Вышивальщица

Книга вторая. Копье Вагузи

Оксана Демченко

© Оксана Демченко, 2016

© Оксана Демченко, дизайн обложки, 2016

Редактор Борис Демченко

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Автор выражает благодарность ресурсу pixabay.com, ваши иллюстрации сделали книгу гораздо красивее!

Пролог.

Путаница законов

Зима в Горниве – время тихое, неспешное до полной лености. Как задернул осень занавесью туманов небо от края до края, так и забудь, мил человек, и цвет его, и глубину. Надолго забудь, чтобы не страдать попусту, не утомлять глаз поиском прорех в серости. Нет их, крепка туча. В ней зима и содержится, оттуда истекает, пока вся не выльется – такова её работа… Сперва отмачивает цвет листвы, делает линялым. После саму листву счищает с веток щёткой дождя, выстилает ковром на жухлую траву. И принимается тот ковер поливать да из него вымывать яркость летнего праздника, чтобы эту краску накопить, до весны закрыть в ларец… А чем ещё шьют цветы, как не загодя сделанными запасами ниток? Ведь всякий год куп получается синим, а марник – розовым, без малой ошибки, без ничтожного огреха…

Древесные стволы в зиму пропитываются неразбавленной чернью, они по тусклому небу такой узор веток кладут – хоть срисовывай для вышивки.

Теперь вышивать стараются, кому не лень. Слух прошёл: если ловко подбирать нитки, всего можно добиться колдовским способом, без большого труда. То есть шьют и самые ленивые, чтобы после вдесятеро взять за свои труды, отдохнуть впрок… И дождик зимний, неизбывный и привычный – он тоже шьёт. Ровно кладет стежки, шелестит иглой, навевает сон. Мысли толковые, годные к делу, прячет невесть куда. Вместо них подсовывает всякую чушь про куп да марник, про узоры да шитье.

Шаар, а точнее, как уже третью неделю принято говорить, князь Горнивы – на меньшее брэми ничуть не согласился, выслушав столичные новости – сердито смял перо, казня его, неповинное, за свою рассеянность. С эдаким настроем впору складывать стихи, но никак не законы писать. Между тем, стихи ничуть не требуются ару Шрону, он выр, а не красная девица… Опять же: назвать выра красным, значит, жестоко оскорбить, намекая на ошпаривание. Не прислать тросны с заметками – и того хуже обида. Делу большому, важному промедление и помеха.

Князь решительно придвинул кубок с остывшим киселём… и отодвинул его снова. Кто придумал, что старость – время тихого созерцания и размышления? Достойное, возвышенное, полное мудрости…

Само собой, он-то ещё не стар. Но порой возраст будто волна, накатывает и так прижимает, что сил нет верить в свою «нестарость».

По коридору мягко прокрались кожаные башмачки. Князь испуганно покосился на дверь, снова подвинул к себе кубок, затравленно глянул в сторону окна. Если успеть выплеснуть… но поздно. В комнату вплыла жена, румяная и улыбчивая. Сразу всё рассмотрела и исправно сделала вид, что слепа и ничуть не умна. Как полагал сам князь, способность делать именно такой вид и создавала прочность положения достойной женщины в доме. Хотя внешность – она тоже вполне приятна и очень важна. Без изъяна внешность. Два с лишним десятка лет назад, девицей, хороша была, и теперь не подурнела, только руки загрубели от работы да в волосах появились светлые прядки.

– Неможется мне, – осторожно пожаловалась жена, изучая устало опущенные плечи князя и его желтовато-бледное лицо. – Голова болит, силушки нет. Дай, думаю, схожу, на тебя гляну хоть одним глазком. Вдруг да и полегчает. Тебя повидать – уже отрада.

Князь невольно приосанился, понимая наивность довода и всё же… всё же принимая его. Распрямившаяся спина предательски хрустнула, в глаза потемнело, перо в пальцах дрогнуло. Жена всплеснула руками, пробежала через комнату и обняла за плечи. Забормотала свои глупости о донимающей её усталости, о ночных страхах. Повела мужа к кровати, уложила. Победно улыбнулась и хлопнула в ладоши. Из коридора вывернулись две девки, мигом притащили меховой полог, вязаные носки, баночки с мазями и – как же без него – новый кубок с киселем.

– Ну что ты травишь себя работой, – жена не выдержала прежнего окольного тона, составленного из намёков и жалоб на себя, вполне даже здоровую. – Давай я начну пером скрипеть. Я умею, меня выучила Маря. Ты говори, всё в точности перенесу на тросн. А сам отдохнешь, глаза вон – красные… Себя ничуть не щадишь, разве гоже? Кто спасибо скажет? И что я Маре нашей отпишу?

– Я ничуть не устал, – солгал князь.

– И сильный ты у меня, и мудрый, и враги тебя боятся пуще огня, – сразу согласилась жена. И вернулась к хлопотам. – А ты к стеночке повернись, вот так. Поровнее, спиночку побереги. Разотрем мы её, и еще моложе сделаешься. Эй, косорукие! Кому сказано, носки длинные нести, пуховые. И мазь с ядом змеиным. Не видите будто, как мысли выгоняют из человека силу… Один он и может помочь арам, кто ещё с таким делом справится? Лежи, свет мой, отдыхай. Опять же, соскучилась я, хоть рядышком посижу.

Девки сгинули, явились снова с нужными носками. Князь прикрыл глаза, признавая на сегодня победу за женой. Это куда приятнее и легче: сдаться красивой женщине, а вовсе не недугу… Князь расслабился, пошевелил пальцами ног в пуховых носках. Подумал: более месяца назад иным он себя полагал… Как выбрался из погреба, обманом туда запертый, так сгоряча вспомнил прежнюю силу, Казалось, холод его ничуть не сломал. Да, замерз до костей и сами те кости проморозил. Да, после кашлял крепко, долго. И жилы так крутило – выл по ночам, прикусив одеяло. Начал дожди за три дня вперед предсказывать без ошибки: потому ни сна перед ними не ведал, ни покоя… Так ведь – от расстройства занемог, от забот!

Пока в азарте первых дней выискал врагов, заговор против себя извёл накрепко, прижал наемников к ногтю, – был здоров, боль перемогал. Злостью её вытравливал. Но после свалился, бредил, так исходил жаром, вспомнить страшно. Чем бы всё кончилось, и был бы теперь князь у Горнивы – кто ведает? Слуги – они слуги и есть, не скажи, не пригляди, шагу не шагнут. Бабы, которых он сам в дом приволок для забавы, те хуже слуг. От него ждали и подарков, и обхождения, и заботы. Праздника каждодневного и любви жаркой, но пустой – вроде горения сухих листьев. Пыхнет огонь, взметнётся… и нет его. Зрелость – она располагает к иной любви, чем молодость. Зрелости не пожар надобен. Всего-то ровное горение, печное тепло. И костям, в холоде иззябшим, подмога – и сердцу отрада.

Бабу, изгнанную два десятка лет назад из дома, но так и засевшую занозой в памяти, он позвал назад, угождая дочке. Наследнице… Только дочка опять пропадает невесть где, родной двор ей не мил. А баба – вот она. Законная жена, привезенная с почётом из глухой деревни в столицу Горнивы, чем гордится всякий день. Он-то думал ли, что создает пользу себе, а не дочери? Только на второй неделе новой жизни и начал осознавать, сколь сейчас был бы плох без суетливых забот жены, без ее окольных и необидных жалоб. Без этой настойчивости, готовой вроде бы легко уступить – но лишь затем, чтобы погодя снова гнуть свое.

Нет, молодость закончилась… Но только теперь удалось изгнать с подворья докучные и неприятные приметы былого разгульного житья. И вставал он не в срок, и ложился заполночь, и пить-есть подавали в доме, что придётся, да ещё и отравить пробовали, корысть свою в том деле усматривая… вспомнить тошно.

– А вот кисельку испей, – мягко предложила жена.

– Ненавижу кисель, – упёрся князь.

– Ты какой сегодня ненавидеть станешь: брусничный, овсяный или калиновый? – серьёзно уточнила жена. Вслушалась в ответное молчание. – Знамо дело, когда молчишь, то как раз овсяный. Эй, кто не разобрал? А ну бегом, и кисель чтобы теплый был, проверю.

Князь попытался спастись от бабьей проницательности, накрывшись с головой меховым одеялом. Не помогло. Отобрала мягко, но решительно. Снова подсунула кубок под нос. Всегда упряма была, если толком-то припомнить. И двадцать лет назад имела ровно ту же манеру. Молча глядела, прямо в глаза, да так, как ему тогда ничуть не нравилось: словно смотрит на своё, личное и родное. Он в ту пору ценил свободу. Не знал, что второе имя подобной свободы – одиночество…

Кисель оказался достаточно вкусным, хотя жидкого тягучего питья князь не уважал. Родился на юге, где предпочитают острое, где жарят на огне жирное мясо, а не варят под крышкой постное – медленно и долго. Увы: сколько раз пояснял своему же брюху относительно молодости, княжьей воли, нерушимости здоровья… В ответ приходили лишь боль да желчь, в горле горели, спать не давали. Животу князь не указ. Зато княгиня преуспела в убеждении. После её киселей боль унимается, хотя приязни к отварному это и не добавляет.

Погладила по голове, словно маленького. Опять смотрит в спину, он верно чует— как на своё, неотъемлемое. И спорить уже нет сил. Пусть глядит. Он сегодня старый, сдался и ослаб. Ему нужна опора. Опять же, такой княгиней можно гордиться – собою статная и разумная, неперечливая. Дом ведёт крепко, в делах помогает. Дочку упрямую держит в узде ловчее, чем он сам. Он-то силой и злостью пробовал перешибить Монькин норов, а матушка опутала её лаской да так помыкает, как иным и не додуматься.

– Отдохни, все дороги замокли, даже выры не доберутся до нашего подворья, – заверила жена, гладя по накрывшему спину пуховому платку. – Баньку велю истопить завтра же, надобно ещё раз прогреть косточки. В погребе семь дней провести! Иной бы и не выдержал, но в тебе сила немалая, мне ли не знать.

Новая лесть пришлась кстати. Князь совсем успокоился, лег поудобнее, радуясь теплу, осторожно и неторопливо греющему спину. Ненадолго забылся дремотой. Очнулся куда как помоложе и поздоровее.

– Купава, курьеры приезжали? – шепнул князь, не сомневаясь, что жена по-прежнему сидит рядом. – Только не начинай темнить.

– Приезжали, – нехотя отозвалась жена. – Неугомонный этот выр, именуемый Шроном златоусым. Но брат его Сорг и того хуже. Покоя от них, нелюдей, и зимой не сыскать.

– Отчёты не сошлись? – нахмурился князь. – Я ведь настоящие передал ару Соргу. Число людей, населяющих Горниву, указал без утайки, и причитающуюся вырам десятину с дохода заявил полную.

– Не знаю, письмо короткое, – грустно молвила Купава. – Оповещение, что послезавтра сам Сорг прибудет. Вот я и надумала: баньку. Знатного костоправа вызвала из Глухой пущи, из сельца далёкого. По всему северу идет о нём слава.

– Говорила, дороги замокли, – припомнил князь, зевнул, но встать и не попробовал. Тепло и благость покоя одолели его окончательно.

– Так не солгала ни на ноготь, замокли, – отмахнулась жена. – Сорг этот из столицы направляется к нам озером и далее речкой, которую так раздуло, что к самому городу заводи подступают. С чем плывёт, в письме не указано. Иначе я проводила бы курьера к тебе. Не без ума, в большие дела лезть и не стала бы. А так… рыбкой угостила заезжего да и отпустила далее, куда он поспешал.

– Курьер – выр?

– Здоровенный, усатый и весь зелёный от мха, – шепнула жена в ухо. Хихикнула и обняла за плечи. – Сказывают, баб у выров нет, все утопли в глубинах. И то: что за красота в вырьей бабе? Подумаю, сразу смех разбирает: усатая, мохнатая и склизкая!

Князь попробовал возразить, но не смог. Видение вырьей бабы позабавило его. При таком сравнении родная жена особенно хороша. Мягкая, тёплая, в теле. Налегла на плечо легонько, смех у неё грудной, тихий… Остатки мыслей изгоняет из головы вернее всякого иного средства.

– Купа, синий ты мой цветочек, – оживился князь, ворочаясь. – Ведь я чуть стих тебе не сочинил. Хотя сел иное писать.

– Стих? – восхитилась жена. – Хоть так расскажи, простыми словами, о чем он был-то…

– Девок разгони до утра, дверь прикрой потуже, – задумался князь. – И садись, что ли, вот сюда. Как же я думал-то? Ох, погоди… Нитки веток чёрных нас с тобой связали… Нет, не так. Дай соображу.

Вырьи дела перестали беспокоить. Хотя дел тех – амбар трещит, сколько! Новые же все прибывают, словно прежних мало.

Месяц назад шаар Горнивы проводил в стольный город Усень выров из рода ар-Бахта. Глянул, как сходится вода над их панцирями, как затихает круговое волнение… да и счёл ушедших мёртвыми. Мыслимое ли дело: так нахально и самонадеянно, впятером, лезть менять весь закон, на коем жизнь зиждется уже пять веков! Кривой закон, гнилой насквозь, иначе и не сказать. Только разве посильно кому сходу выпрямить столь древнее, вползшее корнями в каждый клок земли, в каждую душу? Привычное оно – житьё-бытьё… Связало накрепко традиции, свой уклад имеющее, ставшее основой мирового порядка!

Но выры не сгинули. Правда, один вроде канул в бездонную водную пропасть, но прочие утвердились в столице. И даже, что вдвойне нелепо, дотянувшись клешнями до власти, они не позабыли о случайном союзнике. Хотя много ли он, шаар, сделал для чужой победы? Встретил, пару советов дал да проводил до ближнего омута. Знака в столицу, прежней власти, не отослал и шума не поднял…

Нырнули выры ар-Бахта в безымянной заводи, вынырнули в столице, велика ли затея… Однако круги по воде пошли – словно горы рухнули. Закон пошатнулся и ослаб. Все попритихли, ожидая окончания колебания неспокойных вод событий и судеб, взметнувших первой волной ара Шрона на вершину власти. Он получил именование златоусого, что в исконном вырьем понимании означает – мудрец, первейший и верховный над прочими.

Волна перемен вполне предсказуемо смыла тех, кто был ару Шрону главным противником и преградой новому закону. Прежний кланд, происходящий из рода ар-Сарна, давний хозяин земель Горнивы, был предан позорной казни – погиб от топора выродёра при согласии и наблюдении знатных выров, именуемых хранителями бассейнов. Но земли кланда никому из них не отошли. Ар Шрон собрал стариков – выры весьма высоко почитают своих старых, живущих в мире более века и потому, как полагают нелюди, ума накопивших поболее прочих.

Старые подробно рассмотрели семью ар-Сарна и ужаснулись: все выры рода неумны и так тяжело ущербны, что нуждаются в опеке… Как им таким – править? Ясное дело, соседи немедля ощерили клешни на Горниву, принадлежащую по закону выров семье ар-Сарна. Но ар Шрон и тут проявил себя памятливым и упорным союзником. Никому не дал дотянуться до дармовой власти. Сказал: если так угодно обстоятельствам, пусть земля пребудет пока что без вырьего правления. С того и можно начать разбор новых законов. А десятину Горнива пусть платит прямо столице, Усени. Город сгнил и обезлюдел, надо восстанавливать.

И в единый миг стал он, шаар Чашна Квард, князем всей Горнивы. Его власть равна власти знатных выров, хранителей бассейнов. Почёт велик. Но с ним навалилась и новую головная боль: опека над замком ар-Сарна. Гнилым, замокшим и изрядно вонючим… Неделю лучшие мастера пытаются его хоть как отскрести от плесени, приводя к должному виду, крепкому и здоровому… словно без того дел мало!

Он, Чашна, должен сдержать слово и приготовить тросны с мыслями по новому закону, равно полезному людям и вырам. Только мыслей тех – увы, не густо. Как написать единое право для столь неодинаковых, как люди и выры? Он сперва лихо взялся за дело. И увяз, как в болотине, в разборе имущественных вопросов.

Для людей владение – оно личное и родственное, определяемое правом рождения и крови. У выров же брат – тот, кто душе близок и допущен в замок, кто назван родным. Как учесть такое? И дальше не легче! Всё, что принадлежит морю – исконно собственность выров. Тогда можно ли безоглядно удить рыбу, ловить сетью? Выры-то не ходят к людям на овсяное поле кушать да топтать зерно! А если с каждого улова – десятину, учёт вести непосильно, во всякую рыбачью лодку не посадишь учётчика, каждому в прибрежном поселке не заглянешь в рот…

Реки, вот ещё одна загадка. Вода в них течёт. Она – вырье достояние? Но и людям без воды нет жизни. Как делить?

Чашна попробовал отвлечься от имущественного закона, нацелил мысли в сторону прав и свобод. Так запутался еще хуже! Убийство у людей всегда грех и тягчайшее преступление. Выры же дважды в год – и это самое малое! – собираются на мелководье близ города Синга, там лучшее место, известное всем. Клешнятые устраивают бои, и так калечат друг дружку – глянуть на побеждённых страшно. И до смерти дело доводят, нередко. Грехом содеянное не полагают, казни за то не предусмотрено. Бои есть основа уклада жизни молодых, способ выпустить горячность и проверить силу. Не дай им права на бой, они разнесут Сингу по бревнышку, да не одну её. В боевом выре слишком уж ярко удаль играет, просится на волю.

Вместе жить трудно… Не так уж глупы были древние выры, отгородившие свой народ от людей высоченной стеной запретов. Подлость в их решении очевидна, заметны корысть и несправедливость, из этого проглядывает помеха развитию всего мира… Но в целом-то закон у тех выров получился работоспособный, приходится признать. Перекраивать его непросто.

И, словно мало всех сложностей, надо учесть ещё одну. Вышивальщиков. Пока-то их двое на весь мир. Но, того и гляди, явятся новые. Люди и выры, способные менять вокруг себя очень и очень многое.

До сей поры никто, пожалуй, не понимает даже приблизительно, каковы возможности вышивальщиков и что за силы им подвластны. Подчини вышивальщиков общему закону – сделаешь их слугами, а то и рабами, людских князей да вырьих хранителей. Каждый, кто у власти пребывает, начнёт искать в шитье выгоду себе, благо свои землям и ущемление соседям. Тут и до войны недалеко… Поставить вышивальщиков над законом – а какова тогда сила и власть князя, если он кое-кому не указ? Опять же: как выявлять их, как отличать фальшивых от настоящих, как обучать? И вдобавок надо вести учёт их делам. Без учёта если, то из чьего кошеля оплачивать те дела? И в целом ведь получается: всем они в пользу… Всем – значит, никто и медного полуарха не даст, такова жизнь.

Вопросы, вопросы… Нет к ним ответов. Только на жену глядючи, можно ненадолго забыться. Глаза у неё синие, за то, видно, и названа Купавой – болотный куп всегда синий и растёт над бездной, непролазной и гиблой. Князь улыбнулся, ощущая, что утонул уже окончательно, погиб и ума лишился, что выры ему так же мало интересны, как и законы. По крайней мере, сегодня…

Ар Сорг, как и указал в письме, вынырнул из мутного озера, разжиревшего на зимних дождях – два дня спустя от прибытия курьера. Повёл усами, оглядел десяток опрятно одетых вооруженных людей – охрану. Приметил у кромки воды и самого бывшего шаара. Рядом стоит и жена достойного человека, гордо поглядывает по сторонам. В руках – поднос на расписном полотенце. Вот еще новость…

– Добро пожаловать, гость, – ласково пропела женщина, кланяясь и двигая вперед свой поднос.

– Здравствуй, князь. Всем вам желаю крепкого здоровья в сию сырую погоду, славную для нас и ненастную – для вас, – прогудел Сорг. Выбрался на берег и изучил содержимое подноса с немалым интересом.

Нелепую привычку людей встречать с хлебом, для выров малосъедобным, и тем более солью, словно в море её мало, Сорг давно усвоил. И порадовался: эта женщина умнее иных. Гостя привечает, не сочтя его человеком. Выложила на поднос душистую печень и мытый белый корень айры. Вкусно, полезно и уважительно.

– Ты чего приплыл один? – нахмурился князь, пока выр торопливо поедал угощение и одновременно хвалил его. Благо, едят выры ртом, а говорят – носовой складкой. – Ар, разве дело: без охраны, без брата…

– Мы собрались к тебе вдвоём, – усмехнулся Сорг, двинув бровными отростками. – Но, увы, Шрона изловили и удержали наши старые. Решили: пробуем сбежать. Устыдили. Мол, вы подняли эту муть с законами, взволновали донный ил, вам и разбираться. Я успел нырнуть и уж лапами работал так, что меня не догнали. Устал я от столицы, князь. Свои земли в запустении, покуда я решаю чужие беды. Всё я свалил на Шрона и сбежал.

– Хороши ли дела у друзей ара? – осторожно уточнил князь.

– Ларна тоже пытался сбежать, – весело отозвался Сорг. – Но его успели назначить ар-клари. Дочку твою не обошли, тоже при высоком звании. Сразу его получила, как прибыла в столицу с горнивскими наёмниками. За них спасибо тебе: кстати пришлись, порядок поддерживать надо весьма усердно. Слово «свобода» люди восприняли очень странно, брэми. Мы с братом в некотором замешательстве от происходящего.

– То ли ещё будет, – вздохнул князь. – Идём, гость дорогой. Поселю под навесом в парке, там имеется пруд. Хорошее место, вырье.

– Я ненадолго. Тросны привез от брата, – уже без шуток отозвался Сорг, поднимаясь от воды к дороге. – Это по общим делам. И вот ещё короб. Тут наше, северное. Шаар города Тагрима желает устроить порт в северной оконечности наших земель. Вам польза, нам, ар-Рафтам и вырам замка Тадха. Я уже говорил с их старым. Трудное дело, оно потребует немало золота. Я посчитал вчерне, с кого сколько. Надо бы согласовать да определиться по срокам.

– Глядя на вас, я понимаю, почему все шаары Ласмы против свободы, – усмехнулся князь. – Чуть не в слезах, не желают иной власти…

– У ар-Рафтов и того хуже, – признал Сорг. – Оружейники и рудокопы угрожают пойти войной на замок, если ар Юта не явится домой и не объявит себя князем. Ну какой из выра князь? Впрочем, пока что мы не смогли наполнить новым смыслом это старое слово. Оно ничего в точности не обозначает. Ни полного списка прав, ни правила передачи власти. Пока все утрясем, один вырий князь у нас неизбежно появится. С северными оружейниками спорить – себе дороже.

– А что же брэми Тингали и брэми Ким? – осторожно уточнил князь.

– В здравии… Князь, не надо спрашивать меня про шитьё. Я в этом ровно ничего не понимаю. Давай решим с портом севера и черновым вариантом уложения по поводу собственности и наследования. Это гораздо понятнее, – мрачно ответил Сорг.

Глава первая.

Тингали. Нитки города

Ох, никто слушать меня не стал, хотя я умоляла и убеждала: нельзя отсылать Шрома вниз, в бездну, одного и прямо сразу – больного, израненного. Подлечить следует и только потом… Малёк твердил то же самое. Но выры словно обезумели. Мол, не уйдет теперь – не вернётся в сезон красного окуня, а значит, не будет возрождения истинного смысла праздника сомги. Словно этот сезон один решает всё. Шрон сказал чуть больше: что внизу выр не во всякую пору может удачно найти грот и заснуть. Обещал, что во сне Шром быстрее излечится. И задумчиво уточнил: сам он приметил ещё по дороге в столицу, что пояс мною вышитый, глубинный, меняет брата. Такие перемены вверху, в мире воздуха и суши, опаснее любых ран. Виновато замолчал, развёл руками. Вот тогда я заплакала горше прежнего: получается, снова я виновата! Пояс шила, не понимая своего дела. Чужое заветное желание исполняла… Вышивальщица, чудодейка неразумная. Мало ли, чего он мог пожелать! Сперва следовало всё дотошно выспросить, Кима выслушать, Шрома и даже, пожалуй, Ларну. Он хоть и зовется выродёром, и к смерти более причастен, чем к лечению, но про выров знает много.

Увы, сделанное – Ким прав – сделано… На следующий день от погружения Шрома в столице огласили тросн. По всем площадям кричали с самого утра о завершении вражды людей и выров, о даровании вырьим рабам свободы, об установлении нового закона. Не сразу и одним махом, но постепенно, «в своё время». А пока шаары в прежней силе, только жаловаться на неправые их дела можно ар-клари нового правителя над всеми землями – златоусого ара Шрона. Было в указе особо отмечено, что рабство отменяется немедленно, и тант, лишающий людей ума, попадает под полный запрет вместе с иными ядами. Общение же людей и выров наоборот, из-под запрета выводится.

Ларна усмехнулся, наблюдая праздник на улицах. Нехорошо так усмехнулся, я тогда его ничуть не поняла. Ким мельком глянул и осторожно вздохнул: обойдется.

– Сколько я повидал дорвавшихся до свободы, ни разу не обходилось, – туманно хмыкнул Ларна и сел точить топор.

Странное занятие для мирного времени… Хотела мимо пройти да в город сунуться, глянуть на праздник хоть одним глазком – изловил, злодей, за косу, грубо и без разговоров. Подбородком дёрнул: иди, сиди в своей комнате. Да кто он такой, запирать меня? И не на один денёк! Три недели мы в городе. Всё время я сижу безвылазно в особняке выра Жафа. Он славный, да и прислуга в доме душевная, их Ким набирал, когда тантовых кукол стало можно заменить разумными людьми, новый закон это разрешает всякому выру. Но я хочу увидеть город! Я за всю жизнь ни разу большого города не наблюдала…

Говорят, Усень в десять раз крупнее Тагрима. Говорят, в центре его стоят не просто большие дома, целые каменные хоромины! И так они велики, что каждая подобна замку Шрома, а то и покрупнее. Рынок имеется шумный, порт немалый. А что окраины в запустении – так я туда и не пойду… Опять же: охрана в городе крепкая. Выры посменно, по пять стражей постоянного дозора, оберегают верхний град, где мостовые выстланы белым камнем. Он так и зовется – «белый город». Люди и ещё три выра стерегут покой среднего города, в котором улицы замощены бурым обожжённым кирпичом, за что он зовется «красный город». Там рынок, богатые лавки. Говорят, есть целые торговые дома, где нитки продают. Ларна мне трижды обещал тех ниток купить, и ещё клялся проводить на базар, когда у него высвободится время. Только пока что не держит слова. Обидно. И Ким пропадает дни напролет, со старыми вырами ведёт умные беседы.

Мы с Холом забыты и брошены, сидим в тени крытой беседки над морским берегом – и шьём. Ким дал нам урок новый: глядеть на порт и настроение его угадывать, вдвоём в единый узор складывать. Какое там – единый… Хол хвост прижимает и лапы втягивает. Ему, прирожденному лоцману, на бухту со стороны взирать, глубин не оценив и личной лоции не составив – пытка! Я косу с плеча на плечо бросаю, передник поглаживаю и тоже страдаю. В порту люди и шум, грузы приходят, галеры скользят по воде… Почему надо велено взаперти ждать невесть чего? Общее замирение узаконено, свобода всем дана. Только нам оно выходит – хуже прежнего. Вроде бы мы с Холом – последние на свете несвободны, ни праздника нам, ни роздыху.

– Сегодня кухарка пойдёт на рынок, – хитро сообщил мне утром Хол, едва нас очередной раз бросили Ким и Ларна, сгинувшие сразу после завтрака. – Я сказал ей, что ты согласна донести корзинку, да. Что Ким разрешил. Она поверила. Уговор, Тингали: завтра ты будешь врать. Скажешь выру-стражу, что меня отпустили в порт. Что Шрон так велел, да.

– Хол, ты лучше всех, – обрадовалась я.

– Я ныркий, – снисходительно согласился выр. Снял с зажима на нижних лапах кошель и мне отдал. – Золото. Тебе на нитки. Нам двоим, да. Хочу тоже начать шить обычными. Шрома хочу вышить, каким он вернется. Я точно не знаю, как выглядит панцирь второго возраста. Никто уже не помнит. Но описания есть, Шрон нашёл. Ты купи много ниток, разных. Самых разных, да.

Сказал – и опасливо смолк. Я кошель убрала поскорее в карман передника. Ещё бы! Шум в нашем обычно тихом саду. Клокотание, щёлканье клювов… От беседки всего и не рассмотреть. Мы с Холом бросили дела и побежали к дому. А там – такое…

Два благообразных мужика переминаются. Оба в белых рубахах с синей да черной мрачной вышивкой, в таких лишь на похороны ходить. Каждый тянет за повод рыжего страфа, впряжённого в лёгкий возок. На возке… гроб. Настоящий гроб! У меня ноги подкосились. Ким ушёл только что, живой. Ларна и того живее – при топоре и вороном страфе! Неужто беда? Два горба у нас во дворе…

Ар-тиал – человек, недавно назначенный распорядителем нашего особняка и доверенным лицом выров рода ар-Нашра, семьи старого Жафа – выскочил из дома и тоже сделался белее полотна, убедившись в том, что знал пока лишь со слов слуг: гробы во дворе.

– Кто впустил вас? – просипел он, облокотясь плечом о косяк. – Насмешки строить прибыли? Что за повадка подлая! Кто таковы?

Мужики переглянулись, поникли, украдкой дергая поводья и убеждая страфов прекратить шумный птичий скандал. Более дородный гость виновато поклонился, снял шапчонку, свил ловким жестом невидимую нить – Пряхе уважение выказал – и приступил к делу.

– Плотники мы. Заходил в нашу слободу посыльный от самого ар-клари Ларны, от славного выродёра, гм… бывшего. Сказывал: здесь услуги плотника надобны. Дело спешное, но сперва желательно показать образец работы. Нас двоих отрядили. Ну, мы не без ума: ежели Ларне надобны услуги плотника, ясное дело, каков следует товар везти. Самое наилучшее взяли. Вот, извольте убедиться: гроб цельный, ручки литые, узорные. Полировка. Лак в пятнадцать слоев с медленной просушкой, хоть шаара хорони. Мы даже усомнилися: кто покойник? Не сам ли ар-клари? В городе-то всякие слухи бродят. О цене договоримся…

Мужик хитро прищурился, полагая возможным перейти к обсуждению своего интереса. Хол восторженно шлёпнулся брюхом в траву и свистнул. Я рухнула рядом и захихикала, душа смех ладонью. Сколь Ларна не представляется лекарем, а только все в городе верят, что больные после его лечения исключительно плотнику интересны. Тут бы не смеяться, а думу думать. Я сшила пояс Ларне, жизнь его пыталась переменить с боя на мир, а пока что не видна работа моего пояса. Так получается? Хотя – не так. Плотник-то больным Ларны не требуется!

Пока я думала, более щуплый мужик умудрился протолкнуть своего страфа вперед и к ар-тиалу в ноги упасть, звучно выбивая лбом поклоны о ступени крыльца.

– Не верьте ему! Он гробы из сосны делает, не из дуба. Дерево сырое, летнее, берёт в работу! И слобода его не посылала никуда, разве к вырьей матери. А сюда он сунулся сам. Его совестили, а он упёрся: свобода теперь всем дана, значит, можно без указа старосты лезть вперед и товар поганый везти на показ, весь город позоря. Да в его кривобокий гроб покойника и положить невозможно! Какого там шаара, или самого Ларну… пьянь портовую хоронить, и то совестно! Вот мой товар: дуб мореный, узор врезан без единого изъяна…

– У нас нет покойника, – ровным тоном оповестил плотников ар-тиал. – Все здоровы. Совершенно все. Более не стану просить Ларну о помощи в делах…

Тяжело вздохнув, ар-тиал спустился по ступенькам. Опасливо глянул на образцы работы. Мрачные, с синей отделкой и толстенными медными ручками, торчащими по бокам. На ближнем гробу имелся медный же узор, наклеенный или прибитый поверх крышки: поворотное бердо Ткущей, старшей сестры Пряхи, а рядом и веретено самой Пряхи. В изножье – нить жизни, сложно собранная в узор и оборванная… На втором «образце» отделка представляла собой сложный узор, вырезанный по цельному дереву. Ар-тиал вздохнул, смиряясь с необходимостью изучать столь неожиданные примеры работы. Нагнулся, рассмотрел полировку, пощелкал ногтями по крышке, спросил о цене, условиях работы. Мужики приободрились, закивали, пихаясь украдкой локтями и нахваливая себя, мастеров на все руки.

– Ладно же, оба годны, – нехотя вынес решение ар-тиал. – Ваша работа, брэми, – обратился он к щуплому плотнику, – более изысканная. Вам доверю исполнение срочного заказа самого старого ара Жафа. Для второго мастера дело попроще. Гостевые гроты надо переделать под новые надобности. Старые доски мы уже выломали, гниль выскребли. Теперь следует всё обустроить для подпола. И дверь хорошую соорудить. Без узора, – ар-тиал опасливо глянул на медное веретено, украшающее крышку гроба. – Просто дверь.

– Так… а гробы-то куда? – сник посланец плотницкой слободы.

– Вы что, издеваетесь? – возмутился ар-тиал. – Я разве просил тащить их сюда, позорить мой дом? Пускать сплетню по всему городу? Куда хотите, туда и девайте! На работу извольте явиться в пристойном виде, что за наряд: синие вышивки. Нет у нас похорон! Нет и не предвидится, слава глубинам… Идите, после полудня жду снова. С набором плотницким и без этих… образцов. Для переделки погреба материал закуплен, да и на заказ ара Жафа всё нужное доставлено.

Ар-тиал развернулся и удалился, не слушая благодарностей и вздохов за спиной. В высоком звании распорядителя особняка он пребывал неполный месяц, ещё не утратил вкуса новизны, гордился собою и норовил все дела исполнять наилучшим образом. И вдруг – гробы, сплетни, того и гляди – скандал…

Мужики ещё чуток постояли, обсуждая, куда Ларна дел покойников. В отсутствие таковых оба плотника упорно не верили. Дружно перебрали врагов из нижнего города, загибая пальцы и морщась – явно кто-то из плотников-нищеглотов перехватил дорогой заказ… Сошлись чуть погодя на том, что сейчас уже спорить поздно. Хорошо уже то, что иное дело нашлось, не впустую через весь город гнали страфов. Во время беседы мужики развернули возки и неторопливо зашагали к воротам.

Из-за полуприкрытой двери подсобы на опустевший двор выглянула румяная кухарка. Помахала рукой Холу, улыбнулась мне. Выставила большую пустую корзину. Сбегала за второй – и вот мы уже идём в город! Ай да выр-малыш! Удружил. Помог сбежать из-под замка, пусть и ненадолго.

Усень хоть и считается городом, стоящим в срединных землях, но зимы тут не знают, совсем как на юге. Нет ни затяжных дождей, ни непролазной сырости, нет и прочих «радостей», одолевающих Горниву. О дождях мы, оказавшиеся здесь в месяц можвель, знаем лишь что? То, что Омут Слез за городом переполнен. Уже вторую неделю, как объяснил Ким, шлюзы на двух дополнительных стоках подняты. По каналам сбрасывают излишек воды в обход стен столицы, к морю. Это значит, что к северо-востоку от Усени, над озером, зима льёт слезы. Тучи мокрыми тряпками облепляют горные склоны, тропы непроходимы.

А здесь, в столице, солнечно и тепло. Вполне приятная погода, только восходы хмуроваты да в каналах вода бурлит жёлтая, мутная. Но мне и шум течения в радость. Ничегошеньки я не видела в Усени!

От особняка выров, расположенного на скалах над морем, дорога широкими игривыми петлями вьётся по склону к белому городу. Одумавшись, ныряет в долинку и степенно выбирается к воротам. Плотницких повозок, запряжённых рыжими страфами, не видно. Похоже, мужики устыдились, повезли свой груз окольным путем, вдоль стен. Мы с кухаркой довольно долго обсуждали, как плотники станут объяснять произошедшее дома. Сошлись на том, что вывернутся, оба ловки, даже сверх меры. Кухарка понятливо усмехнулась.

– Про Ларну много сплетен. Новая ничего не убавит и не прибавит. Знаешь, как теперь в городе именуют новый закон? Топором Ларны. Потому – как усатый выродёр решит, так и пишут выры. Все заметили: сперва он сделает такое, хоть караул кричи… а с утра уж тросн появляется, и в нём подтверждение: прав во всем, неча вопить…

– Так разве он плохо делает? – уперлась я, обидевшись за Ларну.

– Всем хорошо не бывает, – сухо отметила кухарка. – Красный город доволен… пока. А гнилой, нижний, в голос кричит: продался Ларна вырам. За их золото служит и людей рубит, не выров. Если б выродёра еще при кланде предали казни на площади, весь город плакал бы и славу ему пел тайком. Живой же он страшен. Я сама боюсь его. Понимаю, что глупо, а как случаем под взгляд попаду, так и тянет на колени бухнуться да в грехах покаяться. Вчера творожники унесла из особняка – гостинец тётке. Лишние, никому не надобны. У калитки с ним столкнулась… так хоть назад иди и ссыпай в миску! На корзинку глянул, на меня, прямо ножом зарезал! Глаза у него страшны.

– Так не оговорил же!

– Топор погладил, доброй ночи пожелал, – всхлипнула впечатлительная кухарка. – И пошёл себе. У меня враз ноги отнялись, еле добрела к тётке… Хорош гостинец. Мне ни один творожник в горло не полез.

Дальше мы пошли молча. У ворот кухарку приветствовали, как знакомую, она показала бляху, и нас сразу пропустили. Лишь уточнили с осторожным недоумением: что за повозки проехали по дорожке, не умер ли кто в особняке?

В белом городе улицы оказались широки и светлы. Особняки стояли просторно, все в зелени, в цветах. Тишина давила на уши: словно тут и не живут вовсе. Ни души вокруг, но спина мокнет, взгляд чужой чует, а доброты в нём не примечает.

– Шаары тут живут и их ближние, все насквозь наипервейшая знать, – шепотом уточнила кухарка. Рукой махнула в сторону. – Там закрытый город, за каналом, за стеной. Выры там. Твой брат, пожалуй, туда и пошёл с утра, он в большом уважении у клешнятых.

– Нитками тут не торгуют?

– Нет, – улыбнулась кухарка. – Мне ар Хол всё пояснил про нитки. И что срочно, и что дорогие надобны, самые лучшие. Как в красный город спустимся, сразу покажу. Теперь на нитки великий спрос. Прямо у рыночной площади недавно лавка открылась. Огромная, в два яруса. Ты там побудь, покуда я закуплю продукты. Боюсь, если на площадь тебя поведу, Ларна меня со свету сживёт.

Спорить я не стала. И так получила больше, чем могла ожидать. Город рассматриваю. Одна, сама. Свобода… Все от этого слова немного пьяны. Может, потому и тих белый город: шаары умнее прочих. Потому и опасаются похмелья. Их страх я ощущаю куда полнее, чем настроение порта, ставшее для нас с Холом непосильным уроком. Порт слишком многолюден, в нём намешано всякое, и единого характера у него нет. По крайней мере, мы такого не нащупали. Другое дело – этот вот город. Он весь – струна, натянутая и похрустывающая натужно. Из страха та струна свита пополам с жадностью. При старом законе шаары привыкли жить сладко, все обманные тропы выведали, привычки проверяющих выров усвоили. И вдруг перемены!

Марница как приехала в столицу, так и сидит, не разгибаясь, над учётными пергаментами. Ким объяснял мне недавно с явной насмешкой, да так, чтобы запоздавшая к ужину Маря расслышала: её уже и красавицей называли, и дарили золотые шейные ожерелья потяжелее камня для утопления, и намекали на иные способы отблагодарить… Но учёт по-прежнему не сходится… Значит, угроза встречи виновных шааров с Ларной возрастает день ото дня.

За воровство пока что новые власти карают по закону Ласмы, родного края семьи ар-Бахта. Этот закон, видимо, станет постоянным. Первая кража – плети, вторая незначительная и если есть защитное прошение от старосты – плети, а без заступника – клеймо на руке. Третья в любом случае – повинную руку до локтя долой. Шаары белого города, я ощущаю это кожей, пропитаны гнилым страхом насквозь. Пожалуй, и узор того страха я вижу, и сшить могу. Точнее – нарисовать под вышивку. Разве такое потянешь нитью из души? Я злодеям и ворам ни казни не желаю, ни чудесного спасения. Не надобно им шитье мое, не для них существуют особые нитки. Этим гнильцам Ларны довольно. В душе у них страха полны амбары, а света – меньше одной лучины сырой. Не готовы шаары одуматься и по-иному жить, к перемене потянуться. Может, Кимочка считает важным для меня умение видеть такую вот готовность измениться? Чтобы кому ни попадя поясов не шила…

Я даже споткнулась о свою мысль. Была ли у Шрома нужная готовность? Или его мечта копилась привычно и подпитывалась традициями? Нет, он сам решил уйти вниз. Твёрдо и окончательно. Он, пожалуй, и без пояса нырнул бы. Юта ар-Рафт пробовал мне пояснить, когда цветы приволок и начал умолять создать да подарить ему шитье. Только я пока что Юте пояс не шью. Ким не велел.

Белый город остался позади. Мы подошли к кованой решётке, кухарка снова показала бляху. Я прикрыла глаза и прижалась лбом к металлу ворот. Красный город дышал в лицо своим настроением. Иное оно, чем в белом. Вовсе иное! Без слитности большого страха. Здесь куда как поинтереснее сплетается узор. Плотнее, многообразнее. И явно он цветной.

Базар чувствуется, с шумным его торгом, с крикливой праздничностью. Купеческая жизнь течёт своим чередом, шуршит золотом в кошелях, топочет страфьими лапами, шлёпает мерной поступью упряжных биглей – груз тянут из порта и везут в порт.

Мастеровые ведут своё дело, хозяйки держат дом и берегут уют. Толковый узор. Только поверх – еще один наброшен. Словно канву городского настроя смяли, а затем грубо наметали столь ненавистными Киму белыми нитками. Нет в городе настоящего закона, общего и всем понятного. И покуда нет его, временный закон иной раз сработает, а когда и мимо пройдёт, непорядка не приметив.

Мне стало страшно. Оказывается, в обществе людей и выров тоже можно пороть и шить. Точнее – нельзя, хотя иногда руки сами тянутся к игле, поправить и подлатать! Но – не для вышивальщиков эта работа. Шром затеял перемены. Шром да Ларна… Кланда они выпороли с канвы мира, и златоусого Шрона вшили в центр узора власти. Только узора-то ещё нет, один туманный замысел, неявленный! Шьют по намёткам выры, люди же пока молча глядят и не участвуют в деле. По крайней мере, здешние люди, столичные. Так мне увиделось. Прошлым они живут, плотно сидят в старой канве привычек и традиций.

– Идём, – запереживала кухарка, цепляя меня под руку. – Негоже стоять возле стражи. Ежели голова болит, лучше провожу я тебя домой… Ох, вот зачем я ара Хола послушала, доброму своему сердцу волю дала? Не к пользе ведь, не к пользе…

Мы выбрались за ворота и двинулись по красному кирпичу, уложенному весёлыми полукружьями – ровно, красиво. Улица чуть сузилась, дома встали плотнее. Людей прибавилось, шума и самой жизни тоже. За широко распахнутым окном трактира его ранние гости стучали кружками об стол: видимо, отмечали выгодную сделку. Мимо пробежал зеленщик с полной корзиной. Споткнулся, выругался и пропал. Я проводила его взглядом… и обмерла.

На углу двух шумных улиц, в бурливом водовороте людских потоков, неподвижно замер слепой старик. Прямо на пыльной кирпичной мостовой он сидел, закинув голову и пялясь в небо страшными бельмами. Перед бедолагой была брошена старая валяная шапка, на дне – я приметила, проходя мимо – несколько жалких медяков.

Я споткнулась точно там, где и зеленщик. Порылась в кошеле и наугад выудила арх, нагнулась, опустила к шапку. Бросать показалось неловко, будто я презираю слепого, будто и не человек он. Молча положить тоже как-то нескладно. Может, ему иная помощь нужна? Может, ему жить негде? Подумать страшно – один и совсем слепой… Пока я думала, как бы начать разговор, кухарка вцепилась в мой локоть, во всю силу дернула вперёд, прерывая мои размышления. Нищий остался позади, меня тащили, ругали сквозь зубы, обзывали едва слышно деревенщиной.

– Почему? Он же кушать хочет, ему помочь надо, совсем слепой…

– Получше твоего видит, – огрызнулась кухарка. – Нищий он, у таких своя жизнь. Думаешь, в красном городе, на торговой улице, любой может сесть и денежку просить? Ох, откуда такие наивные девки берутся? По виду взрослая, а ума меньше, чем у моей племяшки пятилетней…

– Из леса взялась, из самого дикого, откуда ещё, – обиженно шепнула я.

– Вот там бы и сидела, чего в город-то сунулась?

Оговорив меня в полный голос, кухарка окончательно взяла на себя выбор пути. Она всё сильнее досадовала на утреннюю сговорчивость, на обретенную некстати обузу в моем лице. Я молчала, виновато вздыхала и торопилась, как велела её рука, больно сжимающая локоть.

Сейчас я гораздо полнее осознавала причины, побудившие Ларну запретить посещение города. Мне казалось, что большой город лишь размером отличается от малого. Нет! Здесь люди иные. Вовсе иные… Доброты и внимания к окружающим в них мало. Каждый спешит, накрытый своими делами, как тяжелым грузом, из-под которого не видно ничего, никого… И мочи нет у горожанина распрямиться да осмотреться по сторонам.

Чудно мне: кругом толпа, а никто не здоровается! Нищему не подают… Это ведь не важно, почему он просит. И как место себе заполучил – тоже. Может, насквозь он гнилой гнилец, но ведь шапка-то пуста, неужели всем безразлично его несчастье? Я ещё раз оглянулась на горемыку, да так и охнула: слепец на миг опустил голову. О тоже проводил меня взглядом. Зрячим, столь острым – Ларне до него далеко!

Кухарка выругалась громче и дернула за руку зло, рывком. Я послушно потащилась за ней, более не оглядываясь по сторонам. Этот город – паутина, – стучала кровь в висках. Я муха, глупая и жирная. Нити липнут, я не могу сбросить их. Нити дрожат, дают сигнал здешнему пауку.

Город полон пауков, готовых поживиться наивными.

Мне вскорости стало казаться, что я иду неодетая, с непотребно распущенной косой – и золото в моём кошеле светится, видимое многим сквозь ткань передника. Нищий уж точно всё рассмотрел.

Что мне делать? Кого звать? Ким далеко, выры донимают его своими делами. Марница и того дальше, ей тошно от учёта дел шааров, от вранья их непрестанного. Хола нельзя в город пускать. Как и меня… и даже более моего! Он – выр…

Остаётся Ларна. Стыдно его звать. Не умею я – звать. И не обязан он слышать меня, кто я ему? Зато услышав, ох, как он надерёт мне уши… Улица резко свернула, я последний раз оглянулась. Нищего не было на прежнем месте. Я судорожно перебрала пальцами, более не раздумывая. Нитка сама легла в руку. Толстая нитка. Все та же жалость моя к Ларне. Знакомая, старая, даже чуток пообмятая, полинявшая… Вдвое сплетенная, надо же! Выходит, и ему жаль меня. Хотя с чего бы? Я живу хорошо, все меня берегут.

Нитка натянулась, зазвенела! Страх мой стал явным, совсем как страх шааров, живущих в белом городе. Страх убежал по нитке вдаль и не вернулся. Натяжение нитки не ослабло. Хол такому путеводному искусству быстро научился. У него сразу вышло и более сложное дело, плетение самоводной путевой нити, какие мне не давались до сего дня. Ким прав: я многое делаю только тогда, когда не в урок оно надобно, в жизнь.

– Да что же ты высматриваешь? – отчаялась кухарка. – Топай резвее! Вон торговый дом ниточный. Двигай вперед. Умаялась, что ли?

– Не устала, – коротко ответила я.

Мне снова чудился взгляд нищего. Теперь из ближней тёмной подворотни… Миновали благополучно. Я вскочила на порог торговой лавки, словно в ней спасение моё. Кухарка вошла следом, сразу поклонилась человеку за прилавком. Представила меня, как гостью знатного брэми, вхожего в закрытый город. Важно помолчала, не упоминая имя брэми: видно, вовсе она не глупа. Попросила помочь мне с нитками и до её возвращения без пригляда не оставлять.

Больно сунула локтем в бок. Я очнулась от задумчивости, вспомнила указания, настрого мне высказанные ещё в белом городе. Рука моя полезла в кошель, и стало понятно: потная эта рука, два серебряных арха сами к пальца прилипли. Их следовало отдать торговцу сразу – «за труды». Хотя он пока и не пытался трудиться.

Получив мзду, лавочник сразу переменился в лице, поклонился, украдкой глянув на монеты. От пересчета серебра лицо ещё подобрело, гнилец два раза пожелал нам с кухаркой здоровья, улыбку к губам приклеил. Перестал с презрением изучать мой передничек. И ленту старую, в косу вплетенную, более ничуть не замечал! Ларна не зря мне как-то сказал: уважение тоже товар. Многие его не заслуживают, а просто покупают… Сейчас я сама так поступила. Только тошно мне получать купленное, липкое оно и гнилое, нет в нём ни капли искренности. Ну и пусть. Мое дело нитки глядеть и время тянуть.

Кухарка ушла. Страх-то в душе не оседает, копится… Чужая я городу. И ещё мне вдруг сделалось неспокойно за Кима: каково тут ему? Он лесной житель, в столице леса нет, и радости Кимочке – тоже нет… Вот же распустиха, я себя жалела и не заметила, недоглядела беду, навалившуюся на братовы плечи. Выберусь из этой городской западни. Сразу с Кимом поговорю. Обязательно. А пока пригляжу нитки. Дело – оно отвлекает от страха.

Торговец повёл вдоль прилавка. Услужливо подал корзиночку для покупок: хитро сплетенную из расписного пергамента, бусинами и рисунком украшенную. Сразу цену вещице указал. Пять архов. Дорого, пожалуй… Ну и ладно. Нитки нам с Холом нужны. Продавец смешно их называл: не по цвету и не по красоте. По дороговизне. Здесь, на нижнем ярусе, нитки были медные и серебряные, так он разделил. Я медных охотно набрала, тепло труда в них ощущается. Эти нитки деревенские, мягкие они, вручную крученые. Краска не особо яркая, но цвета избраны верные, в дело годные. Серебряные нитки потоньше, поярче. Когда я набрала и их, пергаментная корзинка наполнилась. Торговец заулыбался ласковее. Сразу протянул вторую корзиночку, сам вызвался нести покупки. Мы пошли на верхний ярус по широкой дубовой лестнице. Мне стало смешно: как же, узнаю работу, тощий мастер-плотник эту лестницу сооружал! Один узор у него и здесь, на перилах – и там, на гробе для шаара.

Золотые нитки меня удивили. Не видывала ничего подобного! Тонки, как паутина и непривычно ярки. Крикливые они, надоедные. Я даже малость расстроилась. Зато в открытое окно влился гомон базарной площади. Подошла я и стала глядеть из-за занавеси. Отсюда, пожалуй, можно. Сверху ведь гляжу, спокойно и безопасно. Никто меня не затолкает локтями и не утащит силой в подворотню. Смешные мысли. Одно слово: деревенщина… Все ходят, белый день, суета, смех, бойкий торг – а я со страхами не могу расстаться. Если холодным умом подумать: ну кому я нужна? Отберут кошель – и всем бедам конец. Додумавшись до такого, я чуть успокоилась. Но площадь всё одно решила рассматривать сверху, из окна.

Торговец засуетился, устроил мои покупки на столике и убежал. Скоро вернулся с отваром трав и сладкой булочкой. Стул поставил, столик подвинул удобнее, к свету. Нравится – гляди в окошко, только и товар присматривай, вот он. Образцы прям под руку суёт… Кроме упомянутых золотых ниток, цена на такие указана в долях полновесного кархона, имелось немало интересного товара. Ракушки очищенные и лаком покрытые, каждая с двумя дырочками – на узор нашивать. Перламутра кусочки, все одной формы в каждой ячейке, цветные, блескучие. Камешки с дырочками, пряжки, бусины разные – медные, стеклянные, деревянные и серебряные. Вышивать с такими добавками в узоре я не пробовала. И выбирала их придирчиво, понемногу, но разных.

Базар за окном гудел, волновался. Я глядела и постепенно привыкала. Да, оказывается, людей бывает вон как много в одном месте! И, когда они вместе, они ничуть не подобны себе же – сидящим дома или по лесу шагающим. У таких душа раскрыта, как солнечник – она тянется к теплу и подвоха не боится. Здесь люди иные, словно их застал пасмурный день, и лепестки душ не расправились, остались сведены плотно, бутоном. Не рассмотреть узор сокровенного. Даже в глазах не светится он, колючесть там, подозрительность да корысть… Но разница общности людской от одного человека тем не исчерпывается.

По площади, словно ветер, гуляет единый настрой. То явится и задует в полную силу, делая голоса громче и гомон их яснее – то сойдёт на нет, распадётся группками отдельных мыслей и впечатлений. Засмеётся кто заразительно, от души – и вспыхнет малое солнышко, и радости вдруг прибудет всем вокруг. Скажет гнилец гадкое слово, сплетню выпустит – и ползет она, как змея в траве: след её видать, лица чернеют, тень на канву падает…

Площадь живет своей жизнью. Как, наверное, и порт. Теперь мне гораздо понятнее, что пытался мне объяснить Ким. У площади есть норов. Тихих да робких она высмеивает, наглых выслушивает, над неумехами посмеивается, чужому богатству завидует, примечая его издали. Не по душе мне такая площадь. Пожалуй, и получше бывают. Шить её мне не хочется, даже в урок. Надо, вернувшись домой, наново рассмотреть порт. Там работа идёт, должны там люди создавать иную общность, более достойную шитья.

– Вор! – зло закричали у дальних рядов. – Держи его, вор!

Тут я и ощутила сполна, как могут нитки людских мыслей в единый канат скручиваться. Площадь колыхнулась, притихла и вся, сотнями глаз, оглянулась на крик. Подалась в его сторону, насторожив уши и изготовив руки для ловли вора. Только сперва эта площадь осторожно прищурилась, убеждаясь: вор невелик собой и топора в руках – подобного любимому Ларной – не имеет. Иначе, я сразу это заподозрила, ловить злодея предложили бы городской охране. Особого мужества за сборищем столичных жителей я не заметила… Только азарт травли слабого и предвкушение победы над ним.

Я не рассмотрела вора. Люди смешались, толпа комком тел выросла там, в дальних рядах. Крик вскипел, растёкся по площади – все шумели разом, понять я не могла ничего. Ни словечка… Вдруг так же внезапно ком тел распался, и тощий пацан в возрасте Малька оказался виден отчётливо. Он сидел, сгорбившись, прижимал к груди добытую с лотка булку – даже бросить не догадался… Воришка зыркнул по сторонам и торопливо, жадно, вцепился зубами в добычу. Сглотнул крупный кусок, хотя хлеб сухой и наверняка застревает в горле.

Мне стало страшно: нитки узора общего настроения наливались темнотой и багрянцем. Город не любил нищих. Он охотно мстил им за их неприглядность. Мне захотелось поскорее сбежать вниз, прорваться через толпу и оплатить злосчастную булку румяной торговке, ругающейся победно и весьма грязно. С лихвой оплатить, пока не сделалось окончательно худо. Я людские нитки прежде не видела так ясно, не понимала, как они страшны, как подобны тому спруту – чуду вышитому, что пять веков на выров охотилось. Я и не догадывалась, как велик и опасен общий настрой толпы…

Я качнулась бежать от окна, но тут же на слабых ногах села на свой стул. Поздно. Кто первый бросил камень, я не рассмотрела. И откуда он вывернул тот камень на ухоженной площади, где и камней-то нет… Парнишка взвизгнул, сжался ещё плотнее. Толпа зашумела и страшно захохотала, становясь всё более подобной чудищу. Люди на площади не думали и не глядели своими глазами. Не видели крови на руке мальчика и не сочувствовали его голоду. Точнее, тех немногих, кто охнул и попробовал вступиться, сразу перекричали, утопили в общем настрое. Всем было – вот ведь страшно-то – весело. Им нравилось вместе творить гнусное дело и вместе полагать его правым и честным… Мальчишка метнулся – но его снова поймали и кинули в очищенный от людей круг красной кирпичной мостовой. Я закрыла лицо руками… и услышала странную, ничуть не похожую на ожидания, тишину. Даже сквозь веки я разобрала, как выцветает багрянец в узоре дикой площадной забавы, как его заменяет серо-зеленая гниль общего страха. Площадь боялась так же люто и едино, как только что – презирала.

Я осторожно глянула через щель меж пальцами ладони, улыбнулась и убрала руки от лица. Мне стало хорошо. Я наконец-то поняла, что мой поясок с котятами – работает, да еще как! Любо-дорого глянуть.

Взор толпы сосредоточился на неширокой улице, которая набережной поднималась вдоль одного их главных каналов, – мне так кухарка про неё пояснила – от самого порта. Вот как раз по середине набережной ехал Ларна. Не спешил, двигался в темпе ровного страфьего шага. Глядел поверх голов и щурился, бровь гнул и подбрасывал на левой ладони тяжёлый нож. Один ехал, без охраны, без крика да суеты.

Стёртый медный полуарх – вот цена моим вышивкам, если примерять их полезность на городскую толпу… Моя работа действует медленно. Она хоть и силу имеет немалую, но такую, которая здесь не обещает спасения. Глупой и злой площади требуется иной вышивальщик: Ларна! Канва людских намерений ничуть не подобна природной… Не золотая игла и доброта дают надёжный указ растерявшей ум толпе, – а только топор. Или нож боевой, тускло взблескивающий при повороте лезвия.

Что может сотворить один боец с прорвой народа? Ничего, тут требуется сила иная, сотня стражи, не менее. Или имя, знакомое каждому. Громкое имя – оно вроде работы вышивальщицы, в каждую голову вшито. Оно делает Ларну непобедимым для толпы.

Для общего настороженного взора Ларна – великан! На него все глядят снизу, словно он макушкой до солнышка дотягивается, и страф его тоже ужасен – непомерно. Люди не в силах оторвать взглядов от всадника. Сами выхватили его фигуру из сутолоки, сами единым шепотом выдохнули имя – и уже клонят головы, мнут шапки, никнут повинными головами. Опасливо слушают рухнувшую на площадь тишину, вздрагивая от каждого удара лап страфа.

– С чем он подошел к тебе? – Ларна приблизился вплотную и спросил у торговки, чуть наклоняясь с седла. – Сразу потянул булку или что спросил сперва?

– Сказывал, из порта. Наняться на работу хотел, – не рискнула соврать женщина.

Ларна бросил мелкую медь на лоток, страф сделал еще два шага и встал возле пацана. Серые глаза выродера будто потрошили толпу. Люд корчился, как от боли, и ниже клонил головы. Тихо сделалось до оторопи. Ар-клари стольного города Усени молчал, пытая площадь беззвучием.

– Великая победа красного города над гнилым, – наконец насмешливо молвил он. – Бывшему рабу вы не пожелали дать работу, он чужой, таких не надобно вам. Вы же люди… свободные. Его пусть кормят выры. А вы кидайте камнями, чтобы не зарился на вашу сытость. Так получается? Сам вижу, именно так. Между тем, взятое в крайней нужде по новому закону рассматривается отдельно, не вполне даже как кража. Самосуд по тому же закону карается страшно… и вам это ведомо. Ты, ты и ты, вы двое и ты ещё, пожалуй. Сегодня до заката сами подойдёте к страже. Внесете оговоренные деньги за смуту, затеянную вами. Будете снова замечены в подобном деле, в городе и не появляйтесь. Под топор уложу. – Ларна ещё раз глянул на людей и нагнулся ниже, к воришке. – Ты глух на оба уха? Что было сказано освобожденным в порту? Подходить к старостам слобод по поводу работы. Если откажут три раза кряду, жаловаться мне или иному кому из охраны. К кому ходил? Отказывали тебе трижды?

Парнишка коротко, едва заметно, кивнул. Из задних рядов его уже жалели, со всхлипами выражали сочувствие. Почему-то в мудрости слов Ларны и правоте его деяний город не сомневался. Особенно когда сам Ларна находился рядом, на расстоянии броска ножа. Сероглазый завершил выслушивание перечня слобод, отказавших пацану. Усмехнулся заинтересованно.

– Хлебопёки кланялись сегодня шаару в ноги, как я слышал. Работников требовали себе. Оказывается, врали. И медники врали. Про плотников, которые с утра хоронят меня на всех углах, я помолчу.

