чтобы подобрать биологов, исследователей северных оленей и сбившегося с пути раненого охотника. Последнему требовалась медицинская помощь, но ближайшая больница находилась в 12 часах лёту.

Мы приземлились в Понд-Инлете, вероятно, одной из самых северных обитаемых деревень на континенте. Мои веки замерзли, мы углубились на 640 километров за Полярный круг. Это было неплохой идеей, верно?

Следующей остановкой был частный дом, в котором мы должны были переночевать. Нас ждала с ужином очень приятная семья. В какой-то момент наш гид (назовем его так), Хэмми, спросил, не хочу ли я выйти на улицу, чтобы принести лед для напитков. Мне показалось странным, что у них в холодильнике не было форм для приготовления кубиков льда. Выяснилось, что надо было выйти во двор и при помощи ледоруба отколоть кусочки льда от огромного айсберга, застрявшего в замерзшем море. Он будет торчать там до лета, после чего продолжит дрейфовать на юг. А пока он служит самым большим в мире кубиком льда.

Первое, что я увидела, выйдя на улицу, – лежавшего на земле мертвого морского котика. Я ахнула и быстро поняла, что эскимосы едят мясо тюленей, которые из-за своего размера не помещаются в холодильник. В общем-то, весь двор был холодильником. Мои глаза привыкли к темноте, я взглянула вверх и увидела нечто подходящее для съемок фильма «Франкенштейн». Это была огромная гора льда. Я испытала благоговейный ужас перед этой глыбой и не могла не броситься к ней со всех ног. Я еще никогда не видела ничего столь огромного и зловещего. Глыба выглядела очень впечатляюще.

Снаружи было темно, но в свете луны все приобретало красивое тусклое сияние. Когда я бежала к глыбе льда, чтобы коснуться ее руками, я вдруг услышала, как Хэмми что-то мне кричит. Оглянувшись, я увидела, что он бежит ко мне, сжимая в руке длинный металлический шест (позже он назвал его «другом охотника»).

Я запаниковала. Испугавшись, что я нарушила какие-то эскимосские обычаи или что меня вот-вот сожрет какое-то огромное животное, я застыла с поднятыми вверх руками, словно меня арестовали. Когда он приблизился ко мне и начал кричать на смеси английского и юпикского, в моей голове вспыхнул заголовок статьи: «Американская актриса заколота в сердце взбесившимся гидом-эскимосом».

Хэмми показал мне, что если бы я сделала еще один шаг вперед, то провалилась бы в полынью, окружавшую айсберг. Очевидно, айсберги время от времени двигаются. Малейшее движение такой громадины ломает окружающий его лед. Люди иногда падают в такие провалы и могут погибнуть.

Потрясенная, но, к счастью, целая и невредимая, я стояла и делала то, что он говорил. Хэмми показал копьем, что вода очень глубокая. Потом он подцепил кусок льда, чтобы отнести его в дом. Он пошел вперед и помахал мне, чтобы я следовала за ним.

Я так и сделала, но потом остановилась и на минуту оглянулась, чтобы запомнить все это.

Я стояла в одиночестве и тишине при тусклом лунном свете и опустилась на колени, чтобы подумать. Передо мной возвышался монументальный, спокойный и могучий монолит, лед скрывал бурное море. И хотя северного сияния все еще не было видно, я почувствовала себя частью чего-то великого. Я хотела как-то особенно отметить эту минуту, так что помолилась за своего усопшего друга и спокойствие разума и сердца для себя и тех, кто в этом нуждался. Каким-то образом я чувствовала, что мой друг присматривал за мной, и решила, что он не хотел, чтобы я ушла за ним так скоро!

Вернувшись в дом, я сразу же посмотрела на кусок льда. Я еще никогда не видела такого красивого голубого цвета. Он на самом деле сверкал. И я впервые ощутила его освежающий чистый вкус. Лед! Кто бы мог подумать, что он способен вызывать такие чувства?

После ужина мы все пошли спать. Это был длинный день, а следующим утром нужно было рано вставать. Кстати, когда мы ложились, было светлее, чем когда мы поднялись через пять часов.

Во время следующей части нашего путешествия мы должны были объездить ездовую собаку. Это было похоже на развлечение. Мы познакомились с псами. Я спросила, можно ли погладить, мне разрешили. Но также сказали, что собаки не домашние любимцы, они «работяги». Владельцы упряжек редко ласкали их, вместо этого они кормили их сырым мясом и учили бегать. Я подошла к огромному маламуту, опустилась перед ним на колени, чтобы он не чувствовал угрозы с моей стороны. Собака начала радостно повизгивать, лизать мое лицо и махать хвостом. Я чуть не расплакалась. Я даже не подозревала, что меня так легко растрогать.

Затем надо было запрячь собак, в том числе нового щенка. Эта поездка должна была показать, можно ли из него сделать ездовую собаку. Я запрыгнула в сани в своей чудовищной шубе из северного оленя и вцепилась в поручни изо всех сил. Гид щелкнул поводьями, и мы помчались вперед, рассекая обширное белое пространство.

Через несколько секунд щенок-новичок начал визжать и биться, как рыба, вытащенная из воды. В какой-то момент он попал под полозья саней. Я почувствовала себя Мэрилин Монро в фильме «Неприкаянные», я визжала, плакала и пыталась спрыгнуть на землю, чтобы спасти собаку. Гид удержал меня на месте и мгновенно перерезал постромки, освободив запутавшегося пса, и просто бросил его в снегу.

Я всхлипывала, но мы продолжили двухчасовую поездку. Я стала свидетелем воплощения тезиса Дарвина «выживает сильнейший», и меня это совсем не радовало. Потом я узнала, что с собакой все в порядке, она просто не сможет бегать в упряжке. Взять пса с собой в Нью-Йорк нельзя, как мне быстро объяснил Крис. Но может быть, он все-таки стал домашним питомцем?

Остаток дня мы провели, встречаясь с жителями деревни. Мы посетили государственный магазин и местный музей, где изучили прекраснейшие экспонаты и традиционную одежду предыдущих поколений эскимосов. Нам сказали, что рацион местных жителей обычно состоит исключительно из мяса северных оленей и арктического гольца. Слава богу, в меню не входили тюлени. Доставить по воздуху овощи и фрукты в Икалуит почти невозможно, так что питание местных жителей довольно ограниченно, но отличается невероятно низким содержанием жира. Правда, благодаря появлению здесь магазина в последнее время, напротив, стал наблюдаться рост ожирения и сердечных заболеваний. Молодое поколение променяло нежирную пищу на пиццу, палочки сыра «Филадельфия» и жареное.

В тот вечер мы покинули дом наших хозяев и поехали ночевать в крошечный отель в глуши. Там мы должны были выспаться и сменить свою одежду из меха на зимнее обмундирование, предназначенное для особо тяжелых условий. Я не имела ни малейшего понятия о том, какое сейчас время дня, мне также было трудно описать свои ощущения. Я почти не спала, предвкушая, как построю иглу и переночую в нем.

Через несколько часов мы встали, выпили растворимый кофе, и нас отвели к месту постройки ледяного жилища.

Когда мы дошли до места, Хэмми уже построил в качестве примера красивый иглу и начал учить меня: нужно нарисовать на снегу круг диаметром примерно три с половиной метра. Потом, при помощи пилы (изначально использовался китовый ус), нарезать изо льда прямоугольные блоки. Каждый блок был высотой до колена, десять сантиметров в глубину и шириной с обычный дверной проем.

* * *

По условиям договора я должна была делать это одна. Я начала пилить и уже через два часа чуть ли не падала от усталости. Затем я сложила блоки по нарисованной мной окружности. Когда я сделала еще десять блоков, то начала складывать их во второй ряд. Я продолжала этот процесс, каждый ряд шел под наклоном, сужаясь к небу, углы блоков плотно прилегали друг к другу для прочности. Я постоянно посматривала на готовый идеальный иглу и чуть не плакала.

Наверху надо было оставить небольшое отверстие для воздуха. Хэмми помог мне водрузить последний блок, а потом вырезал дверь. Еще около трех часов я забивала щели снегом, а затем с гордостью любовалась на свой немного кособокий, знаете, в стиле Пикассо, но функциональный иглу.

Мы сделали перерыв, и я немного попозировала для фотографа в идеальном иглу Хэмми. В центре на земле стояла лампа, и снаружи иглу красиво светился. Гид вошел внутрь, чтобы поправить лампу, а я поползла за ним – хотела сфотографироваться, высунув голову наружу. Вдруг я почувствовала запах керосина и услышала громкий вопль Хэмми!

Я мгновенно поняла, что надо бежать, причем со всех ног. В горелку поступило слишком много топлива, и она вспыхнула. Языки пламени тянулись вверх, дым застилал потолок, весь иглу покрылся копотью. Я протиснулась через маленький вход и сорвалась с места так быстро, как только смогла – ноги у меня прилично замерзли. Позже Крис с юмором вспоминал это зрелище. Только что я позировала для фотографии, и вот с визгом несусь как сумасшедшая, а за мной вылетает пылающая горелка. В очередной раз я избежала травмы и возможной гибели. И снова я представила Деми и Гвинет, произносящих «Ом!» и ищущих внутреннюю гармонию!

Я действительно хотела рассмеяться, увидев Хэмми с закопченным кончиком носа, но он и без того был смущен; к тому же мои щеки слишком замерзли, чтобы улыбаться.

* * *

Когда наступило время поужинать в моем иглу, я приготовила… догадайтесь, что? Арктического гольца и северного оленя, но добавила немного привезенного из города чеснока. Надо было есть быстро, потому что все остывало по пути от сковородки ко рту и замораживалось еще до того, как мои гости подбирали еду с тарелки.

А затем нам предстояло лечь спать в моем шедевре. Мы с Крисом достали спальные мешки, шкуры северных оленей и немного виски и начали устраиваться. Лучший способ заснуть в минус 15 градусов – завернуться в мех, заползти в спальный мешок и быстро сучить ногами. Смысл в том, чтобы нагреть участок непосредственно вокруг себя. Я подумала, что виски и усталость помогут мне уснуть. Но я даже не догадывалась, что у меня, оказывается, сильная клаустрофобия.

В ту секунду, когда я залезла в мешок и приняла горизонтальное положение, у меня что-то сжалось в груди, я почувствовала панику и начала часто дышать. Снаружи было минус 35, так что выскочить из иглу в одном нижнем белье не представлялось возможным. Конечно, Крис не давал мне пощечины и не кричал «Сейчас же перестань!» – как в фильме «Власть луны», но он неожиданно схватил мое лицо и заставил смотреть ему в глаза и слушать, что он говорит. Он объяснял, что меня здесь ничего не держит. Я могу открыть маленькую дверь и уйти. Вокруг огромное пространство, и я могу в любой момент выбежать наружу. Я немного помолилась, начала повторять, как мантру, фразу «Я в порядке» и, наконец, заснула.

Я беспробудно спала примерно до шести утра, пока не почувствовала, как руки Криса энергично трут мое лицо. Вместо спокойных глаз, в которые я смотрела несколько часов назад, я увидела его расширенные от ужаса зрачки. Вероятно, я пережила слишком сильный приступ клаустрофобии и не стала закрывать лицо спальным мешком; пар сконденсировался и замерз на моих щеках. Крис решил, что я умерла! И когда я спросила, что это он со мной делает, он радостно рассмеялся.

Легкий свет раннего утра начал пробиваться через дыру вверху иглу. Я с облегчением вздохнула, зная, что мое задание выполнено. Я сделала это. Я выжила. Я построила иглу, и мы провели ночь в Арктике. Миссия выполнена! Выкусите, сидящие в тепле леди в бикини!

Пришло время уезжать. Мы сели в самолет до Икалуита, где нас познакомили с местной старушкой, которая хотела устроить для нас настоящую эскимосскую церемонию прощания. Она зажгла традиционную горелку на основе талька (он не вспыхивает!) и, глядя на пламя, запела древнюю эскимосскую песню. Ее голос завораживал. Песня была о том, каково быть молодым и идти на свою первую охоту.

Я почему-то отождествляла себя с героем этой песни. Для меня во многих смыслах начиналась новая глава жизни, и я только что получила опыт, напоминающий обряд инициации. Я начала свою миссию, немного тревожась, но уезжала из Икалуита более сильной и уверенной в себе.

Когда я уже почти села в самолет, старушка схватила меня за руку и указала наверх. По темному полуденному небу неслось мерцающее облако с мягким свечением: это было северное сияние. Мы молча стояли, и каждый из нас направлял свои молитвы во Вселенную. И хотя я не была на пляже или другом залитом солнцем месте, я почувствовала невероятное тепло. Эскимосы открыли нам свои сердца и впустили в свои дома. А Вселенная прошептала: «Все будет хорошо».

Hon Mia Piace Siena

Эйлин Хейслер

Эйлин Хейслер 20 лет писала сценарии комедийных телесериалов, а также выступила соавтором и исполнительным продюсером популярного сериала «Бывает и хуже». Эйлин родилась и выросла на окраине Чикаго, а сейчас живет в Калифорнии с мужем, Адамом Уолменом, и двумя абсолютно одинаковыми сыновьями-близнецами, Джастином и Беном. Это ее первая попытка написать о путешествии.

Non mia piace Siena.

Я не люблю Сиену. Извините, просто не люблю.

Я знаю, что должна. Говорят, она красивая. Говорят, это вторая Флоренция.

Ну, не знаю.

Все началось с круга. Дорожного знака с кругом, в центре которого располагалась стрелка и было написано Centro. Или, может, это была точка… Точно не помню, но когда я сжимала руль единственного в Италии прокатного автомобиля с автоматической коробкой передач (мне было 26 лет, рядом сидела моя 24-летняя сестра, а на заднем сиденье лежали наши битком набитые рюкзаки), я увидела простой знак с кругом и точкой: centro. Центр… центр города – и все дороги ведут туда. Легко.

Если бы.

Лицо вспотело, сердце громко стучало. Сколько мы уже едем? Я потеряла счет времени и видела только знаки, обещавшие мне centro, который я не могла найти. Марен предположила, что мы проезжаем здесь уже не в первый раз. Не знаю! Я была старше, я была главной, и мы ездили кругами… заблудились. Опять тот же чертов знак – Centro. Я его уже видела. Но где?

Забудь об этом. Так ничего не получится. Нам надо бросить автомобиль и пойти пешком. Нам просто нужно найти парковку, но указатели к ней были так же бесполезны, как указатели к centro. Нам надо выйти из машины. О, вроде бы свободное место! Кажется, здесь можно парковаться. Давай выйдем и дойдем до centro пешком. Но как мы запомним, где припарковались? Мы оглянулись в поисках ориентира. Мы были прямо у автозаправки Esso и автозаправки Api. Идеально.

Мы закрыли автомобиль, с облегчением вздохнули, взяли свои путеводители, надели поясные сумки и отправились искать дорогу. А вот и он, знак с кругом, Centro, подумать только! Сюда. На машине нам не повезло, но может быть, если мы доверимся своим ногам… Наши лица обдувал прохладный ветерок. Теперь мы могли все спокойно обдумать. Теперь мы не были в автомобиле. Теперь мы могли найти centro.

Мы шли вниз по вьющимся средневековым дорогам, следуя за толпами. В centro должна быть площадь, оттуда мы могли бы проложить обратный путь. Как только мы ее найдем.

Но мы ее не нашли.

Может быть, именно езда сбила нас с толку? Куда делась наша способность ориентироваться в пространстве? Я проголодалась, у меня кружилась голова… И вообще, кому пришла в голову идея создать круглый город? Мы заблудились и не могли найти дорогу в течение четырех часов. Заблудились на машине, заблудились пешком…

Моя сестренка стала сомневаться во мне. Я чувствовала это. Ну, может, это началось не только что. Возможно, она засомневалась во мне неделю назад, когда мы выходили из самолета, и я неожиданно ляпнула бортпроводнику: «Non parlo inglese!» То есть: «Я не говорю по-английски». Идиотка. Да, мои способности главного штурмана в Европе, очевидно, не внушали особого доверия.

Ну, мы шли и шли… и в конце концов дошли до площади. Был ли это centro, который нам обещали? Не могу сказать. Но это казалось центром. Там были рестораны.

Наконец, мы, утомленные, упали на стулья в кафе. Кажется, я заказала ньокки. Думаю, я везде заказывала ньокки. Это слово я знала. На этом этапе путешествия я чувствовала абсолютную уверенность в том, что ньокки и вино были едой, которую я могла заказать на итальянском без особого затруднения. Так что мы ели ньокки, переводили дух и смеялись над приключением, пережитым в этот день. Также нас веселил тот факт, что мы потеряли столько времени, что этот обед, возможно, станет единственным, что мы сделаем в Сиене.

Нет времени на музеи, нет времени на достопримечательности. Как бы мы их нашли? Но в тот момент мы не чувствовали себя заблудившимися. Мы были на площади в Сиене, и все было хорошо.

В тот момент.

Несколько часов спустя.

– Мы заблудились, Лини! Мы заблудились. Это не та дорога. Мы никогда не выберемся отсюда!

– Прекрасно! Тогда ты попробуй найти ее. Я не итальянка, я никогда не была здесь раньше. Какого черта ты идешь за мной?

– Я не знаю, куда иду, не знаю!

Мы шли и переругивались – две невысокие кудрявые уставшие девушки, пытавшиеся найти выход из безумного лабиринта под названием Сиена. Переругивались и искали дорогу, переругивались и искали дорогу… к автомобилю. Он был припаркован рядом с магазином Benetton на окраине города, между автозаправками Esso и Api…

Но мы никак не могли его найти.

А потом я резко все осознала. Заблудились на машине, заблудились пешком, и теперь… Потеряли автомобиль? Машина со всеми нашими пожитками была припаркована где-то за пределами этого круглого города, и мы не имели ни малейшего понятия, где. На глаза наворачивались слезы. Кто из нас признает, что мы попали в настоящую беду? Все выглядело знакомым и незнакомым одновременно… Марси посмотрела на меня, покачала головой и жалобно сказала: «Non mia piace Siena». Я согласилась. Я тоже.

А потом я начала прокручивать в голове различные сценарии. Что, если мы никогда не найдем автомобиль? Можем ли мы просто бросить его, со всем нашим барахлом внутри, сесть на поезд, идущий куда угодно, и надеяться на лучшее? Нужны ли нам наши вещи? Понадобится ли нам что-нибудь? Потому что мы никогда не найдем эту машину.

Выяснилось, что автозаправки Esso и Api очень распространены в итальянских городах, там их сотни.

Итак, мы посмотрели друг на друга и поняли, что должны делать. Здесь, в этом древнем городе, мы могли обратиться к многовековой мудрости – мы должны были вспомнить все, чему когда-то научились на уроке исполнительского искусства Эйлин Буверс, который проходил в гараже в Хайленд-Парке, в Иллинойсе: импровизация, драма, выразительный танец.

И мы стали в отчаянии кричать каждому прохожему, размахивая руками: «Esso, Api?», «Esso, Api?!» Мимикой и жестами мы показывали, что эти два ориентира были расположены рядом. «Esso, Api? Pierdo el automovil» (дополняя жестами, демонстрирующими вождение, и пожимая плечами). «Мы потеряли наш автомобиль!!!» «Esso, Api? Esso, Api?» Старые и молодые жители Сиены вежливо кивали, они улыбались, не понимая нас. Один из мужчин показал на небо и жестом изобразил зонтик. «Pioggia», – сказал он. Да, сэр. Pioggia. На самом деле, начинался дождь.

Сначала мы просто шли, затем побежали. Мы промокли, волосы прилипли к голове, час за часом наши пантомима, танец, театральная международная импровизация становились все более безумными, более настойчивыми… смеркалось, солнце садилось. «Esso, Api? Esso, Api!»

А потом старый мужчина в сером пальто кивнул. Esso и Api. И ткнул пальцем, мол, туда.

Мы с недоверием посмотрели на него, а потом туда, куда он указывал. А там, как видение… заправка Esso. А рядом с ней заправка Api. А неподалеку Benetton. А перед ним. Он самый. Наш автомобиль.

«Esso, Api! Esso, Api!» Мы с радостью бросились обнимать нашего спасителя, а он вежливо кивнул: он был немного смущен нашим неожиданным проявлением чувств. И все еще крича «Esso, Api», мы с благодарностью помахали на прощание этому славному человеку в сером пальто. Славному человеку, который нас понял. И мы побежали к автомобилю и с облегчением упали на его багажник. «Esso, Api». Да.

Если ты продолжаешь идти по кругу, ты вернешься в ту же точку, откуда начал. А потом я посмотрела на сестру: голова запрокинута назад, кудри развеваются, в синих глазах появились знакомые искорки. Она радостно распласталась на кузове автомобиля, и мы смеялись, и смеялись, и смеялись над своей нелепостью… Я знала, что сделала это. Пусть мы в чужой стране, пусть мы выросли и живем на разных берегах, мы, однако, вернулись туда, откуда начали. Моя сестра и я. II centro. Точка в центре того, кем мы были. Или это была стрела? Не помню.

Mia place те sorella. Mia place Vltalia[12].

Ho non mia place Siena. Извините. Просто не люблю.

Мои приключения в Майами

Рольф де Хир

Рольф де Хир пишет сценарии, продюсирует и снимает художественные фильмы. Среди его работ «Десять лодок», «Преследователь» и «Непослушный Бабби». Фильм «Старик, читавший любовные романы», о работе над которым и повествует этот рассказ, снимался в 1 999 году во Французской Гвиане – актерам не удалось застраховаться от похищения, чтобы начать съемки в Венесуэле или Колумбии.

Я остановился в отеле в Майами. Не в каком-нибудь отеле, а в Loews Miami Beach Hotel. Здесь же поселился Ричард Дрейфусс. Не самое ужасное место из тех, где я жил (звание худшего по-прежнему принадлежит «лучшему» отелю Пуэрто-Аякучо), но я его до сих пор ненавижу.

Представьте. В пятницу утром я нахожусь в джунглях… глубоко в джунглях Французской Гвианы, в том месте, где нельзя держать домашних питомцев, потому что их запах привлекает ягуаров. Ближайшее поселение находится в часе езды на лодке.

Раннее утро, а я уже иду к причалу, чтобы отправиться в путь; верхушки деревьев все еще скрыты туманом. Я долго плыву на лодке, задница ноет после вчерашней грандиозной водной прогулки. Я причаливаю к селению и иду вверх по склону холма и через городишко. Становится жарко, я сильно потею. Наконец, я дохожу до места, где меня должно подхватить «такси» (оказывается, в этой деревне всего два автомобиля, не считая тракторов, причем оба мини-вэны; они перевозят грузы и людей между городком и аэропортом). Прибывает такси; я медленно еду по очень ухабистой дороге в аэропорт. Жду.

Наконец, появляется двадцатиместный самолет. В салон набивается двадцать пассажиров с огромным количеством ручной клади. Самолет стоит на грязной взлетно-посадочной полосе, нагреваясь на солнце. Двадцать пассажиров сидят внутри и потеют, дышать почти невозможно. Проходит тропический ливень, самолет разгоняется, и мы взлетаем. Воздух начинает подрагивать и в самолете, и снаружи.

Мы попадаем в зону турбулентности. Трясет довольно ощутимо, и я (как и остальные) начинаю нервничать.

Маленький самолет швыряет в воздухе, как лист. Кто-то кричит. Кто-то потерял дар речи. Некоторые плачут.

Мы добираемся до Кайенны. Я нахожу свой багаж, большая часть которого была оставлена в Кайенне, и с удовольствием надеваю сухие носки и ботинки – к этому времени я уже одурел от сырости. Жду рейса в Майами.

Наконец ожидание подходит к концу, я сажусь в самолет. В нем только один класс. Я зажат на среднем сиденье между двухметровым немцем-ученым, чьи ноги залезают на мою территорию (больше им некуда деваться), и толстяком непонятной национальности, чья рука также залезает на мою территорию (ей тоже деваться больше некуда).

Мы взлетаем. Полет снова довольно тяжелый, снова слышны крики, но этот самолет намного больше, и пилоту удается обойти плохую погоду стороной. Нас покормили (кое-как). Путешествие продолжается. И продолжается.

Вдруг мы где-то приземляемся, и я понятия не имею, где именно. Я ужасно хочу курить и почитать что-нибудь на английском языке. Я дважды прочитал номер Herald Tribune, в том числе страницы, посвященные экономике, и сводки фондовой биржи. Но нам не разрешают покидать салон.

Самолет нагревается на посадочной полосе, и наконец некоторые пассажиры выходят. К сожалению, ученый и толстяк остаются. Я зажат, места для работы нет, почитать нечего. На борт поднимается несколько человек, начинается спор из-за мест. В аэропорту нет возможности распределить кресла, так что все вновь прибывшие могут сесть где угодно, но народа слишком много, а мест недостаточно. Дети плачут.

Экипаж получил списки, так что бортпроводники начинают распределять места. Обнаруживаются нарушители, пара типов, которые не покинули самолет и решили добраться до Майами. Самолет взлетает без них, и мне интересно, что с ними будет.

Через двадцать минут мы приземляемся снова… где-то еще или все там же? Надо решить, что делать: сойти или остаться на борту. Мне кажется, я услышал, что при желании мы можем сойти, поэтому я так и поступаю, не особо беспокоясь о том, что самолет может улететь без меня. Вот терминал, современный, с магазинами, но курение запрещено. Я ищу в книжном магазине что-нибудь на английском языке. Здесь сотни журналов, десятки газет, но все они на французском или испанском языках, даже женские журналы. Единственное издание на английском – журнал Hot Rod. Мое положение не так безнадежно.

Я замечаю толпу людей в форме, бортпроводников и пилотов. Французы. Ага, там, где скопище французов, там должно быть разрешено курение. Так и есть… Внешнее кольцо некурящих делает незаметным внутреннее кольцо курильщиков. Какая лояльность и преданность коллегам. Я, в своей балийской рубашке и австралийской фетровой шляпе, делаю вид, что я французский бортпроводник. Окружающие относятся к этому с пониманием. Меня принимают за своего, даже некурящие. А еще говорят, что французы высокомерные.

Начинается суета, мы идем назад в самолет. Требуется занять свои места, через несколько минут снова происходит свалка в борьбе за кресла для новых пассажиров. Опять взлетаем… два часа до Майами!

Я ошибаюсь. Два с половиной часа до Гаити, читать нечего, смотреть нечего, спать невозможно. Мы приземляемся на Гаити, кажется, взлетно-посадочная полоса нуждается в ремонте.

На этот раз мы должны покинуть самолет. Нас собирают в большой комнате… слишком много народа, кондиционеры не работают, в голову лезут мысли о Калькуттской черной яме[13]. Магазинов нет, курить запрещено, не очень-то весело. Люди жалуются, но ничего поделать нельзя. Я устал.

Снова в самолет… два часа до Майами! А этим утром я был в джунглях…

Когда в Майами кто-то открывает багажную полку, оттуда вываливается мой компьютер; он задевает чью-то голову и падает прямо на пол. Я поднимаю его и бросаю на сиденье. Толстяк решил, что спешить некуда, так что он ждет, пока большая часть пассажиров выйдет из самолета, и мы с ученым наконец можем встать. Эта неторопливость оказалась ошибкой. Большинство из пассажиров рейса не может правильно заполнить таможенные и иммиграционные формы. Таможенники и иммиграционные чиновники относятся к этому с юмором. Думаю, это объясняется тем, что большинство из них чернокожие, так же как и прибывающие. Очередь движется очень медленно.

Я прохожу и забираю сумку. Хотя я выгляжу подозрительно и похож на наркоторговца, меня пропускают без досмотра… может быть, я не слишком бросаюсь в глаза. Сейчас десять часов вечера, и кажется, что скрытые туманом верхушки деревьев остались в далеком прошлом. Я, пошатываясь, выхожу из терминала в раскаленную печь, полную выхлопных газов и шума. Закуриваю сигарету, делая свой вклад в загрязнение воздуха.

Через несколько секунд передо мной останавливается такси, водитель жестом показывает, чтобы я садился. Я тоже жестом показываю, что хочу спокойно докурить сигарету. Он открывает окно и кричит, что я могу покурить в такси. Он так назойлив, так беспокоится о том, что его накажут за то, что он подъехал без очереди, что я кидаю свои сумки в машину и залезаю сам.

Водитель открывает все окна, чтобы рассеять сигаретный дым, и начинает на очень плохом английском рассказывать, что его отец курит – невероятно, невероятно! Пачку в день! Невероятно! Курит, когда ест суп, потому что так ему вкуснее! Невероятно!

А вот что еще более невероятно! Он спрашивает, что бы я выбрал – миллион долларов или один цент, если удваивать сумму ежедневно в течение тридцати дней? Я немного испортил ему удовольствие, сообщив, что возьму один цент. Я спрашиваю, откуда он родом, он отвечает, что из Колумбии. Потом я спрашиваю, как долго он живет здесь, водитель говорит, что всю свою жизнь, он родился в Майами. «Невероятно, – говорит он, – каждый хочет миллион долларов». Я быстро считаю и говорю, что если я возьму цент, через тридцать дней у меня будет 15 или 16 миллионов долларов. «Невероятно», – говорит он.

Мы добираемся до отеля, но до этого он успевает сообщить мне, что самые дешевые номера стоят больше 500 долларов в сутки (это оказывается неправдой). «Невероятно», – говорю я. Мне надо заплатить за проезд двадцать пять долларов. Я протягиваю ему пятьдесят и прошу дать квитанцию. Он протягивает мне квитанцию, но не дает сдачу и начинает отъезжать, когда я еще стою одной ногой в автомобиле. Я кричу, и он останавливается. Получаю сдачу и даю ему пять баксов. Никогда не знаешь, чего ждать от колумбийцев, даже родившихся в Майами.

Я захожу в лобби отеля и понимаю: ничто из пережитого за последние шестнадцать часов не могло подготовить меня к такому удару. В помещении играет далеко не фоновая музыка – на полной громкости грохочет местная радиостанция. В другом конце играет музыкальная группа; это настоящая битва. Кондиционер работает на полную мощь, так что через несколько минут я начинаю дрожать. Кругом ходят люди, кричащие в мобильные телефоны. Бродят американцы, орущие на персонал. Сотрудники за стойкой регистрации бодрятся, но на них весь день кричат американцы, и обслуживание, в лучшем случае, механическое.

Меня селят в номер для некурящих. Я прошу номер для курящих, но мне отвечают, что таких нет. Я не верю, но не хочу вести себя как американец. Но тогда где я смогу курить? В лобби или на улице. В лобби температура ниже нуля и обстановка чем-то напоминает картины Брейгеля. Снаружи все еще плюс 35 (я серьезно) и выхлопные газы. А этим утром я был в джунглях…

Я выкуриваю пол сигареты в лобби, потом иду в номер, где хотя бы тихо. Выключаю кондиционер и пытаюсь открыть окно… не получается, здание почти герметично закупорено.

Я решаю лечь спать. С выключенным кондиционером в номере слишком душно, так что я включаю его и достаю одеяла (это какое-то помешательство – спать под двумя одеялами, когда в полночь на улице все еще плюс 35, но это Америка).

Я рано встаю, открываю мини-бар, но воздерживаюсь и иду вниз.

– Где я могу позавтракать? – спрашиваю я сотрудника за стойкой регистрации.

– Смотря что вы хотите, – говорит он.

– Завтрак входит в цену моего номера, – объясняю я.

Он смотрит на экран компьютера…

– Нет, – говорит он.

– Возможно, этой информации нет в вашем компьютере, – спорю я, – но это не значит, что я за него не заплатил. Это просто значит, что этой информации нет в вашем компьютере.

Я пытаюсь быть очень приветливым, непохожим на американцев. Я добровольно иду наверх за подтверждением бронирования и возвращаюсь с ним.

– Боюсь, я был не прав, – говорит сотрудник отеля, протягивая мне три талона на завтрак.

– И куда с ними идти?

Он показывает на что-то вроде прилавка посреди лобби, где продаются кофе и выпечка. Я иду к прилавку. Мне говорят, что я могу взять сок, булочку и кофе. Я выбираю сок манго, булочку и прошу латте (у них есть кофе-машина!).

– Это будет стоить семь долларов.

Я с удивлением смотрю на буфетчицу. Только что я отдал ей талон на завтрак. Она с удивлением смотрит на меня:

– Вы можете взять только апельсиновый сок и американо.

Какой же я идиот!

Она протягивает мне апельсиновый сок и американо в пластиковых стаканчиках и булочку на пластиковой тарелке с пластиковым ножом.

– Сахар там.

Я беру маленький пакетик сахара и ежусь от холода под ор какой-то современной рок-звезды в шесть утра. Пью сок. Почти холодный. Жую кусочек булочки. Довольно свежей. Высыпаю маленький пакетик сахара в кофе… но размешать его нечем.

Я иду назад к прилавку и пытаюсь найти чайную ложку, но не вижу ни одной.

– Что вы теперь хотите? – спрашивает буфетчица.

– Чайную ложку, пожалуйста.

– Что? – Она странно смотрит на меня.

– Чайную ложку.

Она не понимает меня и смотрит с еще большим удивлением.

– Понимаете, чтобы размешать сахар в кофе.

Она неопределенно машет в сторону стакана с чистыми пластиковыми соломинками для коктейлей.

– Там.

– Одну из них? – Я нерешительно беру соломинку.

Она смотрит на меня, словно я совсем сошел с ума, и кивает.

Я беру соломинку, возвращаюсь в свою личную Аляску и размешиваю кофе. Первый же глоток подтверждает, что пить его невозможно. Я иду назад к прилавку, чтобы заказать хороший кофе, и черт с ними, с расходами. Она видит, как я подхожу, быстро поворачивается ко мне спиной и притворяется, что очень занята, в надежде, что я уйду. Я терпелив. Она не может возиться очень долго, в этот утренний час в лобби больше никого нет.

– Да?

– Будьте добры, я хотел бы латте.

– Это будет стоить…

– Хорошо. Лучше заплатить за хороший кофе, чем пить плохой бесплатно.

Я стараюсь быть дружелюбным. Ее глаза округляются.

Она начинает делать кофе в пластиковом стаканчике.

– Могу ли я получить кофе в чашке, пожалуйста?

На кофе-машине стоят нормальные чашки. Она останавливается и смотрит на меня.

– Вы хотите кофе в чашке?

– Да, пожалуйста.

Вид у меня самый что ни на есть спокойный, дружелюбный и улыбающийся. Она явно считает меня умственно отсталым.

– В чашке, – говорит она.

Она так и не делает ни одного движения. Я киваю, все еще улыбаясь. Улыбка, несомненно, подтверждает мою неполноценность.

Буфетчица вздыхает и берет чашку с кофе-машины. Чашка пыльная, так что она протирает ее и наливает кофе. Я подписываю чек (прибавив пятнадцать процентов чаевых) и несу кофе к своему столику, размешивая в нем сахар пластиковой соломинкой. Это идеальный кофе, в нем все как надо. Я наслаждаюсь напитком, закуриваю сигарету, несмотря на шум и холод. Снова подхожу к прилавку.

– Кофе был так хорош, что я хотел бы еще одну чашку, точно такого же, пожалуйста.

То ли в пику мне, то ли по какой-то другой причине, вторая чашка кофе не «точно такая же». Он ужасен. Не знаю, как ей это удалось. С этим я ничего не могу поделать, я и так сделал слишком много.

* * *

Вот что я могу сказать об этом отеле. Спустя 36 часов после моего приезда сотрудники все же находят ожидающие меня факсы. Мне три раза обещают, что принесут в номер адаптер для розетки, но его так и не приносят. Пакетик кешью из мини-бара стоит 18 австралийских долларов. Обслуживание номеров слишком дорогое, а у меня нет такого количества одежды, чтобы есть в отеле (там слишком холодно, чтобы просидеть хоть какое-то время), а наличных американских долларов, чтобы поесть где-то на улице, недостаточно (банки закрыты, а сотрудники отеля не знают, что такое иностранная валюта).

На улице тоже плохо, но по-другому. Тут грязно, пыльно, неприятно. Люди вокруг излучают несчастье. Я покупаю пирог со шпинатом во «французской» пекарне рядом с отелем (завтрак вряд ли можно было назвать завтраком). Не успеваю я хоть что-то произнести, как его заворачивают в огромный лист, кладут в большой бумажный пакет с четырьмя салфетками, все это засовывают в пластиковый пакет, чтобы я мог унести заказ с собой. Несколько минут я стою у урны, извлекая пирог из обертки. Он все равно холодный. Это Америка.

Дела идут настолько плохо, что я бездействую. Начинаю смотреть телевизор, что действительно является признаком деградации и депрессии.

С неравными интервалами, от пяти до пятнадцати минут, телевизор выключается. В тот короткий период, когда он работает, показывают ужасные программы: одна хуже другой. Культура в полном упадке, отвратительная, шокирующая, помешанная на смерти и убийствах. Новостные каналы болтают о том, как все плохо (и получают от этого прибыль), художественные каналы (принадлежащие тем же людям) кичатся тем же.

Здесь новая форма цензуры, они затемняют, размывают любые кадры, которые хоть отчасти сексуальны… потом ты переключаешь канал, видишь, как кого-нибудь забивают насмерть или пристреливают, и эти кадры представлены идеально четко.

Это общество, которое медленно отравляет само себя. Оно агрессивно распространяет себя по всему остальному миру, а весь остальной мир охотно покупает. Что на самом деле удручает.

Слава богу, наконец-то темнеет. Три лампочки в моей комнате перегорели. Я выхожу, чтобы подкрепиться: за день я съел всего лишь булочку и холодный пирог со шпинатом. Нахожу дешевый на вид итальянский ресторанчик, правда, немного обшарпанный. Но внутри не слишком холодно, а еще можно покурить и выпить. Решаю рискнуть и расплатиться карточкой Visa.

Заказываю полбутылки кьянти и pasta е fagioli (фасолевый суп). У них нет кьянти. Заказываю полбутылки чего-то другого. Но и это мне не несут. Наконец, приносят полбутылки единственного вина, которое у них есть. Несмотря на то, что оно стоит почти тринадцать долларов, я в отчаянии беру его.

Приносят суп. Его налили до краев, и жижа выливается на тарелку, на которой стоит супница. Официантка улыбается и просит прощения. Я продолжаю вести себя не как американец и стараюсь быть любезным.

Потом я пробую суп.

Он великолепен. Не просто хорош, а великолепен. Заказываю пение с брокколи. Сама паста переварена, но несмотря на это блюдо очень вкусное. Потом я заказываю еще одну тарелку фасолевого супа. Она снова переполнена до краев и плавает в тарелке, на которой стоит. И снова просто великолепно.

Впечатления от еды немного улучшили настроение, и я начал мечтать, что Дрейфусс не станет ужинать со мной завтра вечером, и я смогу вернуться сюда и съесть еще фасолевого супа. Только этого и можно было с удовольствием ждать в этой забытой богом стране.

В поисках могилы дельфина

Билл Беннетт

Билл Беннетт – один из самых опытных и уважаемых кинематографистов Австралии. За свою карьеру, которая длится уже почти 30 лет, он создал 15 художественных фильмов и более 40 документальных. Он получил множество международных премий, трижды проводились крупные ретроспективы его фильмов. Билл является обладателем премий Австралийской академии кинематографа (австралийских «Оскаров») в номинациях «Лучший фильм» и «Лучший режиссер». Благодаря режиссерской работе он побывал во многих странах, в том числе в таких отдаленных регионах, как Папуа – Новая Гвинея, Индия, Китай и Африка.

Я взглянул на помятую пластиковую бутылку с водой.

Это была полуторалитровая бутылка, которую я, как всегда, взял с собой утром, перед тем как отправиться в путь. Я уже выпил две трети. Я жадно глотал воду во время долгого пути из Асэба к берегу Красного моря, пробираясь через иссушенную эритрейскую пустыню мимо деревень, опустошенных засухой и голодом, не осознавая, что каждая капля может стать драгоценна.

Снаружи «Лэнд Ровера» было около пятидесяти пяти градусов выше нуля. Во всяком случае, так сказал мой водитель. Даже для него было жарко. Эта жара трудно поддается определению. Это не жара, от которой потеют. Не жара, от которой пересыхает во рту. Это не жара, когда хочется включить кондиционер на максимальную мощность. Это жара как в доменной печи. Это жара, при которой плавится железо. Это жара, при которой размягчается пластик приборной панели. Я приехал из Сиднея и думал, что жара – это когда сидишь на пляже Бонди через два дня после Рождества, поджариваешься на солнце и надеешься, что тебя охладит морской бриз.

«Лэнд Ровер» проваливался почти на всю высоту колес. Автомобиль пробивался через густую грязь, покрытую коркой, и погружался в сырой вязкий песок. Красное море плескалось буквально в нескольких метрах, над водой поднимался пар, как из носика кипящего чайника. Было ужасно жарко. Так жарко, что я не мог вдохнуть ртом. Это было все равно что вдохнуть воздух от разбушевавшегося лесного пожара.

Воздух обжигал горло, и приходилось дышать только носом, делая быстрые резкие вдохи, потому что грудь ныла от раскаленного воздуха. Из-за жары пересохли глаза, и я щурился. Язык распух, а губы потрескались, как высохшая грязь под ногами или под колесами автомобиля.

Четверо местных молодых мужчин, сопровождавших нас в качестве гидов, пытались вытащить автомобиль, но лишь еще больше зарыли его. По пути мы проезжали деревню, она осталась примерно в десяти километрах позади, но пройти по такой жаре десять километров пешком было невозможно. Никто не знал, где мы, я по глупости никому не сообщил о наших планах, и у нас не было аварийного GPS-передатчика. Мы могли запросто погибнуть от невероятной жары в этом отдаленном уголке планеты, и никто не догадался бы об этом в течение недель, месяцев или, возможно, даже лет.

Водитель Томми говорил по-английски, он был в замешательстве. Он объяснил мне, что земля, по которой мы ехали в течение последнего часа или около того (ровная, похожая на битум береговая полоса), на самом деле была высохшей грязью, и когда мы остановились, колеса под весом автомобиля просто продавили толстую корку, погрузившись в нее по самое днище. Внизу было плотное глинистое месиво.

Когда автомобиль вязнет, объяснял он, можно либо поднять его домкратом, либо найти листву или ветки, чтобы подложить под колеса и продвинуться по ним вперед. Но там, где мы оказались, на отдаленном берегу Красного моря, не было деревьев или булыжников, которые можно было бы использовать как подъемник, нечего было подложить под колеса, кроме редко встречающихся камней, сразу же погружавшихся в вязкую грязь. «Лэнд Ровер» по самое брюхо сидел в покрытой потрескавшейся коркой шоколадной грязи, мы были вымотаны.

Я думал о жене и детях, оставшихся в Сиднее, действительно беспокоясь, что больше никогда не увижусь с ними. Меня утешал тот факт, что голливудский продюсер, отправивший меня в эту безумную поездку, чтобы найти настоящую русалку, оформил по моему требованию договор страхования жизни. Если я умру в этом адском котле, моя семья, по крайней мере, хоть что-то получит.

Это был великолепный сюжет, из которого должен был получиться великолепный фильм. Книга называлась «Могила для дельфина», в ее основе лежала реальная история.

Ее написал итальянец-картограф, которого отправили на эритрейское побережье в преддверии Второй мировой войны, чтобы он составил карту акватории для вторжения военного флота Муссолини. Будучи там, он начал сходить с ума от перегрева и одиночества, а проснувшись однажды утром, увидел красивую полуобнаженную женщину-масаи, пытавшуюся спрятаться от работорговцев. Если верить дневнику этого человека, женщина оказалась дельфином, и она была влюблена в другого дельфина, по вечерам выпрыгивавшего из теплых вод Красного моря, чтобы увидеть ее.

Я не буду вдаваться в подробности, скажу только, что женщина-дельфин в итоге умерла, и картограф похоронил ее под пирамидой из камней у кромки Красного моря, рядом с границей с Джибути. В книге было много зацепок, и мне нужно было попытаться найти эту пирамиду и удостовериться в правдивости этой истории.

Я заключил контракт на написание сценария и съемки этого фильма с одним очень успешным голливудским продюсером. Прочитав книгу, я понял: чтобы написать сценарий, близкий к реальности, и избежать клише, мне действительно необходимо отправиться в Эритрею и познакомиться с культурой, языком, особенностями тех мест и людей и попытаться найти эту могилу. Это дало бы мне исходный материал для работы.

Продюсер восхитился моим профессионализмом, понимая, что поездка сделает сценарий интереснее, а потому ему будет легче решить финансовые вопросы со студией. Но хотя он был очень успешен, его состояние превосходило все мои оценки и он ежедневно имел дело с шести-и семизначными суммами, он не раскошелился на мою поездку, даже на авиабилет экономкласса. Стоимость моего путешествия была эквивалентна стоимости хорошего ужина в ресторане Spago для нескольких руководителей киностудии. Но нет, все организовано, как он выразился, «за мой счет». Добро пожаловать в Голливуд.

В то время я уже обзавелся семьей и вовсе не был богат. Мне показалось, что это было отличной возможностью написать что-нибудь стоящее, и моя жена дала добро при условии, что продюсер застрахует мою жизнь на случай, если что-то пойдет не так. Мы только что купили новый дом и поселились в нем со своими маленькими детьми, а Эритрея была зоной боевых действий, хотя район, куда я собирался, находился в стороне от войны. Продюсер согласился оформить страховку, и я отправился в путь, сначала в Аддис-Абебу, а потом в Асэб, расположенный рядом с побережьем.

В Асэбе был только один настоящий отель, и он скорее напоминал разбомбленный бетонный бункер. В моем номере были так себе кровать, так себе душ, ничем не застланный цементный пол. На окнах не было штор. Никто не хотел бы оказаться в таком месте.

В душе был только один кран – с холодной водой, и вскоре я понял: это потому, что в горячей нет необходимости. Вместо холодной воды тек чуть ли не кипяток, по-видимому, из-за того, что трубы лежали в земле, а земля была такой горячей, что по ней почти невозможно было ходить. Мне приходилось сливать воду в пластмассовое ведро, любезно предоставленное отелем, и ждать, пока она остынет, прежде чем я мог помыться.

За городом встречались обнесенные заборами участки, где стояли десятки старых танков и автомобилей с ракетными установками, все они были покорежены пустыней и прошлыми войнами. Хотя Асэб находился к югу от столицы Эритреи, Асмэры, где шли основные сражения, здесь повсюду были солдаты.

Город также был наводнен представителями гуманитарных организаций, настоящей армией профессиональных членов неправительственных объединений, боровшихся с голодом в окружающих районах. Засуха была бесконечной, страна лишилась всей растительности, за исключением немногих корявых деревьев и редких кактусов. Сами эритрейцы были тощими, как жерди, но все равно везде передвигались бегом. Они бегали по пыльным улицам, они бегали по утрам и вечерам, они бегали босиком по земле, такой горячей, что я был вынужден носить «Тимберленды» с толстой подошвой и асбестовыми стельками.

Я понял: вот почему в Африке такое огромное количество легкоатлетов. Вместо того чтобы расслабляться в своих хижинах, смотря спортивные программы по телевизору, или прохлаждаться в оазисе, читая книгу, они бегают.

Я договорился с гидами, чтобы они провели меня дальше на юг, в сторону границы с Джибути, к тому месту, где, как я верил, должна была находиться могила. Несмотря на расходы, сложные условия жизни, опасность и невыносимую жару, я был увлечен этой историей. Могло ли быть правдой, что в этом Богом забытом уголке мира в море обитают дельфины, способные превращаться в женщин? Настоящие русалки?

Я был полон решимости выяснить это.

Следующим утром мы отправились в путь. Прямо перед отъездом я взял бутылку воды в магазинчике, местной версии 7-Eleven. Мы выехали из города, проехали мимо кладбища танков, мимо заграждений на дорогах, укомплектованных уставшими солдатами со старомодными автоматами, которые, возможно, уже даже не стреляли, мимо жилистых молодых босых мужчин, бегущих в раскаленную пустыню просто потому, что они любили бегать.

Когда мы выехали утром, температура воздуха была +49 градусов. Двое из гидов надели рубахи, ведь было «прохладно». Они не могли согреться, пока температура не поднялась выше пятидесяти четырех градусов.

Дул резкий ветер. Он делал жару еще более невыносимой, режущей губы, раздражающей глаза. Несмотря на это мы продвигались в диковинный край – к Красному морю, Персидскому заливу. Перед отъездом из Сиднея я прочитал, что ученые считают, что из-за особенностей древней геофизической активности Красное море стало своего рода закрытой экосистемой, где обитают виды, которых больше нет нигде на Земле. Может ли быть, что в этом герметично закрытом аквариуме проживают настоящие русалки?

«Лэнд Ровер» был старьем, хотя день его аренды стоил баснословных денег.

Это был автомобиль с длинной колесной базой и без таких роскошеств, как кондиционер или радио, но он с легкостью катился по колеям и тропам, ведущим к побережью Красного моря, мимо деревень с мрачными соломенными хижинами и красивыми женщинами в яркой цветастой одежде, развевающейся на горячем ветру.

Там не было полей, не было колодцев, не было хоть какого-то сельскохозяйственного производства или скота. Были только опаленная солнцем пустыня и каменистые холмы с колючими сорняками и те хорошо сложенные, выносливые люди, которые населяли эту непригодную для жизни землю.

Через несколько часов мы добрались до побережья. Вместо земли появилась словно заасфальтированная низина, ведущая нас прямо к кромке моря. Я надеялся, что смогу поплавать, так как температура перевалила за плюс 55 градусов, а я уже выпил половину воды.

Я ожидал увидеть ослепительный белый песок, ведущий к синей сверкающей воде, где, может быть, есть кораллы, а на рифах рядом с берегом обитают экзотические птицы; где резвятся дельфины, где черепахи высовывают головы из воды, чтобы глотнуть воздух, а косяки рыб покрывают рябью поверхность Персидского залива. Другими словами, у меня было очень романтическое представление о том, какое оно – Красное море.

Но у кромки воды меня ждало нечто совсем иное – покрытый запеченной коркой берег, быстро поглощаемый катящейся стеной густого тумана, или скорее пара, который клубами поднимался от воды. На расстоянии пятидесяти метров от берега невозможно было ничего рассмотреть. А грязное море, в котором я попробовал поплавать, оказалось горячим, как баня. Это не было освежающим погружением в приятную, кристально чистую воду. Это был перехватывающий дыхание нырок в вонючий, густой, бурлящий горячий туман.

Я быстро залез обратно в автомобиль, и мы отправились дальше на юг, теперь следуя вдоль побережья. Мы приглядывались к каждому каменистому образованию, которое хоть немного напоминало пирамиду, где была похоронена женщина-дельфин. Несколько раз мы останавливались, я выпрыгивал из авто, подбегал к насыпи или груде камней, осматривал их, но все они оказывались именно тем, чем были – насыпями или грудами камней. Совсем не тем, что описал безумный итальянский картограф в качестве мавзолея для своего волшебного создания.

Когда мы добрались до того места, которое вроде бы было границей с Джибути («вроде бы», потому что там не было ни таможни, ни иммиграционного контроля, ни веселого указателя с надписью «Вы выезжаете из Эритреи, хорошего дня!»), и нам казалось, что мы заехали достаточно далеко, а соседняя страна уже совсем рядом, я заметил узкий мыс, выступающий в Персидский залив. Я вспомнил похожее описание в книге, в этом месте была стоянка картографа.

Я сказал Томми подъехать туда, и когда мы приблизились, я увидел большую груду камней. В книге картограф описал, как он хоронил женщину, принося камни с окрестных холмов. Мы остановились. Я вышел из автомобиля и подошел поближе.

Что я надеялся найти? Человеческие кости? Рыбьи кости? Выгоревшие на солнце останки женской головы и рыбьего хвоста? Надгробный камень с надписью «Покойся с миром, девушка-дельфин»?

Все, что я нашел, – большую груду камней там, где груды камней быть не должно. Было непонятно, как она здесь появилась, но, может, ее строил человек. Если как следует прищуриться, она выглядела немного итальянской. Возможно, миланской школы каменного дизайна. Ха. Кто знает? Возможно, это и было могилой, но, возможно, она была сооружена здесь рыбаками в качестве ориентира. Или, вероятно, она была причудливо разрушена непогодой. Точного ответа я никогда не узнаю.

Я сделал фотографии, чтобы голливудский продюсер знал, что я здесь побывал, потом вернулся к машине и увидел, что мы завязли.

У нас ушло четыре часа на то, чтобы руками откопать джип. И я действительно думал, что умру. Когда я загребал пальцами вязкую грязь, стоя на коленях у задних колес, а обжигающий жар окутывал все мое тело, я думал о своей жене и маленьких детях, о нашем новом доме и о страховке, которая поможет им прожить после того, как мое тело, сморщенное, как чернослив, найдут где-то в пустыне южной Эритреи.

Наверняка, панихида пройдет в церкви, в которой отпевали всех кинематографистов в Сиднее, может быть, в газетах напечатают несколько статей. Местный телеканал, возможно, покажет пару моих фильмов в память обо мне, скорее всего, в половину второго ночи. Было бы хорошо. Об этом я думал, вычерпывая грязь.

Наконец, мы заставили автомобиль тронуться. Уже темнело, а я так ослабел от перегрева и обезвоживания, что у меня начались галлюцинации. Воду я прикончил еще несколько часов назад, и мы ехали дальше на юг к рыбацкой деревне, расположенной рядом с границей. Мы надеялись, что сможем раздобыть там питье.

Деревня представляла собой группу маленьких хижин, покрашенных в пастельные цвета и расположенных вокруг небольшого холма, смотрящего на залив. Цвета были ориентиром для уходящих далеко в море рыбацких лодок, чтобы они могли найти путь домой. Мне предложили воду, добытую из почти опустевшего колодца. Это была не столько вода, сколько жидкая грязь. Она скорее напоминала ту жижу, которую я вычерпывал из-под машины. Но это была жидкость, пусть и плохая, и я выпил столько, сколько поместилось в желудок.

Несколько дней спустя, когда я вернусь в Аддис-Абебу, я буду прикован к постели в своем номере в Hilton и пару недель не смогу даже пошевелиться.

Но вернемся к тому дню. После того как я утолил жажду жижей из колодца, водитель Томми повел меня к кромке воды, где рыбаки сидели в темноте вокруг дымящегося костра и чинили свои сети.

При помощи переводчика я спросил стариков, слышали ли они историю или легенду об итальянце, прибывшем в этот район пару поколений назад и встретившем женщину, которая, как он верил, была дельфином.

Мужчины долго смеялись. «Мы постоянно их видим, – сказали они. – Женщин-рыб. Они путают наши сети. Нам все время приходится чинить их, и это так нам надоело».

Я был потрясен. Они серьезно? Или они дурачат меня? Рыбаки не выглядели злыми шутниками или обманщиками, у них не было причин врать: не было никакой финансовой выгоды.

– Когда это случилось в последний раз? – спросил я.

Главный их них, старик со сморщенным обветренным лицом, подумал, обсудил что-то с товарищами и ответил, что пару месяцев назад. Он сказал, что существо было похоже на рыбу, но с женской грудью и гениталиями.

Интересно, был ли это дюгонь[14] – его часто принимают за полуженщину-полурыбу? Конечно, должно было быть какое-то логическое или научное объяснение. Старик сказал мне, что как-то они поймали и освежевали это существо. Кожа висит в одном из домов на краю деревни.

– Можете показать? – тут же спросил я.

Тогда я смог бы узнать, содрали ли они кожу с женщины из племени масаи или с дюгоня. Да, это было жутковато, но, пройдя этот путь до конца, я по крайней мере получил бы точный ответ. Но Томми начал колебаться. Уже почти стемнело, а в городе был комендантский час. Нам следовало отправляться в путь, иначе нас могли арестовать или вовсе застрелить. Я умолял, заклинал, предлагал деньги, но Томми был непоколебим. Нам следовало ехать прямо сейчас. Так что я так и не увидел высушенную кожу русалки.

Я вернулся в Асэб до комендантского часа и побежал в душ, чтобы охладиться: толку от кондиционера в номере почти не было. Но когда я залез под кран, я закричал. Я подумал, что, может быть, я случайно включил горячую воду, но там не было крана с горячей водой. В «холодной» воде можно было варить яйца.

На следующее утро я улетел обратно в Аддис-Абебу. Я не был до конца уверен в своих успехах. Была ли груда камней на самом деле могилой? Мне хотелось бы так думать, но с другой стороны, когда-то я полагал, что Красное море – синее. Было ли правдой то, что рассказывали рыбаки о морских существах женского пола, которые путали их сети? Конечно, в этой части света можно было поверить во что угодно, даже в самое фантастическое, и если то, что Персидский залив стал закрытой экосистемой – правда, почему бы в его тайных глубинах не плавать настоящим русалкам?

В воде, которую я выпил в деревне, было полно бактерий и паразитов, и я серьезно заболел – настолько серьезно, что не мог вылететь из Эфиопии. Но, по совету местного доктора, я начал есть домашний йогурт, и то ли он убил бактерии, то ли привел их в замешательство, потому что вскоре я все же был в состоянии полететь в Австралию.

Вернувшись, я позвонил в Голливуд и рассказал продюсеру о своих приключениях. Конечно, он пришел в восторг, как и все голливудские продюсеры во время разговоров со сценаристами. Он был очень заинтригован, когда я описывал ему, как застрял в пустыне и чуть не умер. Я сказал, что очень благодарен ему за страхование жизни, потому что это немного утешало меня в те жуткие моменты.

Продюсер рассмеялся. Подобный смех можно услышать от клоуна-робота перед тем, как закинешь ему в рот мячик.

– Вы ведь правда застраховали меня, да? – спросил я его.

– Ну да, – ответил он, все еще посмеиваясь. – Надо сказать, я не рассчитывал, что вы вернетесь, поэтому получателем страховой премии я сделал себя. Я смог бы финансировать свою следующую картину.

Мы закончили разговор, все еще смеясь.

Фильм так и не был снят. Продюсер потерял права на него; я слышал, что они перешли к продюсеру картин Бертолуччи, но тот тоже не снял его. Но все равно это было великолепным путешествием.

Египетская магия

Энтони Сэттин

Энтони Сэттин – автор нескольких известных книг, как исторических, так и туристических, а также знаменитый журналист, пишущий о путешествиях. Conde' Nast Traveller назвал его одним из десяти самых влиятельных людей в области современной туристической литературы. Его книги: The Pharaoh's Shadow, Shooting the Breeze, Lifting the Veil, The Gates of Africa и A Winter on the Nile. Он обнаружил и подготовил к печати ранее не публиковавшиеся египетские письма Флоренс Найтингейл и стал соредактором антологии A House Somewhere: Tales of Life Abroad. Он много лет пишет статьи о путешествиях и книгах для Sunday Times и для Conde' Nast Traveller. Его заметки появлялись в ряде других международных изданий, в том числе в Daily Telegraph, Independent и Guardian. Он является членом редакционно-издательского совета журнала Geographical и помогает в работе над различными путеводителями, включая гиды по Египту и Алжиру от Lonely Planet. Энтони пишет для телевидения и радио, в том числе участвовал в создании нескольких популярнейших программ для радиостанций ВВС Radio 3 и ВВС Radio 4.

Кафе находилось у самого берега. Вечер был жарким и влажным, огни затуманивались брызгами соленой воды Средиземного моря. По набережной двигался постоянный поток людей, в кафе было многолюдно, так что скоро кто-то спросил, можно ли подсесть за мой столик. Я отодвинул в сторону стеклянную колбу кальяна и жестом показал на место рядом. Atfaddal. Пожалуйста. Человек присел и вскоре начал разговор:

– Откуда? Англия? Что привело вас в город?

Начало было знакомым. В тот день я слышал это уже раз десять. Может, здесь каждый прошел инструктаж, о чем говорить с иностранцем?

Когда разговор пошел своим чередом – работа, семья, цены на сигареты, – я задал один вопрос, ответ на который меня очень интересовал.

Египтянин (он оказался учителем) озадаченно посмотрел на меня. Так как он медлил с ответом, у меня было время понаблюдать за его лицом. Я видел, что он прокручивал в голове разные варианты, прежде чем выбрал самый очевидный.

Правильно ли он меня понял?

– Да, – заверил я его, – я ищу мага.

– Вы в беде?

– Пока нет.

Но буду, если мне не удастся его найти, и очень скоро, ведь в этом городе мне осталось пробыть всего лишь один день.

Я уже не раз бывал в Александрии по самым разным причинам. Это было место, куда я приезжал, чтобы повеселиться, чтобы заняться исследовательской работой и чтобы принять бесповоротные решения касательно своего будущего. Однажды, это было летом, меня отправил сюда врач, чтобы я восстановился после брюшного тифа. Он заверил меня, что морской воздух пойдет мне на пользу, и оказался прав. А теперь я был здесь, чтобы выполнить поручение компании по производству телевизионных программ, которая хотела, чтобы я нашел в Египте магов. Через минуту дело дошло до вопроса «зачем?».

– Но зачем вы хотите встретиться с магом? – спросил меня сосед по столику.

Я рассказал о телевизионной программе и о том, что слышал, что в Александрии живет один чрезвычайно искусный практик. Я приехал в город, чтобы найти его, но потратил на поиски несколько дней и остался с пустыми руками.

Мужчина сказал, чтобы я не волновался. Сам он не знаком ни с одним магом, но думает, что найдет кое-кого, кто сможет помочь. Он предложил навести справки и снова встретиться следующим вечером, надеясь, что к тому времени что-то узнает. В большинстве стран это показалось бы безнадежным делом, но жизнь в Египте – необычная и чудесная, и маловероятное никогда не считается невозможным. Вот вам пример. Недавно я сидел в такси в Каире, застряв в обычной для города пробке, и водитель вдруг разрыдался. Можно придумать несколько причин, почему каирскому таксисту захотелось заплакать: плохое движение, низкая зарплата, сильное загрязнение воздуха – вот хотя бы три из них. Но когда я спросил, что случилось, он ответил, что он – не таксист. Он был бухгалтером. Он одолжил автомобиль у друга, так как ему надо было быстро заработать денег. Его жена получила тяжелую травму: когда она готовила на кухне, взорвался газовый баллон. Ему нужны были деньги, чтобы заплатить за операцию, которая должна спасти ее. Я спросил, могу ли я что-нибудь сделать, чтобы помочь. Конечно, я дал ему денег. На следующий день в новостях появилось сообщение о женщине, пострадавшей от взрыва баллона. Но это не доказывало, что та женщина была женой водителя такси.

* * *

На следующий вечер я вернулся в кафе на берегу, египтянин уже был там и улыбался.

– У меня есть адрес. Я знаю, куда идти.

Он убедил меня, что надо отправляться в путь чуть позже, хотя, когда прошло несколько часов, я понял, что, скорее всего, он просто хотел покурить кальян и рассказать мне свои истории.

Наконец, мы сели в трамвай, грохочущий пережиток колониального прошлого, и отправились на восток, проехав четыре или пять остановок сквозь людские толпы. Потом мы немного прошли пешком вглубь от берега, пока не остановились перед зданием XIX века. Квартал был захудалым, таким же оказался дом, а когда мы вошли внутрь, я понял, что он заброшен.

Мы поднялись по неосвещенной, разбитой, грязной лестнице на третий, самый верхний этаж. На площадке была только одна дверь. Мы постучали и подождали, затем постучали снова и вошли. За дверью была пустота: пол провалился, и его заменили несколькими досками, ведущими от двери. При свете с улицы я мог видеть, что на другом конце комнаты была еще одна дверь. Мы осторожно приблизились к ней и вошли в комнату мага.

Что бы ни говорили об этом фокуснике, он, несомненно, выглядел опрятно. Столь же несомненным было то, что, когда мы вошли, он спал. В комнате было электричество, и когда он включил лампу у кровати, я оглядел его комнату. Там стояли большая медная кровать, комод и платяной шкаф. Оставшееся место на полу занимали мы с моим гидом.

Маг был мужчиной лет пятидесяти, высоким и жилистым, с черными волосами. Его звали Бафа, и удача явно не сопутствовала ему: он жил один в этих руинах, иногда ему платили за развлечение гостей на детских праздниках, он с трудом зарабатывал на очень скромную жизнь. Когда я объяснил, что ищу истоки египетского волшебства для телевизионного шоу, он почувствовал себя победителем лотереи. Он встал, свернул кулек из старой газеты, достал из комода пластиковую бутылку с водой и вылил ее содержимое в кулек, который затем протянул мне. Когда я открыл его, бумага была сухой, никаких следов воды не было.

– Я могу делать больше. Я могу делать лучше, – заверил он меня, – но мне надо немного времени, чтобы подготовиться.

Но единственное, что я не мог ему предоставить, – время. Утром я должен был уехать на юг, а перед отъездом мне надо было получить ответы на множество вопросов. Кто он такой? Как он открыл в себе свои способности? Как долго практикует? Где выступает? Но слова были ему ни к чему, и маг игнорировал мои вопросы. Вместо этого он зажег сигарету, глубоко затянулся, а потом проглотил окурок. Открыл наполненный дымом рот, чтобы показать, что тот пуст, а когда снова разинул его, окурок появился.

Хотелось бы, чтобы он умел делать то же самое со временем.

– Я вернусь, и вы покажете мне, что умеете.

И я отправился на юг.

* * *

Продюсеры программы привлекли значительное количество денежных средств, пообещав собрать самых известных в мире магов и попытаться найти истоки западной магии. Их команда пробовала связаться с египетскими магами или, по крайней мере, отыскать побольше информации, но потерпела фиаско. Зная, что я тоже охотился за магами для своей книги The Pharaoh s Shadow, они попросили меня помочь.

The Pharaoh's Shadow стала итогом моего исследования сохранившейся культуры Древнего Египта. Это была попытка ответить на единственный вопрос – мы знаем, что до нас дошло немало памятников материальной культуры Древнего Египта: храмов и могил. Но что происходило вокруг них? Волшебство было повседневной частью древней жизни. Каждое время дня, каждый этап жизни и смерти были окутаны им, волшебство служило людям опорой. Заклинания использовались для гарантии того, что фараон получит загробную жизнь. Религия сильно зависела от фокусов, магических ритуалов, благодаря которым фараон слышал голос богов, когда в одиночестве входил в святые храмы. Когда в IV веке христиане наконец взяли штурмом языческий храм Сераписа в Александрии, толпа замешкалась перед огромной статуей бога: еще никогда прежде они не подходили так близко к божественному, и они знали, что если хотя бы один смертный приблизится к статуе, город будет разрушен землетрясением. Ретивый епископ, позже описанный как «лысый злой человек, чьи руки были запачканы золотом и кровью», в конце концов нарушил заклятие, обезглавив бога и опрокинув его тело. Были обнаружены рычаги, «оживлявшие» статую, трюк разгадали, и бог умер. Чтобы доказать это, фанатики протащили статую по улицам и уничтожили ее части в разных кварталах города.

Христианство порицает волшебство, несмотря на то, что один из центральных моментов этой религии – причастие (когда хлеб и вино превращаются в плоть и кровь) – несомненно, является частью древней традиции религиозной магии. Ислам был более толерантным, и большую часть из 1400 лет, прошедших со времени арабского завоевания, волшебство оставалось ключевой частью повседневной жизни вдоль Нила. Вера в волшебство до сих пор широко распространена в Египте, от верования во вторую душу (аватар), живущую рядом с нашими земными телами, до уверенности в том, что некоторые особенные люди могут вызывать высшие силы. Если женщина не может зачать ребенка, сначала она идет к врачу, потом в мечеть к имаму. Если это не помогает, она уповает на мистику.

Она может прийти в один из древних храмов или святилищ и кататься по полу, омываться зловонной водой из священного озера или просто просить о помощи древних богов. Или же может отправиться к целителю, который выполнит ритуал, в котором задействованы вагинальные свечи и вода из Нила.

Я знал, как работает телевидение, и понимал, что ни один из этих ритуалов не будет иметь успеха на телевидении. Мне нравилась идея найти заклинателя змей, может быть, кого-нибудь из суфийской секты Рифаия: говорят, они способны без опаски держать змей в руках. Я искал специалиста по левитации, и меня познакомили с каирским театральным агентом, принявшим меня в десять вечера в своей спальне. Рядом с ним в халате сидела его жена, она вела себя так естественно, словно была полностью одета, а мы находились в офисе (на самом деле спальня и была его офисом).

– Подобное, – сказал он и вытянул руку на покрывале, а потом медленно поднял ее вверх, – все труднее выполнять на сцене. Люди уже не ходят на представления, как когда-то. Кто может соперничать с телевизором и компьютерными играми?

Он был прав: когда я наконец-то увидел это действо на деревенской ярмарке, оно выглядело неубедительно.

Затем я слышал о суфии, жившем в гробнице в Городе мертвых. Он мог вводить себя в транс и насквозь протыкать щеки спицей без боли и крови.

Ясное дело, мне не хотелось смотреть то, что показывал этот человек; его действия были связаны с верой, а не с развлечениями. Веком ранее, во время религиозных праздников на улицах Каира устраивались невероятные представления. Суть одного из них заключалось в том, что выстроившиеся в ряд приверженцы суфизма клали во рты кинжалы, а шейх шел по эфесам, никак не раня суфиев. Другие суфии в трансе лежали на земле, а шейх скакал по ним на своем коне, снова не нанося никакого видимого вреда. Но правительство начало с подозрением относиться к подобной эзотерике и запретило эти публичные выступления. Хотя я смог убедить суфия показать мне свое искусство (это происходило в его доме-гробнице, он был погружен в транс и был одет в зеленые одежды) и я до сих пор не могу понять, как это делалось, было очевидно, что это тоже никогда не появится на экране. И тогда я вернулся в Александрию.

* * *

Через человека, познакомившего нас, я отправил сообщение Бафе, попросив его подготовиться и пообещав хорошо заплатить ему за выступление. Пришел ответ: он будет ждать меня на горной дороге, рядом с рыбацкой мечетью. Я, полный надежд, сел на поезд, идущий к северному побережью.

Бафа предложил встретиться на закате, в конце жаркого дня. Это время проводят одинаково по всему Средиземноморью: люди выходят из домов, чтобы подышать воздухом и поприветствовать друг друга. Над головой кружили ласточки, широкая дорога вдоль гавани была забита автомобилями, на маслянистой воде выстроились в ряд рыбацкие лодки. На набережной было полно людей, дети и матери бегали и кричали. Среди них выделялась одинокая, неподвижная, величественная фигура. Это был Бафа.

Он стоял перед маленьким столиком на краю широкой пешеходной дорожки. На его голове был тюрбан из золотистой ткани, подходящей к позолоте на его жилете и швам на чистых шароварах. Он выглядел великолепно. В руке Бафа держал большой барабан. Когда он начал бить в него, созывая зрителей, вокруг него образовался круг, сначала маленький, затем побольше. Так он объявил о начале представления. К тому времени, когда он перестал барабанить, перед ним было человек 50–60.

Трюки были шаблонным арсеналом циркового фокусника: ловкость рук и экстравагантные жесты, заставившие нас всех смеяться и хлопать в ладоши. Фокусы следовали один за другим, и толпа преображалась. На какое-то время взрослые забыли о своих проблемах, о ползущих и сигналящих машинах и вспомнили свое детство. Дети были поражены силой внушения. Но больше всего (даже больше, чем кролик, превратившийся в голубя) меня удивил сам маг. Во время своего представления Бафа излучал величие. Он стал выше. Он улыбался. Заботы его неудавшейся жизни были забыты. Это был величайший трюк на набережной Александрии – возвращение волшебника.

Потом ожили громкоговорители перед рыбацкой мечетью: верующих созывали на молитву, и толпа начала рассасываться. Бафа знал, что его минута славы закончилась, и сделал последний экстравагантный жест, низко поклонившись, пока люди еще аплодировали. Он улыбнулся мне. Я улыбнулся в ответ. Моя работа была сделана.

Волшебный сад камней

Пол Кокс

Пол Кокс родился в Голландии, а в середине 1960-х годов переехал в Австралию. Будучи профессиональным фотографом, он стал самым преуспевающим, самобытным и признанным по всему миру кинематографистом страны. Он посвятил кино более 35 лет своей жизни. Фирменные особенности работ Кокса – глубокий гуманизм, проникновенная и реалистичная концентрация на взаимоотношениях, эклектизм и сложная взаимосвязь с другими видами искусства. Кокс – фаворит международных кинофестивалей, чьи ретроспективы проходили в том числе в Нью-Йорке. Он является одним из по-настоящему независимых режиссеров в современном кинематографе.

Однажды мой друг Ули Байер вернулся из поездки в Индию и показал мне фотографии, сделанные им в саду в Чандигархе. Это был необычный сад. Он назывался «Сад камней», а фотографии Ули словно переносили зрителя в мир волшебства и красоты, с которым можно встретиться в странных снах и галлюцинациях. Бесконечные ряды королев и королей, всадников, диких животных и других созданий, известных и неизвестных, стояли на холмах, в прудах, прятались в экзотических храмах, в аллеях и сводчатых галереях.

Человеком, создавшим этот Сад камней, был удивительный художник по имени Нек Чанд. Помню, что той ночью мне приснился странный сон, и что-то (или кто-то) звало меня: «Отправляйся туда, сними фильм, сделай запись и сохрани это чудо». Настойчивость послания удивила меня.

Ули сказал мне, что созданный Неком Чандом сад несколько раз чуть не уничтожили. Нек занял правительственную землю, и один политический деятель пытался освободить территорию при помощи бульдозеров. К счастью, этому противостояли местные сторонники и друзья Чанда, но сад все еще оставался под угрозой. Я почувствовал, что обязан запечатлеть его для потомков!

Но создание фильма отличается от все других видов искусства. Оно требует денег, людей, прав, сценариев. А где вы найдете денежные средства и трудовые ресурсы, чтобы инвестировать их во что-то настолько загадочное и экзотическое, как «Сад камней»? Времени было немного, и у нас обоих были другие обязательства.

Но мы просто решили сделать это! В то время я все еще преподавал и попросил своего коллегу, Брайана Трейси, поработать осветителем. У меня была старая камера, и я умудрился найти достаточно катушек пленки «Кодак» для предстоящей задачи.

Мы купили три дешевых билета до Нью-Дели и через две недели уже были в пути. Не было ни одного поезда, который отвез бы нас из Дели в Чандигарх. В Пенджабе были какие-то политические проблемы. Мы нашли таксиста, который пообещал «вмиг» доставить нас туда.

Путь длиной примерно в 150 километров занял у нас два дня! Помимо того что автомобиль потерял несколько деталей на ухабистых дорогах, возникли другие проблемы, о которых рассказывать не так интересно. Мы остановились переночевать в очень дешевой гостинице, и когда мы поглощали жареный рис, появилась крыса, которая без всякого злого умысла расположилась на окне за спиной Ули.

Ули что-то увлеченно рассказывал и не обратил внимания на то, что крыса таращит глаза на его левое ухо и пытается положить передние лапки ему на плечо. Потом появились еще три большие крысы и затеяли драку на полу этого маленького ресторана. Они были действительно внушительных размеров, и даже местные жители повскакивали на столы и стулья!

На следующий день мы нашли наш Сад камней. Туда было не так просто добраться, но первый же взгляд на сад и встреча с его создателем заставили нас забыть обо всем. Когда мы прибыли, мы увидели пожилого садху[15], сидящего на холме. Его одежда была того же цвета, что и окружающие его статуи. Потом он запел старую молитвенную песню, звучащую словно из самого сердца Индии. Мы были так зачарованы, что не могли пошевелиться. Пение того старика теперь часто сопровождает меня.

Скромный Нек Чанд работал дорожным инспектором рядом с Чандигархом, когда ему приснился яркий сон о большом королевстве на том самом месте, за которое он отвечал. Следующие восемь лет он трудился, чтобы превратить этот пустырь в волшебный сад своей мечты. Работая день и ночь после своего обычного трудового дня, он собирал и привозил на своем велосипеде камни, обломки скал и мусор. Он находил старые велосипеды и ненужные детали в спортивных магазинах. Он жег старые шины, чтобы ночью у него был свет. Он подбирал использованные заводские цилиндры и забирал битую посуду в ресторанах и кафе. Он приносил полные корзины сломанных браслетов, выброшенных после праздников. И из всего этого хлама, сломанных безделушек, ракушек и камней он построил свое королевство.

Все началось с королевского трона, и со временем мечта разрасталась. Сад становился все больше и больше. Все происходило постепенно, королевство не требовало покупки материалов, денег или советов по благоустройству. Это было искусство ради искусства, которое не нуждалось в награде и долгие годы не получало признания.

Сад оставался секретом до тех пор, пока спустя восемь лет его не обнаружили государственные служащие, обрабатывающие окраины города средством против малярии. Это так тронуло чиновников, что они стали помогать Неку. Некоторые политики сетовали, что государственный служащий использует общественную землю, но на эту узколобость вскоре перестали обращать внимание. Сад камней был официально открыт в 1976 году, и с тех пор люди со всего мира посещают это необычное, почти живое произведение искусства, страну чудес редкой художественной ценности, созданную исключительно из мусора. Директор парижского Музея современного искусства написал в книге посетителей Нека Чанда: «У Бога есть соперник. Его имя – Нек Чанд».

Ни один посетитель, входящий в этот волшебный сад, не остается равнодушным. Дети смотрят, не отрываясь, взрослые ходят, словно под гипнозом. Это дело рук одного-единственного одержимого человека, художника невероятной врожденной цельности. Я видел людей, посещающих Диснейленд, и я несколько дней сидел высоко на стене королевства Нека Чанда, наблюдая за его посетителями. Диснейленд, несомненно, приводит в восторг, но люди покидают его, ничем не обогатившись духовно. Из сада Нека они уходят умиротворенными, держась за руки, улыбаясь. Они получают волшебство и красоту, которые будут питать их мечты долгие годы.

Ули Байер недавно умер. Он тоже был волшебным человеком. Было большой честью путешествовать с ним. У него я научился открыто и смиренно смотреть на мир, ничего из себя не строя. Он учил и вдохновлял тысячи студентов по всему миру, от Нигерии до Новой Гвинеи, от Германии до Австралии. Наш короткометражный фильм – The Kingdom of Nek Chand— посвящен его памяти и всем, кто пробуждает, бережно хранит и чтит творческую силу внутри каждого из нас.

Чудеса Уитби

Нил Лабут

Нил Лабут – писатель и кино-, теле- и театральный режиссер. К его проектам относятся «В компании мужчин», Bosh, «Образ вещей», «Твои друзья и соседи», «Расстояние отсюда», «Грязная беседа в тяжелое время», «Сестричка Бетти», Fat Pig, The Break of Noon, «Одержимость», Wrecks, «Автобан», This is How it Goes, «Плетеный человек», The Mercy Seat, In a Dark Dark House, «Добро пожаловать в Лэйквью!», «Смерть на похоронах», In a Forest, Dark and Deep и «Некоторые девушки». Он также является автором сборника рассказов Seconds of Pleasure.