Люди начали подхихикивать и переговариваться живее: история с заказом гробов, видимо, и правда оказалась сладка для сплетников… Воришка встал на ноги и, озираясь, торопливо дожевывал булку. Крупный мужик пробивался через толпу и басил на всю площадь, защищая интересы хлебопёков, которым работники нужны, но исключительно крепкие. Его слушали, выкрикивали ехидные вопросы и советовали почаще кормить помощников. Ларна подцепил воришку за шиворот и усадил на страфа впереди себя. Что-то вполголоса уточнил. Мальчик кивнул, глотая последний кусок сухой булки. Сжал в ладони нечто, переданное Ларной, спрыгнул на мостовую и побежал без оглядки с площади по той самой улице, ведущей к порту, вдоль канала. Я отвернулась от окна. На душе стало тепло: ещё одного котенка сероглазый пристроил к миске…

Створки ставней резко хлопнули, в комнате сгустился зябкий полумрак. Шум площади разом отдалился. Я с новой опаской изучила человека, занимающего второй стул.

Пока я глазела на узоры толпы, оказывается, принесли стул! Образцы камней и ракушек убрали. Вместо них на опустевший стол без шума установили большую кружку с пивом, поместили рядом тарелку с солёными рыбьими спинками. Когда всё было готово, пришёл незамеченным и занял своё место тот, кто заказал питье… И вот – деревенщика Тинка наконец его заметила, чего он ждал весьма терпеливо, надо признать! Тощий, весь извёрнутый, кривоплечий человечишка с мутноватыми глазами старался сидеть в кресле ровно. Смотрелся он не молодым и не старым, цветом волос имел невнятный, словно их засыпало пылью. Одет вроде небогато, но без заплат… Как явился, когда – так это вопрос не для меня, ротозейки. Остается лишь охать от неприятного удивления и хлопать глазами.

– Брэми, я к вам по делу, не надо беспокоиться, – заверил линялый человек. – Я давно желаю побеседовать с вами, однако вас усердно прячут. Давайте уточним: вы Тингали, настоящая и единственная в своём роде вышивальщица. Я уже пробовал по моему делу испросить помощи трех иных, заявивших за собой то же ремесло. Но быстро установил: они фальшивые.

– Как же вы установили? – насторожилась я.

– Если я не вижу левым глазом и едва слышу правым ухом, не надо полагать, что я соображаю медленнее и хуже иных, – неприятно усмехнулся человек. – Это вредное заблуждение… для здоровья и жизни.

Он сразу не понравился мне. Ну зачем угрожать и выказывать себя важным? Хотя… не все рождаются Ларнами. На сероглазого только глянь – уже пробирает страх. С неприглядной и даже жалкой внешностью всё иначе: приходится словами выжимать испуг из собеседника. Я глянула на незнакомца внимательнее, ругая себя за то, за что Кимом изругана уже раз сто. Брат любит мне Малька в пример ставить: вот, гляди, он людей не делит на милых и немилых… Сразу глубже всматривается.

Да как ни гляди: гниловатый человек. Извёрнутый. Страх ему нужен в собеседнике, он так себя уважает – через чужой страх. Но сюда он пришёл с важным делом, действительно так. Сам пришёл, если разобраться. Меня никуда не поволок и пугает скорее по привычке, не умеет он иначе.

– Я Тингали. Вы поскорее излагайте дело, а то Ларна вот-вот придёт, – предупредила я.

– Через ставни он не видит, – усмехнулся человек. Чуть помолчал и вздохнул. – Брэми, я хочу заказать вышивку. Не буду обманывать вас: моё место в городе особое, оно всегда в тени, но при том вовсе не худшее, на жизнь жаловаться нет причин. Скажем так, я староста своей слободы. Если бы того воришку побили сильнее, он прилип бы к нам рано или поздно. Уродам и калекам подают охотнее, чем здоровым. У нас выстроен свой порядок, мы не выделяем золота ворам и не откупаемся от охраны, мы честно платим десятину напрямую шаару. Я вполне деловитый и разумный староста.

– В чем же ваше дело?

– Оно особого свойства, – щека гостя стала отчётливо подёргиваться, выдавая волнение. Он нахмурился, сухими пальцами помассировал сероватую кожу лица. – Как я сказал, на жизнь не жалуюсь. Все, что нам требуется, мы умеем получать без вышивок. Это личная просьба. Потому я и не могу допустить обмана. Я редко обращаюсь с личными просьбами. Ещё реже говорю с посторонними о себе. – Его щека снова дернулась. – Я знаю, кто сделал меня таким. Уродам лучше подают… Прежний староста заказывал ворам кражу детей. Его ближние калечили добытых. Но это в прошлом и это уже оплачено.

Человек снова потёр щеку и хлебнул пива. Чуть помолчал, нахмурился. Не смог сразу найти нужное слово и стал рассматривать тарелки с закуской. Прихватил солёную спинку селёдки своими тонкими пальцами с излишне крупными суставами. Отправил пищу в рот и стал неторопливо жевать. Лицо его при этом искажалось сложно, неприятно. Нитка жалости у меня в душе натягивалась всё туже и порождала боль. Она такая, легко попадает под руку… Я её немного опасаюсь в последнее время. Невесть чего ведь нашить могу от жалости – вон, хоть со Шромом история, с поясом его глубинным и заветным желанием. Этот человек не таков, чтобы сразу на него тратить нитки. Гнилой он, злости внутри много накоплено. Темноты в его мыслях ещё больше. Он – душа, которая ни разу не осмелилась полностью раскрыть лепестки своего цветка, радуясь теплу. Город его таким выкроил…

– У меня есть дом. Женщина, которая меня ждёт, вполне искренне ко мне привязана, – сообщил мне между тем гость с напускным спокойствием. Гордо кивнул и хлебнул ещё пива, выравнивая голос и добавляя в него малую долю угрозы. – Не советую смеяться, слушая далее… Мне порой снится сон. Как будто меня зовут и ждут. Это сильно выматывает. Я хочу заказать вышивку, брэми. Возьмите ниток каких угодно и заштопайте мое прошлое. То, до кражи меня из дома, детское. Я и так не помню семью, где родился. Я не хочу, чтобы меня звали и беспокоили. Вот вся просьба. Цена значения не имеет, наша слобода вполне состоятельна, как и я лично.

Дверь приоткрылась и в комнату протиснулся торговец, получивший от меня две монеты «за труды». Шёл он на цыпочках и улыбался белыми губами натужно, но старательно. Дверь распахнулась шире, пропуская Ларну.

Сероглазый выродер подмигнул мне.

– Как верить людям? Торговлей зарабатывает на жизнь, а памяти нет… Не видел, говорит, брэми, здесь вашей знакомой. Какие, говорит, брэми, ореховые глаза?

Ларна развернул торговца и бодро качнул в сторону лестницы. Все мы выслушали визг и дробный грохот пересчета ступеней. Ларна выглянул вслед воплям, рявкнул в полный голос:

– Увидишь стул, рыбье мясо, неси. Не увидишь – я скормлю страфу твои глаза! На кой слепому и беспамятному глаза?

Ларна обернулся, кивнул моему собеседнику и прищурился. Чуть выгнул бровь.

– Пиво где брал? Небось, подольше моего в городе, знаешь надёжные места… и доставуч не в меру. Твои тросны находят меня всюду. Подай ему вышивальщицу – и всё. По иным же вопросам посидеть и мирно побеседовать нам не досуг, важные мы…

– Всё же Ларна видит сквозь ставни, – поморщился гость. Чуть наклонил голову и сказал, не повышая тона: – Принесите пива для брэми. И стул тоже. Мне думается, торговец не вернётся. Его теперь можно сажать на главной площади. Или падучая хватит, или перелом красивый случится… Всяко будет смотреться он жалобно и доходно.

– Тросн намалюй: «Его изуродовал выродёр Ларна», – посоветовал сероглазый, принимая у явившегося через вторую дверь человека стул и пиво. – Скрип, я же сказал, к моим домашним не лезь. Не станет она шить тебе, не тот ты человек. Мечты у тебя гнилые. Это я не в обиду, лишь в пояснение.

С тем Ларна сел, нагло намотал мою косу себе на ладонь и хлебнул пива. Вмиг сделалось мне уютно и – вот странно – ничуть не обидно. Ну и пусть намотал. Зато никто более не сядет рядом и не полезет с глупостями: стращать, гадости говорить. Тащить в подворотню и шитьё с меня требовать. Цена его, видите ли, не интересует!

Названный Скрипом нехотя пожал плечами и допил свое пиво. Снова его щека дёрнулась. И человек не стал ничего с этим делать. Прикрыл глаза, откинулся на спинку стула.

– Это личная просьба. Я хочу всего лишь узнать ответ.

– Вы не понимаете, – осторожно уточнила я, чувствуя, как сел голос. – За мои вышивки вы платите не мне. За них вы с кем-то иным рассчитываетесь. Может, с Пряхой. А может, с Ткущей… Я не ведаю. И цену не могу указать заранее. Шрома я люблю всей душой, а что натворила? Канул он с поясом моим в бездну и жив ли…

Я замолчала и жалобно глянула на Ларну. Он усмехнулся в длинные усы, заплетенные косичками. Дернул правый ус, на котором подвеска золотая с иглами – знак того, что он меня бережёт всегда и от любой беды.

– Скрип, всё правда. Я получил от Тинки в подарок пояс. И что? Всяк день валятся на мою шею бездомные котята. Пристраиваю-обихаживаю, и конца им нет… желание же пока не сбылось, хотя что-то меняется.

– Нельзя заштопать прошлое? – тихо и огорченно уточнил странный проситель.

Его глаза, мутные и мелкие, глянули из-под низко висящих сосборенных век с настоящим отчаянием. Теперь я разобрала на лице усталость, а бессонницу домыслила без ошибки. Видимо, ночной непокой донимал всерьез… или это что иное, похуже сна? Оно уже меняло Скрипа и без моих вышивок. Если душа у человека жива, она рано или поздно захочет раскрыться, узнать тепло. Иногда это очень больно даётся… Скрип, отчасти того не сознавая, норовил остаться прежним, избавиться от боли перемен, упростить себе жизнь…

– Вы не того хотите на самом деле, – упрямо выдохнула я. – Фальшивое желание высказали. Не в обман… То есть вы себя обманываете вернее, чем меня. Я знаю, выбрать нитку попробовала, в ней нет веса. Невозможно сделать вышивку, если она не нужна и во вред вам же. Но я могу дать иное. Только отказаться будет невозможно, когда начну делать.

– Что именно? – он уточнил нехотя, с трудом смирившись с утратой выстраданной, пусть и ненастоящей, мечты.

– Нитку. Она висит, вот… Ваша нитка, из вашего житья-бытья сильно уже вытянулась да выбилась. Она и болит, и норовит цепляться за всё подряд. Тянется куда-то. Не исключаю, что вас и правда зовут. Или прежде ждали да искали, но уже поздно… Не знаю я. Но могу смотать в клубок тянущееся к вам оттуда, извне, и вам же отдать. Слышали сказочку про клубки путеводные?

Он поморщился и кивнул. Глянул на Ларну. Молча принял новую кружку пива из рук человека, подкравшегося со спины. Смахнул без жалости на пол последние лотки с нитками со столика, очистил место для подноса и кубка. Прибыли пирожки, сладкие сухие фрукты и питье. Кубок, кстати, подвинули мне. Приятно: и я с угощением. И не пиво получила их нелепое, а вкусный сок.

– То есть заштопать нельзя никак, – ещё раз уточнил Скрип. Глянул на Ларну, вздохнул и сменил тон, лицо исказилось в подобии улыбки. – Прямо уж я доставучий… сам не лучше. Зачем искал? Шаару я плачу сполна. С иными старостами живу в ладу, и с явными для города, и с неявными.

– Сменится шаар – снова у вас, у неявных, как ты это обозначил, вспыхнет война. Затянется на полгода, не менее, – отозвался Ларна. – Сменится он через неделю, не позже того. Ты бы новому-то подсунул тросн да и перебрался в явные. Выры сказали: если людям привычно жить подаянием, пусть узаконят себя и платят в городскую казну. Пришли человека к Киму. Надо обговорить всё толком. Обязанности ваши, например. А то сунется к вам кто, место попросит в городе, ему откажут, куда идти далее? Опять же, все твои… слободчане живут без документа. Сам ты покупал пергамент у воров. И себе, и жене. Разве не так?

Скрип нехотя кивнул. Глянул на меня с каким-то даже сочувствием. Еще бы! Сижу, не шевелюсь, их разговор слушаю и колючки мне в шею впиваются. Так всё сложно, напряженно. Непонятно…

– Я обдумал твои слова, вышивальщица. Клубок можно просто спрятать? Засунуть подальше, под замок… В речку бросить, наконец, и забыть о нем.

– Вряд ли. Он тянуть будет хуже каната. Изведёт.

– Делать нечего, мотай, – кивнул этот странный староста, и щека его снова дернулась. – Видно, верна присказка: от прошлого не убежать. Только зачем оно мне? И зачем я таков вот – кому-то иному, нездешнему… Да и лет минуло многовато.

Он осёкся, смолк. Я осторожно подцепила кончик нитки. Жёсткая она оказалась, толстая и немного колючая. Вроде шерстяной, что ли? Не знаю. Цвет в нитке смутный, словно весь он в тон с самими Скрипом: вылинялый, стёртый. Осталась лишь серость всех оттенков. Наматывалась ниточка споро, в охотку. Клубок получился довольно крупный. Я рассмотрела его, покосилась на Ларну и Скрипа – оба тоже видят. С моими нитками всегда так. До поры их вроде и нет, а как выявятся – уже не спрячешь…

– Левую ладонь раскрой, – попросила я у своего заказчика.

Он послушно протянул руку. Принял вес клубка, под которым чуть дрогнула ладонь. Нахмурился: сжал кулак, раскрыл снова – пусто… Усмехнулся.

– По крайней мере, не фальшивый, тут и не придраться. Он тянет, ты права. Сильно тянет. Как им пользоваться по назначению?

– Как в сказках описано, в точности, – заверила я. – Кинуть и идти следом. Ну – плыть, ехать на страфе… не важно. Для отдыха поймать, он снова пропадёт в руке. Потом опять кинуть и идти. Приведет, до ниточки размотается там, куда указывает.

Скрип кивнул, сквозь зубы пробормотал нечто вроде спасибо. Покосился на Ларну.

– Шаар, значит, скоро поменяется… Я подумаю. Дороговато в оплате встанет мне клубок, как оно видится уже теперь. Захочу узаконить слободу – лишусь места старосты. Это яснее ясного. И золота немало отдам, закрывая счета с ворами. Они, кстати, не искали твою Тингали?

Ларна оскалился и промолчал. По моей спине сползла тяжеленная капля пота. Искали… Ох, сходила дуреха по городу за нитками. Никому она не нужна, как же! Сама-то не нужна, а вот шитьё – в нем уже многие рассмотрели пользу, издали ничуть не приметив вреда. Скрип усмехнулся и подмигнул мне, подражая Ларне. Получилось криво и очень страшно: всё его лицо смялось, исказилось.

– Не будут более искать, полагаю. Я им подробно расскажу о цене. Им от такой цены вся польза в деле станет не нужна. Как, впрочем, и многим иным. Страшные у тебя нитки, вышивальщица. И узоры они создают опасные. Пусть Ларна хранит их под замком. Пряхе платить – это чересчур жутко. Понял бы прежде, не взял бы клубка. Хотя… – он усмехнулся. – Такого меня – с клубком – даже из мести поостерегутся убивать. Не захотят переводить на себя расплату с Пряхой. Прощай, Тингали. Очень постараюсь не попадаться более на твоем пути и просьб не высказывать.

Он сгорбился, нашаривая пристроенный к стулу, до поры незаметный костыль – красивый, резной. С серебряным узором. Скрип ловко опёрся и встал. Зашагал к дальней двери, припадая на левую ногу. Я уткнулась носом в плечо Ларны и всхлипнула от запоздалого страха. Само собой, он привычно это обозначил насмешкой:

– Что, опять поджимаешь хвост после драки и в кусты налаживаешься? Пораньше не могла испугаться? Ещё дома, ну хотя бы у ворот города. Тогда бы следовало сообразить, а сообразив, назад повернуть?

– Прости. Глупая я. Непутёвая. Можешь ругать и лупить. Виновата кругом.

Он расхохотался, азартно скаля свои волчьи зубы. Ему ничуть не было интересно ругать и лупить, облегчая мое самоедство. Так и пояснил: сама себя ругай, сама казни. Иного не будет… Злодей! В косу как вцепился, так и не подумал освободить. Нитки, выбранные мною, комком свалил в мешок заплечный. Туда же ссыпал все бусины и ракушки, без разбора – прямо из ячеек. Потащил за косу по лестнице в нижний зал, там ещё набрал ниток по своему разумению. Хищно прищурился на торговца, затравленно жмущегося к углу. Лавочник щербато улыбнулся от ужаса, продолжая прятать за ладонью синяк в пол-лица.

– За счёт заведения, – пискнул ушибленный гнилец, теряя голос.

– Ума нет у того, кто дарит нитки вышивальщице, – укорил его Ларна и звонко отсчитал золотые из горсти на прилавок. – Я уже пропал, мне не выбраться вовек. Нитки подарил, пояс получил и жду исполнения желания, спасая котят. Но ты-то, немочь трусливая? Ты ж удавишься с того подарка в первый день, тьфу… Живи, копти небушко и нам не дави на совесть.

Ларна прихватил еще пук ниток, усмотрев мой интерес к ним. Сунул в мешок. Меня толкнул к двери, и мы вывалились на улицу. Ох, как же мне стало жарко и жутко! Я мигом сообразила: сплетня с гробами утратила интерес для города.

Голодная, вечно ждущая зрелищ рыночная толпа оглянулась на Ларну, которого она всюду замечает. Толпа впилась в меня осиным роем колючих взглядов. И знать не желаю, что они подумали! И слышать не желаю. Сгорю на месте, угольки Ларна сгребёт в куль и оттащит в особняк ара Жафа…

– Косу резать станет, – твердо и громко заверила баба, собирая с прилавка нераспроданные остатки вялой зелени. – Видно, поделом.

– Не-е, оттащит подалее и там стребует плату, – зычно отозвалась другая.

– А то и сам приплатит, – добавили издали…

– Он человек сурьезный, просто зарубит, и все дела, – строго изрек дородный возница, придерживая пару рыжих жирных страфов. – Вона гля, в мешке ейном полно гадости. Надут весь. Небось, людей травила?

– Отпусти косу, – взмолилась я, уткнувшись носом в чешуйчатые ноги вороного страфа Ларны.

– Чтобы ты снова пошла смотреть город, раз людям теперь дана полная свобода? – усмехнулся злодей в усы. – Тинка, терпи. Умнее будешь наперёд. Ты хоть знаешь, что воры усвоили из сказок? Вышить, мол, можно шапку-невидимку, а кошели бывают бездонные. И ковры летающие.

– Так это же – в сказках, – всхлипнула я, усердно прячась за страфом и охотно шагая к белому городу, где нет толпы.

– Как тебе сказать… – весело прищурился злодей. – Я пообещал им с помощью топора без всяких там ниток и иголок вмиг намахать голов-невидимок. При первом подозрении, что сунутся к тебе с заказом или хоть попробуют завести беседу. После подумал, Кима отвлек от забот, мне сделалось интересно: можно ли сшить летающий ковер? Он сказал сразу и громко: нет! Из чего я сделал вывод…

Ларна хитро изогнул бровь. Я охнула и подавилась возражениями. Неужто можно? Настоящую сказку соорудить, какие на юге в древности были в ходу, мне Ким так и говорил, много раз. Летали ковры над безводной пустыней, быстро и удобно. Товар возили и воду доставляли в эти… города, которые среди песка. Название их не помню.

Нет, глупости! Не сшить мне вовек такого ковра. Я покосилась на Ларну с новым подозрением. А говорил ли Ким «нет»? Может, меня совсем уж бессовестно обманывают?

– Не бывает летучих ковров!

– Я всё выведал, – усмехнулся Ларна. – Бывают. Только для воров они неполезны. Ковры летали над горячим песком, в них было зашито призвание нужного ветра. Но позвать его можно только там, где он и должен явиться. Понимаешь? Опять же, крой у ковра сложный. Не вполне он и ковер. Кроя никто уже не помнит. Да и юга более нет, Тинка. Там, за проливом, узкая полоска годной для жизни земли, владения ар-Рагов. Их злоязыкие соседи именуют красными вырами. Жара юга так велика, что вода чуть ни вскипает, а панцирь может, мол, обвариться.

– Я видела их хранителя. Ничуть не красный.

– Он перелинял два года назад, – упрямо отозвался Ларна. – Прежде был краснее красного.

– Ну почему ты со мной споришь? Я ведь права!

– Потому что больше не с кем, – покаянно вздохнул он, отпустил косу и бережно приобнял за плечо. – Тинка, больше никто не спорит со мной так славно и весело. Раньше Малёк пищал и шумел. Но теперь он остепенился, заделался в помощники и звонко кричит «да, капитан» и «вы правы, капитан». Последнюю радость украл у меня. Как он хорошо спорил, как упрямо перечил мне… Теперь тошно взойти и на борт галеры. Он кланяется мне, представляешь?

Мне снова стало до слез жалко этого широкоплечего выродёра саженного роста… Кажется, ему доставляет удовольствие глядеть, как я страдаю и жалею. Наверное, это тоже более никому не приходит в голову: жалеть Ларну. Он силён, страшен и всегда прав… Он без устали раздает оплеухи и поигрывает топором, он перезнакомился в городе с таким отребьем, какое днем и не увидеть на улицах. Его уже и воры опасливо уважают, и нищие величают брэми. Только радости для него в той опаске нет. Ларна, я это точно знаю, полюбил Шрома, как брата. Потому что они и были с огромным выром – братья. Настоящие, по широте души, по преданности морю, по доброте своей мужской, жёсткой. И погружение Шрома в бездну Ларна перенес тяжело. Я теперь рассмотрела: у него складочка на лбу глубже залегла и в глазах копится тоска долгая, неотвязная. Висит дождевым облаком – зимним, тяжелим…

Мы миновали ворота белого города и зашагали по его мостовой, розоватой в ранних сумерках. Я вспомнила про кухарку и всполошилась. Ларна усмехнулся, меня от страфа отстранил и к себе поближе подтянул, под руку. В усы буркнул: он уже отправил кухонную девку домой, встретил на площади у самой ниточной лавки и отпустил, предварительно отругав… Помолчал и предложил мне вовсе уж неожиданное. И не просто так предложил! Остановился на повороте улицы, где два канала сходятся и надо перейти через красивый мост над водой. Пропустил усы через кулак, хмурясь и прикидывая нечто важное. Кивнул своим мыслям, даже слегка улыбнулся.

– Я не показал тебе город, хоть и обещался. Давай прогуляемся завтра? Возьмём для удобства страфа Марницы, Клык знает тебя, он обучен охране… Покатаемся на двух вороных. Гнилой город рассмотрим. Там каналы все в чистке, стройка огромная. Убогие хибары снесены, новые дома заселяются. Народ смешной. С такими большими глазами ходят люди, что, пожалуй, и на ночь их не закрывают. Все улыбаются, весёлые.

– Почему?

– Так даром отдают дома взамен старых! Точнее, в оплату работ по чистке каналов. Что одно и то же, толковой работы-то в гнилом городе уже давно не было ни для кого. Сейчас там выделилось семь слободок. Все они избрали старост, и все такие важные, новое имя своему городу выдумывают. Не хотят зваться гнилыми. У берега обосновались выры из безродных. Им тоже рады, зовут соседями, а не гнильцами… что для людей необычно.

Ларна чуть нахмурился и указал рукой туда, где находится новая вырья слобода. Потом повел ладонью, обозначая берег и начало порта. Нарисовал в три движения свою галеру, занимающую почётное место у причала для боевых кораблей.

Все невидимые отсюда и интересные места располагались далеко, и указывал Ларна на самом деле на светлую стену, расположенную на другом берегу более широкого из двух каналов. Старая кладка потрескалась и местами от воды камень слоился. Но стена высока и широка: вот по её гребню процокал лапами дозорный выр, приветственно качнул нам клешнями и скрылся за углом. Ларна махнул рукой в ответ… и резко подался вперёд. Я испуганно зажмурилась на мгновенье. Не решилась поверить, что слышала именно хлёсткий двойной щелчок спуска взводных крюков игломёта. И что вижу теперь, шагнув в сторону, две иглы, торчащие из спины Ларны.

Зато страф ни в чем не усомнился, взвился в прыжке над узким каналом, прянул в сторону, запросто уходя от третьей иглы. Обрушился всем своим весом за довольно высокую, в полторы сажени, стену ближнего особняка знати. Нечто сочно и страшно треснуло, страф победно заклокотал.

Со стены напротив – той, на которой Ларна рисовал порт – упал в воду дозорный выр и метнулся через канал туда же, где вороной страф нашёл врага. Я наконец-то выдохнула «ох», и вцепилась в Ларну, помогая ему сесть. Запоздало удивилась: почему этот выродёр ещё держится на ногах? Иглы, вроде, точно под левую лопатку вошли… или так мне, дурехе, от страха кажется?

Ларна сел на высокий край каменной набережной, улыбнулся мне ободряюще и обнял, усадил к себе на колени.

– Так спокойнее, – пояснил он, ничуть не думая умирать. – В тебя не попадут.

– Я слышала сплетню еще в Тагриме, – подозрительно прищурилась я, клацая зубами и вздрагивая всем телом, цепляясь за его плечо. – Что у тебя два сердца. И яды тебя не берут.

– Яды, – задумчиво повторил Ларна и порылся в поясном кошеле. – Тинка, дай иглу, хоть одну. Дёргай без опаски, это не больно. А сердце у меня одно… Я это точно знаю и не высовываюсь в город ни единого дня без малой кольчужки. Знаешь, не уважаю геройства.

– И часто тебя так? – охнула я, выдергивая иглы и передавая Ларне, жалостливо глядя его по больной спине.

– Последнее время редко, – отозвался он, рассматривая иглы, принюхиваясь к наконечникам. – Чисто. Видишь, какое дело: они рассчитывали не на иглы. На страфа понадеялись. Обычно самоуверенные седоки пристегивают к поясу повод, даже разбогатев и прикупив вороного. Рыжих-то страфов можно удержать, они не так норовисты. Если бы я поступил, как они думали – пристегнул, а не заткнул свободно за ремень – рывок птицы, бросившейся мстить обидчику хозяина, скинул бы меня в канал… Прямиком туда.

Ларна указал на решётку, перегораживающую узкий канал. Созданы такие для отслеживания подводного передвижения выров в столице. Миновать преграду – их в Усени немало – можно лишь по берегу, покинув глубину. Решётка почти скрыта в бурливой мутной воде, имеет надёжные прутья, упирается в самое дно. И располагается как раз за спиной Ларны, точно в том месте, где через канал метнулся вороной. Я долго смотрела на острые верхушки узорных кованых прутьев, и страх накрывал меня с головой, тянул всё глубже. В конце концов я всхлипнула и крепче вцепилась в плечо Ларны.

– Прости, виноват, напугал тебя, – покаянно вздохнул он. – Обманщик я, чего ещё ждать от выродёра? Так устроен: взгляды всегда ощущаю, когда мне целятся в спину. От поворота эти нехорошие люди выцеливали нас. Я сперва забрал тебя под руку, чтобы не попали. Потом сам присмотрел удобное место, где стоит меня пристрелить.

– А если бы в голову? – ужаснулась я, шмыгая носом всё чаще, ощущая себя ужасно жалкой и маленькой.

– Нет, не попасть в висок из такого положения, – качнул головой Ларна. – Они бы, пожалуй, и не сунулись, сняли на сегодня засаду, потому что рядом был выр-страж. Но я так заманчиво подставился: они уже видела, как страф нанизал своего беспечного владельца на копья… и сдох рядом. Не плачь. Не судьба мне умереть от игломета: ещё не все котята по мискам распределены.

– Так никогда тебе их всех не спасти… – начала я, шмыгая носом.

Он, злодей, прищурился и весело кивнул. Потом вроде посерьезнел, крепче обнял за плечи, чуть покачивая и успокаивая. Шепнул в самое ухо:

– Этого опасаюсь ужас как! Всех не пристроить. Вдруг мне теперь и смерти нет? Ох, Тинка, странные ты пояса шьешь! На той неделе два раза так нелепо промахнулись в меня – били-то в упор! Я уверовал: спасенные котята засчитываются мне. За каждого дают одну жизнь. За сегодняшнего вот – рассчитались сразу. Не плачь, обошлось. Не поджимай хвост. Всё равно мы поедем завтра смотреть город. Я давно заказал тебе кольчужку. Утром аккурат доставили. Первая пьянка свободных дураков в столице заканчивается, Тингали. Люди привыкают к закону. Ещё неделя, ну две от силы – и город примет новое. Собственно, как только спихнём и заменим шаара.

Он встал, повернулся к каналу и свистнул страфа. А я так и осталась сидеть на его руках, чувствуя себя неправой и не желая ничего менять. Он – ранен, но держит меня, потому мои ноги стоять не хотят, подламываются… Куда удобнее быть смелой, чувствуя себя бессовестной, но пригревшейся. Под защитой. Возле самого уха, под тонкой кольчужкой, ровно бьётся сердце. Единственное оно у Ларны, вопреки слухам… Даже жаль. Эта сплетня мне нравилась.

– Платок тебе вышью шейный, – пообещала я. – Я умею такие делать: он будет глаза отводить, и никто уж точно не попадет в глупую твою голову. Ты почему без охраны ходишь, ар-клари? Тебя ведь тоже, оказывается, надо беречь…

– Надёжный ты человек, Тингали, – рассмеялся Ларна. – Другая бы сказала: сиди дома, раз в тебя стреляют. Но ты выискала правильные слова. Меня защищать надо умеючи. Шей свой платок, буду рад. Я люблю подарки.

Страф взвился из незримого для нас парка и победно встопорщил крылья, заняв место на высокой ограде. Гордо прошелся вправо-влево, почистил клюв и закинул голову, щёлкая когтями и топоча лапами… Нет сомнений: извел врагов, допрашивать некого. Возле страфа из темноты парка выбрался выр-страж. Перевалился, плеснул водой аж до нас, пересёк канал и оказался рядом. Мокрый, встревоженный: вон как усы топорщит, глаза на стеблях вытянул и обшаривает окрестности, оба глаза по-разному бегают, так только выры могут глядеть.

– Брэми, их было двое и оба мертвы, – сообщил страж. – Два удара клювом в голову. Игломёт имелся у одного, второго ваш страф взял уже на стене дома. Думаю, это был соглядатай. Я свистел, вызвал усиленный дозор.

С высокой стены закрытого города плюхнулись в воду два выра, следом, негромко ругаясь, прыгнули люди. Все выбрались на набережную рядом с нами. Рослый северянин, немного похожий сложением и повадкой на самого Ларну, сказал ему несколько слов. Из которых я не поняла ни единого. Человек покосился на меня и сердито сплюнул. Снова вызверился на Ларну.

– Ты, твою мать, который день ходишь домой этой дорогой, гнилец?

– Третий, брэми Михр, – с самым невинным видом отозвался Ларна, изучая стену поодаль.

– То есть виноват и не отпираешься, – зло уточнил названный Михром. – Сколько тебе говорить…

– Так удобнее. Полагаю, это была последняя попытка. У меня, если верить слухам, два сердца, три руки и пять глаз. Они уймутся, устали пробовать. Да и выловили мы самых упрямых. – Ларна хитро прищурился. – Или это твоя работа? Захотел на неделю раньше срока стать ар-клари. Тинка, гляди: это тоже настоящий выродёр… бывший. Отошёл от дел лет семь назад. В Горниве прятался. Человек он неплохой, хоть и жаден до денег. Его нанял князь Чашна Квард, прислал к нам, а Шрон перекупил. Он ещё и на славу падок, наш брэми Михр.

– Ты и прежде не дружил с головой, а теперь вовсе сдвинулся, – оскалился в ответ Михр. – Да, я работаю за деньги и уважением не брезгую. Но что творишь ты? Тебе чего вообще надо? Место в столице получил, золотое! И уступить его мне… Не понимаю.

– Я оберегаю брэми Тингали и служу только ей, да ещё дому ар-Бахта, – гордо отчеканил Ларна, погладил свои усы. Развернулся и зашагал прочь. – Спасибо, что не отказался занять место ар-клари.

– Всегда пожалуйста, – буркнул в ответ северянин у нас за спиной. И добавил громче, вроде бы шуткой, но в голосе звучала надежда: – Как возьмёшься отпираться от княжеского титула, не забудь про меня…

Глава вторая.

Ким. Сказочник

– Вот так я могу, вот так, я совсем научился… – восторженно твердил Эгра, младший из выров семьи ар-Сарна, ещё недавно владевшей всем миром.

Тогда кландом был Аффар, и он не зря прятал свою родню от посторонних глаз, обосновывая замкнутость ревностным следованием закону раздельной жизни людей и выров.

Все три брата Аффара – ущербны. Увы, дело не только в малом размере и отсутствии некоторых пластин панциря, это легко принимается и допускается, препятствует лишь успешному участию в боях на отмелях. К сожалению, все ар-Сарны разумом подобны пяти-семилетним человечьим детям. Зато, в отличие от своего подлого брата, не накопили в сознании злобы и мстительности.

Вместе с прочими ар-Сарнами из затхлого влажного коридора нижних, закрытых, ярусов дворца выбрался и Эгра. Было всего три недели назад. Некрупный выр восторженно рассмотрел большой мир, обнаружил, что солнце, которым его пугали от самого рождения – прекрасно… И влюбился в столицу всей наивной детской душой. Он лишь теперь, после гибели брата, живёт по-настоящему, в радости. Аффара помнит плохо, но иногда вздрагивает усами и спрашивает, точно ли ушёл, не начнёт ли снова бить и ругать «тот, с золотым панцирем, совсем злой».

Из всех выров, которые пробуют осторожно налаживать общение с людьми столицы, одного Эгру город принял безоговорочно. Да, невелик, а что клешни смешные, крошечные – тоже хорошо, он не вызывает страха и не умеет угрожать. Зато трудолюбив, общителен, неизменно пребывает в отличном настроении и не обижается на шутки.

– Вот так я могу, – ещё раз повторил Эгра, забивая последний гвоздь.

Спустился с надёжных строительных лесов для отделки потолка. Именно их Эгра и возвел только что со скоростью и усердием, вызывающими умиление работников-людей. Закончив дело, сложил у стеночки все три молотка из правых рук, ссыпал левыми в корзинку оставшиеся неиспользованными гвозди и побежал к мастеру, отчитываться. Пожилой каменщик, руководящий ремонтом, выслушал, похвалил и дал новую важную работу. Сравнивать все привозимые для отделки плитки с одной – образцом. И, если хоть самую малость не совпадут размер или форма, если трещина видна, без жалости откладывать негодные. Эгра подтянул к себе несколько корзин и заработал шестью руками, помогая себе и верхней парой лап, тонких, кривоватых, но достаточно ловких. Мастер огладил бороду, нежно провел рукой по полумягкому, почти прозрачному в верхней части, спинному панцирю Эгры.

Буркнув похвалу, человек зашагал к дверям большого зала. Стащил с головы повязку, выказывая уважение к тому, кто ждал его.

– Ар Шрон, вы будете сами проверять работу?

– Зачем? О вас отзываются хорошо, нет смысла тратить время, – прогудел Шрон, двигаясь по наружной открытой террасе к перилам ограды над каналом. – Кажется, надо прекратить называть этот замок бассейном, тем более – главным. Люди не понимают слова.

– «Дворец» будет звучать удачнее, – согласился мастер. – Мы выгребли столько гнили и грязи… теперь он красив внутри и действительно нуждается в новом названии. Мы заканчиваем работы в больших залах через три дня, ар. Собственно, уже теперь можно их принимать, потому я и звал.

– И только?

– Мы хотели попросить… всей слободой, – замялся мастер. – Эгра несчастлив у вас. Он мельче стражей, не так силен. Ему обидно, он стесняется своих клешней. Мы бы забрали его в нашу слободу, если это не нарушает законов. Город у нас нижний, рядом море. Опять же, детишек много. Он очень любит детей, и сами они не отлипают от Эгры. Обещал всех научить плавать и за всеми приглядеть в воде. Работящий, склонен к плотницкому делу. И пригляд, и денежки свои, и уважение… Я слышал, нет у более ар-Сарнов законных земель, куда ему деться теперь?

– Замок у них есть, только отсюда далеко, весьма безлюдный… – отозвался Шрон. – Доход имеется немалый и казна накопленная, вы о том знаете. Я не грабитель и Эгру не обидел, не вынудил платить за гнилость брата. Но вы правы, брэми. У вас он счастлив. Поговорите с ним: будет так, как решит сам Эгра.

– Мы уже говорили, – оживился мастер. – Он душою прост. Сказал: всех нас станет опекать и позаботится о каждом. Эгра полагает, в заботе и опеке как раз содержится власть. Он в нашей слободе вроде кланда собирается быть: самым полезным… Чудно слова меняются, если на другого выра их примерить. А что братья его? Здоровы ли?

– Лекари Ларна и Ким смотрели вдвоём, думали, что можно сделать, – грустно отозвался Шрон. – Гнилость бассейна подкосила обоих выров. Ох-хо, чёрная плесень— она к нашему народу изрядно зла… Оба плохи и ещё до весны отбудут в замок. Там прохладнее, им это полезно, легкие у обоих едва работают. Опять же, они не привыкли к людям. Пусть живут остаток дней, как умеют. Князь Горнивы обещал подобрать достойную прислугу. Да и стражи отправятся с ними, нельзя бросать несчастных. Выры Ар-Сарна были весьма славной семьей, я в огорчении. Получил вчера тросн. Осмотр бассейна показал: неущербных личинок в нишах рода нет. Говорить такое мне страшно и трудно. Последняя надежда на возрождение для них – новые мальки. Те, кто согласится принять имя ар-Сарна и снова вырастит славу рода, от икринки и до взрослости.

– Эгру любят все дети, – упрямо повторил мастер. – И наши, и ваши. Как появятся они, мальки эти, так обязательно хоть один обоснуется у нас в слободе. Вот увидите! Уж не обидим, обучим на краснодеревщика. Или мастера по мозаикам…

Человек задумался, выбирая ремесло для неродившегося еще выра. Шрон шевельнул усами. Иногда такой вот малополезный для большого дела разговор и убеждает: не зря плыл в столицу и затевал перемены. Раз люди готовы отстаивать выра и бороться за его честь, будущим его семьи озабочены всерьез… Значит, что-то меняется в мире хорошо, правильно.

– Заказ-то вы выделили нам изрядный, – между тем, осторожно высказал свое подозрение мастер. – Небось, красный город сошёл с ума, как нас позвали во дворец и дали приводить в порядок главные залы. Большие деньги! Зелёный город сроду таких не получал. Вот за это спасибо, ар. В чести вы уравняли нас с ними, кичливыми.

– Зелёный? – переспросил Шрон. – Вы все же избрали название?

– Гнили у нас более нет, а какая осталась, всю выведем, – твердо заверил мастер. – Эгра подарил нам по своей простоте запасы северного мрамора, привезённого давным-давно для неясных уже нужд кланда. На берегу он свален, потрескался малость, мхом да травой зарос. Но гора изрядная. На главные мостовые хватит, мы уже прикинули всем миром. Мрамор зелёный, наилучший. И пусть красный город хоть лопнет, мы выложим мостовые получше, чем у них. Широко и гладко, с узором. Боковые отсыплем крошкой. Деревца насадим густо и нарядно. – Мастер чуть помолчал и вздохнул, глядя на мелкого выра. Эгра как раз выбежал из дверей, прихватил три новых корзины с плитками для сортировки. – Ар, мне неловко пользоваться деньгами Эгры. Он не ведает цены золоту. Готов дарить всякому, негоже… Вы бы какого стража поумнее определили ему в опекуны. Людям опасно доверить такой сладкий кус. Я сам грешен, как подумаю про его золото, так зарастаю ленью.

Шрон согласно качнул усами. Подумал, что в ущербном и не очень умном Эгре всё же сохранилась часть древнего дара исконных выров ар-Сарна: он умеет завоевывать доверие и налаживать не просто понимание, но настоящую дружбу. Не видит внешних различий и верит глазам своего сердца. Может статься, этого хватит, чтобы возродить семью? Странно думать, что выр станет каменщиком или краснодеревщиком. Хотя это как раз правильно и естественно: нельзя в новой жизни оставаться стражами и хранителями бассейнов. То и другое скоро утратит смысл. Эти слова и должности принадлежат немирью прошлого с его искаженным законом разделения двух народов – моря и суши…

Сам того не сознавая, последний достойный ар-Сарна делает дело, однажды возвысившее его род, создающее новую основу для гордости: Эгра учит выров жить на берегу. Не только сидеть в трактирах и пить таггу, не только по-хозяйски стоять на палубе галер и угрожающе шевелить усами, хотя это бессмысленно при свободных гребцах. Но заниматься полезным делом, общаться с людьми каждодневно и буднично – именно как с добрыми соседями.

В канале закрытого города появилась малая галера. Шрон, ожидавший её прибытия, приветственно качнул клешнями и замер, наблюдая, как на причалах суетятся люди и выры. Вежливо приветствуют старых: на совет прибыли все, кого позвал златоусый.

За месяц удалось из общего числа выров, доживших до столетия, решением хранителей избрать лучших. Тех, кто не заспался во влажных нишах ожидания и ещё крепок умом. Кто не сопротивляется новому яростно и упрямо, просто по привычке цепляясь за то, что дано от рождения. Кто здоров и способен долго находиться на берегу, вне воды: для многих пребывание на суше тягостно, ущербные панцири в старости не держат вес тела, как и больные лапы… Наконец, немалое значение имело уважение к старым как со стороны хранителей бассейнов, так и простых выров – стражей и безродных, не имеющих своих замков.

При составлении списка казалось, что столетних много, что совет соберётся огромный и в залах дворца станет тесно… Но вышло иначе и вовсе не плохо. Два десятка старых в большом совете, девять выров – в малом, собираемом теперь. И сверх указанного числа он, ар Шрон, именуемый златоусым. Ким по необходимости представляет интересы вышивальщиков и людей в целом. Ларна порой присутствует в качестве ар-клари, военного советника. Ар-клари согласно новому закону в мирное время отвечает за порты и дороги, за безопасность людей и выров, за покой их жилищ. Ещё почти каждый раз приходит Марница, рассказывает о законах людей и жалуется на воровство шааров. Сами шаары появляются редко, как и выры, не входящие в совет. Пока все заняты: от начала перемен время исчисляется днями и неделями, дел слишком много…

– Что за спешка? – проворчал старый Жаф.

Он гордо катился на пробной временной тележке, только этим утром полученной у краснодеревщиков плотницкой слободы. Два больших колеса сзади: чтобы кочки не донимали. Два более мелких и способных поворачивать впереди, устроены удобно, дотянуться до прочных спиц можно всеми тремя парами рук. Под головогрудью мягкая кожаная подушка. Рядом рычаг, позволяющий наклонно приподнять переднюю часть подушки на целый локоть. Сейчас Жаф как раз проделывал последовательно всё перечисленное: поворачивал, туда-сюда катаясь по пристани, дёргал рычаг и перемещал подушку.

– Ещё есть тормоз, чтобы на наклонной тропе стоять и не съезжать, – уточнил для всех Жаф.

Старые изучили тележку с интересом. Еще бы! У ар-Лима две пары лап заизвесткованы и не работают, ар-Рапр так пересох в своих южных скалах, что теперь еле гнется. Старость была добра к их разуму, но изрядно потрепала тела…

– Я позвал вас, поскольку нельзя и дальше откладывать дела, касающиеся восстановления здорового порядка вещей в мире, – начал Шрон. – Понятно, что для нас, выров, важнейшим является одно: обретение доступа в глубины. Я говорил с Кимом, поскольку добиться перемен способны лишь вышивальщики.

– Давно пора! – отметил старый ар-Раг. – Глубины всем нужны. Но я очень настаиваю на внимании к бедам поверхности. Юг умирает: засухи подступают к самому проливу. Наш замок погибает. Мне жаль личинок, но это теперь не кончина для рода, ведь мы прорвёмся вниз и будут новые, я уверен. Но людям-то каково? Мы вместе с ними сажали деревья, чтобы защитить берег от натиска злых сухих песков и страшного горячего ветра. Мы вместе копали каналы, выры юга не лежали в нишах ожидания, пока прочие работали. Глубины могут терпеть целый год. Но юг надо изучить до начала лета, когда невозможно сделается отойти от берега на три десятка верст.

– Ваш юг ничуть не более важен, чем наши пустоши, – уперся ар-Шарх. – Там невесть что творится! Там люди и выры сходят с ума. Их донимают страхи и сомнения, им чудятся голоса…

Шрон извлек из кошеля, пристегнутого возле нижних рук, довольно большой клубок. Бросил его на пол, покатал по плиткам, оставляя свободными петли. Размотал полностью.

– Старым и малым надо всё пояснять с выдумкой, – булькнул смехом Жаф. – Давай, златоусый. Мы слушаем.

– Мы говорили с Кимом, – негромко отозвался Шрон. – Это он принес клубок и сказал: нельзя сразу переделать мир. Его уродовали многие, слои работ наложились и перепутались. Последние вышивки создавались здесь, в столице. Начинать рассмотрение бед надо именно с них, чтобы не запутать окончательно нить событий. Доподлинно известно, где выбрался на берег сам варса Сомра, чтобы вразумить древнего кланда и остановить войну. Сейчас на месте, где вышел из вод Сомра, разросся порт Усени. Долгое время вышивальщики – Тингали и Хол – не могли осознать стёртого временем следа деяний древних. Но вчера они отсекли нынешнюю суету людей и выров и справились, нащупали кончик нити.

Шрон внимательно рассмотрел петли, выудил хвост нитки и победно воздел его вверх. Старые дружно повели клешнями и даже щелкнули ими, отмечая внимание к сказанному. Кончик нити – уже не просто слова. Это настоящий след и начало дел…

– Деяния древних шьющих, участвовавших в боях, они и есть нить. Они тянут след в глубь суши, в пустоши, – отметил Шрон. – Там наши вышивальщики могут попробовать понять, рассматривая искажение мира, что именно сотворили с ним. И распустить ошибочные узлы. Зима нам в помощь: на дорогах мало людей и грузов. Я очерчу границу земель, где могут происходить опасные явления. Надо закрыть к ним дороги по суше. Ар-Выдха, ар-Нашра, ар-Шарх, ар-Лим: ваши земли все под угрозой. Дайте знать в замки самым спешным образом: путь люди воздержатся от посещения пустошей. Мы пока что не уверены даже, уцелеют ли к весне горы! Вот как всё сложно и зыбко. Мы очень опасаемся пересыхания или, наоборот, разлива Омута Слёз, он выше столицы и мы заложники его поведения. Уже начали рыть дополнительный отводящий канал. Будем укреплять дамбы, следить за течениями и рыбой. Если ветры переменятся, как ещё отзовётся море? А они переменятся. Потому я принимаю совет ар-Рагов и утверждаю: в пустыни юга надо идти зимой, теперь же, и сразу после осмотра пустошей. Галера будет ждать вышивальщиков в порту близ замка ар-Шархов. Воду и пищу для путников в пустошах по дороге на юг обещали обеспечить люди князя Горнивы, я склонен им полностью доверять в этом. Тем более, выры и засуха – плохо совмещаются.

Старые помолчали, вслушиваясь в сказанное и обдумывая слова. Дружно хлопнули хвостами, отмечая согласие. Потом Жаф нехотя, со вздохом, спросил неизбежное: у всех ли готовы тросны с мыслями по поводу обновления имущественных законов? Ему так же вяло ответили: у всех. На фоне похода в пустоши прочее казалось не столь существенным и вдвойне нудным. Но закон нужен. Он тоже не может ждать – даже до весны…

Ким на совет не пошёл.

Он не выр, к тому же внешне не похож на старика людей. А настоящий возраст… Хороший вопрос: если ли у него такой? Чудом лесным – зайцем веселым да старичком лукавым – прожил он в Безвременном лесу дней без меры, нет там учёта закатам да рассветам. Из лесу выбрался минувшим летом против воли деда Сомры. Тогда и стал человеком, внешне подобным молодцу лет двадцати. В большом мире прожил так мало дней, что и сказать смешно. Нет для него верного возраста! Зато есть главное дело: сберечь сестру от бед и расправить канву так, чтобы жизнь в ней росла да цвела, а не погибала, покрывалась гнилью. Общая жизнь, для всех…

Ким виновато вынул из внутреннего кармана куртки вышитый сестрой пояс и снова рассмотрел. До чего узор хитрый! Зайцы выстроены в одну нитку и отгорожены от зелени леса цветками марника. Что ж, вернее и не сшить… Там, в лесу, его прошлое. Он полагал, и настоящее там, и будущее. Но Тингали порой делает не думая точнее, чем он сам может запланировать, всматриваясь и сверяя мысли со всеми доступными заветами людских сказок и легенд, мудростью вырьих глубинных преданий…

Он – Ким – желает искать общее благо. А заяц-то к простому стремится, к уютному.

Пояс снова лег в тряпицу и спрятался в кармане куртки. Ким обернулся на звук шагов, нахмурился. Вот тебе, заяц прыгучий, и подсказка, имя ей Марница. От леса отгораживает – и ещё как… Дом человеческий, он в самом лучшем случае стоит на опушке, и зверю такое соседство не в радость. Только он не зверь, не чудо лесное. Надо привыкать.

– Кимочка, тебя старые ещё не извели? – спросила Марница с легкой насмешкой в голосе и настоящим сочувствием во взгляде. Всегда она такова: подначка рядом с добротой. – Идём, нашла я спасение для тебя.

Возражения и уточнения не предполагаются… Ким вздохнул, ещё раз хлопнул себя по куртке, проверяя наличие пояса – и зашагал следом за ар-клари севера. Волосы упрямая так и носит распущенными, всем на зависть, смешанную с неодобрением. Мыслимое ли дело! В косу не убрать и даже лентой не перевязать, не накрыть шарфом по южному обычаю. Хотя – хороши, блеск по частым волнам так и льётся… А до зависти и порицаний ар-клари нет дела. Она и кожаные штаны носит по-прежнему, вместо юбки: так удобнее. Но, ради уважения к вырам, как просил Шрон, поговорив с людьми и уточнив их обычаи, сверху надевает достаточно длинную безрукавку, не сшитую на боках. И движению не помеха – и на женской наряд хоть отдаленный намек. Поясом безрукавка перетянута плотно, фигурка у ар-клари гибкая, легкая. Разве плечи чуть широковаты… Ким улыбнулся: пожалуй, она их-то и прячет в ворохе волос.

– От чего спасаешь, ар-клари? – Ким не выдержал игры в молчанку.

Еще бы! Прошли немалый путь: пересекли два открытых двора, спустились по лестнице, миновали тень под навесами закрытого двора. Выбрались в зеленый садик у самой стены, куда обычно никто и заглядывает. Зря: здесь тихо, свежо и даже есть настоящий пруд. На берегу лежит Эгра ар-Сарна, самозабвенно мастерит сразу три кораблика.

– Вот так я могу, – повторяет он любимую присказку.

В траве сидят, восторженно наблюдая за строительством флота, пятеро ребятишек: видимо, пришли поглазеть на дворец вместе с родителями, мастеровыми нижнего города. Кому ещё доверить возню с малышней, как не Эгре, пусть и не человеку – но лучше няньки всё рвано в городе нет!

– Дети, – звонко окликнула Марница. Вскочили. Поклонились, заулыбались: ждали здесь и знали, что хорошего и интересного дожидаются. – Эгра делает корабли быстро, он очень славный выр и не отказывает вам в просьбах. Сколько уже готово?

– Два, я умею считать, – стразу отозвался Эгра. – Ещё три делаю, я так могу… три сразу!

Он смолк, чуть смутившись: хорошо ли хвалить себя столь явно? Кораблики ведь ещё не рассмотрели и не назвали удачными. Ким сел рядом с мелким – тело в неполную сажень длиной – выром. Бережно поднял самую маленькую галеру и поставил на ладонь. Изучил её, удивляясь тонкости работы и точности памяти Эгры. Воистину: отнимая что-то, природа пытается загладить свою вину перед обделённым.

– Очень красиво. Это галера старого ара Жафа, личная малая, – узнал кораблик Ким. – Даже узор паруса намечен. Великолепная работа.

Марница глядела сверху вниз, щурясь от сдерживаемого смеха. Ким пока не понимал причин её весёлости, но в садике ему было хорошо, спорить не хотелось.

– Дети, вы знакомы с Кимом? Будем считать, сейчас вы как раз познакомились. Он очень добрый. Как Эгра. Не умеет так красиво делать кораблики, зато способен рассказать сказку о каждом из них. Или даже легенду. Или северную песнь, в каких поётся о большом шторме и отважном капитане, ведущем галеру сквозь непогоду. – Марница нагнулась ниже и перешла на заговорщицкий шепот. – Вы не отпускайте его запросто, за одну историю. Пусть говорит, пока все не вспомнит! Мы завтра уезжаем из города. Когда ещё у Кима получится сплести сказку для вас? А сказки, дети, по-настоящему живут, только если их слушают и в них верят! С этим вы, полагаю, справитесь.

Довольная собою ар-клари тряхнула волосами, блики солнца перекатились по упругим кудрям. Она отвернулась, заспешила прочь, не слушая ни детских ответов, ни возможного возмущения Кима. Да, завтра они уходят к пустошам, надо ещё так много успеть сделать… времени нет, его всегда нет, особенно теперь, в столице. Тем более в последний день. Только разве детям можно говорить столь ужасные взрослые глупости? Глядят во все глаза, полны радостью и дышат через раз от предвкушения сказки.

Эгра заработал руками ещё быстрее. Старается помочь начать сказку. Видно, как он раздувает уши: складки на боках близ жабр чуть расширились. Хочет запомнить сказки целиком, до последнего звука. Наверняка выучит сразу наизусть и завтра сам будет их повторять. Детей в нижнем городе много, и безнадежный в своей наивной доброте выр каждого постарается обеспечить и корабликом, и историей о капитане…

Ким улыбнулся, сел поудобнее и прикрыл глаза. Мысленно сказал Марнице спасибо. Он невыносимо, окончательно устал от столицы. Здесь нет леса, редкая зелень попорчена пылью. Не откликается, молчит: люди её словно омертвили, даже запах листвы и шелест её не таковы, как в живом лесу. И мелких букашек нет, и бабочки – редкость. Правда, этот сад в стороне от шума, здесь дышится полегче. Да и дети… Марница ведь права, сказки оживают лишь при хороших слушателях. Ким раскрыл ладонь и осторожно понадеялся на успех. Отзовутся? Ну хоть одна! На руку, едва ощутимо щекоча кожу, села бабочка. Мелкая, ровного золотистого цвета с черной каймой по краю крыла и парой точек в его вершинке. Эгра восторженно булькнул. Дети запищали и завозились, двигаясь ближе.

Ким пересадил бабочку на вершину мачты малой галеры и опустил кораблик в воду прямо на ладони. Тот исправно закачался на ничтожной волне.

– Давным-давно, – сказал Ким и ощутил, как усталость города покидает его душу, – когда на севере ещё жили люди, не было серых туманов и существовали холодные зимы, случилась эта история. Корабль смелого капитана…

Он чуть помолчал, подбирая имя и давая время детям предложить свое. Самый младший решился, улыбнулся и тихо шепнул:

– Капитана Эгры. Он обязательно построит большой корабль. Мы все станем ему помогать.

Под панцирем выра, полупрозрачным сверху, у основания усов, четче проступил узор темных сосудов: будь он человеком, выглядел бы покрасневшим от удовольствия. Закончил очередной кораблик и протянул его Киму.

Новая бабочка устроилась на мачте, и Ким продолжил историю. Он говорил о том, как капитан прорывался через рифы, как ужасен был шторм и опасны валы чёрной воды. Как пришло время хорошей погоды, но люди устали и утратили надежду. Парус порван, руль испорчен – как идти домой? Капитан говорил им о зелени берега и улыбке лета, но люди видели лишь бескрайнее море и хмурые тучи на севере… И тогда капитан попросил глубины о снисхождении к слабым. Бабочки иногда летали с севера на юг, никто не знает, почему они собирались в целые золотые облака и спешили вместе с лёгким ветерком в теплые края, презирая тяготы пути. Именно такое облако опустилось на галеру Эгры, и вся она стала золотой и живой… Люди поняли: берег не так уж далеко, если отбросить отчаяние, которое страшнее всякого шторма.

Ким перевел дух, глянул на новый кораблик, уже изготовленный расторопным Эгрой. И стал рассказывать о страшной встрече со спрутом. Потом о пленении корабля морем, заполненным водорослями так плотно, что и плыть-то невозможно. Об огромной рыбе, проглотившей галеру… Само собой, всякий раз капитан Эгра умудрялся вернуться в порт благополучно.

Приключения неугомонного выра длились до самого заката, когда мастеровые закончили свой рабочий день и пришли звать детей домой. К тому времени корабликов на воде пруда было уже очень много – десятка три! Охрипшему до потери голоса Киму выделили в подарок любой из них, на выбор, можно и не один. Он взял самый маленький и молча поклонился Эгре, благодаря за щедрость. Выр в ответ шевельнул усами, деловито убирая в коробку инструменты и обрезки дерева, шепча едва слышно слова. Ким не сомневался: сказки выучены с первого раза, все… Скоро их будет знать нижний город. И, возможно, это не самое бесполезное и малое из дел, исполненных в столице – оживление историй о море, для которых теперь есть замечательный рассказчик.

По первому впечатлению Эгра неумен и слишком прост. А если вглядеться, вдруг да окажется иначе? С кем он мог разговаривать, у кого мог учиться в унылом полумраке гнилых гротов, где кланд запер свою семью? Держал под замком, потому что стыдился ущербности братьев. Не пробовал их лечить и воспитывать.

Теперь, когда у Эгры есть и друзья, и дело – он может сильно перемениться… Ким огорченно вздохнул: будь выр помоложе, исправить развитие его клешней и панциря оказалось бы проще. Хол тоже рос слабо, год назад выговаривал лишь несколько убогих фраз. Но его изменили вырий гриб и иные лекарства, общение и уважение окружающих. В шесть лет – ещё не поздно… Эгре восемнадцать.

Дети ушли, часто оглядываясь на выра и уговаривая его поторопиться, обещая дождаться на пристани. Ким сел рядом с Эгрой.

– Ты все сказки запомнил?

– Трудно, – пожаловался выр. – Длинные. Красивые. Испорчу…

– Ты запомнил, – мягко заверил Ким. – Ты вспоминай так: бери кораблик, который делал, когда я складывал сказку. Начинай его рассматривать, чтобы увидеть капитана и всю историю, ты ведь когда делал – слышал её. Так? Вот рассматривай и вроде повторяй заново: движение за движением, слово за словом. Не торопись. Мои сказки – они вроде твоих галер, все разные. Можно наделать новых. Главное, доброты не жалеть и разрешать себе переиначивать слова под настроение. Ты подарил мне кораблик. Я дарю тебе все истории. Переделывай, как пожелаешь. Если что нескладно пойдёт, спроси у Шрона, он любит сказки и всегда рад тебя видеть. Договорились, сказочник Эгра?

Темный узор под панцирем проступил ещё ярче. Выру очень понравилось называться сказочником. Он охотно качнул усами, быстро собрал в сетку кораблики, ещё не подаренные детям. Ненадолго замер.

– Умею рыб вырезать, – тихо шепнул он, полез в свой ящик и достал фигурку. – Вот так.

– И про них рассказывай истории, сказочник, – улыбнулся Ким.

– Приходи ещё, – попросил выр.

Ким кивнул и поднялся в рост, потоптался, разминая затекшие ноги. Проводил Эгру до причала, где его ждали слободчане, не пожелавшие бросить маленького выра одного, в центре города, вечером… Кима тоже позвали на борт восьмивесельной пузатой лодки. Довезли до удобной пристани возле порта. Долго махали руками вслед. Ким шел и слышал за спиной тихий говор Эгры, уже пробующего выстроить первую свою сказку. Выр часто запинался, повторяя по несколько раз «давным-давно» или «очень смелый». Дети шёпотом подсказывали, и Ким полагал, что все вместе они обязательно справятся с делом…

Шагая к воротам по узкому временному – в две хлипкие доски – настилу мостовой зеленого города, Ким улыбался. Он ощущал в душе покой и готовность к дальней дороге. Город Усень вырос на том самом месте, где чуть не состоялась в древности казнь людей. Тут едва не произошло последнее и самое страшное общее вышивание, вплетающее смерть в канву жизни. От непоправимого шага победителей-выров и их неразумного кланда спасло лишь вмешательство самого варсы Сомры.