Если вы, снимая фильм, вдруг окажетесь на северном побережье Англии (как я несколько лет назад), обязательно внесите город Уитби в верхнюю строчку списка «мест на северном побережье Англии, которые я должен посетить, пока снимаю кино». Или же отправляйтесь туда без особой причины. Предполагаю, что это может случиться почти с каждым, кому нравятся Англия, природа или любые хотя бы относительно прекрасные места.

Мне удалось провести несколько дней в Йоркшире, когда я работал над экранизацией романа А. С. Байетт «Обладать». Значительная часть действия происходит в этом красивом северном районе, и нам повезло снимать описанные сцены прямо в местах, указанных в книге, или рядом с ними.

Уитби – красивый город, расположенный у устья реки Эск, там, где она впадает в Северное море. Это место, где сочетается несочетаемое, оно замечательно подходит для «наблюдения за людьми»: на его улицах встречаются местные жители, туристы и готы. Большое количество и разнообразие «типов», которых вы увидите на узких улицах Уитби, уже заслуживает того, чтобы там остановиться, но тот, кто приехал сюда на один день или планирует провести здесь какое-то время, найдет и много другого.

Одно из лучших мест для начала знакомства находится высоко над городом: вам придется преодолеть почти двести ступеней красивой старинной каменной лестницы. Это руины аббатства Уитби, послужившие вдохновением для нескольких глав романа «Дракула». На самом деле, Брэм Стокер жил в Уитби во время работы над своей самой знаменитой книгой, и местные особенности явно перекочевали на ее страницы. Теперь аббатство посещают толпы туристов, но именно огромный наплыв готов (в широком смысле, в том числе любителей вампиров, людей, предпочитающих одежду и атрибуты «готического» стиля, и многих других) превратил район в Мекку мракобесия. Сам Уитби с распростертыми объятиями принял одетых в черное гостей, и теперь здесь два раза в год устраиваются фестивали, «Готические уик-энды», ставшие туристической достопримечательностью и занимающие первые места в рейтингах «готических» праздников всего мира.

Сразу под руинами аббатства находится одно из моих любимых мест во всем Уитби. Это маленькая приходская церковь рядом с лестницей на восточном утесе города, где раскинулось потрясающее кладбище. Здешние надгробия – одни из самых необычных и запоминающихся из всех, что я когда-либо видел (а я люблю рассматривать памятники). Надписи на этих каменных монументах почти стерлись из-за морского воздуха и соли, в итоге получилась путаница из отдельных слов и поминовений. На самом деле, это надо видеть своими глазами. Я считаю их трогательной данью уважения людям, давным-давно покинувшим этот мир.

Конечно, Уитби известен и многими другими сокровищами, а также богатым викторианским наследием в области литературы. На соседних утесах было найдено немало полезных ископаемых, в том числе гагат (разновидность прочного черного каменного угля, получившегося из сгнившей и окаменевшей древесины), недорогой минерал для ювелирных изделий, изготавливающихся со времен правления королевы Виктории. Еще римские завоеватели добывали в этом районе красивый поделочный камень, но знаменитым гагат стал именно благодаря королеве, его стало модно использовать как аксессуар для траурной одежды. Камень легко обрабатывать и придавать ему форму, вырезая мельчайшие детали, так что в XIX веке он стал популярным в ювелирной промышленности. Некоторые прекрасные экземпляры до сих пор можно найти в нескольких магазинах Старого города Уитби.

В глубокой долине и прибрежных утесах, окружающих город, были обнаружены еще и чудесные окаменелые раковины аммонитов, их также называют «змеиными камнями». Они продаются в качестве религиозных сувениров в различных магазинах и на сувенирных прилавках по всему Уитби. Но ничто не может быть ценней простой прогулки по переулкам и вьющимся улицам самого города. Каждое здание хранит в себе историю, от фасадов домов до кромки воды, где сдвоенный пирс поведет вас в великое Северное море. Посещение Уитби станет идеальным юношеским приключением, но тем не менее оно запомнится на всю жизнь, в каком бы возрасте вы его ни совершили.

Немного вашего времени также заслуживает Magpie Cafe, куда можно зайти за фиш-энд-чипс, правда, кусочки трески или палтуса вам принесут с кожей с одной стороны. Я – представитель поколения «рыбных палочек и картофельных шариков», поэтому люблю, чтобы рыба была приготовлена так, как это делают ребята в Long John Silver's. В Англии я ел это блюдо с рыбой без кожи всего один раз – в соседнем северном городе Скарборо, и, честное слово, это того стоило. Вкусную жареную картошку (то, что большинство из нас называет картофелем фри) найти легко, но ради кусочка рыбы в кляре без темной кожи придется прокатиться (а еще в Скарборо есть замечательный театр со сценой в центре зрительного зала – театр Стивена Джозефа, когда-то им руководил великий английский режиссер и драматург Алан Эйкборн).

Рядом с городом находится чудесный маленький вокзал, а дальше, в долине, суровый сельский пейзаж тянется до самых йоркширских болот. Именно там госпожа Байетт представила фантастическую встречу викторианских поэтов и современных литературоведов, у красивого маленького водопада под названием Томасон-Фосс. Уитби – бесподобное место, чтобы провести там день или выходные, и вы получите от его посещения настоящее удовольствие, это я вам обещаю. Отменная еда и великолепные люди будут вспоминаться еще долго после того, как вы благополучно вернетесь домой, а английское побережье станет счастливым далеким сном.

Я люблю Лондон, но обожаю Уитби. Теперь, когда я мечтаю об Англии, я мечтаю именно о нем.

Один день в Стамбуле

Рик Стивс

Начиная с 1973 года, Рик Стивс ежегодно проводит 100 дней, изучая Европу. Рик выпускает телесериал «Путешествия по Европе Рика Стивса», радиошоу Travel with Rick Steves и подкаст Rick Steves' Audio Europe. Он также является автором серии путеводителей-бестселлеров и колонки в нескольких газетах, организует туры, благодаря которым тысячи туристов ежегодно приезжают в Европу, и ведет веб-сайт для путешественников, www.ricksteves.com. В его компании Europe Through the Back Door (в Эдмондсе, к северу от Сиэтла) работают 70 трудолюбивых сотрудников. Миссия Рика – сделать путешествия в Европу веселыми, недорогими и познавательными с точки зрения культуры.

Стоя среди суматохи на шумном паромном причале, я посмотрел в камеру и сказал:

– Стамбул – один из величайших городов мира. В течение тысячелетий это место, где Восток встречается с Западом, было перекрестком цивилизаций. Немногие уголки на Земле видели больше перипетий истории, чем этот обширный мегаполис на Босфоре.

Но этот кадр не устраивал меня. Просто было неправильно выбрано место. Я перебрал в уме все возможные углы съемки, и меня осенило: нам нужен панорамный план сверху. Я хотел показать Босфор, полный грузовых судов, узкий Золотой Рог, многолюдный Галатский мост, неуклюжие рейсовые паромы, идущие в порт, и огромную мечеть на переднем плане. Мне нужно было слишком много.

Мы отправились к месту, которое представлялось мне подходящим (оно находится над Новой мечетью, рядом со знаменитым Египетским базаром), и осмотрели этот участок. Там располагался ресторан с тенистой террасой на крыше; мы пошли туда, и оказалось, что оттуда открывается замечательный вид, но все портил один нюанс – не было прямых солнечных лучей, которые освещали бы мое лицо. С ярким панорамным видом на заднем плане это бы не сработало.

Рядом находился офис компании по продаже игрушек с маленькой солнечной террасой на крыше. Место было идеальным. Мы объяснили, что нам нужно, и нашу съемочную группу пригласили на крышу, принесли нам чай, и, выбрав минуту затишья между порывами ветра, я произнес текст.

Стамбул богат образами и историями. За шесть дней съемок мы собрали достаточно материала для двух передач, но я решил, что лучше показать Стамбул «вкратце», за полчаса, так что некоторые сцены следовало вырезать.

Мы с Саймоном Гриффитом, моим продюсером и режиссером, должны были снять несколько кадров о торговцах на Гранд-базаре, заманивавших покупателей при помощи дурацких, сентиментальных и бойких фраз. Бродя по рынку, я испытывал почти мазохистское желание, чтобы они обращались ко мне со своими отчаянными заигрываниями. «Могу я продать вам что-нибудь ненужное?». «Любовь слепа, ну и черт с ней». «Я вас знаю?». «Сегодня специальная цена… только для тебя, мой друг».

Я действительно хотел заснять этот игривый калейдоскоп. Но когда появлялась большая камера, торговцы замолкали. Некоторые просто стеснялись, другие обижались на репортеров, снимавших о них дурные истории. Один парень сказал:

– Вы просто хотите, чтобы мы выглядели плохими.

– Нет, – сказал я, – я хочу, чтобы вы выглядели хорошими. Разве вы плохие?

– Да, мы плохие, – ответил он. – Но мы не хотим выглядеть плохими.

Слава богу, мой любимый рыночный ремесленник занимался своим делом открыто, несмотря на нашу камеру. Ювелир сидел в дальнем конце базара и был очень занят: он переплавлял лом и отходы в маленькие бруски тяжелого золота. За три минуты золото превратилось из рассыпанной стружки в жидкий металл, который налили в форму, остудили в ведре с водой, отполировали газетой и дали мне в руки. Первым держать в руках этот абсолютно новый, почти двухкилограммовый слиток золота в неопрятной, ветхой, душной лавчонке – очень необычное ощущение… и это прекрасно подходило для телевидения.

Во время съемок я настраивался на окружавших нас людей. Сначала это были пассажиры экскурсионного судна, заполнявшие площадь Султанахмет и главную улицу Гранд-базара. Когда круизные корабли прибывают в порт, туристические участки города наводняются группами людей, которые послушно следуют за табличками с номерами (кстати, они чем-то напоминают ракетки для пинг-понга), которые несут гиды. Но стоит ступить на улицы рынка за пределами туристической зоны, путешественники исчезают, и их заменяет круговорот телегеничных лиц.

Я всегда хотел снять стамбульских капитанов рыболовных лодок, готовящих свой улов прямо на качающихся палубах. Они подают его в больших ломтях хлеба, завернутых в газету (этот стамбульский фастфуд – сентиментальное воспоминание о моем первом приезде сюда, тогда я был подростком). Так что я повел свою группу к берегу. Мы купили сэндвичи.

Когда я сел и начал есть, меня атаковала птица. Казалось, что прямо с неба брызнула желтая горчица (дорогой сорт с крупинками). На рукаве появилась клякса, еще одна – на бедре на брюках. Я услышал, как еще одна капля шлепнулась в непосредственной близости от моего сэндвича. Когда я осмотрел свою жареную макрель, оказалось, что она в точности того же цвета, темно-желтого, поэтому я не мог понять, капнуло ли что-то на нее.

– Вот почему мы не любим голубей, – сказал наш местный гид.

– В любом случае, в твоем сэндвиче по большей части макрель, – попытался успокоить меня Саймон.

Но мне уже не хотелось доедать эту подозрительную закуску.

Быстрый новый городской трамвай (раздражающе набитый людьми в течение всего дня) после часа пик был не так переполнен. Так что мы сели в него и снимали, пока возвращались в отель. Мы встретили красивую женщину в эффектной черной шали и браслетах. Я спросил ее мужа, откуда они, думая, что из Омана, или Судана, или Томбукту, или другого по-настоящему экзотического места. Но он ответил, что из Стамбула, «(юк guzel» («Она очень красивая»), – сказал я, думая, что фундаментализм становится все более распространенным даже в современном Стамбуле.

Нам захотелось побольше узнать о мусульманских головных уборах, так что мы забежали в ближайший магазин, продающий шали. По всему Стамбулу я видел мусульманок, скрытых под платком. Это было своеобразное лицемерие: ты знаешь, что они носят высокие каблуки и стринги, но их головы покрыты. В прекрасном магазине шелка молодая женщина показывала, как можно обернуть шаль. Один способ выглядел кокетливым, другой – исключительно целомудренным и консервативным. Я попросил продавщицу показать мне стиль мусульман-фундаменталистов. Она завязала платок под подбородком и обернула вокруг лица с дополнительной складкой, идущей через лоб. Неожиданно девушка стала выглядеть очень ортодоксально. За этим было страшновато наблюдать. У меня по коже побежали мурашки, а она стянула шаль, словно с облегчением.

У меня есть друзья в Турции, которые переживают из-за движения своей страны «вправо». Представьте, что вы не фундаменталист и видите, как ваша страна постепенно преображается: одно всеобщее толкование Корана, религиозная одежда и молитвы в школах, женщины с покрытыми головами, согласные с предписанной Кораном покорностью мужчинам, изменяющиеся законы. Представьте правящий класс, уверенный, что бог на его стороне, а все остальные не правы.

Тем вечером я пошел ужинать без съемочной группы. Мне нужно было побыть в Стамбуле в одиночестве. Ресторан, который я выбрал, выглядел пустым, но на террасе, расположенной на четыре лестничных пролета выше, горел экран телевизора. Я поднялся по ступенькам и сел ужинать, по одну сторону была видна Голубая мечеть, по другую грузовые суда терпеливо ждали своей очереди, чтобы проскользнуть через горлышко Босфора. Ужин мне подали, когда из расположенных поблизости мечетей начали доноситься призывы к молитве. Это слышалось отовсюду: «Аллаху Акбар – Бог велик».

Я любовался на огоньки, украшавшие минареты: они чем-то напоминали елочные гирлянды и устремлялись в небо над моим столиком. Вдруг мне заслонил обзор официант, который принес горячую, только что из печи лепешку, формой похожую на подушку.

После ужина я долго шел домой, наслаждаясь стамбульской ночью. Местная пара курила кальян высотой почти в полтора метра, прижавшись друг к другу на диване. Такие лежанки были повсеместно распространены в зонах отдыха на свежем воздухе. Казалось, парочка утонула в глазах друг друга.

Я вошел в Голубую мечеть, желая дать ей еще один шанс. Ранее ее наводняли толпы туристов с круизных судов. Теперь это была просто местная мечеть, ни одного путешественника. Для вентиляции открыли окно. Я заглянул в него и обнаружил, что это было место молитвы женщин. Я отошел, внезапно почувствовав укол совести за свое чрезмерное любопытство.

Семья собралась вокруг маленького мальчика, одетого в праздничную одежду. Это был обряд обрезания – его празднуют так же, как христиане празднуют крещение, даже еще веселее (турки называют обряд обрезания величайшим праздником, это как «свадьба, только с исключительно кровными родственниками»). Мальчик вовсю улыбался… пока.

Взглянув наверх, я невольно залюбовался. Я испытывал это чувство каждый раз, как оказывался в мечети после наступления темноты: в небе парили птицы, покачиваясь во влажном средиземноморском воздухе и проносясь мимо подсвеченных силуэтов минаретов.

Выйдя из мечети, я наткнулся на большой рекламный щит. Он беспрестанно выдавал прекрасные, восхваляющие Мухаммеда афоризмы в стиле «возлюби ближнего своего», написанные ползущими красными буквами. Поразмышляв несколько минут над строками, я подумал, что это, в принципе, неплохой религиозный маркетинг.

Сразу за воротами мужчина писал имена туристов на тарелках, маленькая толпа была загипнотизирована его великолепной каллиграфией. В то время как приехавшие в Турцию западные туристы часто думают, что каждый, выглядящий «инородцем», является местным жителем, я понял, что в туристических зонах Стамбула многие «экзотические местные жители» на самом деле приезжие из других частей исламского мира.

Моя маленькая прогулка почти подошла к концу. Туристы заполняли большой внутренний двор, наблюдая за дервишем, кружащимся на приподнятой платформе. Я не очень уважал дервишей, танцующих для западных туристов, которые не имеют ни малейшего представления о том, что видят. Однажды мне повезло познакомиться с дервишем, объяснившим настоящее значение этого медитативного молитвенного ритуала.

Я вернулся в отель, забрался в постель и решил записать впечатления, собранные во время короткой прогулки после ужина вокруг квартала. Это подкрепляло мою любовь к городу, который я считаю одним из величайших в Европе (наряду с Парижем, Римом и Лондоном).

Я вспомнил один из любимых кадров нашего съемочного дня. Когда солнце было уже низко и Босфор покрыла легкая зыбь, я ступил на пирс. За мной стояла вычурная мечеть, смягчавшая жесткие линии мощного Босфорского моста, соединяющего Азию и Европу. Как только в кадр вошел корабль, я посмотрел в объектив и сказал: «Как и его могучий, соединяющий континенты мост, Стамбул соединяет Восток и Запад. Благодаря сложному переплетению современного финансового благополучия, западной светскости и традиционной мусульманской веры, это динамичный и вдохновляющий город, который однозначно стоит посетить».

История о лохматой собаке

Эйлис Кирван

Эйлис Кирван – ирландский сценарист и кинорежиссер. Первый фильм по ее сценарию – «Стукачка», с Рэйчел Вайс, Ванессой Редгрейв, Моникой Беллуччи и Дэвидом Стрэтэйрном в главных ролях, был снят в Румынии. Эйлис живет в Лос-Анджелесе.

Это путешествие начинается и заканчивается в Лос-Анджелесе с остановками в Нью-Йорке, Франкфурте, Бухаресте, Женеве, Мюнхене и Париже. Оно требует сложного планирования, имплантации цифровых микрочипов, специальных прививок и получения кучи документов для пересечения нескольких международных границ. От прохождения таможни румынского аэропорта на рассвете до поездки через границу между Францией и Швейцарией поздней ночью мы преодолели немало препятствий. Вы думаете, это сценарий международного политического триллера, который я написала под влиянием реальных событий и который после семи лет переделок наконец-то должен появиться на экранах? Нет. Это история о том, чего стоило нам с моей собакой добраться до Румынии, чтобы поучаствовать в съемках фильма.

Наверно, лучше вернуться назад и рассказать предысторию. Это рассказ о лохматой собаке. Он не только о том, что приготовления к путешествию, как это часто бывает, оказываются более абсурдными и забавными, чем сама поездка. Это и правда история о лохматой собачонке по имени Элли. Она не из тех крошечных собачек-аксессуаров в сумочке от LOUIS VUITTON. Это веселая, похожая на терьера собака с глупой мордой, подобранная на улицах Лос-Анджелеса. Она с нами уже год, и, очевидно, в прошлой жизни ее часто обижали: Элли все еще чувствует себя неуверенно и не до конца доверяет своей новой семье. И теперь я должна на два месяца уехать в Румынию. А я не хочу разрушать ее веру в меня.

Стоит заметить, что на том этапе своей жизни, когда я могла путешествовать повсюду, я поступала исключительно по наитию: бронировала билеты в последнюю минуту, собирала вещи в два часа ночи, опаздывала на рейс, бездумно сидела в самолете, не имея ни маршрута, ни заранее найденных вариантов проживания. Мне не надо было думать ни о чем, кроме своих собственных потребностей. Сонная, я прибывала в Сидней, Дели или Бангкок, меня встречали незнакомые места и куча непродуманных мелочей. Это заканчивалось великими открытиями, большими передрягами, да всем, чем угодно. Это было частью приключения. Но так было раньше. Теперь у меня есть спутник в поездках, которому требуется особое внимание и который не может просто купить билет. Это стало началом процесса, в ходе которого я превратилась из свободной пушинки в более чем подготовленного робота-путешественника и стала кем-то вроде профессионального дрессировщика.

Я решила не брать с собой собаку, если путешествие на самолете окажется для нее слишком большим стрессом. Из-за плохого обращения в прошлом Элли до сих пор очень нервная и боится всего неизвестного. Я вытягиваю советы из всех, кто готов меня выслушать, подстерегая владельцев собак на улицах, собачьих площадках, в зоомагазинах. Я роюсь в Интернете в поисках историй о путешествиях с собаками. В конце концов ветеринар убеждает меня, что Элли лучше быть со мной, чем остаться с моими друзьями, которые каждый день уходят на работу. Она привыкла жить с работающим дома сценаристом. Остается последний вопрос: достаточно ли она мала для того, чтобы ей можно было лететь в салоне? Я измеряю и взвешиваю ее. Элли впритык укладывается в ограничения большинства авиакомпаний. Она не может поправиться даже на полкило. Также важно, чтобы она могла поворачиваться в переноске. Я покупаю стандартную переноску для собак с меховой подкладкой и несу ее домой для испытаний. Кидаю внутрь лакомство. Собака залезает в нее. Она там помещается. Кидаю лакомство в другой конец. Она поворачивается. Мы готовы. Решение принято, и пути назад нет. Я буду сумасшедшей дамочкой, которая взяла свою собаку на съемочную площадку.

Теперь надо получить паспорт для Элли. В каждой стране есть свои правила относительно «ввоза животных». Большинство требует наличия имплантированного микрочипа, подтверждение вакцинации и справку об анализе крови. Процесс чипирования Элли (чтобы ее идентифицировали европейские цифровые сканеры) и получения анализа крови (для подтверждения, что ей делали прививку от бешенства) занимает полтора месяца. Когда имплантированный микрочип куда-то девается в ее теле, в буквальном смысле слова теряется в ее заднице, нам приходится повторить процесс. Мне понадобятся ветеринарные справки на разных языках. Свидетельство из лаборатории. Многочисленные копии каждой бумажки.

Неожиданно я стала дотошной, придирчивой занудой во всем, что касается оформления документов. Мы с Элли хорошо знакомы великолепному персоналу ветеринарной клиники Glendale Small: боюсь, они закатывают глаза, когда я выхожу оттуда. У меня приятельские отношения с сотрудниками лаборатории Канзасского университета, изучающей бешенство, и всеми, кто работает в офисе Министерства сельского хозяйства в Хоторне и занимается вопросами транспортировки животных. Я поставила перед собой задачу выяснить все. Опубликованные на официальных сайтах правила кажутся жесткими и бескомпромиссными. Я не хочу, чтобы мою собаку задержали на таможне или отправили на карантин из-за упущения с моей стороны. Я не хочу, чтобы она чувствовала себя незащищенной, как было в ее прошлой жизни. Я также должна как можно скорее прибыть на съемочную площадку. Во время всей этой возни я продолжаю заниматься переработкой сценария, еще раз проверяю факты подлинной истории, на основе которой он написан. Также я общаюсь со своим соавтором-режиссером. Эта моя основная работа. Но мой личный проект, в который я вкладываю всю душу, – собака.

Мы знаем, что она помещается в стандартную переноску. Но будет ли она в ней сидеть? Будет ли она лаять и выть? Сможет ли она спокойно провести в ней несколько часов без перерыва? Ветеринар говорит, что может дать мне транквилизаторы, но не советует их применять, если только собака полностью не потеряет самообладание. В лучшем случае, они могут привести к ее перевозбуждению, а в худшем – к остановке дыхания и смерти. Стоит ли говорить, что я собираюсь использовать транквилизаторы, только если Элли чокнется настолько, что выпрыгнет из переноски с направленной на меня и других пассажиров ракетной установкой? Так что нам надо все как следует спланировать.

А это означает тренировки. Элли знает, как садиться по команде. Но я хочу научить ее выполнять команду «лежать» в переноске так, чтобы она оставалась в ней, даже если дверца открыта. Так что мы тренируемся каждые утро и вечер. Я соблазняю ее лакомствами, побуждая лечь, учу слову «лежать». Она начинает понимать. Мы снова и снова повторяем это. Это похоже на монтаж тренировок из «Рокки».

Собака быстро учится. Довольно скоро она встает и ложится как овчарка-чемпион, но приходит время проверить это на практике. Мой план таков: утомить ее играми, а потом устроить несколько поездок, чтобы она освоилась. Мы совершаем длинные походы, потом по ночам долго ездим по Лос-Анджелесу. Мы катаемся туда-сюда по бульвару Сансет, я за рулем, она в переноске на пассажирском сиденье. Постепенно мы увеличиваем продолжительность поездки. Десять минут вокруг квартала и домой. Потом двадцать, тридцать, сорок минут, еще дольше… Наконец, мы проезжаем весь путь от Эко-Парка до Санта-Моники под медленную музыку. Я постоянно болтаю, стараясь ее успокоить. Да, я схожу с ума, но мы подготовимся. И Элли безмятежно лежит в комфортной переноске и устраивается поудобней. Я уже не уверена, кому больше нужны эти проверочные поездки – ей или мне. Но это работает.

Приближается день нашего отъезда. Мы рано встаем и отправляемся на долгую прогулку. Я тщательно проверяю багаж, который был собран больше недели назад, кормлю собаку не позже чем за четыре часа до рейса, и мы идем на еще одну долгую прогулку. Я убеждаюсь, что она справляет нужду. Я выбрала Lufthansa за ее демократичные правила относительно размеров собаки и увеличенное место под креслом для переноски. Наша первая остановка – Нью-Йорк, где мы переночуем у моего друга. Я разбиваю поездку на удобные этапы и выбираю ночные рейсы, чтобы избежать ароматов еды, которые доносились бы от обеда на борту. Кроме того, ночные рейсы будут имитировать ощущения и продолжительность обычного ночного сна. Это относится к собаке, а не ко мне, мне придется не спать весь полет, проверяя ее каждые пять минут. Я не собираюсь открывать переноску, но я могу дотянуться до нее, чтобы подбодрить во время взлета и посадки. Ее карие глаза блестят в темноте, и позже, когда все спят, я разрешаю ей высунуться и вытянуть лапы. Если стюардессы и видят это, то притворяются, что не замечают.

В Нью-Йорке мы проводим время с друзьями до самого отлета. Элли ест пораньше, и мы несколько раз выходим гулять. Мы играем в мяч в парке рядом с Гудзоном, пока не наступают сумерки и с реки не начинает дуть резкий ветер. Теперь мы понимаем друг друга лучше. Элли нивелирует все мои переживания по поводу того, правильно ли я поступаю. Из тощей нервной бродячей собаки, лающей на каждого встречного незнакомца, она превратилась в преданного и приятного спутника.

При проверке безопасности в аэропорту имени Джона Кеннеди Элли сидит у меня на руках; когда мы проходим через рамку металлоискателя, мы привлекаем внимание охранника с суровым лицом. Я опасаюсь, что он догадался, что собака еле-еле укладывается в рамки разрешенного веса. Или подозревает, что я использую ее, чтобы провезти что-нибудь запрещенное. Но он подходит к нам, сияя улыбкой, спрашивает о породе, гладит ее, рассказывает мне о своих собаках, ждущих его дома. Элли должна оставаться в переноске, но он разрешает мне оставить ее на воле до самого рейса и дает мне «оснащение»: резиновые перчатки, которые, думаю, предназначены для других целей, но в этом случае они могут пригодиться для уборки возможных «неожиданностей». Я поражена его добрым отношением. Среди множества правил и запретов благожелательное человеческое лицо – приятный сюрприз. Когда путешествие на самолете представляется по большей части раздражающим или даже параноидальным ночным кошмаром, такие моменты очень ценны, и за это я должна благодарить Элли. Я все же пытаюсь показать документы хоть кому-нибудь, кто захочет на них взглянуть, но никто ими особо не интересуется. После всего, через что я прошла, чтобы получить эти бумаги, я чувствую себя Виктором Ласло[16] с проездными документами.

Перелет во Франкфурт идет как по маслу. Элли абсолютно спокойна. Во время семичасового рейса я все еще слежу за ней, как ястреб. Мы немного ждем в аэропорту Франкфурта, ожидание скрашивается немецким дружелюбием к собакам. В отличие от большинства аэропортов, здесь собак можно держать не в переноске, если они на поводке. Я пользуюсь этой возможностью, чтобы дать Элли размять лапы, мы даже умудряемся перекусить и поиграть. Потом нас ждет последний этап пути до Бухареста. Во время двух часов полета, оставшихся до конца нашего длинного путешествия, я думаю о том, что ждет нас по прибытии. Впереди у меня много работы. Но сначала надо пройти таможню.

Приземляясь в Бухаресте, я приготовила все документы, уверенная, что придется поволноваться. Я уже сталкивалась с постсоветской бюрократией, когда путешествовала, собирая материал для этого фильма, и она варьировалась от труднопреодолимой до совершенно вероломной. Сейчас рано. Серое утро наполняется белым светом. Когда мы сходим с самолета, в аэропорту пусто и тихо. Я забираю багаж и заглядываю в зону таможенного досмотра. Присматриваюсь в поисках сканеров для животных в европейском стиле, надеясь, что микрочип Элли снова не затерялся в ее теле. Пытаюсь высмотреть весы, таможенников, бывших агентов КГБ, которые будут тщательно проверять наши документы. Мы медленно входим в зону досмотра, мое сердце стучит, и… мы быстро проходим через нее, при этом голова Элли высовывается из переноски. В зоне прибытия я ищу информационные стойки, отдел «ввоза животных», полицию… Разве они не должны поставить печать на документы Элли, удостовериться в их правильности, проверить мои собственные документы? Я не хочу, чтобы потом у меня были неприятности. Женщины за стойками пожимают плечами, когда я показываю проездные документы Элли. Это никому не интересно.

Автомобиль отвозит нас в «Хилтон» в центре Бухареста, за углом от площади Революции, где началась революция 1989 года. Глядя на свидетельство исторической борьбы, я беспокоюсь, что румынская команда подумает, что я – легкомысленная голливудская штучка, притащившая свою собаку из самого Лос-Анджелеса. Я оставляю все свое барахло в отеле, и мы отправляемся прямо на съемочную площадку, расположенную в студии в городе Буфтя, примерно в тридцати километрах от Бухареста. Я приезжаю на место, и мои страхи улетучиваются. Территория студии кишит собаками, их здесь десятки, а может, сотни: бродячих, но прирученных, диких, но ставших частью человеческой жизни. Позже, когда я лучше узнаю Бухарест, то пойму, что это свойственное всему городу явление. Мне рассказали, что когда правительство решило покончить с бродячими собаками, причем не убивая их, а стерилизуя, это вызвало такой протест в народе, что от инициативы пришлось отказаться. Это объясняет, почему собаки и щенки находятся на территории студии – они бродят по кабинетам, заходят в мастерские декорационно-художественного отдела, крутятся у дверей.

Бухарест – рай для собак. На улицы ежедневно выбрасывают для них пищевые отходы. Элли встречается с кинозвездами, отдыхает в трейлере, пока я работаю, и общается с местными псами. Стоя на ночной съемке в румынской сельской местности, где с реки поднимается туман, я вижу, как Элли свернулась в режиссерском кресле под теплой лампой. И я знаю, что приняла правильное решение. Она прекрасно проводит время. Я тоже, но по-другому. Я много работаю, переписываю материал в соответствии с реалиями съемок низкобюджетного независимого фильма. Я вижу, как впервые экранизируется написанная мною история. В перерывах я гуляю с собакой по Бухаресту: мимо площади Революции, до Извора или парка Чишмиджиу. Мы играем в мяч на фоне огромного дворца Чаушеску. Когда я не успеваю, с Элли гуляет молодая немка по имени Геза, которая находится здесь, чтобы присматривать за малышом художника-постановщика и набираться опыта работы на съемочной площадке. Несмотря на переживания и производственные трудности, я с увлечением рассказываю эту историю, и у меня есть удивительное ощущение, что каждый вносит свой небольшой вклад в благополучие лохматой собаки. Шесть недель спустя мы складываем пленку в коробку.

Пора отправляться домой. По пути мы навестим новых друзей в Женеве и Бургундии, поздней ночью пересечем на автомобиле границу между Францией и Швейцарией, где снова никому не будут интересны те документы, которые мы с таким трудом добывали. Теперь у нас есть опыт, и путешествие проходит гладко. Мы летим любимой Lufthansa, что означает пересадку в Париже и одну последнюю остановку на всю ночь в Мюнхене, так что у собаки будет время поесть, облегчиться и размяться. Мы останавливаемся рядом с аэропортом. Следующим утром мы сядем на самолет до дома (в этом направлении нет моих любимых ночных рейсов). Чтобы Элли поела не позже чем за четыре часа до полета и достаточно погуляла, чтобы спокойно высидеть в переноске, мне приходится встать в три часа ночи. Мы идем по пустым улицам окраины Мюнхена, снег тихо кружится на ветру. Мы проходим мимо закрытых магазинов, ресторанов и жилых домов. Сейчас так тихо, так спокойно. Я представляю, как завтра мы окажемся дома в Лос-Анджелесе, будет греть солнце, и мы увидим ароматные апельсиновые деревья перед парадной дверью. Я быстро отрабатываю с Элли команду «лежать». Она спокойно ложится. Я ухожу от нее по пустой дороге, говорю: «Жди!» Она не шевелится, с доверием смотрит на меня большими темными глазами. Снежинки пляшут между нами, как лепестки цветов апельсина. Это было непросто, но вот мы здесь, в одном шаге от дома, наша вера друг в друга не только не сломалась, но и стала прочной, как скала. Это путешествие изменило нас обеих. Я глажу ее, поднимаю поводок, мы поворачиваемся и отправляемся в путь.

Шахта, Реаль-де-Каторсе, Джулия Робертс и Брэд Питт

Боб Балабан

Боб Балабан снялся примерно в сотне фильмов, среди которых «Полуночный ковбой», «Близкие контакты третьей степени» и «В ожидании Гаффмана». Он был продюсером и исполнителем одной из ролей в фильме «Госфорд-парк», получившем «Оскар», премию BAFTA и премию Гильдии киноактеров США, а также режиссером телефильмов «Бернард и Дорис» и «Джорджия О'Кифф», оба были номинированы на «Эмми», «Золотой глобус», премию Гильдии киноактеров США и премию Гильдии режиссеров Америки. Боб написал серию детских книг-бестселлеров под названием McGrowl (издательство Scholastic), а также серию The Creature from the Seventh Grade для издательства Viking. Одним из последних фильмов с его участием стала кинокартина Уэса Андерсона «Королевство полной луны».

Апрель 1998 года. Звонит мой агент и говорит, что мне предлагают сыграть негодяя в «Мексиканце», новом фильме DreamWorks с Джулией Робертс и Брэдом Питтом. Съемки начнутся через шесть недель в Лос-Анджелесе и Мексике. Режиссер Гор Вербински. Он снял картину «Мышиная охота», которая мне очень нравится (а с тех пор еще стал режиссером серии фильмов «Пираты Карибского моря»). Он и его продюсер Лоуренс Бендер («Бешеные псы», «Криминальное чтиво», «Убить Билла») сейчас находятся в Лос-Анджелесе. Я же в Нью-Йорке и не могу приехать к ним на встречу. Я говорю своему агенту, что запишу себя на пленку.

Я достаю семейную видеокамеру (телефонов с подобной функцией еще нет) и прошу мою двенадцатилетнюю дочь снимать меня, пока я буду читать пару сцен из фильма в гостиной. Я прошу ее попытаться сделать так, чтобы камера не слишком прыгала в руках, и несколько раз приблизить и отдалить камеру. Все занимает около пяти минут. Я отправляю пленку и забываю об этом. К моему большому удивлению, через несколько дней я получаю работу и, прежде чем осознаю это, уже сижу в самолете в Лос-Анджелес. Я еду сниматься в павильоне. Съемки в Лос-Анджелесе проходят хорошо, и вскоре я уже на пути в Сан-Луис-Потоси, в Мексике. Ближайший город с аэропортом в пределах восьмисот километров от нашего пункта назначения – Ре-аль-де-Каторсе.

Через пять дней съемок в Мексике работа над моей ролью будет закончена, и я смогу вернуться домой. И это хорошо, потому что через две недели мне надо быть в Нью-Йорке, чтобы увидеть, как моя старшая дочь получит диплом колледжа Сары Лоуренс. Кажется, я буду вовремя. Но боги кино рассмеялись, как только мы начали снижаться над местностью, которая выглядела как пустыня Сахара, только чуть побольше.

В крошечном аэропорту Сан-Луис-Потоси нетрудно заметить моего водителя. Из шести человек, находящихся в зоне получения багажа, он единственный, кто не носит сандалии, сомбреро и оружие. Жарко. И я уже хочу пить. Мы забираемся в лимузин и начинаем шестичасовую поездку по вьющимся проселочным дорогам к месту съемок.

– Реаль-де-Каторсе находится на высоте более трех километров над уровнем моря, – объясняет водитель. – Пить воду – один из лучших способов избежать горной болезни.

Он протягивает мне бутылку, из которой я не пью, потому что в нижней части ее этикетки мелко написано «разлито в Мексике», а я не тупица.

Водитель также предупреждает меня, что я могу чувствовать себя немного утомленным, пока не акклиматизируюсь.

– Побольше отдыхайте, – советует он. – И держитесь подальше от скорпионов. Они повсюду.

Он забывает сказать, что надо также держаться подальше от еды и раскаленного солнца, которое поджарит вас до хрустящей корочки и сделает коричневым меньше чем за пять минут на разреженном горном воздухе.

По дороге я читаю брошюру, которую взял в аэропорту. «Город Реаль-де-Каторсе, население меньше тысячи человек (честное слово, намного меньше), когда-то был процветающим поселением, где добывали серебро. Долгое время он считался местом паломничества как католиков, так и шаманистов уичоли, а теперь его открыли для себя туристы, привлеченные пустынной природой и его духовной энергетикой.

В роскошном оперном театре города регулярно пел Энрико Карузо, а туристы из разных стран, экспаты и горнопромышленники со всего мира часто посещали местную арену для корриды, старомодные, но красивые отели и магазины, продающие лучшие предметы роскоши из Европы». Звучит многообещающе. «В 1900 году, когда цены на серебро резко упали, Реаль-де-Каторсе оказался заброшен и стал городом-призраком, который вы видите сегодня». Звучало многообещающе.

«От главной дороги вы поедете по мощеной дорожке длиной 27 километров… пока не достигнете туннеля Огаррио длиной два с половиной километра; автомобили по нему могут следовать только в одну сторону, туристы, въезжающие в город и выезжающие из него, должны ждать своей очереди».

Стоп. Чем дальше в лес, тем больше дров. О чем не упоминается в брошюре, так это о том, что пока пару месяцев назад не началась подготовка к съемкам, в туннеле абсолютно отсутствовало электричество, и несколько неудачливых туристов, каким-то образом прошедших через него, упали в открытые шахты и пропали без вести.

К этому времени у меня так пересохло во рту, что язык кажется картонным. Помимо всего прочего меня сильно укачивает, так что приходится отложить брошюру и смотреть прямо, борясь с тошнотой. Мы въезжаем в туннель и погружаемся в неожиданную темноту, потом глаза приспосабливаются к свету нескольких хаотично расположенных 25-ваттных ламп, свисающих с потолка. Они дают достаточно света, чтобы мы не врезались в стену. Но они никак не помогут не задавить койота, не наехать на булыжник или, упаси Боже, не свалиться в открытую шахту. Мы рассчитываем только на себя.

После пути, длившегося, казалось, несколько дней, я, наконец, благополучно прибываю, слабый и дрожащий, в центр живописной, хотя и пыльной, городской площади. Время, ветер и жара разрушили все, что смогли. Несколько осликов бесцельно бродят в поисках воды, а я тащусь со своей сумкой вверх по тропе, которая во времена Карузо наверняка была увита розами. Теперь это проще всего описать как крутое и пустынное каменистое гнездовье скорпионов и тарантулов.

На полпути вверх по склону холма я останавливаюсь и массирую сведенный судорогой бок, перевожу дыхание. Голова проясняется, я набираюсь сил, чтобы дойти до входа в маленькое, похожее на жилище индейцев сооружение, глубоко высеченное в склоне горы. В течение следующих десяти дней оно будет моим домом. Я быстро осматриваю обстановку и обнаруживаю несколько стульев, пристенный стол и вытертый восточный ковер. Большой потолочный электрический вентилятор вращается медленно, он абсолютно бесполезен. Нетрудно поверить, что в этом месте действительно снимались некоторые сцены из «Сокровищ Сьерра-Мадре». Во что поверить трудно, так это в то, что туристы, пусть даже космополиты, считали это место красивым. Или старомодным. Или вообще отелем.

Первое, что я делаю, оказавшись в своем номере, – ищу скорпионов и тарантулов. Я заглядываю в углы шкафа, под кровать, в ванную комнату. Я вытряхиваю все полотенца (именно в них я бы спрятался, если бы был ядовитым паукообразным). Вроде бы все хорошо. Я иду в так называемое лобби, чтобы взять дополнительный коврик для ванны, и сталкиваюсь с сотрудниками, отвечающими за пресс-релизы. Они также будут снимать с нами интервью для DVD-диска. Коллеги рассказывают мне о замечательном итальянском ресторане, принадлежащем каким-то экспатам и расположенном в нескольких холмах вниз от того, на котором мы живем. Я спрашиваю, безопасно ли есть тамошнюю еду, и они уверяют меня, что она очень хороша. Все доставляется из Южной Калифорнии. Или Техаса. Или еще откуда-то.

Я ем отличную итальянскую еду. Я не шучу. Я пью кока-колу, разлитую в старых добрых Штатах, и уплетаю лучшие ньокки с трюфелями – таких я давно не пробовал. К тому времени как я, полностью насытившись, возвращаюсь в свой номер, я немного уже привыкаю к высоте и собираюсь хорошенько выспаться. Я внимательно осматриваю каждый сантиметр постельного белья в поисках живых существ, не нахожу ни одного и быстро засыпаю. Кажется, что режиссером моих снов выступил Стэнли Кубрик. Всю ночь я парю по джунглям, населенным красными слонами и летающими стеклянными обезьянами. Когда я наконец просыпаюсь, я вспоминаю, что водитель говорил что-то о ночных кошмарах, вызванных горной болезнью. Да, он был прав. Я принимаю душ, внимательно вытряхиваю полотенце, осматриваю свою одежду с лица и с изнанки, потом проверяю обувь на предмет непрошеных гостей, одеваюсь и пытаюсь отправиться работать.

Вы думаете, что я с легкостью найду съемочную группу, состоящую из ста пятидесяти жителей Лос-Анджелеса, одетых в куртки из крокодиловой кожи и снимающих фильм с Джулией Робертс и Брэдом Питтом посреди мексиканского городка размером с супермаркет Kmart. Но мне понадобилось время, чтобы понять, что команда и актеры прячутся за огромным черным занавесом, напоминающим гору. Его разместили здесь, чтобы защитить всех от толп папарацци, собравшихся в попытках сделать первую в истории фотографию Брэда Питта и Джулии Робертс «вместе».

Десятки фотографов наводнили крошечный городишко с тех самых пор, как кто-то увидел Джулию и Брэда, прибывших в аэропорт, передал эту информацию кому-то, тот – еще кому-то, а тот – еще кому-то, вывалившему все это в Интернет. Началась настоящая шумиха. Оба актера держатся поближе к своим жилищам, еду для них готовят прямо «в доме».

Следующие несколько дней проносятся в туманной дымке киносъемки, я стараюсь избежать смертельного пищевого отравления или укуса скорпиона или тарантула, а также горной болезни. И при этом постоянно держу в голове свой текст.

* * *

Помощница режиссера вытирается полотенцем после душа, и ее жалит скорпион. К счастью, это всего лишь детеныш скорпиона, так что она только сильно пугается и чувствует слабость. К работе она сможет вернуться через несколько дней, когда исчезнет туман перед глазами, а противоядие полностью подействует. Клянусь вам, если бы на ее месте был я, в тот же день меня бы эвакуировал домой медицинский вертолет.

* * *

Я нигде не могу найти команду, занимающуюся пресс-релизом. Помощник режиссера говорит мне, что после ужина прошлым вечером (в том же ресторане, где я ел вкусные ньокки) они слегли с такой ужасной диареей, что их изолировали в номерах и, возможно, отправят в ближайшую больницу, расположенную в 320 километрах отсюда.

* * *

Мой герой получает пулю в шею от Джулии. Мне надо выплеснуть заменитель крови из надетого на шею протеза и упасть, отброшенным выстрелом, на спину. Пистолет стреляет. Кровь бьет струей. Я падаю, как профессионал. Это моя любимая сцена смерти.

* * *

Проходя через городскую площадь, я вижу трех растерянных молодых туристов-хиппи, идущих через город. Путешествие трех сидящих на мескалине наркоманов, надеющихся получить еще больший кайф от предполагаемой «духовной энергетики» городка, совсем не задалось.

Эти ребята абсолютно одуревшие. Они употребляли наркотики много дней, пока шли через пустыню. Непонятно, как они сумели избежать падения в шахту, когда проходили через туннель Огаррио. Но вот они здесь, и с ними, должно быть, только что случилось нечто ужасное, потому что они смотрят на солнце, щурятся и, запинаясь, бормочут: «Боже мой, вот черт! Боже мой…» Словно они только что увидели приземление космического корабля.

– Эй, мистер, – обратились они ко мне, – где мы? Что происходит?

Что-то явно выбило их из колеи.

– Что стряслось? – вежливо спрашиваю я, стараясь держаться от них в нескольких метрах на случай, если один из них вдруг рехнется из-за ЛСД и станет агрессивным.

– Мы только что видели… Боже мой, – говорит один из парней. – Ты скажи ему, Джейни. Я не могу. Это слишком ненормально.

– Кажется, мы только что видели, как мимо прошли Джулия Робертс и Брэд Питт, – говорит мне молодая, похожая на Дженис Джоплин девица. – И мы беспокоимся, что у нас передозировка. Вы можете сказать, что на самом деле происходит?

Я спокойно объясняю, что они действительно видели Джулию и Брэда. Они наткнулись на съемки фильма стоимостью 60 миллионов долларов во время своего галлюциногенного похода в духовную Мекку, расположенную в Глухомани с большой буквы «Г». До сих пор не знаю, поверили они мне или нет. Они болтались там несколько часов. Какое-то время они смотрели на большой черный бархатистый занавес. Потом им надоело, и они побрели обратно через туннель смерти.

* * *

Папарацци становятся такими агрессивными, что один из них пытается обрушить черную стену Иерихона и штурмом взять съемочную площадку. Поэтому пресс-атташе Брэда и Джулии предлагает замечательный план: друг Джулии сделает миллион фотографий, на которых эти двое позируют вместе, будет продавать их повсюду и таким образом обесценит их. Как только папарацци узнают об этом дьявольском плане, они растворяются в пустыне быстрее, чем мираж. И больше нас не побеспокоят.

* * *

Итак, сегодня пятый день моих съемок в Реаль-де-Каторсе, и если все пойдет хорошо, завтра утром я буду сидеть в самолете, летящем назад в Нью-Йорк. Я звоню домой и с облегчением сообщаю семье, что съемки фильма идут по графику. Погода прекрасная. И я вернусь с большим запасом времени, чтобы присутствовать на важнейшем событии – выпускном моей дочери.

А потом, конечно, все срывается. Сначала приходится переснять сцену, снятую еще до моего прибытия, потому что негатив оказывается поцарапан. Ладно. Мы отстаем всего на один день. Я все еще успеваю.

А потом начинает меняться погода. Вдруг становится холодно и облачно. И это здесь, посреди бесплодной пустыни, которая лет двести не видела подобной погоды. Мы снимаем кульминационную сцену в конце фильма и ждем, когда выйдет солнце.

Пять часов дня. Брэд убегает, чтобы переодеться в костюм, который должен быть на нем в том случае, если солнце все же ненадолго появится.

А оно действительно на мгновение выглядывает. Идеально. Небо становится золотистым. В отдалении можно увидеть появляющуюся радугу. Кадр будет замечательным.

Кто-то бежит, чтобы позвать Брэда, но его не могут найти, потому что все номера выглядят абсолютно одинаково. Потом его удается обнаружить, и в тот момент, когда он бежит назад, пыхтя, пытаясь заправить рубашку и отдышаться (даже кинозвезды страдают от горной болезни, не только я), солнце прячется за тучу и начинает лить дождь. Надо будет втиснуть в график еще одну сцену.

В тот момент даже я понимаю, к чему все это ведет. Вы, я думаю, тоже.

В конечном итоге семья простила меня. Они знали, как я старался. И как расстроился, опоздав на 15 часов. Может быть, когда-то они совсем забудут об этом. Но не я. Мораль моей истории проста.

Подводные камни могут возникнуть там, где ты меньше всего их ожидаешь. И ударить тебя сильнее, чем птичий грипп. Так что, друзья-читатели, путешествуйте осторожно и серьезно отнеситесь к моему уроку. Никогда нельзя надеяться на то, что погода будет такой, как вам нужно. А что, если человек, который вам действительно небезразличен, ожидает, что после поездки вы посетите важное для него мероприятие? Лучше остаться дома. Как всегда говорит моя двоюродная сестра Фанни: нельзя усидеть одной задницей на двух лошадях. И ты дурак, если думаешь, что у тебя получится.

А с двумя ослами это еще сложнее.

Поверьте мне.

Съемки в Румынии: всё, что нас не убивает…

Паулина Поризкова

Известная супермодель Паулина Поризкова более десятилетия украшала обложки журналов по всему миру. Она начала работать моделью, когда ей было пятнадцать лет, и быстро достигла вершин своей профессии. Актерская жизнь Паулины началась с главной роли в фильме «Анна». Она также снялась в картинах «Ее алиби», «Аризонская мечта», «Женская извращенность», «Кровавый четверг» и шестнадцати других. В последние два года она писала о красоте и о ее цене для Huffington Post и Modelinia. Паулина принимала участие в «Шоу Опры Уинфри», в ток-шоу Porker Spitzer на телеканале CNN, а также в The Joy Behar Show и The Late, Late Show with Craig Ferguson. Паулина написала роман A Model Summer и книгу для детей The Adventures of Ralphie the Roach. В настоящий момент она живет со своей семьей в Нью-Йорке.

Когда в 2000 году мне предложили сыграть главную роль в приключенческом фильме ужасов вместе с Джаддом Нельсоном и Ларри Дрейком, я не видела причин отказываться. У меня было двое маленьких детей, карьера зашла в тупик, и я потихоньку тупела. Предложение сыграть мертвую шлюху казалось привлекательным. И это была главная роль. Так что же удержало меня от безудержной радости и побороло мое стремление немедленно приземлиться на съемочной площадке? Съемки были запланированы в Румынии.

Как-то я снималась в фильме в Аризоне, в городе Бисби, где лучшим и единственным рестораном был Taco Bell. Постельное белье в моем номере оказалось не по размеру кровати и на нем были нарисованы маленькие грузовички. Развлечений почти не было, в свободные дни мы уезжали в пустыню и стреляли по ковбойским сапогам. Мне доводилось сниматься и в нескольких низкобюджетных картинах, где я работала в своей одежде и переодевалась за вагончиком, который также служил для нас аппаратной, гримерной, раздевалкой и кафетерием. Ну и ради чего все это было?

Я уже побывала в Румынии. Она была красива. Она также была одной из тех немногих стран Восточной Европы, которые не придерживались коммунистической доктрины, что «все люди должны быть одинаковыми и есть одинаковую еду или одинаково страдать от ее отсутствия». Здесь была довольно запутанная система власти, сочетающая худшие черты коммунистического режима с диктатурой. Киносъемки здесь сравнимы со съемками низкобюджетного фильма в США в декорациях «Клеопатры».

Но очаровательные режиссер и продюсер заверили меня, что Румыния изменилась. В 2000 году, через десять лет после падения режима Чаушеску, Румыния была готова присоединиться к Европе как младшая сестра, а не как нищенка.

В Бухаресте построили четырехзвездочный отель (четыре звезды с точки зрения американцев), где мы должны были остановиться. Фильм будет сниматься в лучшей теле-и киностудии страны. Ко мне будут относиться как к звезде, и вполне заслуженно.

Я уже многое повидала, поэтому отнеслась к этому скептически. Мои дети и муж остались дома, на случай, если реальность все же не будет соответствовать обещаниям.

После необычайной роскоши первого класса Swissair я приземлилась в румынском аэропорту и вошла в прокуренную и замусоренную зону получения багажа, где встретилась со своим таксистом (беззубым и одетым в кожаную куртку) и поняла, что пришло время поменять свое восприятие.

Понимаете, у меня две пары глаз. До десяти лет я росла в месте, где отсутствие горячей воды считалось нормальным. Ванна была жестяной, ее ставили в кухню, и мыться можно было раз в неделю. Дом отапливался угольными печами. Пищевые отравления случались почти каждую неделю, так как у нас не было холодильника или морозилки. Бананы были настолько желанны и редки, что мы получали по одному (да, именно по одной штуке) на Рождество.

Если это напоминает Америку на рубеже прошлого века, уверяю вас, я не настолько стара! Просто я родилась в коммунистической Чехословакии. Преимуществом, помимо неплохой устойчивости к бактериям, являются эти две пары глаз, между которыми я могу переключаться. Когда я смотрю первой парой, своими коммунистическими глазами, грязь и плохие условия кажутся мне знакомыми, они никак не могут помешать хорошему времяпрепровождению. С моими капиталистическими глазами любое место, где вам не предлагают горячую влажную салфетку, пока вы отдыхаете с бокалом шампанского, считается нецивилизованным. Хорошо, я немного преувеличиваю, но горячая вода и туалетная бумага не кажутся мне излишествами.

Это двойное зрение очень удобно в путешествиях: у меня нет никаких проблем, чтобы приспособиться к чему бы то ни было, в отличие от моей семьи и друзей. Но обычно я надеваю одну пару и пользуюсь ей, пока не приходит время уезжать. В Румынии дело обстояло иначе.

Первым переключением стала поездка из роскошного отеля в старую, коммунистических времен телевизионную студию. Она незаслуженно считалась лучшей студией страны – она же была единственной. Добрую половину пути дорога была асфальтированной, но даже на трассе мой крошечный «Мерседес» с шофером в униформе часто тащился за конной повозкой, управляемой потрепанным стариком или древней беззубой старухой. Вдоль некоторых участков дороги стояли тощие, бедно одетые цыганские дети с протянутыми руками – и это в такую рань, в четыре или пять часов утра. Джадд Нельсон, с которым я снималась, каждый раз останавливался и за первые пару дней раздал всю свою суточную ставку.

Вечером мы посетили утопающее в позолоте казино со всеми атрибутами Лас-Вегаса. Мы возвращались в отель пешком и видели здания, где до сих пор были заметны следы от пуль, выпущенных во время революции, в ходе которой десять лет назад свергли и казнили Чаушеску. Но больше всего нас поразили уличные собаки – стаи полудиких, облезлых, голодных, несчастных псов.

В какой-то момент нам рассказали, что ближе к концу своего правления Чаушеску насильственно выдворил тысячи людей из их домов, чтобы построить более привлекательные здания, нимало не беспокоясь о том, куда пойдут выселенные граждане. Думаю, они куда-то ушли, потому что бездомных на улицах я видела не так уж много, но своих собак жители бросили на произвол судьбы. Некоторые из этих бродячих псов совсем одичали и с лаем и рычанием прогоняли нас со «своей» территории. Другие же виляли хвостами и бежали за нами несколько кварталов. Некоторые просто лежали, они были так больны и голодны, что могли только еле-еле поднять голову, когда мы проходили мимо. Даже если вы не любите животных, вы ужаснетесь, когда увидите месячного щенка, умирающего у лап матери, которая подталкивает его к вам в последней попытке спасти малыша.

И даже если вы захотите спасти его, в том же квартале вы найдете еще как минимум пять таких же несчастных. Джадд, Ларри и я перестали гулять.

В студии, идеальном образце коммунистического модерна (массивной и серой), к нам с Джаддом и Ларри относились как к звездам высшего класса. У нас были огромные гримерные, личный повар и столовая, в которой ели только мы, режиссер и продюсер. Но только я могла по достоинству оценить блюда из вареного мяса и картофеля. Ларри и Джадд заворачивали остатки еды в салфетки, чтобы отнести собакам. Наши гримерные не обогревались, но были обставлены мебелью в стиле 50-х годов, которую наверняка можно было бы продать в Штатах за неплохие деньги.

Вся съемочная группа была румынской, и большинство, за исключением парикмахеров и гримеров, почти или совсем не говорило по-английски. Это могло служить причиной некоторых небольших недопониманий (как это видела я) или угрожающих жизни недоразумений (как это видели Джадд и Ларри).

В первый съемочный день Джадд повернулся ко мне и объявил, что чувствует, что съемки боевика в стране третьего мира – очень плохая идея. Мы снимали сцены, в которых мы с ним ползли по воздуховоду, спасаясь от душевнобольного (его играл Ларри), который хотел убить нас обоих. Когда Джадд во второй раз порвал штаны о плохо заваренный шов, он был готов бросить все и вернуться в Штаты. Кажется, безопасность на съемочной площадке не была приоритетом.

Благодаря моему коммунистическому зрению это казалось абсолютно нормальным: люди сделали свою работу, и что из того, что не идеально? Они обидятся, если указать им на недостатки.

Этот способ смотреть на происходящее работал, пока вопросы безопасности касались только брюк Джадда. Когда мы снимали сцену, в которой киллер бросается на меня через окно, причем настоящее стеклянное окно (каскадер порезал голову в пяти местах), и в итоге все мое лицо было в осколках, я начала все больше и больше чувствовать себя американкой. Потом, прямо перед тем, как мы собирались снимать сцену взрыва в коридоре, кто-то почистил полы спиртом (это заметил Джадд, я думала, что запах идет от взрывчатки).

Еще была сцена, в которой моя героиня, Мэгги, наконец убегает из психиатрической лечебницы, мы снимали ее ночью рядом с местным моргом. Мэгги устроила взрыв у массивных дверей, их сорвало с петель, и она пробирается сквозь дым к полицейскому автомобилю. Дым образовывался в двух металлических бочках, рядом с которыми я должна была подождать какое-то время и попытаться набрать в легкие побольше воздуха, а потом устроить взрыв. Но дым подозрительно пах горящими полиэтиленовыми пакетами. Именно они и горели. Если у меня когда-нибудь будет рак легких или эмфизема, меня невозможно будет убедить в том, что это произошло из-за курения.

Однажды мы заблудились по дороге на «обед», который накрыли посреди ночи в холле морга, и случайно прошли через сам морг. Мертвые обнаженные тела, небрежно лежащие друг на друге, казались непреднамеренным напоминанием о том, что случается, если вы игнорируете принцип «безопасность прежде всего».

Мое двойное зрение включалось и выключалось, включалось и выключалось. Этого было достаточно для начала морской болезни. Или легкой шизофрении. В десяти минутах от моего отеля девочка-цыганка лет шести стояла, дрожа, босиком на обочине, держа новорожденного братишку, завернутого в старое полотенце. И это в ноябре! В десяти минутах в другом направлении жила модельер, создающая прекрасную одежду. Ей принадлежал городской особняк, все четыре этажа которого сверкали благодаря акриловым полам с подсветкой, дорогой белой мебели, отражавшейся в огромных зеркалах, и разбросанным повсюду покрывалам из белой норки. У ее дома стоял белый Escalade с телевизором и видеоиграми и, конечно, водителем в белой форме. Это совсем не походило на коммунистическую страну моей юности, но не уверена, что это нравилось мне больше.

Мое капиталистическое зрение требовало действий. Я понимала, что не могу помочь одному и оставить без помощи всех других, так что я начала строить планы по сбору средств и волонтерской работе, которой планировала заняться по возвращении в США. Но для моего коммунистического зрения цыганские дети и умирающие собаки были всего лишь частью жизни. Предпринимать что-либо нет нужды. Именно таково положение дел, ты не можешь изменить это. Ты только можешь плыть по грязной воде, пока не придет время уйти из-под нее. Догадываюсь, что именно поэтому Америка считается самым сильным государством на земле. Нашими американскими глазами мы не видим ничего, чего не можем изменить.

Мы закончили съемки точно по графику. Моей последней сценой стала та, в которой моя дублерша должна была подняться по цепи на высоту трехэтажного дома. Только перед началом съемок этой сцены мы узнали, что моя дублерша на самом деле вовсе не каскадер, а всего лишь актриса. Она прыгала с крыш и в шахты лифта, пробивалась через стекло, при этом ее подготовка была не лучше моей.

По цепи я поднялась сама. Первая попытка стала единственной, потому что после того, как я великолепно поднялась под потолок, у меня не было сил даже держать стакан с водой. Но по крайней мере я сделала это. До тех пор я и понятия не имела, что способна на нечто подобное.

Съемки боевика в Румынии в итоге оказались похожими на роды: это был опыт, который заставляет вас осознать собственную силу.

Я действительно знаю, что могу плыть по грязной реке и закрывать глаза на окружающее меня уродство.

Правда, я не всегда помню, насколько мне повезло, что я могу не делать этого.

Подлинные краски Таиланда

Эрик Богосян

Эрик Богосян сыграл главные роли в нескольких художественных фильмах (в том числе в экранизации своей пьесы «Радиоболтовня»), а также капитана Дэна Росса в трех сезонах телесериала «Закон и порядок». Помимо «Радиоболтовни», Богосян написал еще несколько пьес, в том числе «Пригород» (была экранизирована), шесть моноспектаклей и три романа.

Я дважды снимался в Таиланде. Первый раз в 1989 году для рубрики «Кино недели» телекомпании CBS, это была картина под названием «Последний рейс», а потом в 1997 году в фильме телеканала НВО «Блистательная ложь». Во второй раз нас на одну ночь разместили в отеле в Бангкоке, прежде чем отправить на место съемок. Несмотря на то, что мы страдали из-за джетлага, наша компания, в том числе американская актриса с китайскими корнями, которой было ближе к шестидесяти, решила пойти посмотреть достопримечательности. Мы поймали такси перед отелем и попросили водителя показать нам что-нибудь интересное. Он что-то пробормотал в ответ, и мы помчались в сторону Патпонга, популярного туристического района, где полно баров на свежем воздухе, уличной еды и торговцев сувенирами. Водитель подъехал к двери без особых примет, показал на нее и кивнул:

– Шоу пинг-понга, шоу бананов, шоу лезвий?

Он блаженно улыбался. И сказал, что подождет нас.

Что бы это могло значить? Мы направились к двери. Через несколько минут мы поняли, что пытался описать таксист. О да. За дверью предлагали то, чем больше всего был знаменит Патпонг, – секс-шоу. Вместо этого мы выбрали ужин. Вскоре мы узнали, насколько в городах Таиланда была распространена торговля телом. Но еще более впечатляющим, чем огромное количество доступных плотских удовольствий, было безразличное отношение местных жителей к секс-индустрии. Я постоянно сталкивался с абсолютно простодушными предложениями посмотреть стриптиз или снять проститутку от невероятно любезного персонала отеля. Конечно, они видели, что я – мужчина с Запада, и думали, что именно за этим я приехал в Таиланд.

Мы накапливали все больший опыт, потому что съемки должны были проходить рядом с городом Паттайя, который имеет в секс-индустрии примерно то же значение, что Лас-Вегас в области азартных игр. Приехать в Паттайю и не столкнуться с пикантными предложениями – все равно, что пойти на пляж и не плавать. Ни один турист не мог избежать специальных баров. Проститутки – молодые женщины, пожилые женщины и молодые мужчины в женском платье – энергично зазывали всех, проходящих мимо. Во время Вьетнамской войны этот некогда крошечный пляжный городок стал местом для отдыха и развлечений – оттуда-то все и пошло. После того как долгие годы здесь расслаблялись наши ребята в военной форме, Паттайя разрослась. Сегодня это процветающий, энергичный город. Насколько большой? Во время наших съемок сюда причалил Шестой флот США. Это около шести тысяч моряков. У Паттайи не было проблем с тем, чтобы разместить их всех.

Да, из любопытства я посетил несколько заведений, но после двух визитов в популярные бары я туда не возвращался. Честно говоря, в обстановке тайских городов есть что-то захватывающее. Невозможно выбросить из головы образы из фильма «Охотник на оленей», который снимался здесь. Но давайте начистоту: секс-индустрия неразрывно связана с безжалостным и грязным преступным миром Таиланда. Это не классная и не беззаботная деятельность. Девушки очень бедны и чаще всего торгуют телом, чтобы отправлять деньги своим обнищавшим семьям. Часть из них, если не большинство, практически рабыни. После того как девушка в баре рассказала мне, что семья отправила ее работать ради десяти баксов за ночь, мое любопытство сошло на нет.

К счастью, Паттайя – не только люди, продающие свои тела; здесь я провел свою самую незабываемую ночь в Таиланде. Мы закончили работу в начале вечера и разошлись в поисках еды. Солнце только село, что, учитывая невероятную жару, было сигналом к тому, что можно выйти на улицу и побродить. Мы сели на моторикшу рядом с отелем и отправились в сам город. Там мы обнаружили чудесный театр, где показывали местные версии бродвейских мюзиклов, исполняемые трансвеститами. Прямо под театром был тир, где за пять баксов можно было взять пистолет сорок пятого калибра или даже автомат и пострелять по мишеням. Помню, я задумался, пуленепроницаемо ли покрытие между тиром и сиденьями наверху.

Удовлетворив свою тягу к театральному и воинскому искусству, мы двинулись к берегу, где увидели прилавок со свежепойманной рыбой. Смысл был в том, что ты выбирал приглянувшуюся рыбу, объяснял, как ты хочешь, чтобы ее приготовили, а потом садился за столик для пикника на пляже. Через десять минут мне принесли лучшую рыбу на гриле с соусом чили, что я когда-либо ел.

Но все же я был в Таиланде не для того, чтобы развлекаться, а по работе. И именно здесь, на наших съемочных площадках и вокруг них, я познакомился с настоящим Таиландом. Я ел вместе с тайской съемочной группой (у них была собственная служба питания) и в итоге навсегда разлюбил «тайскую» еду в американском стиле. Я подходил к деревенским прилавкам с едой, где было полно мяса, вокруг которого кружились мухи, забирался на многоярусные известняковые водопады, где порхали бабочки, был восхищен и напуган невероятным жужжанием тропических насекомых по ночам. В общем, мои органы чувств вступили на новую неизведанную территорию.

Но настоящими сокровищами Таиланда, доставившими мне наибольшую радость и удовольствие, стали статуи Будды в храмах. Первым и наиболее впечатляющим был огромный лежащий золотой Будда в храме Ват Пхо в Бангкоке. Это удивительно умиротворенный позолоченный Будда длиной в 46 метров, расположенный в большом просторном зале. Я был там несколько раз, и у меня даже есть маленькая копия этого Будды, он лежит на моем письменном столе и составляет мне компанию. Посещение храмов стало моим любимым занятием во время обеих поездок. В свободные дни я просто просил своего водителя найти Будду.

Будды Таиланда отличались значимостью и размерами. Были случаи, когда внутри больших, ничем не примечательных гипсовых фигур находили очень маленькие, тяжелые золотые статуи. Это делалось для того, чтобы вторгшиеся войска не могли похитить наиболее ценные экземпляры. Я слышал, что одна такая статуя была найдена всего несколько лет назад, когда большого гипсового Будду переставляли на другое место и он упал. Фигура треснула пополам, и внутри обнаружилось священное золотое божество.

Однажды я бродил по монастырю к северу от Канчана-бури. Здешний Будда был толстым и уродливым, в плохом состоянии. Разочарованный, я побрел обратно к автостоянке, где меня ждал водитель. Но когда я поравнялся со стойкой с благовониями, я вдруг решил помолиться и сделать пожертвование. Так я и поступил. Потом я заметил на земле маленький указатель на тайском языке. Следуя ему, я увидел указатель, стрелка на котором показывала на расщелину в земле, и крошечную лестницу, ведущую в эту дыру.

Я решил посмотреть, что там. Спустившись по маленькой лестнице, я оказался в небольшой известняковой пещере, около трех метров в ширину. Там находились несколько маленьких статуй Будды, благовония и свечи. Я полностью погрузился в чарующую атмосферу: я был в одиночестве в подземной пещере. Потом я, как Алиса, заметил в стене маленькую дверь, может быть, метр в высоту. Она вела в небольшой туннель. Я вошел туда, по пути заметив, что на двери был открытый висячий замок. Я решил, что не пойду далеко, поэтому не придал этому значения.

Этот туннель вел в еще одну пещеру. И еще один туннель и еще одна пещера. И еще, и еще. В каждой пещере находился Будда. После трех или четырех пещер я вспомнил о замке. Может быть, стоит повернуть назад? Но любопытство одержало верх: в каждой следующей пещере были все более интересные статуи! Я просто не мог остановиться! Я продолжал, чувствуя выброс адреналина.

А потом я увидел нечто прекрасное. То, что Сполдинг Грей назвал «идеальным моментом». Последняя пещера. С высоким потолком, просторная. И с чудесным, величайшим Буддой! Неудивительно, что «общественный» Будда снаружи был таким ничтожным. Он не был настоящим.

Он предназначался для туристов. О, да. Я провел там некоторое время, помолился, поразмышлял. Я был один, под землей, в известняковой пещере в Таиланде.

В конце концов я выбрался, нашел водителя и, понимая, что уже поздно, сказал:

– Лучше бы мне вернуться, продюсер понятия не имеет, где я. А это важно.

– Да-да, очень важно. Я понимаю, – ответил тот с типично тайским спокойствием.

Король и я

Ричард Э. Грант

Ричард Грант родился и вырос в Свазиленде, в 1 982 году эмигрировал в Англию и после дебюта в 1986 году в фильме «Уитнэйл и я» снялся в сорока картинах и работал с такими режиссерами, как Фрэнсис Коппола, Мартин Скорсезе, Джейн Кэмпион, Брюс Робинсон и Роберт Олтмен. В 2004 году Грант написал сценарий и снял фильм «Вау-вау». Он также опубликовал три книги: With Noils: The Film Diaries of Richard E Grant, The Wah-Wah Diaries: The Making of a Film и By Design: A Hollywood Novel.

В самом конце прошлого века я писал автобиографический сценарий под названием «Вау-вау» («до свидания» и жаргонное колониальное словечко, обозначающее последний вздох империи) о своей юности в Свазиленде, Южная Африка. После того как я пару лет пытался бежать впереди паровоза – подобрать актеров и найти финансы, мой продюсер вежливо отказался от участия в проекте, решив перевоспитывать наркоманов на Барбадосе. Ему на смену пришла хорошенькая француженка (которую я буду дипломатично назвать М.С.), пообещавшая беспроблемное решение финансовых вопросов и легкое урегулирование предстоящих проблем. Несмотря на существование телефонов, факсов, эсэмэс и электронной почты, коммуникация между моим офисом в Лондоне и ее в Париже происходила все реже и реже.

Оглядываясь назад и вспоминая особенности работы с вышеупомянутой «доброжелательницей», которые чуть не довели меня до нервного расстройства… С этим мало что сравнится.

После четырех лет переписывания сценария, пред-съемочного мандража и финансовой неопределенности мы наконец-то оказались в Свазиленде, но только для того, чтобы за пять дней до съемок узнать, что М.С. «забыла» оформить разрешения на работу для ста с лишним человек: для съемочной группы и актеров. Она все еще в Париже, а мне предстоит получить нагоняй от разъяренного министра в половине девятого утра 2 июня 2004 года.

Он взрывается и с ходу набрасывается на меня:

– ГДЕ ВАШИ ХОДАТАЙСТВА? ПОЧЕМУ ВЫ НИЧЕГО НЕ ПРОКОНТРОЛИРОВАЛИ? КАК ВЫ ВООБЩЕ РАБОТАЕТЕ? ГДЕ ВЫ БЫЛИ, ГРАНТ? ПОЧЕМУ ВАС НЕ БЫЛО ЗДЕСЬ, ГРАНТ? ПОЧЕМУ МЕНЯ НЕ ПРОИНФОРМИРОВАЛИ, ГРАНТ?

Я вижу, что министр неумолим.

Моя слабая попытка объяснить, что у нас возникла проблема с деньгами, которые пришлось искать заново, а за оформление бумаг отвечала продюсер, абсолютно игнорируется. Еще немного, и он сорвется на крик.

– ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО СЕРДИТСЯ НА ВАС, НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ СЕРДИТСЯ НА ВАС, МИНИСТЕРСТВО СЕРДИТСЯ НА ВАС. ВЫ НЕ МОЖЕТЕ НАЧАТЬ СЪЕМКУ ЧЕРЕЗ ПЯТЬ ДНЕЙ!

Я прошу, молю, объясняю и уговариваю – и все без толку.

– НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ!

В повисшей напряженной тишине я могу думать только об одном: какова была бы реакция, если бы сотня иностранцев высадилась в аэропорту имени Джона Кеннеди или в Хитроу без виз, разрешений или каких-либо документов, намереваясь слоняться по площади Пикадилли или Таймс-сквер, в течение двух месяцев снимая фильм.

– Это всецело наша вина, сэр, и я полностью понимаю вашу позицию. Благодарю вас за то, что вы встретились со мной так рано утром, и я глубоко сожалею о том, что мы не сможем снимать здесь фильм и потратить большую часть нашего бюджета в королевстве.

Я знаю, что балансирую на грани. Но альтернативы нет. Вероятнее всего, все закончится, еще не успев начаться. Министр говорит, что он устроит экстренное совещание, а я должен быть на связи, чтобы узнать о его решении.

Потом я звоню в Париж и в кои-то веки умудряюсь сразу же попасть на М.С., которую готов сожрать прямо сейчас.

– Значит, вы верите этому министру? Вы верите ему, а не мне?

– Черт побери, дело не в этом! Какая разница, кому я верю. Дело в том, что мы не можем начать съемки, потому что у нас нет разрешений на работу!

– Попросите короля.

Сколько раз в XXI веке вы ожидаете, что вас попросят сделать это в реальности? Ее указание стучит в моем черепе, как просроченные карамельки, вместе с фразой: «Вы верите ему, а не мне?» Я не могу всерьез воспринимать это сумасшествие и начинаю смеяться.

Представьте только, что вы могли бы уговорить министра в Лондоне, Вашингтоне, не говоря уж о Париже, чтобы для вас тут же сделали исключение – это совершенно неправдоподобно.

Министр звонит без пятнадцати пять вечера, и я выслушиваю поток требований: завтра же надо запросить разрешения (этот процесс займет минимум неделю), письма, запрашивающие разрешения на проживание, должны быть отправлены немедленно, за доставленное беспокойство надо заплатить крупный штраф. Он говорил и говорил, и я мог сделать из этого один вывод – это временное облегчение.

Он взял на себя труд указать, что в затруднениях виновата кинокомпания, а не правительство, которое теперь вынуждено обходить законы и делать исключения.

Директор картины звонит М.С., чтобы доложить о результатах. На том конце провода – молчание.

Тем временем актеры в Лондоне пребывают в панике, так как все они вынуждены явиться в полицейский участок, чтобы у них взяли отпечатки пальцев, и заплатить за свидетельства, подтверждающие, что они не являются бывшими преступниками. Эти бумаги потом посылают по факсу в правительство Свазиленда.

Все, на что нам остается надеяться, – аудиенция короля, во время которой мы можем попросить разрешения начать съемки по графику, пока будут готовиться необходимые документы.

В девять вечера мне звонят и говорят, что завтра я должен быть во дворце.

По крайней мере, министр не запретил съемку. Ну, мы так думали, пока в одиннадцать утра не получили лицензионный договор от комитета, требующий дополнительные 20 тысяч долларов сверх платы в 200 тысяч долларов, включающей «административные расходы, право на киносъемку, полицейскую охрану, использование пейзажа и т. д.», плюс специальное условие, что кинокартина будет просмотрена правительством перед выходом в прокат. О, черт побери, черт побери, черт-черт.

Четыре с половиной часа нервотрепки тянутся довольно долго, потом нам звонят и требуют «немедленно прибыть во дворец Лозита». Мы втискиваемся в арендованный автомобиль и сломя голову мчимся туда. По радио Боб Марли поет Every little things gonna be alright, и мы надеемся, что он прав!

Королевский протокол требует, чтобы все ждали встречи с королем от одного до восьми часов. Тот самый, когда-то разъяренный, министр ожидает с полудня. Значит ли это, что король еще не слышал его требований?

Едва мы приехали в три часа дня, нас провожают в тронный зал, что немедленно повышает наш статус. Король, с которым я уже однажды встречался пару лет назад, приветствует меня с неподдельной теплотой и настаивает, чтобы я сел рядом с ним на похожий трон. По свазилендскому обычаю босой министр сидит на полу перед монархом. Невероятно.

– Ваше величество, мы просим вашего разрешения на начало киносъемок. У нас попросту нет дополнительных двухсот тысяч долларов, потребованных министром сегодня утром.

Король реагирует так удивленно, что я убеждаюсь, что он слышит об этом впервые.

Нам дарована королевская милость. Еще никогда власть абсолютного монарха не казалась такой приятной.

Постскриптум: «Вау-вау» вышел на экраны в 2005 году, министр к тому времени уже был уволен, а компания М.С. обанкротилась.

За кадром: съемки «Расхитительницы гробниц» в Ангкор-Вате

Ник Рэй

Ник Рэй не только написал более тридцати книг для Lonely Planet о таких экзотических местах, как Камбоджа и Руанда, он также с конца 1 990-х годов работает на телевидении и в кино. После успеха фильма «Лара Крофт: Расхитительница гробниц» он разведывал места для съемок художественной картины «Два брата» Жан-Жака Анно и работал с разными знаменитостями, например, Чарли Бурменом, Джереми Кларксоном и Гордоном Рамзи, вовлекая их в приключения (и втягивая в некоторые неприятности) в отдаленных районах Камбоджи, Лаоса и Вьетнама.

Жизнь не всегда идет по сценарию. Сначала мне позвонил Оливер Стоун. Он работал над фильмом под названием «За гранью», своего рода «Доктором Живаго» мира неправительственных организаций. Главную женскую роль в картине должна была играть Мег Райан. Мы провели две недели, рыская по Камбодже в поисках потенциальных мест для съемок кхмерского лагеря беженцев, расположенного на границе с Таиландом в 1980-х годах, когда раздался судьбоносный телефонный звонок от съемочной группы «Расхитительницы гробниц».

В результате режиссером фильма «За гранью» (с Анджелиной Джоли и Клайвом Оуэном в главных ролях) стал Мартин Кэмпбелл, а камбоджийские сцены снимались на заброшенной стройке рядом с Чиангмаем в Таиланде. Тем временем съемочная группа «Расхитительницы гробниц» собиралась искать места в окрестностях Ангкора. В первоначальном киносценарии оживала Терракотовая армия, но в одном из китайских фильмов уже была отображена такая же история. К счастью для Камбоджи, у художественного отдела была иллюстрированная книга об Ангкоре, и режиссер Саймон Уэст попался на крючок. Конечно, мы на это и рассчитывали, и уже через две недели прочесывали со съемочной группой храмы Ангкора.