Те времена давно отцвели, успели стереться из памяти ныне живущих. Но тень беды осталась висеть над портом. Тингали вчера умудрилась её выделить из общего настроя. И даже бережно подпорола гнилые нитки. Но как вшить на их место новые? Он сам – Ким – запретил вышивальщикам трогать узор людских душ. Слишком опасно вмешиваться в столь важное. Сегодня к пользе развернёшь, а завтра оно, подспудно и бессознательно завязанное в узел, отзовется совсем иначе, да ещё и накажет вышивальщика за самонадеянность…

Пусть жизнь людская движется и развивается по своим законам, без вмешательства. Да, долго и трудно. Но теперь, может статься, все сложится наилучшим образом. Сказки для того и выплетаются, чтобы детей не касалась гниль взрослого мира. Им надо верить в лучшее и расти – людьми. Теперь Ким полагал: собранный из обрезков и щепок боевой флот капитана Эгры может сделать для детей больше, чем настоящие корабли…

У ворот особняка щурилась Марница, пыталась рассмотреть дорогу в густеющих сумерках. Её вороной страф мелькал в зарослях кустарника, пугал птиц и радовался свободе. Клык с первого дня невзлюбил город, где надо ходить чинным шагом.

– Ким, ты что, до темноты сказки плёл? – возмутилась женщина. – Мы с Клыком переживаем. Уже собрались идти искать тебя.

– Теперь за сказки в этом городе отвечает Эгра, – улыбнулся Ким.

– Блаженные издали примечают друг дружку, – мрачно буркнула Марница.

– Не сердись. Я очень стараюсь жить, как все люди живут. Только мне это трудно дается, Маря. Люди золото считают, а я и тогда на руки гляжу, а не на золото… У кого мозоли от труда пухнут, у кого страх пробирает пальцы дрожью, у кого жадность крючит их. И про всякую руку я могу выплести сказку. А без того обойтись, просто золото отдать или принять, не способен.

– Знаю, – тяжело вздохнула Марница. Погрозила кулаком Клыку, азартно роющему каменистый грунт: – Только повреди коготь, я тебя брошу, это ясно? Ишь, манеру взял, мясо дикое жрать от пуза… Всю округу запугал. Птицы уже не поют, икают!

Страф замер, обиженно взъерошил крылья и осторожно, бочком, двинулся к рассерженной хозяйке: мириться и доказывать свою полезность. Ким погладил, почесал под клювом – и лиловый глаз тут же снова стал косить в сторону глубокой ямы на месте чьей-то норы…

– Кимочка, я ведь, сказать неловко, уже написала о тебе батюшке, – тихо всхлипнула Марница. – Понимаешь? И Ларна ему говорил… Ты сказки плетёшь, как лукошки, одну другой красивее. Об ином и думать не желаешь. Кимочка, чужим деткам хорошо рассказывать про кораблики. А своим-то ещё лучше. Ты уж подумай. – Она быстро стерла нечаянную слезинку и добавила, испугавшись сказанного: – Я понимаю, надо идти в пустоши и помогать Тинке. Но ведь не на всю жизнь поход… Мне бы хоть намёком знать, зря я тебя, зайца, пробую за уши ловить или не зря.

Ким натянуто улыбнулся, порылся в кармане и снова достал пояс. Показал его Марнице, пояснил: сестра вышила. Подарила, а он и взял, не глядя… В темноте узор едва можно разобрать, женщина долго щурилась и водила пальцами, но опознала и зайцев, и зелень, и цветущий марник…

– Что же это значит? – нахмурилась она.

– Ты одна стоишь между мною и лесом, никто более, – вздохнул Ким, завязывая пояс. – Поймаешь – твой заяц. Не поймаешь – ничей, в лес вернусь, от людей отвернусь… Не ведаю, как жить мне там человеком. Но душа к зелени тянется, по дубраве моей плачет. Непутевый я мужик для дома, Маря. Ты сама точно сказала: блаженный. Иногда совсем зачислю себя в люди, а порой снова ветерок зазвенит да потянет за вихры – и меняются мои мысли. Лесовик я… Ну что тут поделаешь? Такой уж есть.

Марница упрямо шагнула вперед и уткнулась лбом в плечо, вздохнула, постояла молча, то ли думая о чем, то ли просто выискивая заново почудившийся давным-давно запах земляники в вороте линялой рубашки.

– Я отпишу батюшке, что ты мой заяц, – сказала она наконец. – Когда у выров время красного окуня?

– Совпадает с сезоном сомга, в Горниве как раз сбор урожая празднуют, последний колос подрезают, – отозвался Ким.

– Хорошо. Самое годное время. Блаженный – не блаженный, мне оно не важно. Ты один видишь меня такой, какой я себе нравлюсь. Не отпущу тебя в лес, лесовик. Это ясно? Выры баб своих разыщут, а чем я хуже? Все разом и отпразднуем. Хорошо? Вот правильно молчишь, я сама всё и порешаю. И батюшке сообщу, что осенью у нас праздник.

Ким неуверенно пожал плечами, приобнял свою странную невесту, которую и не привечал вроде – и оттолкнуть нет никакой возможности… Улыбнулся.

– Маря, знала бы ты, какая у выров ещё с их… гм… бабами история сложная. Но я дал слово Шрону ничуть не раскрывать тайны, ни полусловом. Видишь ли, древняя мать рода ар-Бахта полагала, что люди совсем отвернулись от выров, не понимая их способа жизни. Нет у выров семей и нет жен.

– У лесовиков есть жены? – взялась гнуть свое Марница.

– Да… пожалуй.

– Вот и не путай мне мысли этими вырьими нитками! – Хитро прищурилась Марница, плотнее прижимаясь к плечу. Шепнула прямо в ухо: – Пошли, посидим в саду. Все одно, нечего тебе собирать в дорогу. Вещи твои я давно сложила в мешок. Мало у тебя вещей, заяц. Одни сказки да пара ножей, мною припасенных. Странный набор. Я когда поглупее и помоложе была, иного приданого ждала за своим женихом. Топора Ларны, наверное. Ну и страха в его имени… Чтобы никто и пикнуть не смог! Потом прикинула, от третьего плечистого жениха сбежав: или он меня зарубит, или я его зарежу. Слишком мы похожи. Чуть что – лезем в бой. Разве это дом? Сплошная война да пожар с погромом. Давай, садись. Живо плети очередную сказочку. Помнишь, начинал как-то давно? Про девочку Марю, которая жила на краю леса. Я тогда не дослушала, заснула.

Ким покорно кивнул. Усмехнулся, выслушав длинный звучный зевок Марницы: ещё бы, весь месяц она была так делами завалена – недосыпала и, кажется, даже похудела. Шутка ли: все учетные пергаменты пяти шааров земель ар-Багга разобрать и проверить! Хранитель здешнего бассейна, уж на что к людям исполнен презрения и новому не рад – а проникся, оценил работу. Признал, что северная ар-клари воровство разбирает лучше всякого выра и хребет беде перерубает, не имя клешней – вполне надежно…

Марница заснула сразу после неизбежного начала истории – «давным давно, возле самого леса, жила-была…» Ким отнес её в комнату, уложил, накрыл одеялом из красивых шерстяных лоскутов, сшитых сложным узором. Добрался до своей комнаты, мельком глянул на готовый походный мешок у кровати. Лёг и забылся спокойным сном. Цветным и очень детским. Он снова был зайцем, а то и белкой… Прыгал по лесу, радовался свежей зелени, отмытой недавним дождиком. Приглядывал за девочкой, собирающей на поляне землянику. Даже спустился изучить её лукошко. Хитруля стала выкладывать угощение по одной ягодке, да и выманила на самую опушку слажкоежку-лесовика…

Разбудил всех Хол. Он готовился к походу в пустоши, пожалуй, серьёзнее остальных. Начал с многократного взвешивания, опасаясь того самого, о чем мечтал все прежние годы своей коротенькой жизни: быстрого роста… Теперь, достигнув в длину без двух ладоней сажени, выр полагал себя достаточно большим. Хол высчитал: ещё совсем немного, и он просто не поместится на спине страфа! Даже если вес будет посильным птице, сложение выра таково, что сделает пребывание в седле невозможным. Пешком же идти по сухим землям для выра трудно. Между тем, он – вышивальщик, его путь в пустоши определен даром и долгом. Когда-то выры едва не вплели смерть в канву, и Хол полагал себя прямым наследником дела варсы Сомры, обязанным исправить прежние ошибки и вернуть миру его исконный, здоровый, облик.

Взвешивание и замер длины тела показали, что уже который день выр не растёт. Как его и предупреждал Шром, после отверждения панциря изменения, происходившие на редкость бурно, надолго приостанавливаются.

Вторым шагом по подготовке ко встрече с засухами для Хола стало регулярное смазывание панциря специальным маслом, разведённым с водой и травяными вытяжками. После двух недель подобных обтираний потребность выра в воде снижалась в пять-семь раз. Само собой, если не лезть на открытое солнце среди дня и питаться только продуктами, обозначенными Кимом.

Еще ночью Хол проверил запасы, убедился, что обузой он никому не станет. Побежал кормить своего страфа. Как иначе? Страф для седока, полагал молодой выр – не просто две длинные лапы под седлом, но друг и даже родственная душа. Когда страф оказался сыт до изнеможения, дела Хола иссякли. Сон обходил его стороной, безделье угнетало. Так что всем пришлось просыпаться несколько раньше оговоренного времени…

Утро ещё не наметилось даже в оттенках цвета неба и воды, легкий туман губкой впитывал запахи города и тянул их к морю, куда неторопливо дрейфовал слабый ветерок. Луна делала туман загадочно-зеленоватым. Сонные страфы нехотя покидали стойла и снова прятали головы под крыло, едва взойдя на палубу галер. Хмурые люди отмахивались от азартно таскающего припас выра и тоже норовили лечь и досмотреть сны. Гребцы зевали, ар-тиал особняка выров моргал и тряс головой… Отбытие вышивальщиков в поход получалось совсем не торжественным и почти забавным.

Три малые галеры отвалили от личного причала семьи ар-Нашра, обогнули мыс и вошли в один из широких обводных каналов, огибающих стены города и сбрасывающих в море излишки воды Омута Слёз. Сейчас, когда в Горниве шли зимние дожди, канал был полноводным и удобным для движения. Выры из числа городских стражей разобрали канаты и нырнули в поток, помогая гребцам преодолевать течение. Когда восход сделал воду розовой, и ночь поплыла на запад синими корабликами теней мелких волн, галеры обогнули город и вошли в озеро. Выры отпустили канаты, прощально свистнули и взобрались на дамбу – провожать, махать усами и глядеть вслед… Рядом с ними стоял всего один человек – Малёк. Стоял и глотал слезы. Он полагал, что поход без него не обойдется. Но капитан Ларна приказал: провести галеру морским путём до главного порта земель ар-Шархов. То есть исполнил мечту, по сути дал право командовать на корабле…

Как это часто бывает, прежде желанное не доставило ожидаемой радости. Нельзя разорваться надвое и быть в пустошах, одновременно управляя галерой. Нельзя – но хочется. Малёк, впрочем, выслушав приказ Ларны, повёл себя достойно, молча сморгнул предательскую сырость с глаз и ломающимся юношеским голосом сказал: «Да, капитан». Он не девчонка, чтобы выказывать норов и требовать себе поблажек. Если его место на галере, он будет именно там. Ларна усмехнулся в усы и посоветовал прикупить перед выходом из порта пару запасных страфов. Чем, само собой, очень и очень обнадежил…

Галеры по озеру пошли ходко, рисуя на розовой воде синие линии, прямиком указывающие на малый торговый порт, кое-как пристроившийся в тесноте береговой полосы, под каменным боком гор на границе трех владений: людской Горнивы и земель, управляемых вырами семе ар-Выдха и ар-Нашра. Гребцы поглядывали на север, где хмурились тучами зимние дожди. Пока, по счастью, непогода проливала свою влагу чуть в стороне.

Скоро впереди обозначились тёмные панцири выров сопровождения, прибывших по указанию старого Жафа из родных для него земель. Канаты снова натянулись, скорость галер изрядно выросла. За завтраком Ларна решительно пообещал, что завтра, ещё до темноты, то есть на редкость быстро по любым меркам, галеры встанут у причалов. Одна короткая ночёвка – и вот они, пустоши, во всей красе, надо лишь миновать узкий скальный коридор…

Ким сидел у мачты, в тени, подозвав Тингали и Хола. Вышивальщики по очереди излагали свои наблюдения, он слушал и хмурился, пытаясь создать из обрывков впечатлений целостную картину. Пока получалось не очень ловко.

– Сборочка там, за горушками, – поясняла Тингали, как ей казалось, вполне внятно. – Небрежная такая, стянутая. Но не рюшечкой, а скорее кантиком, что ли…

– Нитки гнилые, хоть и выры ими шили, – страдал Хол. – Стыдно. Наша вина. Совсем гнилые, злость в них, мстительность. И вовсе дурное, да. Обман. Они хотели победы любой ценой. Они пожелали страшной смерти людям. Не сборка там, стяжка. Точно стяжка, да…

Ким прикрыл глаза и попробовал отдышаться. Понимают ли друг друга Тингали и Хол? Вероятно – да. Они видят нечто, пусть и не вполне одинаково, но достаточно отчетливо. Сам он – Ким – слушает обоих, но разглядеть беду во всей её полноте не способен. Он не умеет шить. И канву воспринимает иначе. Вот если бы здесь имелся лес… Хоть самый слабый и малый! Он врастает корнями в канву год за годом. Он сам и есть мир, он ловит дыхание ветра и слышит ток воды. Помнит кольцами годового роста всю древность от того дня, когда упало в почву первое семечко и дало росток… Но леса нет. Пустоши тем и ужасны: они негодны для жизни. Совсем не годны. Хотя лес вынослив, но здесь он сдался, высох. До последнего корешка высох – и смолк его говор. Даже стонущий скрип мертвых стволиков чахлых кустов давно рассыпался трухой.

Без леса Ким ощущал себя полуслепым. Он различал общий вид канвы, ощущал кожей её искажение, как свою боль, как след старого, так и не заросшего, гниющего ожога… Но опознавал беду кое-как. Точнее, лишь примечал фальшивость данного зрению. Горы вроде и есть – но верхушки их нерезки. Людям кажется: это из-за того, что облака сели на серый камень и мешают всмотреться. Но – нет, всё куда как посложнее. Не на своём месте стоят горы. Это ли Тингали называет «сборкой»?

– Тинка, вот тебе ткань, – попробовал добиться понимания Ким. – Шей, что видишь. Обычными нитками. Хол, то же задание и тебе. Врозь шейте, надо понять разницу в ваших оценках.

Вышивальщики дружно кивнули и занялись делом, более похожим на безделье. Крутят лоскуты, вздыхают, мнут, то так иглой приладятся уколоть, то иначе… Подрезают ранее зашитые нитки, иные подбирают. Тингали вон – чуть не плачет. Не получается сборка… Ким огляделся, махнул Ларне.

– Подержи канву. Без тебя наша Тинка совсем не справляется. Ты её понимаешь. Может, дело в поясе с котятами, а только я вижу: хорошо понимаешь.

– Я вообще умён, – насмешливо прищурился Ларна, пристраиваясь рядом с Тингали. – Такой уродился. Можно сказать, неущербный. – Он покашлял и сделал голос по возможности низким, загудел и забулькал, подражая вырам: – Я мудр, как Сомра! Я канву держу, ох-хо… Тяжкая работа, тяжкая…

Тингали тихонько хихикнула, потом рассмеялась во весь голос. Сразу расправилась складочка напряжения меж её бровей. С улыбкой и подначками работа пошла куда живее. Ларна исправно держал лоскут обеими руками и даже зубами. Хол шил один и вздыхал; потом разобрал кивок Кима и присоединился к общему занятию.

Поодиночке вышивальщики не видели ничего в точности – это уже понятно. Зато вместе, с шумом и чуть не в драку, довольно быстро изуродовали лоскут до нужной им и, как обоим казалось, правильной, формы. Ким принял в ладони готовую работу, удивленно изогнул бровь. На ткани наметано в две нитки кольцо, обе нити присобраны, серединка морщится и выгибается вниз – донышком, как пояснила Тингали. Сама сборка торчит уже упомянутым «кантиком»… Главное – рваных дыр нет, как нет и сложных скруток, угрожающих расправиться и сильно исказить мир. Прочее же маловнятно, увы.

Ким тряхнул головой, чувствуя себя окончательно запутавшимся. Взглянул на горы впереди. И решил оставить разбирательство на завтра. Тем более вот и Марница проснулась, позже всех, зато отдохнувшая и в хорошем настроении. Потребовала обед – и все сели обедать. Даже Клык сел, чтобы удобнее выпрашивать подачки. Ткань с кантом и донышком Марница изучила, щурясь от смеха.

– Зачем всё так усложнять?

– Я пытаюсь понять, будут ли меняться высота берегов и рисунок дна Омута Слёз, – вздохнул Ким. – Как мне думается теперь, худшего не случится. Когда нитки окажутся распороты, горы чуть подадутся к закату, так мы это будем ощущать и видеть. Пустоши вроде бы побольше сделаются. Путь от земель ар-Лимов до столицы удлинится на полный день… хотя я могу и ошибаться. Край ар-Шархов вырастет в размерах. Но в целом мир не изменится. Только наше о нем представление станет точнее. Почти всё шитье, исполненное древними в пустошах – вросший в канву мираж, мне это название говорил дед Сомра. Мираж не даёт видеть мир цельным, не допускает войти в тот круг. Который обведен «сборкой»… Что удерживает мираж и зачем создан, увидим завтра.

Узкий проход в скалах, начинающийся от побережья и ведущий в сердце пустошей, никому не понравился. Он давил нависающими громадами камня. В лицо сухостью и злобой бил хлёсткий ветер юга, щедро перемешанный с песком и мелким каменным крошевом. Хол гнулся ниже на спине своего страфа и тихо постанывал: для выра такая погода ужасна. Между тем ещё далеко до рассвета, вышли специально пораньше, как советовали люди в порту.

Солнце поджидало путников за плавным изгибом скального коридора – утреннее, красное и горячее. Не сговариваясь, все придержали страфов и плотной группой замерли на границе пустошей, настороженно рассматривая их в первый раз. Не на карте, не на канве – вживую…

Пустоши состояли из бурого мелкого песка, и казалось, что всё живое в них долго и страшно сохло, пока не превратилось в такой вот песок, безжалостно перетёртый временем и жарой. Каменный бок гор на вид был тоже бурым и пыльным, ничуть не похожим на вторую свою сторону, обращенную к озеру – серую, влажную и прохладную. Скалы в утреннем свете лоснились багрянцем, они вздымались отвесными стенами сказочного замка. А ниже, под лапами страфов, начинался совсем иной узор поверхности: изрезанный плоскими частыми наплывами, резкими линиями, словно каждую из них некогда выдолбила мягкая, но безмерно упрямая, вода, выбирающая себе самый удобный берег. Ким нахмурился, рассмотрел скалы внимательнее.

– Этому узору каменных наплывов не пять веков! И не вышивальщиками он создан, – уверенно пояснил Ким. – Здесь, как я думаю, было в незапамятной древности море. Канва – она живая и порой сама подаётся, изгибается. Новый удобный поворот миру выбирает… Море ушло, сгинуло. А песок остался. Сухой, мёртвый. Впрочем, если прежде не было такого злого южного ветра, здесь росла трава, имелись мелкие кусты. Но теперь они сгинули. Хол, не переживай. Пустоши велики, но мы знали это. У нас два вьючных страфа с запасами воды и масла для твоего панциря.

– Хол справится, – припомнив детскую манеру называть себя по имени, а не «я», отозвался выр. Усмехнулся, шевельнул ворсом у губ. – Хол не трус, да… Мы с Тинкой исполним своё дело. Вперёд.

Он шевельнул повод страфа, и вороной первым начал спускаться по плоским уступам-ступеням иссеченных ветром камней. Ниже и ниже, почти точно на восток, к рыжему морю песка. Сменившему древнее, высохшее – водяное… Страфы шли по пустошам охотно, жара им даже нравилась. Вороные, выращенные на севере, они оказались на редкость хорошо приспособлены к условиям юга. Уже к вечеру Хол признал, что не сходит с ума от жары, одно и то же все видят: действительно, чешуя птиц начала менять оттенок, она светлеет, переливается перламутром – красиво и неожиданно… Глянец черных перьев тускнеет, словно засыпанный пеплом. Страфы приспосабливаются. Людям и выру – труднее. Для них закат стал мечтой, желанной и убегающей, как горизонт. День казался бесконечным… Но и он подошёл к концу.

В сумерках Ларна объявил отдых в тени невысоких скал. Указал приметную вершину дальнего отрога гор, недавно обозначившуюся на самом горизонте. Пояснил: в порту советовали усмотреть именно на этот признак, предлагая от него пройти вперёд, на восток, не более половины обычного дневного перехода и далее резко забирать к югу. Потому что далее впереди будут гиблые пески без края, куда ходить не принято: там и голоса слышат, и страх безмерный испытывают.

Когда закат отгорел, и жара утратила свою ярость, Хол и Тингали забрались на плоскую вершину скалы. Ким поднялся с ними. Теперь все трое достаточно отчетливо ощущали искажение канвы. Посовещавшись, сочли место удобным для работы: если подойти к области искажения ближе, кто знает, как ещё «отбросит» отдачей, когда пропадёт стяжка ниток – и мир попробует расправиться, вернуть себе здоровое положение.

В полумраке светлой беспокойной ночи, утомительно-сухой, шуршащей песком слабого ветерка, реальность выглядела зыбкой и вымученной. Канва наоборот, проступала особенно явно и резко. Ким прикрыл сухие утомленные веки. Напел старинную песенку, более похожую на деревенский заговор. Про нитку юркую да ловкую, про иглу проворную, про швею умелую… Тингали едва слышно шептала отдельные слова из песенки, Хол подсвистывал, точно поймав ровный монотонный ритм. Эта ровность была сейчас важнее всего: следовало плотно и точно настроиться друг на друга, чтобы ничего не происходило случайно, не в лад. У всякого ведь своя работа, свое умение…

Хол ловчее придерживает канву, ему хорошо видны искажения: здесь море, пусть оно древнее и песком ставшее, но – родное. Душа выра ощущает близость с ним, даже пересохшим дном.

Тингали усердно и внимательно наметывает кромку перемен, чтобы ничего не порвалось от резкого изменения. Затем выпарывает старые нитки, и ночь шумит песком сильнее, ветер крутится, взвихривает вьюны песчаных воронок и снова опадает до пугающе ровной тишины. Чтобы подкрасться и ударить сухим шершавым порывом в спину…

– Готово, – Тингали закашлялась и с трудом распрямила плечи. – Можно ослаблять нитку.

– Сперва спустимся. Прошлый раз нас едва не разбросало в разные стороны, когда ты выпорола старую стяжку, помнишь? – быстро шепнул Ким. Подхватил сестру на руки и пошел вниз по узкой неверной тропке. – Только там-то был лес… Там я мог помочь.

Выр сбежал по камням напрямки, с обычной для себя отчаянностью существа очень и очень молодого, уверенного: осторожность опасно похожа на трусость. Ким слышал, щупая камни и двигаясь без спешки, как под скалой в два голоса Хола отчитывают Ларна и Марница. И вовсе не трусость упоминают, как пару к осторожности, но противопоставляют им глупую лихость и «младенческую глупость». Хол молчит, виновато сопит и пьёт из фляги воду. Какой там азарт! На вершине он просто пересох… Кажется, Ларна первым сообразил: скрипнула кожа сумок. Запахло маслом, смешанным с травами.

– Уже лучше, – шепнул голос Хола. – Спасибо. Совсем сухое море, да. Море, где не могут жить выры. Страшно мне тут. Душа сохнет.

– Пойдем на юг, скоро ветер задышит солью, – пообещал Ларна. – Ты потерпи. Мы умнее станем, здесь ночами надо двигаться, а днем отдыхать в тени. Я подумаю, как ловчее приспособиться.

У основания тропки переминался Клык. Ждал. Принял Тингали на спину и зашагал к лагерю, подставляя крыло для Кима: держись, я вижу, все вы устали… Марница, помнившая прошлый случай с выпариванием нити на кривой короткой дороге, сама догадалась привести вьючных страфов, нагруженных по-походному. Все встали в тесный круг, Ларна снял Тингали со спины Клыка, но не отпустил. Ким обнял панцирь Хола и вцепился в руку Марницы.

– Можно, – решилась и скомандовала сама себе Тингали.

– Можно, – отозвался Хол.

Канва хрустнула и заскрипела, это было ощутимо даже не для слуха, а для чего-то глубокого, нутряного. По спинам вечерним холодком, небывалым в жаре пустошей, пробежал страх. Мир колыхнулся, растягиваясь и теряя привычную свою прочность. Первая волна перемен породила вторую, зримую и несомненную: загудел камень под ногами, ветер закрутил высокие и тёмные вьюны пыли, повёл их танцующий круговой хоровод всё шире, во мрак ночи, за пределы поля зрения.

Одна за другой, словно являющиеся из-под сдернутой ткани, засияли настоящей своей яркостью звезды. Снова дрогнула пустошь, волна зыби, гонящей крупные песчаные валы, прокатилась, зло и резко ударила в щит прикрывающих путников скал. Ветер стих, чтобы взорваться воем и свистом. Только-только очистившееся небо потемнело, гася светляки звезд.

– Прошлый раз был дождь, – с надеждой припомнила Тингали.

– Дождь… – восхитился выр.

Сине-серебряная многохвостая молния ударила в песок, яростно заплясала на вершинах скал. Один из её изломанных хлыстов оказался так близко, что волосы встали дыбом и затрещали.

И снова упала темная тишина. Тягостная, выжидательная. Никто не решился шевельнуться, отпустить сплетенных рук, хотя каждый надеялся: худшее позади.

Вторая молния осветила космы туч, стало видно: их не так уж много, сушь не желает сдаваться. Упали тяжёлые капли, зашумели всё гуще, их звук наполнил чашу сухого моря. Дождь оказался коротким, он не промочил песка, оставив после себя душноватую, пахнущую пылью, влажность. Отдыха и ожидаемой свежести она не принесла, лишь укутала окрестности от взгляда зеленовато-рыжей дымкой.

Ларна хмыкнул, усадил Тингали на одеяло и взялся деловито распаковывать вьюки.

– Конец чудесам, ночуем, – весело сообщил он. – Всем спать! Я буду дозорным. Я так решил.

– Ну, если ты решил, – хихикнула Тингали.

И послушно свернулась комочком на одеяле. Рядом лег Хол, усом касаясь руки девушки. Возле пристроилась Марница. Ким задал страфам вторую порцию корма и улёгся последним.

Едва затеплился огонек в лампаде предутренних сумерек, Ларна всех разбудил. В его серых глазах плескалось такое неподдельное и огромное удивление, что спорить и жаловаться на ранний подъем никто не стал. Ларна молча вывел всех из-за скалы и указал рукой на север, на горы. Выглядели они иначе, чем вчера. Сделались гораздо выше, на двух верхушках обозначились невиданные никем прежде белые снеговые шапки. Вся гряда сместилась и словно бы развернулась, подалась так, что южное её крыло стало ближе, а дальнее на северо-востоке сомкнулось с изломом второй гряды, хотя прежде барьер для южного ветра казался ровным, не имеющим изгибов и провалов.

Между цепочками гор образовалась низкая седловина. Отсюда, издали, она казалась тонкой щелью в створках высоченных каменных ворот. И в щели, на самой седловине, надежным запором для незваных гостей возвышался гордый белокаменный замок. Точнее, развалины замка, это видно с первого взгляда. Ким охнул и прочесал пальцами кудри.

– Так вот он где был! Я думал, эта песнь уже рассыпалась в пыль… Да и искать её я намеревался в краю серых туманов.

– Какая песнь, Кимочка? – сразу уточнила Тингали, восторженно рассматривающая замок.

– Когда люди уже признали власть выров, он ещё держался, – тихо ответил Ким. – Последним пал север, вот я и думал, что песнь сложили там… И что сам замок – тоже там. Воины в нем держали оборону точно не здешние, исконные северяне, это я знаю. Вряд ли кто в нынешнем мире помнит песнь. Но я должен был догадаться! Погодите, попробую напеть, как следует. Песнь медленная и нет в ней радости…

Ким прикрыл глаза и стал почти шепотом выговаривать слова.

Собственной славою и судьбой

Предан замок Семи ветров

Нам отказали в праве на бой

В праве встретить врагов.

Мы дали клятву и сберегли

Честь и силу сказанных слов…

Слова рассыпались и легли

Насмешкой для простаков.

Повсюду окрест ослепляющий юг

Он душит огнем жары

И все пути замыкает в круг

Насмешку чужой игры…

Ким грустно вздохнул. Снова глянул на разрушенные временем стены замка, имя которого он один и смог вспомнить. Ларна неторопливо поклонился развалинам и оглянулся на Кима, ожидая рассказа.

– Я напел только малую часть истории, – пояснил тот. – Говорят, замок Семи ветров отгораживал север от юга. Что ни разу его не брали враги и, якобы, никогда такого ему на роду не написано: сдаться и впустить противника в кольцо своих стен. Но выры, как теперь я понимаю, действительно обманули судьбу этого замка. Обошли его морем. Сшили мираж, искажение мира и отрицание всех путей… Полагаю, выйти из замка его защитники могли. Но вот вернуться – никогда… Замок словно сгинул из мира, утратил свой смысл. Не знаю, как долго ждали врага на перевале. И куда защитники, так и не удостоившиеся боя, ушли после. Может, кто-то из них оказался в рыбачьих селениях юга.

– Дедушка нашего Ларны, – гордо кивнула Тингали.

– Много раз «пра» дедушка, – усмехнулся Ларна, с новым интересом глянув на развалины и не отрекаясь от лестного родства. – В общем и целом… да. Ким, если возьмешься петь эту песнь, добавь в конце коротко так, без подробностей: ещё не известно, кого обманула судьба. Им не дали права на бой, они тут высохли и чуть не вымерли, отчаялись и ушли на юг, но я вернулся и вскрыл последнему кланду его гнилой панцирь. Дурное дело, ненадежное – бегать от боя. Все равно прошлое достанет и прищемит хвост.

Ларна еще раз рассмотрел развалины, розовеющие в лучах рассвета. Снова им поклонился и пошёл седлать страфов. До порта, – думал он, щурясь на ярое и жаркое солнце, хоть и низкое пока что, – никак не менее десяти дней, а то и все две недели пути, как ни гони страфов. Бедняга Хол изведётся… А ведь впереди, за проливом, станет только хуже! Зачем выры древности так нелепо и яростно стремились к власти? Нет сомнений: люди сами их довели до отчаяния, испоганив море. Но ответные дела выров не лучше, изуродовали мир до вовсе уж негодного состояния.

Месть создает больше боли, чем способна унять… Увы. И все же она многим желанна и сладка. Это заблуждение Ларна изучил подробно еще в столице, где ему норовили отомстить очень и очень многие. Ни сладости, ни облегчения не обрели. Разве – последний покой. Оглядев небольшой отряд, бывший выродер довольно улыбнулся. Может, они и не похожи на могучую боевую силу. Зато никто из спутников не готов искать в прошлом повода для обид и розни.

Глава третья.

Малёк. Южный пролив

В столице купить страфов не удалось. Малёк не захотел оттягивать отплытие: понимал, что вышивальщики будут выпарывать древний узор в пустошах. Значит, на море может пасть шторм, а то и хуже: вдруг изменится сам рисунок береговой линии? Новый путь до ар-Шархов сделается длиннее и труднее. Он, Малёк рэм-Бахта, самим Ларной поставлен на личной его галере капитаном, и он обязан всё предусмотреть. Исполнить указание в срок, вопреки помехам и неурядицам.

Проводив озерные галеры, Малёк бегом добрался до рынка. Оглядел загоны со страфами, приценился, морщась от наглости столичных перекупщиков. Вороного полукровку с кривоватыми ногами на локоть короче, чем у Клыка, отдавали за пять сотен золотом! Врали в глаза: белые перья в крыльях – знак породы. А рыжие в хвосте? Ах, эти… просто прилипли! Единственный более-менее годный страф ценился дороже галеры. Видимо, торговец опознал в Мальке помощника и друга самого Ларны, выродера страшного, но явно и безусловно, богатого безмерно.

Своего точного возраста Малёк не знал. У кого спросить, если он сирота? Ещё год назад выглядел щуплым недокормышем, ему и двенадцать давали с сомнением. Приобщившись к семье ар-Бахта быстро отъелся и раздался в плечах. Теперь и на четырнадцать выглядит вполне достоверно, но и в таком возрасте помощники капитанов – небыль… Но не повод завышать цены, словно он пацан и ума не нажил! Малёк нахмурился, в точности припомнил самое длинное и заковыристое из ругательств, подслушанных и выученных в порту. Отвернулся от онемевшего перекупщика и зашагал прочь, придерживая тяжёлый кошель. Еще надо закупить провизию, выбрать бочки под пресную воду: свои на галере старые, да и людей прибавилось. Присмотреть впрок хороший запасной парус. Взять людям лёгкую одежду, обычную для южан: жара не должна застать галеру врасплох. Много дел. Если кто-то думает, что он задирал нос и ничему не учился, только восторженно поддакивал Ларне – то ошибается. Потому что ещё не выучил главного правила: северянин слишком умён и опытен, чтобы дать в важном деле повод к спору и несогласию.

В полдень Малёк прибыл в порт на наёмной лодке, сопровождаемый вереницей подобных же, везущих покупки. Команда была уже в сборе, на борту. Погрузка прошла быстро, люди за месяц пребывания на берегу соскучились по морю. Напоследок Малёк написал два коротких тросна, попросил знакомых слободчан передать их во дворец, для ара Шрона. Ничего секретного: короткое сообщение об отбытии и указание времени в пути. И еще тёплое письмо к ару Жафу, старику уважаемому, знакомому недавно – но ставшему почти родным…

В предвечерний тихой час галера отошла от причала и взялась резать тонкий лист золота водной глади, направляясь точно в закат, к выходу из широкого устья Омута Слез, вливающегося в море множеством каналов, естественных и созданных людьми. Знакомые выры – сменившиеся с дозора стражи порта – подплыли, поздоровались и сами предложили помощь. Дотянули канатами аж до Ценнхи, сократив вдвое предполагаемое время первого дневного перехода. Там прощально качнули усами и ушли под воду, порыбачить в удовольствие.

Сумерки уже легли плотными красками южной черной сливы, затенили горизонт до неразличимости. Рыжие береговые факелы сотнями отсветов зажигали масло темной воды, плескались и перетекали, играли и качались. Видна была оконечность мыса, за ней – большая вода… Расправленный парус поймал северо-западный, вполне удачный, ветер. Люди разделились на две смены, ночная села на вёсла, сам Малёк встал у руля, даже не пытаясь прятать блестящую в глазах гордость. Он чуть не плакал, провожая друзей в пустоши. Но теперь, на палубе, оценил совсем иначе приказ капитана Ларны.

Второй день прошёл без приключений. На третий Малёк приказал держаться дальше от берега, опасаясь изменений в мире. И потому не удивился низкой длинной волне, качнувшей галеру в ночь перед четвёртым днём плаванья. Волна ушла в сторону острова ар-Фанга. Грозе, короткой и злой, разразившейся под утро, Малёк даже обрадовался: значит, перемены пошли в пользу. Воспитанник Шрома верил и в сомру Варсу, и в того полузабытого бога северных людей, которого Ларна именовал по-простому – Синеглазым. И грозу Ларна полагал не гневом божьим, а скорее благом и очищением.

К исходу десятого дня пути галера, миновав огромный залив Вырьей Клешни, добралась до оконечности южного мыса, выступающего в море от земель ар-Нашра. И повернула на восход, входя в широкий пролив, разделяющий обжитые земли и горячий, почти мёртвый край Великих Засух, у кромки которого боролись за выживание самые упрямые и дружные в своём соседстве люди и выры, полагающие земли рода ар-Раг своей родиной. Говорят, рабства и тем более тантовых кукол уже два века нет в землях южан. Об этом догадывались все кланды. Но проверяющие исправно закрывали глаза на такое нарушение закона. Потому что им намекали: иначе можно неожиданно оказаться вне спасительной тени. Песок в пустыне так горяч, что панцирь краснеет очень и очень быстро. Вернуться в столицу с полным отчетом и стать при этом красным выром не согласился никто… Потому что смутно подозревал: можно и вовсе не вернуться.

Люди на галере переоделись в закупленные капитаном светлые просторные штаны и такие же рубахи тонкого полотна, похвалили предусмотрительность и щедрость брэми Малька. Снова сели на весла, соблюдая достаточно плотный и требовательный ритм гребли. Ветер, как и рассчитывал юный капитан, в это время был попутно-боковым, что неплохо. Даже при том, что задувало с юго-запада, несло над морем сухую пустынную жару с привкусом песка на зубах. Неделя пути изрядно выгнала с потом жирок, накопленный за время сытой портовой жизни. Зачернила кожу загаром.

В порт столицы земель ар-Шархов галера вошла на закате девятнадцатого дня от отплытия из Усени. Более всего Малёк опасался увидеть на пристани Ларну, мрачного и утомлённого ожиданием. Готового сказать нечто вроде: «Стоило ли уважительно называть брэми такого лентяя и неумеху?». Вслух сероглазый подобного бы не произнес, но Малёк не мог избавиться от своего кошмара, и страшные слова звучали в ушах… Все же – первый раз он рассчитывал сам весь путь и определял нагрузку для людей. Он не посмел просить большего, ведь работали от души, для общего дела. Лишь один Ларна и способен яростно, бешено гнать – и так же лихо даровать отдых… Он бы провел галеру куда быстрее. И веселее. Он бы покрикивал: «А кто тут ленью зарос?»… Или: «Толстых рыбам на корм, жирных вырам на воспитание». Сам Малёк пока что покрикивать не умел. И не пытался, вышло бы лишь нелепо, он это понимал.

Дозорные выры порта взобрались по трапу, внимательно изучили знак рода ар-Бахта на корме. С долей недоумения рассмотрели капитана, мелкого даже для человека, недоросшего – так обычно это именуют земноводные. И все же толково управляющего командой, получающего в ответ полное уважение. Сверх того, принадлежащего к семье ар-Бахта, с правом на звание воспитанника самого ара Шрома! Лучшего из бойцов отмелей, известного каждому выру.

Столичные новости тут слышали кое-как и краем уха. Завершив не особо придирчивый досмотр выры охотно остались на борту и обсудили с необычным брэми, именуемым рэм-Бахта, новые законы, замирение с людьми и даже великую надежду на доступ к глубинам, столь важным для каждого выра.

Малёк, само собой, сразу спросил о Ларне и его спутниках. Выры дозора дружно качнули клешнями: курьер добрался и сообщил, должны скоро прибыть. Очень важные гости, их даже в замке ждут! Сам хранитель ар-Шарх, и с ним молодой Ронга ар-Раг, лучший боец юга, весьма уважаемый выр. Разве только… несколько непоседливый. То лезет лично сажать деревья, то вовсе глупости вытворяет – в пустыню ходит в дозор. Дважды так прожаривался, сказать стыдно: до красноты лап и грудной пластины. Несолидно это для знатного ара. Хорошо хоть, год назад перелинял и пока что смотрится достойно.

Упомянутый легкомысленный выр, надо отдать ему должное, постарался немедленно обеспечить полное соответствие сказанному о нем. Шумно плюхнулся в воду прямо со стены замка и поплыл к галере, издали начал азартно махать усами и гудеть, требуя внимания. Выбрался на палубу – все две сажени светло-серого с прозеленью, восхитительно мощного панциря. Потоптался, стряхивая воду. Изучил людей и выров на борту, представился, лег.

– Ты Малёк? – басовито уточнил он. – Это который наглец и Шрому на хвост сел? Везет же… Я вот не решился. Хотел всё бросить по молодости, по глупости, десять лет назад. Нырнуть от дома и вынырнуть у отмелей. Как же, славный боец, гроза полнопанцирных… Но мне быстро усы вывернули. Хранитель сказал: разве наш род не имеет должной славы? Разве дело спасения юга не требует твоей работы, личинка ты малоумная? Стало стыдно, я одумался. Я ар-Раг и горжусь этим… Твой род был плох – или ты просто хотел большего?

– Я не знаю своего рода. Я был рабом, – вздохнул Малёк.

– Тогда ты правильно выбрал хвост! – весело отозвался огромный выр. – Ох и интересно стало жить! Весть прошла: к нам в гости валят два… нет, три! Три рэм-Бахта. Люди из семьи выров. Ну, тут я уже не выдержал. Я нырнул от стен своего замка и вынырнул тут. Я буду вашим проводником.

– В пустыне? – поразился Малёк. – Разве выры могут туда пройти?

– Не особо далеко, – признал Ронга. – Но, знаешь, тут важно, пожалуй, не сколько дней идти, а куда в точности. Я знаю место. Очень подозрительное место. Туда направлю вас. Слегка подшпарю панцирь, пустяки. – Выр оживился и повел усами. – А кто вякнет, что я красный, тех сам позову на мелководье! У меня лучшие клешни на всём юге. Во, гляди. У Шрома сильно крупнее? Я его не видел три года. Что за слух бродит: вроде, он нырнул?

Галера за время беседы неторопливо добралась до причала. Ронга оборвал себя на полуслове, отмахнулся клешнёй от ответа, пусть и весьма желанного. Прыгнул на берег и принялся распоряжаться там, в порту рода ар-Шарх, как у себя дома. Все его знали и никто не спорил. В считанные мгновения команда оказалась расселена по лучшим трактирам и гостевым домам города. Ронга замер ненадолго в задумчивости. Осторожно уточнил:

– Ты таггу как, перевариваешь? В смысле запаха…

– Привык, – кивнул Малёк. – Даже нахожу, как сказал Ларна, пикантной. Люди ведь едят сыр с плесенью. Он пахнет не лучше, если без привычки.

– Сыр не пробовал, – окончательно развеселился Ронга. – Прыгай на спину, капитан. Я бегаю быстро, тут привыкли. Иначе не умею, такой уродился. Я иначе принимаюсь лезть во все дела и вреда от меня… в общем, прыгай. Ночь на дворе, не приведи глубины, задумаюсь и решу что-нибудь вытворить. Прошлый раз посоветовал трактирщику сломать сарай. Сам и помог… А там было пять страфов и три этих, меховых мелких, у них ещё задние лапы мощные, а передние покороче… как их? На них пашут.

– Бигли. Разбежались?

Выр азартно щёлкнул клешнями. Подал две пары рук, помогая устроиться на спине. Загнул назад короткие усы, сунул под руку – держись. И помчался по городу, на поворотах оседая до мостовой и скользя брюхом по камням, чтобы не терять ход. Редкие прохожие вздрагивали. Охали. Пару раз за спиной кричали: «Он опять явился, подлец!». Без особой злобы кричали. Скорее – весело…

– Точно, бигли! – крикнул выр на бегу. – Когда они разбежались, ничего такого опасного не произошло. Но когда я начал их ловить… Город это помнит! Хранитель ар-Шарх выгнал меня из своей столицы на полный год. За безобразное и недостойное ара поведение. Да: он и теперь меня аром не зовет. Недостоин я.

Выр затормозил всеми лапами, поймал на руки перекатившегося через его головогрудь Малька и поставил на мостовую. Ощущение мучительной качки, свойственной шторму немалой силы, не сразу покинуло сознание. Отдышавшись, Малёк пожал плечами, тряхнул головой – и юркнул в низкие двери трактира. Зал для приёма вырами тагги и людьми – пива был общим, Ронгу здесь знали.

– Когда ты утонешь, пропойца! – приветливо встретили его. – Или сваришься.

– Скорее уж сварюсь, – пообещал выр, забираясь на своё место, на длинную низкую лежанку у окошка. – Малёк, ты еще сильно недоросший? Пиво тебе заказать?

– Младенцев совращает с пути истинного, – мрачно пробормотал трактирщик, сочувственно глянув на нового посетителя. – Десять лет я здесь хозяин, от отца принял трактир. Десять лет мне обещают, что этот выр повзрослеет и остепенится… В длину он весьма серьёзно повзрослел. Дважды лежак переделывали. Тагги в него помещается столько, что погреб я вырыл новый, а как иначе? Но ум нейдёт к нему, стороной обплывает. – Трактирщик прищурился и задал совсем убийственный вопрос: – Правда ли, ар, что на тебе дома пашут, как на бигле, чтобы ты хоть так в утомление пришёл и дал покой окружающим?

– Гнусная сплетня, – возмутился выр. – Я лучше дюжины биглей! Они мелкие. Они плохо переносят жару, они слабы и не умеют корчевать старые корни. И камней не выворачивают. Ты бы видел меня в деле! Грохот на весь берег, пыль до небес, вспашка клешнями и лапами! Да у меня захват пять саженей. Если к хвосту что толковое успеть привязать.

– Когда ты полпорта снес, привязали явно толковое что-то, – ехидно подсказал сильно пьяный голос от самых дверей. – Нелюдь!

Повисла короткая тишина, трактирщик усердно нацедил тагги, шевеля бровями: дал указание своим людям. Сказавшего недопустимое и обижающее гостя выволокли на улицу и тычками в спину направили вдоль по ней. Малёк уселся за стол. Выр дернул вниз один стебель глаза – подмигнул. Прихватил двумя верхними руками шар с таггой, припал ртом к длинной тонкой трубке. Помолчал, наслаждаясь вкусом. Малёк опасливо принюхался к своей кружке: пиво он пробовал, но напиваться теперь, в звании капитана… Трактирщик рассудил мудро и наполнил кружку травяным настоем.

– Не томи, он нырнул? – повторил свой вопрос Ронга.

Малёк вздохнул. Поставил кружку на стол, удивляясь предостерегающему движению бровей трактирщика: что не так? Начал рассказывать всю историю, от самого первого дня, когда Ларна и Шром должны были умереть, принеся немалый доход подлецу-работорговцу, капитану гнилой галеры. А вместо этого объединились и начали новый и весьма опасный путь… Кто тогда мог подумать, как далеко он заведет обоих, да и не их одних? И как сильно изменит внутренне.

Ронга слушал азартно: стучал кружкой, хлестал усами по стенам, сбивая свежую – явно подновляли после его прежних посещений – побелку. Описание боевого флота кланда в бухте замка ар-Бахта и страшных дней осады повергло выра в неподвижность. Зато последующее спасение, бег страфа по воде и устранение боевых галер… Трактирщик успел крикнуть: «Берегись!», но смысла его предупреждения Малёк не понял, пока не увидел происходящего сам.

Ронга подпрыгнул на всех лапах, качнулся назад, упираясь согнутым хвостом в пол. И с хрустом и треском метнулся вперед, по стене, на потолок, снова на стену – и наконец, на свой сильно попорченный лежак…

– Теперь брэми знает, чем мое заведение отличается от прочих, – усмехнулся трактирщик, смахивая со стола обломки кружки. – Когда Ронга, лучший мой гость, третий раз снес стену и разворотил весь зал, я удумал эту вот штуковину. Беговую дорожку на потолке. Глядите: там изгибы. Чтобы он мог и заскочить, и спрыгнуть. Норов у него южный, такие вот дела… таггу подаю, извольте глянуть, в сушеных тыквах. Устал посуду покупать.

Малёк потрясенно кивнул. Ещё раз глянул на потолок и задумался: а каков был нрав Шрома лет двадцать назад? Есть поводы думать, что во многом похож на увиденное только что, именно так и говорил Шрон. Кому ещё верить, он старший в семье – Шрон, он мудр. Значит, Шром вырос и переменился. Разительно! Малёк поежился, глянув на Ронгу. Ему вдруг представилась на миг та, древняя, война. Множество азартных молодых выров, готовых идти в бой просто так. Словно бой – это развлечение. Да оно так и думали: в них сила играла, но вот, увы, не оказалось рядом старых, никто не заставил молодняк пахать и не сделал в трактирах полукруглого потолка…

– Ты так сильно испугался, что совсем замолчал? – осторожно уточнил Ронга. – Или тоже считаешь меня теперь нездоровым, как некоторые люди в городе?

– Просто задумался: все молодые неущербные выры сильны и горячи, или только…

– Ты меня не видел лет пять назад, – смутился выр. – Сейчас-то я попритих. Взрослею. Просто я очень рад встрече. Понимаешь? Я сижу и думаю: почему я сам не сломал панцирь кланду? Ну почему? Я ведь молод и силен.

– Потому что выры, даже молодые, не хотят воевать, – улыбнулся Малёк. – Просто вас надо чем-то занять. Например, вовремя отправлять на отмели, для расхода боевитости. Вы все быстро понимали: кланд живет в столице. Там нет боев и значит, там скучно. Потому никто его и не пытался смять. А когда вы умнели, взрослели…

– … и не находили прелести в торговле, золоте или тагге, тогда нас заказывали выродёрам, – тихо и грустно, без прежнего азарта, отозвался Ронга. – Я знаю. Я очень уважал обоих бойцов ар-Нашра. Как братьев любил… Мне будет трудно подать руку Ларне, их убийце. Но я внимательно выслушаю тебя, побегаю по потолку и привыкну к новому. Хорошо бы вспахать поле! Но здесь нет подходящего поля… Ларна придет завтра. Так что рассказывай, не мешай мне пить и бегать.

– Я буду очень стараться говорить интересно, – пообещал Малёк. – И знаешь… Ларна тоже изменился. Он был вроде вас, молодой и жадный до боя. Теперь он ищет иного. Семья ему важна, дом, покой вокруг, даже общее благо. Ну да ладно. Вот тебе история Хола ар-Ютра. Она не в черёд общему ходу событий, прежде надо бы иное изложить… но эта история славная! Слушай, как мы с ним спасли капитана Трага.

– Думаешь, после я дам круг? – выр весело описал усом предполагаемый свой бег по потолку.

– Два! – заверил Малёк.

– Впечатлил, уважаю, жду, – прогудел Ронга.

Трактирщик подкатил на малом столике блюдо с жареной рыбой и посоветовал не перемещать на основной: чем дальше от Ронги еда и питье, тем больше надежды их скушать, а не смять или размазать по полу… Для выра, шумно и насмешливо осуждаемого хозяином заведения, тоже имелось угощение. Достойное похвалы, если понимать во вкусах выров. Нелюбимым гостям разве станут подобное готовить? Впрочем, и шумно, изобретательно на нелюбимых не ругаются.

Малёк разбирал жирную полупрозрачную рыбину, прожаренную до золотой корочки в незнакомых приправах. Приберегал напоследок, отламывая по малому кусочку, ломтики запеченной в сухариках икры, поданные отдельно на малом блюдце. И рассказывал. Больше он не удивлялся манере Ронги вскакивать и без разгона взбираться на стену, да так лихо и резво, что его тяжеленная туша удерживалась от падения даже на потолке. Посетители каждый забег отмечали стуком кружек по столам и криками: «Ещё разок!», «Наддай, крутни два оборота».

– У вас всегда люди так мирно уживаются с вырами? – спросил Малёк, слегка утомившись, но доведя рассказ до появления Шрома в столице.

– Не всегда, – нехотя развел руками Ронга. – Разные мы, к тому же с некоторых пор ар-Шархи взялись угождать кланду, ведь тот посулил золото. Когда своего дохода нет, на многое можно согласиться. Но последнее время стало получше. Думаешь, я только по глупости тут сношу сараи? – Выр перешел на булькающий шепот: – Страфы в том сарае были – курьерские! Столичные! Мы, ар-Раги, крепко против того стояли, чтобы наши соседи предали юг и взялись служить мягкохвостым гнильцам из-за денег. Мы близко, кланд далеко. Опять же, я не только страфов и биглей в городе ловил. Я нечаянно прижал к стене столичного выра так, что хвост у него сделался вовсе плоский. Он понял намёк и незамедлительно слинял назад в Усень. Так-то…

– Замок Рагов богат? – удивился Малёк.

– Не особенно, – развел верхними руками выр. – Но ткани самые дивные на весь мир, тонкие, делаются у нас, наши люди сохранили секрет. Опять же, травы у нас полезные, мор на птиц не нападал, наш хранитель запретил покупать птенцов на этом берегу, на больном. Мы производим лучшие тросновые листки, тонкие и гладкие. И замок наш в должной сухости, нет гнили. Оттого мы неущербны по большей части, а сейчас вот – все братья из живущих полнопанцирные. Пять нас в замке, еще старый в столице. Братьев ты увидишь: все пять вполне собой хороши. Как кость мы были в горле у кланда. Два раза за последние двадцать лет нас заказывали выродёрам. Не Ларне, другим. Мы выловили их. Одного предали казни, он ничего лучшего не заслуживал. Другому предложили выбор: смерть или служба. Помнишь, я говорил о странном месте в песках? Вот он туда и ходил. Вернулся еле живой от сухости и жары. Записал всё, что видел. Теперь живёт в наших землях, мы разрешили. Дальше рассказывай о столице, я тебя угощаю, чтобы слушать, а не чтобы говорить самому! Или рыба не вкусна? Только намекни, я незамедлительно разгромлю трактир.

– Ты при деньгах? – без малейшего страха в голосе оживился трактирщик, вроде бы и не слушавший чужого разговора. Подбежал к столу и указал на дальнюю стену, затем на остальные, по очереди. – Туда громить пойдёшь, готовь сорок кархонов. Туда – семьдесят, пятьдесят и сто. Добротный полный разгром встанет тебе в…

– Не потяну, – признал Ронга, весело хлестнув усами по потолку и тем ссыпав щепоть побелки на голову трактирщика. – Придётся ограничиться мирной ночевкой. Комнаты мне и капитану Мальку приготовишь?

– Выры ар-Раги, – гордо приосанился трактирщик, возвышая голос, – в замке нашего хранителя ар-Шарха не живут. Потому что мой трактир куда краше и уютнее. И капитаны дальние, северные, тут останавливаются на ночлег.

– Погрома не будет? – огорчились за дальним столом.

Трактирщик не изволил услышать подлого намека на любовь к зрелищу разрушения его заведения, развернулся и удалился во внутренние помещения, видимо, готовить ночлег для гостей. Малек доел рыбу, завершил историю последнего боя Шрома и схватки Ларны с кландом, закованным в сталь доспеха поверх панциря. Отмечая победу выродёра, Ронга сделал-таки два оборота по своей беговой дорожке. Чуть помедлил и добавил ещё два. Отдышался, жадно выпил тагги.

– Я подам ему всё руки, шесть, – заверил он Малька. – Человек зарубил на суше выра в стальном панцире? Вооруженного выра! Одним топором, имея всего две руки и тонкий малый доспех? Он мне нравится. Ты сыт? Отдыхай, здесь хорошие комнаты и для людей, и для выров. Утром побежим в пустыню и встретим гостей, первыми. Уже люблю их всех, ты хороший рассказчик.

«Встретить первыми» – нелепая идея…

Ещё в пустошах, на краю опасных земель, в обозначенном заранее месте, имелась первая застава встречающих. Люди из Горнивы привезли, как и было уговорено, воду, пищу. Натянули толстый двухслойный полог для отдыха. Убедили путников передвигаться ночами, как и намечал Ларна, подтвердили правильность отдыха днем. Выделили проводника, указавшего следующую заставу. Даже сникший и пересохший Хол через три таких удобных перехода повеселел и счёл пустоши вовсе не опасными для подготовленного выра, которого сопровождают опытные люди. Еще два перехода – и Хол освоился с сухопутным ритмом жизни. Вспомнил, что он – лоцман. То есть проводник! Занял место передового всадника в группе. Он первым заметил встречающих – не людей Горнивы, других. Пригляделся, ощупал длинными пальцами верхних рук канву, которую понимал с каждым днем всё полнее и точнее.

– Малёк! – голос предательски сорвался в детский писк восторга.

Выр отдал повод и защелкал, убеждая вороного поторопиться. Страф принял сразу с шага в резвый скок и очень скоро домчался до высокого уступа, вершину которого занимал незнакомый светло-серый с прозеленью выр. Ронга – а это, само собой, был он – приветственно шевельнул усами. Буркнул Мальку «держись» и, надеясь на силу лап и привычку, сиганул со скалы вниз, хотя там были камни…

– Человек едет верхом на мне, – прогудел он, подбираясь вплотную к страфу и поглубже пряча из осторожности глаза в надглазья, – выр катается на вороном! Воистину, мир изменился. Славно! Я рад. Хол ар-Ютр, приветствую. Мой замок и моё сердце открыты для тебя. Но есть одно условие: следующий раз приезжай гостить со своим дядькой, с капитаном Трагом.

Ронга обернулся к подъехавшему, спрыгнувшему со страфа Ларне. Исполняя своё обещание, протянул ему все руки.

– Как видишь, они пусты, – торжественно сообщил выр. – Я не держу на тебя зла, бывший выродёр. Ведь бывший?

Ларна кивнул и улыбнулся в усы, раскрыл свои ладони. Неторопливо, соблюдая ритуал примирения, провел ими по вырьим пальцам. Помог спешиться Тингали, представил всех спутников и пошел рядом с Ронгой, рассказывая о столице, выслушивая новости юга. Снова кивнул, признавая точность планов молодого ар-Рага: в замке ар-Шархов придётся задержаться по крайней мере на неделю, меньше – невежливо, их хранитель ждёт пересказа столичных известий и сплетен. Что ещё важнее – за это время Хол восстановит силы и подготовится к встрече с пустыней: ему следует погрузиться в масло, чтобы пропитаться им впрок. Земли за проливом сухи и недобры к вырам, а прощённый после исполнения службы пожилой выродер, знающий не понаслышке о «странном месте», живет теперь далеко от берега. Туда, собственно, Ронга и намеревается проводить гостей. Чтобы своими ушами услышали рассказ и задали вопросы, если они накопятся.

Глава четвёртая.

Ларна. Великий ящер юга

Берег южных земель ар-Рагов за проливом удалось вблизи рассмотреть лишь десять дней спустя. На людской лад край именовался Арагжа: древнее название его забылось, а новое уважение к вырам ар-Раг накопилось и стало так велико, что их имя впиталось в имя земель, стало неотъемлемой его частью.

В порту Ронгу встретили радостно. Тут его чудачества не полагали обидными или нелепыми. Скорее находили в них повод для гордости: вот как силен младший ар семьи!

Тингали общего приветственного шума не слушала. Она с восторгом рассматривала деревья, высаженные у самого причала для создания тени. Ничего подобного в жизни не доводилось видеть! Крона круглая и плоская, ствол ровный, невероятного красного цвета. Веточки ещё темнее – багровые. Плетутся тонким узором, так плотно – небо сквозь них едва видать! А листва-то зеленая, яркая и густая. Не дерево – а прямо гриб-беседка от солнышка. И красиво, и прохладно, и уютно. Хочется сделать вышивку на память, хоть так сохранить радость первого взгляда на плетение дивных ветвей. Но – увы… Для багрянца надобны те самые «золотые» нитки из столичной лавки, сочтённые слишком крикливыми, негодными к делу.

Север не ведает столь яростных цветов! Север приучил её глаза к тонким оттенкам, мягким, как теперь кажется, прелым и изрядно выцветшим… Ларна усмехнулся в усы. Вот уж на кого глянуть боязно! Всё примечает и на все у него найдется слово. Пойди заранее угадай, насмешливое или сочувственное. Тингали несмело улыбнулась в ответ. Припомнила, как сказал ей однажды сероглазый: он вдвое старше. Тогда слова показались обидой, острым намёком на её невзрослость. Теперь, пройдя бок о бок с бывшим выродёром непростой путь через пустоши, обиду удалось высушить и развеять по ветру… Да, вдвое старше. И потому за его спиной спокойно. Пусть себе насмехается, ведь не со зла, просто иначе не умеет. Привык к хищному миру и сам заранее клыки показывает – даже в улыбке.

Ларна ничего не сказал. Молча запустил руку в походный мешок, извлёк тряпицу и сунул в ладони. Тингали жадно разворошила подарок. И рассмеялась. Те самые «золотые» нитки!

– Откуда ты вызнал, что пригодятся мне? – поразилась она.

– Этот край порой зовут праздничным узором Ткущей, – отозвался Ларна, обнимая за плечо и толкая из тени дерева вперёд, ведь все уже покинули причал. – Ты не видела здешних мест, я сам – тоже… Но я был наслышан. Мне рассказывал приятель. Мол, кто пристанет раз к берегу Арагжи и глянет на её прибрежные долины, особенно закатные или рассветные, тот или возненавидит край и утратит покой, стремясь покинуть его, или полюбит… и более не захочет отплыть никуда.

– Возненавидит? – не поняла Тингали.

– Моей душе в этом крике цвета нет родных звуков, – поморщился Ларна. – Видно, я и правда принадлежу северу. Точно, как было обещано: глянул и готов дать команду к отплытию. Мне видится кровь в плоских красных деревьях. Море тут яркое, незнакомого цвета, словно я вдруг стал морю чужой. Нет, Тинка. Не моя это земля. Никогда не поворачивал назад, но теперь был бы рад. В предчувствие беды я не верю. Но – испытываю. От Клыка не отходи ни на шаг, обещаешь? Он получше меня охранник. И ему тоже не по сердцу этот край.

Подтверждая слова Ларны, вороной страф сам занял место рядом с рукой и двигался по широкой улице танцующим коротким шагом, высоко вскидывая лапы и демонстративно лязгая выбрасываемыми и втягиваемыми когтями. От урождённой масти, полуночной, за время пути по пескам мало что осталось: перо под безжалостным солнцем будто переплавилось, обрело тон закаленной стали, серо-перламутровый.

Тингали положила руку на тёплую чешую стрьфей ноги, улыбнулась. Чего бояться ей при таких защитниках? Да и Кимочка вон – близко идёт, с Марей беседу завёл, улыбается. Им обоим нравится Арагжа. Глянцевые чёрные волосы Марницы так и летят над плечами: женщина оглядывается, крутит головой. Синие глаза горят ярко, южное небо их наполнило сиянием глубокого цвета, настоящего…

Малёк закончил разгрузку галеры, убедился, что люди размещены удобно, и догнал своего капитана. Отчитался, пошёл рядом. Он тоже улыбается, захвачен в плен яркостью праздника здешних красок. Того и гляди, в танец пустится. Только хмурость капитана и мешает ему радоваться в полную силу. Ларна чуть усмехнулся.

– Не на тот хвост ты сел, воспитанник Шрома. Избрал бы родичами ар-Рагов, жил бы в их замке. Глядел бы со стены на плюшки древесных крон. Сверху они, пожалуй, поприятнее смотрятся. Зеленые, и всего-то. Без крови стволов.

– Какая кровь, брэми капитан? Это праздничный красный цвет, даже в Синге так украшают улицы перед боями выров на мелководье. У выров кровь бурая с зеленью, начни разбираться, всякое болото им мерзостно своим цветом, – обиделся Малёк. Вздохнул. – Шром мне родня, этого нельзя изменить из-за здешней красоты. У него душа ещё краше. Но саженцы я попрошу у Ронги: вдруг приживутся и у нас?

Ларна неопределённо повел бровью, но вслух не ответил. Догнал Кима, попросил по возможности не растягивать надолго очередное вежливое посещение замка. Года не хватит, если каждому ару хранителю рассказывать столичные новости! Между тем, сам Ронга упредил: через три недели, а то и раньше, может упасть большая песчаная буря. Никому не пережить такой ужас в сухих землях вне обжитого берега… Ронга согласно качнул усами и ответил за Кима: в замке подождут. Гости выйдут из песков и тогда будут нуждаться в отдыхе, это южные выры понимают, и потому держат свернутым парус любопытства.

Пока что надо спешить, гость прав… Уже собран в путь караван, это южное слово, и здесь оно ещё живёт, забытое на большой земле. Бочонки с водой, запас масла для панцирей, пологи, натянутые на седла четырёх страфов, обученных бежать и стоять ровно, создавая тень – всё подготовлено за городом. До жилья старого выродёра два перехода. Ронга пристроился возле Ларны, прицелил в него глаза на стеблях.

– Говорят, летом на севере ночь коротка, а зимой длинна, – сообщил он. – Нелепо. Неудобно! Если бы мы так жили, прокляли бы лето. У нас время разделяется почти ровно меж тенью и светом. Это правильно и удобно.

– Ким изложил сказку, – усмехнулся Ларна. – Про древние времена. За Серыми туманами есть, по его уверениям, земля, где ночь длится всю зиму. От бессолнечной жизни люди с непривычки теряют ум. И летом не легче. Солнце торчит в небе без устали, не даёт сна и вытравливает покой из души. Не знаю… Может, и правда. Но всё же мне нравится разный по длине день. Зимой пасмурно, и мысли охотнее идут в голову. Летом жарко, и дела движутся споро. У вас же нет разницы в жизни. Течёт она день за днем, и всяк похож на следующий и предыдущий. Утром ясно да празднично, после обеда над побережьем во влажный сезон дождь хлынет, духоту нагонит. К ночи всё высохнет. Нет, не мой это край.

– Барта так же говорил, – развеселился Ронга. – Тот выродёр, старый. Потом привык. Отбил себе подружку у местных. Дом выстроил. Личинок… то есть деток, у него двое. Теперь твердит иное: в одинаковости дней молодость ему видится более длинной. Не убегают в прошлое годы, как на севере, сезонами: приметно и даже досадно. Сам спроси у него. Хорошо в Арагже жить. Очень хорошо!

– Спрошу… – Ларна остановился и досадливо качнул головой, оглянувшись. – Тинка! И на кой я прикупил лишние нитки! Идём, вышивальщица. Отдыхай, пока можно. Неужто опять вся в шитье? Ну-ка, проверим. Ты сильно замерзла?

– Да…

– Тагги хочешь выпить?

– Да… ага, сейчас.

– Понятно. Плохо дело, – вздохнул Ларна и подозвал Ронгу. – Подставляй спину, пока она не споткнулась и не подвернула ногу.

Тингали говорила, но, как верно заметил Ларна, сама себя не слышала.

Она уже никого не слышала, с головой уйдя в работу. Юг казался ей особенным, достойным вышивания большого парадного узора. Ткань имелась: подходящий платок ещё в порту ар-Шархов перед отплытием приглядел и подарил Ким. Один сестре, второй – Марнице. Южной выделки, легкий, прохладный на ощупь. Цвет в нём играл и шевелился, довольно чуть погладить ткань. Золото – основной тон одного края – то выцветало, то лоснилось тёмным загаром, то сухо сыпалось рыжим песком. А другой край наливался синевой, уходящей в ночной сумрак. Красота! Но и она без вышивки пустовата… Тингали на ощупь добралась туда, куда потянул за руку Ларна. Заползла на панцирь Ронги, продолжая кивать и соглашаться с любыми утверждениями. Рядом довольно скоро устроился Хол. Рассмотрел платок, последил немного за движениями иглы Тингали, пытаясь точнее понять её замысел. Добыл свою иглу и стал шить со стороны ночи, придирчиво подбирая нити.

– Вот разобрало обоих! – возмутилась Марница. – Ну, юг. Ну, небо тут взору в радость. Море тёплое. Так в Горниве летом не хуже.

– У тебя глаз иначе устроен, – улыбнулся Ким. – Они вышивальщики. Им новое ложится в душу, узором и на канву просится. Они ощущают мир острее иных людей… и выров. Принимают свой дар и пробуют с нами поделиться хоть так – вышивкой. Простыми нитками ведь работают, а душу вкладывают без меры. Красиво будет, уже теперь вижу.

– В пустошах они шили узор скал и камней, в море им волны чем-то глянулись, – вздохнула Марница, поясняя происходящее Ронге. – Так что терпи. Это надолго.

– У меня широкая спина, я крупный выр, – гордо отозвался тот. – Я умею бегать ровно и быстро. Как вузиби.

– Кто?

Выр молча указал усом вперед. Там, у окончания улицы, на пыльной площади, плотно затененной кронами красных деревьев, гостей ждал их караван. Группой стояли смуглые до черноты люди с короткими кудрявыми волосами. При каждом движении позвякивали браслетами на руках и ногах. У некоторых кольца украшений были узкие, у других более широкие и со сложным узором. Сами люди были укутаны до пят в похожие светлые ткани, выглядящие опрятно и даже богато. Сперва Марнице показалось: пусть и одеты достойно, но все же это – рабы, на браслетах должен быть знак выров ар-Раг. Иначе зачем таскать тяжеленные медные и деревянные кольца, да еще по такой жаре?

Но ближний из людей гибко поклонился Ронге. Улыбнулся, блеснув ярко-белыми зубами. Гордо поправил браслеты – на его руках и ногах были самые широкие, таких не носил более никто – и куда глубже и церемоннее склонился перед гостями. Рост смуглого южанина был немалым, сложение достойным воина, пусть и выглядел он сухим, пустыня свое дело сделала. В глазах, темных до черноты, крупных и озорных, то металось солнечными бликами, то пряталось под ресницами веселое упрямство, невозможное для раба. Да и держался человек уверенно, а его указания прочими исполнялись мгновенно. По первому жесту, даже без слов.

– Приветствую, брэми. Я проводник. Зовусь Вагузи, я знаю пустыню. И, что ещё важнее, умею говорить на языке севера. Мы тут живём своим укладом, и язык у нас свой. Ары его учат, и мы их речь разумеем. Мы живём поодаль от замка юга, мы дети песка, даже в города побережья приходим редко. Для нас вы очень далеко… – Смуглый проводник широко раскрыл глаза и демонстративно глянул на север из-под руки. – Вас из пустыни и не видать. Меня всем племенем заставляли учить вашу речь. Я думал: зачем? Но теперь знаю ответ. Я старался для двух красивых молодых брэми с севера. Буду знакомиться. Может, вы поселитесь у нас? Буря пройдет, наступит сезон большого дождя. Праздник! Я стану танцевать, все станут. Как иначе выбрать себе жену? Надо тешить песчаного ящера, отца всех вузиби.

Проводник хитро подмигнул оглаживающему свой топор Ларне. Прищурился, пытаясь понять, которую из красивых северных брэми тот полагает своей, раз взгляд серых глаз блеснул холодной угрозой.

Вагузи улыбнулся напоследок и Киму, отвернулся. Гортанно крикнул, поднимая караван в путь. Цепочкой выстроилась дюжина тощих, словно высушенных заживо, серо-рыжих страфов с поклажей. А следом – и тут Ларна восторженно хмыкнул – поднялся из пыли десяток вузиби. Все сразу поняли: именно этих неведомых северу зверей и зовут столь странным именем. По виду – ящерицы, каких и в Горниве немало. Греются летом на камнях, а зимой спят, даже слабый холод делает их вялыми. Но те ящерицы малы, самое большее, в ладонь размером, да ещё хвост той же длины или чуть поболее…

Вузиби совсем иные. Они широкоспины, неторопливы, мастью так сливаются с песком, что пока лежали, казались холмами рыжей пыли. Но вот – поднялись на лапах, расставленных по бокам от тела, стало возможно их рассмотреть. Всякий ящер длиной поболее сажени, да ещё и хвост, мощный и тяжелый, оставляющий неровную полосу следа на песке. Морды плоские, пасти широкие, длинный язык то появляется, то пропадает в их зубастом зеве. За угощением на руке проводника ящеры дотягиваются издали – с расстояния в полную сажень!

Обладатель тяжёлых браслетов уселся на спину самого крупного ящера, подогнув ноги. Махнул широкими, как крылья, рукавами. Четыре страфа с пологом ткани немедленно подбежали и заняли места, делая путь для Ронги тенистее, приятнее.

– Я много буду говорить, – снова улыбнулся проводник. – Мне надо учить ваш язык. Кто здесь его знает, в порту? Есть такие, не редкость. А там, в песках? Только Барта! Он хитрый. Отбил себе дочь вождя, очень красивую, выучил наше наречие, все четыре его звучания. И прежний свой язык не забыл, северный. Там, наверное, у него тоже была красивая жена. С синими глазами. – Проводник вздохнул, глядя снизу вверх на шипящую от его наглости Марницу, не пожелавшую покинуть седло Клыка. – Синие самые красивые. Как вода. У нас мало воды. Мы поём о ней, мы мечтаем о ней. Мы танцуем, когда приходит дождь.

Ларна выбрал из сопровождающих караван людей самого безобидного и хмурого на вид – авось, не станет трещать без умолку – и показал ему серебряный арх. Жестом испросил место на спине вузиби. Смуглый человек весело кивнул, очень похожим жестом достал серебро и изъявил желание забраться в седло вороного страфа. Угостил птицу лепешкой, дал воды, радуясь безвозмездному обмену, выгодному обоим седокам. Погладил пепельные перья, шепча нечто едва слышное и явно хвалебное. Ларна зевнул, улегся на широкой чешуйчатой спине, закрытой ковром. И заснул. Впрок: мало ли, что ждёт впереди… При всей своей неприязни к югу от жары он не страдал и от бессонницы, обещанной приятелем, невзлюбившим пустынный край, – тоже.

Караван шёл мерно и довольно быстро, без остановок до самого заката. Потом был короткий отдых, ужин – и снова проводник объявил: пора в путь. Вузиби сменили на свежих. Рыжих страфов тоже взяли новых, благо, выры ар-Раг и их люди всё подготовили заранее: воду и пищу в пути, тень, верховых и вьючных животных. Ларна умылся и мрачно глянул на проводника. Тот, кажется, не смолкал ни на миг всю дорогу. Навязчивое желание укоротить язык любителю танцев и чужих синеглазых невест росло. Оно заставляло поглаживать широкий нож и щуриться. Хотя… Марница и ему, Ларне, – чужая невеста. Пусть её защищает Ким. Давно пора всерьез этим заняться, пока сама она кое-кому не вырезала язык, – прикинул бывший выродёр, наблюдая, как гордо восседает на страфе утомленная болтовней синеглазая ар-клари севера. Кажется, Ким и сам пришел к тому же выводу.

– Сказок юга я знаю мало, – пожаловался он негромко и доверительно, меняя тему разговора. – Разве легенду о великом ящере Вузи и его древнем враге.

– Их весьма много, песен и легенд о ящере. Наше племя поет о Вузи и черном выродке пепла, жгущем мир жарой, – сразу отозвался Вагузи.

– На севере, в Безвременном лесу, уцелела в общем плетении сказок песнь про бой сына песков Вузи и черного Аспида, – задумчиво сказал Ким. – Но, может быть, это неверное имя. Порой названия сильно меняются, когда их несколько раз передают на слух, не понимая полного и верного звучания.

– И не надо его помнить, – едва слышно шепнул Вагузи. – Вы гости, вы не понимаете, что говорите. Мы никогда не называем вслух его имя. Никогда! Он обитает там, в глубине жары. Сила его безмерна. В древности Вузи мог противостоять, но теперь…

Проводник смущенно развел руки в красивом, гибком жесте. Он не захотел словами обозначить поражение того, кому поклонялся его народ.

– Вузи дает нам жить тут, у берега. Но большего не может. Он ослаб, – сочувственно и виновато вздохнул проводник. – Его дети, ящеры вузиби, могучи, они могут идти через сушь и десять дней без воды. И даже пятнадцать! Мой таков, я растил его от первого дня. Но после и для лучших наступает смерть. Мы прижаты к морю. Когда Вузи проиграет последний бой, мы или покинем свой родной край, или высохнем, не согласившись расстаться с Арагжей.

– Кто помогает чёрному, если он стал так силен? – Ларна временно отбросил предубеждение к проводнику, заинтересованный бедами местных богов. – Может, пора мне опять начать поиски злодея-колдуна?

– Колдуна-злодея? Не знаю такого. Мы сами виноваты, – едва слышно и явно нехотя признал проводник. – Говорят, наши предки в неразумии своем принесли жертвы тёмному. Пели ему и даже дарили невест. Синеглазых, украденных за проливом. Сказали повелителю суховеев: возьми себе воду. Пусть наш дом не достанется врагу. Пусть никому не достанется… Они были злыми и не любили свой берег. Как можно предать того, кто защищает твой род? Наши предки предали Вузи. Он был тяжко ранен их подлостью и отвернулся от людей.

Проводник снова взмахнул руками, совершая ритуальный жест, словно плеснул в лицо воду и сбросил брызги… Снял один из браслетов и бережно погладил его узор. На ладони показал Киму, затем Ларне, не отдавая в руки: по браслету вился длинным сильным телом ящер, он рвал когтями лап и зубами многоголового змея. Противники тесно переплелись, бой их выглядел так, словно оба замерли в полном напряжении сил. Ящер передавил врагу шею, змей оплел хвостом тело ящера. Кто не выдержит и первым лишится сил? Вагузи виновато улыбнулся Киму.

– У тебя красивая невеста. Я вижу, она смотрит на тебя. Не сердись, я просто сказал: красивая. Я не буду танцевать ни во время дождя, ни после. В нашем народе есть те, кто носит браслеты с полным узором боя. Мы принадлежим Вузи. Мы ждём… Вдруг однажды он простит нас и согласится принять помощь… или хотя бы жертву. Но пока нет знака.

– Кто видит знаки? – заинтересовался Ларна. – Я вот искал колдуна лет десять. И тоже впустую. Потому что его нет.

– Я вижу знаки, – гордо сообщил Вагузи. – Таким родился. Нас сразу отличают: у нас взгляд от рождения осмысленный. Говорят, это страшно со стороны. Потом мы растём, и для нас видна всякая дорога в пустыне. Потому все мы – проводники.

– Много вас сейчас? – нарушила молчание Марница, подъезжая ближе и склоняясь с седла, чтобы рассмотреть браслет.

– Двое, – отозвался Вагузи, поднимая повыше браслет на ладони. – О, я удивил тебя! Ты думала: в пустыне сошли с ума все. Высохли их головы, они каждый день дарят ящеру детей! Я знаю, на севере нас считают дикими и глупыми. Но мы не таковы. Мы правда видим знаки… только их нет. Но я в сомнениях. Нехорошо вести в пустыню синеглазую женщину. Может, ты вернёшься к берегу? Знаков нет, но пески шумят и текут. Горизонт на юге полон тьмой.

– Так ведь ночь уже легла, – упрямо тряхнула волосами Марница.

– Темнота и тьма – разные. Но это твой выбор. Я проводник, – внезапно обиделся Вагузи, надел браслет на руку и ссутулился. – Мне заплатили пять золотых кархонов, и я веду. Три раза сказал: бесполезно. И старший Вагузи прежде говорил: врёт ваш северянин, не был он в «странном месте». Но дело проводника вести, а не давать советы. Почему ничтожному в понимании песков Барте сказали идти в жару? Почему поверили ему, когда он вернулся? Постаревшие проводники моего народа, когда рождается новый ребенок с разумным взглядом, уходят в пески. И ни один не вернулся! Оттуда нет обратного пути. Но человек севера лгал, а ему верили… Я учился у лжеца речи севера. Может, и я теперь лгу?

Проводник резким сердитым движением накинул на голову платок и закрепил его налобной повязкой. Кинул длинный конец так, чтобы закутаться до самых глаз – и окончательно погрузился в молчание. Ронга подобрался поближе.

– Все верят тебе. Просто надо попробовать. Понимаешь? Они в пустошах добыли из ничего целую гору с белой шапкой наверху. Никто таких сроду не видал! В той шапке вода. Может, и у нас есть гора с водой.

– Ты ещё невзрослый, – вынырнул из своего платка возмущённый проводник. – Вода не бывает на горе! Вода стекает вниз! Она жидкая! Понимаешь? Сколько я рассказывал тебе легенд пустыни… Но ты усвоил только одну, про бой Вузи. И полагаешь, что мог бы ему помочь лучше меня! Ты – выр! Ты для песка не создан… Никто не слушает меня, когда я серьёзен. Зато все достают ножи и зло хмурятся, когда я в шутку предлагаю: давай потанцуем, синеглазая. Но стоит всерьёз сказать: ваш северянин прикинется больным и не выйдет к нам… И вы меня не слушаете! Ничуть!

– Не страдай так. Скоро увидим, – утешил Ронга. – Всё равно вышивальщикам надо пройти в пустыню. Я не рискну туда двинуться с вами. Но тебя отпущу. Волей и правом ара, и пусть хоть всё твоё племя шипит и ругается под стенами замка, требуя оградить от бед их драгоценного Вагузи. Доволен?

– Да, – оживился проводник. – Правда отпустишь?

– Когда я-то врал? – поразился Ронга. – Сперва научи врать, а потом уж глупости спрашивай. Далеко ещё нам бежать? Я слегка подсох.

– Быстро идём, – задумался проводник. – До зари будем на месте. Двойной переход сделали, потому что сменили ящеров.

Утром Тингали, с обычным для себя легким недоумением, рассматривала только что завершённую общую с Холом работу. Недоверчиво трогала нити узора и пыталась понять: кто вплел в рисунок ящера? Она таких и не видывала… Может, Хол? Молодой выр возмущенно щёлкал своими маленькими клешнями, как раз годными обкусывать нитки. Зачем ему нужны ящеры в узоре? Он шил ночь, еще шил закат и рассвет, пески и ветер.

– Тинка, сошла бы ты за святую и вещую, если бы так не удивлялась сделанному, – насмехался Ларна. – Ты отвечала невпопад, но сама невольно слушала наш разговор и вплетала его в узор. Вот как я думаю. Ещё мне кажется, даже Ким не может разделить, когда ты шьёшь нитками души, а когда балуешься обычными. Платок сильный, в нём есть движение. Или я заспался и мне чудится невесть что?

– Может, и есть движение, – смутилась Тингали. – Мы старались. Пустыня тут необычная, в ней канва дышит и гнётся, словно она непрочна. Хотя явных примет беды я не вижу. Ларна, где мы?

– Ты на моей спине, – буркнул Ронга. – Было бы хорошо, если бы ты слезла. Я хочу облиться маслом и напиться воды. Досыта! Вагузи, где твои помощники? Я уже почти свободен…

Тингали покраснела от неловкости и сползла в песок. Отвернулась от выра, словно подглядывать за его мытьём невежливо. Познакомилась сознательно – последняя из всех – с проводником. Показала платок и спросила про ящера в узоре. Выслушала с ещё большим недоумением: всё точно, Вузи именно таким видится народу песков. Решительно замотала головой, отказываясь дарить и продавать платок.

– Один получил пояс и теперь невесть где, то ли жив, то ли мертв. Второй, – всхлипнула Тингали, указав на Ларну, – в столице три недели кольчугу не снимал. Убить его норовят что ни день. Нет, не хороши мои подарки. Не проси.

– Все Вагузи живут только ради победы ящера в последнем бою, – проводник осторожно погладил край платка. – Наше имя что означает? Воины, созданные помогать Вузи. Я пою для него, я слежу за знаками и хожу в пески. Когда родится новый Вагузи, я отдам его семье своего ящера и уйду пешком в жару, искать последнюю дорогу. Понимаешь? Я живу ради Вузи. Если твой платок способен помочь ему…

– Тьфу на вас, все вы с ума сошли! – всхлипнула Тингали, торопливо оглядываясь и разыскивая Ларну. – Никому жизнь не дорога. Никому, кто мои вышивки берёт. Не отдам! Живите, как жили. Не хочу я за всех отвечать и гадать, моим ли шитьём вы втравлены в беду.

– Она подумает, – рассмеялся Ларна, устраиваясь рядом. – Девицы – они такие, сперва «нет» и «ни за что», а потом как потанцуют под дождиком и песен послушают, так добреют и задумываются.

– Ларна!

– Тинка, ты вчера отвечала на вопросы весь вечер, и обязательно говорила невпопад, – усмехнулся злодей, хитро щурясь. – Шубу просила, таггу соглашалась пить, за Вагузи замуж идти была готова. Обещала усмирить бурю.

– Как… замуж? – глаза у Тингали стали огромными и испуганными. Она тряхнула головой, оглянулась в поисках помощи. – Маря, да что же это? Какую я таггу пить собиралась? Врут ведь! Этот злодей усатый всех подначивал, точно?

– Следующий раз шей молча, – фыркнула Марница. – Всё точно. Таггу ты пообещала пить кружками, зелёную. Как раз я забавлялась и уточняла. Подумай про платок как следует. У парня в башке крепко засела мысль: надо найти этого их Вузи. Чего тебе, платка жаль для хорошего дела?

– А цена за тот платок какова? Я сама не ведаю! – Тингали опасливо глянула на узор. Взвесила вещицу на руке. – Тянет вниз и вес имеет немалый… Ох, чем же мы шили-то? Кимочка! Ким! Спасай…

Она наконец-то огляделась по сторонам, удивляясь в полную силу новому для себя месту. Песок, рыжий и неровный, до самого горизонта лежит однообразными пологими холмами. Последний язык жухлой травы скорчился под ногами. Лачуга прячется поодаль, в жиденькой тени кустарника. У порога сидит, упрямо поджав пухлые губы, маленькая стройная женщина. Голова гордо поднята, плечи развернуты. Роскошные волосы уложены в высокую причёску из множества косичек, украшенных палочками, бусинами, лентами и ракушками. Все это великолепие вздрагивает и покачивается, когда она очередной раз что-то упрямо отказывается делать. Ким сидит рядом и явно устал уговаривать. Ну вот: отвернулся, встал и пошёл прочь от лачуги. К каравану.

– Кимочка! Они говорят…

– Врёт, – сердито бросил брат, усаживаясь в тени под пологом, который по-прежнему удерживали на спинах страфы. – Плачет, глотает слёзы и всё равно врёт. Дома её муж, а она сидит на пороге и не даёт пройти. Говорит: болеет тяжело, нельзя беспокоить. Но лекарь не нужен… Что могу сразу сказать? Ходил он в пески. Довольно далеко. Но ничего странного не видел. Так я понимаю это враньё.

– Брэми Барта? – весело уточнил Вагузи. – Хоть кто-то говорит умные слова! Ходил и не видел, точно так! Выры сами виноваты. Сказали: или умри, или иди туда, в жару. И тоже умри! Он подумал и выбрал жизнь. Разве он не прав? По-своему прав. Не здешний он, за наши грехи платить ему не резон.

– Твоя манера произносить слова с отчетливым столичным выговором сводит с ума, – усмехнулся Ларна. – Выродёр был родом не из деревни, явно. «Не резон». Ким, ты это слышал?

– Ронга, простите вы этого Барту окончательно, без условий, – взмолился Ким. – Он хоть на тот берег съездит и навестит родню. Наверняка в Усени осталась толпа близких, все его оплакали, и все будут рады внукам. Он устал от вранья. Как я думаю, жена его чем-то опоила, чтобы он не признался сгоряча и не был наказан. Дикая она и упрямая. Сколько мы сидели? Она всё время твердила, какой муж хороший и как много ей сделал подарков. Красивая женщина и любит его, сразу видно.

Ронга согласно качнул клешнями. Тяжело вздохнул.

– Не хочу отпускать вас в пустыню. Нет мне покоя. Плохое решение… Это ведь я придумал: позвать младшего Вагузи, непоседу этого. Проводника, знающего дороги. Как услышал про гору с белой шапкой в пустошах, так и сошёл с ума. Вдруг и у нас спрятана подобная? Вдруг имеется вода? Курьера ещё из замка ар-Шархов послал и приказал настрого: обязательно вызвать Вагузи, сколько бы ни запросило его племя за работу.

– Мы углубимся в пустыню на три перехода, – осторожно уточнил план Ким. – Больше нельзя, Хол не выдержит. Если странное обнаружится, осторожно понаблюдаем и уйдём. Если нет – не обессудь.

– Здесь вас будут ждать, – твердо пообещал Ронга. – Я вернусь в порт и стану ждать там. Тяжело и мучительно это – ждать. Придётся пахать много и глубоко, чтобы не сбежать в пески и не искать вас до пересыхания панциря. Вы поосторожнее. И пока отдыхайте, день – не время для странствий.

Вагузи просиял улыбкой, гибко поднялся и пошёл выбирать страфов и вузиби для своего малого каравана. Начал разговаривать с соплеменниками, сортировать тюки с грузом – продуктами, маслом и водой. Тингали опасливо следила за движениями своего «жениха». С содроганием пыталась понять: как же это она согласилась на всё перечисленное, и даже изъявила намерение пить таггу? Нашла руку Ларны и виновато уткнулась носом в сгиб его локтя.

– Ты не отдавай меня никому, ладно? Мало ли, что я говорю, когда шью.

– Ты мой личный репей, – усмехнулся Ларна, обнял за плечи и повел к раскинутым поблизости пологам. – Пусть только сунутся поить таггой и звать в танец. Топор наточен. Спи спокойно.

– Ларна, с платком-то что делать?

– Вернемся из пустыни – решишь, – успокоил тот в ответ. – Спи, не вздыхай.

– Ты посидишь рядом? Вдруг этот вернется? Глазастый, с браслетами…

Ларна рассмеялся и кивнул. Даже подсунул руку под голову и позволил устроиться на ладони, как на подушке. Задумчиво пригляделся к сонному лицу. Отметил перемены последних недель. В замке ар-Бахта он шутил шутки с девочкой, веселой и беззаботной, доверчиво распахивающей глаза навстречу всему новому. И вот поди ты – выросла… То ли лицо осунулось в сухости пустошей и юга, то ли так резко и быстро переменили её беды и заботы, спрессованные безумием последних недель. Но – стала взрослее, точно. Такую её вдвое жальче. На страфе сидит, горбится и закусывает губу: боится отстать и показать слабость. У костерков хлопочет, пытается хозяйствовать. Шьет, себя не жалея. Душу вкладывает в дело. Болью исходит, потому что все её шитье людям не обходится даром.

Ларна попробовал осторожно вытянуть руку из-под головы Тингали. Та упрямо зашипела во сне и крепче впилась пальцами в запястье. Пришлось щекотать ниткой ухо. Помогло: завозилась, накрылась тонкой тканью, похожей на вышитый платок, и заодно отпустила руку. Стало возможно выбрать чуть в стороне место и устроиться отдыхать. Бешеное солнце казалось ярким и горячим сквозь двойной полог. Оно высушивало, насквозь прожаривало жалкую рукотворную тень. Горело алым пламенем под закрытыми веками, беспокоило, обещало беду. «Ты здесь чужой», – кричало в полный голос солнце юга. И Ларна понимал его говор…

Проснулся он в расплавленной жаре предзакатного рыжего света. Поморщился, поднимаясь и нехотя признавая себя неполно отдохнувшим. Усмехнулся: рядом замер чёрным изваянием покоя проводник. Подкрался, ловок… Сидит без своего широкого одеяния. В одной повязке на бёдрах.

– Пустыня к тебе недобра, – сообщил свои наблюдения Вагузи. – Я не умею позвать Вузи и победить в большом бою. Но я знаю, как выиграть малый. Тьма проникает тайными тропами в каждого из нас. Надо её убивать. Пошли, самое время.

– Есть у меня подозрение, – зевнул Ларна, заинтересованно рассматривая сухое ладно скроенное тело проводника, – что ты колдун. Было время, я хотел убить колдуна. Чёрного, вредного. То есть сильно похожего на тебя.

– Может, и колдун, стр-рашный, – широко раскрыл глаза Вагузи и воздел руки, угрожающе и с отчетливой насмешкой пугая врага. Грустно усмехнулся. – Знаю все песни песков, слышу их голос. Но силы во мне нет. Прежние Вагузи, древние, были иными. Они могли в человеке суть его разбудить или наоборот, сделать врага ничтожным. Слова наши обладали властью. Но мы предали своё служение. Мне стыдно носить имя древних. Твой друг более достоин его. Мы долго говорили с ним. Он служил бы Вузи лучше, чем я.

Проводник выскользнул из-под полога, Ларна стащил тонкую рубаху и заторопился следом. Солнце хлестнуло по глазам, ослепляя в первое мгновенье. Притерпевшись, Ларна снова уделил внимание смуглому проводнику. Тот двигался безупречно, словно танцевал. Тело лоснилось, казалось невесомым и бесконечно гибким.

– Ты сказал про Кима? – удивился Ларна.

– Конечно, – улыбнулся Вагузи. – Он колдун. Сильный, настоящий. Его слова могут убить. Могут напоить лучше воды. Только он не служит Вузи, бывает и так. Я не видел никогда вашего леса. Но я рад, что северный колдун не предал лес, как мы предали пустыню. Пошли убивать тьму. Ты очень смешной. Здесь бледный, как трус. А тут красный, как ошпаренный выр. Обиделся?

– Есть маленько, – обнадежил Ларна.

– Хорошо. Обида – проявление тьмы. Надо убивать, – с прежним упрямством заверил проводник и танцующим шагом направился прочь от лагеря.

Поддел ногой длинную палку, вынудил её подпрыгнуть, поймал и не глядя бросил за спину – врагу. Поддел вторую и ловко крутанул в руке. Ларна изучил палку – удобная, прочная. Незнакомой древесины, упругой и пустотелой. Хороша как раз для боя в пустыне, где махать тяжеленной оглоблей грузового воза – нелепо, вся сила с потом уйдет. Вагузи огляделся, убеждаясь, что лагерь скрылся за песчаным холмом. Поклонился интересному врагу и перехватил палку в ритуальном жесте приветствия, подняв до уровня глаз на раскрытых ладонях вытянутых вперед рук.

– В лицо бить нельзя, пытаться проткнуть и сильно ранить нельзя, если расщепится, совсем бить нельзя, опасно, – сообщил он правила. Нехотя снял браслеты и уложил на песок. – Так честно, они тяжёлые, бьют больно и блок ставят хорошо.

Ларна отбил первый удар, примеряясь к незнакомому оружию. И подумал, что странный проводник, согласный зваться колдуном, ему теперь наконец-то нравится. Отлупить Вагузи хочется, и получить синяки от него – тоже неплохо. В любом случае уйдёт накопленная неприязнь первого знакомства, когда Вагузи показался пустым и глупым человеком. Треплом, годным лишь развлекать чужаков. Наглым наёмником, чей поганый язык обсуждает женщин так, словно всё ему дозволено, словно золото выров оплатило не только его услуги, но и его безнаказанность дикаря.

– Ты прав, – хрипло выдохнул Ларна, когда по общему согласию была объявлена передышка. – Тьма накопилась. И она хорошо убивается палками.

– Конечно, прав, – белые зубы блеснули в широкой улыбке. – Нельзя идти в пески, если изнутри сушит злоба. Я тебе не нравился, потому что ты меня не бил. Ты мне не нравился, потому что я не мог тебе ответить.

– Редко удаётся встретить толкового бойца, – вздохнул Ларна. – Слушай, я так и не разобрался: Вагузи – это имя?

– Имя колдуна, как ты назвал меня. Полное мое имя Младший Вагузи, потому что нас сейчас двое среди живущих. Всегда двое, если не сложился редкий день, когда старый уходит в пески, а младенец, его наследник, уже явился в мир.

– Ты очень большая редкость и ценность для своего народа, – прищурился Ларна. – И тебя можно нанять за пять золотых?

– Это оговоренная цена. Мы уважаем выров замка Раг. Можно её предложить, но кто будет проводником, решаю я. Или сам приду, или пришлю молодого владельца вузиби. Годного, знающего пески. Когда прочитал тросн Ронги, сразу собрался в порт. Мне почудилась надежда в его послании. – Вагузи тяжело вздохнул, потёр синяк на плече. – Теперь я убиваю и твою, и свою тьму. Сомнения грызут мою душу. Нельзя идти в пески, так мне кажется. Но явных знаков нет и угрозы нет. Как поступить?

– Ты спросил у Кима?

– Да. Он велел убивать сомнения и посоветовал обратиться к тебе, – улыбка Вагузи стала шире. – Хороший совет. Ты не устал?

– Очень обидно, – насмешливо похвалил Ларна. – Мне начинает нравиться ваша пустыня при наличии такого языкастого и вредного проводника.

Он поднял палку на ладонях и поклонился. Отбил удар, лениво подвинулся: оба бойца уже выплеснули накопившееся и теперь работали медленно и плавно, изучая движения и приёмы друг друга. Переговаривались, находя тьму надежно «убитой».

В лагерь вернулись, когда солнце плавило песок, касаясь края горизонта своим огненным боком. Все ждали в полной готовности. Тингали беспокойно комкала платок и вертелась на спине вузиби. Марница стояла возле пасти своего ящера и училась кормить его с руки. Ким беззаботно дремал. Малёк и Хол вдвоём делили спину крупного ящера и держали поводья трёх вороных страфов, избранных сопровождать группу. Ронга лежал в тени и, поникнув усами, страдал от необходимости провожать и расставаться.

Вагузи с поклоном принял полный кувшин воды и выплеснул на голову. Довольно рассмеялся, натянул просторную одежду прямо на мокрое тело. Ларна проделал то же самое и уселся на спину указанного ему ящера, чувствуя себя отдохнувшим удачно, полно.

– Да поможет нам Вузи, если он хоть изредка слушает и слышит меня, – напутствовал всех Вагузи, взбираясь на своего ящера.

Маленький караван тронулся в путь.

Ночь медленно студила пески, и под утро дышать сделалось легко. Захотелось даже укутаться в покрывало или большой платок: холодно! Вагузи улыбнулся, посоветовал радоваться столь приятному и, увы – недолгому, отдыху от жары. Потому что впереди день. Здесь, в песках, достаточно далеко от берега, он ужасен. На рассвете проводник объявил привал. Быстро возвёл пологи, благодаря за помощь и охотно принимая её. Устроил первым на отдых Хола, промыв его панцирь водой и пропитав маслом. Предложил всем наслаждаться тенью и ушёл задавать корм и воду животным. Проверил спины трех вьючных вузиби, осмотрел лапы вороных страфов, опасаясь коварства мелкого песка, способного забиться под когти и вызвать хромоту. И наконец Вагузи закончил дела, позволил себе лечь и задремать, отдыхая.

Второй ночной переход дался довольно легко, хотя пески даже после заката остывали медленно. Люди начали привыкать к движению ящеров и нашли его удобным, неутомительным. Вот только куда шёл караван, понимал лишь его проводник: все холмы казались одинаковыми, их схожесть пугала и путала. Пепельные в свете слабой старой луны, песчаные горы то явятся седым пологим горбом, то сгинут… Словно и нет ничего настоящего вокруг, словно вся серость ночи – затянувшийся кошмар, смесь недавней духоты и пронзительного предрассветного озноба.

Вагузи подал знак к остановке, едва край неба на востоке показал первые признаки осветления. Спрыгнул со спины вузиби и подошел к Киму.

– Мне совсем не нравится здесь, – тихо сообщил он. – Стоит признаться… я проводник и вёл вас, вопрос – куда вёл. Не было возможности выбрать дорогу, старый выродёр не указал верного пути. Нет такого совсем, я знал всегда. Я решил по своему разумению: повёл вас так, как для себя выбрал бы. Здесь мой последний путь в пустыню, куда уходим однажды все мы – Вагузи, когда иссякает наше время у берега. Мы пытаемся пройти к великому Вузи… и оказать ему помощь.

– Я догадался, – так же тихо отозвался Ким.

– Но впереди нет более дороги, – почти испуганно выдохнул проводник. – Я вижу! Её словно обрубили. Там, за холмом. Один подъём, один спуск… и всё. Не надо вам всем идти дальше. Веришь?

– Верю. Но подъём мы должны одолеть. И взглянуть на то, что обрывает дорогу.

– Все, кто взглянул, не вернулись, – твердо заверил Вагузи. – Я думаю, старый выродёр имел чутьё и ушёл назад как раз так, в одном подъёме от конца пути. Он понял страх и не стал ему противиться. Оставайтесь тут. Я один пойду дальше. Расскажу с вершины холма, что увижу. Назад вас выведут память и опыт Ларны. И мой вузиби, он умеет возвращаться по своему следу.

Ким задумался, подозвал Тингали, за руки потянул её и проводника ближе к Холу, лежащему на спине ящера вяло, бессильно.

– За вами слово, вышивальщики. Что с канвой впереди?

– Там непонятно, Кимочка, – усомнилась Тингали. – Нитки спутаны. Не шитья нити, а самой канвы. Словно их, мира основу, безжалостно драли. Волокна распушились. Не вижу сквозь это. Не ощущаю надёжно, поближе глянуть бы. Оно древнее и тёмное, словно бочаг в болоте Сомры. Недавно я его вовсе не ощущала, как мы сюда подошли и остановились, оно вроде бы подтянулось и стало проявляться.

– Мёртвое место, – тихо выдохнул Хол. – Все в нём сохнет и гибнет. Страшно. Я не трус, но тут мне страшно. Я не ощущаю более, где в точности беда. Вы все говорите: за тем холмом. Но я отвернулся, я гляжу на море у вас за спинами. И я вижу там точно такую же беду. Куда идешь, там она и проявляется. Так я ощущаю.

Вагузи беспокойно поправил свои браслеты, проследил пальцем узор ящера на правом и напел тягуче-длинное слово незнакомого наречия. Эхо отказалось подхватить его, звук угас сразу, словно прибитый к песку. Тишина показалась излишней и ненастоящей. Горизонт на востоке грелся мутным светом, словно там вспухал большой ожог.

– Никто никуда не пойдёт один, – решительно сказал Ким. Глянул на Вагузи. – Ты выбрал тот самый путь, который привел нас к «странному». Ты очень толковый проводник. Остаётся рассмотреть беду. Понять её – и найти выход… Ларна, приглядывай за Тингали. Я буду беречь Малька. Марница – Хола. Вагузи отвечает за вьючных ящеров. Где платок с вышивкой юга?

– Тут, Кимочка, – сразу отозвалась Тингали, с надеждой глядя на брата.

– Пусть остается пока что у тебя, если не попросят его. Есть вышивки леса? Ты, вроде, их делала на галере. И Хол пробовал. Отдайте мне.

Вышивальщики дружно перебрали тощие мешки с личными вещами и протянули требуемое. Два малых платка, пробные узоры на лоскутах, один недоделанный поясок. Ким нахмурился, достал свой пояс с зайцами и марником, плотно завязал поверх одежды. Снова неодобрительно глянул на лихорадочный румянец, охватывающий горизонт. Вздохнул.

– Если бы тут имелся хоть малый лесок…

Он оборвал себя на полуслове, упрямо тряхнул головой. Зачем жаловаться? Марница подошла, поймала руку в свои ладони и погладила, пробуя хоть так утешить.

– За Холом следи, он слаб и высох, не должен даже двигаться, ты так думаешь. И я тоже. Но всё же следи, здесь действительно странное место, – почти сердито велел Ким. – Вагузи, мы идём вперёд. Какой нам требуется холм?

– Хол прав, сейчас уже годен любой, – опасливо удивился проводник. – Везде дорога вверх, вниз – и обрыв её… Но исходно мы шли туда. Я бы предпочёл не менять направления.

Он прихватил своего ящера за отстающую кожу шеи и зашагал вперёд. Двигались точно по линии между днём и ночью. С одной стороны на склоне – серый ночной песок, с другой – багрово-рыжий утренний. Каждое движение приближало плавный перегиб горба холма. И взгляды приковывала его верхушка. Так полно и так надежно, что повернуть голову уже казалось невозможно. Да и остановиться – тоже… Зачем? Движение ровное, жары нет. Вузиби идут охотно, на их спинах удобно сидеть, и шагать рядом тоже хорошо, держась за кожу в мелком узоре прохладной чешуи.

– Достаточно, – резко приказал Ким. – Стойте!

Вагузи первым очнулся и торопливо дернул складку своего ящера, легко погладил по голове соседнего, сказал несколько певучих слов. Ким оглянулся, с трудом преодолевая себя и отворачиваясь от пустой тёмной долины впереди, в которой нечто шевелилось, невнятное и требующее изучения. Поймал за плечи Малька, восторженно взирающего в недра этого «нечто» и улыбающегося всё шире, безумнее. Влепил мальчишке короткую пощёчину и столкнул со спины ящера в песок. Ларна вполголоса выругался, привычно ухвати за косу Тингали, когда та бросилась к страфу. Рывок стащил девушку в песок, неудачно и болезненно. Она охнула, смолкла. Марница испуганно оглянулась на Кима: как он? Вспомнила про Хола. Торопливо шагнула к его ящеру… Вскрикнула и щелкнула языком, подзывая Клыка: выр уже покинул спину вузиби и во все лапы мчался по склону вниз!

Страф догнал Хола в три прыжка. Сзади что-то крикнул Ким, Вагузи гортанно и длинно выдохнул незнакомое слово, Ларна смачно выругался. Марница не отвлекалась на их крики. Пока не важно. Страф держал лапой упрямо ползущего вперед Хола и сам съезжал всё ниже вместе с ним.

Пришлось прыгать из седла и силой разворачивать вырьи глаза на стеблях назад, запрещая им всматриваться в то, что так притягивало взор.

– Там глубины, – упрямо заверил выр. – Я нырну и помогу Шрому! Я вижу его, уже почти вижу. Ему нужна помощь!

– Дрянь малолетняя, выродок ошпаренный, – сквозь зубы обозлилась Марница. – Назад!

Она запоздало припомнила: у выров есть на «лице» еще два глаза, способные видеть то, что творится или чудится внизу, в долине. Безжалостно сыпанула пригоршню песка. Хол заверещал и остановился, забился, пробуя руками тереть глаза. Притих. Марница торопливо уложила Клыка на песок и пинками загнала выра в седло. Песок казался живым. Он был текучим, почти жидким. Страф испуганно клокотал и рвался. Вскочил, ловко припадая на лапы и опираясь всей их поверхностью. Марница рассмотрела даже тонкую плёнку меж пальцев, прежде никогда не казавшуюся важной для движения, хранимую в складке лапы.

– Назад, туда! – приказала она страфу.

Клык нехотя подчинился хозяйке, почти ползком, с выпушенными когтями, двинулся вверх по склону. Песок потёк быстрее, и страф рванулся, сердито зашипел, упал на грудь, расправляя перья крыльев и взбивая пыль лапами. Такого способа передвижения Марница никогда прежде не наблюдала. В голову само вплыло: зато слышала о нем. По болоту страфы порой ползают, когда внизу – трясина и нет дна… Точно, как теперь: собственные ноги не ощущают опоры, их тянет вниз, песок течёт и жадно шелестит.

– Лови!

Марница вскинула голову, запретив себе бояться. Увидела, как Клыка придерживает за повод Ларна, как сбивает с седла Хола. Как по песку скользит к самой руке длинная лёгкая палка, любимая игрушка проводника. Пальцы обхватили древесину. Вторая палка скользнула и тоже была удачно поймана.

– Вот так их положи и не двигайся, – велел Вагузи, руками указав, как следует разместить палки. – Просто держись. Пока – просто держись. Говорил же, синеглазая, сиди в порту…

Одна из палок была посередине обвязана тонким ремнём, и другой конец ремня держал всё тот же проводник, а Малёк уже вязал конец к упряжи ящера. Ким глядел на происходящее молча и торопливо перебирал в руках клоки с вышивками. От его отстраненного спокойного взгляда Марнице сделалось неуютно. Словно всё уже решено, и так оно сложилось нехорошо, так нездорово…

– Не пробуйте тянуть, не отдаст оно, – уверенно велел Ким. Оглянулся на пожар восхода. – Нашли мы «странное», как же… Оно само нашло нас. Ловушка тут древня, и изготовлена она для шьющих… А ещё тут могила вырыта для сказок. Самое обидное: не выры нагадили, Ларна. Тут и гулял твой колдун, тут он и чудил. Третья сила, как же… Всё та же, неизменная – злоба людская. К разуму она глуха, о будущем не задумывается. Как сказал Вагузи? Пусть никому не достанется эта земля? Именно, в точности. Канва разорвана. Изрядный клок выдран, безжалостно. Неявленное из него так прёт, что и глянуть боязно. Всем приказываю настрого: из круга ни ногой, если хотите вернуться назад. Пользы от вас никакой, оно вмиг сожрёт вас и даже не заметит. Маря, лежи тихо. Я вытащу тебя. А вот дальше – это уже зависит не от меня. Помнишь, что сказал? Ты стоишь между мною и лесом. Узнаешь зайца – твой… если он уцелеет.

Ким коротко, почти неприметно, улыбнулся уголками губ. Шагнул в сторону от ящеров. Дернул канву отданной ему Тинкой вышивки платка, удерживаемого в руках. Поддел ногтем нитку, и та хрустнула, загудела неожиданно громко, как лопнувшая струна. Хол снова рванулся бежать вниз, но Ларна ухватил его за хвост и без жалости оглушил по панцирю обухом топора.

– Ким, из круга вышивальщики живыми не выйдут, – мрачно пообещал бывший выродер, наматывая на руку косу Тингали. – Только где круг?

– Уже делаю, – отозвался Ким.

Он и правда, шагал по песку и ронял малые обрывки нитки, выпарывая из вышивки по стежочку. Марница помнила этот узор: Тингали шила его на галере. Хотела платок себе сделать парадный, с синим купом и розовым марником, с мхом да кудрявой мелкой заячьей травкой… Сейчас по стежку исчезала как раз трава. Падала в песок и тотчас вырастала из него – зелёная, плотная, хоть и невысокая. Ким шёл по кругу и сеял её, двигался всё быстрее. Словно боялся опоздать. Марница знала, почему: за ноги её тянуло всё злее, рукам едва хватало силы удерживать палку. Крупный вузиби упирался лапами и жалобно шипел, но его тащило на ремне, всё ближе к краю зеленого круга. Вагузи запел, не отрывая взгляда от долины. Поправил браслеты на руках и погладил пальцами медный узор ящера.

– Я позвал Вузи. Ответа нет… но есть боль, внятная, – тихо удивился он.

– Сказано тебе: могила тут для ваших южных сказок, – глухо и зло отозвался Ким, выпарывая с узора мох. – Канву мира что делает прочной? Память людская, потому люди и выры в мир вплетены. Они часть его важная, разум его и воля. Любимцы богов… или их игрушка, не важно сейчас. Сказка, тот же лес безвременный – изнанка канвы жизни. Души потаённый угол. В яви ему не место, но и без него нет порядка. На севере дед Сомра подхватил канву и смерть в неё не впустил. Нет за вырами этого греха по его милости. А здесь назрел разрыв. Старый закон погиб, новый установить оказалось некому. Ваша вечная засуха и есть – беззаконие…

Ким закончил посев и на миг остановился, повёл рукой, наполняя круг ровной зеленью травы. Дрогнул бровью и нарисовал пальцем в воздухе ветки и стволы, они немедленно явились и дали настоящую тень, спасении для иссохшей души. Тингали очнулась, охнула, схватилась за голову, не глядя более вниз, в долину.

– Кимочка! Да как же это? Что теперь будет, заяц ты мой… ты же…

– Не причитай, выгребай все нитки, какие для меня в душе накоплены и для леса – тоже, – велел Ким и протянул ладонь к самой кромке круга.

Тингали торопливо кивнула, прикусив губу. С явным усилием сжала пальцы, дернула от себя вперед руку и осела на траву, бледнея. Ларна поймал, уложил поудобнее. Перехватил топор и стащил с ближнего ящера ковёр, бросил на выра, чтобы тот, очнувшись, не глядел в опасную долину и не рвался снова бежать туда. Ким уже отвернулся и спускался по склону всё ниже, но песок не тёк под его ногами, лежал плотно. Ким добрался до Марницы, подал ей руку и одним рывком вытащил тело из ловушки песка. Уронил раздерганный платок с остатками вышивки – и тот развернулся полянкой, маленькой и уютной. Ким быстро усадил свою невесту в траву, погладил по голове, шепнул несколько слов, нагоняя сон, развязал свой пояс с марником и зайцами, и сунул ей в ладонь.

– Может, пригодится, – предположил он с долей сомнения в голосе. – Спи. Дома хорошо, прохладно. Дожди идут… Мамка тебя наверняка что ни день, зовёт с порога, глядит из-под руки и ждёт. Спи, Маря. Здесь не для людей место, здесь чуда лесные, и те еле-еле удерживаются на краю явленного. Зато и власть наша велика тут… где мы рождаемся и умираем. Вне вашего круга, людского.

Ким улыбнулся и убрал руку. Полянка заросла травой гуще, над ней взметнулись кусты ивняка, укрыли спящую ветками, заплели.

Лесовик отвернулся, пошёл далее вниз по склону не оглядываясь и всё более сутулясь. Тень его скользила рядом, вовсе несоразмерная людской фигурке, лохматая, огромная, косолапая… Тингали очнулась, всхлипнула и глянула в долину. Более не донимали её ложные мороки. Не чудилась давно забытая и вдруг явившаяся родная деревня со старой избой, не звучал в ушах детским обманом взволновавшейся памяти мамин крик: «Домой»… Даже имя прежнее не помнилось, хотя недавно – Тингали готова была поклясться – она разобрала его и приняла, как родное. И побежала домой… Но, едва Ларна дернул за косу, морок распался, оставив горечь утраты детства и дома.

Рядом присел Вагузи, погладил руку. Посмотрел просительно и жадно своими тёмными глазами, пугающе огромными.

– Тингали, подари платок. Очень надо, как раз теперь. Без него и брату твоему умирать, и нам не жить, не успею я вывести вас. Песок уже весь чёрный, тьма в нём, совсем затянуло нас бедой. Подари! Я ведь так и так не пойду назад. Тут заканчивается моя дорога. Моя, но не ваша. Каждый должен совершить свое дело. И я понял свое окончательно.

– Кимочка сказал: держать, если не спросят, – тихо шепнула Тингали, дрожащими пальцами гладя платок. – Ты спросил. Я отдам, но я прежде должна сказать тебе: цену придётся платить. Какую, я не ведаю, это Пряха решает. Или Ткущая. Понимаешь?

– У вас Пряха, у нас мать земли, льющая слёзы дождей, – улыбнулся проводник. – Знаю. И оплачу. Это хорошая цена, правильная. Это старый долг всех Вагузи. Значит, и мой долг тоже. Люди изранили Вузи, людям его и лечить.

Тингали виновато пожала плечами и протянула платок. Тонкий. Весь он льётся, и весь как вода – прохладный. В узоре шевельнулась спина рыжего ящера. Тёмные пальцы проводника приняли ткань жадно, торопливо. Вагузи сдернул с головы свой светлый в полоску платок, накинул новый, прижал налобной повязкой и рассмеялся, глядя в долину без опаски, с интересом. Насеянный Кимом лес стоял низкий и настороженный, шелестел полупрозрачной листвой. Ким спустился на самое дно долины и выглядел со спины незнакомо: рослым, широким, сутулым и коротконогим. Одежда его едва угадывалась, лохмотьями висела, и Ким обдирал её, сердито поводя тяжелыми плечами.

Чёрный, как и сказал Вагузи, песок тёк и слоился, вздымался вьюнами вихрей и затоплял воздух сумраком тончайшей пыли. В свете раннего алого солнца, кровью ложащегося на дно чаши долины, зрелище выглядело чудовищным, окончательно страшным.

– Кровь и смерть, – сквозь зубы буркнул Ларна. – Я рассмотрел ещё от берега, но не поверил себе.

– Не так, – весело отозвался Вагузи, поправляя браслеты. – Шкура на спине Вузи рыжая, а по утру – алая. Чёрный же змей у нас зовется Аспа, он тьма и смерть, еще мы именуем его брюхом ящера. Но теперь не его время, он зря так нагло сунулся сюда на рассвете. Мы плохо пели славу ящеру, с чужих ложных слов. Древние подлые колдуны предали Вузи и нам оставили ложь о нём вместо настоящей, сокровенной памяти. Вузи не борется с тьмой вне себя. Он сам её содержит и побеждает. Как я раньше не догадался? Пойду, надо помогать.

Проводник перешагнул край круга и направился вниз по склону, подобрал свои палки, одним ловким пинком ноги разыскав их в траве. Нырнул в поросль кустарника и исчез в её тени. Ларна помянул галерный киль и добавил несколько слов, которые Тингали от него уже пару раз слышала и почти запомнила.

– Ларна, нам велено тут быть, – возмутилась Тингали. – Ты зачем отпустил его?

– Я сказал «живыми не выйдут»… Ты платок ему подарила, он пошёл искать Пряху и вносить плату, – откликнулся Ларна. – Сиди. Не наш это бой. Мы люди. Я обещал Киму, что выведу тебя и я сделаю это. Так что не ной под руку, я сейчас не добр. Смотри, Тинка. Прими, что наше дело в круге сидеть – и смотри, такого никто из людей не видывал… Вон как разнесло твое зайца. Глянуть боязно! Я отродясь не наблюдал в твоих вышивках таких зайцев.

Тингали прищурилась, пытаясь рассмотреть Кима в танце вьюнов чёрного песка, всё плотнее застилающих долину. Прореха канвы теперь виделась внятно и даже остро. Бездонность долины кружила голову, и фальшивость всего зрелища донимала тошнотой. Что могут рассмотреть они – живые обычные люди, в изнанке, в изначальной канве мыслей и памяти, неявленного и несбывшегося? Почти ничего. Отблески знакомого, оттенки понятного и их фальшивый, обманный узор. Заштопать прореху таких размеров, – опасливо подумала Тингали, – не под силу двум вышивальщикам. Долго она копилась и создана была самой смертью.

Буро-рыжая тень шевельнулась на дне долины, солнце выглянуло из-за края горизонта и первый луч нащупал косматую шкуру, обвел контур лап с длинными, как клинки, когтями. Тяжёлый загривок с тёмным воротником, низкие широкие плечи…

– Кимочка как-то на зайца не похож, – Тингали без ошибки опознала брата. – Я его таким не видела. Но породу знаю, он сказку мне сказывал, про бера, хозяина всем лесам и держателя закона. Вроде, ещё тот бер любит мед.

– Детей не стращают берами. Детей угощают ягодой и развлекают веселыми прыгучими белочками, – хмыкнул Ларна. – И где этот… проводник, мать его синеглазую за… гм… косу. Или за хвост? Не явится к сроку, сам пойду туда.

Ларна пощупал свой истертый пояс с котятами к лубками – и Тингали всхлипнула. Опять она виновна! Это ж ее работа, и выходит она – в смерть путеводная нитка…

– Не уходи, – испугалась Тинка.

Ларна молча вцепился в тонкое запястье – мол, не ухожу, прекрати разводить сырость.

По песку дрожью пополз рык. Тингали охнула, подавилась тошнотой и указала дрожащей рукой на невидимое Ларне. Из недр небыли поднимался чёрный змей, взвились его шеи, похожие не пустые гнилые нити канвы.

Ларна тоже видел, но по-своему. Более привычно и понятно для бойца. Песок шевелится, вспухает, рассыпается отвалами, выпуская наверх одну за другой темные пасти на длинных шеях. Эти пасти рвут бера, бурый его мех летит клочьями, зверь гневно рычит и встряхивается, срезает шеи своими длинными когтями, топчет их, старается заровнять отвалы песка, пока не явились новые выползки тьмы. Но они лезут и лезут, теперь уже не только пасти, рвущие шкуру.

Появились ещё и тонкие отростки, вроде щупалец, они норовят оплести лапы, подсечь бера, свалить, утащить в песок и утопить в нём… Растворить в тёмном сыпучем забвении. Но шкура у зверя прочна, мех свалявшийся, плотный, рвать его даже тёмным пастям нелегко. Сам бер, на вид такой массивный и почти неуклюжий, двигался удивительно ловко и стремительно. Уворачивается, атакует. И получает новые раны, ревёт от боли… Голов у змея много, он всё поднимается и поднимается, расползается пятном мрака по долине. Ночная тень накрывает бера целиком, но тот снова встряхивается, срывая с себя эту тень, и солнце на миг изливает багрянец на шкуру, словно пытаясь её исцелить… Кажется, это будет длиться бесконечно. Точнее, пока бер не устанет и тьма не поглотит его окончательно…

Ларна временами, когда бера особенно плотно накрывала тень, поглаживал свой топор и чуть подавался вперед, с сомнением глядя на границу зелени, отделяющую доступный людям мир от того немыслимого и непонятного боя, что не утихает совсем рядом. Раны на теле зверя теперь были видны отчетливо, на шее и на плече шкура свисала клочьями, кровь впитывалась в песок, и тьма накрывала бера плотнее и гуще, и ему всё больших усилий стоило вырваться из-под её удушливого плена хоть на миг…

Солнце поднялось чуть выше, в его багрянце прибыло яркой красной меди. Ларна совсем уже решился, встал, отмахнулся от испуганно охнувшего Малька и шагнул к краю полянки. Но тут один из бликов рассвета прорисовался особенно отчетливо. Зашевелился и скользнул, обретая собственную жизнь.

Он оказался совсем ненамного крупнее обычных вузиби – тот, кому поклонялась пустыня. Зато двигался быстро и в повадках змея разбирался безупречно.

Малёк подвинулся ближе к Ларне. Бывший выродёр наконец-то отложил топор и подсел к неподвижной, полубезумной от зрелища Тингали. Приобнял ее за плечи.

– Хол задохнется под ковром. Надо его доставать, – посетовал Малёк.

– Займись, – согласился северянин, не отрывая взгляда от боя в долине. – Так их, в макушку. Эх, надо было одолжить топор ребятам. И всё же поучаствовать… только на кого я брошу вас?

Малёк насмешливо фыркнул. Оттащил тяжёлый ковёр, жалостливо глянул на сухого выра, обмякшего и неподвижного. Вскрыл флягу с водой и стал бережно протирать панцирь, уделяя особое внимание области жабр и стыкам пластин. Хол зашевелился, застонал. Нащупал флягу и сделал несколько больших глотков. Полежал молча, тихо. С трудом приподнял глаза на помятых стеблях. Глянул в долину и снова поник.

– Я всех подвел, – тихо ужаснулся он. – Я поверил в мираж. Как личинка! Как самая глупая и недоросшая ущербная личинка… там был Шром, он меня звал. Как я мог поверить, что среди сухой пустыни…

– Там был мой прежний дом и мама звала меня, – кивнула Тингали, подсаживаясь ближе к выру и помогая Мальку поливать его водой, смывать и стряхивать песок. – Я тоже поверила и тоже побежала.

– Там имелись толпа котят и здоровенная добротная изба моей личной постройки, – рассмеялся Ларна. – Я бы тоже побежал. Но не успел, Тинка рванула быстрее меня, и я очнулся. Мне без разницы, там котят спасать или тут.

– Там стояла у причала моя галера, она ждала одного меня, чтобы начать путь на север, в неведомые земли, – вздохнул Малёк. – Но Ким так огрел меня, до сих пор в ухе прибой шумит. И щека горячая. Тингали, я вижу бой. Но кто там наши-то? Одно, простите, зверье ворочается. Хотя змеюка на вид противнее всех и её, вроде, одолевают.