«Расхитительница гробниц» должна была стать первой крупной голливудской картиной, которую собирались снимать в Камбодже со времен фильма «Лорд Джим» с Питером О’Тулом в главной роли (1964 год). Это было большой авантюрой для Paramount Pictures, так как во время съемок фильма «Пляж» студию 20th Century Fox резко осудили за вред, нанесенный побережью в окрестностях архипелага Пхи-Пхи. Все участники процесса были убеждены, что подобные проблемы не должны возникнуть в Ангкоре, так что начались приготовления.

Моя роль специалиста по натурным съемкам заключалась в том, чтобы выбрать места и совместно со съемочной группой получить необходимые разрешения. Это было бюрократическое минное поле. В Камбодже до сих пор правила Народная партия Камбоджи (НПК), коалиция бывших коммунистов. Их привели к власти вьетнамцы в 1979 году, после поражения «красных кхмеров» и партии ФУНСИПЕК – слабого альянса роялистов, который в течение почти всех 80-х занимался тем, что выбивал НПК из ее баз в лагерях беженцев вдоль границы с Таиландом. Принятие решения о том, с какой фракцией иметь дело, было одним из важнейших во всем съемочном процессе. В конце концов, мы связались с НПК, так как она была реальной силой в Камбодже, в то время как королевская семья являлась в основном символом, а ее политическое влияние неуклонно снижалось.

В первую очередь следовало обратиться в министерство культуры, чтобы получить общее разрешение на киносъемку. В то время министром культуры была ее королевское высочество принцесса Нородом Бопха Деви. Конечно, по названию «Расхитительница гробниц» вовсе и не скажешь, что речь идет о кинофильме о национальном достоянии Камбоджи, священных храмах Ангкора. Процесс получения согласований был передан совету министров, а линейному продюсеру Куликару Сотхо была дарована пятнадцатиминутная встреча с заместителем премьер-министра Соком Аном, чтобы последний мог убедиться в значимости проекта. Проект был обсужден кабинетом министров и одобрен пятнадцатью голосами против одного. Нам дали зеленый свет, все было согласовано, но именно тогда начались настоящие трудности.

Подобрать места для съемок было нетрудно, так как Ангкор предлагал слишком богатый выбор. Мы остановились на горном храме Пном Бакхенг, здесь Анджелина Джоли всматривалась в горизонт, чтобы найти путь в затерянный комплекс – отличный пример волшебства компьютерной графики, благодаря которой видны Восточные ворота Ангкор-Тхома, наложенные на камбоджийские джунгли. Благодаря компрессору волосы актрисы развевались, и поэтому закат над Ангкор-Ватом не был главным зрелищем: туристам интереснее было любоваться Анджелиной в ее облегающих шортах. Плохие парни уже попытались ворваться через главный вход, разломав огромную пенопластовую статую-апсару, которая была вмонтирована в Восточные ворота. Анджелине понадобились колеса, так что она садится в свой сделанный по заказу «Лэнд Ровер Дефендер» мощностью шестьсот пятьдесят лошадиных сил, со свистом проносится вокруг храма Байон – несколько раз для пущего эффекта, и отправляется на поиски потайной двери.

Бродя среди похожих на щупальца корней деревьев в Та Прохме, она, наконец, находит потайной вход, срывает веточку жасмина, прежде чем провалиться сквозь землю в студию «Пайнвуд» рядом с Виндзором. Здесь она и плохие парни сражаются с огромным многоруким индуистским богом, а потом она убегает от своих врагов, нырнув в 35-метровый водопад в Пном Кулене. В конце концов она находит дорогу к королевскому пруду Ангкор-Вата с настоящей плавучей деревней, появившейся там именно в тот день. Она одалживает мобильный телефон у дружелюбного монаха и получает благословение, которое чудесным образом исцеляет ее раненую руку. Эпизоды с кинозвездами в Камбодже постоянно сменяли друг друга. Но что насчет сумасшествия, оставшегося за кадром?

* * *

Восточные ворота Ангкор-Тхома также известны у кхмеров как Ворота мертвых, потому что именно через них из города выносили тела королей для церемониального сожжения. Мы заключили договор с отделом полиции по охране культурного наследия, чтобы их сотрудники охраняли по ночам это место, так как там оставались контейнеры и реквизит. На второй день стражи захотели уйти, так как были уверены, что слышали, как ночью через ворота маршировали войска Джаявармана VII. Единственным способом успокоить их было проведение бон, традиционной церемонии задабривания духов. Куриц зарезали надлежащим образом, и полицейские с радостью продолжили выполнение своих обязанностей.

Камбоджийские джунгли – буйные и зеленые, но ноябрь – начало сезона засухи. Очевидно, камбоджийские джунгли показались съемочной группе «Расхитительницы гробниц» недостаточно роскошными, потому что было решено украсить их тропическими растениями стоимостью две тысячи долларов из местного садового центра. Проблема была в том, что растения нуждались в ежедневном поливе. Пришло время договориться с местной пожарной бригадой. Парни в красном только обрадовались хоть какой-то деятельности и согласились побыть нашими садовниками.

Возможность участия в процессе привела их в такой восторг, что они подъезжали к съемочной площадке с орущими сиренами и мигалками. Дорога, ведущая к Восточным воротам, представляет собой очень узкую древнюю мощеную тропинку. Пожарная машина неслась по ней, не обращая никакого внимания на пикап художественного отдела, катящийся в другую сторону. В тот момент, когда лобовое столкновение казалось неизбежным, пожарная машина резко свернула вправо, причем так резко, что съехала с дорожки, перевернулась на бок и исчезла в густой листве джунглей. Мы были возмущены безрассудством пожарных, но так как их наняла съемочная группа, на нее и пала ответственность за спасение их автомобиля. Это была единственная пожарная машина в городе, так что мы должны были как можно быстрее вернуть ее в строй. Десятитонный кран и грейферный автопогрузчик справились с этой работой, но пожарная машина вернулась на станцию только в час ночи. В последующие недели водитель-пожарный ездил аккуратнее.

Съемочная группа крупного художественного фильма напоминает марширующую армию, она перемещается с места на место, с одной съемочной площадки на другую, и нуждается в хорошей логистической поддержке. В съемочную группу «Расхитительницы гробниц» входило 150 человек плюс вспомогательный персонал из примерно 500 местных жителей. Передвижные производственные офисы, жилые автоприцепы актеров, генераторы, осветительные приборы, вагончики технического персонала и невероятно важные мобильные туалеты – и многое другое.

И не забывайте о необходимости кормить голодные рты посреди джунглей.

Все это происходило в 2000 году, и в то время Камбоджа еще не была столь популярным местом. Отелей и транспорта не хватало, но при помощи умелого менеджмента все удалось уладить. Счастливчики разместились в Sofitel Royal Angkor, тем, кому не повезло, пришлось довольствоваться City Angkor, вскоре переименованным монтажерами в Shitty Angkor[17]. Но когда дело дошло до вспомогательного оборудования, мы столкнулись с непреодолимыми препятствиями, так что нам пришлось обратиться в Таиланд.

В 2000 году дорога из Сиемреапа до Пойпета славилась выбоинами размером с бункеры на поле для гольфа и мостами, исчезавшими под мутной коричневой водой. В плохой день поездка длиной в 150 километров могла занять сутки, а иногда и больше. Съемочная группа уже получила печальный опыт по доставке в Камбоджу контейнеров для хранения пленки. Мост в Стоенге, примерно в сотне километров к юго-востоку от Сиемреапа, обрушился, так что грузовикам пришлось ехать долгим кружным путем через Баттамбанг. Дорога из Пномпеня длиной 456 километров заняла четыре дня, а фотографии, сделанные одним из водителей, были его видением ада. Теперь пришла очередь «продвинутых» обслуживающих автомобилей из Таиланда, 35 грузовиков, предоставленных компанией «VS Service».

В первую очередь нам нужно было решить, как справиться с разрушенными мостами. Мы наняли два армейских подразделения, прибывших на российских грузовиках с шестиколесным приводом и с достаточным количеством лесоматериалов, чтобы построить мосты, по которым пройдет караван. Прохождение границы также являлось большой проблемой, так как камбоджийские таможенники еще никогда не видели ничего подобного. Но, в конце концов, документы в порядке, и караван тронулся в путь. Впереди – один армейский грузовик, который должен навести мост, по которому аккуратно проедет караван. Затем мост разбирался, вперед выдвигался второй армейский грузовик, чтобы построить следующий мост. Такая вот эстафета мостов.

А время шло. Расстояние в 300 километров от Бангкока до Пойпета караван преодолел примерно за шесть часов. Еще 20 часов ушло на 150 километров от Пойпета до Сиемреапа. Когда грузовики наконец-то прибыли около четырех часов утра, местные таксисты испугались, что это вторжение тайцев.

Следующей проблемой было найти места для парковки 35 грузовиков, особенно в темноте. Или, например, для одного из актерских жилых автоприцепов, такие можно увидеть в европейских кемпингах. Большие дома на колесах были предназначены для звезд, но актеры второго плана из США также часто вносили в свои контракты условия, специально оговаривающие наличие жилых вагончиков. Именно этот прицеп был погружен в Пойпете на грузовик с откидными бортами, которые для безопасности были закрыты. Когда в Сиемреапе откинули борты, большие части автоприцепа отвалились, как в каком-нибудь глупом мультфильме.

Также были трудности со съемками в Ангкор-Вате, так как этот храмовый комплекс является национальным символом Камбоджи и камбоджийского народа. Власти с большим беспокойством относились к киносъемкам в нем. Дело еще больше осложнялось тем, что Ангкор должен был посетить с государственным визитом тогдашний президент Китая Цзян Цзэминь. Его прибытие было намечено на 14 ноября, всего за три дня до съемок «Расхитительницы гробниц» в храме. Президента сопровождал король Сианук, глава государства и последний из королей-богов. Так что власти потребовали, чтобы плавучая деревня не строилась до тех пор, пока государственный визит не будет завершен. Не помогла даже трепетная любовь короля Сианука к кинематографу. Поэтому плавучая деревня была построена и испытана на пруду в Сиемреапе, а потом была перевезена в Ангкор-Ват и доделана.

Губернатору Сиемреапа деревня очень понравилась, и он попросил разрешения переночевать там перед съемками. Но еще большее затруднение вызвало размещение целого автобуса массовки, прибывшего в Ангкор-Ват в ночь перед съемками. Все эти люди планировали переночевать в домах на сваях.

Организация, отвечающая за сохранность Ангкора, сказала твердое «нет», так что нам пришлось искать ночлег для 50 человек. Но в конце концов съемки в Ангкор-Вате закончились без происшествий, у нас получился один из лучших камбоджийских эпизодов, с невероятными красками, картинами из жизни плавучей деревни и гипнотическим песнопением сотни монахов.

Вернемся к Восточным воротам. Вторжение в «гробницу» было одним из сложнейших эпизодов за все время съемок. Огромная пенопластовая апсара должна была свалиться в точно определенный момент, чтобы казалось, что ее сдвинули работники-камбоджийцы. На самом деле за воротами стоял грузовик со стрелой с гидроприводом, именно он по сигналу толкал апсару. Начались репетиции, и нам приходилось двигаться очень аккуратно, так как для съемки действия были установлены четыре камеры.

Мы работали с деревенскими – нет, не с нанятой исторической группой из 70-х, а с настоящими камбоджийцами, живущими в окрестностях храмов, которые ранее не появлялись на кино- или телеэкранах. Во время первой репетиции канаты качались на ветру, так как массовка не выражала ни малейших эмоций и не прикладывала никаких усилий. Во второй раз они тянули сильнее, настолько сильно, что почти свалили апсару. Еще несколько тренировок – и пришло время снимать. Помощники режиссера выкрикивали команды, толпа начала тянуть, и огромная апсара упала, подняв тучу пыли. Камбоджийская массовка вдруг засмеялась, и эта неотрепетированная сцена вошла в окончательный вариант.

Это произошло в тот же день, когда Анджелина Джоли потребовала змею. На съемочной площадке присутствовали змееловы, которые должны были убирать пресмыкающихся. В тот период Анджелина была замужем за Билли Бобом Торнтоном и, кажется, очень увлекалась змеями. Наши змееловы тут же были посланы на поиски неядовитого гада для Лары Крофт и вернулись через несколько минут.

Анджелина была в восторге, но другие актеры и съемочная группа были явно обеспокоены тем, что змею нашли так быстро.

Торнадо под названием «Расхитительница гробниц» наконец-то ушел из города, оставив Сиемреапу легкое похмелье. Полицейские огорчились, что мы уезжаем, потому что они зарабатывали деньги, мошенничая с питанием. В бюджет была заложена поставка еды для 300 человек, но в первый день пришел счет за 500 порций, так как полицейские продавали дешевые обеды местным жителям. Для преодоления этой бытовой коррупции была введена система талонов, но полицейские быстро сообразили и купили собственную книжку с талонами.

По существу, во время работы мы сталкивались только с мелкими неприятностями. Мы достигли невозможного. Съемочная группа крупного художественного фильма приехала в Камбоджу и снимала храмы Ангкора. Камбоджа снова стала известной.

Наверно, некоторые из вас надеются услышать сплетни об Анджелине Джоли или Дэниеле Крэйге. Лара Крофт и Джеймс Бонд – они были бы интересной парой, правда? Увы, если вы интересуетесь подобным, лучше купите National Enquirer или Hello! Но могу вам сказать, что Анджелина Джоли по-настоящему полюбила Камбоджу и усыновила мальчика-камбоджийца по имени Мэддокс, а все остальное, как говорится, пусть останется в прошлом. А Дэниел Крэйг стал одним из лучших актеров Голливуда.

А каковы шансы, что Джеймс Бонд отправится в Камбоджу, чтобы немного подурачиться? Ну, мы скорее увидим прыгающими вокруг Ангкора Джейсона Борна или Индиану Джонса, чем агента 007. Но, опять же, жизнь не всегда идет по сценарию…

Поиски монахов в Таиланде

Джо Каммингс

Джо Каммингс родился в Новом Орлеане и рос в Калифорнии, Франции и Вашингтоне. Интерес к буддизму привел его в Таиланд, где он учился в Технологическом институте Ладкрабанг короля Монгкута. Затем Джо вернулся в США и получил степень магистра в области тайского языка и истории искусств Юго-Восточной Азии в Калифорнийском университете в Беркли. Он отправился в Таиланд, чтобы написать первый путеводитель по Таиланду для Lonely Planet, за которым последовали еще четыре книги. Джо также помогал готовить переиздания гидов о других странах региона. Среди написанных им книг Buddhist Stupas in Asia, The Buddhist Temples of Thailand, Burmese Art, Design & Architecture, A Golden Souvenir of Muay Thai, Chiang Mai Style и Lanna Renaissance. Последняя книга Джо – Sacred Tattoos of Thailand: Exploring the Magic, the Mastery & the Mystery of Sak Van. Джо играл небольшие роли в нескольких художественных фильмах. Он также помогает кинокомпаниям снимать художественные и документальные картины в Таиланде, где он сейчас живет.

Как мне сказали, 80-летний режиссер Жан-Клод Любчанский снимает кинокартины на эзотерические, духовные темы, действие которых происходит в экзотических землях. Он готовит документальный фильм о буддизме, часть которого будет сниматься в Таиланде. Смогу ли я оказать содействие?

«Он собирается снять невероятный эпизод, в котором большая группа монахов будет молиться до рассвета на фоне великолепного храма, – говорилось в письме, которое я получил по электронной почте от посредника. – Кроме того, будет сцена с несколькими монахами в лесу».

Буддизм – вот что привело меня в Таиланд в первую очередь. И хотя сегодня я не могу сказать, что именно это удерживает меня здесь, я с готовностью взялся за дело. После того как мы обговорили некоторые детали, Любчанский и продюсер Карлос Вехарано наняли меня на работу над таиландской частью, хотя киносъемка также должна была проводиться в различных местах Индии, Непала и Бутана.

Планирование началось за месяцы до прибытия съемочной группы в Таиланд. Томас Келли, фотограф-ветеран («фотоактивист», как написано на его веб-сайте), впервые побывавший в Непале как доброволец Корпуса мира в 1978 году, служил главным каналом связи между мной и съемочной группой, часто посылая письма по электронной почте.

За два месяца до запланированного прибытия съемочной группы Томас прилетел в Бангкок, чтобы обсудить места и объекты съемки. Я предварительно отобрал буддистские монастыри, которые, по моему мнению, лучше всего подошли бы для производственной группы во время четырехдневной съемки. Томас педантично фотографировал места и, вернувшись домой в Катманду, отпечатал аккуратную подборку для каждого, добавив к изображениям краткие описания, имена монахов и список монастырей.

Для получения правительственного разрешения на съемку в Таиланде, а также разрешений на работу для съемочной группы понадобилась сотня электронных писем, отправленных между Парижем, Катманду и Бангкоком. В Бангкоке мне потребовалась продюсерская компания с государственной лицензией, чтобы представить документы на рассмотрение от ее имени. Поэтому я связался с Томом Уоллером из De Warrenne Pictures, с которым работал над «Королем слонов» несколько лет назад. Том терпеливо, раз за разом напоминал о необходимости наличия фотографий съемочной группы, сканов паспортов, краткого содержания кинофильма и списка оборудования. Но сбор всех недостающих сведений и окончательное оформление пакета документов тянулись не одну неделю.

Между тем я читал о Любчанском. Карьера француза успешно началась в 1963 году, когда он стал режиссером монтажа противоречивого фильма Питера Брука «Повелитель мух» – экранизации одноименного романа. Позже он заслужил репутацию глубокого режиссера-документалиста. Он особенно известен своим участием в пяти фильмах, касающихся жизни и учения Георгия Ивановича Гурджиева. После долгих лет, проведенных в изучении духовных традиций Центральной Азии и Египта, мистик греко-армянского происхождения разработал «Четвертый путь», систему, сочетающую метафизику, медитацию и танец.

После выхода фильма «Георгий Гурджиев» (1976 год) Любчанскому предложили стать консультантом по сценарию для фильма Питера Брука «Встречи с замечательными людьми» (1979 год), основанного на автобиографии мистика. Оба фильма так заинтересовали «Искателей истины» (как иногда называли себя последователи Гурджиева), что позже Любчанский снял документальную трилогию, предназначенную для просмотра только в кругу приверженцев этого учения. Я узнал, что теперь режиссер по большей части интересуется созданием фильмов подобного рода, документальных картин, которые будут смотреть только последователи тех традиций, о которых они рассказывают. Как мне сказали, его документальный фильм о буддизме финансировался фондом «Ось мира» и предназначался для зрителей-буддистов.

К тому дню, когда съемочная группа должна была вылететь в Бангкок, разрешения на киносъемку все не было. Уоллер говорил, что волноваться не стоит: к началу работы оно у нас появится.

* * *

Когда наконец я приветствую в Бангкоке режиссера, только что сошедшего с самолета из Парижа, то чувствую шокирующее узнавание. Его закрученные вверх усы, брита я голова и спокойное выражение лица напоминают фотографии самого Гурджиева.

Не менее потрясающ Карлос Вехарано: высокий, тощий как жердь мужчина с царственным выражением лица и густыми серебристыми волосами. Он возглавляет расположенный в Женеве фонд «Ось мира», финансирующий документальный фильм Любчанского как вторую часть серии культурно-духовных фильмов под названием «Живая молитва». Как и Любчанский, Вехарано излучает спокойствие особого рода, предполагающее долгие годы самопознания. Позже я узнал, что он также является управляющим поместьем Лилиан Беттанкур (наследницы компании L’Oreal) на одном из Сейшельских островов. Говорят, ее имя занимает вторую строчку в списке самых богатых женщин мира.

Триумвират культурных мудрецов мирового значения, работающих над фильмом, дополняет Ричард Темпл, владелец лондонской галереи Темпла и всемирно известный специалист по русским иконам. Темпл приехал по приглашению Вехарано, так как он в течение долгих лет регулярно посещал таиландские центры випассаны (буддистской медитации прозрения). Очень почитаемый монастырь Ват Пхра Тхат Си Чом Тхонг, один из тех, которые мы будем снимать, на самом деле является путеводной звездой Темпла.

Дополняют съемочную группу Микаэль Любчанский, бородатый сын Жан-Клода, который будет управляться с инфракрасной видеокамерой, и Уильям Лонг, симпатичный молодой австралиец, ответственный за аудиозапись.

Во время первого совместного ужина в Novotel Suvarnabhumi Bangkok режиссер ясно дает понять, что они не хотят снимать ритуалы или проповеди.

– Нам нужны исповедующие религию монахи, которые могут на примере показать нам свои молитвы, – объясняет он мне серьезным тоном с парижским акцентом. – И это должно быть реальным.

Той ночью я возвращаюсь в свой номер, думая, смогу ли я справиться. Я подготовил несколько монастырей на севере, чтобы они могли принять съемочную группу. Я объяснил цель документального фильма настоятелям и попечителям, и меня заверили, что они предоставят монахов, которых можно снимать во время молитвы. Но наша группа будет вести съемки во время ежегодного праздника Макха Буча, который чтит память стихийного собрания тысячи двухсот пятидесяти просветленных монахов, пришедших услышать Будду без предварительного призыва. Это один из красивейших праздников в тайском буддистском календаре, завершающийся тем, что по всему Таиланду верующие ходят вокруг храмов с зажженными свечами.

Я не уверен, что это то, чего хочет режиссер. И я не уверен, что разрешение на киносъемку будет выдано вовремя.

* * *

На следующее утро во время регистрации на наш рейс в Чиангмай прибывает невысокий круглолицый таец. Сотрудник департамента кинематографии привозит толстые запечатанные конверты, в которых находятся наши разрешения на работу и разрешение на киносъемку. Он будет сопровождать нас на протяжении всего съемочного процесса, как требует тайский закон.

Чувствуя большое облегчение от того, что теперь являемся законной иностранной съемочной группой, мы летим в Чиангмай. Там я организовал два автофургона, которые отвезут команду и съемочное оборудование к нашему первому месту. В Маэ-Риме, полусельском районе к северу от Чиангмая, находится Dhamma Drops, современный центр, связанный с Сулаком Сивараксой, самым известным в стране буддистским общественным деятелем. Нас тепло встречает Пхра Та, главный монах центра. Центр был открыт всего год назад и до сих пор частично достраивается.

Пхра Та сделал так, чтобы группа могла заснять около двадцати монахов, медитирующих в трех местах: в тиковом лесу, манговой роще и большом павильоне с тиковыми колоннами, смотрящем на реку Маэ Раем. В тиковом лесу на деревьях висят противомоскитные сетки конической формы, в течение часа монахи неподвижно сидят под ними, скрестив ноги. Потом группа садится в автофургоны и посещает два других места сидячей медитации, правда, без сеток, потому что манговая роща очень тенистая, а в павильоне есть крыша.

Киносъемка идет хорошо, пересмотренные кадры изумительны. Любчанский вроде бы доволен материалом, но по его молчанию во время обеда я понимаю, что такая активность, устроенная для нас, не совсем соответствует его целям.

Поблагодарив монахов за их содействие и оставив им немалую сумму наличными в качестве пожертвования, мы движемся к следующей остановке, храму Ват Умонг.

Ват Умонг («тоннельный храм») был основан в XV веке, когда Чиангмай являлся процветающей столицей королевства Ланна. После бирманского завоевания триста лет спустя он оказался почти заброшен. Буддхадаса Бхиккху, один из известнейших тайских монахов второй половины XX века, в 70-х годах возродил этот буддистский храм, чтобы тот стал северным «филиалом» его знаменитого родного монастыря Ват Суан Моккхапхаларам, расположенного на юге. Сегодня «тоннельный храм» считается одним из важнейших монастырских центров Чиангмая.

Здесь настоятель любезно одалживает нам около десятка монахов, и они упражняются в ходячей медитации вокруг большой ступы, стоящей на холме на территории монастыря. Дневной свет великолепен, а группе удается снять интересные кадры с мужчинами в красновато-желтых одеждах. Монахи молча движутся вокруг древнего сооружения.

Потом я веду команду и маленькую группу из шести монахов к туннелям, давшим имя монастырю. Их выкопали столетия назад в склонах холма и выложили кирпичом, чтобы они могли служить прохладным приютом для медитации. Одно время туннели могли посещать только монахи и королевская семья Ланны, но теперь они открыты для всех. В пустых нишах в стенах когда-то находилось множество принесенных по обету статуй Будды, а в некоторых местах до сих пор можно разглядеть поблекшие следы настенных росписей.

Здесь наша команда снимает монахов, сидящих и медитирующих в одном из небольших боковых туннелей, затем идущих гуськом через один из туннелей побольше. Сцена, освещенная только последними лучами солнца, горизонтально проникающими сквозь конец туннеля, по моему мнению, идеально подходит для документального фильма.

Мы в ночи отправляемся из Чиангмая на юго-запад, чтобы добраться до маленького городка Чом Тхонг. Там за монастырем Ват Пхра Тхат Си Чом Тхонг расположен Центр медитации прозрения Северного Таиланда. Широко раскинувшаяся группа беленых одноэтажных домов напоминает пригородный район и принадлежит тайско-американской паре, Танату и Кэтрин Чиндапорнам. Они любезно размещают всю съемочную группу в одном из домиков для медитаций.

Над монастырем висит огромная, почти полная луна, а завтра, в день полнолуния, здесь пройдет несколько великолепных церемоний. Сотни монахов со всего севера соберутся на внутреннем дворе, окружающем главный храм, чтобы в унисон читать мантры, пока над большими деревянными резными дверями будет водружаться позолоченный шпиль.

Возможность заснять подобную сцену привела бы в восторг большинство кинематографистов, но когда я описываю, что здесь будет происходить, Любчанский дает понять, что это его не интересует. Для него буддистская практика – медитация, а не песнопения.

Кэтрин предложила на следующий день отвезти съемочную группу в Ват Тхам Тхонг, уединенный монастырь в лесу примерно в часе езды на восток. Там мы обязательно найдем медитирующих монахов, даже в такой большой буддистский праздник. Любчанский и группа соглашаются, и я удаляюсь на тонкий матрас на полу, надеясь, что следующий день принесет нам то, что нужно для завершения киносъемки. В нашем графике остается только один полный день.

* * *

Мы просыпаемся под песнопения монахов, потом молча завтракаем с ними чаем и рисовой кашей. На семь утра назначена личная аудиенция с Аджаном Тонгом Сиримангало, настоятелем Ват Пхра Тхат Си Чом Тхонг.

Несмотря на то, что Томас Келли сказал, что Любчанский не хочет слушать, как монахи разъясняют положения буддизма, я смог убедить режиссера, что было бы невежливо не увидеться с настоятелем, когда мы являемся гостями в его монастыре.

Служители настоятеля ведут нас в большой солнечный зал с высоким помостом и алтарем, где мы должны ждать Аджана Тонга. Будучи молодым монахом, он два года учился медитации сатипаттхана (осознанности) в Мьянме и был одним из первых тайских монахов, представивших это учение в Таиланде. Теперь ему восемьдесят девять лет, и он является не только монахом высочайшего ранга в северной части Таиланда, но и одним из самых значимых живых мастеров медитации в стране. Тот факт, что нас семерых представят ему, является для меня большой честью и привилегией.

Аджан Тонг входит без объявления и даже не смотрит в нашу сторону. Он медленно поднимает свое тяжелое тело вверх по короткой лестнице на помост. Его бритая голова усеяна старческими пятнами, на носу криво сидят очки. Трижды упав ниц перед позолоченным образом Будды на алтаре, настоятель садится, скрестив ноги, и начинает читать нараспев низким, ровным голосом. Тем временем инфракрасная камера снимает.

Его молитвы заканчиваются, старый монах, все еще скрестив ноги, поворачивается, чтобы сесть лицом к нам. Кэтрин переводит вопросы Любчанского и Темпла о его духовной жизни. Краткие и твердые ответы Аджана Тонга словно хотят убедить нас в том, что каждая секунда, потраченная на мирские дела, такие как съемка фильма, – потерянное время.

– Все, что вам надо знать о буддизме, находится прямо здесь, в границах этого тела и этого ума, – говорит он в какой-то момент. – Нет нужды куда-то идти или что-то читать. Изучайте то, с чем родились. То, что вы ищете, – здесь, и нигде больше.

А потом аудиенция заканчивается, и наши автофургоны преодолевают горный серпантин по пути к последнему месту, Ват Тхам Тхонгу. Мы приезжаем как раз вовремя и видим, как живущие здесь монахи выстраиваются в длинный аккуратный ряд у подножия известнякового утеса. Они качают в руках черные чаши для пожертвований, чтобы получить пожертвованную еду от мирян в этот благодатный день полнолуния.

Пока одна камера снимает этот ритуал, я веду Любчанского прогуляться вдоль ручья за лесным монастырем, чтобы показать ему ряд известняковых пещер в утесах. В большинстве пещер находятся маленькие алтари с Буддой, куда миряне приносят дары: свечи, благовония и цветы.

Мы надеялись найти в пещерах медитирующих монахов, но они пусты. К счастью, настоятель Аджан Суджин Вимало, сморщенный маленький человек с большими глазами, позвал несколько живущих здесь монахов. Они сопровождают нас к уединенной пещере, расположенной высоко в известняковом утесе, куда можно подняться по крутым цементным ступеням.

Сев полукругом на полу пещеры, монахи произносят нараспев несколько молитв, а потом начинают сидячую медитацию.

Камеры постоянно меняют угол съемки в пещере, но ряд бритых молчаливых голов мало чем отличается от групповых планов в тиковом лесу днем раньше. На самом деле практически все наши эпизоды постановочные, они очень наглядны и самобытны, но я не уверен, что режиссеру нужно именно это. Я вспоминаю его слова: «И это должно быть реальным».

Мне становится скучно в пещере, я знаю, что группа будет снимать еще полчаса или дольше, так что отправляюсь прогуляться. Я не иду назад к главным зданиям монастыря, а следую по усыпанной листьями тропе, идущей параллельно реке Маэ Джаем. Река вьется через муссонный лес, вдоль голых утесов и течет к глубокому узкому ущелью Об Луанг.

Тропа быстро становится крутой и каменистой. Я мог бы повернуть обратно, но чувствую, как что-то тянет меня вперед, какая-то сила ускоряет мой шаг. Тропа сужается, потом совсем исчезает у косогора, где я пытаюсь остановиться, но, поскользнувшись на мокром от тропического дождя толстом слое листвы, падаю на задницу. Монотонный шум реки усиливается – я соскальзываю почти до самой кромки воды.

Я пытаюсь встать на ноги, отряхиваю одежду от грязи и лесного мусора и вдруг вижу перед собой великолепную картину: кристально чистую воду с гладкими валунами. Один большой камень разделяет реку надвое, создавая со своей подветренной стороны тихий водоворот. Я замечаю в центре водоворота воронку, а над ней охряную вспышку.

Толстая попона обернута поверх рясы, в исчезающих лучах солнца блестит голова. Темный оттенок одеяний монаха говорит о том, что он красил их собственноручно, возможно, используя сердцевину древесины хлебного дерева. Его кожа, красновато-коричневая от солнца и ветра, означает, что он – монах-тудонг, практикующий строгий аскетизм, и в том числе дал обет не жить под крышей.

Учитывая шум, с которым я катился вниз по склону, я ожидал, что монах встанет из позы лотоса, в которой сидел на валуне, и исчезнет в лесу. Но он даже не шевелится.

Я несусь обратно к пещере по ровной, протоптанной в сезон засухи тропе, идущей прямо у воды, и рассказываю режиссеру о монахе, сидящем посреди реки. Через десять минут уже установлены камера и звук, и в течение следующего часа, до тех пор, пока солнце не садится за верхушки деревьев, команда снимает одинокого лесного монаха со всех возможных углов.

Все время съемки монах так и не меняет своей позы, не открывает глаз, не подает ни малейших признаков того, что знает, что мы здесь.

– Вот это был настоящий кадр, – говорит мне за ужином сын режиссера Микаэль. В тот же вечер мы вернулись в Чом Тхонг.

Опасный рассвет в Балибо

Роберт Коннолли

В 2008 году Роберт Коннолли отправился в Восточный Тимор для съемок своего художественного фильма «Балибо», который был представлен на кинофестивалях в Мельбурне, Торонто, Сан-Паулу и Лондоне. К его предыдущим режиссерским работам относятся отмеченные наградами политические художественные фильмы «Банк» и «Три доллара». В 2009 году, во время празднований десятилетней годовщины независимости, президент Восточного Тимора наградил Роберта медалью «За заслуги». Это было признанием значимости фильма «Балибо», который впервые в истории кинематографа рассказал важную часть истории этого государства.

В 2009 году я привез маленькую съемочную группу в Восточный Тимор, чтобы снять художественную картину «Балибо». События фильма развивались вокруг индонезийского вторжения в это государство в 1975 году. Недавно эта страна получила независимость.

Годом ранее я отправился в Восточный Тимор, чтобы встретиться с лауреатом Нобелевской премии и президентом Жозе Рамуш-Ортой и попытаться убедить его, что съемка картины в его стране, в местах, где на самом деле происходили отраженные в фильме трагические события, достойна поддержки.

Эта поездка и встреча осложнялись тем, что в сценарии Рамуш-Орта изображался более молодым человеком, чем он был в 1975 году. По задумке, он был революционером с дурной репутацией, чем-то напоминающим Че Гевару, законченным распутником и замечательным дипломатом.

Рамуш-Орта отказался жить в официальном президентском дворце, и его дом представлял собой скромное традиционное здание, расположенное к востоку от центра государственной столицы, Дили, и в пяти минутах пешком от пляжа. Шесть месяцев спустя он получит три пули в живот в результате неудачного покушения в том самом доме, куда мы приехали, чтобы обсудить наше дело.

Я заранее прислал сценарий, без купюр (хотя я отдавал себе отчет в том, что сглаживание углов упростило бы мою задачу), а также DVD-диск с записью актера, которого мы предполагали снять в роли молодого будущего президента.

– Насчет этого актера, – начал он сразу, как только мы прибыли, – я показал кадры с ним нескольким близким друзьям, женщинам. «Он достаточно хорошо выглядит, чтобы меня играть?» – спросил я их. И все сказали: «Нет. Конечно нет». Думаю, Джордж Клуни подошел бы больше, а вы как считаете?

Хитрые веселые искорки в глазах выдавали его с головой.

Ему было любопытно узнать о наших первых впечатлениях от Восточного Тимора. Следы варварства Индонезии перед выводом войск в 1999 году были повсюду, аэропорт окружали обширные лагеря для беженцев, улицы патрулировали солдаты миротворческих сил ООН и Австралии, почти вся инфраструктура так или иначе оставалась поврежденной. Мы рассказали, что когда мы вылетали из аэропорта Дарвина, австралийское правительство опубликовало новые рекомендации относительно безопасности путешествия в ряде стран. В этом списке Восточный Тимор находился всего на одну строчку ниже Багдада после оккупации.

Эти предупреждения явно расстроили его, они препятствовали развитию туризма и получению инвестиций. Он сказал, что рекомендации властей США были такими же. Восточный Тимор был, как мы выяснили во время съемок, безопасным, то же самое сказал нам в тот день за ужином Рамуш-Орта. В качестве небольшой общественной шутки, чтобы прояснить этот вопрос, он опубликовал официальное предупреждение гражданам Восточного Тимора, собиравшимся поехать в Нью-Йорк: «Пожалуйста, имейте в виду, что если у вас темная кожа, пользоваться метро в определенных районах Нью-Йорка небезопасно».

Работа над фильмом потребовала разрешения на киносъемку в отдаленном городке Балибо, где были убиты пятеро молодых журналистов. Это произошло во время вторжения индонезийских войск, чтобы скрыть правду о тайной военной операции. В 1975 году Рамуш-Орта был в Балибо вместе с журналистами, он предупредил их об опасности, прежде чем вернуться в Дили и ждать полномасштабного индонезийского вторжения, которое произошло с моря и с воздуха всего несколько месяцев спустя. Мир закрыл на это глаза.

По иронии судьбы, в самом центре Балибо стоит статуя, смотрящая на городскую площадь, где были убиты журналисты. Этот пережиток времен индонезийского захвата изображает человека, разрывающего цепи, оковы колониальной оккупации. После четырехсот лет португальского правления жители Тимора смогли насладиться всего девятью днями независимости, после чего Индонезия объявила это маленькое государство своим. В тот вечер Рамуш-Орта предложил снести статую, если это облегчит съемки фильма, и дал нам необходимое для работы разрешение.

Балибо, расположенный в четырех часах езды от Дили, находится на возвышении и смотрит на пролив Омбай и границу с индонезийским Западным Тимором. Построенная португальцами четырехсотлетняя крепость до сих пор пользуется преимуществом этого расположения – в 1999 году здесь разместились австралийские войска.

Вечером накануне того дня, когда мы воссоздавали индонезийское вторжение в Балибо и убийство журналистов, появился подполковник Сабика с благословением Рамуш-Орты и примерно сотней своих солдат. Они не только помогли снять сцену вторжения, играя оккупантов, – сам Сабика стал нашим гидом. Будучи молодым офицером армии Восточного Тимора в 1975 году, он защищал Балибо в утро вторжения. Его солдаты провели ночь в крепости.

Глядя в сумерках вниз на море, Сабика показал нам, где располагались корабли, где высадились войска и в каком направлении они шли в атаку. Мы почувствовали мощь этого человека, тридцать пять лет назад пытавшегося защитить город.

Мы спали рядом с маленькой церковью под крепостью; пятеро актеров решили остановиться в доме, где журналисты расположились ночью накануне смерти. На стене перед зданием можно было увидеть нарисованный австралийский флаг, очищенный от верхних слоев краски. Журналисты надеялись, что это даст им какую-то защиту.

До наступления утра мы все отправились в крепость, чтобы подготовиться к съемке.

Еще никогда идея рассвета не имела такого значения на съемочной площадке. В ходе расследования выяснилось, почему журналисты остались в тот роковой день уже после того, как Сабика и его солдаты отступили. Их шестнадцатимиллиметровым камерам требовался свет, чтобы зафиксировать вторжение на пленку. Возможно, они оставались здесь до тех пор, пока над горизонтом не показались первые солнечные лучи. Но к тому времени было уже слишком поздно, и вскоре их убили.

Камеры готовы. Мы слишком долго ждали этого момента. Мягкий свет только начинает освещать пейзаж. Среди множества обыденных и скучных кадров некоторые грандиозные эпизоды (надо сказать, очень редкие) могут по-настоящему запасть в душу. Это утро до сих пор остается самым волнующим в моей карьере.

Когда я стоял на том холме с актерами и съемочной группой из Австралии и Тимора, готовыми к съемке, а внизу солдаты Сабики ждали воссоздания нападения, я трепетал от нетерпения.

Солнце появилось над горизонтом, и мы начали снимать.

Кольцевые гонки в Бруме

Аарон Педерсен

Аарон Педерсен – человек народности аррернте (арабана) из Алис-Спрингс. Когда Аарон вырос, он понял, что образы коренных австралийцев, транслируемые на телеэкранах, преимущественно стереотипны. Получив опыт журналистской работы в Австралийской комиссии по телевидению и радиовещанию в Мельбурне, Аарон решил стать актером. Благодаря работе в сериалах «Безумие», «Водяные крысы», «MDA», «Territorians», «Grass Roots», «Наша секретная жизнь», а также в фильмах «Дама Червей» и «Блэкджек» Аарон изменил представление о коренных жителях Австралии. В 2007 году он получил премию «Дедли» в номинации «Лучший актер года». Также Аарон сыграл одну из главных ролей в полицейском сериале «Отдел убийств» телеканала «Seven Network» и главную роль в первых двух сезонах мини-сериала «Кольцевые гонки» телекомпании «SBS», действие которого происходит в Западной Австралии, в округе Кимберли.