Ларна вскочил на ноги и снова глянул в долину. Картина боя изменилась разительно: теперь бер всеми лапами упирался, удерживая тёмную шею и не давая ей сгинуть, зарыться в песок. Ящер рвал шкуру тьмы, полосовал хвостом чёрный песок, и тот светлел, на нём проступали краски дня. Постепенно пятно мрака сжалось, объединившие свои силы бер и ящер выволокли змея на поверхность целиком, и тот корчился, истекая тёмной кровью… Рассвет разгорался всё ярче, пески выглядели рыжими, обыкновенными, всё более полно принадлежащими миру людей…

Лес, созданный Кимом – наоборот, дрожал и таял. Распадался мороком утренней дымки. Бер последний раз оглянулся на поверженного врага и, оставляя следы крови, сгинул в последних прозрачных тенях под ветками. Ящер не пропал, он наполнился сиянием солнечного золота, горел ярко и был виден отчетливо. До мельчайшей чешуйки. Он взобрался на гребень холма. Оттуда начал спускаться в долину, утаптывая песок, приплясывая на всех лапах. Он скалил широкую пасть победно, весело – и даже, кажется, подмигивал. Двигался по кругу, рисуя хвостом узор и сжимая свой круг с каждым обходом долины, пока не достиг её середины и не свернулся там в кольцо, замыкая сложный рисунок своих же следов.

Подул ветер. Песок зашелестел, весь дальний, южный склон холма двинулся в долину, словно он стал живым. Засыпал и след ящера, и самого его, видимо, тоже – люди не могли понять наверняка, глаза устали от сияния утра и от ветра – бьющего в лицо, сухого, горстями бросающего песок… Наконец, всё стихло.

Пустыня осталась лежать утренняя, рыжая, бескрайняя и однообразная.

– Убрали прореху, – Тингали очнулась, с удивлением огляделась. – Совсем убрали. Канва тонкая, слабая, но целенькая. Ей теперь долго расти и развиваться до здорового своего вида. Ларна, можно нам уже идти домой? Круг травы сгинул. И где мой брат, я не понимаю. Страшно мне, больно… Хочу на север поскорее, хочу увидеть деда Сомру. У кого ещё такое спросить можно? Только у него.

– Куда ты собралась днём, непутевая? – вздохнул Ларна. – Сейчас раскинем полог, отдыхай до заката. Тогда и решим, как выбираться отсюда. В целом я соображаю, что север там. Но требуется в точности указать место, где нас ждут и встречают. Это слишком непросто… Впрочем, по тутошней поговорке, пожалуй, вечер утра мудренее.

Ларна зевнул, щелкнул зубами и заторопился добывать из вьюков ткань. Малёк помогал, хмуро озираясь и ужасаясь: за ничтожное время восхода из семи путников осталось четверо. Где прочие, что с ними? Судя по спокойствию Ларны, унывать никак нельзя. Всё обошлось. Понять бы, как? Повторно обмытый и смазанный маслом Хол затих, тоскливо вздыхая. Глаза на стеблях он втянул. А нижние до сих пор нещадно болели, Тингали сидела рядом и капала в них воду, оттянув веко и пытаясь смыть остатки песка. Закончила, улеглась, касаясь рукой панциря. Малёк пристроился с другой стороны, тоже вплотную к выру. Их осталось так мало, что отойти, отодвинуться сделалось невозможно и страшно. Только Ларна мог не бояться или не показывать своего опасения. И это давало надежду.

Вот он, сам, от макушки до пят – северная сказка людей. Усмехается в усы, задаёт корм ящерам и проверяет лапы страфов. Прежде это делал проводник…

Наконец, Ларна завершил работу и улегся, накинув на голову ткань, чтобы солнце не пробиралось под веки и не мешало отдыху.

Клык порой судорожно клокотал и озирался, жалобно пищал, как маленький – звал хозяйку. Не выдержал, в один удар клюва перерубил повод и забрался под полог, вплотную к боку Тингали. Пришлось, перемогая жару, обнимать его шею и гладить, обещая утешение.

Наконец, все заснули.

Глава пятая.

Юта. Столичная жизнь вырьего князя

Серо-узорчатый выр размеров Юты ар-Рафта уже сам по себе заметен издали и привлекает внимание. Герб, нанесенный на хвостовую пластину, люди успели запомнить. Замков не так много, семнадцать. Столько же и гербов, обозначающих не просто семьи, но владельцев земель… Даже среди них Рафты значимы и уважаемы. Негласно их именуют теперь хозяевами севера. Юта знал и сплетни, и настоящее положение дел, для него, как он полагал – невеселое…

Сплавал домой – и что? Прямо в порту, под стенами родного замка, встретили хмурые, изрядно сердитые оружейники. С ними и мастера рудного дела. Всем своим гудящим хором потребовали именоваться князем… Старший любимый брат, хранитель замка, стоял молча и, неловко такое предположить, был вполне доволен: не его люди впрягают в хомут власти. Гата, младший, тот ехидствовал откровенно, шевелил усами и с трудом сдерживал булькающий смех. За что и поплатился. Сидит теперь во дворце, названный ар-клари и обязанный исполнять все дела князя в отсутствие Юты, ловко сбежавшего в Усень. Не навсегда, само собой – но хоть на время, прийти в себя от произошедшего и обдумать внезапно свалившийся на панцирь княжеский титул. Со Шроном обсудить. Если получится – так ещё с Кимом, Ларной, Марницей. Они – люди. Им виднее, как управлять берегом и должно ли выру брать на себя такое дело.

Юта поднимался от порта через зелёный город, радуясь его быстрому очищению от гнили. Ангра, весенний сезон с древний названием, грянет через неделю, а с ним и праздник, первый общий для людей и выров… Он, Юта, не был в Усени всего-то месяц. Но вода не пахнет нечистотами, наслоения со стенок и дна каналов удалены. Деревянные временные настилы накрывают улицы. Раздавленные скорлупки старых лачуг вывозятся, на их месте поднимаются новые дома. Город вырос из негодного гнилого панциря прошлого. И обживает новый – попросторнее и покрасивее.

Несколько раз люди окликали: мастеровые в зелёном городе как-то на редкость мирно настроены к вырам, страха или излишней почтительности не ведают. «Эй, северный ар, пособи!» – кричали они. И просили перебросить тяжёлое бревно через канал или уложить блоки в основание дома. Потому что ему такое дело, при его росте и возможностях – одно усилие клешней и рук. Людям же – полный день тяжёлой работы… Более всего Юту забавляло то, что люди платили за помощь. Всякий раз старший мастер на постройке дома с прямой и чуть грубоватой деловитостью нижнего, рабочего, города, подходил, глядел на уложенные блоки и бревна, кивал. Бормотал нечто вроде: «без правки годно», или «ещё рычагами двигать, за то сбавлю денежку». И, не слушая отговорок, считал медь или серебро. Состоятельность и титул выра, вызванного помогать на стройке, для мастера значили, видимо, совсем уж мало. Главное – размер клешней, сила лап и качество работы.

Юта до вступления в красный город обогатился без малого на три кархона в пересчёте на золото. Пришёл в наилучшее настроение и даже позволили себе задержаться в последнем трактире перед сменой цвета мостовой. Польстился на название – «Зелёный берег».

Постройка была совсем новенькой. Приятно пахло свежими сосновыми стружками, которые ещё сметали щётками с только-только доделываемого бокового крылечка. Юта воспользовался главным входом, устроенным удобно и пока что непривычно несколько: на новый лад. Дверь широка, в две створки, разрезанные ещё и продольно на верхнюю и нижнюю части. Внизу на левой нарисован оттиск суставчатой руки выра, вверху на правой – ладони человека. Юта толкнул слева, открылись лишь нижние доли дверей. Зато обеих… Трактирщик, крупный краснощекий мужик в зелёном переднике с вышивкой береговой линии столичной бухты, гордо подбоченился.

– В первый день работы ко мне бежит здоровущий выр! Добрый знак! Пособи бочку вон ту подвинуть, а?

– На память о добром знаке? – прогудел Юта, безропотно двигая бочку.

– Да понимаешь, третий раз переставляю, – отмахнулся трактирщик. – Всё прикидываю, как удобнее размещать вас в зале. Говорят, ваши молодые отличаются буйным нравом. А ну сломают стену или помнут кого? Их надо бы к оконцу. Или – наоборот?

Юта задумался. Потом припомнил неугомонного ар-Рага, разгромившего два года назад по осени трактир в Синге. Этот малёк-переросток после погрома твердил виновато дня три про достойное заведение на юге, где уже додумались построить беговую дорожку. Пересказ привёл трактирщика в глубокую задумчивость. Он даже тагги нацедил, не спросив цвет – белой, полную кружку и за счёт заведения. Стал рассматривать высокий потолок и хмуриться. Юта допил таггу, поблагодарил. Назвал имя выра, громившего Сингу и посоветовал, если тот появится, выяснить подробности у него. Панцирь приметный, светлый с прозеленью, таких всего-то пять и есть, потому что у старого ар-Рафта панцирь вылинял до серости, а вот прежде был похож…

В трактир тем временем, толкнув правую створку – она открылась одна и целиком, верхняя и нижняя части сразу – вошли три человека в форме городской стражи. Устроились за столиком в тени, спросили пива. Поздравили трактирщика с открытием заведения. Вежливо приветствовали выра. И изрядно его насторожили.

– Беда у нас, ар, – вздохнул старший из стражей. – Зелёный-то город ещё не знает, а как узнает, шум поднимет. Я уже отослал весточку слободскому старосте. И человека отправил, чтобы за любимцем нашим, за Эгрой, присмотреть старательно, хоть сегодня.

– Что за беда? – насторожился Юта.

– Выра в ночь убили, – тихо и очень грустно шепнул страж. Глянул внимательнее на хвостовой герб и вроде обрадовался. – Вы только с галеры, славный ар-Рафт. Приятно вас видеть в столице. Пожалуй, я выделю вам провожатого. Так велено.

Юта с сомнением глянул на встающего из-за стола рослого вооруженного охранника лет сорока, насколько он разбирался в людском возрасте.

– Вы всерьёз верите, что он будет полезен мне, если что?

– Мы не обсуждаем указы златоусого, – вздохнул страж. – На два глаза побольше в любом случае, достойный ар. К тому же вы не вооружены. Он проводит вас до дворца и обеспечит хотя бы обычным набором – две пары ножей и клинок. Или топор.

– Вы правы, – вздохнул Юта. – Но я не понимаю, зачем убивать выра? Мне как раз показалось, город мирно живёт и всё налаживается.

– Нам тоже непонятно, – скривился страж. – Я же говорю: зелёный город поднимет шум. Обвинит купцов из красного, затеявших склоку из-за цен на рыбу. Цены-то сбили наши выры, загонщики подводные. Верхний город, того и гляди, ответно заденет наших же старост… на гостевую слободу попеняет. И во многом окажется прав. Там и склады, и трактиры, и притоны… всё есть. Город без того, что гнилью зовётся, не живёт, так я думаю. Но не это пугает меня, – страж наклонился ближе и шепнул в самую ушную щель, чтобы и свои не разобрали: – слух прошёл, ему отрубили усы.

Юта ненадолго замер. Убийство – уже плохо и грязно. Лезут на поверхность разные мысли. Само собой, первая – воровство. Выры в большинстве своём достаточно богаты, в их кошелях звенит золото. Но ради кражи не рубят усов! Можно припомнить и общую неприязнь к клешнятым, попытку запоздалой и возможно нетрезвой мести за близких. У кого-то в прежние, совсем недавние времена, погубили родню, угнали в рабство или хуже – превратили в тантовых кукол. Желание поквитаться осталось, удобный случай подвернулся… Но опять же – резать усы? Для этого надо хорошо знать обычаи выров. Получается, не просто убили, но ещё и жестоко опозорили…

И когда! За неделю до начала сезона ангры, священного для выров. Конечно, уже пять веков это название мертво, как и сама традиция. Ангру погубило проклятие жёлтой смерти, сделавшей глубины недоступными… Но помнится и отмечается ангра неукоснительно. В эти две недели, когда зима только-только отступает и тепло копится, выры исконно выходят на берег в родных бухтах. И ждут подросших трех-пятилетних мальков в первом крепком панцире у заводей, где прежде праздновали семьями главное событие вырьего года – осенний сезон сомга. Время, когда у самой поверхности гуляют косяки красного окуня. Рыба сыта, и вылупившиеся в эти две недели личинки-несмышленыши уходят в первое свое плаванье, имея наибольшую надежду на выживание и развитие. Ангра и сомга, два сезона, дающие жизнь роду… Убить выра в начале ангры, отрубить усы – значит, едва ли не объявить войну… Юта невесело усмехнулся. Завел свои усы назад, на спину. Допил таггу.

Если всё обдумать толком, златоусый прав и его нынешнее решение, как и иные решения Шрона, не лишено мудрости. Человек-страж не столько оберегает выра от бед, сколько является свидетелем того, что данный выр не совершал попыток отомстить за оскорбление всего рода. Молодняк, надо думать, всколыхнётся, едва новость станет общеизвестна. И, случись теперь два-три убийства людей, вполне надёжный на первый взгляд мир пошатнётся, опасно накренится к прежнему. К разобщенности и взаимным подозрениям.

Юта покинул трактир и заспешил вверх по красному кирпичу богатого города. Теперь Шрону особенно тяжело одному, без братьев. Ему нужны помощь и поддержка. Но нет рядом даже Ларны и иных надёжных людей… Охранник топал рядом и слегка задыхался. Юта сунул ему мелкие короткие усы, посоветовал держаться и не стесняться, чтобы не отстать.

– Шрон во дворце? – без особой надежды на точный ответ, спросил он.

– Златоусый ар не покидает дворца уже три дня, – отозвался страж. – Ваши старые хотели устроить праздник по случаю этого сезона, не упомню названия, мы его по-своему привыкли именовать, на людской манер… ну, не важно. Вместе бы погуляли, враз выучили бы верное название, вырье. И вот, – человек тяжело вздохнул. – Не будет праздника, если не прояснится дело с убиением выра. Такое горе!

– Скорее угроза и злой умысел, – отозвался Юта. – Но кто мог? Он хорошо знал нас, ударил больно, в самый стык, прицельно в чувствительное наше место. Шаары могли знать тайное. Выродёры… хотя вряд ли. Скорее те, кто их воспитывал. Не понимаю… Однако пока что давай знакомиться. Я Юта. Как тебя зовут? Мы теперь, видимо, надолго связаны этим несчастьем. Ар Шрон желает к каждому выру приставить человека, чтобы мы были вне… подозрений.

– Так и мы сообразили, – отозвался страж. – Я Дроф, происхожу из зелёного города. Батюшка мой каменщик, я не потомственный охранник, я из нового набора. Ну, а Юту весь город знает. Повезло мне: при князе выпало состоять, значит.

Красный город Юта пробежал быстро и без остановок. Белый, небольшой и словно вымерший в окончательной тишине, мелькнул в считанные мгновения. Три улицы – и вот он, дворец. Главный вход, два выра на страже, широкая мраморная лестница ведёт к открытым с утра и до вечера воротам приёмного зала.

Обычно тут к полудню оставалось ещё человек пять-десять с прошениями и жалобами. У входа сидели писари с чистыми листками троснов, не все в городе сами грамоту знают: многие устно наговаривают своё прошение, для записи. Потом с любопытством рассматривают полученный лист, весь в красивых ровных линиях букв, переминаются, лениво сплетничают с соседям по очереди, продвигающейся достаточно быстро. Сегодня у ворот – никого… Значит, город уже насторожился.

Вид дворца Юту порадовал, даже вопреки мрачности и задумчивости. Он помнил эту постройку грязноватой, замшелой, лишённой окон, мрачной. После ремонта всё переменилось. Узорные окна со сложным переплетом ещё отливают и набирают, пока заменив на простые, из квадратов мутноватого неровного стекла, скрепленных наспех, кое-как. Полукружья вверху рам и вовсе – закрыты досками. Зато стены уже полностью отчищены, каменные отполированы, иные выровнены и покрашены. Полы обрели свою настоящую красоту – сухие и светлые, застеленные золотыми дорожками солнечных бликов. По штукатурке потолка вьётся прихотливый узор. Настоящий дворец, называть так не стыдно!

Юта качнул клешнями стражам, которые без вопросов расступились при виде знакомого, издали приметного, панциря. Стоящий слева прошелестел, советуя искать златоусого во внутреннем дворе, у малого пруда. Юта ответно шевельнул усами и помчался по ступенями вниз, поддерживая своего охранника под локоть. Потом взбежал по следующей лестнице, миновал затенённую галерею и выбрался во двор.

Шрон в задумчивости лежал у самой воды, рисовал усами следы на поверхности и молчал. Рядом на своей тележке катался Жаф. Было видно: пострадавшие от гнили лапы у него отрастать заново не будут… Возраст берет своё, способность восстанавливать утраченные конечности постепенно угасает и однажды пропадет вовсе. Впрочем, плавать выр может и с семью парами лап. Да и ходить тоже, но медленно, царапая панцирным брюхом по мостовой… Кататься на тележке куда удобнее. Она превосходно держит немалый вес тела.

Всё это ар-Рафт подумал, едва увидел старых.

– Юта! – в один голос обрадовались гостю.

– Да вот, сбежал с севера, не хочу быть князем, – смутился серо-узорчатый выр. – Но у вас тут дела сгрудились – похуже моего бегства и иных северных неурядиц. Убили курьера! Мысли так и мечутся, аж спина гудит… Однако же прежде, чем поделиться и выслушать, хочу выяснить важное для себя. Ведь не может выр править людьми?

Шрон всем телом отвернулся от бассейна и устремил на Юту оба глаза на стеблях. Насмешливо вздернул бровные отростки. И неторопливо, с обычной для себя обстоятельностью, пояснил: увы, может. Новый закон о правителях и правлении устанавливает достаточно сложную система передачи власти, двойственную. Если шаары – слово не стали менять, именуя так управителей земель, подчиненных князю и назначаемых по его выбору – так вот, если шаары не возражают, не кричат в голос о воровстве и незаконности наследования, если люди массово златоусому челом не бьют, принимает власть тот, на кого укажет прежний князь. Выбрать наследником правитель может кровного родственника, что именуется «правом людей». Но равно законным будет и указание наследника, принятого в семью по закону выров. То есть не родного по крови, но признанного равным детям в правах. «Посаженного на хвост», как это именуют земноводные.

– Ты как раз равный в правах, – закончил Шрон. – И тут вторая сложность, Юта. Ты можешь передать власть только тому, кого посадишь на хвост. Будь то ар-Рафт – значит, выр… или рэм-Рафт – принятый в семью человек. Ох-хо, трудно нам было воедино увязать два закона разных народов.

– Но это нелепо, – ужаснулся Юта своей обреченности ещё лет сто тянуть лямку князя. – Люди ведь не могут принять в семью выра, то есть меня! Значит, я не князь, ведь так?

– Отчего не могут? – усмехнулся, шевельнул губным ворсом, Жаф. – Могут. Вполне даже, вполне! Погляди на Эгру ар-Сарну. Его приняла целая слобода.

– Но я же скоро войду в пору перемен, – ужаснулся Юта. – Если вышивальщики справятся, во что я верю без оговорок, то вскроются глубины. Что мне, всю жизнь сохнуть на берегу и лишиться права на второй возраст? Я неущербный выр и боец, а не гнилой береговой хвостотёр!

– Ох-хо, сколько ила из-за пустяка поднял… Нырнёшь на год, – не смутился Шрон. – Оставишь дела на попечение ар-клари. Не топочи лапами, недоросль. Люди полагают, ты подходящий князь. Кстати, это тоже есть в законе. Можно стать князем по праву общего голоса населения земель, так мы это обозначили. Мне думается, твоё имя оружейники кричали очень даже общим хором… Очень, или я не прав?

Юта мрачно проглотил готовое возражение и лёг на прогретые плиты у бассейна. Подумал, что зря плыл на юг в нелепой детской надежде спихнуть обязанности на чей-то иной панцирь. Да хоть на брата Гату! Оглянулся на своего охранника: Дроф отошёл в сторонку, робея при виде обличенных большой властью выров, решающих столь важные дела. Сел на край невысокой каменной изгороди и стал смотреть в малый парк, раскинувшийся ярусом ниже, у самой стены.

Шрон подвинул усом в сторону Юты тележку с напитками. Тот отмахнулся и приготовился слушать. Прикинул: остается последняя слабая надежда. Он нырнёт, явится снова домой выром второго возраста… и как ещё примут эту перемену люди? Не зря Шрон запретил до поры все упоминания природы и смысла смены возрастов у выров. Люди могут насторожиться, не узнать своего князя и выбрать нового, освободив его от бремени власти. Однако же вслух высказывать подобное неразумно. Мало ли, что ответит Шрон? Может, задумается и изобретет закон на такой случай, закрывая последнюю надежду на обретение свободы…

– Я уже знаю, что погиб выр, – отметил Юта, возвращаясь к главной теме. – Ужасно.

– Не просто выр, курьер замка ар-Лим, – тихо и грустно уточнил Жаф. – Я знал его, толковый был, хоть и малёк еще годами. В сумке у него, по словам старого ар-Лима, лежали тросны – переписка хранителя и дворца. И золото. Не особо много, но и немало – семь сотен кархонов. Длина выра полторы сажени. Полнопанцирный. Вскрыт ударом топора, так решил тот, кто его осматривал. Человек смотрел, из охранников.

– Что делать и как искать виновного, мы пока не знаем, – сокрушённо признал Шрон. – Выры в ярости. Ар-Лимы так и вовсе, требуют немедленных казней и иных жёстких мер. Давят на Жафа. Напоминают, что поддержали его по осени, когда мы смяли кланда… Намекают на ответные шаги и особое отношение. Мне тоже много чего напоминают… Плохо у нас. Отдай я дело на рассмотрение людям – выры не поверят в любые их доводы, отвергнут итог самой тонкой и точной дознавательской работы. Отдай работу вырам… и того хуже, ведь некому и заняться дознанием! Ар-Лимы искать не станут, начнут мстить, прикрываясь правом дознавателей. Род ар-Нашра, которых пока что Жаф держит, тоже негодуют, ар-Выдхи не лучше. Ар-Сарны вне игры, ар-Тадхи не имеют должного веса в делах. Ар-Бахты… я златоусый, мы не можем брать на себя больше. Ар-Багги – ну, этих ты и сам знаешь, гнильцы они, если коротко, но, увы, столица на их землях. И так далее… Ты очень вовремя прибыл, князь земель Рафт.

Юта осторожно привстал на лапах и попытался отодвинуться от пруда. Ему стало неуютно, в сознание вползла гадчайшая мыслишка… Он-то рвался в Усень если не избавиться от обузы власти, то хотя бы отдохнуть, повидаться с друзьями. Так неужели… Шрон ловко поймал усом за руку.

– Я не закончил говорить. Разве вежливо отворачиваться от старых?

– Тебе принести извинения от лица князя земель Рафт? – булькнул Юта.

– Не до шуток, – сухо отметил Жаф. – Шрон всё в точности изложил, точнее уж и некуда. Выры Ар-Багга хозяева здешних земель. Они пока что сами избрали дознавателя. Человека. И так он резво начал дело, что головы полетят уже завтра, вот чего опасаемся. Мы, старые, даже не получили от хранителя ар-Багга тросн с уведомлением. Потому что у него есть полный день на подачу такого документа. Он и тянет, гнилец, до последнего луча закатного солнышка. Даже если мы не согласимся на избранного им дознавателя, нового назначим завтра, когда окажется уже поздно: труп выра уберут с места убийства. Людей в городе так запугают и запутают, что хуже станет, почитай, и некуда. Мы лежали здесь и перебирали имена выров и людей, годных к дознанию. Видишь как: человек есть, и звание у него нужное, и рвение имеется, но одного его сомнут. Знаю я ар-Лимов… Они и нынешнего дознавателя сомнут, только разве это что меняет? Его так и так не жаль. Гнилец.

– Юта, ты прибыл в самое время, – вздохнул Шрон и приподнялся на лапах. – Я, златоусый, своею волей от имени совета старых наделяю правом вести дознание двоих, человека и выра. Человеку имя Михр, он ар-клари города и мой помощник в делах, за него поручился Ларна. Выру же имя Юта ар-Рафт, сопровождаемый в городе… – Шрон качнул усом в сторону стража.

– Дрофом из охраны зелёного города, – обреченно добавил Юта. Усы его поникли. – Ар, вы наполняете болью мое сердце.

– Которое из пяти? – булькнул Шрон. – Ты уже говоришь, как человек, князь. Ох-хо, скоро начнешь болтать про головную боль и синяки на коже. Иди. Любые тросны от тебя будут передавать мне незамедлительно. Если понадоблюсь, буди хоть среди ночи. Знаешь, из-за нынешних бед я и не сплю, ничуть… Мы как раз пытаемся уладить семейные законы. Подумать только: люди не понимают разделения понятий жены, в общем случае женщины – и матери рода. Без такого разделения нам никак не продвинуться дальше. Мы не можем установить понятие детей выров, поскольку люди всех наших мальков полагают усыновленными, а мы – родными. Мы им твердим про волю волн и сознательный выбор, они нам про голос крови и семейную верность без измен.

– Голова не болит? – ехидно уточнил Юта, чуть громче окликнул охранника: – Дроф, нам пора. Запомни по возможности этих старых. Может, ещё придется передавать им тросны. Лично, не через слуг.

Дроф кивнул, внимательно изучил панцири и знаки семей на хвостах, вежливо поклонился и заспешил следом за своим неугомонным «охраняемым». Шрон прогудел вслед, что ар-клари теперь в оружейном зале. Юта сунул ус в руку Дрофа и побежал быстрее, по лестнице вверх, переходами, ещё не получившими полного ремонта – в оружейную. Бывшего выродёра, знакомца Ларны, выр прежде видел мельком. Помнил лишь, что человек рослый, светловолосый и вроде – обстоятельный. Дело, за которым он застал ар-клари, показалось Юте начисто лишенным смысла. Мужчина по очереди снимал со стены оружие самых разных видов, примерял по руке. Делал замах – и либо откладывал в сторонку, либо вешал на прежнее место.

– Ты Михр? – уточнил Юта. Нехотя выдавил остальные слова: – ар Шрон нас с тобой назначил дознавателями.

– Я уже собрался прикончить Ларну, – усмехнулся человек, откладывая длинную алебарду в сторонку, – недавно я думал, он по глупости отказывается от места ар-клари. Нет, просто голову бережёт. Меня ар-Лимы сожрут в пару дней! Но если нас уже трое с учётом твоего охранника… пожалуй, пусть Ларна пока поживёт. Ар-Рафтов даже Лимам не скушать, не поперхнувшись. Как следует именовать вырьего князя? Ар или брэми-ар?

– Не трави мою душу, – рассердился Юта. – Именуй по имени, на то оно и даётся вырам и людям. Заодно расскажи, как следует дознавать? Я в этом деле ровно ничего не смыслю.

– Да в целом ясно, как, – посерьёзнел северянин. Сел на скамью и вздохнул. – Выр пока что на том же месте, где его убили. Мои люди стоят оцеплением, выры-стражи тоже. Ещё немного, там бой начнется. Этот гнилой гнилец, дознаватель от ар-Баггов, желает отдать труп ар-Лимам. Немедленно… Я велел не дозволять и прежде всё зарисовать: как лежит, размеры указать точные. Краской обвести на мостовой тело. Оружие вот подбираю. Слух пущен, что выра убили топором. Не верю. Потому что хват для удара неудобный, как мне представляется. Надо бы на месте глянуть. В общем-то, всё годное я уже заготовил, – ар-клари указал рукой на кучу оружия. – Пока ты не прибежал, мне казалось, поднять и доставить на место в один прием не получится.

– Если бы дознание сводилось к передвижке плит и иных тяжестей, я был бы несравненным мастером, – гордо булькнул Юта. Нацелил глаза на Дрофа. – Пока ар-клари меня охраняет, сделай милость, пошли человека или выра в порт. Пусть на мою галеру передадут, что мне нужен мой дружок Ютти. Следует доставить его к тому месту, где убит выр.

– После покрутись тут, с охраной поговори, пива им купи, бражной настойки, – добавил Михр, ссыпая несколько золотых кархонов в горсть удивленному охраннику. – Ты здешний, из зелёного города. Ваших немало набрали в охрану, да и в особняках выров теперь служат люди. Мне бы знать окольно: нет ли общения меж вырами и гнильцом-дознавателем? Не отсылали ли тросны, не принимали ли курьеров, вдруг кто что видел? С кем теперь знаются ар-Багги? Они, как я подозреваю, уже и виновного выбрали, теперь половчее подстраивают мелочи, чтобы бесспорно вину доказать! Ещё хорошо бы понять, кто из выров-стражей был в дозоре во время убийства. И где этих выров носило, что на шум так и не вынесло? Излишне не усердствуй, слухи – они и есть слухи, они как сор, всплывают сами. По пьяни скажут немало. Верить не верь, а запоминай поподробнее. И ещё учти: тебе пить надобно безобидный взвар. Только его! После приходи опять во дворец, скажи – ко мне, проводят. Если ночь застанет здесь, а я не появлюсь, требуй комнату и жди, но с удобством.

Дроф кивнул, бережно ссыпал дважды пересчитанное золото в свой довольно тощий кошель. С должной расторопностью удалился исполнять приказы. Михр ремнями увязал выбранное оружие, Юта забросил связку на панцирь и поволок, придерживая двумя нижними парами рук. Ар-клари шагал широко и уверенно, выру понравилась его манера торопиться. Дворец покинули почти бегом, и по улице заспешили резво, без передышек.

– Где убили курьера? – негромко уточнил Юта.

– О, это тоже интересно, – вроде чуть оживился Михр. – Я ничего не понимаю, ты выр, может, объяснишь? Почему курьер пёр от порта, через весь город, среди ночи? Один, не поставив в известность стражу… Почему не передал тросны и тем более деньги в особняк ар-Лимов, находящийся как раз на берегу, близ Ценнхи? Наконец, обычно ли это для выра: не плыть по широкому удобному каналу, а бежать по мостовой рядом с водой? При нападении не нырять, а тупо и неловко отбиваться. Если он вообще отбивался!

Ар-клари сердито и шумно выдохнул, замолчал, ускорил шаг ещё более. У ворот белого города от новых дознавателей охранники шарахнулись в стороны, не рискнув спросить имя или причину прогулки: так тяжело и основательно вооруженных выров, – догадался Юта, рывком вскидывая сползающий тюк с оружием, – люди отродясь не наблюдали.

Вопросы Михра выру показались занятными. И поставленными точно, грамотно. Курьер не станет плыть по каналу лишь в том случае, если соблюдает вежливость, просушивая лапы и брюхо, готовясь войти в дом. Теперь считается неприличным мочить полы и тем более – ковры. Значит, выра ждали совсем рядом от места убийства те, кому он собирался передать тросны и деньги. В доме ждали? Или в трактире…

Миновать особняк ар-Лимов, не поставив в известность ар-тиала, курьер не имел права. Видимо, он был там и получил приказ направиться в город, причём срочно: ночью, не отдыхая с дороги. А вокруг-то уже восточные предместья красного города, где отродясь выры не селились и ночами не бывали! Единственный приходящий на ум путь курьера – к озерным воротам, в Омут Слёз и далее вплавь до малого порта на границе пустошей… То есть он был в особняке ар-Лимов и получил новое задание? Юта высказал свои соображения вслух.

– Вот-вот, – согласился Михр. – Я сам так подумал. Но тогда почему бежал по берегу? И почему ар-Лимы отрицают получение троснов и выдачу задания?

– Потому что не желают общаться с людьми и тем более обсуждать с вами семейные дела, – предположил Юта. – Тросны могли касаться того, что пытаются обдумать старые. Нашего, вырьего, семейного закона и сезона сомги в особенности. Главный торг лета: убедить Шрона назвать имя того или иного рода, громко и желательно первым, когда всплывёт Шром. Вам, людям, этого пока что понимать не надо. Возможно, ар-Лимы пытались добиться смягчения позиции рода ар-Выдха… Но почему он бежал по мостовой, а не плыл?

– Потому что устал, – осторожно предположил Михр, глянул на выра, пытаясь уловить его отношение к сказанному. – Если бы в числе стражей или иных выров, живущих в городе и гуляющих по его улицам ночью – собравшихся, например, просто пить таггу в свободное время… так вот, если бы нашелся приятель этого курьера, и торопыга знал бы, где его искать – мог парень забежать в приличное заведение, заказать печень и выпить тагги?

– Многовато домыслов, – не одобрил Юта. – Но в целом – да… при некоторых оговорках. Срочное задание не предполагает задержек в трактирах. Но тагга, крепкая зелёная и тем более запрещенная чёрная, великолепно снимает усталость. Последняя вне закона, поскольку весьма вредна. Так же вредна, как и желанна некоторым… После выпивки на короткое время, – тихо и задумчиво добавил Юта, – выр теряет зрение и едва способен двигаться. Ему хорошо, он видит глубины и счастлив.

– Не замечает приближающегося врага и не двигается, – довольно усмехнулся Михр. – Можно рубить его, так сказать, тёпленького. Здесь поблизости два заведения, вызывающие подозрения. И ещё одно вполне пристойное, но тоже требующее внимания, поскольку оно рядом… Моим людям велено трясти владельцев так, чтобы зубы крошились. Доберёмся до места, распоряжусь, чтобы искали чёрную таггу.

– Лучше пусть присмотрятся к кухне и южным цветам, – предложил Юта. – Чёрные лотосы дали название напитку. Ещё в него подмешивают желтый губчатый лишайник и гниль с костей рыб породы, именуемой «счастливая монета». Старую гниль, она для вас, людей, самый злой яд.

Ар-клари довольно прищурился. Указал рукой вперед и замедлил шаг. Городская охрана и выры-стражи стояли плотной двойной цепью. В шаге от них такой же двойной цепью замерли люди в темно-бурой форме слуг рода ар-Багга. Самый внушительный, с золотой нашивкой знака семьи на рукаве куртки, держал в руках тросн и размеренно читал приказ.

– «…городским же самочинным дознавателям и их прихвостням покинуть набережную именем владетеля земель и не строить преград его людям и вырам под страхом смерти», – мужчина хмуро глянул на стоящего перед ним стража, полнопанцирного и до глухоты безразличного к сказанному. – Сейчас прибудет второй отряд и мы вас сомнём. Мы вас, гнильцов…

– Ох-хо, – припомнил Юта любимую присказку Шрона, шумно цокая лапами по камню и двигаясь всё ближе, не замедляя и не ускоряя шага, – и меня тоже? Меня, князя-дознавателя, назвали гнильцом? Мне, значит, угрожали смятием. Как интересно! Ну-ка, иди, мни. Занятно глянуть на попытку, чего уж там. Я точно – дознаватель, мни… Про прихвостней совсем плохо, совсем грубо. Неужели так написано? Дай прочту сам.

Он выдернул тросн из пальцев ошарашенного слуги, быстро прочёл, опустив пониже стебель левого глаза.

– Надо же… Как различается зрение у людей и выров! Тут сказано: всеми средствами убеждать покинуть набережную, не прибегая к силе, покуда не будет дано новое указание. Про гнильцов ни словечка, про страх смерти тоже.

Городская охрана зашевелилась, переминаясь и с облегчением рассматривая нежданную подмогу – здоровенного выра, похожего со своим тюком на самоходную оружейную лавку. И рядом ар-клари, долгожданного и способного хоть как-то повлиять на нелепое противостояние. Михр щёлкнул ногтем по золотому знаку свернутого петлей уса, украшающему толстую цепь на его шее.

– Мы дознаватели, назначенные аром Шроном, златоусым. Будем, достойные брэми, служащие славному дому ар-Багга, вместе работать. Я приказываю вам пока что встать в оцепление с моими людьми и прекратить этот… балаган. Тоже мне изобрели безделье: громкое чтение того, чего никто и не писал, да от имени ара, да без его ведома.

Люди рода ар-Багга дрогнули, не усомнившись: при малейшей угрозе своим интересам их хозяин сдаст людей и позволит «мять». Юта – противник не по людским силам, он будет всегда прав в споре и как князь, и как выр, и как – трудно забыть это, глядя на его две с лишним сажени длины в безупречном панцире – лучший боец отмелей за два сезона, когда Шром не наведывался в Сингу.

Михр плечом оттеснил слугу с золотой нашивкой и кивнул старшему охраннику. Тот вежливо поклонился, указал на мостовую: краской уже всё обведено, два нанятых в зелёном городе матера заканчивают рисунок вида мостовой сверху, нанося тонким пером все размеры. Третий мастер трудится, создавая из глины слепок вскрытого «топором» вырьего бока.

– Всё готово, мы хотели отсылать к вам весть, но не рискнули направить кого-то одного, перехватили бы, – честно признался охранник.

– Тело выра мы разрешим передать ар-Лимам очень скоро, – заверил Михр, в упор глянув на слугу дома ар-Багга. – Ждите. Князь Юта, извольте оружие ссыпать сюда. Ты, ты и ты. У вас рост разный, вставайте и примеряйтесь к удару. Хочу понять, как его могли так вот – вскрыть? Я бы сказал, враг ползком подполз. Или был ребенком лет семи, если учесть рост. Или я уже ничего не смыслю в ударах и взломе панциря.

– Вдвоём мы не смыслим, – булькнул Юта, наблюдая, как люди пытаются с медленного и осторожного замаха попасть в рваную глубокую вмятину панциря. – Топоры сразу исключаются. Оружие было на длинной рукояти, иначе не выйти вам, людям, в плоский замах.

– Исключаются, точно… Зато все знают, – тихо, едва слышно, отметил Михр, – топор есть у Ларны. Значит, он обычный для выродёров вид боевого вооружения, ведь слава Ларны велика… как и слава его топора. Выродёров по трактирам спьяну полагают всех до единого неотличимо схожими с этим северным подлецом, сунувшим меня в большую беду… с моего полного согласия.

– Алебардой не замахнуться, по мостовой чиркаем, – отметил старший из «выродёров», пробующих повторить удар убийцы.

– Хм… а если так? – задумался Михр. Быстро выбрал из кучи кривую тяжёлую саблю, обычную для южан.

Движение у него получилось на вид ладным и точным, клинок прошел возле самой мостовой, рубанул воздух над панцирем мощно, с оттягом, позволяющим расширить прореху и одновременно приподнять верхнюю пластину. Юта одобрительно загудел. Михр наоборот, опечалился. Но промолчал. Покосился на слуг семьи ар-Багга, внимательно наблюдающих за его затеей. Перебор оружия завершился очень быстро, ничего более подходящего для убийства, чем сабля, не нашлось. Михр указал слугам ар-Багга на тело убитого выра.

– Полагаю, мы установили, как это произошло, – ровным тоном сообщил ар-клари. – Оружие можно возвращать во дворец. Тело выра дозволяю передать роду ар-Лим. Надеюсь, недоразумения меж дознавателями завершаются, далее мы будем работать дружно, на благо общего дела.

Слуга с золотой нашивкой на куртке поклонился, даже изобразил на лице подобие улыбки. Уточнил: могут ли его люди быть полезными для «общего дела»? Михр охотно согласился и пояснил, что он полагает важным установить, не останавливались ли в ближних трактирах выры-гости. Есть ли для таковых в окрестностях гроты и вкусные блюда, подаётся ли тагга? Может быть, курьера убили по ошибке? Настоящей же целью, надо думать, являлся кто-то более значимый, чем слуга, – презрительно скривился Михр и добавил, – пусть и с панцирем, но лишь слуга!

Свои планы и мысли ар-клари излагал с рвением, достойным человека исполнительного, желающего выслужиться и оправдать доверие самого златоусого. Имя Шрона упомянул трижды, на Юту указывал постоянно и советовался с ним, кланяясь и с придыханием выговаривая нелепое «ар-брэми»… Он ещё продолжал медленно и невнятно строить предположения, когда со стороны белого города зазвучали бубенцы, потом донесся и стук лап страфов. Показалась двуколка, сопровождаемая тремя верховыми охранниками. Юта заинтересованно перебрал лапами, догадавшись с первого взгляда: явился дознаватель, столь любезный семье ар-Багга.

Сухой, рослый, с гордо развёрнутыми плечами и неудалимой складочкой презрения у губ. Седина мешает разобрать в точности цвет волос, но серо-зеленые глаза подтверждают подозрение, что «порода» – северная, таких людей прежде охотно брали в обучение на выродёров… Теперь о подобном и вспоминать неловко! Дознаватель всеми силами показывает свою склонность не использовать оружие, на поясе смешных размеров нож – таким и руку не проткнуть, коротковат. Миролюбие своё выказывает? – задумался выр, – или просто возраст не тот, да и положение обязывает.

Прибывший поклонился Юте, церемонно и подчеркнуто вежливо. На ар-клари демонстративно не обратил внимания.

– Следовало ожидать, что выры пожелают участвовать в дознании, – голос прозвучал спокойно, без каких-либо проявлений чувств. – Приветствую достойного ара, заслуживающего всяческого уважения и… И должного увлажнения столь безупречного панциря. Понимаю, что вас по сути вынудили заняться делом, для вас тягостным и неинтересным. По счастью, оно оказалось простым. Я только что сам проследил за осмотром дома убийцы. Сомнений нет, мы нашли украденное золото. Но я даже рад, что тело ещё здесь. Ваш охранник додумался до занятной идеи, как я вижу, глядя на разнообразие выложенного на мостовой оружия: вы пытались выявить тип вооружения убийцы. Я упустил эту деталь, моя вина. Изыскания имели успех, позволю себе любопытство?

– Любопытство? – уточнил Юта у Михра, не замечая склонившегося перед ним дознавателя и медленно, с неприятным хрустом, шевеля плотно прижатыми к головогруди клешнями. – Ар-клари, с кем имел наглость шумно беседовать этот человек, не соизволивший представиться нам, князю? Не испросивший нашего соизволения на выражение мыслей… Хотя, возможно, он беседовал сам с собой. С людьми такое случается.

– О да, случается, особенно в жаркую погоду, – охотно согласился Михр, пряча улыбку. – Не извольте гневаться, ар-брэми князь. Новый закон ещё не все усвоили, порой путаются и творят невесть что. Я же говорил: наверняка хотели-то убить хозяина особняка ар-Лим, а вот – перепутали его со слугой. Позвольте представить вам, ар-брэми, назначенного месяц назад ар-тиала замка семьи Багга, брэми из рода Кух. Ныне он является дознавателем от этого рода по делу об убийстве, хотя утратил иные титулы в столице при новой власти.

– Кух, – Юта чуть шевельнул усами и обернулся к дознавателю, едва способному сдержать гнев. – Слуга дома ар-Багга. Понятно. Когда мне понадобятся пояснения со стороны владельцев замка, я побеседую с ними. Михр, поясните этому нелепому выскочке: дело будет считаться простым, когда так решит князь. Мне обычно не рискуют навязывать мнение. Все же я ещё очень молод по меркам выров, порой клешни срабатывают быстрее, чем разум. Потом я очень досадую… Очень.

Юта отвернулся от кипящего скрытым бешенством дознавателя. Подумал о странности жизни людей. Выр закован в панцирь и вынужден изобретать способы выражения своего настроения. Качать усами, дергать стеблями глаз, шевелить бровными отростками и пригубным ворсом. В последнее время эти движения стараются уподобить людским, делая общение более удобным. Но людям-то каково! Без панциря, вся кожа – вот она, голая… Страх меняет её цвет, боль тоже, как и гнев. Чувства вынуждают руки дёргаться, искажают лицо складочками – едва приметными малыми или четко видными крупными. Не спрятать ничего, хотя Кух, например, очень старается. Пожалуй, для людей его лицо кажется не изменившим цвета, а руки – неподвижными. Но выру заметны и бледность бешенства, и дрожь ладони, сжатой на поясе плотнее обычного.

Юта отбросил лишние мысли, деловито затопотал к краю набережной. Изучил канал. Усом дотянулся до воды и довольно долго водил по поверхности, по стенке из камня, потом стряхивая капли в рот или принюхиваясь к их запаху. Кух стоял и ждал под насмешливо-участливым присмотром ар-клари. И ощущал себя слугой. Худшего оскорбления не придумать! В то же время он понимал, что начал знакомство действительно неучтиво и теперь получает то, что сам же посеял… Юта закончил рассматривать воду. Обернулся.

– Попробуйте принести извинения, – мягко посоветовал он Куху. – Почему всему надо учить и на всё даже не намекать, но говорить прямо? Будь вы помоложе, я ведь и правда снес бы вам голову. Но седина для выра всегда знак к примирению. Мы ценим слово старых. И прощаем им… чудачества.

– Я вел себя недопустимо, достойный ар князь, – отозвался дознаватель. – Приношу глубочайшие извинения. Единственное мое оправдание – то, что дело и правда продвинулось. Изволите сами изучить дом убийцы? И кошель с кархонами, само собой.

– Изволю изучить, но чуть позже. Ваши извинения я принимаю и надеюсь, мы поладим, – оживился Юта. – Пока что заберите своих людей. Михр, и ты своих отпусти, теперь довольно двух охранников, чтобы сберечь след краски на мостовой до того времени, пока старые не рассмотрели дело и не нашли его окончательно решённым. Кстати, уже известно, где поблизости подают таггу? У нас есть возможный убийца! Надо размочить столь интересную новость.

Михр склонился ниже, изъявляя готовность проводить и всё показать. Кух прыгнул в свою двуколку, буркнул распоряжения для охраны и заспешил прочь. Он ещё успел разобрать сказанное Ютой негромко: «Он заметил, что мой панцирь безупречен, а ты, олух, и в этом не разобрался!»… Михр покаянно вздохнул, несколько улучшив настроение дознавателя, ошпаренного княжьим гневом. Лесть, оказывается, и здесь может принести пользу.

Когда звук бубенчиков удалился, Юта резко остановился и обратил на спутника оба глаза на стеблях.

– Скоро доставят Ютти. Скажи своим людям, пусть сразу позовут нас. Я верно понимаю, что нужный трактир они уже нашли?

– Обрезки стеблей черного лотоса, сильно подсохшие, замечены в мусоре у канала, – кивнул Михр. – Так мне шепнули в ухо. «Монета» в числе постоянно подаваемых блюд во всех трёх трактирах поблизости. Какой из них – мы пока не знаем. Юта, надо спешить. «Убийцу» уже уволокли и допрашивают. Теперь, когда ты так оттрепал Куха, он приложит все силы, чтобы доказать свою правоту. Даже если при этом начнут умирать люди.

– Почему мне изрядно неприятен Кух? – негромко посетовал Юта. – Причин для гнева маловато, но я ведь и правда едва не снес ему голову… кажется, он это осознал.

– Он учил выродёров обращению с оружием, ещё когда я сам был законной собственностью семьи ар-Сарна, – нехотя и едва слышно выдавил Михр.

Юта оживился, щелкнул клешнями, удивляя ар-клари столь внезапным весельем.

– Кто знает… а не нашли ли мы убийцу, настоящего? – булькнул Юта. – Что не так с саблей? Ты ведь лгал. Я уже научился понимать, когда люди лгут. Знаешь, мы, выры, тонко ощущаем ваше состояние. Мы видим цвет лучше людей и ощущаем присутствие влаги на коже. К тому же мы можем следить и за лицом, и за руками, и за общим движением тела – сразу, нам вполне хватает для этого четырёх передних глаз. Я вижу: ты ненавидишь его, никак не меньше, именно так! Ещё я заметил: он опасается тебя и считает врагом. Не поясняй, я понял, старые счёты. Не будем нырять в омут со слежавшимся илом и заново мутить его.

Михр коротко кивнул и выдохнул сквозь зубы, вполне довольный тем, что отвечать и пояснять не надо. Не время, да и не хочется… Прошлое забыто, зачем заново будить ту боль? Проще вернуться к дознанию.

– Не годится сабля. – Сообщил Михр. – Удар хоть и смотрится красиво, но хват при замахе нелепый. Рука вывернута. Даже я и даже в лучшем своем возрасте, когда от рассвета до заката с оружием не расставался, не вскрою толстого панциря при подобном замахе и из похожего положения.

– Но выглядел удар достоверно, – отметил Юта. – Если он учил вас, он знал это. Мог подстроить?

– Именно подстроить, но никак не нанести удар! – расстроился Михр. – У нас нет убийцы. Вот и трактир, один из трёх ближних, достойный ар-брэми князь. Кстати: ваш панцирь безупречен! А ваши клешни, как я прежде мог не оценить их величины и силы… И эти усы! Они длиннее, позволю себе рискнуть предположить, чем у ара Шрона…

Юта булькнул смехом и нырнул в низкую дверь. Ар-клари вошёл следом, продолжая вдохновенно и очень натурально льстить. В зале оказались заняты посетителями лишь два столика, дальние. Люди оглянулись и торопливо отвернулись: еще бы, ввалился здоровенный выр! В зелёном городе подумали бы, что такой передвинет плиту и значит, он полезен. В красном гораздо чаще предполагали иное и опасались: а ну как помнит прежний закон и не любит есть и пить, когда на него глазеют? То есть люди в зале выказали сейчас достоверное поведение. Но Юта подозревал, что по крайней мере за одним из столиков сидят доносчики Куха. Именно потому Михр льстит так нагло и непрерывно, отложив иные темы разговора. Значит, надо принимать похвалы. Вполне приятные: ар-клари разбирался в том, что важно для выра.

Белую таггу принесли сразу и неплохую, как на вкус, так и по свежести приготовления. Вопросу о зелёной не удивились. Юта чуть шевельнул малыми короткими усами, исполняя знакомое ему условное движение поклонников чёрной тагги, запрещенной и никогда не заказываемой вслух, словами. Трактирщик опасливо покосился на людей за столиками… и резковато, мрачнея лицом и морщась, качнул головой. То ли опасался ар-клари, то ли знак знал, но с чёрной таггой не связывался… Юта ещё поглядел и решил: именно не связывается. Даже обиделся малость на выра.

– Тагга хороша, – вслух, громко, отметил Юта. – Может статься, загляну завтра. «Монеты» у вас подают? Я предпочитаю наш рецепт, он называется обычно на вашем искаженном языке магра.

– Знаем. Наслышаны, готовим лучшую в столице, – закивал трактирщик, оживляясь и успокаиваясь. – Не сезон, «монеты» годной нет, чтобы имела должные свежесть и жирность, достойный ар, в том-то и беда… Вот разве послезавтра вы заглянули бы? Если оставите задаток, закажу с утра улов вашим родичам, уж тогда не оплошаю, всё исполню в точности. Невеликий залог, один кархон, просто для порядка.

– Готовить станут при мне? – уточнил Юта. – Два раздельщика…

– Обижаете, у нас всё по полному чину, нет даже малого повода сомневаться, – на сей раз трактирщик ответил честно и охотно.

Михр молча отсчитал два арха за таггу и свое пиво. Рядом положил новенький, нестертый, золотой. Поднялся и пошёл к двери. На улице презрительно усмехнулся и покачал головой.

– Не дурак же он, чтобы наливать чёрную таггу при мне, при ар-клари? И не слепец, чтобы не знать меня в лицо.

– А я не поклонник чёрной тагги, зато магру скушаю действительно охотно. Готовят люди красиво. Вот глянешь, тоже оценишь, – отозвался Юта. – О напитке мы пока не узнали то, что хотели. Он, как мне думается, не готовит запретную таггу на заказ. Я сделал усами – так, он вздрогнул. Сразу опознал движение. Но мой вопрос был ему неприятен.

– Вечером мои люди навестят его и вытрясут подробности про ту ночь, – тихо пообещал Михр. – Не мог он ничего не видеть и тем более не мог не знать, что творится у соседей!

– Ютти! Дружок! – вместо ответа тихо и радостно молвил Юта, ускоряя бег. – Молчун ты мой, умница…

Возле охранников стояли два человека, прибывшие с галеры. На мостовой рядом располагалась большая плетёная корзина, накрытая плотной тканью с гербовой вышивкой рода ар-Рафт. Михр удивленно вскинул брови. Неужели принесли совсем мелкого выра? Сюда, в неспокойный город, днём. Хотя по слухам, малышне выров вредно долго находиться на воздухе. Ткань после оклика Юты колыхнулась, снизу её толкнули. Потом ещё раз, посильнее, так, что вышитый покров сполз на одну сторону. Михр удивился ещё сильнее. Зверь был определенно сухопутным и в то же время незнакомым. Хотя бывший выродёр о таких слышал: уцелели на севере от прежних времен, когда выры и люди ещё не затеяли войну… Звались собаками, или псами. Что точнее, ар-клари не знал.

Этот зверь был мал ростом, не более локтя. Имел ровный белый окрас меха, разнообразие вносили только рыжее пятно на носу да кожаный добротный ошейник с гербом семьи Рафт. Мех собаки был коротким и даже на вид жёстким, куцый хвостик быстро двигался из стороны в сторону. Розовый язык собака почему-то чуть высунула из пасти, словно дразнила хозяина.

– Ютти, иди ко мне, – ещё нежнее позвал Юта. – Можно, иди. Все свои, не надо прятаться. Теперь уже не надо. Закон больше не запрещает держать вас в доме и даже выгуливать.

Собака одним прыжком выскочила из корзины, метнулась по мостовой и взвизгнула от восторга, взбиралась с нижних рук в горсть из пальцев самых верхних, а оттуда ещё выше, на головогрудь, на основание усов выра. Там она деловито обнюхала оба уса, полизала правый и встала, рассматривая окрестности с удобный высоты.

– Его утопить хотели, мелкий и масть неправильная, – пояснил Юта, дотягиваясь рукой до головы любимца и почесывая у него за ухом. – Этот пёс – единственная моя кража за всю жизнь. Его в мешок и в воду, а я хвать снизу, пальцами под его тельце, чтоб не утоп, и ходу, да без всплытия. Уволок в камыши, дал отдышаться. Теперь он мой. В замке псов не принято держать, но хранитель был добр и разрешил мне, брату, такое нарушение закона и порядка. Только условие поставил: пусть не шумит. И возить всегда в корзине, негоже распространять сплетни. Хотя теперь уж нет разницы. Он охраняет меня. Молодец, правда?

Юта гордо вздыбил усы. Пёс покрутился и негромко тявкнул, снова задвигал хвостом. Михр усмехнулся: нелепая парочка! Две сажени роста хозяина и менее локтя – весь охранник… Юта на усмешку не отозвался, добрался до краски на мостовой, задумчиво обошёл вокруг и лёг на красный кирпич.

– Я попробовал воду канала и проверил мох на стенках, – сообщил он. – Мы, выры, кровь в воде ощущаем очень точно. Мох бы впитал хоть самую малость. В канал кровь не попадала. Это я о чем? Я думаю, куда оружие выбросили. Ведь нет его!

– Какой нормальный убийца станет разгуливать по городу с саблей, на которой кровь выра? – согласился Михр. – Разве что – помыть и отчистить…

– На суше я запах не услышу, тем более старый, – Юта согласно «кивнул» глазными стеблями. – Но Ютти сможет. Он ощущает запахи замечательно точно. Вы, люди, давно забыли о возможностях собак. От него вы бы не стали прятать следов, не помня, как это сделать. И зачем? Только у нас, Рафтов, живут псы. И ещё у людей из земель ар-Нан. Есть несколько собак и в охране замка ар-Карса. Это всё далеко, на севере. Можно привезти, но даже мой Ютти очень старый след едва ли возьмет. Уже завтра будет трудно, затопчут запахи окончательно. – Выр преисполнился гордости, снял пса с панциря и погладил по спине. – Он славный дознаватель. Когда к нам пришли с жалобой, Ютти нашёл кошель и в другой раз – украденного бигля. Его уважает весь городок близ замка Рафт. Он умеет искать по следу. Я его учил, сам. Ну, ещё ар-тиал нашего замка… немножко. У его брата большая псарня.

Михр задумчиво глянул на кудлатого малыша. Затея Юты уже не казалась княжеской блажью. Не завести ли несколько псов и в столице, для розыска пропавшего? Конечно, со временем и против них найдут способ борьбы, но жизнь воров усложнится. Ар-клари решил оценить полезность Ютти в дознании и после установить окончательно: просить у ар-Рафтов таких зверей, или нет. Пока что белый пёс крутился и вилял хвостом у самого обведенного краской следа тела выра. Юта добыл из сумки при нижних руках тонкий ремень, продел в кольцо на ошейнике. Булькнул несколько звуков, давая команду. Когда пёс уверенно побежал по мостовой, ремень натянулся, не отпуская его слишком далеко от хозяина.

– Взял след, – важно сообщил Юта. – Выр явился оттуда.

Михр кивнул и молча пошёл рядом с князем, которого дознание сейчас занимало не сильно – важнее были ценность любимца и его умение, вызывающее законную гордость. Пёс без остановки и очень уверенно бежал по мостовой. Свернул на малую улочку, добрался до крыльца закрытого, несмотря на разгар дня, трактира, сел и дважды, с небольшим перерывом, тонко гавкнул, потом заскулил и лег. Вскочил, оглянулся на хозяина и побежал дальше.

– Что это означает?

– Чёрная тагга, я уже полгода его учу искать эту гадость, обозначать запах лаем и визгом, – в голосе Юты гудело восхищение. – Он всё усвоил! Видишь, как он полезен. Недавно у нас имелись лишь подозрения. Теперь мы точно знаем, где шёл выр, зачем он посещал трактир и который из трёх.

След оборвался у слияния двух каналов. Пёс виновато поджал хвостик и сел на краю набережной, потом лег, пряча морду в лапы: прости, хозяин, дальше следа нет… Михр попросил разрешения Юты и погладил жёсткий мех за ушами. Приятно сознавать, что предположения верны. Курьер приплыл по воде от порта, здесь выбрался на мостовую. Скорее всего, его ждали: дальше выр прямиком отправился в неказистый на вид трактир, не плутал и незнакомом ночном городе, не менял направление движения. От трактира он отошёл не более сотни своих, вырьих, шагов – и был убит.

– Курьеры часто уклоняются от немедленного исполнения дел ради тагги и просто болтовни с приятелями? – уточнил Михр, продолжая гладить пса и забавляясь ответным азартным облизыванием рук и частой дрожью хвоста.

– Если в сумке важные тросны – никогда, – задумался Юта. – Или очень редко, утомившись до предела. К тому же чёрная тагга стоит дорого и торговать ею рискуют немногие.

– Ещё бы! По закону златоусого за торговлю – полное лишение имущества, клеймление и десять ударов кнутом, – усмехнулся Михр. – Теперь я не сомневаюсь, что трактирщик моим людям расскажет всё и без утайки.

– Если он ещё в городе, – вздохнул Юта. – На двери-то замок.

– Твой пёс умеет искать людей?

– Если есть вещь с их запахом, – уточнил Юта.

Дверь оказалась взломана быстро: достаточно хлипкая, она сразу поддалась удару клешни выра. Михр прошёлся по тёмному залу, заглянул на кухню. Потёр лоб, хмурясь и вздыхая.

– Мои люди здесь были, взяли ключ у кухарки, живущей поблизости, осмотрели трактир, но никого не застали и ничего не нашли… Так шепнул мне помощник, пока ты играл в князя и злил Куха. Так… Вещь с запахом.

Михр снял в крючка полотенце и с сомнением передал выру. Ещё походил, заглядывая в подсобы. Добыл грязноватый передник, явно мужской, большой и без вышивок. Пёс понюхал полотенце и передник. Покрутился на месте, склоняя голову к полу. Пробежал между столами, в подсобку, на закрытый двор, снова в зал и снова на двор. Замер у тяжёлой двери чёрного хода. Михр кивнул – ломать, так ломать… Выр ударил обеими клешнями резко, в полную силу. Плотно пригнанные и усиленные железными полосами доски разлетелись в щепу. Пёс сперва метнулся под брюхо хозяина, спасаясь от грохота и летящих палок, потом возмущенно залаял, впервые показав настоящий голос. Снова принюхался и побежал по узкой грязноватой улочке, малозначимой, используемой исключительно для подвоза продуктов. Окна на неё не выходили, по обе стороны тёмными слепыми стенами теснились дома, словно дружно решили показать этой неуютной улочке свои спины, но никак не парадные входы – лица…

Пёс замер возле низкой двери. Снова дважды взлаял и повизжал. Тагга? Юта пустил в ход клешни и посторонился, пропуская вперед ар-клари. Осмотрел светлые царапины от железа на панцире.

– Дознание мне кажется достаточно занятным, – пробормотал Юта. – Круши и ломай, гуляй с собакой… Князю дозволяется куда меньше радостей. Драться, и то нельзя. Даже на мелководье, так сказал мой брат, хранитель замка.

Михр не дослушал, скользнул в дом. Отсутствовал недолго, выбрался на улицу мрачный, задумчивый. Присел на высокий порожек и вздохнул, гладя уши пса.

– Трактирщик нам ничего уже не скажет… И два его подельника тоже. Вот где удары понятные, прямо вижу, именно так Кух и по молодости работал… Режет горло любимым длинным ножом. Вижу, а доказать не смогу. И выяснить, с кем встречался погибший, тоже едва ли посильно теперь.

– Кух служит ар-Баггам, – отметил Юта. Надолго замолчал и тоже осел на камни мостовой. Тихо шепнул, наконец: – Не о том я думал до сих пор, играючи с собакой. Дело-то крупнее, чем я рассмотрел. Вот послушай. А если речь идет о пересмотре состава совета старых… допустим. Это трудно, но – допустим! Вот тебе мои мысли. Скажем, возьмутся выры убивать людей, вот случится такая гадость. Тогда – что? Пока ведь ни один старый из семьи ар-Багга не вошёл в совет. Будь у них повод, они бы охотно надавили, выбивая оттуда более слабых в своём столичном влиянии, хоть и неглупых, стариков ар-Шарха или ар-Зарру.

– Мы пока что заняты убийством, а не интригами дворца.

– Отсюда до дворца усом дотянуться можно, – указал Юта. – Тяжко мне говорить подобное, но эта смерть не обошлась без вмешательства выров. Ты с самого начала подозревал, но смолчал. Теперь и я вижу… и тоже молчу. Недоказуемо, что выры оплатили смерть выра. Ох и прижились мы на берегу, если своих убиваем ради места в совете старых! Выродёрство на новый лад учинили. Но – не время нам вздыхать.

Юта встал на лапы и деловито огляделся. Михр тоже поднялся, повёл плечами, сгоняя досаду. Предложил вернуться к месту убийства. Очень кстати: Кух расстарался, прислал курьера с тросном, где красочно расписал свои успехи и вежливо, по полной форме обращения к ару князю, предложил посетить дом убийцы. Юта принял документ и пообещал быть незамедлительно. Михр отрядил своих людей, ждавших поблизости, разбираться с трупами во взломанном доме, где готовили таггу.

– Можно глянуть и на жилье убийцы, – задумался он. – Только доживёт ли сам убийца до нашего появления во дворце? Что-то приятели Куха мрут слишком быстро.

– Так пошли сперва навестим дворец, – согласился Юта. Усадил пса в основание усов и заторопился по улице. – Интересно мне, что за человек этот убийца? Ни словечка о нем в тросне. Только дом указан – и всё.

Михр промолчал, тем самым соглашаясь с замечанием князя.

До дворца добрались быстро, и там Михр пошёл первым, указывая дорогу по переходам и коридорам. Всё ниже, в прохладные каменные помещения без окон, тускло освещённые масляными лампами и среди дня, и ночью. Несколько раз на пути попадалась охрана в одежде цветов ар-Багга, и тогда ар-клари вежливо сторонился к стене, пропуская вперед выра, в своём стремлении добраться до ответа очень похожего на таран. Люди понимали и расступались, не задавая вопросов. Так же молча и почтительно охрана распахнула перед Ютой низкую двустворчатую дверь допросной.

Выр вбежал и замер посреди большой комнаты, лишь его глаза на стеблях двигались, осматривая всё вокруг. Куха, который вежливо и без тени удивления поклонился, встав из удобного кресла, от широкого стола с троснами. Рядом торопливо вскочил на ноги писарь и запнулся, не зная точного порядка действий. На всякий случай упал на колени. Палач без спешки звякнул стопором цепи, тоже обернулся и поклонился. Только лежащий на пыточном столе человек никак не отметил появления прибывших. Он был без сознания. Юта мрачно, с отвращением, глянул на жернов, в котором была зажата рука несчастного. Подумал, что кисть уже не спасти, и что руки у людей не отрастают заново. Что человек совсем молодой, лет, может быть, двадцати пяти – тридцати. И теперь он останется калекой на всю жизнь. Если протянет долго: кожу резали и прижигали, пойдёт воспаление. Да и раны на ноге выглядят неприятно.

– Приветствую достойного князя, – спокойно начал Кух. – У вас, возможно, есть вопросы к убийце? Или сперва изволите изучить уже сказанное им и подписанное по полной форме? Гнилец, славный брэми, ведь какой гнилец! Не жалейте его, он того не стоит. Ваше дознание, позволю себе заметить, вскрыло мерзкий нарыв на теле города! Злоумышление против выров, большой заговор. Отец этого гнильца был шааром одного из уделов земли ар-Багга, – тут дознаватель замялся и пояснил: – То есть родной отец, но законно он не признал сына. От случайной, как люди говорят, связи был ребенок. Но шаар помнил, иногда помогал деньгами и влиянием.

– Уберите из комнаты этих, – тихо распорядился Юта, указав усом на писаря и палача. – Пригласите лекаря.

– Сам управлюсь, гляну. – Отозвался Михр. – Зачем нам лишние уши?

Палач и писарь ушли, плотно прикрыв створки двери. Юта осел на пол и крепче прижал к себе удерживаемого в верхних руках пса. Тот скалил клыки и тихо, едва слышно, ворчал на врага. Выр знал: когда его Ютти так ведет себя, готов броситься и рвать. То есть полагает угрозу настоящей и большой, а человека – совсем плохим. Опасным…

По жесту Юты дознаватель снова сел в кресло и тяжело вздохнул, показывая своё огорчение от добытых мерзких сведений. Выудил из кипы листков тросн, подвинул по столу. Князь принял и прочёл. «Убийца» утверждал, что учился прежде на выродёра и знал прочих таких же. Что сам он додумался и начал собирать их в столице, чтобы тайно мстить вырам и забирать у них золото, потому что «нас тому учили, да вот не надобна более наша работа и всем нам позор объявлен, а выры гнилые как были хозяева людям, так и остались».

– Складно он говорил при такой-то боли, – шевельнул губным ворсом Юта. – Брэми Кух, вы ведь знаете, что новым законом запрещено уродовать людей при дознании. Вы сделали его калекой. Теперь, если он окажется невиновен, ваше достояние отойдет ему на прожитие. И его детям, если таковые имеются.

– Он сам признал свою вину, – твердо ответил Кух. – Наши с вами люди уже вяжут выродёров.

– Закон утверждает, что прошлое нельзя ставить в вину, – так же негромко отозвался Юта. – Как я знаю, вы сами учили выродёров. Вас что, тоже вязать? То, что люди творили до объявления мира, им прощается… как и вырам. Иначе нам не выбраться из крови и мести.

– Заговор возник уже теперь, в мирные дни, – упрямо отметил Кух.

– Пока что есть только этот тросн. Он подписал правой рукой? Значит, мы уже не установим даже подлинность подписи.

– Очнувшись, он подтвердит всё, – с едва заметной усмешкой пообещал Кух.

– У него есть семья? Где его родные?

– Он выродок, вор. Кличка Красавчик. У него три семьи в разных домах и вряд ли он способен учесть своих детей, – обозлился Кух. – Его мать была гулявой девкой, он унаследовал её нрав. Да город скажет нам спасибо, когда сдохнет этот охочий до забав гнилец!

– Выры не понимают слова «гулявая», у нас иной уклад жизни, – мягко пояснил Юта. – Детей же должно признать по душевному родству, мы не понимаем обязательства крови и рождения. Пока я не услышал ничего важного и полезного. Вы тратите силы впустую, пробуя испортить мое отношение к этому человеку, для чего используете людские мерки порока. Как он убил выра?

Кух выбрал тросн и резко подвинул через стол, выказывая признаки раздражения. И даже, – отметил Юта с интересом, – страха? Нет в Кухе полной уверенности в том, признает ли «убийца» свою вину повторно.

Жернов с противным визгом прокрутился и выпустил изуродованную руку. Михр отстегнул кожаные ремни, удерживающее тело. Приподнял голову Красавчика и попробовал напоить его настойкой. Тот закашлялся, жадно хлебнул и обмяк. Юта продолжил наблюдение одним подвижным глазом, вторым он изучал текст. Само собой, парень рубил выра тяжёлой южной саблей. Позже утопленной в канале поблизости от места преступления. Когда Юта дочитал, Красавчик уже смотрел почти осознанно, хотя боль гнула его и была велика. Как предположил князь, молодой человек был хорош по меркам людских девушек. Глаза крупные, тёмные и разрезаны необычно, выглядят удлинёнными. Ресницы пушистые, кожа на лице гладкая, матовая и светлая, хотя теперь настоящий цвет не понять: она белее хлебной муки… Волосы густые, глянцево-чёрные, вьются крупными кольцами. Плечи широкие, сам рослый и сильный. Определённо, у такого может быть много мальков, – отметил Юта. Потом припомнил законы людей и решил не лезть в них со своими нелепыми домыслами.

– Все записано точно с твоих слов? – спросил Юта.

Красавчик покосился на Куха. Ар-клари скалился не хуже пса и мял пальцами край тросна. Нехотя, через силу, «убийца» кивнул.

– Ты по доброй воле дал показания. Тогда зачем тебя пытали? – удивился Юта. – Не нахожу смысла.

– Не пытали, – назидательно уточнил Кух. – Вору следует отрубить руку. Мы лишь чуть изменили казнь, достойный ар. Мы решили смять его руку. Постепенно.

Юта ощутил прилив гнева, очень и очень трудно контролируемого. Кажется, Кух тоже заметил движение усов. Осознал его смысл и вжался в кресло.

Избавляясь от гнева, Юта хлестнул клешней по столу, древесина застонала и подалась обширной вмятиной с рваными щепами по краю. Кух задышал чаще и вжался в кресло ещё плотнее, сполна осознав меру княжьего бешенства.

– Мы ничего не решали, – совсем тихо молвил Юта. – Хотя дознание мое. И я, именно я, должен принимать решения. Вы далеко вышли за рамки приличий. Михр, под замок его. Позже я разберусь, как карают тех, кто очернил честь князя. Своих людей гони сюда. Хочу иметь тросны со словами писаря и палача. И учти, на сей раз способ дознания меня не будет беспокоить. Можно мять. Они все трое завязли в гнилом деле. Людей рода ар-Багга всех выслать из города. Всех! Тросн хранителю замка я напишу немедленно. Сам напишу. Это дело выходит за пределы того, что касается людей. Или он со мной объяснится прямо тут, в столице, или я с ним объяснюсь, но чуть позже, на отмелях… Прекратить до моего указания вязать людей по обвинению в выродёрстве. Повязанных вежливо проводить в замок и разместить в комнатах, под стражей. Пока что – так… В доме Куха провести полный осмотр. Сделать опись имущества. Если так называемый убийца окажется невиновен, надо знать, что пойдёт на продажу в оплату его увечья, нанесённого до решения судьи, то есть по умыслу и намеренно, что сравнимо с нападением на улице, не менее.

– Вы не смеете, – охрип Кух и скрипнул зубами, бледнея и неловко уклоняясь.

Клешня прошла у самого лица и доломала-таки стол. Ворох троснов рассылался по полу, Ютти зашёлся лаем. Михр довольно хмыкнул, отмахнувшись от листков, порхающих по комнате. Позвал людей из коридора и распорядился относительно Куха, писаря и палача. Когда охранники решительно подхватили Куха под локти и вывели из допросной, выр чуть помолчал, прошёлся по залу, успокаиваясь. И наконец вернулся к обсуждению дел «убийцы». Тон его был мирным, о вспышке гнева ничто не напоминало… кроме обломков столешницы, имеющей толщину в ладонь, не менее.

– Имя у Красавчика есть, Михр?

– Прозвище ему привычнее, – отозвался ар-клари. – Во многом этот гни… то есть брэми Кух, прав. Девки сохли по дураку, мне по десять жалоб за неделю ложилось на стол. Достойные отцы готовы немало приплатить, чтобы гадёныш не лазал по чужим домам. Ну ладно брал золото! Так ведь без отмычки, дуры сами открывали и сами дарили…

– Интересный способ кражи, – оживился Юта, ощущая наконец-то, как стихает гнев, угасает по-настоящему под ровную болтовню ар-клари. – Сомневаюсь, что он в полной мере наказуем по закону.

– Хуже того, – рассмеялся Михр. – Брали его, гнильца, уже и при мне, сажали под замок. Так немедленно явились аж три бабы и начали в крик решать, у которой он провёл ночь! Мол, отпустите, брэми, он воровать не мог, он был занят иным, – Михр тяжело вздохнул. – Ему не руку надо резать. Больного его ещё и жалеть начнут.

– Пока что тащи его на место убийства, – предложил Юта. – Пусть покажет, как махал саблей и куда дел её после.

– Велю приготовить крытый возок, иначе от бабьего визга оглохнем, – буркнул Михр. – Странно, что у дворца ещё нет толпы со сковородами и вертелами. Юта, я был бы рад его утопить.

– Укажу, как зарубил выра – утопишь, – хрипло пообещал молчавший до тех пор Красавчик. – Я его убил. Сказано же… саблей.

– О, разговорился. Хорошая штука – неразбавленный бражник. С пыльцой. – Подмигнул Михр. – Боль снимает полностью. Правда, голова от него кругом идёт, веселье прёт. Зато завтра он будет завидовать мёртвым. Ничего, отлежится. До того лекари оттяпают ему руку, где нельзя уже ничего поправить. И соберут по кусочкам выше. Сейчас временно перетяну, чтобы не кровила. Мы готовы.

– Он в уме, или как после чёрной тагги, глубины видит посреди улицы?

– В уме, – усмехнулся Михр. – Только теперь ему все девки кажутся вдвое краше. Как говорится, после бражника и бигль выглядит стройным. Странно, что упирается и настаивает на своей виновности. Страха после выпивки в нем не должно быть. Тогда – что?

Вор, морщась и шипя сквозь зубы, спустил ноги с пыточного стола, попробовал лихо, прыжком, встать – и рухнул на пол. Михр усмехнулся, кивнул своим людям, уже появившимся в дверях. Велел отнести «убийцу» в возок и рот ему забить кляпом, чтобы не шумел по дороге. Юта и ар-клари пошли следом. Уже во дворе их застал курьер. Передал с поклоном тросн и добавил на словах: дело касается дома вора. Как и обещал Михр, бабы уже воем воют и готовы бежать во дворец. Ар-клари кивнул, просмотрел записи.

– Понять бы, как люди Куха отличили кошель курьера-выра от прочего золота? – вздохнул он. – Там полный сундук этого добра. Знаешь, сколько? По первому пересчету – не менее двадцати тысяч.

Юта на миг остановился и даже руками развёл: такого он никак не ожидал. Михр, видимо, тоже. Заговор становился чем-то вполне настоящим, если его вымерять в деньгах. Красавчика сунули в возок, охрана села рядом. До места добрались молча и быстро. Юта ощутил, что уже умаялся бегать по одному и тому же пути, раз за разом. Вроде дело и движется – только куда? Кривая получается тропка. В заговор выродёров верить – нелепо. Зачем им, шкурным и охочим до золота, понадобилась месть? Тем более зачем она Красавчику, которому золото само течёт в руки по бабьей глупости?

Вора под руки выволокли из возка и подтащили поближе к Юте.

– Рассказывай, – коротко предложил выр. – Как убивал. Где сидел в засаде, всё подробно.

– Но я сознался, зачем усложнять дело? – теперь в голосе сквозило отчаяние.

Парень поник, огляделся, было понятно: место для него малознакомое, показать он ничего не сможет и сам это понимает. Заметил обведенный краской след тела, приободрился. Проследил возможные пути выра, снова поник. Начал неуверенно бормотать про месть и удар в панцирь, про «гнилого выра», выбравшегося прямо тут из воды и подловленного на редкость удачно.

– Просто утопите меня, и всё, – попросил вор наконец, завравшись и осознав, что ложь очевидна.

– Было бы мне смешно, – прищурился Михр, отсылая своих людей в оцепление, встать подальше и не подпускать близко любопытствующих, – я бы сказал с подначкой: не иначе, доигрался. Женят Красавчика, а такому лучше утопиться, чем при одной бабе до конца дней. Но мне не смешно… Я вот что думаю: дело в золоте. Двадцать тысяч! Чьи деньги может хранить вор?

– Должно быть, вроде, тридцать, – бледность Красавчика стала серо-землистой. Он уронил голову и тихонько взвыл от нескрываемого отчаяния. – Как двадцать?

– Михр, я не понимаю, это для меня совсем сухой разговор, размочи, – попросил Юта.

– Бабы на нем виснут – ладно, – отмахнулся ар-клари. – Но какой недоумок дал ему на хранение денежки всего ворья столицы? Иного не вижу, это те самые деньги… Иначе он бы не просил об утоплении.

– Не мне, – почти всхлипнул Красавчик. – Клянусь веретеном Пряхи, не ведаю, откуда взялся сундук в доме! Вечером его не было. Утром я вернулся домой – он стоит посреди прихожей, и знак на крышке… Я только успел золото попрятать, сел думать, к кому идти и кого в посредники брать, чтобы без ущерба вернуть… К нищим хотел сунуться, у меня с ними завязки. Но тут стража, дознание… Кух всё толком пояснил и я понял: лучше пусть утопят.. Меня из-за этих денег в лоскутки порежут, и не меня одного! Всю родню. Всех! До отца доберутся, хоть он и знатен. Дворцовые пытки покажутся шуткой…

Красавчик поник ещё ниже. Михр кивнул и хмыкнул, нахмурился.

– Ты прав, Юта. Интриги. Ворьё за свои деньги так вцепится, что мы поверим в заговор выродёров. И людей начнут резать, и выров… Красавчик, пока что тебя, увы, нет причины топить. Мне очень жаль. Ты вне подозрений. Лекарь вон – явился, он сейчас глянет твою руку. И все, и пойдешь ты домой. Сам. Один.

– За что вы меня так, ар-клари? – вымучено выдохнул вор. – Может, хоть лет пять каторги, а? Я признание напишу, у кого воровал и что брал.

– Приятно, выр его задави, – расплылся в улыбке Михр. – Меня уговаривают дать наказание. Расту в своих глазах, расту… Прекрати страдать, дурак. Сядь и левой рукой карябай тросн: в точности чтобы было, весь минувший день до последнего мига! Папаша твой драгоценный связан с ворами?

– Нет, как можно! У знати свои способы и свои покровители, – отмахнулся Красавчик, чуть успокоившись. – Батюшка человек порядочный. Лишнего не брал и нам помогал. Я тоже своих баб не обижаю, три дома вон откупил, чтобы дети были пристроены.

– Заметь, – усмехнулся Михр, – ворует он в красном городе, а живёт в зелёном. Дома все записаны на него, как же, «детям он помогает»! Гнилой мерзавец. Из-за таких умников слободчане и грызутся что ни день. Спорить готов на деньги: Кух пообещал его утопить для вида, но оставить в живых. Пиши-пиши, не возражай ар-клари! Потом тебя, если я не передумаю, отвезут и устроят под надёжным замком. А не передумаю я, если память твоя в чернилах не утонет. Толком пиши, о чем сговорился с Кухом. Иначе в одно мгновенье окажешься возле своего дома, на свободе и без охраны.

Михр отвернулся и пошёл прочь от набережной, в узкую боковую улочку. Юта заспешил следом, гладя пса и понимая всё полнее: дознание ему противно. И вора с искалеченной рукой уже не жаль, и дело всё более запутывается, хотя казалось простым… Родной край издали, из столицы, так хорош и памятен! В землях Рафт нет огромных каменных городов, воры не копят золото сундуками. В чести кузнецы и рудокопы, народ приятный. Домовитый, работящий, семейный. Опять же, собаки есть, ворам при них в деревне – не жизнь…

– Что дальше? – уточнил Юта у ар-клари.

– Твой пёс нам нужен. Пусть попробует взять след от сундука воров, – без особой надежды предположил Михр. – Откуда его приволокли? Какой-то гадкий голосок мне в ухо бубнит, что если мы найдем след, он выведет нас к новому трупу. Ларна мне говорил, что у нищих толковый староста. Хоть он и сменится вот-вот, не до нас ему, но надо обеспокоить, пожалуй.

– Ты не повезёшь во дворец деньги воров? – Юта даже остановился от удивления.

– Разве мы их искали? Нам нужны сведения. Мы ищем убийцу выра. Если я могу купить сведения за этот сундук, я их куплю, – Михр обернулся и грустно добавил: – Пойми, у людей просто не бывает. Если кто-то копает под ваш совет, он копает прямиком под Шрона. Ты сам додумался недавно. Так?

– В целом… косвенно… – засомневался Юта.

– Я в городе недавно, не знаю ещё здешних дел, не вошёл в силу… Воры сейчас нужны нам тихие и покладистые. Иначе через месяц, не более, в городе будет на моём месте иной ар-клари. И на месте Шрона – иной златоусый. Есть ли разница, кого из нас сомнут и как? Если хочешь моё мнение, то вот оно: раскол юга и севера далеко не преодолён. Сейчас в силе север, мне он полезен. И городу тоже… Ты подумай: ваш обожаемый неущербный Шром всплывёт из глубин по осени в этой бухте, так? С вашими бабами.

– Не вполне так, но место, скорее всего, ты указал верно, – отозвался Юта.

– Его должен встречать брат. Живой и при власти. Сундук золота, не добытый в казну, в этом деле ничего не меняет. Вот увидишь: хозяева Куха вызволят его из-под замка уже к утру. Мы ничего не успеем исправить. Он будет или вне досягаемости, или мёртв… Слишком много знает. – Михр тяжело вздохнул. – Где носит Ларну? Вот уж кто теперь был бы мне нужен!

Ар-клари смолк и до самого дома Красавчика шел хмурый и подавленный. Юта двигался рядом, пытаясь понять, как можно вызволить из дворцового подвала человека, упрятанного туда его волей? Все же по закону людей он – князь! И дознаватель, то есть слово имеет двойной вес! Красный кирпич ложился под лапы, шаг всё ускорялся. Ютти довольно повизгивал: ему нравилось быть с хозяином, не в корзине и не тайком. Так весело и хорошо! Кругом люди, можно всех обнюхивать и всё рассматривать. Даже лаять разрешается! Запахов же в городе так много, что носу постоянно находится, над чем поработать! И кошки имеются, он облаял уже трёх, все три трусливо сбежали.

В зелёном городе стало еще интереснее. Народ жил потеснее, на улицах местами толпился и шумел, у трактиров гудел и гулял. День-то уже к вечеру клонится, самое время отдохнуть, пива выпить. У воды посидеть и обсудить день. Выра и ар-клари приветствовали, зазывали хлебнуть холодненького и рассказать, что за напасть приключилась и когда закончится непорядок?

Дом Красавчика, просторный, из дикого камня, в два яруса с балкончиком и островерхой крышей красной черепицы, располагался на тихой улице. К боковой его стене вплотную прижимался канал, две лодки покачивались у самой двери. Хочешь – через калитку в город выходи, а не хочешь – пользуйся водным путем.

У дома стояли оцеплением охранники, дело исполняли исправно, но с жителями слободы не забывали болтать, даже посылали мальчишек за едой в ближний трактир. Свои – они и есть свои, а охрана в зелёном городе вся свежего набора, из здешних жителей. Девки и бабы, как и предсказывал Михр, жались в сторонке. Вздыхали, смахивали слезы. Ждали новостей… Увидев издали ар-клари, качнулись к нему всей своей пестрой кучкой, но отпрянули, опасаясь здоровенного выра, да ещё с какой-то невиданной белой зверушкой, готовой рычать и шуметь на всякого.

– Жив ваш обожаемый вор, – усмехнулся Михр, без задержки поспешая к дому. – Если старое дело бросит, то и далее жить будет. А не бросит…

Он махнул рукой и прошёл в калитку, уже приоткрытую для него одним из охранников. Юта опустил пса на землю и тоже заспешил к дому, придерживая кончик ремня, закрепленного на ошейнике. Ютти резвился, обнюхивал всё и поражался – хозяину такое сразу видно – отсутствию каких-либо собачьих меток. Пустой город, никаких сведений и приятелей. Никакого общества… Приходится самому начинать собачью летопись местности. Что Ютти и делал по возможности усердно, задерживаясь у каждого столбика или угла.

Сундук стоял в прихожей, пустой: его нашли не так давно и приволокли сюда. Золото извлекли из нескольких тайников и ссыпали в мешок. Бледный от осознания размеров охраняемого богатства сторож сидел в углу и неотрывно смотрел на сокровище, воровское и наверняка проклятое.

В слободе воров считали грязью, людьми беззаконными и недостойными, это Юта понял и из трепа охраны за окном, и по отношению любопытствующих. Губный ворс невольно встопорщился в подобии улыбки. Не зря ему, Юте, нравится именно зелёный город – он на родной север хоть немного, а похож. Мастеровой, деловитый, склонный жить своим укладом.

– Тут все, кому не лень, возились, руками лапали, и топтались, – огорчился Михр. – Не возьмет твой пёс следа.

– Не с первого раза, но может и взять. Позови всех, кто возился с сундуком, пусть у дверей стоят, – посоветовал Юта. – Их исключим сразу. Ну, а дальше – как пойдет дело.

До самых сумерек Ютти скулил, бегал по дому и утыкался носом в чью-то руку или в сапог, слышал от хозяина «не тот», снова возвращался к сундуку и принимался за дело. Люди к его неутомимому усердию относились с уважением. Охранник принес миску с водой, мальчишки пошушукались, отозвали Юту, посоветовались и умчались гурьбой. Скоро вернулись с добычей: гордо выложили в траву мясные обрезки и пару мозговых косточек недавно забитого бигля. За свои труды получили право гладить белые уши и даже удостоились облизывания рук.

Ютти отдохнул, попил водички и снова вернулся к своему занятию. Когда он взял толковый след, ведущий прочь от дома, было уже довольно темно. Михр кликнул трёх охранников. Так и двинулись по улице: первым Ютти, утыкающийся мордой в мостовую и порой фыркающий, следом Юта, топочущий всеми лапами и гордо взирающий на приятеля. Рядом с выром шёл и щурился, изучая дорогу, Михр, за ним стражи – и чуть поодаль все любопытствующие, не пожелавшие отстать. Ютти бежал вдоль канала, иногда останавливался и крутился на месте. Вынюхивая след, снова радостно дрожал хвостом и бежал. Михр озирался, хмурился.

– Похоже, их было по крайней мере двое, – вслух подумал ар-клари. – Один вёз сундук, второй его страховал. Первого Ютти уже раз отследил: когда добежал до середины мостовой перед домом Красавчика и разочарованно сел. Второго он вынюхал теперь. Или это обратный след? Князь, ты по сторонам-то смотри. Мы в самую гадкую слободу лезем, в гостевую. Тут и притоны, и народец гнилой.

Юта отмахнулся одной из рук и не замедлил движения. Зато слободчане и охрана подтянулись поближе. Михр усмехнулся: толпа любопытствующих набралась изрядная. Местные глазели, но на улицу не высовывались, хотя ночь – их время… Наконец, когда все притомились от быстрого движения, Ютти сел перед запертой дверью и негромко тявкнул, поскрёб щель: дальше не пройти. Добротный дом, даже богатый. Отделка дорогущим северным мрамором. На окнах обманно тонкие решетки ажурной ковки. Михр качнулся вперед. Стукнул костяшками пальцев по двери.

– Отпирайте, иначе взломаем!

Юта немного выждал и исполнил угрозу ар-клари. Тот шагнул за порог, кликнув одного из охранников и солидного мастерового, запыхавшегося от бега. Скоро все трое вернулись, Михр горько усмехнулся и развел руками.

– Тот гнусный голос, что шептал мне в ухо, был прав. Не приносит никому удачи воровское золото… Два покойничка, свежие. Пол взломан, там, надо думать, ещё вчера находился сундук, как раз в его размер тайник. Дом пуст, если не считать одной занятной вещицы. Полагаю, оставили её по недосмотру. Или просто не знали, что это такое, а тот, кто давал указания, сюда не вернулся… Что за вещь, я не понимаю, но ты, возможно, разберёшься.

Михр приподнял свёрток в руке, но ткань не стал снимать при всех. Попросил слободского мастера помочь приглядеть за домом, выделить людей, пока охрана добирается от дворца. Дал иные указания. Огляделся. Закат угас, кругом темень. Куда теперь идти?

Юта тоскливо представил себе порт, где стоит родная галера. Вокруг вода плещется, тёмная и прохладная. Нырни, взбей пену брызг – и уходи себе в глубину, чтобы ощущать ночь, течения. Мутность донного ила, избыточную пресность воды залива. Потом можно двинуться прочь от берега, поискать косяк рыб…

– Нам бы теперь добраться до Омута Слёз, – досадливо вздохнул Михр, выводя князя из приятных размышлений. – Но искать и нанимать лодку среди ночи, здесь, вряд ли разумно. Дроф небось уже спит в дворцовых покоях, устал ждать нас.

Юта пошевелил бровными отростками в некотором смущении. Покосился на ар-клари. Тот заинтересованно двинул бровью, присел на деревянные перильца набережной.

– Если я пущу тебя на спину, это не сделает нас родней, – строго уточнил Юта. – Договорились? Просто приятельское одолжение. И ты подержишь Ютти. Он тонул в детстве, не любит быть среди воды, когда я быстро плыву. Ещё ты будешь показывать мне, куда поворачивать в ветвлениях каналов. Но если ты кому-то скажешь, что дергал князя Юту за усы…

– Только Ларне, – прищурился ар-клари.

Выр булькнул смехом и не стал возражать. Уточнил, куда намерен теперь плыть Михр. Оказалось – к старосте нищих, с недавних пор узаконенных в городе и образовавших два поселения: рядом с гостевой слободой и возле самого берега, по соседству с рыбаками. Но старосту там искать бесполезно, он передает дела новому человеку и уже переехал за кольцо стен, в уютный дом с большим садом. Тихое предместье, приличные соседи, замечательный вид с холма на берег Омута Слёз… Михр уселся выру на спину, похвалил удобство такого способа передвижения. Панцирь у Юты широкий, чуть шершавый, надёжный. Сам он велик, когда погрузился в воду, ар-клари не замочил даже сапог. Прихватил оба уса с должной вежливостью, погладил тихо поскуливающего Ютти. Стал править выром, щурясь и всматриваясь в тёмные каналы и чёрные, словно из тросна вырезанные, узоры домов на канве из пепельно-зеленоватого ночного неба.

С воды всё казалось иным, малознакомым и чуть-чуть сказочным… Но в направлении Михр не путался, выбирал точно. Повороты заранее указывал. У перегораживающих каналы цепей и решеток стояли охранники, ар-клари они узнавали в лицо – если рядом светил факел – или по голосу. Пропускали, желали доброй ночи. Город, переживший убийство выра, казался спокойным и мирным. Хотя и Михр, и Юта знали обманчивость этого покоя.

До Омута Слёз добрались к полуночи, тонкий молодой месяц склонился низко, чиркнул острым краем серпика по воде, и серебро вывалилась в прореху из тёмного мешка. Засыпало дорожку бликами-монетками. Михр усмехнулся: полный день он разыскивает убийцу и думает о воровстве, теперь уже и месяц, светило ночи, под подозрением. Где нагреб столько серебра и куда его тащил? Кого по следу пустить?

Дважды Михр бывал в особняке Жафа ар-Нашра, когда там гостил Ларна. Оба раза слушал сказки паренька по имени Ким. Тот бы ответил. Улыбнулся бы, лукаво щуря карие глаза – и повёл слушателей по дорожке из серебра… Хороши его сказки. Две слышал ар-клари, и обе памятны, и радость от них копится в душе. Хочется чего-то странного. Вроде бы вполне понятным ненадолго становится, почему Ларна ради дружбы с Кимом, его сестрой и Мальком бросил всё прочее, такое незыблемое и главное: достаток, власть, славу… Правда, потом наваждение уходит. Вспоминается простое, жизненное. В покоях ар-клари во дворце сидит и ждет жена. Толковая была девка, Михр в Горниве присмотрел её: собой хороша, покладиста, глядела на него, глаз не отводя. Деток родила славных, здоровых да умных, дом ведёт усердно. И теперь с ней неплохо, не шумная, не подурнела… Терпит беспокойство столичной жизни и то, что нельзя выйти из дворца: пока что в городе для семьи ар-клари нет надежной защиты, новый закон ещё слишком слаб, а враги его – крепки. Сидит она теперь, баба деревенская, не для дворца придуманная Пряхой, шьёт мужу рубашку, хотя в городе можно всё купить, деньги-то есть. Но если бы не шила, странное дело, так и домой бы, пожалуй, не тянуло… Ким, припомнившийся снова, словно встал перед глазами – легкий, гибкий, как травинка. Глаза смеются. Как он сказал, довершив сказку про подвиги старого вояки? «Женам надо дарить подарки, чтобы свою душу их радостью согревать». Нелепо!

Выр в последний раз повернул у городской стены, снаружи. Вырвался на большую воду и поплыл по прямой, рассмотрев далеко впереди, в стороне от рассыпанного месяцем бликующего серебра, одинокую медную монетку оконца, плотно прикрытого занавесками.

Михр снова погладил Ютти, задумчиво потёр лоб. Что дарят бабам, чтобы радовать их? Цветы. Так стар он для этой глупости! Да и жена у него из деревни, на кой ей цветы? Она вазу первый раз увидела месяц назад, ахала, хихикала и рот раскрывала, слушая пояснения, даже неловко было. По коврам норовила ходить босиком, в саду пробовала вскопать грядку… Плакала ночами, а как до ругани дошло, призналась: боится, муж так высоко забрался, что отошлёт домой и другую себе присмотрит. Жизнь городская не понятна ей. Пришлось идти к дворцовому ар-тиалу, просить толкового человека выделить, чтоб рассказал жене про город и его обычаи. Плакать перестала. Но и радости в ней нет… Получается, Ким прав?

Юта выбрался на берег и вздохнул, с хлопком раскрыв легкие. Погладил своего пса. Оглянулся на Михра.

– Ты потерпи ещё немного. Мне надо нырнуть. Сохну я в городе, понимаешь? Спину всю пропёк за день. Не красная?

– Нет, в порядке. Я подожду. Юта, ты князь. Как князь, должен знать: что можно подарить бабе, чтобы она из тоски вынырнула? Жене.

– Я выр, а не человек! – Юта заметил задумчивость во взгляде приятеля и не стал спорить. – Ладно, и князь тоже, будь оно неладно, навязали титул. Жене… Она у тебя не городская? Понятно. Говорили мне про такое, как же. Нет ей радости в Усени. Ты всё время занят, она одна и огорода этого, людского способа ходить спиной кверху на всех лапах от зари до зари, – тоже нет. Так… много надо дарить! К делу пристроить и бездельем обеспечить. Пусть вон хоть слугами помыкает, на вашем ярусе чистоту держит, помогает ар-тиалу. Это дело, чтобы за него ответ держать и денежку получать.

Михр заинтересованно кивнул. Подумал: не так уж нелепо доверять правление вырам! Оказывается, они могут понимать людей и давать советы. Неожиданные и наверняка полезные.

– А безделье?

– Пусть шьёт или вышивает, бисер на бусы переводит, ларцы украшает узором… Что ещё делают, когда дела нет? Купи всё для такой работы. И красивое что-нибудь купи. Хоть платок. Браслет. Ожерелье золотое. Башмаки… Не знаю, сам думай! Поплыл я. От мыслей пересыхаю злее, чем от солнца. Жди, скоро вернусь.

Михр кивнул, лёг, нащупав удобную кочку. И стал смотреть на тёплый свет оконца в доме на холме. Отсюда он не казался медной монеткой. Глаза привыкли к темноте, дали полную картину ночи. Видно и дом в два яруса, из добротного северного дуба. Дорогущий материал, его по Омуту Слёз сплавляют очень немного: Горнива не желает ронять цену. Опять же, мороки с дубом много. Надо вымачивать. Потом просушивать и следить, чтобы трещин не дал. Зато после постройка из такого дерева стоит веками. И жить в ней радостно, и дышать куда легче, чем в каменном дворце с его штукатуркой, подновлённой и толком не просохшей… В таком доме жена бы не плакала. Огород могла разбить. Михр оглядел склон внимательнее прежнего. И замер.

На фоне светлого окна мелькнула на миг тень человека, вроде бы заглянувшего в дом. Ютти, дремавший рядом, у самой руки, встрепенулся и молча, сосредоточенно стал глядеть на дом. Заворчал едва слышно, припал к траве. Михр положил руку на спину пса, удерживая на месте и убеждая не шуметь. Из воды тенью явился Юта, хотел что-то сказать и тоже насторожился, зная повадки своей собаки.

– Гости у старосты, – одними губами молвил Михр. – Вперед нас пришли.

– Так давай поспешать, – отозвался выр. – Не хочу ещё одного покойника добавлять в счёт, не понимая даже, кто же его убил. Пока наше дознание не дало ни единого ответа. Зато трупов и вопросов, как сельди в косяке, сбитом большой охотой.

– Охотой?

– Рыбалкой, – отмахнулся Юта. – Пошли?

– Просто так? Без разведки, без…

– Не смеши меня, – возмутился князь. – Выра моих размеров, вооруженного, у них точно нет. Зачем тогда разведка? Они заметят меня, понятно. Но они не убегут от меня! Я мокр и быстр. Пока будем думать, уже некого станет спасать. Я пойду вперед. Ты береги Ютти. Это план.

Михр тяжело вздохнул, подхватил пса на руки и нехотя кивнул. Более нелепого вырьего плана не придумать… «Я иду в атаку. Все бегут». Примерно так получается…

Юта уже шёл. Точнее, нёсся по склону вверх, пластаясь по траве и со щелчками выводя клешни из вежливого, мирного сложения, когда они плотно зажаты кромками выступов головогруди. Усы тоже вышли в боевое положение, легли на спину, готовые хлестнуть наотмашь. Михр знал: при таком ударе они рубят человека пополам… если выр имеет размер и силу Юты. Чужой дозорный у окна вскинулся, но тут же снова упал, охнув под ударом клешни. Плашмя, – отметил Михр, поднимаясь на холм. Выживет, но в себя придет нескоро. Дыхание вышибло начисто. Сам он однажды так подставился под удар полумёртвого выра. Давно, когда он ещё был выродёром и убивал. И не мог подумать, что окажется однажды другом выра, нахально шагающим по склону в атаку по следу примятой травы… не вынимая даже ножа из ножен. Зачем? Юта лучше любого оружия.

Выр с разбега налетел на стену, по ней взвился до окна, расположенного высоко, в сажени от травы – дом имел врастающий в землю полуподвал. Оконце брызнуло звоном стекла. Осыпалось бликами осколков. В комнате зашумели и сразу притихли. Михр заинтересованно приподнял бровь. Кто там жив и кто цел? От такого вторжения можно и без удара клешней получить удар крови в голову, не всякий легко примет вид Юты, вошедшего в боевой азарт.

– Михр? – вроде чуть виновато прогудел князь из оконца.

– Как там трупы? – не выдержал серьезного тона ар-клари.

– Водичкой отпиваются, дышат, – вздохнул Юта. – Держи ус и лезь, долго идти вокруг. Опять же, с той стороны тоже стерегут, так мне сказали. Ютти сперва передай.

Ус оплел пса и подтянул вверх, до рук выра. Потом по этому живому канату полез Михр, очередной раз удивляясь прочности и гибкости панцирных усов боевого выра.

В комнате сидели и стояли, не рискуя лишний раз шевельнуться, семь человек. Хозяина, кривобокого и неказистого старосту слободы нищих, Михр узнал сразу. Вежливо поклонился ему. Четырёх огромных мужиков, вытянувшихся в струнку у стены, опознавать не имело смысла: охранники – они всегда безымянны. Куда интереснее хозяева. Два человека средних лет. Один пошире и потяжелее. Второй посуше. Без особо ярких и броских примет. Одеты опрятно, как средней состоятельности обитатели красного города. Разве что шрам у более рослого на шее… И у второго, плотного и широкого, нет пальца на левой руке. Среднего. Такая примета в троснах дворца указана для некоего Клешни, вора, а точнее даже налётчика… Много за ним крови да гнили тянется, с таким и за стол сесть не пожелаешь, зная его дела… Но пока что важнее убийство выра, – напомнил себе Михр.

– Юта, перестань махать усами, даже мне боязно, – попросил ар-клари. Сел на свободный стул. – Здравствуйте, брэми Скрип, уж простите, иного имени не припомню. Мы вас не подвели своим внезапным появлением? Князь несколько разрезвился в воде и стал, как он выразился, быстр и мокр. Мы ни за кем не следили, просто приплыли наобум. Надеясь на ваш мудрый совет.

– Пожалуй, вы кстати, – негромко отозвался Скрип. – Не одни вы надеялись на совет… Но гости, добравшиеся первыми, почему-то сочли возможным запереть в погребе моих жену и сына. Там холодно.

Юта оживился, закинул усы на спину. Уточнил расположение погреба и путь во двор. Тот, кого Михр мысленно назвал Клешнёй, скривился. Тяжело вздохнул, брякнул донышком кружки по столу и обернулся к охранникам.

– Да че, дело ясное, вроде того… Парни, сами там гляньте, что к чему, пока живы. Не то эта глыбина всем мозги хвостом вправит по самую жо…

– Прекрати так разговаривать, – резко поморщился второй, посуше и постарше на вид. – Несолидно… Брэми Михр, как-то мы с вами нелепо встретились. Хотя я искал у хозяина этого дома посредничества именно по указанному вопросу. Он даже с Ларной смог найти общий язык. Это дорогого стоит.

– Чё не ясно? – снова взревел более массивный гость, наливаясь бурой кровью и оборачиваясь всем телом к стоящим по-прежнему без движения охранникам, озабоченным лишь видом и движением клешней выра, до которых не более локтя. – Бабу и пацана в дом проводите, вы, бигли мясные! Вежливо так, лады?

Четверо «биглей» осторожно, едва дыша, протиснулись к выходу. Старший из гостей сердито повел рукой, унимая спутника и призывая к молчанию. Вздохнул, пожал плечами. Опасливо покосился на Юту, явно желающего продолжить веселье во дворе. Выр раздувал уши, прислушиваясь к шуму внизу.

– Клешня, пойди и сам проверь. Извиниться не забудь. Вежливо. И убери ребят со двора. Я говорил, надо приехать в гости, сладкого привезти и попить взвара, как принято среди уважаемых людей, ну зачем ты упёрся? Несолидно. Ар, я уверяю вас, больше недоразумений не будет.

– Брэми Скрип, я готов забрать на север вас с семьей. Хочу вам предложить, – вдруг сказал Юта, сам себе чуть удивляясь, – места у меня на галере. Вы неглупый человек, а мне требуется советник. Не военный, я и так несколько боевит… излишне. Вам построят дом не хуже этого. И никто, уверяю вас, – Юта запнулся, слушая, как по ступеням, спотыкаясь, поднимаются люди. Женщина всхлипывает и охает, ей страшно… – так вот: никто не вломится в тот ваш дом. У нас столица невелика, в ней нет праздно шляющихся чужаков. В землях Рафт хорошо жить. Разве что, зима у нас позлее. Иногда срывается снег, которого не знают здесь. Море делается серое, беспокойное. Так в скалы бьёт, что мы опасаемся смены рисунка береговой линии.

Юта улыбнулся, топорща губный ворс. Скрип задумчиво глянул в разбитое окно. Потом на гостей, нежданных и незваных. Раскрыл ладонь и показал возникший на ней клубок.

– Мне пора в путь, который намотала вышивальщица из нитки прошлого… Я думал уходить уже скоро, на той неделе. Теперь боюсь оставить жену одну, совсем без защиты. Она и так пережила немало, да и сегодня ей досталось страха больше, чем положено любому мирному человеку. Сын ещё мал, ему не лучше. Пожалуй, я готов глянуть на море из окна нового дома. Уговор останется в силе, если вы заберёте мою семью, а сам я прибуду позже? Не знаю точно, когда. Потому что не ведаю, куда меня заведёт нитка. Странно, что и семью она тянет… отсюда. Но так лучше.

– Пусть собираются. – Не оспорил решения Юта. – Можно прямо теперь.

– Мне, право, неловко, что мы создали это беспокойство, – вздохнул старший из гостей, изо всех сил пытаясь вернуть беседе тон мирный и вежливо-безразличный.

– Слушай, – потихоньку начал злиться Михр. – Заткнись, а? Если бы ты мою бабу сунул в подвал, я бы не назвал это беспокойством. Ты что себе позволяешь в моем городе? Я тихо и мягко разбираю то, что могу разрубить грубо и быстро, не думая о пролитой крови. Я предаю вас суду строго по закону. Я ваше золото, на крови замешанное, ещё и намеревался вам оставить… И что в ответ? С жиру бесимся, доброты не понимаем? Так можно по другому. Как Ларна начинал. Без топора в город и не выходил!

– Все ценят ваше уважение к закону, – быстро отозвался гость. – Наши деньги… они целы? Люди не спят… Что будет завтра, я даже думать не хочу. Поверить не в силах, что недотепа и бабник мог украсть что-то значимое. Но сундук видели в его доме!

Юта сердито булькнул и стал протискиваться в коридор, изгибаясь и вдвигая панцирь под углом, так, что правые лапы опирались на стену. Наступила тишина, в которой плачь женщины сделался отчетливее, как и шум с руганью внизу, во дворе. Выр исчез из комнаты, топот его лап сместился по дому сперва вниз, где сразу смолкли голоса. Чуть погодя лапы снова затопотали вверх по лестнице. Ютти заскулил, ловко дернул зубами петлю ремня, привязанного к ножке стола, и убежал следом за хозяином. Потом донесся голос Юты, выр рассказывал размеренно и спокойно о соснах над морем и виде со скал на родную бухту, самую красивую в мире. Что-то застучало, упало, сдвинулось, как будто в комнате торопливо, не думая о порядке, перебирали вещи. По коридору прошелестели легкие шаги.

Жена Скрипа появилась в дверях. Михр удивленно потер лоб. Милая домашняя женщина, пожалуй даже красивая, только худенькая, словно кормили её плохо… Глаза красные – плакала. На руке свежая ссадина: не иначе, в подвал толкнули грубо. Да и синяки от пальцев остались, уже видны. Тёмные глаза глянули на мужа с какой-то отчаянной надеждой.

– Ты правда согласился? Уезжаем?

Бывший староста слободы вздохнул, оглядел добротные стены, усмехнулся, от чего лицо исказилось болезненно некрасиво. Столько сил вложено в постройку, как добывались деньги и какой ценой оплачивалось это место с красивым видом и приличными соседями… Не сбылись ожидания, нет покоя и здесь.

– Правда, – вслух подтвердил Скрип.

– И можно прямо теперь?

– Ты ведь рыбку солила, цветы сажала, – вздохнул Скрип.

– Вот пусть гости рыбкой хоть подавятся, – глаза женщины снова наполнились слезами. – Один бочонок сразу забрали, не побрезговали. И на цветах потоптались. Да лучше у выров жить, они больше люди, чем эти.

Она прислонилась к стене и заплакала. Гость вздохнул, пожал плечами, сознавая неудачу своего подхода к посредничеству. Юта тяжело протиснулся, постепенно вывалился из коридора. Положил на пол мешок с вещами, наспех собранными хозяйкой.

– Если не возражаете, я через окно выйду, – осторожно уточнил он. – Стены я царапаю, и пол. Тесновато. Ваша жена так испугана, хочет уехать немедленно. Вы не сердитесь, с вырами подобное иногда случается: мы неосторожно лезем в чужой дом и разрушаем его… Пожалуй, я заберу мешок и провожу брэми с сыном до самого порта. На галере есть каюта, просторная. Поживут там. Михр, прости, но без меня, – Юта виновато глянул на ар-клари, – вы скорее договоритесь. Останусь – точно сомну хоть кого.

– Погодите, а сейчас-то где мои люди? – нахмурился гость, опасливо вслушиваясь в тишину ночи.

– Полагаю, – тихо и серьезно сообщил выр, – бегут в сторону городских ворот… я их по мере сил воспитал. Но удалялись они быстро, так что мне почти сразу надоело преследовать, я вернулся. Мне кажется, они сюда не явятся ещё долго. Михр, я скажу охранникам на воротах, что ты здесь и что надо прислать пару-тройку верховых и запасного страфа под седлом.

Юта подхватил мешок и нырнул в темноту за окном, как в воду – отвесно. Женщина качнулась от стены и подошла к мужу, упала на колени, заглянула в лицо.

– Не ценю я твоих забот. Прости. Такой дом у нас славный… а я вот собралась и ничего мне тут не надобно. Сердишься?

– Принимаю, как ещё одну странность клубка вышивальщицы, прилипшего к руке, – усмехнулся Скрип. – Иди с выром, с ним точно уж – спокойно… Я уеду до рассвета. В одном князь Юта прав, разгромил он наш дом. Такие были толстые и прочные бревна, я и не замечал, сколь шатко всё прочее. Надеюсь, в новом доме будет иначе.

– Мы станем ждать тебя.

Женщина встала и пошла из комнаты, более не оглядываясь. Михр сердито глянул на гостя, внёсшего в разрушение дома Скрипа куда более весомый вклад, чем Юта с его вырьей непосредственностью. Вор презрительно усмехнулся. Он-то полагал, что слабым в городе не место. Если бывший староста нищих утратил хватку, сдал – пусть убирается. До чего дошёл: жена ему указывает, как жить.

– Михр, я оставлю тросн для брэми Тингали, – Скрип задумчиво потёр затылок. – Хочу её попросить сделать хоть одну вышивку ворам. Интересно, чем они заплатят? Я лишился всего и постепенно сознаю, что вполне нелепо и окончательно глупо – доволен… Не так я жил. И не того опасался. Ещё немного – и я потерял бы свою семью. Пусть она вышьет им хоть один платок, или пояс, что ли. Теперь я осознал, что она называла новым законом шитья. Платят все, вот так. Пусть не боится шить. Даже от шапки-невидимки не будет вреда… равно как и пользы, каких ждут.

– Пока что нас интересует золото, – вернулся к теме встречи вор. – Наше золото.

– Кух был у вас на содержании, когда распоряжался в городе? – уточнил Михр.

– Сложный вопрос. Отдавали ему долю, он улаживал дела с шаарами, в судах посредничал, ещё много разного, порт был весь под ним, – оживился вор, нащупав понятную тему разговора. – Несколько раз он заказывал крупные кражи и сам наводил на нужных людей.

– Он знал, у кого хранится золото?

– Кух? – поразился вор. Помолчал, с запинкой сомнения ответил: – Н-нет, невозможно! У Красавчика нашли, а хранил… не важно, он из города сгинул ещё днем, пока мы не знали ничего и не успели ничего.

– Красавчику золото подбросили. Кто – не знаю, но Кух ему предлагал сделку и вымогал услугу, пугал вашим гневом и вашей же местью. Сейчас в сундуке двадцать тысяч с небольшим. Кто-то разделил деньги и забрал часть себе. Сразу, ещё до начала всех бед, – нахмурился Михр. – Бери тросн и пиши. Золото из дома Красавчика получите при исполнении всех условий, какие перечислю. Пока оно будет храниться в казне дворца, я сам опечатаю сургучом сундук. Законно получите, как награду за сведения. Не дергайся, иных сделок не будет, тросн подпишу у ара Шрона. Если старый выр будет через год в силе, деньги вам вернут без звука. Если нет… тогда вы сами виноваты. Первое условие. Вы, воры, не имеете с вырами никаких дел. Скажем, в течение года. Не берёте заказов на выров, не воруете для них и по их наводке, не лезете в дела дворца ни прямо, ни косвенно.

– Очень нам надо туда лезть, – поморщился вор, вписывая требуемое в тросн.

– Второе. Вы своими способами выясняете всё, что известно о пути и гибели выра-курьера. Кто его встречал у слияния каналов, кто заказывал чёрную таггу, когда. Кто видел курьера, от самой Ценнхи и до места гибели. Были ли настоящие свидетели. Ночью у вас немало глаз и ушей в городе. Расстарайтесь.

– Сделать можно, – согласился вор.

– Третье. Вы сообщаете мне обо всех ночных передвижениях выров и их людей в городе, тайных и странных. Допустим, раз в три дня передаете тросн с записями. Нет новостей – так раз в неделю. Если к вам обратятся выры или их посредники за любой помощью и с любым заказом, я буду поставлен в известность об этом незамедлительно.

– Они не нашего круга, их заложить – даже занятно. Допустимое условие. Но если мы чего-то не заметим… случайно, не обессудьте. Мы ведь не только вырами заняты.

– Понимаю. Последнее, четвёртое. Пожалуй, как уточнение первого: ваши не воруют у выров и не пытаются их убить любыми способами. Месть, золото или что-то ещё, не важно. Просто выры для вас не существуют. Никакие.

– Вовек бы их не видеть, – искренне отозвался вор, припомнив появление Юты в комнате. – Это все?

– Полностью. Вы днём решите между собой, допустимы ли условия. Я днём то же самое оговорю с аром Шроном. Впереди очень сложный год. Хотелось бы получить тишину и покой хотя бы с вашей стороны. Со своей могу сказать: среди выров есть всего несколько, всерьёз расценивающих людей, как равных. Вы можете получить очень заманчивое предложение от гнилых аров. Но вы должны понимать, они не намереваются исполнять обещаний. Вас используют и выбросят в грязь. И самое последнее. Если вы не исполните условий, ваше золото будет истрачено до последнего полуарха на то, чтобы привести в порядок гостевую слободу.

– Как это прикажете понимать?

– Да как пожелаете, так и понимайте, – безмятежно улыбнулся Михр. Обернулся к хозяину дома. – Пожалуй, мои дела здесь завершены. Вы приготовили письмо для Тингали?

– Два письма, – кивнул Скрип. – Это для вышивальщицы. А это я вас попрошу передать указанному вот здесь человеку. Дом дарю ему. Может, сложится у него жизнь получше моей на этом месте. Страфов я заседлаю быстро. Подождите, провожу вас до ворот, всё не пешком…

Вор закончил писать второй тросн, точно повторяющий текст первого. Снял с пальца перстень, повозил в мастике и отпечатал след на обоих троснах. Поставил рядом невнятную закорючку. Потребовал, чтобы Михр тоже расписался. Кивнул, свернул свой тросн в трубку и удалился, не прощаясь. Ар-клари тяжело вздохнул и уронил голову на руки. Хотелось спать. Усталость навалилась вдруг, сразу. С ней пришло безразличие ко всему. Скрип ушёл. Заседлал страфов, вернулся. Суетливо собрал покушать, прохромал до погреба и снова вверх по лестнице – нацедил холодного пива. Выложил на блюдо разделанную солёную рыбку, нарезав тонкими красивыми ломтями. Как малого ребенка, накормил ар-клари, чуть не с ложечки.

– Спасибо, – улыбнулся Михр, чувствуя себя несколько лучше. – Так накатило… Хоть ложись на полу и спи, никто не добудится.

– Во дворец вам надо ехать, передышку себе дать, – укорил Скрип. – Отоспаться и снова за дело приниматься, на свежую голову. Вы уж знайте, нелады мои с ворами – они понятные, я ведь народец-то свой надвое поделил. Те, кто по закону жить не пожелал, осели в гостевой слободе. Мои «слепые» всегда были лучшими наводчиками… Только их не спрашивали, того ли им надобно. Теперь вот я дал выбрать. Разве такое воры легко простят? Невзлюбили они меня. Зато староста у нищих отныне настоящий, уважаемый и законный. Близ рыбачьей слободы он своих разместил. Я вчера днём поговорил с ним. Если наши что заметили, сообщат. Работают они и в белом городе, и в красном, и в порту, и под самыми стенами дворца. Кто носит тросны, тех уж всяко отследят. Юте ар-Рафту ещё раз передайте от меня благодарность. Вот уж кем не думал и не мечтал стать, так княжьим советником…

Скрип осторожно улыбнулся, поднялся из-за стола. Михр кивнул, с интересом проследил, как кривоплечий человек усердно моет посуду и расставляет по местам. Хотя сюда уже не вернется… Кто долго мечтал о доме, тому невозможно, наверное, в беспорядке его бросить. Скрип снова ушел. Его шаги хромали по комнатам, двери одна за другой плотно прикрывались: хозяин прощался с жильём. Вернулся, держа под локтем свободной от костыля руки небольшой узорный ларец. Настороженно глянул на ар-клари: как ещё воспримет новый разговор?

– Не взяла его моя жена, торопилась. И оставлять не хочу. Может, вы согласитесь принять на память? Мне кажется, она всегда боялась, что эти вещи получены от воров, принимала, улыбалась и в ларец складывала, надеть ни разу не надела… Зря, всё до последней шпильки честно куплены, иного ей не дарил. Но объяснять и спорить тоже не пробовал.

Михр улыбнулся, радуясь тому, что его затея с подарком жене так славно сама собой упростилась. Поблагодарил, принял ларец. Зашагал по ступеням вниз. Оба страфа оказались пегими, но достаточно рослыми и сильными. Такие как раз хороши для дороги: и цены вороного не имеют, и хозяина не подведут. С места взяли ровной неторопливой побежью. Михр в седле снова задремал и очнулся, лишь разобрав звук движения встречающих – городской стражи, отправленной Ютой. Спрыгнул в траву, ещё раз простился со Скрипом, пожелал удачного поиска того, к чему тянется нитка. И благополучного возвращения домой – на север. Бывший староста столичных нищих улыбнулся, оглядел охранников и ар-клари.

– Вот уж не думал, что меня кто-то станет провожать в дорогу… тем более желать удачи. Спасибо. Так уезжать куда приятнее.

Он пристегнул к кольцу за седлом повод вьючного страфа. Раскрыл ладонь и позволил клубку скатиться в траву. Серая нитка ночью выглядела воистину волшебной, она словно чуть-чуть, едва заметно, светилась. Или зелёное серебро луны в волокнах путалось? Не разобрать. Клубок дрогнул и покатился. Скрип шевельнул повод страфа, отправляясь в путь… Ему долго глядели вслед. Потом Михр задумчиво кивнул.

– Так. Вы трое, поезжайте в его дом. Без присмотра негоже оставлять жильё, покуда новый хозяин туда не заселился. На воротах я скажу, чтобы вас сменяли, как обычный дозор.

Ар-клари зевнул, нехотя взобрался в седло подменного страфа и погнал его домой. Сперва к воротам, а потом и во дворец.

Как он и предполагал, жена спала в кресле, склонившись над недоделанной рубашкой. Видно, ждала всю ночь, умаялась… Михр поднял её на руки, перенёс на кровать и уложил, постаравшись не разбудить. Поставил рядом стул, на него – ларец. Раскрыл. Покачал головой. До чего упрямые попадаются бабы! От такой красоты отказаться, заподозрив воровское её происхождение… Ар-клари порылся в ворохе солидно шуршащего серебра с камнями, перебрал несколько узких золотых змеек сложного плетения. Подцепил браслет северной работы, тяжёлый, створчатый. Приладил на руку своей жене. Забрался на кровать и заснул с чувством исполненного по мере сил долга перед всем светом – от Пряхи и златоусого до родной жены.

Глава шестая.

Тингали. Что такое семейное счастье

Не ведаю, что иные рассмотрели, когда Кимочка шагнул от нас прочь по песку и дёрнул нитки с вышивки… Я уже у всех спросила. Нет, не помнят толком. Уж точно они не ощутили сполна страха, какой мне достался. И так едва жива лежала, нитками души поделившись. Всё, что накопилось для леса, отдай, – так велел брат. Я и отдала. С корнем вырвала, с болью, без остаточка. Словно в душу впустила пустыню эту сыпучую, жестокую к нам, людям. В ней жар и холод равно недружественны живому. Да если бы только они! Как нитки я вырвала, что-то во мне изменилось. Словно я надломила себя… Нет, не так. Скорее я сделалась вроде выра, линяющего и лишённого на время своего панциря. Нахлынула беззащитность – хоть кричи. Я бы и кричала, да только Ларна, спасибо ему, рядом сидел и держал за руку. Хорошо держал, крепко. Как родной. С ним страх не имеет надо мной полной власти, Ларна меня не отдает сомнениям, как скала не отдаёт траву на растерзание буре, прикрывает и тенью от зноя одаривает.

В моей оголенной беззащитности имелась и своя польза. Все ощущения обострились до предела. Я обычно как канву вижу? Одним лишь наитием, словно бы в тумане. Более на ощупь, чем взглядом. Отдав нитки и ослабев, я обрела чуткость. Всей кожей, всеми этими утраченными и ещё теплыми нитями души я вплелась в мир… Он кричал и стонал. А я слышала и тоже страдала.

Страшна была пустыня вне круга, быстро обозначаемого и выделяемого нитками, вырываемыми из вышивки.

Пустыня колыхалась и дрожала, как марево жаркого дня. В ней оставалось всё меньше надёжности закона мироздания, должным образом скрученного Пряхой из кудели изначального. Я это первый раз ощутила не так давно, по осени. Поняла хоть на миг, в чем её работа состоит, когда проводила Шрома в глубины и глянула на канву словно бы извне.

Мир огромен и непознаваем. В нем всё есть, и даже такое, что людям никогда не будет доступно, слишком оно чужое нам. Не враждебное даже, просто иное. Пряха из кудели неявленного бережно выбирает тонкие волокна и скручивает их, создает годный для нас закон. Чтобы вода была мокрой и насыщала при питье, чтобы солнце грело, но не сжигало, чтобы воздухом дышалось легко. И совсем уж непонятное мне, неумехе, она тоже даёт. Суть явленному определяет. Вес камню, мягкость шерсти, теплоту улыбке. Миру закон и людям – тоже. Далее уже Ткущая нитку принимает в работу и даёт нам ровную канву, чтобы небыль отделить от были, но не лишить нас радости веры в чудо и вдохновения мечты.