Был конец 2008 года, и мы приближались к завершению длинных и напряженных съемок в округе Кимберли в Западной Австралии. Мы снимали второй сезон сериала «Кольцевые гонки» в очень жарком и сыром городе Бруме и его окрестностях. Начиная с самой первой команды «Мотор!» с каждым днем съемки становились все более сложными и жесткими.

В ходе нашей работы над фильмом в Бруме повысилась влажность. Временами мы чувствовали себя так, словно работали в сауне. Актеры и съемочная группа даже похудели. Некоторые сбросили по пятнадцать-двадцать килограммов. Но это почти не приносило облегчения.

Повышение влажности было в некотором смысле бонусом, потому что добавляло весомости нервному напряжению острых эмоциональных моментов, которыми были пронизаны истории. Это делало приключения персонажей более правдоподобными и оживляло мир «Кольцевых гонок». Влажность стала героем сериала. Она была там каждый день.

В предпоследний день стояла невыносимая жара. Мы находились примерно в пятидесяти километрах от Брума и вели съемку в тишине уединенного придорожного кафе. Было адски жарко, особенно под прожекторами. В некоторые дни мне казалось, что я сижу в раскаленной печи. И это определенно был один из таких дней.

Далеко за полдень большинство актеров и членов съемочной группы, занятых в главных сценах, закончили работу. Для них бесконечный процесс остался позади. Они сразу же вернулись в Брум, надеясь, что прохладный океанский бриз несколько облегчит их состояние. Они, несомненно, были счастливы, что их съемочный день завершился. Я представлял их на пляже, погружающими пропотевшие тела в приятную соленую воду.

Я бы поступил именно так. Съемочная группа держала очень высокую планку. В моих глазах они были лучшими на Земле.

Но для меня, как и для нескольких остальных бедолаг, рабочий день пока еще не кончился. До его завершения у нас оставался еще один вызов на съемочную площадку. Кто-то может сказать, что мы были «счастливчиками», что мы вытянули короткую спичку. Я так не думал. Я был там с самого начала и был заинтересован в том, чтобы остаться до самого конца. У меня были хорошие предчувствия по поводу последнего съемочного дня.

Маленький караван, состоящий из машин с актерами и съемочной группой, выехал на дорогу и направился дальше, прочь от роскошного побережья Брума. Мы следовали в поселок, расположенный примерно в трех часах езды в глубь материка. Не то чтобы мы забирались в самую глухомань: поселок находился в удачном месте.

По пути мы состряпали несколько сцен вождения для моего персонажа, Дрю Эллиса. Оставалось еще несколько важных эпизодов. Некоторые были легкими, но остальные требовали самокопания. Так как я был и актером, и режиссером, предполагалось, что последний день станет самым сложным.

Одной из важнейших была душещипательная сцена для первой серии о смерти в заключении. Кларри (Лерой Парсонс) повесился в своей тюремной камере. Дрю потерял хорошего напарника. Как он справится с этим? Он должен был плакать. Это подготовило бы почву для последующих событий.

Это была наша последняя ночь вместе, и мы расположились на открытом воздухе. Актеры и съемочная группа спали под звездами. Мы все как следует устроились для ночевки, некоторые обложились своими пожитками, другие устроились прямо на земле или соорудили подобие кроватей на крышах внедорожников. Это было отличным способом попрощаться со страной и друг с другом. И это благотворно повлияло на нас.

Наступил последний день, и солнце заявило о себе уже ранним утром. Можно было почувствовать, как повышается температура. Воздух становился все горячее. Из-за этого мы тяжело дышали. Но мы еще не знали, что это будет самый жаркий и самый изнурительный день из всех, когда температура воздуха на солнце достигнет убийственных шестидесяти семи градусов по Цельсию.

Все знали, что я, как актер, собирался в тот день отправить своего героя Дрю в некоторые значимые для него места. Дрю возвращался на родину с аборигенами. Показывать путь должен был человек, который его нашел, Джек Сталлион (Филлип Грин), за ним следовали его дядя Лайонел (Джимми Эдгар) и самый младший брат его отца Мик (Тони Бриггс). Он впервые шел по своей земле со своими родственниками-мужчинами. Как это могло повлиять на него?

На протяжении всех съемок я так и не смог заставить себя «разведать натуру». Я не осматривал «родные земли». Я действовал вслепую, как и Дрю. Мы оба должны были увидеть местность впервые. Может быть, это было к лучшему. Я не был уверен в том, что нас ожидало. Случиться могло все, что угодно.

Это другая часть Кимберли. Здешний ландшафт очень выразительный. Местность выглядела строгой и спокойной. Здесь не было идеальных пляжей, ничего даже близкого к ним. Пейзаж казался мне очень знакомым, особенно крепкие высокие красные утесы, я рос среди таких же в Алис-Спрингс. Единственным отличием были сотни грандиозных баобабов. Они возвышались, как стражи этой земли. Может быть, они охраняли нас. Охраняли меня.

Мы добрались до маленького артезианского колодца, спрятанного среди утесов. Здесь Дрю должен был прийти в себя. Как это будет выглядеть? Что мы увидим? Никто не знал. Даже я.

Перед началом сцены я хотел попросить старину Джека Сталлиона воззвать к родине. Мне надо было услышать это от старейшины. Это должно было послужить для меня толчком. Сцена началась. Все вокруг словно дышало гордостью.

Все стихло. Джек Сталлион крикнул один раз: «Кооуу-ууу!!!» Древний крик эхом отразился от зубчатых утесов и подействовал на всех присутствующих.

Он проник прямо внутрь меня. Я почувствовал биение собственного сердца. Я услышал собственное дыхание. Это было так, словно я находился снаружи своего тела. Это произошло. Дрю соединился со своей родной землей.

Старик резко крикнул еще четыре или пять раз. С каждым разом крик был все громче. «КооуууууН!» По моей спине побежали мурашки. Я в буквальном смысле чувствовал, как у меня изнутри вырастал мой народ, что-то ломалось. Я потерял контроль над собой, начал дрожать и плакать. Я знал, что не я один ощутил это. Съемочная группа испытывала те же чувства. Мы все воссоединились с чем-то. Старики наблюдали. Они ждали этого момента. Родина нашла Дрю.

Индия: семейный портрет

Стефани Марч

Стефани Марч – актриса, общественный деятель и увлеченная путешественница. Больше всего она известна своей ролью помощника окружного прокурора Александры Кэбот в сериале «Закон и порядок. Специальный корпус». Она также снималась в телесериалах «Анатомия страсти» и «Студия 30». Стефани играла в кинофильмах «Психоанализ», «Мистер и миссис Смит», «Изобретение лжи» и «Глава государства». Она является пишущим редактором в Fathom.

Три года назад я отправилась в отпуск с семьей. Три блондинки из Техаса, которые любят веселье и коктейли, решили побаловать себя поездкой «для девочек» – моя мама, сестра Шарлотта и я. Мы хотели ходить по магазинам, пить чай, посещать представления и посмеиваться над другими родственниками. Мы решили осуществить это в Индии.

Групповое путешествие предполагает одну и ту же основную иерархию вне зависимости от того, кто собирается в поездку. Один из участников всегда является «Главным». Он выбирает место отдыха и проживание, прокладывает основной маршрут и планирует мероприятия на каждый день. Второй является «Старпомом». Он берет с собой путеводители и солнцезащитные средства, предлагает ужины в интересных местах или необычные достопримечательности и помогает «Главному» реализовать идеальную, в его понимании, поездку. Тайная власть «Старпома» заключается в его способности создать путешествие по своему вкусу, никогда не вступая в прямую конфронтацию с «Главным». «Ворчун» – человек, который с пассивной агрессивностью жалуется на протяжении всей поездки, не предпринимая никаких реальных попыток улучшить дело. «Ворчун» хочет вегетарианскую еду. Да, «Ворчуну» жарко; да, он знал, что нам надо было повернуть налево; да, ему нужно чистить зубы бутилированной водой. Эта система получает еще большее значение, если путешественники являются близкими родственниками и обладают тридцатью годами опыта в семейной иерархии, встроенной в их ДНК. Представьте, что вас попросили сшить лоскутное одеяло для здоровенной кровати. А теперь представьте, что одеяло должно быть сшито только из пищевой пленки. Вот на что похожа семейная поездка. Удачи!

Мы провели рекогносцировку и резко поменяли вектор движения во время ночевки в Дели (Шарлотта уже пробыла в Индии три недели одна). У нас ушло двенадцать часов на то, чтобы вымыть голову, выпить по нескольку порций джин-тоника (нашего любимого средства от малярии) и заново собрать сумки для путешествия в Удайпур следующим утром. По прибытии в шумный «западный» отель аэропорта я обнаружила, что мой любимый пленочный фотоаппарат умер таинственной смертью. Его не могли оживить ни новая батарейка, ни новая пленка, ни тот факт, что я аккуратно протерла шестеренки и линзы. Не найдя в себе сил отправить его в позорную могилу, то есть в мусорную корзину отеля, я протаскала его с собой все путешествие завернутым в ночную рубашку. И я отобрала мамин фотоаппарат, прикрывшись неопровержимым доводом, что я фотографирую намного лучше, чем она (что подтверждали многолетние рождественские фотокарточки). А потом я занялась тем, что снимала этот ад, который представляло собой наше индийское приключение. В тот момент я была «Главной». Я точно знала, как провести эту часть поездки.

Ради всего святого, ведь я же работала в сфере искусств. Вся моя жизнь была кинофильмом и повестью. «Я знаю, что я делаю, так что просто сфотографируй нас с Шарлоттой на фоне бугенвиллеи и уступи дорогу, ладно?»

В Удайпуре я втиснула нас во всевозможные сценки в духе сериала «Драгоценность в короне». Мама и Шарлотта на фоне далекого дворца и туманного заката. Мама и Шарлотта на забавной прохудившейся лодке медленно продвигаются к стоящему посреди озера отелю. Мама и Шарлотта смотрят из-за резных мраморных перегородок, похожих на кружево. Мама настояла на том, чтобы взять у меня фотоаппарат и снять нас с Шарлоттой на верблюдах, и я немедленно начала ворчать по поводу того, как ужасно она строит кадр. В ту же минуту, как я слезла (спуск на землю занял некоторое время – боже мой, они высокие!), я просмотрела ее кадры. Я была права. Эти снимки были фактами, а не историями, и меня в очередной раз разозлила ее неспособность поймать момент. Закатив глаза, я без слов показала снимки Шарлотте, которая с раздражением согласилась с тем, что мамины фотографии очень посредственны. Мы больше не являлись заложницами ее режима, ее обязательного дневного сна, ее уверенности в том, что печень с луком является отличным ужином. Ну уж нет. Мы были «Главным» и «Старпомом». Запрыгивай на борт или плетись в хвосте.

Мы пронесли эту своевольную манеру через все оставшееся путешествие. Нас было не остановить. Эта было совершенно необходимо мне для самоутверждения. Моя личность попала в ловушку в 1989 году, и единственным способом из нее вырваться было нагло, демонстративно, патетически, с закатыванием глаз заявлять: «Ты мне не начальник». Мы с Шарлоттой были правы, абсолютно правы насчет всего. Куда повернет такси, в какое время закрываются музеи, готовят ли дал только из зеленой чечевицы или нет, и, кстати, эти туристы с забавным акцентом были из ЮАР, а не Британии, господи боже мой.

Все было не так плохо. Совсем нет. На самом деле все прошло замечательно. Индия – удивительная страна, даже если ты встал не с той ноги. Нас многое здесь радовало. В Удайпуре мы посетили Городской дворец, где нас сопровождал Ашук, самый очаровательный гид в стране. Ашук не пропустил ни одной резной ниши или нарисованной миниатюры, не рассказав о ней с восторженным щебетанием. Он прославлял достоинства каждого художника-портретиста со времен Великих Моголов (по моим подсчетам, их было около семидесяти пяти тысяч). Мы пообедали под баньянами, набрав несколько килограммов из-за параты. Мы дружно сдерживали хихиканье каждый раз, как кто-нибудь говорил о фильме «Осьминожка» – его снимали в нашем отеле, и это был один из самых часто упоминаемых фактов о городе. Если честно, можно было провести в Удайпуре неделю и не услышать ни слова о Киплинге. Но совсем другое дело – попробовать пройти по городу хотя бы десять минут, чтобы никто не всунул тебе в руку диск с «Осьминожкой». Как-то вечером мы, наконец, сдались и завалились в мамин номер с бутылкой виски и DVD-диском. Это все равно что поцеловаться с тем, кто тебе не нравится: проигнорировать это невозможно, и остается откровенная тошнота.

Чтобы сделать веселые снимки в Керале, я загнала спутниц на хлипкую деревянную лодку, которая медленно несла нас по заводи цвета тигрового глаза. Кожа рулевого была черной, а его руки словно отлили из камня. В своем отеле мы обнаружили кофе с кардамоном (эту вкуснятину я продолжаю покупать и в Нью-Йорке), а во время каждого завтрака пили кокосовое молоко. Напротив нашего отеля находился переливающийся огнями театр с соломенной крышей, где выступали труппа катхакали[18] и несколько гастролирующих музыкантов. Мы посещали представления вместе с десятком бродячих котов, бегавших по стропилам, и восхищались грациозностью и тех, и других. Я никогда не забуду танцора, который под стук барабана двигал всеми лицевыми мышцами одновременно. Я восторженно снимала все это на мамин цифровой фотоаппарат. Освободившись от необходимости экономно использовать пленку, я начала сооружать чудовищный шедевр – наше «идеально запечатленное путешествие».

Мы мчались от одного волшебного, волнующего приключения к другому, споря, хихикая и переругиваясь. Мы ворчали на бедную маму из-за ее багажа, который определенно был очень далек от понятия «ручной клади». Мы закатывали глаза по поводу ее термобигуди, оттого, что ей надо было затыкать уши во время полета, оттого, как она подзывала моторикш. Мы вздыхали над ее ужасными воплями во время передвижения по дорогам Мумбай, как будто пережившими последствия метеоритного дождя. Мы были веселыми, умными гаденышами, которые не могли не вспоминать, как вели себя в прошлом. Что это было? Может, именно это делало нас единым организмом? Что это была за неожиданная, непостижимая потребность доказать, кто главный?

К тому времени как мы добрались до Агры, наш багаж потяжелел на десять килограммов. Это были в основном текстильные изделия, серьги и невероятные закуски с карри, которые мы купили на рынке специй в Мумбай. Отличные кулинарные сувениры! Мы потребляли ужасающее количество джина «Бомбей», чтобы сгладить острые углы между нами. В качестве финала нашей эпопеи мы решили одеться в сари и сделать групповой снимок перед Тадж-Махалом. Если вы не одобряете подобные вещи, примите во внимание вот что: очень часто лучший способ преодолеть неизбежное клише – полностью его воспроизвести. У нас не было ни малейшего шанса сделать по-настоящему художественную фотографию нас троих. Я имею в виду, что никто кроме меня не справился бы с этой задачей, а я при этом собиралась присутствовать в кадре. Поэтому смирись с очевидным. Весело плыви по течению. Мой план был таков: поставить Шарлотту и маму так, чтобы за ними был Тадж-Махал, встать туда же и попросить немецкого туриста щелкнуть нас несколько раз. Я решила, что немецкого, потому что все знают, что они могут работать, словно дорогущие роботы, и обладают серьезным подходом к любому веселью. Нам нужен был аккуратный человек, который мог бы точно следовать указаниям.

Мы пребывали в ворчливом настроении, потому что было рано, мы путешествовали уже две недели, а чай в Индии, как ни странно, не продавался на вынос в полулитровых стаканчиках. Если вы приходите в чайную, то должны сесть и выпить его там. На территории Тадж-Махала нас удивили бесцеремонные торговцы. Они постоянно приставали к нам. Как репей. Куда бы мы ни повернулись, кто-нибудь обязательно оказывался сбоку от нас, у наших ног или за спиной, без конца повторяя: «Купите это, леди». Открытки, статуэтки, благовония, украшения, игральные карты, рюмки. Тут даже были ребята, которые предлагали сфотографироваться на цифровой фотоаппарат за двадцать долларов. Если бы я не была такой уставшей, то отнеслась бы к этому более снисходительно – боже мой, я знаю, что в некоторых местах трудно заработать на жизнь. Но в тот день у меня был другой настрой. Я была сосредоточенным, грубым туристом «на задании», и ничто не могло удержать меня от завершения своего шедевра. Эта фотоповесть (не просто набор фотографий) о нашем путешествии требовала впечатляющего снимка Тадж-Махала. Я была одета в сари, мое внимание всецело было занято планшетом и наушниками.

Надо заметить, что в реальности Тадж-Махал выглядит еще более великолепным. Он похож на фильм о самом себе. Он пышный, он захватывающий, он – поэма и гимн. Не хватит слов, чтобы описать его математическую точность. Этот шедевр любви и страдания не может не пленить своим величием. Понятно, что мне предстояла нелегкая работа. Я деловито расставила спутниц, чтобы они создавали идеальную композицию. Было непросто добиться того, чтобы здание было видно максимально, а толпы навьюченных японских туристов минимально, но мне это удалось. Мы попросили кого-то сфотографировать нас (честно говоря, я не смогла понять, какой национальности был этот человек), и отметили это галочкой в своем списке жизненно важных дел. Потом, растерявшись в какой-то момент, мама согласилась, чтобы нас сфотографировал один из местных приставал. Мы с Шарлоттой отнеслись к этому скептически. Двадцать долларов за цифровой снимок? Да мы бы и сами это могли. Господи боже мой. Надо просто успокоиться и смириться с этим. Она спокойно заплатила ему за работу и забрала приличный, хотя и не идеально сфокусированный, снимок. Ну и ладно.

Четыре дня спустя мы приземлились в Ньюарке, усталые и слабые после долгого полета. Я провела три часа в самолете, редактируя и доводя до совершенства свой альбом. Если вы любите фотографировать, вам просто необходимо отправиться в Индию. Вы не ошибетесь. Рынки специй, храмы, раскрашенные слоны, обезьяны на крышах, тускло-розовые закаты, джунгли – у меня было всё. Ну, я думала, что всё.

А в автомобиле по дороге домой у меня сжался желудок. Я поняла, что фотоаппарат исчез. Исчез. Испарился. Бесследно пропал. И как бы лихорадочно я ни перерывала весь багаж, это не могло вернуть его из небытия. Я была абсолютно не в себе. Должно быть, он выскользнул из моей сумочки и исчез под ногами других пассажиров. Или его украли. Или он был похоронен под газетами, полиэтиленовыми обертками, салфетками и всем другим хламом шестнадцатичасового полета. Или боги разозлились.

Вся подборка лучших моментов прекратила свое существование. Каждый снимок, от залитого неоновым светом бара в Дели до танцующих мальчиков в темно-оранжевых тюрбанах, от коровы, украшенной ракушками, до кокетливой маминой улыбки у Красного форта и профиля Шарлотты на фоне Аравийского моря, был утрачен навсегда. Даже когда я пишу это три года спустя, я все еще немного чувствую тошноту.

Когда я сказала об этом сестре и маме, они неожиданно трогательно стали меня утешать. «Это не твоя вина. Такое случается. Главное – воспоминания, а не фотографии…» Три недели я настаивала на том, что являюсь единственной из нас, кто может нормально запечатлеть путешествие. Гавкающий Наполеон с «Кодаком», который может удовлетворить свое чувство прекрасного, только держа все под контролем. Исчезло все то, что подтверждало мою новообретенную власть. Глупо. Тупо. Стыдно. Со знакомым раскаянием я позвонила маме, чтобы извиниться. У нас не было ни одной проклятой фотографии всего нашего путешествия.

Ну, не совсем. Была одна фотография. Один зернистый нечеткий снимок трех блондинок, наряженных в радужные сари и завернутых в шали, улыбающихся прохладным ранним утром. За ними возвышается Тадж-Махал. Она была сделана за десять секунд и стоила двадцать долларов.

Я должна благодарить за это маму.

Зов Марокко

Сандра Бернхард

Сандра Бернхард – актриса и стенд-ап комик. Она написала три книги, ее статьи печатались в многочисленных изданиях, в том числе New Yorker, Vanity Fair и Conde Nast Traveler. Она живет в Нью-Йорке с подругой и дочерью.

Я трижды была в Марокко. Поводы для поездки были самые разные, и каждый раз меня приводило туда сильнейшее желание. Вернуться в место, о котором я мечтала, которое представляла себе и по которому тосковала. Ничто не может сравниться с эмоциями, что я испытывала, рассматривая карту Северной Африки. Марокко звало меня, словно я была там в сотне других жизней.

Во время моего второго путешествия в Марокко все было совсем по-другому. Годы спустя после моей первой беззаботной спонтанной поездки я стала матерью. Хотя в душе я все еще оставалась бродягой (с сильной тягой к красивым простыням и первоклассным матрасам), первостепенным стало внимание к некоторым подробностям. Я была помешана на всем органическом, поэтому начала паниковать: чем я буду кормить Сисели (мою дочь), когда мы прибудем в эту страну, где отсутствуют блага современной цивилизации? Я связалась со своей подругой Сумайей, которая должна была принять нас в своем семейном доме в Касбе Танжера.

Сумайя, казалось, растерялась от нашего разговора и просто дала мне свой адрес. Я отправила друзей за органическим детским питанием, молочной смесью и подгузниками. Можно было подумать, что мы собирались на необитаемый остров. Мы упаковали все это в большие коробки, аккуратно завернув каждую бутылку, потом вызвали UPS[19]. Когда их сотрудники прибыли, чтобы все вывезти, я бежала за ними со словами: «Пожалуйста, осторожней. Это ценный груз. Он должен в целости и сохранности прибыть в пункт назначения!»

Потом я присела и немного задумалась об этой поездке и о себе самой. Это было большое путешествие. Я брала с собой всю банду: Сисели, ее няню Вики, которая в возрасте десяти лет эмигрировала из Гватемалы, одна, чтобы воссоединиться со своей живущей в Лос-Анджелесе мамой Анитой (Анита уехала в Америку в поисках работы несколькими годами ранее, чтобы содержать оставшихся дома детей, хотя она знала, что может больше никогда их не увидеть), Митча, моего музыкального директора, и Брин, мою помощницу из Гарретсон-Бич, Бруклин. Мы все отправились в аэропорт имени Джона Кеннеди и сели на рейс до Танжера, следующий через Лондон. Мы выбрали American Airlines, потому что они предоставляют детям различные игрушки и письменные принадлежности, которые могут понадобиться во время долгого полета.

Я настояла на том, чтобы на всем протяжении пути на мне была белая соломенная ковбойская шляпа, и это стало своего рода раздражающим талисманом. На лондонском рейсе я оставила ее на верхней багажной полке, что доставило мне немало проблем: я бегала в поисках специальной службы, которая принесла бы ее мне в зону получения багажа. Ужасно начинать так путешествие, но я не могла двинуться дальше без этой шляпы. Во время всей нашей поездки Брин говорила со своим сильным бруклинским акцентом: «Если вы ищете Сандру, то это та, у которой идет пар из-под ковбойской шляпы».

После ночи в «Хитроу-Хилтоне» мы восстановили силы, сели на другой самолет и отправились в наш пункт назначения. Затруднения продолжались. На марокканской таможне обнаружилось, что Вики «все-таки» нужна была виза. Сумайя и ее отец Абсалим, уже подъехавшие к этому моменту, оставались спокойными: это были люди, которые жили по принципу: «В Америке есть часы, но у нас есть время». К этому моменту мое терпение, которое и так не является одной из моих сильных сторон, стало тоньше бумаги. Но отец Сумайи сказал, чтобы мы все отправлялись домой, а он останется, чтобы все уладить. Я проплакала всю дорогу, думая, что же я буду делать без своей решительной (хотя временами даже слишком) Вики Г.

Мы подъехали к окраине Касбы с шиком и блеском; автомобили остановились, и к нам подбежали одетые в джеллабы джентльмены с тележками, чтобы увезти наш багаж. Семья в главном доме тепло встретила нас всех и тут же преподнесла по стакану «марокканского виски» (мятного чая). Мы сели во дворе при входе, солнце уже садилось. Повсюду зажгли мерцающие свечи, и Сумайя познакомила нас с домочадцами.

Конечно, там была мама, Хадуш, невероятно элегантная и относившаяся ко всем как к родным. Она держала Сисели и сдувала с нее пылинки. Я нервно спросила, доставили ли детское питание. Этот вопрос испортил настроение всем. Дамы косо посмотрели на меня, и я поняла, что они расценили это как блажь. Хадуш обняла меня и сказала: «Мы будем готовить малышке свежую еду. Она не захочет есть ту дрянь, что добиралась сюда дольше, чем вы!»

Она унесла ребенка в глубь дома, на кухню, где главный повар, Хадиша, завернула Сисели в плотную ткань и повязала ее вокруг своих плеч. Маленькое довольное лицо Сисели торчало сверху. Малышка была абсолютно спокойна, пока Хадиша занималась своей работой, прибираясь, помешивая кускус в горшочках на плите, следя за тажинами на огне. Когда она наклонилась, чтобы проверить в духовке питу, у меня перехватило дыхание – я боялась, что Сисели может выскользнуть на пол. Но все было хорошо.

Хадиша продолжала заниматься делами, а я заметила в углу коробку, которую я отправила шесть недель назад. Она была помята и поломана, раскрыта с одного угла. Я с тревогой подошла и заглянула внутрь. Содержимое было нетронуто, но казалось довольно убогим на фоне всех этих свежих продуктов: яиц, лежавших на облицованном плиткой кухонном столе, керамических чаш, полных мандаринов и баклажанов, цукини и инжира, кинзы, помидоров и, конечно же, ароматных специй. Травы высушивали и в каждом доме смешивали по индивидуальному рецепту. Такая смесь – острая, дурманящая, притягательная – называется рас-эль-ханут, что переводится как «хозяин дома». И на фоне этого изобилия стояли мои унылые припасы, на покупку, упаковку и укладку которых я потратила не один час, не говоря уж о шестистах долларах за доставку. Коробка так и оставалась в углу все время нашего пребывания там. Я больше ни разу не взглянула на нее.

Поздно ночью, перед тем как отправиться спать, мы получили весточку от Вики: ее вернут нам на следующий день, после того как будет получено официальное разрешение. Уставшая и расстроенная, я отправилась спать и проснулась ранним утром от первых звуков голоса муэдзина, сзывающего правоверных на молитву. Призыв раздавался из минаретов, он был похож на далекие, но постепенно приближающиеся сирены. Поначалу я испуганно вскочила, но потом снова легла, и голос успокоил меня. Через два дня я просто перестала обращать на него внимание.

Наше пребывание в Танжере также запомнилось нам удивительной едой. Стоит отдать должное кулинарным талантам Сумайи, ее матери и всех дам, приходивших на кухню на рассвете и остававшихся там еще долго после заката. На завтрак мы ели кашу, на обед – свежую рыбу или бастиллу, в четыре часа дня пили мятный чай с медовой выпечкой.

Ужин был настоящим пиром: овощи с кускусом, баранина и тажин со сливами, острые тефтели в томатном соусе, и все это было приготовлено прямо перед трапезой. Иногда мы ели в кухне, иногда во дворе, отгороженном от мира тяжелыми деревянными воротами. К нам часто приходили друзья, чтобы поболтать, перемежая разговор обрывками французских и английских фраз.

В Танжере много экспатов из Америки, Великобритании, Франции. Однажды мы зашли навестить бывшего главу колумбийского наркокартеля, который бежал из страны и теперь тайно жил здесь, наслаждаясь уединенностью и изысканностью Марокко. Он попросту избавился от своего прошлого, о котором здесь вряд ли кому-то было известно.

Абсалим знал в городе всех. Мы следовали за ним по пятам, проводили с ним время и навещали тех, рядом с кем он вырос. Однажды нас пригласил в свое скромное жилище Пол Боулз; на пристенном столе лежала стопка «High Times». Я пожала его слабую руку: «Я счастлива познакомиться с вами».

Он сидел на краешке двуспальной кровати, застеленной простынями с Микки Маусом. «Я счастлив, что могу сделать вас счастливой, дорогуша», – ответил он.

Мы немного пробыли там, поболтав о нынешнем времени и грядущих переменах. Казалось, что для него это был давно заведенный порядок; благожелатели и пронырливые незваные гости давно стали частью его повседневной жизни.

Как-то ранним вечером мы с Митчем и Брин гуляли и забрели в расположенное прямо у Касбы маленькое прокуренное кафе, где только что начали играть музыку. Скрипки, qsbah (флейты), ghita (тонкая гитара), ta’arija (барабаны) и другие музыкальные инструменты воспроизводили классические мелодии Чааби, сливавшиеся с джазом и другими международными стилями. Музыканты смотрели на нас немного настороженно, но все же полностью отдавались игре, мелодии сменяли друг друга, достигали максимальной громкости в кульминационные моменты и почти стихали, так что можно было слышать дыхание людей. Музыканты спросили, не хотим ли мы продолжить у кого-то дома, где мы также можем насладиться гашишем.

Мы оставили щедрые чаевые и попытались поблагодарить их на смеси разных языков: «мерси», «шукран», «иншаллах» (я постоянно, при любой возможности использовала два последних слова). После этого мы решили прогуляться в сумерках, чтобы посмотреть на Средиземное море, Гибралтарский пролив и южный краешек Испании, исчезавшие в темноте. Потом мы пошли домой ужинать.

* * *

Когда мы прилетели в Фес, его красота мгновенно развернулась перед нами. Мы словно перенеслись назад во времени: в городе все выглядело так же, как и пять тысяч лет назад. Солнце освещало своими лучами древний базар, и вскоре мы направились к симпатичному отелю Palais Jamais, расположенному у входа в медину[20]. Мы устроились в наших номерах, все суетились вокруг таращившей глаза Сисели, самой маленькой путешественницы. Она прекрасно справлялась с поездкой и была идеальной туристкой. Мы пошли в бар, где заказали джин-тоник и орехи, готовясь к самому невероятному приключению нашей поездки. По крайней мере, нам так обещали.

Молодой парень, слонявшийся у отеля, предложил нам свои услуги гида. Мы долго торговались и готовы были уже уйти, когда он уступил и принял наше очень щедрое (таковым мы его считали) предложение. Мы отправились на прогулку, оставив малышку с Вики, которая предпочла остаться у бассейна с клаб-сэндвичем, картошкой фри и кока-колой.

Мы пошли в самое сердце Феса. Наш гид повел нас влево, потом резко свернул вправо. Мы шли вверх по лестнице, пробираясь между осликов, нагруженных корзинами с кирпичами, блеющих и бодающихся коз, мимо множества прилавков со всевозможными сортами оливок, берберок с покрасневшими зубами и мужчин, носивших национальные головные уборы. В какой-то момент я наткнулась на ряды с товарами из кожи, где увидела свою любимую сумку: это была кожаная сумочка ручной работы, в которую могут поместиться только кредитные карты, немного наличных и один комплект ключей. Я использую ее и сегодня (хотя она уже изрядно потрепалась), несмотря на недовольство моей подруги Сары. Я храню в ней несколько стареньких дирхамов[21], а также другой памятный хлам.

Немного позже наш юный гид, Мохамед, набрел на «кошерный» ресторан, где мы отлично поели. Я была рада обнаружить, что в Марокко до сих пор живут евреи. Мы продолжили свой путь, и вдруг Мохамед исчез. Мы начали паниковать, искали его везде и бесцельно бродили по базару, где мясники выставили свой товар: козьи головы, требуху, непонятные куски мяса, вокруг которых жужжали мухи. Запах козьих испражнений смешивался с темной пылью, покрывшей все вокруг. Где ты, Мохамед? Мне казалось, что мы в любую минуту можем увидеть рождественскую сценку, настолько происходящее напоминало странный библейский сон.

Наконец, когда у нас уже начались галлюцинации, наш таинственный проводник вновь возник прямо рядом с нами, словно никуда и не отходил. Он смеялся и подмигивал Брин, которая обругала его.

Мохамед повел нас к торговцу коврами, который заставил нас присесть на низкие табуреты и должным образом оценить его гостеприимство, пока его помощники волокли к нашим ногам груды ковров. Мы пили самый сладкий чай из всех, что нам предлагали в этой стране, эффектно налитый из чеканного серебряного чайника в красочные стаканы. Он достал зажигалку и демонстрировал, что ковры изготовлены из чистой шерсти: «Видите, он не горит! Это очень хороший ковер, купите его! Мы доставим его вам, это проще простого. Видите, как плотно я могу свернуть его? Может быть, вы возьмете два – я сделаю вам скидку!»

Я не смогла устоять и взяла оба ковра (когда я, наконец, через шесть месяцев достала их из бумажной обертки, я почувствовала запах базара, козьей требухи, каждой ноги, когда-либо ступавшей по ним… божественно!). Наконец, Мохамед проводил нас на главную дорогу, которая вела к выходу. Уставшие, воодушевленные, веселые, грязные и восторженные, мы ввалились в современный мир, словно прошлое вышвырнуло нас в настоящее. После душа, коктейля и хорошего ужина я уже хотела вернуться сюда вновь.

В гватемальской глуши

Брюс Бересфорд

Брюс Бересфорд – кинорежиссер и постановщик оперных спектаклей. Он был номинирован на «Оскар» как сценарист фильма «Объездчик Морант» и режиссер фильма «Нежное милосердие». Он был режиссером кинокартины «Шофер мисс Дэйзи», в 1 989 году получившей «Оскара» в номинации «Лучший фильм». К другим его работам относятся «Черная сутана», «Преступления сердца», «Двойной просчет» и «Последний танцор Мао». Брюс поставил на сцене Сиднейского оперного театра оперу Андре Превина «Трамвай «Желание», а также оперу Карлайла Флойда по повести Джона Стейнбека «О мышах и людях».

Лос-Анджелес, 1982 год. Я снимал там фильм, как вдруг обнаружил, что из-за неожиданного переворота в студийной иерархии у меня образовалась свободная неделя. Съемки моей картины были приостановлены до тех пор, пока новое руководство не решит, нужно ли вообще ее снимать. А если решение о продолжении работы все же будет принято, они подумают, не надо ли поменять режиссера.

Я подумал, что это отличное время для того, чтобы поехать в Гватемалу. Я давно хотел увидеть руины майя в Тикале. Дело было еще до появления Интернета, так что я посетил местное туристическое агентство и купил три билета на следующий день: для себя, сына (тринадцать лет) и дочери (пятнадцать лет).

Мы заблаговременно приехали в тускло освещенный терминал аэропорта Лос-Анджелеса. Все шло хорошо до тех пор, пока меня не спросили о наших визах. Я думал, что для поездки в Гватемалу они необязательны. Но это оказалось не так. Могу ли я получить визы здесь, в аэропорту? Это невозможно. Их можно получить только в посольстве Гватемалы, расположенном в центре Лос-Анджелеса.

Мы возвращаемся домой в Лос-Фелис. На следующее утро мне дали адрес посольства, и я пораньше поехал в центр, чтобы быть там к открытию, – как я полагал, в девять часов.

Оказалось, посольство находится в захудалом районе города. Каждый второй магазин продавал крепкий алкоголь, улицы были усыпаны мусором, а у прохожих был достаточно жалкий вид. У меня ушло некоторое время на то, чтобы точно определить, где находится здание посольства, а когда мне это удалось, оказалось, что это огромная дыра в земле. Несколько минут я смотрел на нее в полном замешательстве, так как это был, несомненно, именно тот адрес, который мне дал кто-то из сотрудников посольства.

Через несколько минут проходящий мимо латиноамериканец спросил, не ищу ли я посольство Гватемалы. Он сказал, что многие приходят по адресу этой большой дыры. Он не может понять, почему, так как посольство переехало два года назад. К счастью, прохожий знал новый адрес и написал его мне.

Новое «посольство» находилось в нескольких улицах оттуда. Это была всего одна комната в полуразрушенном офисном здании. Хотя в помещении было полно крайне недовольных гватемальцев, ссутулившихся на неудобных стульях, визы в три паспорта были поставлены всего за несколько минут.

На следующий день мы прилетели в Гватемалу, арендовали автомобиль и поехали в старую столицу Ла-Антигуа, которая оказалась одним из красивейших городов мира с потрясающими зданиями, садами, церквями, жилыми домами и площадями, характерными для многих испанских колониальных городов.

Я продолжал прятать от детей напечатанное предупреждение, которое взял в австралийском консульстве в Лос-Анджелесе, призывающее меня «предпринимать повышенные меры безопасности. В Гватемале высок уровень преступности. Жертвами преступников становятся туристы, прибывающие в международный аэропорт и направляющиеся в отели в Ла-Антигуа».

После пары замечательных дней, посвященных осмотру достопримечательностей и общению с очень дружелюбными местными жителями, мы вернулись в город Гватемалу и сели на маленький самолет, летевший в аэропорт рядом с Тикалем. И самолет, и аэропорт напомнили мне снятый в 1939 году шедевр Говарда Хоукса «Только у ангелов есть крылья», неприглядно, но ярко описывающий банановую республику. Я понял, что голливудская версия Центральной Америки не слишком отличалась от правды.

Маленький зал прилета, в котором было всего несколько пассажиров, быстро опустел, и мы остались в компании сомнительной темнокожей девушки. Решив убедиться, что нанятый нами автомобиль подъехал, я спросил, нет ли у нее телефона (ведь это было еще до эпохи мобильных). Она лениво пошарила под скамейкой, на которой сидела, и извлекла старый черный телефон, покрытый пылью. Гудка не было.

– Кажется, этот телефон не работает, – сказал я.

– Не работает, – ответила она, – но ведь вы же сказали: «Нет ли у вас телефона?»

Через несколько минут подъехал нанятый автомобиль. Мы отправились по ожидаемо ухабистой дороге в сторону Тикаля, мой сын был за штурмана. Дочь вслух читала главу путеводителя, в которой настоятельно советовалось не останавливаться в хижинах в самих исторических местах, так как там очень грязно, подают ужасную еду, да и организация в целом сильно хромает. Но я, несмотря ни на что, решил рискнуть, потому что ближайший отель находился слишком далеко.

Как это часто бывает, автор путеводителя ошибался. Условия проживания нельзя было назвать роскошными, но было чисто и уютно, еда оказалась простой, но вкусной, а англоговорящая дама, которая, кажется, отвечала за все, что связано с Тикалем, была рада трем таким замечательным гостям.

Несколько дней мы лазали по руинам, и я делал вид, что мне не страшно подниматься вверх по крутым узким лестницам вслед за своими детьми, а затем идти по узкой крошащейся кирпичной кладке с обрывом по обеим сторонам. В какой-то момент дама, ответственная за все, спросила, не хотим ли мы посетить еще один город майя, расположенный в нескольких километрах отсюда. Я самоуверенно заверил ее, что поблизости нет другого города майя, так как прочитал о майя все, что только смог найти. Я подкрепил свои слова, предъявив местную карту, на которой не было указано ничего подобного.

Она посадила нас в свой «Лэнд Ровер», и мы отправились по колее через джунгли. Примерно через час мы оказались на большой просеке с огромными и почти заброшенными руинами. Несколько мужчин праздно сидели на остатках храмов.

– Как они зарабатывают себе на жизнь? – спросил я, ведь рядом не было ни поселков, ни ферм.