Сложно? Пожалуй. А вот рассветная пустыня была пугающе холодна и чужда. Канва в ней расплывалась гнилью, лохматилась рваными прядями основы. Колебалась, впитывая быль и просеивая её песком в изнанку свою – в неявленное. Где и закона нет, и жизнь ещё не рождена. Там безвременье, но иное, чем в Кимочкином лесу. Какое-то последнее… Крайнее.

Когда брат шагнул на гнилую канву, душа моя отозвалась болью, словно я собрала его в последнюю дорогу, нитками не одарила, а вооружила на бой. Безнадёжный и все же неизбежный. Он сеял траву, всходящую ростками безвременного леса. И сам всё глубже проваливался в канву, позволял ей впитывать себя и менять. Сдирать с плеч человечий облик, уже приросший крепко и мною любимый, родной до последней чёрточки. Только в зыбкой гнилой канве он уцелеть не мог.

Ким шагнул прочь и сам себя отдал прошлому. Позвал безвременье, к деду Сомре обратился, корни леса потянул… Упросил их канву заплетать по мере сил и держать закон явленный, чтобы и наша лужайка зелени была цела, и то, что рвалось и угрожало, не добралось до нас, не втиснулось в щель, не испоганило мир. А если и явилось, то пусть могучим и опасным, но хотя бы – постижимым, подчиняющимся нашему закону.

Ларна мне сказал, что видел Кима, идущего вниз с холма. Человеком видел, только тень его выглядела необычно. Лохматой и слишком уж большой. Я иное чуяла. Ничего в нём прежнего не осталось. Сгинул мой заяц, веселый и беззаботный. Пропал знакомый мне гибкий пастушок, потому что заросла тропинка в детство, он отвернулся и ушёл совсем. К новому ушёл. Непосильное дело взвалил на плечи, взрослое и большое…

Может статься, все мы не одну жизнь проживаем, если решаемся меняться и расти – как выры. Сбрасывать старые панцири, слабые и малые. Наращивать новые, годные для куда более серьезного испытания. Если так глянуть, так что я делаю – вышивальщица? Я помогаю людям линять… Я сшила пояс Ларне, мечту ему обозначила. И он пошёл в новый путь, отвернулся от прошлого и многое оставил за спиной. Ценил славу и забавлялся тем, что равных ему нет в бою. Азарт видел в причинении смерти и возвышении своём над поверженным врагом. Находил интерес в золоте и власти, даруемых страхом. И что? Отвернулся и всё отдал.

Мой поясок – только малый светильничек вдалеке. Не дает он силы пройти путь перемен и даже не облегчает дорогу. Способен только обозначить направление и каплю надежды заронить в душу. Сшила я его, справилась, – значит, есть впереди то, к чему человек втайне от себя самого стремился. Существует и достижимо. Но видеть свет вдали и добраться до окошка, где он теплится – не одно и то же… То-то и оно! Я не указываю коротких дорог. И легких тоже. Мои подарки – ох, как дороги они в оплате! Сильным они в пользу, а слабым, Ларна первым понял, вышивка вроде камня на шее. Согнет к земле или вовсе утопит.

Киму я вышила совсем особый пояс. Много раз думала и пыталась понять: зачем он такой? Вот мой заяц, рядом, уже десять лет рядом и кажется – в том не будет перемены. Он за мной, непутевой, даже из леса вышел против воли деда Сомры. Отвернулся от жизни, в которой нет счета годам. А я сшила опушку дубравы и зайца, бегущего обратно в лес! Себя-то Киму не обмануть, да и меня тоже. Почему в узоре заяц стремится в лес? Да знаю я, не хочу знать, а вот знаю: душа Кимочки трудно разворачивается к людям. Смотрит он на нас чуть со стороны. Мудрый, лукавый, внимательный… сказок у него полное лукошко. Сидит на опушке, у самой кромки тени Безвременного леса, и спиной свой ощущает родной лес, и шёпот его слышит, и поддержку его принимает… Не находит силы ни меня бросить в мире, где так много угроз, ни отказаться вовсе от надежды однажды вернуться туда, где был полновластным хозяином лесу. Рвётся надвое и страдает.

Я поясок сшила и обе дороги указала в нём, так мне теперь думается. Зайцу – в лес возвращение. Киму же, если он человеком желает стать, иной путь – к людям. К дому своему, к теплу душевному и малому местечку в мире, откуда он не сможет глядеть на нас со стороны. Сам таким же станет, обрастёт каждодневными заботами. Захочет ли? Не ведаю. Марнице надо о том думать. Не зря я, сама того сознательно не разбирая, сшила цветки розовые да лиловые, зайца отгораживающие от леса… Сильное шитье получилось.

По дорожке моего вышитого пояска Ким и шагнул на гнилую канву, по ней и ушёл, не опасаясь зыбучей хмари неявленного. К лесу родному потянулся, силу его призвал и сам в него влился.

Человек может что? Нелепой железкой клинка размахивать. Ким иное вознамерился сделать, непосильное. Южные люди убили свои сказки. Свою воду отдали песку сухому, свою душу развеяли в труху. Изошли целиком на злобу. А злоба да месть не дают ростков, не зовут весну жизни, они – засуха. Вот пустыня и умерла. Смерть её стала последней сказкой, кошмаром, затянувшимся надолго и опасным, разрушающим саму канву. Закон по волоконцу начал распадаться. Жизнь и смерть – два начала. Не враги они, просто противоположности. Но вышивальщики юга, древние и неразумные, потянули из пустоты своих гнилых душ белые нитки. Белые – не пропитанные краской живых мыслей и чувств, стремлений и надежд. Ничего в них не было, кроме лжи. Кроме насмешки ничтожеств, возомнивших за собой право решать и судить. Ах, доброта? Да полноте, нет её в мире, золото купит вам больше, оскудела рука дающего. Ах, любовь? Ха-ха, во всяком городе той любви ночью на улицах пруд пруди, и золото не надобно, серебра хватит для оплаты. Дружба? Ну да, по общей выгоде или против общего врага…

Если не оставить людям права примириться с врагом, права отдать без надежды на возмещение, права принять удар, сберегая более дорогое, чем жизнь – оскудеет канва наших надежд. Оскудеет, истончится и лопнет. Ткущая посмотрит на мир людей, выбравших самые простые дороги и отказавшихся расти душой – и отвернётся. Мало ли у неё иных дел? Может, наша канва далеко не одна в работе. Да и Пряха… Зачем тратить пряжу на нас, отказавших нищему в куске хлеба, на восход взирающих без радости и улыбки?

Без внимания Пряхи и Ткущей, иных, им подобных, мир станет гнить да тускнеть. Ну и что? Канва растреплется. Впитает людей, растворит саму память о нас. И тогда высшие дадут миру новый закон. Заселят иной край теми, среди кого найдутся умеющие радоваться солнцу и находить красоту в капле росы. Живые должны быть способны оставаться разными и уважать различия…

Мой Ким ушёл по тропочке к лесу, чтобы там взять силу и залатать канву. Потому что он полагал: мы пока не так уж и плохи. Мы умеем быть людьми и вырами, интересными Пряхе и Ткущей. Мы взращиваем в душах надежды, и готовы выбирать очень трудные дороги. Ким спускался с холма… и я не могла его рассмотреть толком. В нём жил день, наше право приходить в мир. А снизу, из прорехи канвы, вспоротой и висящей белыми рваными нитками лжи, поднималась тьма последней ночи.

Не знаю, можно ли выдержать такой бой одному. Я половину сказанного сама придумала, я ведь не так умна, чтобы знать наверняка… Я только ощущаю нитки, порой сшиваю их в новый узор, угадывая его по мере сил полно и верно. Только по-моему, жизнь и смерть не могут пребывать во вражде. Они – две половинки закона нашего мира. Им полагается чередоваться, как сезонам года. Кима все полнее затягивало в канву, он становился частью поединка, не имеющего конца, вечного. И я с ужасом смотрела на то, что не могла изменить. Ким врастал в пески, рассыпался в пыль и возрождался, чтобы мы сохранили право на свой закон. Он согласился заплатить слишком высокую цену. Безнадёжную для себя.

Но потом Вагузи выпросил у меня платок и вмешался. У людей есть право говорить за себя. Не все на юге гнилые! Толковые люди сберегли сказки и душу не иссушили. Им по силам раскрашивать новым узором белые нитки жадных мстительных глупцов минувшего времени. Оживлять надежду и выплетать из неё небыль, канву для были…

Всё это я думала, когда нас жёг день.

Первый в моей взрослой жизни день без Кима. Я почти бредила, я ощущала себя старым деревом с огромным дуплом. Моя душа опустела и не могла принять свою пустоту. Как мне жить в мире без Кима, пусть и зарастил мир на сей раз свою рану, прореху в канве? Как мне принять то, что брат ушёл в лес едва живой, потрепанный боем, забывший то, чем жил вне опушки безвременья? Куда идти нам всем? Я шила пояса и пыталась восстановить порядок, нарушенный давным-давно. Но сама-то я шла по тропке, удобно выплетенной Кимом. Он был моими совестью, мудростью, смелостью. Он – вся моя семья, наконец! Куда теперь деться? Как найти силы встать и идти, когда вечер погасит ярость светила? Что исправлять? Ким, теперь я твёрдо знаю, тоже шил. Нитками своей души он обозначал нам дорогу. Мы не задумывались, пользовались и забывали благодарить…

Кимочка как-то раз сказал, завершив одну из своих сказок: люди не ценят того, что ещё не утратили. И это порой делает их несчастными и слепыми, и хуже того – жестокими. Я брала у Кима и не возвращала. Я даже, стыдно сказать, злилась, когда он пробовал уделить самое малое внимание Маре. Хоть плачь. Только жарко в пустыне и так сухо – слез нет. Горло кашлем заходится.

В ранних сумерках я, как сказали бы выры, пересохла в своём отчаянии до последней крайности. Мне уже почудился шуршащий ток песка, насмешливо поглощающего меня, не способную жить в одиночестве утраты. Но оказалось, песок шумел по иной причине. Он чуть смещался под ногами нашего проводника.

Я сморгнула от недоумения: да точно, он! Вагузи…

Вышивка на платке Вагузи за время боя выцвела до неразличимости. Превратилась в едва заметную игру полутонов, зато эти узоры менялись и жили – постоянно. Он сел рядом, улыбнулся, блеснул белыми до голубизны зубами.

– Ты же ушёл к Пряхе, – шепотом уточнила я.

– Слишком далеко туда добираться, я сунулся было, но глянул: Ким тут один, плохо ему. Опять же, о чем можно просить женщину, если ещё не расцвел сезон дождей и танцы не объявлены? – нахально подмигнул проводник. – Я взял палки и побежал убивать тьму. Хорошо убил. Надёжно. Вузи остался доволен и согласился снова быть с нами.

– Ты сейчас здесь, точно? – ещё сильнее засомневалась я.

– Здесь. Точно, но не знаю, я ли, – он снова блеснул своими бесподобными зубами. – Проводник вам не понадобится, мой вузиби выведет вас, куда следует. У меня теперь очень много дел, я, пожалуй, и не вернусь в прибрежные земли до сезона дождей. Так и скажи ару Ронге. Он пусть передаст моему племени. Я служу Вузи. Я, как верно заметил Ларна, его колдун. Мне нравится колдовать! Ким научил меня.

– Ким?

– Конечно! Самое сильное колдовство – оживление душ людей. Он умеет. Я учусь. Надо много сказок сделать и вплести в жизнь. Чтобы дети росли и зелень наступала на пески. Чтобы тут опять наполнилось озеро и большая река потекла от дальних гор на юге. Я знаю, там горы. Я туда бегал и ещё пойду. Белые вершины, с которых вода не стекает, она называется – лед.

– Без вузиби пойдёшь?

– Зачем мне, сыну Вузи, пусть и приёмному, – хитро подмигнул он, – ящер? Сам не без хвоста… Когда он мне нужен или когда просто хочется побегать. Зря ты не согласилась в жёны пойти. Мое озеро будет не хуже северного Безвременного леса. И красиво, и пустыне в пользу, и её людям в радость. Тебе от деда Сомры привет.

– Так ты… умер? – ужаснулась я.

– Ушёл в канву, – он широко распахнул свои глазищи, огромные и нахально-веселые. – Здесь всё иначе, мне нравится. Ты на память не жалуешься? Тогда слушай дальше. Передай старшему Вагузи: хватит всем дурить головы! Пусть танцует под дождем и берёт себе жену, которую давно выбрал. Откуда у колдуна сила, если он один по песку бродит и сохнет? Еще передай: дожди будут длинные, пусть готовятся. Из низин уходят всерьез, ценное уносят на холмы. Пищу запасают впрок, на месяц хотя бы. Перемены не проходят без осложнений. Первые годы будут трудными. Зато после жара отодвинется, давая место для жизни.

– Как мой Кимочка? Он уцелел?

– Ты отпусти его, это твоя часть платы – взрослеть и самой учиться переставлять ноги. – Вагузи снова улыбнулся. – Но я большой колдун, главный на юге. Я помогу тебе, добрая нхати. Ты мне подарила платок. Я тебе подарю палку. Чтобы училась убивать в себе тьму.

– Ага, сама я той палкой и убьюсь.

– Это сильная палка, моя, колдуна и сына Вузи, – важно пояснил проводник. – Копьё. Хочешь, так зови – копьё. А хочешь – палка… Сложная вещь. Сильная.

Вагузи пошарил в песке и вытащил легкую палку. Три локтя длины, вся лаком покрыта, золотистая, суставчатая, в сплошном черном рисунке танцующих ящеров. С красивыми бронзовыми наконечниками, круглыми, блестящими. Я сразу почему-то представила, как Ларна меня учит, и как я этим вот шариком получаю по затылку, да так крепко, что звезды вижу в ясном дневном небе. Сероглазый щурится и насмешливо поясняет в своей любимой манере. Мол, надёжный ты человек, Тинка. Нет в палке колдовства, а ты все равно искрами из глаз сыплешь, обратное норовишь доказать, чтобы не обижать хорошего человека Вагузи, подарившего безделицу.

– Спасибо, – неуверенно поблагодарила я, заранее почесав затылок.

– Если стукнуть по песку, может статься, явится ящер и довезёт, куда надо, – предположил Вагузи, и в его темных глазищах заплясали рыжие закатные смешинки – солнечные блики. – Но может и не явиться. Я большой чёрный колдун, я извозом не занимаюсь. Только важной помощью, в крайней нужде. Зато если и не по песку стукнуть, но в большой беде пребывая, тоже подействует как-нибудь. Так что учись убивать тьму. Ларну попроси, это важно.

– Что значит, как-нибудь подействует? – насторожилась я. – Ох, болтун ты!

– Я только учусь плести сказки, – не смутился проводник. – На твоей участи и проверю, как мои слова отзовутся, какое эхо дадут. А пока прощай, пора мне. Гляди, как закат прожарил у пустыни спину! Красота. Побегу, южных людей навестить хочу. – Он отвернулся, гибким танцующим шагом заскользил в закат, стал чёрным узором на горящей бронзе запада. Уже неразборчиво, словно вслух разговаривая с собой, добавил: – Мир-то велик! Изрядно велик, мы все лишь часть его, есть и другие земли. Кое-где вымер люд, а вот за горами ещё живут. Помогать надо. Плохо там, сыро и холодно.

– На юге – холодно? – опешила я.

Глянула в спину Вагузи из-под руки, щурясь и часто смаргивая. А спины-то человечьей и нет… Только ящер течёт по склону холма, алый с золотом он, и рядом бежит, не отстает, его чёрная гибкая тень.

– Ларна! – охнула я.

И прикусила язык. Крепко же я берусь за ум! Взрослею, самостоятельно переставляю ноги, как же… Едва слезла с Кимочкиной шеи, как выискала себе нового защитника. Да такого защитника, что имя само лезет на язык. И произнести чуть неловко, по спине опять мурашки поползут от простого ожидания его взгляда, странного, пристального. Глянет – под руку нырнуть захочется или носом в плечо уткнуться. Только разве это дело? Кто я ему, чтобы помыкать, как родными не помыкают? А только без него ещё хуже, чем без Кимочки…

– Что тебе, беспокойница? – зевнул Ларна, пристраиваясь рядом и протягивая чашку с водой. Глянул на палку и удивленно дрогнул уголками рта.

– Вагузи подарил, сказал то ли палка, то ли копьё. – Ответила я на невысказанный вслух вопрос. – Он тут был. След есть?

Ларна покачал головой, потом указал на палку и расхохотался.

– След есть. И ещё будет! Тинка, отметится синяками след, как я не догадался! Велел убивать тьму? У меня брать уроки?

– Да, – признавать сказанное колдуном не хотелось. Ларна ведь про синяки ничуть не ошибается, наверняка. – Ящером убежал… Ларна, я что, за день перегрелась и невидаль вижу? Здоровенным таким ящером, вон туда юркнул – и сгинул.

– Тинка, – Ларна посерьёзнел и плеснул ещё воды в чашку. – Ты постоянно невидаль видишь, разве не так? Ты думаешь такое, что иным не влезет в голову. Я полагал раньше, что на жизнь надо глядеть проще. Мысли мои были короче, а сомнения я считал признаком слабости. Искал третью силу, злодея-колдуна, чтобы зарубить его топором, просто и без затей. И что? Я нашёл колдуна! Сильного, злоязыкого, с темной кожей и хитрющими глазищами… дрался с ним, вот след на руке. Но убивать не пробовал. Он мне почти что друг. Я теперь тоже много думаю, Тинка. И невидаль вижу. Мне нравится моя новая жизнь. – Ларна хитро подмигнул, отчего я сразу насторожилась, ожидая подвоха. – Ты что вышила мне на поясе? Обещание дома, котят да клубки…

– Но я только…

– Тинка, не оправдывайся, рановато, – он уже открыто смеялся. – Ты что городила про невидаль? Ящеры в пустыне – это обычная быль. Настоящая небыль – я без топора и в собственном доме. Тинка, я даже примерно не могу представить, чем занять выродёра Ларну, чтобы он имел мирный достаток и не скучал. Не подскажешь?

– Понимаешь, я ведь шью, когда ещё и мысли словами не обросли!

– Во-во, не обросли, – вздохнул он, покосился на меня опасливо. Отвернулся, глянул в закат. – Вузи тоже не думал, что явится в мир в новом воплощении, что начнет сказки выплетать. Тинка, учти: я не потащусь ради всех котят мира в Безвременный лес, я тут желаю жить. Чтобы дом был из сосны с запахом смолы. Чтобы берег рядом и море…

– Разве это зависит от меня?

– Почему бы и нет, – на сей раз насмешка в голосе сделалась очевидна. Ларна повернулся к северу. – Север там, и море там, и сосны там. Значит, нам – туда! Брэми Тингали, хватит ныть и поджимать хвост! Вставай, собирай навес. Наш бестолковый проводник сгинул, мечтая о танцах и синеглазых девках, коих он, как мне думается, будет забалтывать теперь сказками наглее прежнего. Но нам-то кто укажет тропу к лачуге Барты?

– Он сказал, его вузиби отведёт, – припомнила я.

– Непутевая вышивальщица, вот что следовало говорить прежде всего иного, – назидательно укорил Ларна.

Нацедил миску воды с настоем трав из пузатого кувшина, сберегающего прохладу и каким-то чудом ещё не разбитого за дорогу. Кликнул Малька, пошёл будить и поливать Хола, едва живого и, как и во все прежние дни в песках, после дневной жары утратившего способность двигаться и даже толком осознавать себя. Надо отдать ему должное: не жаловался ни разу. Хотя о море и прохладе тосковал люто… Сегодня, сверх того, полагал себя виновным в бедах минувшего вечера.

– Хол предал всех, – хрипло булькнул он, напившись и смочив дыхательное горло. – Хол погубил Кима, он не достоин более называться полным именем. Он позор своего рода, да… Ему следует высохнуть здесь, в наказание.

– Каждому бы роду – да такой вот позор, с руками б отрывали, – заверил Ларна. – Не причитай. Тинку я воспитал, теперь примусь за тебя. В пески так далеко не забирался даже Ронга, хотя ему напекло до красноты панцирь ещё в детстве. Но ты пошёл, и до сих пор не сделался никому обузой. Это подвиг.

Хол осторожно приподнял из глазниц влажные, покрытые свежим маслом, стебли глаз. Обратил взор на Ларну, стараясь рассмотреть насмешку в сказанном. Не нашел её и чуть успокоился. Повернулся на бок, подставляя брюхо для увлажнения. Шевельнул жабрами, процеживая выливаемую в щель воду и хоть немного увлажняя их.

– Не подвиг, я просто терпеливый, – осторожно уточнил он.

– К морю поворачиваем, – обнадежил северянин. – Домой, так я полагаю. Не наш это край, Хол. Верно?

– Да, – шепнул выр, тоскливо оглядывая холмы песка, рыжие в подпалинах теней. – Не поверите, я разлюбил печень, выдержанную на солнце. Не хочу помнить о сухости и жаре. Нырнуть бы… Я не жалуюсь, просто думаю вслух, да.

– Точно, я тоже нырну, как только доберемся до моря, – поддержал Ларна. – Хол, у тебя как легкие, окрепли? Можешь для двоих дышать? Мы бы в глубину, там сперва прохладно, а после и вовсе холодно. И сумерки славные, сизо-бурые, с зеленью и голубизной, с чернью и перламутром…

– Могу вышивку сделать, – осторожно предложил Хол. – Просто так, без ниток души. Для утешения глаз. Устал от песка. Да…

Ларна кивнул, похвалил затею. Я уже справилась с пологом, тяжёлым и непослушным. Малёк помог свернуть ткань и погрузить на вьючного ящера. Страфы, переживающие жару не вполне хорошо, шли налегке. Клык от меня не удалялся, шипел и жалобно вздыхал – переживал, что бросил хозяйку, исполняя её же приказ. Страдал: Марницы нет нигде поблизости. Он бегал и искал, я разобрала это по усталому дыханию, по тяжёлой поступи лап. Днем бегал! Ведь любовь и преданность – они гонят пуще неволи, понукают злее кнута. Я бы тоже побежала Кима искать куда угодно. Только нет его здесь. Я чую… И слезы опять щиплют сухие веки.

– Тингали, – начал Ларна строго и бодро, то есть очень опасным тоном, не предвещающим хорошего. – Где палка? Ты надула губы, ты шмыгаешь носом. Ты сдалась тьме сомнений. Надо убивать её!

– Я не умею, – надежды на действенность отговорки не было, но я хотя бы попыталась…

– Синяки получать можно и без большого опыта, они только краше выходят, неожиданные, – развеселился этот злодей. – Запоминай первые три движения, они – твой урок на сегодня. Нет! Не пробуй начать жаловаться на жару и усталость. Глянь на Хола, он терпит. Дай палку. Приветствие, – Ларна показал коротко, ловким и точным движением. – Теперь первое движение: прямой блок, второе – выпад, третье – перехват палки. И всё с самого начала. Поняла?

– Нет!

– До утра сделаешь пятьсот раз, – ровным назидательным тоном сказал Ларна, – и поймёшь. В крайнем случае, продолжим добиваться понимания завтра. Начинай. Нет, руки в приветствии выше, до уровня глаз. Вытянуть, держать. Ты что, не уважаешь Вузи? Таким блоком не удержать и пушинку. Мягче, без рывков. Тингали, это не выпад, это просто носом в песок, спину ящера я покидать не просил… Держи руку, залезай. Не ушиблась? Тогда не охай, бери палку и продолжай, я тебе не Кимочка, на нытье не откликаюсь.

– Выродёр!

Он расхохотался и кивнул. Показал руками, как я должна исполнить приветствие, отвернулся. Палка уже после десятой попытки повторить три движения стала заметно тяжелее. Пришлось закусить губу и терпеть… А для облегчения урока – думать. Странно я отношусь к Ларне. Сперва боялась его, потом пришло отторжение, близкое к оторопи. Заговорить с ним было невыносимо трудно. Помнится, Малёк шепнул мне, что глаза Ларны – два клинка, вырезающие у трусов сердце. Поздновато сказал: я уже освоилась. Присмотрелась повнимательнее, даже поясок сшила. Может, взгляд у него и тяжёл, но все же он – как выр. Панцирь крепок, а под ним-то душа. Не гниль, именно душа… Не боюсь я его насмешек. Потому что он сам за насмешками страх прячет. Он без Кима стал один за нас отвечать, путь избирать и защиту обеспечивать. Палку мою рассматривал – аж щурился от радости. Как же, сам Вузи дал, значит, добавил надежды на то, что из какой-то еще не накопившейся беды я выпутаюсь. Интересно, каков будет дом Ларны? Велик или мал? На берегу…

– Ой!

Искры из глаз. Как же больно – бронзовым шаром по скуле! Не знаю, убился ли страх, но зубы клацнули, посторенние мысли рассыпались и погасли… Ненадолго темнота сделалась окончательной и беспросветной. Потом я очнулась. Ларна баюкал на руках, как младенца. Малёк молча готовил примочку из трав. Хол сидел на спине своего ящера и держал злополучную палку. Заинтересованно перебирал по ней руками и пытался понять, как можно исполнить урок, если у тебя три пары верхних лап, годных для удара?

– Уже лучше получается у тебя, – обнадежил он. – Лучше, да.

– Руки сильно гудят? – уточнил Ларна. – Эх ты, вышивальщица… Великовата тебе эта иголка. Ничего, зато поймёшь, каково твоим врагам будет, если ты по ним нечаянно попадёшь. Ты, воспитанная Кимом в безнадёжной доброте, а точнее – испорченная им, намеренно способна только промахнуться…

Отвечать не хотелось. Вместе с болью и усталостью во мне копилась злость, росла с перового учебного движения палки. Но теперь сгинула, следа не оставила. Все-таки, получается, убилась она ударом? Чудо? Вряд ли. Сижу я уже который раз у Ларны на руках. И дышу еле-еле. Сильные у него руки, жёсткие. Грубости в них нет, но почему-то по спине иногда холодок крадётся. Хочется невесть чего и совсем непонятного. То ли носом в плечо уткнуться, то ли вырваться и убежать… Непутёвая я, Ким верно говорил.

– Ещё десять движений, и я буду считать, что урок удался, хотя ты и вторую сотню повторов едва начала, – почти просительно сказал Ларна. – Хорошо?

– Плохо!

– Раз есть силы спорить, пятнадцать движений.

Больше мне не хотелось уткнуться в его плечо. Я оттолкнулась от каменно-крепкой груди насмешника, спрыгнула в песок и мрачно отобрала палку у Хола. Вечером эта палка казалась мне легкой. Вспомнить странно! Руки крупно и некрасиво дрожали, то, что я делала, на урок походило все меньше. Но Ларна молчал и не ругался – и за то спасибо. Отобрал палку, бросил Мальку.

– Тебе три сотни по честному счету, – коротко велел он совсем другим тоном, приказным.

– Да, брэми, – отозвался исполнительный помощник капитана.

Довольно долго я лежала на спине ящера и глядела, как моя палка ровно и красиво движется. Со стороны всё выглядело просто. Но теперь я понимала, почему Малёк потеет. И сочувствовала ему по-настоящему. Малёк в пустыне чувствует себя лучше всех. Кожа его сделалась темно-бронзовой, парню нравится жара. Он тут почти родной… Не то что то мы, северяне.

Ларна ехал рядом, иногда поправлял тёплый платок у меня на плече. Странное место – пустыня. Жара вечера сменяется холодом тусклой поздней ночи. Пески оживают, змеи шуршат, неведомые мелкие ползающие и летающие зверушки занимаются своими делами, непостижимыми для людей. Спасибо, не кусают и под лапы ящеров не лезут. Я полагаю, их безразличие к нам – еще один подарок Вузи…

– Тинка, расскажи, что ты успела себе понапридумывать про вчерашний бой Кима, – попросил Ларна. – Я ведь знаю, у тебя в голове много мыслей. Странных мыслей, таких больше ни у кого нет. Разве что – у Кима. Я внимательно слушал ваши с ним беседы.

– Подслушивал!

– Не придирайся к словам, расскажи. Пожалуйста. Я знаю, он выбирал дорогу только после ваших разговоров. Мы скоро доберемся в порт. И куда далее? Можно поплыть к востоку, мимо берега ар-Лимов, к замку ар-Сарна и оттуда озерами – в Горниву, в Нивль, столицу князя Чашны. Можно на запад, знакомыми водами, до Усени. Или сразу в замок ар-Бахта? Или за остров выров ар-Фанга, в пустое море, где подводные кипуны выплёвывают желтую муть, ядовитую для выров… Много путей, выбор за мной, – он усмехнулся без особой радости. – Завалить полнопанцирного выра в прежние годы мне было куда проще. Вот выр – вот мешок золота. Ни жалости, ни сожалений, ни мыслей посторонних, на которых поскользнуться можно вернее, чем на покрытых слизью камнях… Выров я даже не ненавидел, а вас всех – семьей считаю.

– У меня странные мысли, не по делу они.

– Знаю, – не оспорил он. – Тинка, я как послушал вашу болтовню, так и понял: вышивать должны женщины и блаженные. Только в ваших головах путаются нитки мыслей, в узоры ложатся и друг с дружкой сплетаются без явного и объяснимого повода. Нет обычного для меня: причина, собранные сведения, размышления, решение, новая цель. Возможные пути и средства, союзники и сроки… Никакого наития. Никакого отступления от явного, всё точно и выверено. Ровно наоборот у тебя. Сплошные допущения и ощущения. Их мне и отдай. Прочее добавлю сам.

– Хорошо, я тебе всё лукошко мыслей отдам, спутанных, как есть, – виновато вздохнула я, втайне радуясь, что могу поделиться. – С чего начать? Канва – она была на том холме рваная. Белыми нитками попорченная. И я подумала…

Загадочный человек – Ларна. Всё же я его довольно давно знаю, вместе прошли пустоши, после боя его видела, и на галере, капитаном в шторм, пусть не самый сильный. И в столице, когда в нас стреляли. Но умудряется он снова и снова удивлять. Я полагала, мои глупости про заботы Пряхи и доброту, про золото и иные меры закона, ему ничуть не важны и неблизки. Да и рассказчица я – не чета Киму. Запинаюсь. Слова подбираю по десять раз, словно нитки в узор. Путаюсь, начинаю снова. Другой бы сказал: прекрати, непутевая! Небыль и невидаль – и те понятнее и ближе твоих домыслов. Но Ларна слушал, хмурился от усердия, разбирая мои «нитки». Закончила пересказ своих сомнений и домыслов я только поутру. Он кивнул.

– Давай я скажу, как понял, – предложил он. – Ким жив, иначе ты рыдала бы в голос, ты чуешь его… Значит, уцелела и Маря. Два здоровенных валуна боли с души – да под горку, какое облегчение! Ладно же, далее. Лопнул твой панцирь, так сказала? Значит, надо искать новое дело, по возросшим силам. Повзрослела ты чуток, для большего стала годна. На восток мы не поплывем, в Горниву спешить не следует. Как и вообще, спешить не надо. Вопрос упростился: запад и кипуны – или Усень? Помнится, Ким советовал гнилые дела древних разбирать по порядку. Значит, до шитья людей, затеявших отравление моря, ещё не время дотрагиваться. Оно прежде иного совершено и разбираться должно последним… или в стороне от прочего.

– Неужели из моих глупостей можно так ловко выстроить путь? – восхитилась я.

– Не без головной боли, – прищурился он, – но можно. В столицу отправимся, Тинка. Шрон переживает. С ним поговорим. Далее или в Горниву, или прямиком на север, к ар-Карсам. Надо глянуть, что за напасть – серые туманы, гноящие север. А пока что спи. Полог я сам раскину, отдыхай. Копи силы. Вечером дам новый урок для работы с палкой.

Вот уж напутствовал к отдыху! От мысли о новом уроке синяк на скуле заныл вдвое больнее. Но я прогнала колыхнувшуюся обиду и постаралась заснуть. То ли жара сегодня ослабла, то ли мы притерпелись, но спалось на редкость хорошо. До самого вечера. Зато когда я попробовала шевельнуться и сесть… Скула уже и не болела, пойди разбери эту малую боль! Руки ныли, спину прокалывала тянущая боль, пальцы едва гнулись. Проклятущая палка Вузи изгоняла тьму слишком уж ловко. Вся тьма при этом копилась перед глазами, сплошным облаком дурноты.

– Ларна, я сдаюсь, – жаловаться было даже не стыдно. – Лучше сразу умереть, чем убивать тьму медленно и долго. Видимо, я пропитана ею.

– Ничего, справишься, – не стал насмешничать он. Усадил меня на спину заседланного ящера. – Сегодня простой урок. Двадцать повторов вчерашнего, потом добавляем новые движения, всего два, вот такие широкие махи. Давай-давай, Ким гордится тобою издали.

Сразил наповал. Ким гордится! Я уже собралась возразить… и проглотила свои доводы. Он прав. Как я смею быть обузой? Ведь двух вздохов по времени не продержусь, если на нас нападут! Они, бедолаги, от меня на шаг отойти опасаются, даже Малёк мне покровитель и защитник. В город вон, не выпускают одну никогда. Надо учиться.

До полуночи палка отяжелела ужасно, я не могла её поднять до уровня глаз для приветствия. Охотно отдала Мальку, едва Ларна сжалился и счёл урок завершённым. Указал рукой вперёд, встал в рост на спине вузиби.

– Нас встречают! Видишь факелы там, на холме? И щетину кустарника… Первый родник, самый дальний от побережья, Тинка! Его очищает и оберегает Барта, такова служба бывшего выродёра. Мне рассказал Ронга.

– Его удалили от моря, чтобы не сбежал на север, – хмуро буркнул Малёк.

– Нет, хранитель ар-Раг сказал: пусть учится очищать воду от песка и ила. Тогда он и душу свою очистит, – отозвался Ларна. – Мне нравятся здешние выры. Почти как наши, семья ар-Бахта. Скоро мы увидим, помогло ли лечение Барте.

Ящеры зашипели, оживились. Кажется, ощутили впереди воду: сразу ускорили движение, перешли с шага на неудобное подобие побежи, выворачивающею седло из-под всадника. Огонек приближался быстро, с нового холма стало видно: он не один. Правее и левее горят ещё звездочки. Живые, путеводные. Нас ждут, нам помогают не заблудиться и не пропасть в песках.

Встретил нас смуглый до черноты мужчина, улыбнулся, затараторил быстро и весело на незнакомом наречии. Сунул Ларне в руки кувшин с холодной водой. Сам ощупал взглядом всех седоков и охнул, горестно сгорбился, рассмотрев пустое седло вузиби проводника. Достал витую ракушку. Дунув в неё, пустил гулять над песками жалобный стон. Загасил факел и отвернулся, молча повёл нас. К воде и привалу…

До рассвета мы как раз устроились в тени больших пологов, где заранее приготовили пищу и даже набрали так много воды, что хватило обмыться с головы до пят. Мне помогала уже знакомая красивая женщина с высокой прической из косичек, жена Барты. Молча помогала, сосредоточенно и подчеркнуто-вежливо.

– Он отругал тебя? – посочувствовала я. – Ну, за то, что ты его попила сонным зельем. Так Ким сказал.

– Сильно обидела мужа, против его слова пошла, – женщина сморгнула слезинку. – Бросил он меня… Значит, скоро вернёт отцу. Скажет: плохая жена, с первым мужем танцевала, но детей ему не родила, тьма в ней была большая. Второй от смерти уберёг и взял в дом, так ты и его обманула. Он уже говорил, что я глупая и что из-за меня на его голову пал позор. Что вы назад не вернётесь, нет пути из песков. И тогда всё будет нашей виной. Моей. Как такое перешагнуть?

Она согнулась и тихо села, закрыв голову руками, словно спасалась от града ударов. Не плакала, страдала молча и от того ещё более мучительно. Я торопливо пролезла головой в круглый ворот, нырнула в широкое одеяние, какое тут носят и мужчины, и женщины – только в цвете и узоре различие. Поправила ткань, села рядом с женщиной. Руки у неё тонкие, будто высохли в жаре. Кожа плотная, прохладная, гладкая. Словно ей не более лет, чем мне.

– Не бросит. Мы вернулись. И ещё. Что бы он ни говорил, мы бы всё равно ушли в пески. Нет на вас вины.

Она досадливо отмахнулась и торопливо возразила на родном наречии. Нахмурилась, всплеснула руками. Я только теперь заметила: ни одного браслета на запястьях! Странно. У всех южан, кого я в Арагже вижу, есть украшения. Много, звенят и шумят. Если подумать, и в прическе её нет украшений…

– Он не виноват. Я виновата. Только я. Сама ухожу в пески. Скажи ему: тьму унесла и нет более горечи и привкуса лжи в водах нашего ручья, совсем нет. Детям не придётся отвечать перед Вузи за мою вину.

Ох, чудно устроена моя голова. Прав Ларна, иным никогда не удумать то, что мне само в глаза лезет. Теперь как раз я представила себе на миг подробно, в красках, как эта милая женщина топает по песку. Навстречу ей спешит Вагузи, с палкой. Помогать убивать тьму. Домой пригонит – бегом… Я засмеялась, удивляя жену Барты. За руку потащила её к краю полога. Указала на пески.

– Иди. Ох, насажает тебе Вузи синяков! Вот, гляди: это из меня тьму изгоняла его палка. Тебе ещё хлеще достанется. Мужа бросить, детей, дом… Иди, он живо воспитает. Я ваш язык не знаю, зато он всё подробно скажет тебе. С выражением.

– Вузи ящер, он не говорит, он только ведет хвостом узор жизни на песке, пока не оборвет движение, впуская в него смерть, – осторожно возразила женщина, но в пески не пошла. – Откуда ты можешь знать его?

– И ты знаешь! Ты с Кимом ругалась, а Вузи – тогда он еще не слился со своей тьмой – тут сидел и злил Ларну.

– Тьму надо убивать, нельзя слиться с ней, – укорила меня женщина. – Ты всё путаешь, белая северная нхати… ты не знаешь наш закон.

– В каждом живут день и ночь. День – твоя любовь к мужу, забота, дом, дети… Ночь – тоже твоя любовь к нему, только во вред переходящая. Ещё жадность и обида, опасения, что бросит и уйдет домой, на север. Хорошо я объясняю?

– Может, и так… – усомнилась она. Осторожно указала на пустыню. – Так я пойду. Убью тьму.

– Нет, тебе не туда. Там ты погибнешь. Сгинут и свет, и тьма. Вот подумай: мы все будем тебя искать, Барта станет страдать и ругаться, дети начнут плакать, звать маму. Сплошная тьма. Не изживёшь ты её, понятно? Иди домой. Сейчас Барта зол, он весь – пустыня. Пусть он и убивает вашу с ним тьму. Нечего по мелочам лезть к Вузи. Иди, извиняйся и мирись с мужем. Он твой личный ящер… Ох, что я горожу?

Ларна, о котором я как раз подумала: «лишь бы не услышал», отодвинул край полога моей палкой и заинтересованно, с достойной Вагузи наглостью, рассмотрел жену Барты. Та даже покраснела – точнее, побурела, учитывая смуглость кожи. Злодей прищурился, провел бронзовым шариком наконечника палки по ткани её одежды от ворота и до бедра.

– Иди мирись, – посоветовал он. – Я бы с такой бабой и сам охотно гм… поубивал тьму. И нечего кусать губы! Сама уходишь от мужа в пески. Вот ка-ак догоню за ближним холмом, так и без Вузи не соскучишься. Тинкины мысли странно путаются, но все вокруг верного решения, что я и ценю. Она сказала точно: боишься, что муж уйдёт на север, ведь отпустили его ар-Раги. И тут вы поругались. Ты решила: он гонит тебя, ему нужна другая жена, как ты сказала? Северная…

– Нхати, – подсказала я непонятное слово, прощая Ларне его мерзкое поведение.

И даже то, что моя палка до сих пор бессовестно льнула к смуглому телу, поставленная поперек, в простом блоке, и подчеркивающая грудь женщины, на редкость полную и высокую для её худобы и возраста. Всё же двух детей подняла, да в этой пустыне… Ларна мне подмигнул.

– Тинка, вот до чего доводит ваша бабья глупость! Ящером с его законами прикрылась, чтобы сбежать от главного страха, пусть и убьёт её этот побег. Ей лучше смерть, чем изгнание из дома. Держи её за лохмы и если что, лупи палкой от имени Вузи. Пойду, поговорю с её ненаглядным выродёром.

Женщина дернулась, охнула – и палка ловко пихнула её назад, в тень полога. Ларна насмешливо взвёл бровь. Передал палку мне. Как будто бы я смогу держать и бить… Впрочем, жена Барты моей безобидности не разглядела. Поникла, обняла руками колени. Ужас как не люблю в женщинах этой послушности чужой воле! Красивая, неглупая, а состарилась в единый миг… Потянулась к просторной рубахе Ларны, осторожно тронула край.

– Не надо обижать его. В вас сила есть, брэми. Не надо, умоляю. Он тоже сильный, он от обиды и сломаться может. Не ходите, так лучше. Ему плохо у нас, жарко и тяжело. Он домой хочет плыть, верно. На том берегу нельзя гордиться женой из пустыни, он сам сказал. В большом каменном городе я засохну ещё страшнее, чем в песках. И мужу причиню позор.

Ларна от злости даже оскалился. Давно я не видела у него этой ухмылки, уже и подзабыла, как она неприятна. Развернулся и пошёл к лачуге, ровно пошёл, сосредоточенно, ни единого лишнего движения. Женщина всхлипнула. Я испуганно ойкнула. Когда он так злится, он и прибить ненароком может…

– Малёк! Хол!

Оба явились почти сразу, вынырнули из-под тканины, разделяющей полог для мытья на мужскую и женскую половины. Я сунула палку Мальку и попросила никуда не отпускать женщину. Она и не пыталась убежать, замерла безвольно, голову уронила…

До лачуги я домчалась так быстро, как будто песок пек пятки. Собственно, он и пек, утро уже разгорается, только глупая северная нхати могла высунуться из тени босиком. И вдвойне глупой она должна быть, чтобы лезть под руку обозлённому Ларне. Хотя… если он зол, то почему хохочет? Я с разбегу толкнула хлипкую дверь. Закрыла за собой и блаженно потопталась горячими пятками на коврике, плетёном из травы. Спина Ларны была прямо перед моим носом. Барту я не могла видеть. Я, как-никак, на голову с лишком ниже сероглазого. Даже прыгать и вставать на цыпочки бесполезно. Сунулась в бок – он выдвинул локоть.

– Не бабье дело лезть в мужские разговоры. Усвоила?

– Тьфу на тебя! Я думала, ты убиваешь его.

– Хотела поучиться на практике? – оживился злодей, обернулся и заинтересованно изучил мои голые ноги. – О-о, Тингали, испечённая в песке. Блюдо редкое, но сегодня как раз имеется… выгнать бы тебя, но жалко. Ладно уж, гляди. Семейная жизнь – загадка. Баба убивается, норовит в пески уходить, оберегает его от бед, а он нажрался, как последний…

Ларна от злости оскалился ещё отчетливее, но порцию незнакомых мне ругательных слов проглотил. Шагнул в сторону. Ох…

Почему-то я полагала, что все выродеры похожи на Ларну. Высоки и широкоплечи, насмешливы и непобедимы, умны и несносны. Иначе на кой по ним женщины убиваться? И что? И как, вот уж верно заметил Ларна, понять: за что красавица со смуглой кожей любит мужа? Это обрюзгшее существо с редкими седыми волосёнками, на котором кожа висит, как купленная на вырост рубаха. Гнилец валяется в вонючей луже исторгнутого вместе с выпитым вчерашнего ужина. Лучше бы я не смотрела. Тошнота подступила к горлу, сразу нахлынули запахи этой лачуги… Ларна заботливо поддел под локоть, мешая споткнуться. Я качнулась к нему, потому что Барта пошевелился, заныл невнятно, сделал попытку сесть. Перевалился на бок и мутными водянистыми глазами в багровых опухолях век прищурился на нас.

– А-а, покойники, – безразлично буркнул пьяница. – Совесть мою выматывать явились? С-сволочи. Ненавижу!

Он пошарил рукой под покрывалом, достал длинный нож и неторопливо, не поднимаясь, принялся целиться в Ларну. Тот отобрал, не дожидаясь броска. Брезгливо кинул клинок у порога. Ткнул пальцем в сандалии.

– Тинка, хватит икать и шумно хлопать глазищами! Надень вот и принеси воды. Живо!

Спорить я не стала. Пусть приказывает, ему виднее, что в таком нелепом случае надо делать. У меня в голове мысли роятся мошкарой, и одна другой дурнее. Злые, кусачие.

Прибил бы Ларна этого гнильца – и дело с концом! Даже в пустыне его жене умирать легче, чем возвращаться в обгаженный дом…

А вдруг он лупит её? Бывает ведь и такое.

Наконец, кому он в Усени нужен, старый обрюзглый гнилец? Ах, его с радостью примет синеглазая нхати. Ищите дуру! Такие раз в сто лет рождаются, никак не чаще. И одна-единственная вон – сидит под присмотром Малька и Хола. И что эта южанка в нём нашла?

Пока я добежала до наших бурдюков с водой, пока вернулась – мысли подвыцвели, злость улеглась. Тошнота тоже. Осталось недоумение. Как сказал Ларна? «Шумно хлопаю глазами». Вот ещё глупость!

Вернувшись, я застала хозяина лачуги на её пороге. До трезвости ему было – как нам до Горнивы… Однако же он, образно выражаясь, брёл в нужном направлении, и Ларна его за шиворот – направлял. Молча отобрал у меня бурдюк, умыл пьяного, напоил и вылил остатки воды ему на голову.

– Хоть помнишь повод для пьянки? – уточнил Ларна.

– Не ори, – шепотом попросил Барта. – До чего шумный покойник… Повод помню. Я же не пьян. Никак не получается упиться так, чтобы вы не зудели в ухо про свою кончину и мою вину. Всех вас сожрали зыбучие пески. Почему я не сказал, что нельзя идти? Потому что трус. Моя жена все решила за меня, до чего я докатился… Она знает, что я трус. Как нам теперь жить? Вы сдохли, она ушла, я прогнал её. Детей отослал… послал к вырам. И к их вырьей матери. Гнилая продажная девка эта совесть! Я её и продал, и сгноил, а она всё дергается. Всё норовит отравить мне жизнь.

Ларна вздохнул, с сомнением глянул на седого. Поморщился, взвалил того на плечо и понес к нашему пологу. Я побежала следом, прихватив пустой бурдюк.

– Сегодня что, сегодня он похмелился, – задумчиво буркнул Ларна. – А вот завтра… Много новых слов выучишь, Тинка. Очень много. Или заткнуть ему пасть?

– Зачем?

– Мы забираем вонючую дрянь с собой, – поморщился Ларна. – Может, у моря он одумается скорее. Опять же, кажется, он отослал туда детей. К берегу. Ну вот, наслаждайся, наблюдая воссоединение семьи.

Он свалил Барту к ногам его жены, всхлипнувшей и испуганно пискнувшей. Женщина, впрочем, немедленно узнала мужа, подхватилась, убежала. Вернулась с водой и тряпками. Села заботливо протирать лицо пьяному, торопливо и негромко что-то ему втолковывая на своем наречии.

– Уезжаете с нами, – распорядился Ларна. – Вещи собери, если есть. Где дети?

– В порту, он велел отослать, я дала деньги, сколько у нас было, всё устроила, – отозвалась женщина.

– Протрезвеет, обязательно спрошу у него, как воспитывают таких безропотных жен, – задумался Ларна. Оглянулся на меня. – Тинка, учись. Вот так надо относиться к мужу. Даже если он хрипит, как бигль с перерезанным горлом и воняет злее гнилого выра. Но жена вздыхает над ним, гладит патлы, льёт настоечку по капельке в горлышко. Семейное счастье…

– Ужас!

– Мала ты судить, – уперся Ларна. Хитро прищурился. – А ну скажи: есть у тебя нитки, чтобы хоть что в их жизни переменить или там – подправить? Ты ведь легко пробиваешься на жалость, ты слаба к слабакам.

– Тьфу на тебя!

Он довольно, сыто прищурился. Знает, почему я злюсь. Почему использовала единственное своё ругательство вместо ответа. Нет ниток! И жалости нет. Как будто он прав, и эти двое живут вполне складно. Да, по-своему, невесть как и негоже по моим меркам, но не мне их менять, не мне лезть в их семью. Мала я ещё судить, Ларна прав.

– Вы отвезете мужа на север, за пролив? – грустно уточнила жена Барты. Дождалась моего кивка. – Хорошо. Он так и хотел – домой. Я провожу его.

– Валяй, провожай, – усмехнулся Ларна. – Нескучно будет ехать. Как протрезвеет, начнёт валяться у тебя в ногах и каяться. Или я уже ничего не понимаю в людях. Он пьёт много?

– Он не пьёт! Его все уважают, даже старший Вагузи, – всерьёз расстроилась женщина. – Это моя вина. Я направила вас в пески, позор на его голову обрушила…

– Пряха, да что за гнусь! На новый круг жалобы пошли, – ужаснулся Ларна. – Тьфу на вас обоих, верно Тинка сказала! Сидите тихо и не лезьте мне на глаза.

К вечеру мы собрались в новый поход, большим караваном, с пологами на седлах страфов. То есть – в тени и при хорошем настроении. На север! К морю! Даже Хол оживился, начал озираться и болтать, интересоваться происходящим. Еще бы! Теперь воды вдоволь, его панцирь поливают часто и обильно. Ларна снял упряжь с вузиби нашего бывшего проводника, отпустил ящера в пески. Тот чуть постоял, глядя на нас. Отвернулся, неторопливо пошёл на холм.

Как и прошлый раз, двигались мы очень быстро, в полночь сменили вузиби и страфов. К рассвету Хол засвистел, восторженно вдыхая качнувшийся от моря соленый ветерок… Почти сразу показался, вырос из теней, Ронга. Загудел низким басом, поочередно приветствуя нас. Подошел даже к Барте, хотя тот отзывался на любые вопросы исключительно грязно и невнятно. Я всё сильнее подозревала: его смиренная жена прихватила в лачуге флягу с выпивкой и цедила мужу по малой чашечке, делая его головную боль терпимой, а самого Барту – несносным…

В лучах рассвета мы добрались до порта. Клык метнулся к родной галере, прыгнул на палубу. Оббежал её. Торопливо заглянул в люк трюма, удачно приоткрытый, и обреченно осел на лапах, нахохлился: нет хозяйки и тут… Остаётся только сунуть голову под крыло и не обращать на нас внимания. Что он и сделал. По-прежнему пьяного Барту оставили в трюме, моряков убедили никуда не отпускать его упрямую жену и найти отправленных в порт детей.

Хол нырнул, Ларна тоже, как и обещал. Меня покатал на спине Ронга, чтобы подышала и умылась морской водой. Хорошо… Когда все мы освежились и чуть отдохнули, ар-Раг на правах хозяина земель торжественно пригласил нас в свой замок, указав рукой на светлые стены, видимые с воды. Само собой, никто не возразил. До самых ворот мы шли, переговариваясь и улыбаясь, снова находя юг красивым и приятным…

Я споткнулась и позабыла свою беззаботность, едва шагнув на двор замка. Потому что там, у первой ступени лестницы, стояли выры. Явно чужие этому дому, настороженные и вооружённые. На верхней ступени тоже скопились выры, хозяева замка. Четверо, ведь их старый в Усени теперь живёт, он у Шрона в малом совете. Прочие все здесь и все со светлыми панцирями, крупные, похожие на Ронгу, бегущего рядом со мной.

Панцири чужаков были бурыми, головогрудь украшал удивительный узор лазури и багрянца. Ронга качнулся ко мне ближе и негромко буркнул «ар-Зарра». Удержал за плечи руками и сам остановился, со щелчками выводя клешни в боевое положение – как у всех прочих во дворе…

– Теперь вы так встречаете гостей? – сердито прогудел старый ар-Зарра.

Я сразу поняла, что старый – окраска панциря у него блеклая. Иглы кое-где наросли длинные, кривоватые. Поверхность бугристая и шершавая. В ней селится мох, я такой у Шрона видела, пока его не начали чистить щётками, каждую неделю. Старый – это по меркам выров серьезно. Ему даже возражать неловко, а уж угрожать клешнями… Вон, Ронга смущённо осел на камни и опустил усы в знак признания вины. Да и прочие поутихли, перестали метаться и булькать от раздражения. Все ар-Раги поочередно поздоровались с гостем. Убрали клешни за выступы панциря, в мирное положение.

– Мы к вам прибыли, едва узнали, что здесь находится выродёр Ларна, – сказал старый. – Просим выдать его нам.

Ронга тоскливо загудел, снова щелкнул клешнями, расправляя их для боя. Я задохнулась, ощущая, как камни уходят из-под ног. Неужели прошлое всегда будет преследовать его? Вопреки переменам, миру с вырами, моему пояску, вышитому котятами и клубками… Ар-Раги зашумели, нестройно и взволнованно. Гости ощетинились оружием.

Ларна громко кашлянул, обращая на себя внимание. Вот злодей, хоть бы для виду побледнел… Иногда я бываю на него в большой обиде за его лихость. Я едва жива, а он – вроде бы веселится.

– Ларна здесь, это как раз я, – сообщил он. – Только я, как вы знаете, достойные ары, забросил прежнее ремесло. Топор вон – и тот оставил на галере… но могу послать за ним.

– Нам топор не надобен, – оживился старый, поворачиваясь к Ларне и вежливо качая усами. – К вам имеется дело. Срочное, весьма. Боялись опоздать. У нас малая галера в порту. Я всё поясню на ходу. Лучше на бегу, уж пожалуйста…

Ронга оживился, сгрёб усталого Хола и бросил себе на спину. Туда же закинул Малька. Меня, пользуясь моей временной немотой изумления, сгреб старый ар-Зарра и устроил на своей спине. И мы отбыли назад, в порт – скорым бегом. Я успела по пути отдышаться и прийти в себя. Заметила, что у старого панцирь неполный. На хвосте нет двух пластин, в целом же размер тела велик и клешни внушают уважение. Его родня – три выра – тоже не маленькие, все под две сажени, все без труда дышат воздухом и бегут, а ведь слабые легкие – один из верных признаков тяжёлой ущербности. Значит, они серьезные бойцы, пусть у каждого и найдётся изъян в панцире или лапах, если вглядеться. Мне как-то Шрон сказал: детской глупости в вырьем преклонении перед полнопанцирными больше, чем настоящего уважения. Разве панцирь делает выра мудрым и позволяет его душе стать широкой, а способностям – раскрыться? Хол невелик, но стал лучшим лоцманом севера и вышивальщиком. Сорг неполнопанцирный, но уважают его так же, как Шрона – умён и с людьми ладит… Жаф стар и слаб, но мудр, это всем известно. Я украдкой погладила лазурь узора головогруди старика.

– Красиво? – гордо булькнул он. – Воды возле нашего острова летом лазурные и ласковые. Там где мелко, рыжий песок и красный гранит… Полагаю, цвет панциря сильно зависит от места обитания. Я так сказал ару Шрону. Он задумался.

– Зачем вам понадобился Ларна? – шепотом уточнила я. – Плохого вы ведь ему не сделаете?

Само собой, этот выродёр всё расслышал и засмеялся. Старый тоже сдержанно булькнул, шевельнул усами.

– Напомнила, правильно. Наше дело, я не изложил его! Я приплыл из столицы Усени на отдых домой, охотился на глубинах, вспоминал молодость, так сказать… Над самой желтой мутью шёл, рассматривал её и гадал: неужели скоро она сгинет? Увлёкся. Скалозуб зашёл в хвост. Большой, сажени четыре. Брат успел заметить его. Меня берегут. Всегда провожают на охоту… Он настоящий боевой выр. Не оплошал, но и враг у него был серьёзный, уволок вниз. В желтую смерть, да ещё и три раны, сквозной пролом спинного панциря, – старый ненадолго замолчал, переживая заново боль. Мы уже двигались по городу. Впереди блеснула вода бухты. Старый снова заговорил. – Он ещё жив. Мы сделали, что смогли. Но этого мало, он корчится, и боль его непонятна нам. Я вспомнил про Ларну. Он выродёр и спас Жафа, это все знают. Вроде бы и Шрома он лечил…

Выр ускорил бег и глянул обоими глазами на стеблях на Ларну.

– Вы ведь его лечили, брэми? И займетесь моим братом?

– Странные пошли заказы выродёрам, – хмыкнул Ларна. – Займусь, конечно. Он в воде?

– Да, так ему легче. За кормой. Мы построили из брёвен нечто вроде рамки с дощатой решёткой пола… он иногда выбирается на воздух. Но чаще отлеживается в воде. – Старый подумал и добавил: – Вам, брэми, глубина по головогрудь… то есть по грудь. Это важно? Удобно?

– Хол, ныряем вместе, будешь мне дышать, – приказал Ларна. – Тинка, Малёк! Бегом на галеру, тащите мой мешок и два ларца с запасами лекарств. Топор прихватите, мало ли, что… Ещё может понадобиться длинный нож, и не забудьте хорошее точило.

Ронга перебросил Хола на панцирь старого и подхватил меня, не тратя времени на церемонии. И правильно, потому что я опять онемела от недоумения. Выры плывут с острова ар-Зарра, требуют выдать им выродёра чтобы… просить его о лечении. Неужели всё же мир меняется? И сильно! Пока я путалась в мыслях и бестолково суетилась, Малёк добыл топор и сунул мне оба ларца. Мы помчались снова. Голова гудела. А как же закон? Посадили на спину – родней признали. Я что, теперь трём замкам выров – родня? Или надо меньше думать и принимать спешку, как исключение из принятых правил, как особый случай? Скорее всего. Однако же вряд ли впредь выры ар-Зарра станут дурно отзываться о своем, пусть и не вполне законном, брате Ларне. И другим не позволят трепать его имя попусту…

Пока мы бегали, Ларна уже нырнул, его штаны и рубаха остались лежать на причале. Значит, ушёл надолго: Хол дышал для него, позволяя осматривать раненого под водой, не всплывая. То есть все мы – наблюдатели – пока не видели ровно ничего интересного. Зато нас много и становится все больше.

От замка, дробно клацая по камням, прибежали ар-Раги. Все, да еще и пять стражей – любопытство их подгоняло, это объяснимо. С соседних галер глазели люди, на набережной копились горожане. Три стража порта приплыли и заняли места у самых углов деревянной рамки.

Имя Ларны шуршало по толпе, однако на сей раз его упоминали без страха, с явным уважением. Ар-Зарра пусть и не ближние, но соседи. Их остров расположен к северо-востоку. Там, как мне сказал Ронга, очень удобный порт и сильный торговый город. Хоть и далековато от берега большой земли, но на главном течении. Да и за стоянку галер берут малые деньги, в отличие от достаточно жадных ар-Лимов. Помимо прочего, у ар-Зарров спокойно, люди без предубеждения относятся к вырам – и наоборот. Стражи замка охраняют заодно и склады купцов, что тоже удобно и надёжно. Наконец, остров красив, его посещают ради одного удовольствия увидеть лазурь мелкой воды и красный гранит скал в яркой свежей зелени. При всем сказанном богатство ар-Зарров, измеряемое в золоте и влиянии, невелико. Только с приходом Шрона на место златоусого старый этой семьи – один из двух – вошёл в совет, что несколько усилило позиции рода. Понятно, потеря полнопанцирного молодого бойца для них очень тяжела. Но, что мне понравилось, о выгоде выры не думали. Они переживали за брата всерьёз. На поиски Ларны их погнала боль раненого, а не планы выхода на отмели Синги в больших осенних боях…

– Пять сердец, полное здоровье, – страдал на берегу старый, обращаясь то ко мне, то к Ронге. – Он мог бежать целый день без остановки, или плыть и тянуть груз. Теперь два гребка – и всё, виснут усы, сознание мутится. Не понимаю, что за напасть. Уж мы и таггу с купром смешивали, давали. Применяли лотосы, на мхе толченые. Хоть и вредно это, но боль-то унять… И жирными рыбьими спинками кормили, и монетную печень добывали ему, побаловать. Умирает… Едва узнаёт нас, плох. Больно ему, жалуется, что жарко. Что легкие горят, а кровь густа. Что панцирь давит. Бредит… Просит клешни оторвать, тяжелы. Так мне бы надо оторвать, я полез, куда не следует. И задумался не ко времени, беду проглядел.

Старый поник, замолчал. Ларна вынырнул, встряхнулся, фыркнул, протёр глаза. Встал в рост и огляделся. Рядом всплыл Хол, выворачивая нос в обычное положение, убирая внутрь гибкую дыхательную трубку, удобную для снабжения воздухом нас – людей.