– Они грабят могилы, – ответила дама.

Через несколько дней друзья приветствовали нас в Лос-Анджелесе воплями облегчения.

– Мы так рады, что вы целы, – сказали они, – всюду в прессе твердят о перевороте в Гватемале. В стране беспорядки. Погибли тысячи людей.

Как оказалось, человек с подходяще зловещим именем генерал Хосу Эфраин Риос Монтт захватил власть в стране, и это событие каким-то образом прошло мимо нас. Мы ничего не видели.

Кажется, у меня есть способность находиться среди смуты, не замечая ее. Я был в отпуске в Париже во время бунтов 1968 года и не имел ни малейшего понятия, что что-то не так. Я был в Энугу, в Нигерии, во время военного переворота 1966 года и не заметил ничего необычного.

Возможно, этот странный ген передался мне от отца, Лесли Бересфорда. Когда в 1939 году, в начале Второй мировой войны, его призвали на военную службу, он изумился тому, что это было неотвратимо. Его интересовали исключительно австралийский футбол и крикет. Он читал только спортивные страницы газет.

Тем не менее наше знакомство с Гватемалой было блаженно приятным и спокойным. Все, с кем мы познакомились, показались нам дружелюбными. За исключением девушки с телефоном.

Первая встреча с большим миром

Джим Шармен

Джим Шармен – театральный режиссер и кинорежиссер, создавший более восьмидесяти спектаклей (например, «Так поступают все», который шел в Сиднейском оперном театре в 2009 и 2012 годах) и фильмов, в том числе культовую классику «Шоу ужасов Рокки Хоррора» и Andy X: An Online Musical. Он также является автором книги Blood & Tinsel.

Сидней, 2011 год. Мы с Элаем спокойно сидим на скамейке в парке и тихо разговариваем. Мы часто это делаем. Мне шестьдесят шесть, а ему шесть. Я ищу с ним точку соприкосновения. Спрашиваю у своего крестника, что он помнит о нашем совместном отдыхе в форте Галле, на южной оконечности капельки в Индийском океане, известной как Шри-Ланка.

– Морские черепахи… – застенчиво вспоминает Элай. – И… – с ревом: – Каррр-лууу!

* * *

Сидней, 2010 год. Мои собственные воспоминания об этой поездке начинаются с новостей, встретивших меня по прибытии в аэропорт Сиднея 24 июня, в день политического скандала. В результате стремительного внутрипартийного переворота Джулия Гиллард сменила Кевина Радда на посту премьер-министра Австралии. Попутчики встретили эту смену политического курса неловким молчанием. Один из комментаторов высказал свое мнение, произнеся в сторону: «…они кинули на противень еще одного лидера».

Перед встречей в отеле Galle Fort Hotel с Элаем и его мамой, Элин, я запланировал остановку в Бангкоке. Эта поездка должна была стать тройным удовольствием: она помогла бы отдохнуть Элин, моей соседке и другу-кинопродюсеру, способствовала бы восстановлению моих сил, а для маленького Элая стала бы путевкой в мир за пределами его двора.

* * *

Бангкок. Вид из моего номера в недавно построенном Le Meridien на Суравонг-роуд был невероятным: облицованные коричневато-желтой плиткой храмы-пагоды с одной стороны и пугающе пустынная сумеречная зона ночной жизни с другой. Дух и плоть были притягательными силами Бангкока, но город только приходил в себя после бунтов «красных рубашек» – сторонников изгнанного из страны премьер-министра Таксина Чиннавата. Даже секс-туристов было немного. Я улетел от стремительного австралийского политического переворота и попал в последствия военного путча.

Том Витаякул, мой друг, ценитель искусства и ресторатор, открыл для меня другой Бангкок. Он провел меня по вертикальному лабиринту галереи Бангкокского художественного и культурного центра: головокружительному атриуму, где расположены превосходно отобранные произведения современного искусства. А еще мы отменно питались. Мы заказали традиционную тайскую еду в ресторане Tom's Ruen Urai. Также Том познакомил меня с великолепными утиными «тысячелетними яйцами» по-китайски (мой спутник удовлетворенно махнул рукой: «Вот видишь!»). Мы вкусили их после забега по рынку в поисках игрушек ручной работы для Элая. Напоследок Том рассказал мне о тайской буддистской поговорке, май пен рай – «все это пустяки».

* * *

Галле. Когда я прилетел в аэропорт Бандаранайке в Коломбо, все вокруг напоминало мне тропический Северный Квинсленд. В час ночи аэропорт казался провинциальным и грязным, а обслуживание медленным. Я встретился с Амалем, бойким водителем отеля, и мы начали нашу трехчасовую поездку. В полпятого утра мы должны были прибыть в Galle Fort Hotel.

Амаль вел свой внедорожник по тускло освещенным дорогам с выбоинами. В 2004 году Шри-Ланка пострадала от цунами, а тридцатилетняя война с тамильскими сепаратистами закончилась совсем недавно. Страна только восстанавливалась, и солдаты переквалифицировались в ночную армию дорожных рабочих. Трущобы вокруг оживлялись светом из роскошных храмов. Амаль объяснил, что недавно был день пойя (праздник полнолуния). Наша поездка сопровождалась ярким светом из храмов и шумом голосов празднующих, возвращавшихся в свои деревни.

Вскоре хибары сменились призрачным океаном. Наконец я осознал, что нахожусь на острове, где господствует море. Было нетрудно представить древних богов, поднимающихся из этих бурных волн и требующих молитв или жертв. Мы проехали мимо сингальских гуляк, веселящихся на темной скале. Их силуэты мерцали в лунном свете, качались и переплетались у волн, танцующих у их ног. Я вспомнил, что островитяне знают о море все – о его красоте, щедрости и непредсказуемой ярости, а туристы просто наслаждаются видами.

Galle Fort Hotel привык к прибывающим ночью, и дружелюбный менеджер проводил меня в просторные апартаменты. Я разобрал вещи и с удовольствием забрался в кровать с антимоскитной сеткой и балдахином. Утром я разглядел залитый солнечным светом красивый номер с высоким потолком, по-модному просторный, элегантный и приятный. В моем распоряжении были душевая кабинка, письменный стол и Wi-Fi, телевизора не было. Номер казался идеальным местом для превращения мыслей в идеи, и так оно и оказалось.

Я решил прогуляться после завтрака, чтобы познакомиться с фортом Галле. Я хотел изучить его торговую историю, которая уходит корнями во времена древних греков и арабов и включает в себя сменяющие друг друга португальскую, голландскую и британскую колониальные эпохи. Все это не могло не отразиться на здешней культуре и архитектуре, на обнесенных стенами бастионах, узких средневековых улицах, коттеджах с террасами, где сегодня обитают исповедующие разные религии сингальцы.

Во второй половине дня приехали Элин и Элай. Сделанные вручную деревянный жираф и шелковый слон с тайского рынка околдовали его. Элай вскочил и убежал, размахивая мороженым. Элин отдыхала у бассейна, пытаясь восстановить силы, потраченные на работу и заботу о ребенке. Тем временем Элай установил дипломатические отношения с самыми молодыми сотрудниками отеля, двумя «А»: Арджуной (чье имя означает «рассвет») и Ахмилем («бесценным»).

В сумерках Элай неохотно попрощался с обоими «А» и пошел со мной и Элин на прогулку вокруг крепостных валов. Наступил тот волшебный час, тот момент, который бывает перед тем, как полог ночи окутает черные скалистые мысы и бархатное море. Глядя на этот южный океан, я вспомнил песню «Antarctica starts here».

В последующие дни Элин читала, отдыхала, плавала в бассейне отеля. Я расхаживал по своему залитому солнцем номеру и размышлял. Элай воспринимал Galle Fort Hotel как детский игровой городок, он бегал, веселился и играл с воздушными шарами, которыми его снабжали «А». Мы устраивали однодневные походы, перекусывали на склоне холма и учили Элая ловить рыбу с не поддающихся волнам свай. Мальчику нравилось отпускать черепашат обратно в море и совершать в сумерках прогулки по бастионам, оставляя легкие следы своих крошечных ног на древних местах сражений. Он с восторгом наблюдал, как мускулистые местные жители бесстрашно ныряют с утесов. Вскоре к нашим ежевечерним трапезам на обдуваемых вентиляторами верандах присоединился новый лучший друг Элая, живущая в отеле собака Кала, ленивая, но всеми любимая.

Кала произносится как «карлу», что означает «черный». Так арабы когда-то называли Галле из-за темного цвета скал гавани. Карр-луууу! Это первобытный возглас, слово, которое вибрирует в твоем горле. Элай часто кричал его, когда лазал по бастионам и носился с воздушными шарами по отелю, пока его не ловили Арджуна или Ахмиль и он не засыпал ангельским сном на диване в холле.

У Элая было две основные стратегии поведения. Он мог быть милыми и привлекательным, как горячая булочка с маслом на завтраке в отеле. А мог быть настроен воинственно: вел себя громко и требовал постоянного внимания.

Его детский мир делился на черное и белое, более тонкие оттенки оставались в тени, чтобы проявиться, когда придет время.

Залитая солнцем комната, крепость, остров: они тревожили мое воображение. Пройдет двадцать лет. Элаю исполнится двадцать пять. Элин будет моего возраста. Меня уже не станет. Элай вернется в Galle Fort Hotel, чтобы вновь испытать восторг своей первой встречи с большим миром. Модернизированным отелем управляют Арунджа и Ахмиль. Они среднего возраста. Оба «А» пытаются вспомнить неугомонного ребенка, которого когда-то радовали шариками. Но не могут. Галле теперь оживленный город, и дорога из Коломбо, вдоль которой когда-то тянулись хибары, стала залитой неоновым светом автострадой. Форт Галле превратился в международную туристическую Мекку.

* * *

Сидней, 2011 год. Мы сидим на скамейке в парке, и крик Элая переносит нас назад, в недалекое прошлое. Искатели приключений возвращаются из своих путешествий с сокровищами, и главная награда Элая – единственное слово, «Кала». Оно воскрешает в его воображении далекие крепости, очаровательные отели, животных, скалы и море. Оно вибрирует и пульсирует во времени… «Каррр-лууууу!»

Только самое необходимое?

Джон Сил

Джон Сил родился в 1942 году в Уорике, Квинсленд, а теперь живет в Сиднее, Австралия. Он более тридцати лет работал по всему миру в качестве оператора. Три его фильма, «Свидетель», «Человек дождя» и «Холодная гора», были номинированы на «Оскар», а четвертый, «Английский пациент», получил «Оскар», премию BAFTA и премию Европейской киноакадемии. Также среди его работ: «Гориллы в тумане», «Талантливый мистер Рипли», «Идеальный шторм» и «Принц Персии: Пески времени». Джон получил звание почетного магистра искусств в Австралийской школе кино, телевидения и радиовещания и почетную докторскую степень в Университете Гриффита, Квинсленд. В 2002 году Джон был удостоен Ордена Австралии (общего разряда).

Более тридцати лет я мотался по миру, посещая все континенты и пересекая океаны, разбивая лагеря в отдаленных уголках планеты и теряясь в толпе мегаполисов.

Я редко мог выбирать пункт назначения. Я был австралийским кинооператором-фрилансером, который участвовал преимущественно в съемках международных художественных фильмов и не был уверен в продолжительности своей работы. Поэтому если кто-то мне звонил, я соглашался на любые предложения. Места киносъемок обычно выбирались режиссерами и/или продюсерами, а их выбор зачастую определялся стоимостью и бюджетом фильма.

Я всегда был готов к тому, чтобы «схватить рюкзак и ехать» – куда угодно, от грязных кемпингов до пятизвездочных курортных отелей, от арктических морозов до иссушающей жары пустынь. Я быстро научился минимизировать количество взятой с собой одежды и личных вещей, что было непросто: иногда съемки фильма могут длиться полгода и дольше. И особенно это сложно, если вы решили прихватить с собой жену и детей с их пожитками!

В начале 80-х годов я работал над фильмом, который снимался в окрестностях Сент-Джона, провинция Нью-Брансуик, на северо-востоке Канады. Место было выбрано из-за великолепных осенних красок, и мы арендовали бревенчатый дом на полуострове Кингстон. Когда похолодало и озера, в которых водилась форель, покрылись льдом, наш «австралийский» гардероб пополнился теплой канадской одеждой. Дети посещали местную начальную школу, и, так как наступил сезон охоты, они должны были носить ярко-оранжевые люминесцентные жилеты, когда шли через лес к школьному автобусу. За те месяцы, что мы провели там, дети нашли немало интересных артефактов, которые очень полюбили и просто обязаны были хранить.

Мы уехали из Сент-Джона во время ноябрьской снежной бури и вылетели прямым рейсом в Нью-Йорк.

В Нью-Йорке было необычайно жарко. Вскоре мы должны были посетить официальное мероприятие. Кстати, авиакомпания потеряла одну из наших сумок.

Конечно, это был багаж моей жены, а дети постоянно жаловались на нью-йоркское пекло. Затем мы должны были держать путь в Майами, чтобы проверить оборудование перед следующими съемками в Центральной Америке. У нас не было ни времени, ни денег, чтобы вернуться в Австралию и заново собрать вещи, так что мы провели десять дней на арендованной яхте рядом с Хоуп-Тауном на Багамах, а потом полетели в Белиз, где должны были провести следующие пять месяцев.

К тому моменту у нас накопилось множество сумок со школьными учебниками, сувенирами и разнообразными артефактами, зимней одеждой и охотничьими жилетами, смокингами и вечерними платьями, рождественскими подарками, масками для подводного плаванья и ластами, скрипками и экспонометрами, ботинками для джунглей и сандалиями, рыболовными лесками и картами, таблетками от малярии. У нас была куча чемоданов и большая-большая куча грязного белья. Гора пожитков – просто кошмар!

Именно тогда мы ввели в нашей семье правило: «Ты можешь взять все, что хочешь, но ты обязан будешь это нести».

Теперь наши дети уже взрослые, они легко и уверенно путешествуют по Земле. Прошли те годы, когда они не понимали, что взять с собой, жаловались на погоду и хотели домой, чтобы сходить к другу на день рождения. Они знают, как в спешке собрать вещи, как минимизировать их количество, могут предвидеть, какая одежда потребуется. Они пробовали еду многих народов и способны не заблудиться в незнакомом городе. Я думаю, что это те знания, которые невозможно получить в школе.

Но все же я до сих пор волоку домой битком набитые чемоданы из разных уголков мира. Еще одно пальто, потому что мне стало холодно, куча сценариев, чтобы почитать, мои обожаемые журналы о яхтах и, конечно, какая-то деталь лодочного оснащения – удачная покупка в каком-нибудь отдаленном уголке планеты. Как-то раз я выкинул сумку грязного белья, чтобы освободить место для этих сокровищ…

Всем, кто собирает вещи в поездку, я советую придерживаться принципа: «чем меньше – тем лучше».

Но иногда даже я про это забываю.

Как по маслу

Энтони Эдвардс

Последние тридцать три года Энтони Эдвардс является профессиональным притворщиком. Большинство помнит его, как «Гуся» в «Лучшем стрелке», Гилберта в «Мести придурков» и доктора Грина в «Скорой помощи». Он отец четырех детей и женат первый и единственный раз. Родился в Санта-Барбаре, был младшим из пяти детей. В самом раннем возрасте родители приучили его путешествовать. Энтони посвящает свободное время сайту www.shoe4africa.org, организации, которая пытается повлиять на уровень здравоохранения и образования в Африке при помощи спорта.

Что будет, если откажут оба двигателя?

– Не волнуйтесь, он скользит как по маслу.

Это не совсем то, что хочется услышать о самолете, на котором вы будете год перемещаться со своей семьей вокруг света. Но Лен Райли, наш пилот, вел себя очень уверенно, всем своим видом показывая, что его работа – сделать так, чтобы мы никогда не попали в ситуацию, когда скользить как по маслу станет единственным вариантом. Он и второй пилот, Орландо Морено, позаботятся о полете. Я мог с ужасом думать об этом путешествии, сконцентрироваться на наихудшем варианте развития событий и оцепенеть от невозможности что-либо сделать. Или мог довериться, посмотреть на ситуацию со стороны и сосредоточиться на том, что это станет лучшим приключением всей моей жизни.

Мы – семья с четырьмя детьми. Осенью 2006 года нашему младшему, Поппи, было четыре года, Уоллис пять, Эсме девять, а старшему, Бейли, двенадцать. Моя жена Жанин создала, развила и продала очень успешную косметическую компанию. Я восемь лет играл невезучего, но отзывчивого доктора Грина в сериале «Скорая помощь». Теперь мы жили в Нью-Йорке. Старшим детям предстояло перейти в среднюю школу, так что сейчас был подходящий момент, чтобы вся семья отдохнула и отправилась в путешествие вокруг света. Мы, шестеро, и еще два учителя собирались посетить тридцать стран за триста десять дней.

Как я уже говорил, Лен Райли вел очень уверенно, и мы доверяли ему. Он был пилотом, выросшим на Аляске, где в подростковом возрасте «одалживал» самолет, словно это была папина машина. Лен родился для того, чтобы летать. Когда ты находишься рядом с человеком, который занимается тем, что действительно любит, это очень вдохновляет. Поэтому мы спросили Лена, не хочет ли он поучаствовать в нашем приключении, и ничуть не удивились, когда он засиял и сказал: «Да, думаю, я могу этим заняться».

Мы вылетели из нью-йоркского аэропорта Уэстчестер в двенадцатиместном «Челленджер-601», битком набитом чемоданами, книгами, материалами для рукоделия и инструментами. Мы даже прихватили с собой электронное пианино (мы избавились от него в начале пути, так как поняли, что уроки игры на фортепиано придется отложить). Мы немного напоминали семью Клампеттов[22], уезжающих из Беверли-Хиллз, даже, скорее, Клампеттов, поживших в Беверли-Хиллз, купивших самолет и думающих, что они какое-то время проведут жизнь в дороге.

Все наши дети учились в вальдорфской школе, где учебная программа основывается на идее, что чтение, письмо, математика и науки должны изучаться при помощи ума, сердца и рук. Благодаря помощи двух замечательных учителей мы могли интегрировать эту идею в маршрут нашего путешествия. Учебная программа седьмого класса предполагала основательное изучение Ренессанса, так что после незабываемого посещения одного из чудес света, Мачу-Пикчу, мы отправились во Флоренцию, чтобы дети могли начать свой учебный год в самом сердце Ренессанса. В Италии Уоллис исполнилось шесть, и, думаю, наша идея пришлась ей по душе: наверно, она рассчитывала, что все мороженое в мире будет таким же вкусным. Это должен был быть великолепный год. Впереди нас ждало несколько дней рождения.

Мы планировали, что хотим посмотреть, основываясь на нескольких источниках. Мы обнаружили, что «Семь чудес света» интерпретируются очень по-разному. Есть природные и рукотворные чудеса. Мы объединили их и в результате получили список, состоящий из Мачу-Пикчу, Колизея, афинского Акрополя, египетских пирамид, Серенгети, Тадж-Махала, Ганга, Ангкор-Вата, Улуры (Эре-Рок), Киото, Великой Китайской стены, Лхасы и Петры – это одни из самых известных мест. Мы также воспользовались списком «1000 вещей, которые надо увидеть, прежде чем умереть», и задумались о праздниках и событиях, происходящих в определенные времена года. К ним относятся праздник Тет во Вьетнаме, миграция животных в Африке, посещение «ледяного» отеля в Заполярье, религиозные обряды монахов Луангпхабанга, индуистские фестивали в Индии, буддистские праздники в Гималаях, праздники в балийских храмах и рамадан в Каире. В этом году у нас не осталось почти ни одного свободного дня. К счастью, у нас было время и был самолет, который мы могли использовать как дом на колесах. Мы могли не беспокоиться о стыковках рейсов, ограничениях по весу багажа и потерянных сумках, и останавливаться в уединенных местах.

Отец всегда хочет, чтобы его семья была в безопасности. Знания, которые ты можешь получить в ходе путешествия, требуют исследования неизвестного. Спонтанность стимулирует и бросает вызов ожидаемому, благодаря чему открываются новые перспективы. Это приключение должно было забросить нас в достаточно отдаленные уголки мира. Врачи могут напугать вас инфекционными заболеваниями, прививками и недоступностью медицинской помощи. Нас успокаивало знание того, что Лен и Орландо могут доставить нас на самолете в любой медицинский центр.

Будь готов к худшему, но наслаждайся лучшим – больше всего я уважаю в наших замечательных пилотах эту позицию. Они трепетно относятся к силе природных стихий. Они понимают ограничения самолетов, на которых летают. Большие ошибки обычно являются суммарным результатом множества мелких просчетов, и это в итоге приводит к провалу. Нужно всегда обращать внимание на детали. Когда наши пилоты качественно выполняют свою работу, кажется, что это очень легко. Они всегда добиваются успеха.

Одним из наших пунктов назначения была маленькая гималайская страна Бутан. К ее уединенному аэропорту, расположенному на большой высоте, можно было подлететь только с одной стороны. Мы снижались между покрытыми снегом вершинами, выполняя ряд маневров. Казалось, что высочайший горный массив на Земле вот-вот проткнет иллюминаторы своими пиками. В тот момент я посмотрел на кабину пилотов, Лен и Орландо выглядели спокойными и сосредоточенными. Теперь я понимал, почему тремя неделями ранее Лен и Орландо занимались на авиасимуляторе, снова и снова пролетая по этому пути, чтобы получить сертификат на приземление в Бутане. Когда у тебя есть только одна попытка, не должно быть никаких сюрпризов. Надо всегда быть готовым. Хорошие пилоты не экспериментируют и не ставят опыты, когда в салоне находится семья.

Еще одна проблема кругосветного путешествия команды из десяти человек – организация. Таможня, заправка топливом и волокита в аэропортах – вот лишь некоторые из помех. Мы, в общем-то, не планировали, что нам придется давать взятки, но Лен знал, что на всякий случай лучше приберечь немного наличных. В тот день, когда мы прибыли в Гану, аппарат, который распечатывал наши визы, «почему-то» перестал работать. У нас был выбор: ждать до следующего дня или забрать шесть виз и «оставить деньги» за оставшиеся четыре. Два месяца спустя мы сделали запланированную ночную остановку, чтобы дозаправиться в Мьянме. Лен вернулся в самолет после долгих переговоров и пошел к коробке с наличными. Зная, что в то время обстановка в стране была очень нестабильной, оказалось, что лучше не спорить, а отдать деньги за топливо и как можно быстрее вновь подняться в воздух. Говорят, что англичане познакомили Индию с бюрократией, а индийцы довели ее до совершенства. Когда мы были в Индии, оформление невероятного количества документов (результат того, что в стране слишком много различных ведомств, контролирующих полеты, а также быстрого роста индустрии авиаперевозок) заставило Лена поседеть. Я никогда не видел на его лице такого облегчения, когда через месяц мы покинули индийское воздушное пространство.

Голос Лена по громкой связи звучал очень официально, словно он был командиром экипажа самолета коммерческой авиакомпании. Во время путешествия мы шесть раз пересекли экватор. Каждый раз он говорил: «Леди и джентльмены, пожалуйста, займите свои места, так как мы приближаемся к экватору. Мы должны быть готовы к столкновению». Дети немного боялись, а самолет, конечно, подпрыгивал (незначительно).

Это было довольно весело, а он оглядывался на нас с ухмылкой и рассказывал о тайнах природы.

Единственным плохим полетом за все путешествие был тот, когда Лен не летел, и мы вынуждены были нанять маленький двухмоторный самолет, чтобы вернуться в Йоханнесбург из охотничьего домика. Когда мы влетели в большую грозовую тучу и из-за турбулентности сумки в буквальном смысле слова подпрыгивали до потолка, я думал, что Лен никогда бы не отправился по маршруту, ведущему в шторм. В довершение всего во время приземления в Йоханнесбурге в лобовое стекло со стуком врезался ястреб.

Когда мы улетали из Нью-Йорка в сентябре, мы в принципе знали, где будем ночевать до конца декабря. Так что в течение первых нескольких месяцев, пока дети по утрам были заняты уроками, Жанин (мастер Интернета) и я планировали оставшийся год. Сперва мы уточняли у Лена, можно ли добраться в намеченное место, что было реально в девяносто девяти процентах случаев, а потом продолжали заполнять календарь. У нас также был туристический агент, Мишель Кук, которая всегда помогала, если у нас не получалось организовать проживание в отеле или арендовать дом. Высококвалифицированная команда продумывала все детали, и без выхода в Интернет это было бы практически невозможно.

За время нашего путешествия мы выработали собственный ритм. Дети – отличный барометр, показывающий, что вы хотите слишком многого и чересчур усердствуете. Перепады настроения утомленных детей быстро учат вас корректировать ожидания. Очень скоро мы пришли к плану «что-то одно в день». Учеба с утра и приключение во второй половине дня – отличное расписание. Уровень восприятия и осознанность повышались. Но нам не хватало удобства и комфорта типичного дня, проведенного дома. Уверен, что люди пресыщаются во время путешествия, потому что они просто-напросто переутомляются, пытаясь объять необъятное. Окружающая обстановка постоянно менялась, и вскоре мы поняли: чтобы с удовольствием проживать каждый день, нам нужно несколько замедлиться.

В день, когда мы были в дикой местности национального заповедника Масаи-Мара в окружении большого стада слонов, матерей и малышей, заботившихся друг о друге и занимавшихся своими обычными делами, я заметил, как увлечены и восхищены все наши дети. Они сидели в открытом автомобиле, потеряв дар речи. Потрясающая энергетика, ощущение связи с волшебством земли были практически осязаемыми. Вот почему мы отправились в путь, мы получили незабываемые приключения в любом уголке планеты, где только мечтали побывать.

Мы хотели увидеть мир. Мы хотели, чтобы наши дети познакомились с другими культурами со своей собственной точки зрения. Мы хотели запастись впечатлениями, чтобы воскрешать их памяти, когда это потребуется. Путешествие закладывает основу жизни. Ты должен быть открытым и не бояться. Быть готовым ко всему и уметь просчитывать ситуацию на шаг вперед. Но, прежде всего, знать, что ты не можешь держать под контролем все. Всегда может произойти что-то неожиданное и тебе потребуется справиться с этим и снова найти свой путь.

Утром 10 мая мы были в Пекине. Пока дети учились, Жанин позвонил незнакомец с мобильного телефона Орландо и сказал, что у Лена серьезный сердечный приступ. Орландо делает ему искусственное дыхание, и они ждут «Скорую помощь» на Великой Китайской стене. Мы понеслись, чтобы встретиться с ними в больнице. Но врачи ничем не могли помочь. Это было последнее утро Лена.

Мы были в шоке, словно у нас выдернули ковер из-под ног. Мы должны были забыть о своей скорби и сконцентрироваться на том, чтобы отправить останки Лена его семье.

У нас получилось сделать все необходимое. Сотрудники посольства очень нам помогли. Орландо как второй пилот и друг Лена показал себя с лучшей стороны.

Нашим первым импульсом было прервать путешествие и вернуться домой. Как мы могли продолжать путь без одного из наших лидеров, ставшего членом семьи? Но вскоре мы осознали, что если бы мы отказались от дальнейшего маршрута, это расстроило бы самого Лена. Он посвятил столько времени и энергии, чтобы прокатить нас вокруг света! Он уехал из дома, чтобы сделать это.

Мы путешествовали еще два месяца, как и планировали. Нас ждали невероятные приключения, достопримечательности, открытия и люди, заставившие нас задуматься и понять, насколько удивительно разнообразна планета, на которой мы живем.

Я очень рад, что дочь Лена была с ним, когда мы жили в Новой Зеландии, Австралии и на Бали. Он так гордился ею. У меня есть отличные фотографии: на снимках Фраи сидит с Леном на мотоцикле во Вьетнаме, и он улыбается во весь рот. В июне Лен собирался выдать дочь замуж в Греции.

Путешествие было, ни больше ни меньше, событием, вмещающим в себя целую жизнь, полную наблюдений и впечатлений. Но что на самом деле навсегда останется с вами – это моменты, пережитые вами с людьми, которые были рядом. Я часто думаю о том, какими храбрыми искателями приключений были мои дети. Как мне повезло, что у меня такая умная и любящая жена, мой спутник жизни и человек, который заботится о всеобщем благополучии. Два учителя, Молли и Шарлин, занимавшиеся образованием детей в самых разнообразных учебных комнатах, какие только можно представить. Лен и Орландо, которые обеспечивали нашу безопасность в небе и показали себя самыми порядочными людьми на Земле.

Я всегда буду заботиться о том, чтобы члены моей семьи были в безопасности, когда они изучают мир и раздвигают границы. Я часто думаю о том, как бы Лен поступил в том или ином случае, чтобы убедиться, что я все делаю правильно.

Когда перед путешествием мы покупали самолет, помню, как Лен сказал, что нам стоит установить бортовую систему предупреждения столкновений. Это стоило недешево, но Лен настоял на том, что система должна быть, даже несмотря на то, что она вряд ли нам когда-нибудь понадобится.

Во время нашего последнего полета, когда мы шли на посадку в Оксфорде, штат Коннектикут, после трехсот десяти дней путешествия, раздался сигнал системы предупреждения. Какой-то маленький самолет выписывал кренделя на нашем пути. Пилоты включили двигатели и поднялись выше. Мы избежали столкновения. Все было прекрасно. Лен сделал все, что он нам обещал. Он оберегал нас до самого конца путешествия.

Острова в беде

Дэн Букатинский

Дэн Букатинский – сценарист и звезда хита независимого кинопроизводства 2001 года комедии «Парень хоть куда», где также играли Адам Голдберг, Кристина Риччи и Лиза Кудроу. В 2003 году Дэн в партнерстве с Кудроу создал компанию Is or Isn't Entertainment, больше всего известную своим сериалом для телеканала НВО «Возвращение» (номинирован на «Эмми») и популярным документальным сериалом для телекомпании NBC «Родословная семьи». Помимо ролей в своих собственных фильмах, Букатинский сыграл в десятках других кинокартин и телесериалов, в том числе «В простом виде», «Анатомия страсти», «Умерь свой энтузиазм», «Под солнцем Тосканы» и «Противоположность секса». Букатинский приложил руку к созданию шоу Afterbirth: Stories You Won't Read in a Parenting Magazine, а издательство Simon & Schuster выпустило его автобиографические истории о родительстве. Он живет в Лос-Анджелесе со сценаристом Доном Русом, который является его спутником жизни уже семнадцать лет, и их двумя детьми, Элайзой и Джоной.

Я вырос в городе, поэтому именно в городе всегда чувствовал себя как дома. Я мог бы сказать, что это из-за моей любви к культуре и потребности находиться рядом с музеями и театрами. Но это чепуха. А если начистоту, я всегда страдал от синдрома нарушения внимания, и мысль о том, что я отправлюсь в путешествие в открытую сельскую местность, всегда вызывала у меня одновременно скуку и панику. Мне нравится быть туристом, но я не люблю, когда ко мне относятся как к туристу. Мне нравится часами бродить по улицам зарубежных городов, углубляясь в районы, где язык и еда мне незнакомы. А настоящая сельская местность? Нет, спасибо. Крупные города, небольшие городки или, ладно уж, поселки. Вот что мне надо.

Поэтому когда я встретил своего супруга, Дона, и он сказал, что владеет старой фермой в часе езды к северу от Дублина, я, помнится, отнесся к этому скептически: «Правда? Как так? Или, что более важно, зачем?» Закончив колледж, Дон уехал в Ирландию, чтобы заботиться (в основном выносить утки) о своих престарелых двоюродных бабушке и дедушке. Они жили на вековой ферме в маленьком округе под названием Гранджбеллью. Я дразнил его: «А почему ты просто не купил билет на поезд и рюкзак, как все остальные выпускники колледжа?» Но когда его родственники наконец отошли в мир иной, Дон унаследовал дом. Вот тебе и шуточки. Мы, со своими рюкзаками и билетами на поезд, не унаследовали ничего, кроме вшей из молодежного хостела в Авиньоне.

По некоторым причинам я не стремился посетить этот дом. Мои родители были высокомерными аргентинцами, я много путешествовал по Южной Америке и Европе, а Ирландия меня никогда не привлекала. Она казалась мне слишком пустынной и слишком католической страной, к тому же чересчур зеленой. Но Дон был крепко связан с Ирландией, как я с Буэнос-Айресом, и мне пора было увидеть ее своими глазами.

Первый раз в своей жизни я прибыл в Дублин в один из дней 1995 года, ранним утром. Когда мы приземлялись, я разглядывал через иллюминатор океан зеленых фермерских земель и почти сразу же затосковал. Но потом что-то произошло. После приземления мы проехали через самые зеленые поля, которые я видел в своей жизни, мимо холмов с овцами, коровами и лошадьми. Местность казалось просторной и девственной. Да, именно «девственной». Здесь не было высоток и торговых центров, строек и заводов. И да, вокруг все было зеленым, очень-очень зеленым. Я высунулся в окно и глотал прохладный, невероятно чистый ирландский воздух. Я был влюблен.

В течение следующих лет мы несколько раз приезжали в дом в Гранджбеллью. Когда я открывал парадную дверь, я неизменно чувствовал заплесневелый запах фермерского дома. Свежескошенное сено, собранное в стога на поле, старомодный дисковый телефон, очаровательный черно-белый телевизор всего с тремя каналами (кажется, по всем крутили «Друзей»). Мы сидели за кухонным столом, пили чай с серым хлебом, слушали ирландское радио. Я с трудом узнавал нового себя: я пел песню Danny Boy[23] коровам на поле и с головой погрузился в ирландскую сельскую жизнь.

Я очень привязался к притягательно-старомодному, хотя и скромному фермерскому дому. К слову, в прошлом веке в нем располагалось городское почтовое отделение. В каждой комнате были большие каменные камины. На участке находились загадочные сараи, которые меня так и тянуло исследовать. В них я находил старые ободы, маслобойки и молочные бидоны. Я бежал наверх, вытягивал одеяла из скрипучих старых сундуков и улыбался распятиям, висевшим на стенах уже много лет.

Спустя несколько лет, в сентябре, мы еще раз приехали в Гранджбеллью и действительно почувствовали себя так, словно вернулись «домой». Как только мы вошли в дом, я тут же улыбнулся. Мой разум отдыхал от суматохи жизни и работы, от стресса; воздух казался мне свежее, небо голубее, а поля зеленее.

Как быстро все может поменяться. На следующий день мы поехали на пляж Блэк-Рок, дорога уходила прямо в песок. Мы вылезли из машины и отправились исследовать уединенный пляж. Когда же мы вернулись к автомобилю, то поняли, что он завяз. Колеса крутились, но машина не двигалась. Так мы просидели несколько часов, сокрушаясь нашей неудаче. В конце концов при помощи местного жителя мы вытолкали машину.

На следующее утро мы с Доном решили поехать в Голуэй. Путь от восточного побережья до западного должен был занять пять-шесть часов, но мы с удовольствием предвкушали поездку через залитую солнцем сельскую местность. Примерно в обеденное время мы проезжали через очаровательный поселок Кловерхилл, расположенный примерно в десяти километрах от Кавана. Дон не хотел останавливаться. Он всегда прагматично относился к путешествиям и хотел, чтобы мы ели прямо на ходу и побыстрее добрались до Голуэя. Я же более романтичен: «Я проделал весь этот путь не для того, чтобы заказывать еду в автокафе, в каком-нибудь «Бургер-Кинге»!» Я разыскивал старый и привлекательный паб и остановился на Olde Post Inn («У них есть торт с инжиром!»).

Мы шли вдоль шведского стола, наваливая на тарелки различные мясные закуски и овощи. Я взглянул на экран телевизора над баром и заметил, что в новостях говорят о Нью-Йорке. Я снова посмотрел на горошек, морковь и кукурузу в майонезе (и это называется «салат»?), потом снова на экран, стараясь переключить внимание. Не очень понимая, что я только что увидел, я потянул за собой Дона, чтобы подойти поближе.

– Что это было? – спросил он.

Теперь внимание каждого, кто находился в пабе, было приковано к телеэкрану. Это не укладывалось в голове. Самолет врезался в башни Всемирного торгового центра? Сначала мы подумали (как и комментаторы), что этого просто не может быть. Пока это не случилось. Прямо у нас на глазах.

Мы стали свидетелями того, как второй самолет влетел прямо в башню. Мы ничего не понимали. Мы наблюдаем начало конца света? Мы были на острове, далеко-далеко, а это происходило через океан, на другом острове, в городе, где я родился. Я хотел бросить все и бежать, именно так поступают люди, когда их близкие оказываются в опасности. Как бы я хотел, чтобы самой крупной нашей бедой было вытягивание автомобиля из песка на Блэк-Рок!

Мы с Доном поставили тарелки обратно на стол. Пришло время отправляться домой. Но где был дом? Мы молча побежали к автомобилю и поехали обратно в Грандж-беллью. Я пытался позвонить родителям в Бруклин, но все телефонные линии США были заняты. Все авиарейсы в США отменили. Мы не могли вернуться.

Было очень мучительно находиться в отрыве от страны в этот непростой период.

Я всегда верил в старую поговорку – «дом там, где сердце». Но наши сердца определенно находились в США, где мы оставили свои семьи, своих друзей, своих коллег и свой патриотизм. Мы удивились, что новости не были такими проамериканскими и произраильскими, как те, к которым мы привыкли дома. Мы еще больше затосковали по родине.

В пятницу на той неделе была объявлена минута молчания. Все автомобили съехали с дороги. Это было трогательно, но, как ни странно, я почувствовал себя еще более одиноким. Мы остановились пообедать в пабе и обнаружили, что плачем, слушая новости. К нам подошла приятная ирландская пара и выразила соболезнования «нашей беде» – так ирландцы говорят о смерти родственника. Да. Именно так. Помимо буквальной потери жизни, это была смерть чего-то большего, более глубокого.

С тех пор прошло десять лет. У нас с Доном двое детей, которые никогда не ездили с нами в наш дом в Ирландии.

Теперь пришло время. Говорите ли вы о стране или о себе, чтобы сердце исцелилось, нужно многое сделать. В то время как строительство на Граунд-Зиро[24] продолжается, воспоминания о том, каково это переживать национальную трагедию так далеко от дома, начинают тускнеть. И когда я планирую поехать в Ирландию в грядущем сентябре[25] (в десятилетнюю годовщину трагедии 11 сентября), я ощущаю былую, знакомую тягу к ирландским пейзажам, теплоте местных жителей, запаху нашего дома. Да, я чувствую почти головокружительное предвкушение того, как привезу своих детей «домой».

Ну ладно, нет. Может быть, «дом» – не лучшее слово, чтобы описать это. Сомневаюсь, что я все еще верю в «дом там, где сердце». Думаю, что я пришел к пониманию, что дом – это просто дом. А когда мы путешествуем, мы – туристы, даже в нашем маленьком фермерском доме в Ирландии. И это нормально.

Дженнифер

Джейс Александр

Джейс Александр – кино-, теле- и театральный режиссер и продюсер. Помимо всего прочего режиссер первых сезонов сериалов «Черная метка», «Дорогой доктор» и «Хранилище 13», где он также выступил в качестве исполнительного сопродюсера. Джейс снял еще несколько сериалов, а также более ста выпусков телешоу, идущих в прайм-тайм. Джеймс – один из основателей театральной компании Naked Angels. Он живет в Доббс-Ферри, штат Нью-Йорк, с женой, актрисой Мэдди Кормэн, и тремя детьми: Изабель, Маком и Финном.

Летом 1992 года мы с моей лучшей подругой Дженнифер путешествовали через всю страну, от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса. Я уже поработал какое-то время актером и теперь направлялся в киношколу. Она отправилась в путь ради самого пути, так как хотела посмотреть на другие штаты. На седьмой день я случайно подрезал фуру. Когда я решил извиниться, водитель грузовика (цензурно выражаясь, болван с собранными в хвост волосами) начал угрожать мне ножом и попытался разбить стекло, но я быстро успел его поднять. Затем этот сумасшедший еще пятьдесят километров преследовал по Вайомингу наш приземистый грузовичок, взятый напрокат в Ryder.

Дженнифер считала почти каждого встречного потенциальным ненавистником евреев и убийцей, и это происшествие только подкрепило ее теорию. Мы спорили об этом всю дорогу до Коди. У меня кололо в глазах, фонарей не было. Темный участок пути в сто шестьдесят километров кишел лягушками и другими созданиями, которые выскакивали прямо перед нашим желтым грузовичком.

– Не все люди плохие, только потому что они другие! – кричал я, словно актер в социальной рекламе.

– Они ненавидят нас! Я хочу домой! – орала она в ответ.

Я просто не мог понять этот страх. Перед нами была вся жизнь, как (прошу прощения за примитивную метафору) этот длинный участок дороги. Я говорил ей, что все будет хорошо, но на самом деле я говорил это себе. Конечно, я знал, что бояться можно многого. Главное – держаться за руль обеими руками.

В конце зимы 1997 года я был тридцатитрехлетним жителем Нью-Йорка, чья режиссерская карьера только начиналась. В 1993 году я закончил Американский институт киноискусства, и мне повезло выступить одним из режиссеров сериала «Закон и порядок». После этого я работал в других телесериалах, и к 1997 году у меня была постоянная работа режиссера отдельных серий. В тот же год у моей лучшей подруги Дженнифер диагностировали БАС (боковой амиотрофический склероз), также известный как болезнь Лу Герига.

Мы с Дженнифер дружили с первого курса в Нью-Йоркском университете, но еще больше сблизились в годы становления нашей театральной компании, Naked Angels. Она была моим доверенным лицом, моим мотиватором, моей правой рукой. Она была моей лучшей подругой.

Я не мог, просто не мог принять прогноз врачей: почти все, страдающие БАС, умирают в течение пяти лет после постановки диагноза. Я обещал ей, что с ней все будет по-другому, что вместе мы преодолеем болезнь, победим ее вопреки ожиданиям медиков. Но через два года болезнь проявилась сильнее. Заболевание негативно сказалось на двигательной функции, а затем и на дыхательной. К концу 2000 года Дженнифер постоянно была подключена к аппарату искусственной вентиляции легких и оказалась прикована к постели. Я чувствовал себя бесполезным и виноватым. Я во всех отношениях был рядом с ней, когда она меня об этом просила, но я мог только беспомощно смотреть, как она угасает.

Ее сестры Валери и Мередит вместе с ее подругой и соседкой по комнате Джулианной начали полномасштабную войну и создали «Проект БАС». Организация собрала миллионы и оплатила работу лучших ученых, чтобы те нашли лекарство от коварной болезни. Одновременно сестры решили, что следует снять фильм, который расскажет историю Дженнифер, а также поможет повысить осведомленность об этом заболевании и работе «Проекта БАС».

И хотя к началу 2001 года я стал успешным телережиссером, отсутствие на тот момент заслуг в области кино лишило меня возможности снимать этот фильм. Но я боролся изо всех сил, ходил на одни переговоры за другими, и благодаря настойчивым уговорам со стороны Дженнифер телекомпания CBS все же дала добро.

Конечно, для меня это не было работой. Это было миссией. Пока Дженнифер еще была жива, я должен был создать фильм, которым она могла бы гордиться, фильм, который рассказал бы ее историю так, как хотела она.

Мы начали производство весной 2001 года. Потом нас огорошили: мы должны снимать в Торонто.

Торонто?! Какого черта?! Дженнифер всю жизнь прожила в Нью-Йорке. Она была настоящим жителем Нью-Йорка, она не умела ни готовить, ни водить автомобиль и считала любого человека за пределами Большого Нью-Йорка потенциально опасным «чужаком». А теперь мы должны были иметь дело с целой страной подобных.

Канадцы – замечательные люди, но трамваи, «извините» через каждое слово и растягивание гласных – это попросту не Нью-Йорк. Конечно, можно было бы преодолеть наши предубеждения, но это повлекло бы за собой кучу серьезных проблем. Как бы я мог имитировать внешний вид, вероятно, самого известного города в мире? Как бы я мог собрать съемочную группу, которую хотел?

Нам сказали, что в нашем актерском составе может быть только пять американцев. Просто потому, что канадский профсоюз актеров никогда не разрешит большее количество. Никогда. Но Дженнифер не собиралась соглашаться с этим. Было слишком много актеров, которых она знала и любила. Она хотела, чтобы они участвовали. Так что мы боролись. И победили. К тому времени, как мы начали съемки, у нас было шестнадцать актеров американцев. Такое не удавалось никому, ни до, ни после.

Актерский состав не имел себе равных, если говорить о телефильмах. В него входили Лора Сан Джакомо (великолепно сыгравшая Дженнифер), Аннабелла Шиорра и Джейн Качмарек (в ролях Мередит и Валери Эстесс) и «звездный» состав исполнителей ролей второго плана: Эди Фалко, Мариса Томей, Джулианна Маргулис, Роб Морроу, Фишер Стивенс, Камрин Менхейм, Винсент Спано и Скотт Вульф. Моя жена, Мэдди Кормэн, сыграла Джулианну, а моя мать, Джейн Александр, – мать Дженнифер.

В первый день я снял пару сцен на Квин-стрит. Это казалось хорошей идеей, так как она напоминала шумные улицы Нью-Йорка. Но все же я получил большую взбучку за то, что в кадр попали вездесущие трамвайные провода. Теперь подобные вещи очень легко исправить при помощи компьютерной графики, но тогда это было большой проблемой. Самое смешное, что обвинения в том, что мой фильм выглядит недостаточно «нью-йоркским», я получил от тех самых руководителей, которые заставили меня снимать его в Канаде. Это было… Ну ладно, я просто узнал, что решения начальства не лишены иронии.

В общем-то, в Торонто работало несколько невероятно талантливых ребят. Но выбор был мал, а в разгар сезона он становился еще меньше. Во время моих первых съемок в Торонто (позже я успешно сниму там два эпизода, которые войдут в телесериалы) я получил группу из талантливых людей и… не очень. Но как человек, привыкший к темпу и кипучей деятельности кинематографистов из Нью-Йорка, я был немного растерян. Как язвительно заметила Джейн Качмарек, «знаешь, эти канадцы, они и правда достойны третьего места…» Конечно, она просто шутила. Но когда мой первый помощник режиссера в очередной раз говорил «извините», когда извиняться было абсолютно не за что, меня это выводило из себя.

Все же, когда я совладал со своим гневом, я обнаружил, что Торонто – изумительный город. Там были великолепные рестораны и замечательные музеи. Невероятное количество мест, подходящих в качестве съемочных площадок. Озеро Онтарио, побережье которого тянулось на много километров. И люди действительно оказались невероятно вежливыми.

Это была работа мечты, и я чувствовал, что никто кроме меня не мог бы стать режиссером этой истории. Я вложил всего себя без остатка, чтобы гарантировать, что это именно то, на что надеялась Джен. Ни над чем в жизни я не работал так усердно. Это был мой подарок ей, а возможность снимать этот фильм была ее подарком мне. Но съемки нельзя было назвать легкими. У нас было очень мало денег и времени, а мне постоянно приходилось вести бои со студией. Я был молод, и да, это был мой первый фильм. Но я точно знал, чего хотел, и я знал, как снять прекрасные эпизоды и рассказать историю так, как хотела бы рассказать ее Джен.

Мне оставалось только выгнать из студии критикующее меня начальство. Однажды, после того как руководитель, которую я называл «драконшей», настояла на том, чтобы я консультировался с ней перед подсчетом расходов и съемкой любого эпизода, я кое-что задумал. Я привел ее в соседнюю комнату, где нас могли слышать актеры и съемочная группа, и взорвался. Я кричал на драконшу, чтобы она «отцепилась от меня» и дала мне снимать фильм. Я скандалил и сыпал проклятьями, швырнул стул, пытаясь ругаться как можно громче. После этого драконша оставила меня в покое. Пока не начался монтаж. Но это уже другая история.

Это закончилось так: Дженнифер умерла через два года после выхода фильма. Я не смог спасти ее. Никто из нас не смог. Но она продолжает жить, во многих смыслах. «Проект БАС» продолжает собирать миллионы, и ее постоянно вспоминают многие, многие люди, любившие ее и ее светлую душу.

Я хочу запомнить Дженнифер как молодую, жизнерадостную девушку, каждый вечер гуляющую со мной за руку по улицам Верхнего Вест-Сайда. Но из моей головы никак не идет еще один незабываемый образ: камера приближается к телевизионному экрану, на котором только что показали последнюю сцену из фильма «Дженнифер». Камера скользит в другой конец комнаты и останавливается на Дженнифер. Она только что наблюдала последние эпизоды истории ее собственной жизни. По бокам от нее стоят ее сестры.

Мы снимали эту сцену в ее квартире в Нью-Йорке. Окна выходили на Седьмую авеню и больницу Сент-Винсент, где спустя всего несколько недель появятся сотни плакатов и памятных записок, оставленных родными и друзьями погибших 11 сентября. Но тогда это был идеальный Нью-Йорк, свежий и солнечный, полный надежд. Камера задерживается на ее лице, всего на секунду. И даже через пластиковый аппарат вентиляции легких можно видеть, что она улыбается.

В Индии жизнь – река

Бретт Пэсел

Бретт Пэсел – автор бестселлера Mommies Who Drinlc Sex, Drugs, and Other Distant Memories of an Ordinary Mom. Ее произведения публиковались во многих изданиях страны, в том числе в New York Times, Los Angeles Times и онлайн-журнале Salon, com. Бретт также создавала телешоу для НБО, АБС, Fox, Comedy Central, Lifetime Television, WB Television Network и Nick at Nite. По адресу lastofthebohemians. blogspot.com доступен ее блог.

Мне надоело мириться с неудачами. Это чистая правда и единственная причина, почему в тот день я согласилась сплавиться по реке Бетва. Я совершенно не склонна к авантюрам. И можно сказать, пуглива. Но я устала, устала бояться, стесняться и чувствовать себя обязанной всем. Вот почему мы с моим мужем Пэтом настояли на том, чтобы в Индию с нами поехали оба наших сына. Вообще-то мы уже не могли себе позволить подобное путешествие. Но мой брат Кейр, который был учителем в школе при американском посольстве в Нью-Дели, пообещал оплатить наши расходы. Мой брат, бывший десантник, даже позвал нас в десятидневный поход, который должен был закончиться стоянкой на окраине города Орчха. Предполагалось, что мы отправимся в путь с организацией «Снежный барс», которая занималась экстремальным туризмом. Я не была до конца уверена, что правильно поняла термин «экстремальный туризм», когда Кейр впервые упомянул его на стадии планирования поездки. Теперь же я все узнала. Это предполагало ночевку в палатках на краю древнего города, поездку на потрепанных, вытрясающих из тебя душу велосипедах и сплав по реке.

Я могла бы отказаться от сплава по реке, и это первое, что пришло мне в голову. Мое сердце сжималось лишь при одном упоминании о сплаве. Я представляла себе, как нашу надувную лодку подбрасывает на острых камнях, а вся моя семья, все четверо, цепляются друг за друга, крича и умоляя о пощаде безразличные небеса. Но потом я подумала: что может быть хуже нашего последнего года в Лос-Анджелесе? Мы с Пэтом несколько раз потеряли работу и объявили себя банкротами. Лежа в кровати и цепляясь друг за друга посреди очередной бессонной ночи, чувствуешь себя еще более беспомощным, чем на надувном плоту в километрах от видимого берега.

Еще одна чистая правда: единственная вещь, которая страшила меня больше, чем мысль о смерти, – мысль о том, что я вернусь из путешествия в Индию прежней. Что я не смогу заглянуть в прошлое, посмотреть на то, что я считала непреодолимым. Что еще хуже, наши дети, знакомые с тем, насколько неэффективно родители справляются с превратностями судьбы, почувствуют себя неудачниками еще до того, как начнут самостоятельную жизнь.

Когда в тот день мы спускались вниз по потертым розоватым ступеням дворца Орчхи к месту отплытия, я решила продемонстрировать детям свою отвагу. Я пообещала себе, что не буду пробуждать новые страхи в сыновьях, обнажая свои собственные. Наш гид Винод и пять гидов из «Снежного барса» подготовили большой надувной плот и сопровождающую двухместную лодку-«банан». Мужчины в лодке-«банане» (она действительно была такой формы), при необходимости, должны были прийти к нам на помощь. Винод был нашим основным гидом в Индии. Его бесхитростное лицо говорило о том, что все происходящее веселит его, и он ждет не дождется, чтобы рассказать об этом жене.

Когда мы подошли к сложенным на берегу спасательным жилетам, я уверенно сказала:

– Так, дети, давайте наденем эти штуковины на себя.

– Штуковины? – спросил семилетний Мерфи.

– Спасательные жилеты, – объяснила я. – Нам надо надеть их на случай, если мы упадем в воду. Этого, скорее всего, не случится, потому что вот эти люди – квалифицированные специалисты. Но на случай, если один из нас свалится за борт, нам надо туго затянуть ремни, чтобы было удобно и безопасно и чтобы не утонуть.

– За борт? – сказал Спенсер, вытаращив глаза.

– Ну это вряд ли случится, – сказала я и повернулась к Кейру: – Кейр, ты ведь бывший десантник. Ты же подтверждаешь, что вероятность того, что мы упадем в воду, ничтожно мала?

– Вода довольно спокойная, – пожал плечами Кейр. – А ты что скажешь, Винод? Степень сложности «один»?

– Степень сложности «ноль». – Винод спокойно улыбнулся Спенсеру.

Спенсер неуверенно склонил голову. Я видела, что мой развитый не по годам десятилетний мальчик пытается определить соотношение риска и безопасности при помощи знаний, только что полученных на уроках математики.

Он уже готов был задать Виноду следующий вопрос, как я быстро вмешалась:

– Видите, дети? Очень спокойная вода. Но на всякий случай давайте убедимся, что шлемы надежно застегнуты.

– Я уже проверил их, – сказал Пэт. – Все хорошо.

– Отлично, – ответила я и снова повернулась к мальчикам: – Так что если вы упадете и ударитесь о камень, ваши мозги будут целы. Эти ребята знают, что делают.

– Дай поправлю твой шлем, – сказал мне Пэт.

Шлем действительно сполз на затылок, оставив открытым мой лоб. Пока Пэт возился с ремешками, он прошептал с фальшивой улыбкой:

– Прекрати говорить о плохом. Ты перепугаешь детей.

И правда. С этим я перебарщивала, но просто не могла остановиться. Я хотела, чтобы мальчики были в безопасности, и одновременно не могла избавиться от собственного страха.

– Хорошо, – сказала я наигранно, глядя в глаза Пэту. – Готово, капитан. Проще простого. Очень классно. Даже слишком классно. Давайте, матросы!

– Заходите по одному, – сказал Винод, встав на плот.

– По одному, – повторила я. – Иначе эта штука перевернется.

Я влезла в лодку.

– Ого! Аккуратно, ребята. Поначалу он кажется неустойчивым. А, Винод? Ткань, из которой сделано дно, должна быть очень прочная, да?

– Да, она надежна, – улыбнулся он.

– Смотрите, ребята. Супербезопасно. Так что не беспокойтесь насчет острых, как бритва, камней, которые могут проткнуть дно и порезать ступню до кости.

Пэт сильно сжал мое запястье и залез в лодку.

– Ладно-ладно, – сказала я ему. – Все.

Когда мы все поднялись на борт, Винод рассадил нас на надувные борта. Для того чтобы удерживать равновесие, требовались усилия, и мне пришлось вжаться в лодку, пока гиды толкали нас в воду. Я взглянула на сидящего за мной Спенсера. Несмотря на напряженный взгляд, мускулы его лица были расслаблены. Уверенность Винода, очевидно, развеяла его сомнения. Напротив меня сидел Мерфи, его лицо тоже казалось спокойным. «Хорошо», – подумала я. Они ничего не подозревали об опасностях, которые, как я знала, могли возникнуть, как только мы столкнемся с бурным течением.

Винод раздал нам весла.

– Обязательно держитесь за рукоятку вот так, – сказал он. – Если вы этого не сделаете, весло может выскользнуть и ударить вас по лицу. Мы видели, как парень потерял зубы. Весло сильно стукнуло его.

«Господи Боже, – подумала я, – мы еще не достигли порогов, а уже можем потерять зубы?» Я оглянулась и увидела, что Мерфи держит весло неправильно. Я сказала спокойно, но твердо:

– Ты слышал, Мерфи? Мужчине выбило зубы. Держись за рукоятку.

– Вот так, – сказал Спенсер, на удивление, очень уверенно.

Мерфи посмотрел на руку Спенсера и передвинул свою собственную. Я с облегчением вздохнула.

– А теперь, – сказал Винод, – когда я скажу «гребите», вы должны грести все вместе. Когда я скажу «стоп», вынимайте весла из воды.

– Поняли, дети? – прокричала я через плечо. – Или Виноду надо повторить?

– Они поняли, Бретт, – сказал Пэт. – Это не так уж сложно.

Через несколько секунд Винод отдал первую команду. Я сконцентрировалась на том, чтобы грести в одном ритме с Кейром, сидевшим на моей стороне впереди. Потянуться вперед с веслом и сделать гребок. Потянуться вперед и сделать гребок. Вперед и гребок.

– Стоп! – приказал Винод.

Кейр поднял весло из воды. Я подняла свое и быстро оглянулась назад. Пэт достал весло из воды. Оба мальчика последовали его примеру. Слава богу. Они действительно уяснили, как это делается, и поэтому никто пока не потерял зубы.

Некоторое время мы плыли по течению, и я немного расслабилась. Я посмотрела в сторону берега и увидела на фоне ясного неба огромные валуны и скалы, похожие на округлые башни. Вода сверкала и легонько плескалась у борта лодки. «Мы здесь, в Индии», – подумала я. Настоящее приключение. Держу пари, что любой, увидевший нас, решил бы, что мы постоянно так делаем. Мы так спокойны. Я посмотрела на Пэта, мечтательно разглядывавшего береговую линию. Может ли картина путешествующей семьи быть более идеальной?

Но потом… Лодка начала подпрыгивать. Вдали я услышала шум стремительного потока воды. Мой пульс участился, шея напряглась, я покрепче взялась за рукоятку весла.

– Гребите! – скомандовал Винод.

Кейр немедленно погрузил свое весло в воду и начал усердно грести. Те, кто сидел передо мной, делали то же самое. Я опустила весло в воду. Вперед и гребок. Вперед. Гребок. Вперед. Гребок.

Господи боже, ради всего святого и хорошего. Вот она. Бурная вода. Какого черта я здесь делаю? Я не готовилась. Никто из нас не подготовлен, кроме, может быть, Кейра. Если кто-нибудь из нас вывалится из лодки и его безжизненное тело ударится о валун, я никогда себя не прощу. А если несчастного пошвыряет между острыми камнями, словно тюленя, с которым косатки играют, прежде чем сожрать? Почему я заранее не подумала об этом? Я представляла себя Мерил Стрип в том фильме о реке[26], который я никогда не смотрела, потому что понимала, что обделаюсь от страха. Но все равно я знала, как она в нем выглядела. Мерил всегда быстро реагировала и была очень-очень сильной женщиной с безупречной кожей. Но я не была Мерил Стрип, я была третьесортной актрисой, одной из тех идиоток, которых сразу же убивают в жестоких фильмах, потому что они идут в подвал, ничего не обдумав! Почему я ничего не обдумала? Что я делаю в чертовом подвале?

Вода начала подниматься из ниоткуда и стремиться вперед, неся лодку. Теперь мы уже не можем остановиться. Ревущая река обладала силой, которую мы не способны укротить при помощи наших хлипких весел. Из пенящейся воды торчали острые камни. Вода билась о все поверхности – лодку, камни, весла. Вода брызгала нам в лицо. Я ничего не видела. Мы подпрыгивали вверх-вниз. Вверх-вниз. Весла ударялись о камни. Как мы выдержим это? Я не знала. Я не чувствовала собственной задницы. А она была единственной моей точкой соприкосновения с лодкой. По моим ощущениям, я уже не сидела. Я отчаянно хотела поторговаться с Богом, но слова не шли на ум. Вверх-вниз. Я не могла сформулировать мысль. Вверх-вниз. Слава богу, я все еще была в лодке. Дети, должно быть, тоже.

И вот скоро. Очень скоро. Только спокойствие.

Я отдышалась и прислушалась к нарастающему шуму воды. Кожу покалывало. Мне было очень страшно.

– Стоп, – услышала я Винода.

Мы подняли весла из воды, мое сердце все еще колотилось.

– Ух ты! – радостно закричал сидевший за мной Спенсер. – Было весело! Давайте еще!

– Ага! – заорал Мерфи.

Что? Что это было? Как все так быстро закончилось? Мы шли по течению. Два мужчины на лодке-«банане» плыли впереди и улыбались, оглядываясь на нас. Я повернулась и посмотрела на сияющих детей, почти не промокших от брызг. Пэт и Кейр улыбались, словно только что сытно пообедали.

– Видите? – сказал Винод. – Сложность «ноль».

Сложность «ноль»? Интересно, а что тогда сложность «один»? Ниагарский водопад? Я посмотрела назад, на реку, по которой мы только что проплыли. Я должна была признать, что она выглядела как очень широкий журчащий ручей. На маленьких скалах даже устроилась пара птиц.

Как я могла настолько переоценить произошедшее? Неужели мой врожденный страх перед физическими усилиями настолько радикально изменил мое восприятие?

– Гребите, – услышала я Винода. – Здесь мы можем пристать к берегу.

Слава богу. Земля – именно то, что мне нужно. Надо было собраться перед следующими порогами. Я погрузила весло в покрытую рябью воду, наклонилась вперед и начала загребать вместе с остальными. Я говорила себе, что с самого начала знала, что не гожусь для рафтинга. Может быть, мне стоило признать свои границы, а не пытаться раздвинуть их. Мне необязательно быть жертвой своих рамок, как это было в прошлом. Я могла бы просто уважать их. Принять их. Как ни крути, но мой возраст, маленький рост и отсутствие блестящих волос ограничивали мои возможности стать супермоделью. Иногда полезно и разумно признать свои границы.

Мы вытянули плот на берег, и Винод сказал, что на вершине холма есть руины здания XVII века. Мы пошли за ним по заросшей тропе. Под ногами была твердая земля. Мне это нравилось. Вот это я понимала. История. Руины. Грязь под ногами.

Меньше чем за десять минут мы дошли до пары башен, стоящих по бокам маленького здания. В передней части было кострище, с одной стороны располагалось святилище индуистского бога Рамы, недавно покрашенное в оранжевый цвет. Домик явно время от времени использовался туристами или охотниками. Святилище выглядело настолько прозаично, что я снова вспомнила то, что видела до этого: индуистское сочетание обыденного и божественного.

– Вверх! – крикнул Винод, забравшись на нечто, что напоминало груду бетона или скалу высотой метра в три. – Отсюда можно увидеть реку.

Мерфи полез наверх. Я взглянула на Спенсера. Я давно подозревала, что он боится высоты. Ему было трудно подняться на маленькую горку на детской площадке. Шли годы, я смотрела на игровые городки и признавала, что он никогда не сможет это сделать. Я видела, как он ставил ногу на нижнюю ступеньку, глядел вверх на игровой комплекс и замирал. Когда мы ездили на эскалаторах, мне приходилось смотреть ему в глаза, чтобы он случайно не глянул вниз. Каждый раз, когда он медлил или отказывался от подъема в принципе, его разумом руководил страх поражения. Я постоянно думала, как примирить его с этой проблемой. Именно тогда я пришла в себя. Готовая успокоить своего мальчика, я вышла вперед.

Спенсер поставил ногу на скалу. Я остановилась. Он робко вытянул руку. Я хотела пройти еще вперед, чтобы подать ему руку или подтолкнуть. Но он выглядел достаточно решительно. Он положил вторую руку вниз и поднял вторую ногу, поставив ступни одну за другой. Теперь обе руки и ноги были на валуне. Похожий на сухопутного краба, он начал медленно карабкаться наверх.

– Отсюда видно всю реку, Спенс, – крикнул Мерфи с вершины, держась за руку Винода.

Спенсер поднял голову к Мерфи и улыбнулся. Вытянул одну руку, потом другую, потом подтянул и поставил одну ногу, другую. Я наблюдала за ним, затаив дыхание. Рядом со мной появился Пэт.

– Он решился, – прошептал он.

– Сам, – шепотом ответила я. – Почему сейчас? Его так вдохновили пороги?

– Возможно. Но я бы не назвал это порогами.

Спенсер достиг середины пути, остановился и снова посмотрел наверх. Я начала тянуться к нему. Именно здесь он застопорился. Оглянулся. Поискал меня взглядом. У меня наготове была ободряющая улыбка.

Но он больше не оглядывался. Он глубоко вдохнул и снова вытянул вперед руку. Я расслабилась. С ума сойти! Он почти сделал это! Может быть, ему наконец надоело бояться. Все взгляды были устремлены на него, когда он упорно, сантиметр за сантиметром преодолевал последний участок. Когда он подобрался к вершине, Винод протянул руку и подтянул его наверх. Мы с Пэтом и Мерфи засмеялись и зааплодировали. Пэт обнял меня, Мерфи потряс кулаком в воздухе, а Спенсер, покачиваясь, обернулся и с растерянной улыбкой посмотрел вниз на нас с Пэтом. Если наши гиды и были обескуражены тем, что такое простое событие стало настоящей семейной радостью, они не подали вида. Возможно, у них тоже были дети.

Мы с Пэтом поднялись к мальчикам и Виноду. Мы любовались на реку Бетва и светились от радости. В масштабах вечности это была незначительная победа. Но мы вчетвером наслаждались ею. Спенс поднялся на гору, а мы все же добрались до Индии в тот неудачный год.

Именно здесь и должна была закончиться история. Именно на этом месте. Метафорическая гора преодолена. Мальчик пытался побороть свой страх и победил. Мать поняла, что пределы наших возможностей устанавливаются нами и потому могут быть изменены. Но если бы история закончилась здесь, позже мать могла бы подумать, что такой триумф – заслуга исключительно ее старшего сына. Может быть, она могла бы решить, что это была попросту его история. Может быть, он просто был экстраординарным ребенком.

Спуск занял пять секунд. Кейр снял мальчиков на землю, и они понеслись вперед к лодкам. Те мгновения на скале были настолько прекрасны, что я не думала о яростных порогах на излучине. Я была именно там, где должна была быть – на заросшей тропе в Индии со своей семьей.

Мерфи внезапно остановился, повернулся и сказал: «Папа…»

Тон был жалобным. Я не понимала, что происходит, но Пэт понесся вперед, крича: «Стяни их! Стяни штаны!» Он показывал что-то жестами, словно тянул что-то вниз, и летел вниз по холму. Мерфи несколько дней страдал от тяжелого желудочно-кишечного расстройства, которое настигает почти всех иностранцев в Индии.

Я побежала вперед и увидела, что Мерфи смотрит на нас, а его ноги широко расставлены. Лицо семилетнего мальчика отчетливо выражало страдание.

Он смотрел на нас, его штаны все еще держались на талии.

– Я покакал, – прохныкал он.

– Знаю, малыш, знаю, – сказал Пэт, наклоняясь.

Я смотрела на кудрявые светлые волосы Мерфи, пока Пэт помогал сыну. Перед моими глазами пронеслась целая череда мелких унизительных положений, тех, которые можно вынести, но о которых стыдно говорить: понос, протекшие прокладки, пылкая любовь, о которой узнали все друзья, ужасный результат экзамена, парень на одну ночь, без единого слова расстегнувший ширинку, кредитная карта, которую не приняли в магазине, обед, куда тебя не позвали, банкротство. Как это можно было оставить позади?

Подошел Кейр, за ним подтянулись гиды-индийцы. Краешки его губ подергивались. Он любил истории о том, как все пошло не так, и я мгновенно представила, как он будет рассказывать эту. Мои губы сжались. А Кейр повернулся к гидам.

– Произошла нештатная ситуация, – спокойно сказал он.

Они кивнули и вежливо отошли на пару шагов, словно только что подали нам еду в пятизвездочном ресторане. Я присела на корточки рядом с Пэтом.

– Малыш, нам надо снять с тебя штаны.

– Нет! – крикнул Мерфи, прищурив глаза.

– Дорогой, ты не можешь в них ходить, – уговаривала я.

Он стоял, не шелохнувшись, словно врос ногами в землю. Как будто если он продолжит неподвижно стоять с плотно сомкнутыми веками, то перенесется в какое-нибудь другое место. Я догадывалась об этом, потому что мне было знакомо это состояние. Я никогда не была успешной в астральных проекциях, но это же не повод, чтобы перестать пытаться.

– Дорогой, – сказала я, – будет лучше, когда мы тебя помоем.

– Мне так стыдно, – не открывая глаз, прошептал он.

– Любимый, – сказала я, – такое случается с каждым. Даже со взрослыми. Никто ничего об этом не подумает.

Банально, конечно, но я не знала, что еще сказать. Что-то большее подчеркнуло бы тот факт, что десять человек просто стоят вокруг и ждут, когда он сдвинется с места. Я вздохнула и оглянулась. Спенсер уважительно смотрел в сторону, выражая сочувствие изгибом плеч. Я поняла, что я забуксовала. Снова забуксовала. Как я могу сдвинуть Мерфи с места, не заставив его чувствовать себя еще хуже? Я видела, что Пэт прокручивает в голове разные варианты, и надеялась, что он преуспеет в этом больше меня. Ни у кого из нас даже не было куртки, чтобы завязать ее вокруг талии Мерфи.

У меня заболела голова. Мерфи был самым маленьким. Это было нечестно. Он знал, что это было нечестно. Спенс покорил гору, а Мерфи покакал в штаны. Где справедливость?

Пэт положил руку на плечо Мерфи.

– Мы пойдем вниз к реке, – сказал он. – А там мы снимем твои штаны и постираем их. И мы сможем помыть тебя.

– Нет! Я никуда не пойду, – еще сильнее зажмурился Мерфи.

Спенсер переминался с ноги на ногу. Мои ноги затекли от сидения на корточках, но я не хотела двигаться. Я подумала, что если я встану, это покажет мое нетерпение.

Я хотела, чтобы Мерфи знал, что мы понимаем, как ему сложно. Мужчины за моей спиной ждали. Мы все ждали.

– Малыш, – мягко сказал Пэт, – я возьму тебя за руку, и мы пойдем к реке.

Пэт говорил с сочувствием, но твердо. Я сама всегда хорошо откликалась на этот тон. Он позволял мне отказаться от принятия решений и передать инициативу в руки того, кто казался более рациональным. Более способным. Неважно, что этот тон никак не мог повлиять на решение проблем. Кто-то должен быть за главного.

– Ладно. – Мерфи открыл один глаз.

Сын вложил руку в руку Пэта. Пэт встал, и они начали медленно двигаться к кромке воды. То ли Мерфи боялся, что штаны протекут, то ли просто старался избежать дискомфорта: он не сгибал ноги и не менял положения тела. Он двигался, словно был человеком-циркулем, широко расставляя прямые ноги. Все остальные тихо и медленно продвигались вперед, не желая нарушить тонкий баланс доверия.

Когда мы добрались до воды, я медленно стянула с сына штаны и трусы. Мы с Пэтом продолжали шептать: «Ты отлично держишься, малыш. Правда». Когда мы, наконец, освободили его негнущиеся ноги от грязной одежды, я начала полоскать штаны в реке. Пэт завел Мерфи в воду, держа за руку, и попытался его отмыть. Сын сжал зубы, терпя холод и не глядя на стоявших рядом. «Ты отлично держишься, малыш. Правда».

Я выжала мокрые штаны Мерфи и кинула их в лодку. На Мерфи были шлем и спасательный жилет, но он был абсолютно голым ниже пояса. За исключением обуви, которую Пэт натянул ему на ноги, когда они вышли из реки.

– Отлично, – сказал Пэт. – Думаю, мы готовы.

Мерфи повернулся к собравшейся группе, и на его лице появилось почти королевское выражение – смесь достоинства и отчуждения. Словно в ответ на бессловесную команду мальчика-короля, все сели по местам и взяли весла. Два гида на лодке-«банане» гребли впереди нас. Пэт подвел Мерфи к лодке, поднял и посадил его. Мы молча устроились поудобней. Мерфи взял весло, и мы отправились.

Я слышала, как впереди шумела вода, но на этот раз мои мысли были настолько заняты Мерфи, что тело почти не напряглось. Я не ощущала ничего, кроме жалости к мальчику. Мерфи сидел за мной, с голой попой, и я чувствовала, как его унижение прожигает мой спасательный жилет. Я была уверена, что это ужасный для него опыт. Он не будет помнить о веселье во время сплава, о триумфе Спенсера или о том, как стоял со своей семьей на скале в Индии. Он будет помнить только то, что обделался перед всеми. Я сглупила, когда согласилась сплавиться по реке. Если бы мы были в лагере, я могла бы добежать с ним до туалета или надеть на него чистые штаны.

Сидевший передо мной гид начал грести быстрее. Мы держали темп. Я не оглядывалась. Мы достигли стремительного потока и рулили между камнями при помощи весел. Лодка подпрыгивала на порогах, и я слышала радостное гиканье Спенсера. Гребля заняла все мое внимание, и мне полегчало. Мышцы двигались. Гребок веслом. Оттолкнуться от камней.

Примерно через минуту вода стала спокойной.

– Стоп, – сказал Винод. – Весла из воды.

Кейр, Пэт и Спенсер улыбались. Я оглянулась на Мерфи. По выражению его лица было сложно понять, что он чувствует. Его голые ноги были мокрыми и покрыты мурашками.

– Спенсер, хочешь перелезть в лодку-«банан»? – спросил Винод.

Я посмотрела на Спенсера, подсознательно ожидая отказа.

– Конечно, – нерешительно сказал он.

– Я тоже хочу перелезть, – вмешался Мерфи.

Я посмотрела на Пэта. Неужели он это скажет? «Сынок, но ведь ты без штанов». Может, Мерфи обо всем забыл? О чем он думал? Я оглянулась на своего маленького сына. Он улыбался, уже представляя себя в лодке-«банане». Его смущение исчезло? Или грести в лодке-«банане», как брат, более важно, чем тот факт, что ты без штанов?

– Хорошо, – объявил Винод. – Сначала Спенсер, потом Мерфи.

Лодка-«банан» держалась рядом, и один из гидов без малейших усилий перебрался в нашу лодку. Мы немного подпрыгнули. Я совсем не почувствовала беспокойство, а только ощущала, что мое тело покачивается вместе с лодкой. Затем Спенсер встал. Его поддерживали два человека, он, запинаясь, пошел на нос лодки, потом его подняли и пересадили в маленькую лодку.

Я сделала множество фотографий Спенсера в лодке-«банане», что служит доказательством моего стремления запечатлеть его неуклюжие движения и решительность. Когда пришла очередь Мерфи, я спрятала фотоаппарат в карман, чтобы он не смущался, когда его поднимали: солнечный свет, отражавшийся от его голой попы, мог бы служить маяком каждому, кто считает себя неспособным преодолеть очевидные трудности.

Возможно, Спенсер никогда не сможет сформулировать, почему он выбрал именно тот момент в Индии, чтобы подняться на валун. Еще меньше вероятность того, что я смогу понять, почему Мерфи решил, что упустить приключение – это намного хуже, чем испытать смущение. Но это напомнит мне о том, что я уже знала и забыла в тот год: река, которая несет нас вперед, намного сильнее того, что тянет нас назад.

Но мы должны сделать выбор и позволить всему идти своим чередом. Каждый день.

Примечания

1

Флют – от англ, flute – флейта. (Здесь и далее – примечания редактора).

2

Легендарная сеть китайских ресторанов.

3

Яйца под перечно-томатным соусом.

4

О з а р к – крупное известняковое плато в центральной части США. В этом регионе культура местного населения во многом сохраняет традиционный сельский уклад ранних переселенцев.

5

Знаменитый британский писатель-гей.

6

Героиня фильма «Выпускник» (реж. Майк Николс). Миссис Робинсон – своего рода нарицательный персонаж, взрослая дама, влюбившаяся в молодого парня.

7

Маласадас – гавайские пончики.

8

Во Фресно проживает около 50 000 армян, что составляет примерно 11 % населения города.

9

Имеется в виду книга Томаса Вулфа «Домой возврата нет».

10

Американская актриса, играла в фильме «Красота по-американски».

11

Знаменитый мим.

12

Я люблю свою сестру. Я люблю Италию» (итал.).

13

Вошедшее в историю название маленькой тюремной камеры в калькуттском форте Уильям, где в ночь на 20 июня 1756 г. задохнулось много защищавших город англичан.

14

Крупное водное млекопитающее.

15

Странствующий духовный учитель в Индии.

16

Персонаж фильма «Касабланка» (реж. Майкл Кертис).

17

Shitty – поганый (читается как «шитти», что похоже на «сити» – город).

18

Традиционное танцевально-драматическое искусство южноиндийского штата Керала.

19

Американская компания, специализирующаяся на экспресс-доставке и логистике.

20

Старая часть города.

21

Валюта нескольких арабоговорящих государств.

22

Отсылка к фильму «Деревенщина из Беверли-Хиллз» (реж. Пенелопа Сфирис).

23

Песню особенно любят американцы и канадцы ирландского происхождения, считая ее неофициальным ирландским гимном. – Примеч. ред.

24

Участок в Нижнем Манхэттене, на котором до 11 сентября 2001 г. располагался первоначальный комплекс зданий Всемирного торгового центра.

25

Текст написан в 2011 г.

26

Имеется в виду фильм «Дикая река» (реж. Кертис Хэнсон).

Content

Герои. 30 известных актеров и режиссеров рассказывают о своих путешествиях
Авторы-составители Дон Джордж, Эндрю МакКарти

Предисловие

Воспоминания о Лос-Анджелесе

Я, Флют и флейта

Дельфинья любовь: бразильская романтика

Медовый месяц с акулами

Любовь на острове

По горячим точкам: через Иорданию и Сирию

Узнать Армению, обрести себя

Арктическое приключение

Hon Mia Piace Siena

Мои приключения в Майами

В поисках могилы дельфина

Египетская магия

Волшебный сад камней

Чудеса Уитби

Один день в Стамбуле

История о лохматой собаке

Шахта, Реаль-де-Каторсе, Джулия Робертс и Брэд Питт

Съемки в Румынии: всё, что нас не убивает…

Подлинные краски Таиланда

Король и я

За кадром: съемки «Расхитительницы гробниц» в Ангкор-Вате

Поиски монахов в Таиланде

Опасный рассвет в Балибо

Кольцевые гонки в Бруме

Индия: семейный портрет

Зов Марокко

В гватемальской глуши

Первая встреча с большим миром

Только самое необходимое?

Как по маслу

Острова в беде

Дженнифер

В Индии жизнь – река

Примечания