– Хвост обработан хорошо, там всё заживает без осложнений. Головогрудь меня тоже не беспокоит, – задумчиво сказал Ларна. – Но четвёртая пластина… Я их так считаю: две срослись в головогрудь. Третья плотно сливается с четвёртой, у Шрома они разделены и гибкость тела наибольшая, у вашего брата срослись и создали очень мощный панцирь… Рыба пробила его. Скалозуб – он и есть скалозуб, ужасающая прочность хвата челюстей. Трещину вы залатали. Вроде, всё ладно. Но я бы попытался вскрыть. Мне видится, что именно там угнездилась его боль, под панцирем. Разрешаете делать прорез на пластине? Или дозволяете снять полностью спинную, хотя это выбьет его из схваток на отмелях года на два…

– Как надо, так и лечи, – быстро отозвался старый. – Мы испробовали всё. Он умирает. Не знаю, можно ли это изменить. Но винить тебя мы не станем ни в чём, вот уж точно.

– Тогда снимаем пластину, – кивнул Ларна. – Лотос в тагге ему дайте, пусть спит и наблюдает глубины. Надо выволочь на воздух до хвоста. Сюда, предположим. Есть у меня одно подозрение, но пока нет уверенности, что верное. У вас, выров, кровь иначе течёт, чем у людей. Наша вся в сосуды собрана, ваша же имеет прижаберные полости, где свободно… гм… плещется. Хочу проверить эти полости. Не знаю, останется ли рабочим после вмешательства третье сердце. Тут, под самым панцирем. Но я буду стараться…

Выры выслушали молча, не переставая выполнять указания: готовить напиток, поить раненого и вытаскивать его тушу на бревна. Изредка все косились на топор. Я тоже, честно говоря. Мое воображение то и дело рисовало Ларну, с волчьим оскалом вырубающего пластину. Кровь, брызги, ужас, тошнота… Но сероглазый взял только тонкий нож, проверил его остроту. Подточил, снова и снова придирчиво проверяя на ногте. Прополоскал в морской воде.

– Тинка, не стой без дела. Попроси помощи у деда Сомры, – велел он. – Иди сюда. Нитки его жизни ощущаешь? Хоть как-то, хоть примерно! Лишних узлов и чужого гноя нет?

Вот спросил! Это же выр, а не канва… Хотя я сама недавно утверждала, что все люди и выры есть часть канвы, и без нас мир был бы иным. Значит, как Ларна любит повторять, поздно поджимать хвост. Газами я не замечала ничего странного. Оглянулась на Хола. Он понял, приблизился, замер в воде по другую сторону от тела. Тонкие суставчатые пальцы заскользили по бурому панцирю. Я положила руки и тоже повела ладони сверху вниз.

– Злость спрута чую, какого вшили в канву люди, древние, – отметил Хол. – Все, кто плавает глубоко, её знают. Жёлтая муть словно сама тянется к нам. Шрон так говорил. И я видел, едва успел вверх уйти, да.

– Злость – причина, мне надо то, к чему она привела, – буркнул Ларна, склоняясь к панцирю и рассматривая стык пластин. – Ищите, должно быть нечто. Комок, я полагаю. Мне бы знать, подвижен ли он? И понять поточнее, где резать. Полость велика. Тянется отсюда и досюда. На втором боку такая же, на брюхе они сходятся, там силён ток крови от жабр, в нём подводное дыхание. Вскрою обе полости, он потеряет много крови. Может не выжить, слаб.

Ларна разогнулся, постоял, щурясь на солнце. Тяжело вздохнул, наше молчание его угнетало.

– Тинка, как говорил твой брат? Шью-вышиваю, здоровье добавляю… дальше как? Беду выявляю… нет, это я от себя.

– Говори от себя, – тихо попросила я. – Не важны слова. Мне надо знать, что помощь есть и мне верят. Можешь непутёвой обозвать.

– Да хоть десять раз, – усмехнулся Ларна. Но не обозвал, и говорил так тепло, ласково. За плечи обнял, поддержал. – Я попрошу своего Синеглазого бога, какой гоняет тучи и поигрывает громами. Пряху попрошу, Сомру. Ты, Тинка, у них на особом счету. Потому что ты дурнее той южанки. Для всех найдутся у тебя в душе нитки, и оплачиваются они не золотом… хотя могла бы озолотиться. Только дар меняется на золото один раз и уходит, я уверен. Ищи, не сомневайся. Тебе не откажут в помощи. И Холу не откажут.

Хорошо сказал. Мы с Холом прямо улыбнулись, ощутили эту свою общую улыбку – она как цветок на канве распустилась, новую нитку приязни и понимания вплела в узор мира. И мы поймали то, что просил найти Ларна.

– Оно внизу, – сказал Хол. – Справа. Тут.

– Два комка, – добавила я. – Ниже и глубже неподвижный. В нем большой вред. Выше и почти у самого панциря второй. Пока в нём нет вреда. Но есть сильная боль, и время на исходе, гниль копится.

Ларна довольно хмыкнул. Бережно усадил меня, подозвал Ронгу и велел держать меня под спину, он знает: вглядываться в канву нелегко. Я довольно быстро отдышалась, как раз успела рассмотреть, как Ларна плавно, с малой кривизной, изогнул лезвие ножа. Такое оно легко пролезало под панцирь и резало ткань у самого его основания, рыхлую, распадающуюся тонкими волокнами. Само тело не затрагивала – крови почти не было, только несколько капель у кромки пластины.

– Малёк, руку заводи внутрь и оттягивай мягкое тело, – велел Ларна. – Ронга, осторожно поддень край и чуть приподнимай сюда, под углом… хорошо.

Пластина снялась в считанные взмахи ножа. Выры на берегу и в воде от удивления забулькали, я возгордилась работой Ларны. А что? Мне можно, я свое дело закончила. Сижу и глазею, зато он не отвлекается, сосредоточенно щурится и никого не слушает. Серо-розовое тело выра чуть вздрагивает, оно рыхлое, похожее на тесто. Как мне показалось, это тело себя едва держит – панцирь такой туше необходим. Ларна попросил топор, в два коротких точных движения наметил трещины на правом боку выра. Стал срезать выделенную узкую дольку бокового панциря, избранную для удаления. Закончив, попросил полить выра и подточить нож, присел, прощупывая тело.

– Тут жилы. Их не трогать, – бормотал этот выродёр. – Здесь копится сила, поперёк резать нельзя. По волокнам пройдём, разберём пучками. И далее надо попасть сюда… Ладно же. Давайте нож. Готовьте нитки из жил и толстую иголку, сапожную. Порошок подорожника, серый донник из ларца и белый мох, Хол. Надо поливать и по мере сил останавливать кровь. Ронга, мне потребуются все твои шесть рук. Как полезу в полость, будешь зажимать прореху. Не получится – придётся останавливать ближнее сердце. Не хотелось бы… Нож привяжите на ремешок.

– Я дедушку Сомру уже прошу, – пискнула я ослабевшим голосом, ощущая себя очень маленькой и не способной сделать ничего взрослого для Ларны и раненого выра.

Ларна не отозвался. Он резал тело выра уверенно, быстро. Хол без суеты протирал тело, засыпал раны порошком. Юта разводил кромки и держал, как указано. В какой-то момент Ларна задумался, оценивая глубину надреза. Кивнул, отложил нож и ввёл в щель ладонь. Движением пальцев нечто подцепил – выр даже во сне изогнулся от боли – и резко вырвал. Что он достал, я не успела понять и рассмотреть. Длиной оно было не более пяди, тёмное с прожелтью, густо покрытое гноящейся вырьей кровью. И, кажется, подвижное. Тошнота вынудила меня отвернуться: на редкость мерзкое зрелище, из живого существа достают нечто, его жрущее и убивающее. Я услышала хруст, обернулась… и поняла, что уже поздно разбираться, кто или что вредило выру. Ларна раздавил эту гнусь прямо на бревне, в локте от моих ног. Пришлось опять дышать и морщиться, виновато признавая свою неготовность наблюдать за выродёром, потрошащим выра. А как иначе назвать дело Ларны? Не зря именно его искали и звали. Пожалуй, сами выры хуже знают, как вскрыть панцирь, что под ним находится и где в точности. Они по природе – водные жители, а резать можно, как я думаю, только на берегу. Опять же, наши руки, человечьи, с мягкой чувствительной кожей для такого дела куда получше приспособлены, чем суставчатые жёсткие пальцы самих выров.

Пока я думала и отпивалась водичкой, по просьбе Ронги переданной во фляге с берега, выродёр не прекращал работы. Зашил рану и начал второй надрез выше, у самой середины голой спины выра. Рука двигалась уверенно. Щель в тканях тела делалась всё глубже. Дойдя до стенки полости, Ларна сообщил об этом и ненадолго остановился. Сунулся в воду, промыл руки до самых плеч. В одной повязке на бедрах он смотрелся странно. Полосатый. На лице загар, затем белый след от моего платка, дарёного. Снова светлое тело под рубахой. Ноги загорелые, а стопы белые.

Удивительно, какие люди разные! Возьмись кто выявлять неущербных… да с ума сойти можно! Малёк гибок и тонок, но вполне хорош и силён. Ким тоже не широк. Но Ларна – особый случай. Мне на него глядеть даже чуть неловко. Уж очень он… неущербный. Я прежде как-то и не задумывалась. Насмешливую злость в глазах рассмотрела после первого боя, она там накопилась пополам с усталостью и болью. Славу выродёра, на страхе и тайне замешанную, ещё до встречи узнала, с чужих слов… Его жёсткую доброту позже разглядела и признала. Но целиком Ларну, человека – я, оказывается, и не воспринимала. Как-то по-детски глядела на него. Из-за братова плеча, что ли… Теперь вот иначе вижу того, кто однажды обещал оберегать меня от всяких бед, и свое слово держит. Гляжу в его спину, по которой сила гонит длинные, как морская волна, бугры жил, примечаю старые шрамы. Летопись его выродёрства? Или они ещё старше, из детства…

Он ведь и рыбаком был, и шааровой собственностью, и учеником столичных выров. Кем он только не был, так-то точнее. Одни гнутся от тяжести обстоятельств, как тот пьяный грязный тип – Барта. Другие – полнейшую неущербность приобретают. Мне тут, у воды, хорошо слышно, что на берегу шепчут зеваки. Девки вон – отдельной страфьей стайкой сбились, охают, вздыхают. С первого взгляда опознали то, что я не рассмотрела за столько времени! Мужскую красоту северянина. Особенную, в которой сила и ловкость переплетаются со сказками о знаменитом выродёре… Что девки надумали, я знаю. Опять явятся под окна, станут князем величать, вздыхать и в город на гулянку выманивать. Странно, но в этом мне чудятся какая-то обида и несправедливость. Хотя если разобраться…

Додумать мысль не удалось.

Ларна склонился над выром, позвал Ронгу, велел ему быть наготове и Мальку – держать нитки и иглу. Хол сам подвинулся ближе, вполз на панцирь больного со стороны головогруди, чтобы и порошки сыпать удобно, и Ларне под руку не попадать. Нож уже снова подточили и отмыли, передали в протянутую руку выродёра. Он одним движением рассёк стенку полости, буро-зелёная кровь, мелко пенясь, выперла из раны, Ларна качнулся вперёд, лег на край панциря и буквально нырнул в рану – до плеча запустил руку. Да с ножом! Ронга всеми шестью своими руками зажимал разрез, булькая носом от усердия и помогая себе усами. Хол сыпал тонкой струйкой тёмный порошок, останавливающий кровотечение из открытых ран. Ларна выругался, извернулся, пролез ещё дальше, аж плечо в разрезе скрылось, лёг щекой на голую вырью спину. Хищно усмехнулся, по спине снова загуляли волны – рука что-то нащупала и теперь ловила.

– Готово, сейчас зашьём рану, – заверил выродёр, не двигаясь. – Чего смотрите? Тяните меня, как рыбаки тянут улов… за вторую руку, ещё можно прихватить поперёк спины. Главное, дёргайте порезче.

Два стража выбрались из воды и немедленно исполнили указание. Выдернули Ларну в стоячее положение, помогли не оступиться.

– Держи, визжать будешь после, когда разрешу, – приказал Ларна и сунул мне в руки бесконечно мерзкое нечто – копию того, расплющенного о бревно.

– Ой-й, – начала я визжать досрочно, но устыдилась и смолкла.

Мерзость была на ощупь подобна вздутой гусенице-переростку, длинная, со множеством перетяжечек. Она шевелилась и норовила выскользнуть из руки. Но я держала, потому что я точно знаю: Ларна и правда может взглядом вырезать сердце трусу. И не взглядом – тоже… пусть эти, на берегу, визжат, и чем громче, тем меньше им достанется внимания и уважения со стороны выродёра. Мне-то, оказывается, его уважение очень даже требуется, раз я управляюсь с собой. Губу закусила – теперь ощущаю это, отпустило меня, прошёл первый страх, во рту солено сделалось. И губе больно… Зато я справилась. Больше на гадость и не гляжу, платок с плеч стащила и в него увязала, обеими ладонями держу. Через ткань не так противно. Могу осмотреться по сторонам. Ларна уже выудил нож из раны – за ремешок. Нагнулся мыть руки, выры ему полили – целиком облили, так точнее. Даже мне досталось, весь подол до пояса мокрый, ну и пусть.

Ронга по-прежнему зажимает всеми руками рану, из которой кровь сперва выплеснулась мутной густой волной, а потом стала сочиться слабее. Хол сердито булькнул, сам схватился за иглу. Но Ларна отобрал, снова осторожно, но быстро ввел ладонь в разрез и стал шить там, на ощупь. Теперь я уверена: никто не знает, что находится у выров под панцирем так точно, как он…

Сперва кровь уходила обильно, вдоль руки Ларны текла, это казалось страшно и безнадежно. Но постепенно потёки сделались слабее. Второй шов Ларна положил сверху, эту его работу могли видеть все. Закончив шить, выродёр подмигнул мне, и я разглядела, как изрядно он устал. Качнулся вперед, буквально упал в воду, нырнул, выплеснулся, встряхнулся – брызги с волос полетели во все стороны. Натянул длинное просторное одеяние, липнущее к мокрому телу.

– Тинка, я горжусь собой, – заявил он бодро. – Я тоже вышивальщик! Видела, как я его? Ниткой! Не зеленей, отдай бяку, и не плачь, она не обидит тебя.

– Я не маленькая!

– Тогда держи сама, тащи на берег, – согласился злодей, немедленно обратив против меня мои же слова. – Ронга, я думаю так: это паразит. Шрон говорил о таких, давно. Я запомнил: в желтой мути живут и норовят забраться вам под панцирь.

Ларна бесцеремонно влез на спину выра, зевнул и указал рукой в сторону берега.

– Вези меня туда, к заказчику. Тинка, тебя доставят стражи. Держи бяку над водой.

– Паразит!

– Кто? – сразу догадался Ларна. – Я? Ох, Тинка, всё-то ты путаешь! Я – выродёр. Это другой род занятий. Паразиты сами лезут под панцирь, чтобы жрать. Я выдираю их оттуда при большом скоплении зрителей и делаюсь голодным… К тому же я лежу на панцире, сверху. Видишь, сколько отличий?

Он веселился – я-то вижу – из последних сил. Оглянулся на меня, понял, что обмануть не получилось, устало ссутулился. До берега нас дотащили одновременно. Я сунула паразита в тряпке под локоть, не так он и страшен. Поймала за ухо первого попавшегося смуглого пацана, вложила ему в руку золотой и указала на трактир. Ближний, дорогой, у самой набережной, мне Ронга про него говорил ещё на галере, когда мы плыли с севера и не знали, что это такое – пустыня. Пацан широко раскрыл глаза и забормотал невнятное, на местном наречии. Показала жестами: пить, есть. Ткнула пальцем в Ларну. Заулыбался, бегом припустился, гордый собою. Только пятки замелькали.

– Брат будет жить? – осторожно спросил старый выр, не смевший вмешаться и даже не пустивший родню вблизи глянуть, как Ларна режет, чтобы не полезли с советами и расспросами…

– Самая большая угроза для него теперь, – усмехнулся Ларна, даже не пытаясь слезть со спины Ронги, – это пристрастие к тагге с лотосом. Как давно даете это средство? Насколько часто?

– Неделю, – быстро отозвался старый. – Через день и только на время сна, я знаю, чаще никак нельзя. Сегодня вот выделили поболее.

– Тогда обойдётся, – зевнул Ларна. – Завтра он должен прийти в сознание. До рассвета ещё, пожалуй. Сразу дайте знать мне… Ничего себе! Тинка, твоя работа? Надо же, без палки всех наладила к пользе.

Ларна теперь во все глаза глядел на трех рослых темнокожих женщин с заполненными съестным плоскими подносами на головах. Как они несли и не роняли? Я поёжилась: того и гляди, меня заставят повторить с целью «убивания тьмы» и воспитания полезных навыков боя…

Отправленный мною за припасами пацаненок вышагивал впереди женщин и звонко кричал нечто, переходя от усердия в высокий противный писк. Я разобрала только слово «нхати» – явно ко мне относящееся. В руке мальчик держал золотой кархон и размахивал им, показывая всем. Ронга шевельнул усами.

– Трактирщик не желает принимать деньги, – сообщил выр. – Он намерен сегодня кормить всех на набережной за свой счёт. Потому что ты – нхати, чужая здесь, гостья. Ты не имеешь права быть щедрее хозяев. Мы, люди и выры земли Арагжа, оказали помощь соседям, их брат выжил. Значит, это наш праздник. Так он кричит. В честь ар-Зарра праздник, и в честь вас, людей севера, которые помогли несравненному Вузи выиграть бой.

– Быстро у вас распространяются слухи, – не удивился Ларна.

– Как и везде… Погоди, я тоже должен покричать, мне хранитель клешнями указание дал.

Ронга привстал повыше на лапах и загудел, зашипел, забулькал на искаженном вырьим произношением местном наречии. Его поняли без ошибки, ответили хором выкриков, сливающихся в общий праздничный шум. Кто-то уже катил по улице к набережной барабаны – пять штук, один другого крупнее. Самый большой, поставленный на бок, в этом положении имел две сажени в высоту! Он солидно гудел и рокотал на неровностях. Ронга осел и отдышался.

– Мы внесём свою лепту в праздник, оплатим напитки и наловим вдоволь рыбы, – пояснил выр свои слова на местном наречии.

Женщины скользящей походкой миновали коридор, выделенный для них толпой. Сняли с голов подносы и красивыми одинаковыми движениями установили их перед Ларной, поклонились, заулыбались, звеня браслетами и поправляя бусы на груди, затем исполнили обеими руками единый сложный быстрый жест. Мальчишка торжественно всунул мне в ладонь монету и удалился. Я на него и не глядела. Я злилась! Во-первых, ещё с десяток местных красавиц повторили тот же жест, вроде бы скромно приопустив ресницы, но в то же время искоса поглядывая на Ларну самым наглым образом. Ох, чую: его уже произвели в князья и сейчас сообщали о своем полнейшем расположении… Во-вторых, я по-прежнему держала «бяку» в своем платке, он стал похож на вонючую скользкую тряпку и наверняка безнадежно испорчен. Но это никого не беспокоит.

Ларна быстро и без церемоний сожрал рыбину, запечённую в глине, – я это блюдо знаю, очень вкусное, особенно с южными приправами. Народ взирал и умилялся тому, как выродёр чавкает, торопится и облизывает пальцы… Как жадно запивает местным красноватым мутным пивом, по усам течет, на землю капает, но так, вроде, и надо.

– Вкусно! – с набитым ртом сообщил Ларна. – Спасибо. Будем гулять, покуда не упадем. Ронга, так и передай. Но сперва мне и вырам надо посовещаться уединенно, у края пристани. Тинка, пошли. Ронга, ты готов рискнуть панцирем ради проверки моих соображений?

– Охотно, – отозвался выр и уже на бегу торопливо изложил на местном наречии ответ Ларны.

На краю пристани Ларна соскользнул со спины выра, уселся, наконец-то отобрал у меня сверток с паразитом. Развязал, показал всем вырам содержимое, на вид – нечто вроде гусеницы, правильно я догадалась. Только пошире и покороче.

– На воздухе долго не протянет, солнечного света боится, как и говорил Шрон: глядите, он уже подыхает. Надо уложить в соль и доставить Шрону. Пока что проверим, что за штуковина… Зубов нет, – отметил Ларна, изучая вяло шевелящуюся гадость. – Рот небольшой, глядите сами. Мягкотелая, без панциря и костей. Лап нет. Плавники едва обозначены. Ни скорости, ни маневра, ни возможности жить в глубинах, как я полагаю. Однако же эта штука умудряется портить вам панцирь. Как? Сейчас я отпущу её на клешню Ронги. Не на спину: в самом крайнем случае потерять клешню не так страшно, как претерпеть снятие пластины панциря. Я не знаю, как быстро паразит прогрызает вашу броню и чем орудует. Но извлечь его я уже смог однажды… даже дважды.

– Обнадёжил, – усмехнулся Ронга, но клешню подставил сразу и без сомнений. – Сажай.

Ларна прополоскал паразита в миске с морской водой, поданной вырами по его просьбе. И уложил эту гадость на клешню. Теперь сделалось можно рассмотреть в подробностях: буро-желтое тело, норовящее распластаться на панцире, льнущее к нему. Присосалось своим беззубым ртом, но, по всему понятно, не способно прогрызть броню. Мы ждали долго, молча. Паразит ничуть не углубился в панцирь. Дважды он переползал, выбирая местечко поудобнее, смещаясь к стыку клешни с основанием. За собой оставлял светлые круги «укусов». После третьей попытки окончательно ослабел, свернулся, как личинка жука, и затих… Трудно было поверить, что недавно он и ещё один такой же едва не убили крупного, почти с Ронгу размером, выра. Ларна уложил паразита в соль, закрыл ёмкость. Склонился над клешней Ронги, кончиком ножа ковырнул белесый след укуса.

– Панцирь тут хрупкий, крошится, – отметил выродёр. – Но глубина повреждения ничтожна, не толще плотного листка тросна. Что это значит? Он не может портить вам панцирь вне моря. Водится он только там, где разлита отрава, которую вы именуете жёлтой смертью. В ней, видимо, и есть сила гнильца. Тинка, ты не заметила ничего? В смысле канвы и ниток…

– Злость в нем вшитая, она не настоящая, а прочее без искажений. Не будь злости, он бы на всякую крупную рыбу норовил сесть, а не гонялся за вырами. Так я думаю.

– Хорошо думаешь… заодно начинай соображать, как из него выпороть злость. Ведь так Ким называл вашу работу?

Я кивнула. Сама понимаю, что придется поработать. И немало. Сборку удалить, которая тропу короче делает – нетрудно, если есть навык. Убрать так называемый мираж, искажающий видимое и заодно меняющий расстояния, сложнее. Но всё это мелочь в сравнении с тем, во что вложены общие людские устремления. Ложные, пропитанные злостью, мстительные. Гнилые изначально. В пустыне в первый раз я увидела подобное. Разъедающее саму канву…

– Тингали, сегодня я не заставлял тебя делать урок с палкой, – припомнил Ларна. – Идём, надо проведать нашу галеру и прихватить палку.

– Праздник же, – возмутилась я.

Но меня никто не слушал… Ларна поднялся на ноги, потянулся, ухватил меня за руку, Ронгу – за клешню, и потащил нас по причалу к галере.

– Расскажи про барабаны, – попросил Ларна. – Почему большой поставили в стороне и почему он не звучит? Отчего никто не играет на нём?

– Глазастый ты, хоть у тебя всего два глаза, – похвалил Ронга. – Это главный барабан, посвященный Вузи. В него дозволяется бить только умеючи. Особым образом.

– Так пусть бьют особым, – не оспорил Ларна.

– Некому! Племена песков придут к берегу недели через две, не раньше. Здешние, городские, полного правила не освоили. Оно сложное. Ему с младенчества обучают детей вождя и тех, кого именуют Вагузи. Таких сейчас нет в городе. Очень жаль, – вздохнул Ронга. – Когда рокочут все барабаны, даже мои пять сердец вздрагивают и замирают от восторга.

– У меня на борту есть нужный человек, – тоном капитана, гордого за свою команду, заявил Ларна. – Жена Барты разве не дочь вождя?

– Она не согласится, – огорченно отмахнулся Ронга. – Её не признаёт племя. Ваши, людские отношения мне не понятны. Не было мальков в первом браке – ну и что? Её-то вина какова? Даже если муж – сын вождя соседнего племени и лучший воин песков. Мы очень разозлились, когда узнали. Что за гнилость! Отказался от жены, отвёл её назад к отцу и обвинил не пойми в чём. Если бы Барта её не отбил, погубили бы, совсем погубили.

Надо же! Я искоса глянула на Ларну, он мне подмигнул: мол, не суди о людях легко. Мала ещё… Получается, прав. Этот гадкий пьяный старик когда-то был иным… И его жена помнит прежнее. Умудряется видеть и теперь того Барту, сильного и молодого, которого не способны рассмотреть мы.

На галере было тихо, надраивающий палубу моряк сразу пояснил Ларне: его помощник Малёк всех отпустил в город, кроме малой вахты. Трое заняты уборкой, двое отдыхают, повар готовит ужин для тех, кто на борту. Гости капитана – пьяный брэми и его жена – как устроились в трюме, так и не появляются оттуда. Клык на борту, спит. Ларна кивнул, прошёл к трюмному люку, заглянул внутрь, добыл мою палку. Без церемоний выволок за руку жену Барты.

– Без тебя пропадает праздник, – буркнул он, глядя на берег. – Большой барабан не разговаривает. Вузи опечалится. Он сильно уважает танцы.

Женщина решительно замотала головой, косички прически растрепались, несколько змейками упали на шею. Ларна нахмурился. Прикрыл трюмный люк. Сел, облокотился на мою палку.

– Обоснуй.

– К барабану Вузи допускаются только те, кто признан племенем и не отдан вождем… – начала перечислять условия женщина, сердито заправляя косички.

– Разучилась управляться с барабаном? – прищурился Ларна. – Про вождя ты мне не пой, его тут нет. Город – тоже племя, Ронга почти что князь, он согласен.

– Но мой муж…

– Послал тебя к вырьей матери, – хмыкнул Ларна. – Не упирайся. Галера моя. Я тут неизбежно прав, я капитан. Считай, что вносишь плату за перевозку Барты на север.

Женщина поникла. Всё, что касалось благополучия мужа, не могло обсуждаться. Раз так надо для него…

– У меня нет бус анагри, нет повязки вузари, нет палки бата, – начала жалобно перечислять смуглая красавица, умоляюще глядя на грозного капитана. – Нет, совсем. Как без них подойти к барабану Вузи?

Ронга с шелестом сорвался с места и умчался так быстро, как умеют только молодые выры полной неущербности. Мы только-только обернулись – а топот его лап уже стихал на набережной, вдали. Очень скоро звук снова возник, а с ним и Ронга – он тащил в верхних руках плетёную корзину. Большую, и вид этой корзины не понравился женщине.

– Нам, вырам замка, первый барабан подарил один из Вагузи, давно, лет триста назад, – пояснил Ронга. – С тех пор его подновляют и меняют по мере необходимости. Корзину тоже осматривают. Всё в ней должно найтись. Только я названий вещей не выучил. Бери и проверяй. Если чего не хватает, я нынешнему старшему Вагузи запрещу здороваться со мной за ус.

– Всё есть, кроме палки, – не солгала жена Барты.

Ларна глянул на меня. Я охотно кивнула. И лаковая палка с танцующими чёрными ящерами оказалась на время отдана жене Барты. Женщина покорно кивнула. Собрала в охапку шуршащее и звенящее содержимое корзины и удалилась в трюм. Вернулась она очень скоро. Я ахнула, Ронга булькнул, Ларна заинтересованно хмыкнул.

Одеждой назвать то, что содержалось в корзине, едва ли было возможно. И одетой южанку – тем более. На шее бусы, много нитей, сложно переплетённых одна с другой, на них нанизаны ракушки и золотые бляшки с узором ящеров. Всё это парадное снаряжение позвякивает, чуть колышется, закрывает тело от ключиц и до пупка. На низком, застегнутом на бёдрах, многозвенном тяжелом поясе укреплены кольца, от них начинаются тонкие цепочки, плотно унизанные золотыми бляшками. Впереди и сзади цепочки длинные, до колена. Чем ближе к боку, тем они короче, самые малые удерживают всего одну подвеску… Женщина нагнулась, подбирая лаковую палку, прислоненную к корзине. И я окончательно убедилась: кроме этих ниток, цепочек и бляшек на ней ровно ничего не надето. Да хоть озолоти меня, я в таком не покажусь на людях. Путь даже оно смотрится убийственно великолепно: вон, у Ларны глаза заблестели. А моряк как замер с тряпкой в руках, так и стоит, выжимает с неё грязную воду на палубу, только что выскобленную и вымытую…

– Клык! – рявкнул капитан, как всегда не позволивший себе долго пребывать в неразумном состоянии.

Страф выдернул голову из-под крыла, пару раз щёлкнул клювом, поднялся на свои высоченные лапы и в два шага оказался рядом. Ларна указал на южанку и на меня.

– Охраняй обеих, ясно? Тинку нельзя отпускать одну на берег. Это чудо в бусах – тоже… На Ронгу надежды мало, он впечатлительный, начнёт танцевать – только держись. Всю воду перебаламутит, или я ничего не понимаю в вырах.

– А ты? – испугалась я. – Ты… не с нами?

– Я занят. Мне надо ещё чуток повыродёрствовать, – прищурился Ларна. – Всё, вперёд. Большой барабан ждёт вас. Народ волнуется. Я всей душой понимаю народ. Определённо, без большого барабана праздник – не праздник. Готов сказать заранее: такая женщина просто обязана выбить хоть какой дождик из скупердяя Вузи.

– Не сезон, – побурела от смущения красавица, впечатлённая похвалой.

– Да вашему новому Вузи всегда сезон, было бы, с кем танцевать. Идите, сказано же!

Страф подогнул колени и вопросительно глянул на меня. Привык катать и теперь пытается хоть так вернуть себе частицу утраченного покоя – через обычное. Я спорить не стала, забралась на чешуйчатую спину, погладила перья шеи. Клык умный. Ему не требуется повод, он знает слова «право» и «лево», понимает похлопывание по шее и движения коленей. Встал – и я взглянула на праздник с высоты полной сажени его роста, а ведь это – только до седла…

Клык шагал следом за женщиной, удерживая голову, вооруженную мощным клювом, точно над её макушкой. Смотрелось это внушительно. Боевые страфы – вообще редкость, а уж с ростом и выучкой Клыка… невидаль! Мы двигались по широкому пустому коридору. Народ сперва удивлялся непонятному, оглядывался, охал, принимался окончательно раздевать глазами барабанщицу. Почти сразу замечал Клыка – и отодвигался под его немигающим лиловым взором.

– Ох, как неловко… Я так и не спросила: как тебя зовут? – виновато уточнила я.

– Тнари рахни Барта, – тихо отозвалась женщина. Чуть помолчала и со слезами в голосе добавила. – Только теперь, пожалуй, я не имею права носить его имя. Он прогнал. Уже второй муж признал меня негодной женой. Как можно допускать меня к барабану? Не призову дождь раньше срока, это понятно. Так ещё и в срок не пойдёт он, вот беда. Я очень старалась быть хорошей женой, только как угодить столь важному и мудрому человеку, как брэми Барта? Язык его выучила, обычаи усвоила. Стол у нас в доме был, салфетки, вилки. Я сшила себе платье, какое носят настоящие нхати. И ещё передник. Он ругался. Велел снять. Тогда уже я сильно разозлила его, назвал глупой. Позже ещё хуже. Пробовала высветлить волосы, он совсем заругался. Сказал, из меня никогда не получится нхати.

Женщина поникла. Страф возмущённо зашипел, озираясь, нет ли поблизости обидчика. Народ отступил, опасаясь гнева вороного. Я оглянулась: меня буквально донимала мысль о Ларне. Да и нитки тянулись от Тнари к галере. Хорошо видны и старые, и новые: разных оттенков, разлохмаченные, смятые, надорванные. Некоторые совсем на волоске удерживаются… Понять бы, почему так: иногда я вижу нитки очень ясно, и для обстоятельств, и для людей. А порой как ни приглядываюсь – не могу заметить их. Ким сказал, что эти связи меж людьми – вроде паутинки лесной. Иногда солнышко светит, и она видна вся, а в иное время оборвёшь, рукой смахнёшь – и не заметишь… Я снова воровато оглянулась – и чуток подкрутила самые слабые нитки. Мне не положено, мое дело – шить, а не лезть в чужие дела. Только и им двоим зачем помнить глупые обиды? По канве такой памяти новый узор никак не вышить…

Палуба галеры уже почти скрылась из глаз, когда я рассмотрела Ларну. Капитан за шиворот волок из трюма пьяного. Стало весело и тепло на душе. Не одна я лезу в чужие нитки. Ещё бы! Двое детей у Тнари. Ларна же, кажется, вознамерился всех котят пристроить в жизни удачно и сытно – так я вышила для него на поясе.

Больше я назад не оглядывалась. Главный барабан уже показался, люди на пристани притихли, расчистили дорожку до самого помоста, невысокого, из особых круглых палок. На них, наверное, звук лучше получается – нельзя такой здоровенный барабан прямо на землю положить. Его, что интересно, ещё и закрепили за кольца на ободе – накрепко, врастяжку. Чтобы не сдвинулся ни на ноготь.

– Перестань переживать, выпрями спину, – строго, подражая тону Ларны, сказала я. – Тнари, ты на празднике важнее всех! Нельзя портить людям настроение. На тебя глядят. Улыбайся.

– Думаешь, легко чувствовать себя голой? – тихо пожаловалась она. – Я пятнадцать лет прожила в доме мужа, по обычаю севера… совсем отвыкла от племени. Целая жизнь – пятнадцать лет… Барта добрый. Он берёг меня. Там бы я уже старухой стала – в песках. Он вволю давал мне воды и научил смазывать кожу маслом. Днём запрещал работать. Когда дети были маленькие, я совсем бездельничала, он нанял слугу. Вот какой у меня муж… был.

– Если бы он видел, как ты плачешь, он бы отругал тебя. А ну немедленно улыбайся! Я тебе такую палку дала! Самого Вузи подарок!

Женщина охнула и заново стала рассматривать узор ящеров. У самого помоста из толпы, распихав всех, возник Ронга. Когда и куда он пропал, не ведаю – побежал ведь с нами от галеры! Выр привстал на хвосте. Выстроил из рук и лап своеобразную лестницу. И загудел на весь город.

– Теперь у вас будет полный праздник, потому что город заимел свою барабанщицу! Выры замка ар-Раг признают за ней право! Так решил хранитель.

Тнари удивленно пожала плечами, но было заметно, что новость её обрадовала. Я подавилась очередным оханьем. Давно следовало сообразить: на таком здоровенном барабане невозможно играть, как играют на малых. Тнари по лапам и рукам выра ловко взбежала на край большого круга натянутой кожи. Её наряд зазвенел от движения. Люди притихли. Ронга шевельнул усами, указывая, кому расступиться, пропуская к помосту рослых, глянцевых, словно маслом облитых, обладателей более мелких барабанов. Я запоздало подумала: а ведь оглохну… Да и Клык невесть что решит. Заранее погладила его по шее, прихватила перья покрепче – стой, нет угрозы, не шипи и не ищи врага! Вороной повыше поднял голову, рассматривая всю толпу. Он, пожалуй, и отсюда видит палубу галеры…

Барабан степенно, низко и негромко, вздохнул под стопами Тнари, направившейся к самой его середине. Там женщина ненадолго замерла, слушая эхо гудения. Повернулась лицом к морю – то есть и ко мне тоже. Глаза закрыты, выражение странное, сосредоточенное и полубезумное. Рот чуть приоткрыт, дыхание частое, грудь вздрагивает, плечи двигаются в такт дыханию. Моя палка порхает в смуглой руке, крутится, бронза шариков на концах взблескивает. Пальцы ног щупают кожу барабана, словно привыкают к ней.

Тнари резко, со свистом, выдохнула, вскинула на миг лицо вверх, переступила мягко, шире расставляя ноги и чуть приседая. Повторила движение, настраиваясь на его ритм, простой и медленный. Золото украшений зашуршало ровнее, увереннее. Барабан осторожно отозвался. Женщина распахнула глаза, совсем чёрные, не разобрать, где зрачок. Резко повернула голову влево, вправо. Косички метнулись, выбиваясь из прически, но теперь она не пыталась поправлять волосы.

Взгляд скользнул по застывшим у помоста обладателям малых барабанов. Палка повелительно выбрала одного, второго, третьего. Все послушно отстучали руками указанный ритм. Сохранили его, пока большой барабан задавал новый, и снова бронзовый шарик на конце палки выбирал для него исполнителей.

Тнари выглядела совершенно не похожей на себя. Я не могла поверить, что эта женщина собиралась уйти в пески. Что она несколько мгновений назад – плакала… Словно подменили человека! Каждое движение восхитительно, ни одной ошибки, и слушаются её все, и смотрят на неё, потому что невозможно уже оторвать взгляд. Бессчётные золотые бляшки, ракушки, цепочки и нитки колышутся и звенят. Тёмное легкое тело движется, изгибается, змеи косичек скользят по плечам. И я сама ощущаю, как все мы начинаем дышать в такт. Одним вздохом – целая толпа.

Может, у неё и нет золотой иголки, может, она и не умеет вышивать, как я. Но сейчас и здесь её власть больше. Я кожей ощущаю, как выравнивается канва, как общая радость праздника натягивает её, выглаживает, обновляет, удаляя накопленные за год складки усталости и боли. Само небо становится синее и глубже, потому что оно – чаша, а внизу мы единой душой ждём глотка воды…

Не думаю, что любая, обученная переставлять ноги в такт, может так владеть общим вниманием. Не думаю – потому что уже не могу выделить себя из толпы. Мы дышим, когда нам прикажет порхающая и ткущая узор танца палка с чёрными ящерами. Наши сердца бьются, влившись в ритм барабана праздника, рокочущего все громче.

Звук заполняет город, он ползёт над водой, ширится, и даже волны слушаются его… Мой Клык переступает лапами и дергает головой вверх-вниз, клокочет, ему хорошо и он даже, пожалуй, – счастлив! Я тоже двигаюсь на его спине, вскидываю руки, как каждый в толпе, со стоном вздыхаю, выгибаюсь, – и небо опрокидывается на меня. Синее, огромное, прохладное. И в нём плывет раскаленное добела яростное солнце… исходит паром, создающим белый облачный след.

И снова я гляжу вперед. Голова кружится от резкого движения, кажется – барабан пританцовывает, а не Клык…

Тнари похожа на ящерицу, как я раньше не видела этого? Она – гибкая, бронзовая, в сверкающей и шуршащей чешуе золотых украшений. Она глянцевая от пота, капли сбегают по коже, словно дождь уже отозвался…

Дышать всё труднее, учащающийся рокот накрывает с головой, пропитывает и заполняет. Вбирает в себя и наваливается новой тяжёлой волной.

Чаще. Быстрее. Громче, яростнее…

Вдруг – тишина, такая короткая, что снова не вздохнуть… Она только-только успела зазвенеть в ушах, обдать холодком ползущего по спине восторга – и снова обрушился рокот. Стих, опять нахлынул. То жар, то холод, то бешеная радость, то изнеможение…

И наконец, тишина…. Ватная, вязкая, окончательная. Опустошающая. Даже воздух замер. Только пот струйкой сбегает по спине, щекочет…

Тнари стоит в самой середине барабана, склонив голову. Мокрые косички прилипли к коже, закрывают лицо. Видно, как она тяжело, со всхлипом, дышит. Легкие плечи вздрагивают, бессильно и устало никнут, снова вздрагивают… На звонкую кожу барабана падает капля пота.

Кап. Кап…

Толпа вздыхает и недоверчиво, медленно, поднимает глаза к небу. Неужели из этих редких белых пушинок, и на облака-то не похожих, может пойти дождь? На месяц раньше срока! Путь он и будет коротким. Случайным – и все равно невозможным!

– Накрывайте барабаны, – из-за моей спины, от набережной, командует неизменно уверенный голос Ларны. – Чего раззявали рты? Дождь торопится, стучит, эка невидаль? Ваш Вузи на танцы оч-чень даже падкий мужик, хорошо отбивает ритм. Скоро ливанёт всерьёз!

Клык перестал приплясывать, широко расправил крылья, похлопал ими, сложил и потянулся всей шеей к барабану, клокоча и приветствуя Тнари, которая теперь нравится ему больше прежнего. Женщина неуверенно ступила вперед, так тихо и мягко, что барабан не отозвался. На втором шаге она дотянулась до шеи Клыка и оперлась о неё.

Ронга, мокрый и восторженно булькающий, растолкал всех и метнулся к барабану. Когда он исчез отсюда, я не знаю. Не видела… Но Ларна опять не ошибся: выр отмечал праздник в воде и нырял вдохновенно. Подхватил Тнари в охапку, стащил с помоста и уже не отпустил, поддерживая двумя верхними парами рук.

– Никто не умеет так, я видел пять танцующих и говорящих с барабанами, ты лучше всех, с тобой вообще нельзя сравнивать! Они, прочие, просто топают ногами! – бормотал Ронга. Замер и встряхнул послушную, обессиленную танцем Тнари. – Садись на хвост. Все ар-Раги согласны. Не ради праздников, просто ты нравишься нам. Ты толковый выр!

Из толпы выбрался рослый мужчина, блеснул яркой улыбкой. Я вмиг онемела от изумления. Он осторожно вынул из руки Тнари палку. Вернул мне, широко распахнул глаза и снова улыбнулся.

– Запомнила сказку? – спросил колдун. – Про мою палку и призвание дождя?

– Ты… ты…

– Я, я, – передразнил неизменно наглый и весёлый колдун. – Тихо! Нельзя так шуметь, кто не узнал меня, тому и не положено, не заслужил… Сказку расскажи в трактире. Ещё старшему Вагузи расскажи, он явится завтра. Целиком изложи, с продолжением.

Подмигнул, снова улыбнулся, указал раскрытой ладонью в сторону набережной – и сгинул в толпе. Я оглянулась. «Продолжение», слегка пошатываясь и хмуря лоб, двигалось, оберегаемое от напора толпы крепкими руками и плечами Ларны. Не знаю, чем и как можно столь быстро довести окончательно пьяного человека хотя бы до подобия трезвости. Я ещё мала, чтобы знать – так и Ларна говорит. Зато сам он безупречно управился с задачей. Барта не стал смотреться лучше, кожа по-прежнему висела, рыхлая и нездоровая, желтоватая. Тени под глазами залегли глубокие и надолго. Походка давала повод заподозрить наличие шторма – его качало, и сильно. Однако бывший выродёр глядел и говорил вполне осознанно.

– Это моя жена, – возмущенно бормотал он, распихивая людей. – Моя! Жена! Она устала, нам пора домой… Как нас занесло в город, ума не приложу… Тнари, ты слышишь меня? Какой был грохот! Я едва жив, голова гудит. Глазеют, сволота… Так бы и врезал!

– Надо быть снисходительным, – подсказал Ларна, плечом отодвигая очередного маловменяемого поклонника танцев на барабане, лопочущего что-то восторженное и кланяющегося Тнари в ноги. – Ты сам собрался на север, ты прогнал жену. К вырьей матери послал, не знаю, где это, но полагаю, далеко. Помнишь?

– Нет, – Барта решительным жестом отстранил от себя нового смуглого поклонника жены и заодно все утверждения Ларны. – Это моя жена! Не мути мне голову, там и так мутно… муторно… Тнари! Иди сюда, сказал же! Накинь вот хоть это на плечи. Глазеют, дикари… прибил бы, ей-ей. Ар Ронга, простите, н-не узнал.

– Я убедил вашу бывшую жену, – ровным тоном заверил выр, не желая глядеть на Барту, – стать частью семьи Раг и моей сестрой. Если она пожелает, в качестве одной из хозяек замка она там примет вас и выслушает. Завтра. Никак не раньше. Тнари рэм-Раг, нам пора в домой. Ты устала, требуется отдых. Наш город благодарит тебя и наш брат – хранитель замка – тоже. Вот твой платок. Садись на хвост, я отвезу домой.

Тнари качнулась было в сторону мужа, но выр оказался быстр: укутал с головы до ног в тонкий, почти прозрачный, узорный платок. Закинул на свою спину и увез, распихивая толпу двумя парами рук и третьей удерживая «сестру». Барта охнул, покачнулся и попробовал пополнить мой словарный запас несколькими интересными выражениями, но Ларна ткнул его локтем в бок, выбил дыхание и снова дружески приобнял за плечи.

– Доигрался? Выры увезли её. Надо думать, к вырьей матери, точно по твоему заказу… Всё, не рыдай, не баба. Пошли обратно на галеру. Завтра возьмём штурмом замок и воссоединим вашу нелепую семью, если даже нас не пустят в ворота.

– Да пошел ты, – обозлился Барта. – Не лезь. Лучше бы ты сдох в пустошах, ещё на том берегу! Я бы не пил, не страдал и не поссорился с женой. Она у-то-ми-тель-но, – Барта старательно выговорил слово, – простодушна. Я иногда не выдерживаю. Хорошая баба, красивая, толковая, теплая… Но её нельзя даже в баню послать!

– Посылал? – заинтересовался Ларна.

– Ха! Полгода выведывала, что такое баня. Потом соорудила какую-то глупость из веток и старых тряпок. Пошла туда жить… Притащил за косы обратно. Говорю: от тебя на стенку можно залезть, заканчивай ты с этим своим дикарством! Утром проснулся – голова болит… Она сидит и прилаживает веревочные ступеньки, чтобы я мог лезть на стенку.

Ларна остановился и рассмеялся. Я, честно говоря, тоже не могла себе представить такой окончательной исполнительности…

– Вот, Тингали, – назидательно сказал Ларна. – Так жена должна внимать каждому слову мужа. И он полезет на стенку!

Барта тоскливо застонал. Я согнулась от хохота, Ларна тоже веселился во всю. Отсмеявшись, снова поддел протрезвевшего под локоть и повел к галере.

– Я добыл её в честном бою, – злился тот. – Самая красивая баба на всю пустыню! Да ладно пустыня, в Усени похожих нет… Так оказывается, она ещё и танцует. Баню строила, ступеньки эти дурацкие лепила на стену. И ни слова о важном! Да как танцует, пить не надо, чтобы пьяным стать… – Барта сменил тон и мрачно добавил: – Всех порежу, они глазели. Моя жена! Мне одному танцы и глядеть.

– До трезвости ещё далеко, – заподозрил Ларна. – В трюм, под замок… Вот же пакостник ревнивый! Ты вообще зачем пьёшь?

– После лихорадки начал, – очень трезво и грустно сообщил тот. – Лет пять назад… покусала меня какая-то гнусь. Я пожелтел и стал гнуться, сохнуть. Наря лечила травками, что для местных хороши. Не помогало. Позвали Вагузи, старшего. Он сказал: пить мгару и настаивать на ней травы. Мгара эта оказалась на поверку покрепче бражной настойки. Пока я вылечился, уже привык. Наря, дурища, убрала бы во время… так нет, она во всём потакает мне.

– Тинка учти и это, впрок: мы, мужики, ни в чем по пьяни не бываем виноваты, – прищурился Ларна. – Пить он потянулся сам, а вина лежит на совести жены. Сказать правду о пустыне и своей трусости в себе сил не нашёл, а ту же жену послал умирать в пески. Слабак. Не возьму его на галеру. Сдам Ронге на воспитание. Бросит пить, образумится, окрепнет – тогда пусть семья ар-Раг решает, годен ли такой паразит их сестре в печенки… Тьфу. В мужья.

– Она моя…

Мы уже добрались до галеры, Ларна толчком сбросил старого выродёра на падубу. Навис над ним и заорал полным своим голосом, от какого, полагаю, буря стихает и глохнет. Не со злости шумел – просто решил так пугануть и вразумить.

– Ты! Её! Выгнал! Всерьёз! По полному здешнему обряду! Понял, пьянь беспамятная?

Барта сел, бледнея и наконец-то трезвея по-настоящему. Глянул на свои дрожащие руки, ощупал запястье, где виднелся светлый след от браслета. Видимо – свадебного, скорее всего – снятого и выброшенного в невменяемом состоянии…

– Это я что: точно как её первый муж, прогнал Нарьку из дома? – тихо и испуганно охнул Барта. – Она ж могла тронуться умом… Пойди теперь найди браслет. Я верно понял: она стала вырам сестра? Пропал я… Второй раз не пойдёт за меня. После таких танцев, да при толпе, да в городе.

Мы с Ларной дружно кивнули. Бывший муж Тнари вцепился в жиденькие остатки своих волос и усердно их рванул…

– Я был здоровый, высокий и сильный, она мне обязана всем…

– Эту песню я уже прослушал от начала и до конца. Тебе, высокий и здоровый, опять пришло время хлебнуть настойки. Ты бьёшь на жалость и воешь от нутряной тянущей боли, – сообщил Ларна без малейшего сострадания в голосе. – Это лечится терпением. Кляп в пасть и веревка на руки. Эй, вахта! Глаз не спускать с нашего… гм… женишка. По его милости, того и гляди, застрянем в порту ещё на неделю, пока я не подберу лечение.

Барту увели в трюм. Я глянула было в сторону берега, но прямо перед носом, закрывая весь обзор, уже располагалась палка Вузи.

– Но праздник…

– Ты видела, что вытворяла с этой палкой Тнари? Осознала, сколь далека от совершенства? – с напускной строгостью спросил Ларна. Вложил мне в руку палку. – Две сотни повторений того, что ты уже знаешь. Не вздыхай! Подумай о хорошем: ты одетая и не на барабане, без толпы зевак. Эй, вахта! Приглядывайте, пусть брэми Тингали упражняется усердно. Как закончит, накормить ужином и проводить до замка выров. Мимо праздника!

Я почти успела пожаловаться на столь вопиющую несправедливость, но в тёмном небе заворочался гром. Зарокотал длинным перебором звуков, до оторопи сходных с самым первым, неторопливым, ритмом барабана Тнари. Я поёжилась. Помнится, увлекшись вышивкой, пообещала я выйти замуж за Вагузи. Он в городе… кажется. Пойди теперь точно скажи, что вытворяет этот ящер! И ящер ли он? Хорошо хоть, дождь едва каплет, под таким танцы, полагаю, не считаются свадебными… Будто разобрав мои мысли, дождь усилился. Ларна закинул голову, рассмеялся, прочесал пальцами мокрые волосы, потемневшие, разбитые на мелкие кудрявые пряди. Стащил через голову длинную рубаху местного покроя. И пошёл по сходням в город в одной повязке на бедрах. Кажется, все тут празднуют именно в таком виде…

Небо потемнело всерьез, с севера навалился ветер, расчесал дождевые серые пряди, густые, тяжёлые. Во всю запахло пылью, душной жарой и растопленной морской солью. От горячей земли, от набережных и причалов, даже от палубы, поднимался белой кисеей пар. Укутывал, душный и липкий. Теплые крупные капли лупили по плечам, спине, целыми горстями бросали воду. Я вымокла до нитки в несколько мгновений. Погладила палку Вузи и тихо, одними губами, шепнула «спасибо». Теперь у Тнари нет причин гнуть плечи и стыдиться себя из-за чужих наветов. Она – настоящая барабанщица, признанная самим Вузи, поскольку совершила чудо и вызвала дождь на месяц прежде срока. Палка в руках чуть заметно дрогнула. Я на краткое мгновенье ощутила, насколько она не проста. Кажется древесиной, а на самом-то деле свита, спрессована из самых сильных ниток, подобных тем, какими я шью. Узора разобрать не могу, он постоянно течёт и меняется. В большую часть времени выплетает из ниток изначального всего лишь подобие палки с бронзовыми шариками на концах… Чем ещё способен стать подарок Вузи, лучше мне не знать. Он ведь пояснил: изменится его палка только в самом крайнем случае…

Я вздохнула, поудобнее расставила стопы на мокрой и немного скользкой палубе. Если палка не деревянная, от влаги она не замокнет, а после не рассохнется от жары. Ларна, как всегда, прав. Нет мне места на празднике, там сегодня танцует сам Вузи. Надо исполнять урок. Убивать в себе тьму. Её многовато накопилось, сама удивляюсь… ну какое у меня есть право злиться на девушек, улыбавшихся Ларне? И как мне не совестно припоминать, каков сам капитан со спины, какая у него походка и как бегут под кожей волны жил.

Блок, выпад, ещё выпад. Широкие взмахи, и короткий отдых во время приветствия. Долой посторонние мысли! Я убиваю тьму.

После двух сотен повторов тьма убилась вся. Мыслей не осталось, сил тоже. Я кое-как отдышалась, слушая сердце, возомнившее себя барабаном. Оно ухало в груди и отдавало звоном в уши… Сумерки уже затенили город, пар стёк к воде и накрыл её одеялом, да так, что самой воды и не видать. Я тоскливо вздохнула, припоминая, как Ким рисовал пальцем узор на тумане и тот оживал, помогая плести сказку. Клык подобрался поближе, потёрся клювом о плечо. Я охотно поделила свой ужин на двоих. Ему отдала жаркое, а сама слопала рыбину, облизываясь и жадно прихлебывая местным сладким соком. Говорят, добывается из орехов. А те орехи на деревьях растут. Ну все не так, как у нас на севере, дома.

– Скоро станет прохладнее, мы пойдем домой, на север, Клык, – пообещала я, почёсывая мелкие чешуйки под горлом птицы. – Там нас ждут. Я очень в это верю. Мой Ким ждет, живой-здоровый… и твоя хозяйка тоже. Проводишь меня до замка, страж? Или даже покатаешь?

Клык заклокотал и охотно подогнул ноги. Он был весь мокрый после дождя. Смешной, всклокоченный… Поднялся, неторопливо побрёл по пустым улицам, не ускоряя шага и не отрываясь далеко от сопровождающих нас двух моряков. Барабаны рокотали и гудели у воды, во влажном воздухе звук разносился далеко, гулко. Люди смеялись, пели, звонко хлопали в ладоши. Дождь, это благословение небес, посланное свыше и принятое с должным восторгом, кончился давно, ещё на первой сотне повторов движений урока. Но успел он вымыть из города пыль. И даже осадил удушливый жар. Стало свежо, особенно в мокрой насквозь рубахе. Влажная ночь шелестела незнакомо, загадочно. По широким листьям ползли капли, шлепались ниже, на иные ветки. Звонко цокали по камням. Земля, впервые за долгое время напившись воды, впитывала её, шуршала и пощёлкивала, продолжая «глотать» влагу и отдавать её траве, корням деревьев. Птицы пробовали голос, готовясь к сезону дождей, брачному, праздничному для всего живого на юге, как я понимаю теперь.

У ворот нас встретил выр-страж. Моряки раскланялись с ним и торопливо удалились, рассчитывая на обратном пути хоть одним глазком взглянуть на праздник. Мы с Клыком миновали ворота. И замерли. Несколько ярких масляных ламп освещали двор. На камнях сидела Тнари, улыбалась и перебирала цветы. Негромко, сосредоточенно, бормотала себе под нос. Вслушивалась в сказанное, вздыхала и начинала говорить снова…

– Доброй ночи, – поздоровалась я, спрыгивая со спины Клыка.

– Дождливой, – восторженно улыбнулась она. – Мне сказал брат Ронга: он полагает, на юге выры и люди так хорошо понимают друг друга, потому что для нас вода – высшая ценность, общая. Я теперь очень богатая, нхати. У меня пять братьев и ещё старый в семье! – женщина гордо показала мне руку с растопыренными пальцами, засмеялась, тряхнула ворохом свободно рассыпанных по спине косичек. – Пять сильных братьев! Все считают меня роднёй, и все мне рады. Отсюда меня не прогонят, как из племени, я поняла точно. Сразу!

Она погладила лепестки огромных, незнакомых мне и удивительных цветков. Выбрала ярко-алый, сунула стебелек за ухо. Покрутила в пальцах белый с золотом, пристроила его стебель под браслет на предплечье.

– Барабанщице, вызвавшей дождь, приносят в дар цветы этого дождя, – совершенно счастливым голосом выдохнула женщина. – У нас быстро распускаются цветы, если есть вода. Вузи благоволит мне. Смотри, сколько подарков у Тнари! Утром придет Барта… – тут голос сошёл до едва слышного шепота. – И я… я скажу! Прямо сразу скажу, я решила. Скажу: ты лучше всех, но больше я не стану позволять тебе смеяться надо мной! Я не буду давать тебе мгару. Ни единой чашки, даже самой маленькой! И танцевать ты не запретишь мне. Так скажу. Обязательно. Я обещала Ронге, что скажу. Значит, скажу… – Она тяжело вздохнула и добыла из волос цветок. Протянула мне, повела рукой в сложном жесте. – Положи в тарелку с водой, нхати. Это первый в твоей жизни цветок утма. Если повезёт, он подарит тебе сон о важном.

– Спасибо.

– Идём, Ронга велел приготовить гостям комнаты. Я сама выбрала для тебя большую, с видом на море. Все вы, северные люди, тянетесь душой к тому берегу, холодному. Мой Барта долго тянулся к нему. Потом забыл прошлое… оказывается, не совсем, – расстроилась Тнари. – Хотя я колдовала. Зашивала в швы его рубашек корни травы, чтобы привязать к нашей жизни. Дочери дала имя, какое он выбрал, северное. Но сама научила её разговору с барабаном, чтобы её душа не тянулась к холоду. Я хитрая. Отдыхай. Завтра вы все будете говорить с братьями, долго, важно… Потом уплывёте. Но Барту не возьмете с собой, я знаю! Ведь так?

– Точно.

Она кивнула и ушла – ступала беззвучно, с прямой спиной. Руки то взлетали, вспоминая безумие танца и радуясь дождю, то опадали, словно устыдившись разговорчивости новеньких, подаренных вырами, золотых браслетов… Цветок я послушно уложила в воду и рухнула на кровать, не рассмотрев комнаты и даже не проверив, что за вид открывается на море.

Сон, подаренный алым цветком, оказался тревожным. В чем его смысл, я не знаю.

Выр, двигаясь болезненно раскачивающейся поступью, с низко опущенными в боевое положение клешнями, догнал второго выра. Ночь мешала рассмотреть подробно внешность обоих. Но бежавший первым не спасался и не оборонялся, его совершенно не обеспокоил звук дробного топота лап. Догнавший же резко впечатал клешню в панцирь сородича. Раздался хруст, горло умирающего выра булькнуло, но второй удар, тычком в бок, порвал его легкое.

В тишине, ужасной и вязкой, тело стало оседать на камни… нет: на обожжённые ровные кирпичи, я такие видела в Усени. Буро-зелёная кровь вспенилась, потекла на мостовую. Выр заскреб лапами… Убийца деловито срезал с его головогруди сумку. Зло заскрипел клешнями – и в два рыка удалил убитому усы. Затем развернулся, стремительно умчался в темноту, высоко, на собственный спинной панцирь, закидывая замаранную в крови клешню. Стало тихо.

Я ощущала, как люди затаились за прикрытыми ставнями. Они слышали шум, но не пожелали открыть окон. Так спокойнее. Кто меньше видит, тот крепче спит. Не понимаю этой присказки! Выр ещё жил, его ещё можно было попытаться спасти… Но люди за закрытыми ставнями все, дружно, предпочли не вмешаться, тем становясь немножко, самую малость – убийцами.

Вдали застучали по мостовой лапы стража, обходящего дозором город. Он ничего не знал и не мог заметить. Его никто не позвал. Умирающий из последних сил дёрнулся… И я закричала, пытаясь хотя бы вызвать помощь! Ночь была душной, чернота забивала рот, как вонючая тряпка. Я давилась, я захлебывалась и умирала…

– Тинка! Тинка, очнись! Все хорошо, все живы, давно уже день… Тихо, успокойся, я здесь.

– Ларна, – вздохнула я, окончательно просыпаясь и обнимая его крепкую руку. – Ларна, как страшно! Там выр убил выра. И никто не помог, не выглянул даже…

– Где убил?

– В Усени.

– Когда?

– Не знаю. Ночью.

– Небо видела? Звезды, месяц? – спросил серьезно, я улыбнулась, не открывая глаз. Он всегда верит мне, понимает, когда я всерьез кричу, а не прячусь от детских ночных страхов…

– Месяц совсем молодой.

– Или оно только что произошло, или того хуже, ещё не случилось, но скоро произойдёт, – грустно отметил Ларна. – Так или иначе, нам никак не отправить весть Шрону. Ладно же… Зато я знаю, что именно в столицу мы и пойдём полным ходом.

Я кивнула и открыла глаза. Ой… Закрыла и снова открыла. Лучше не стало. Собственно, Ларне бы надо лежать, и скорее всего – без сознания. При смерти даже. Левый глаз заплыл и не открывается. На скуле свежий шов, готовый стать новой особой приметой – шрамом. На шее порез. Дальше синяк, и не один… И рука плотно перетянута тканью. Мне сделалось дурно, я резко села в кровати, удерживая руку Ларны – не перевязанную, почти здоровую…

– Ты… да как же это? Кто-то на нас…

– Тинка, не причитай, – весело оскалился капитан, зашипел, облизнул разбитую губу. – Обещал же: будем гулять, пока не упадём…

– Ты…

– Точно, это я, – заверил Ларна. Распахнул дверь и вышел на широкую крытую галерею. —Тебе приготовили всё, что следует. Мойся, переодевайся. Я пока что на море погляжу и что след, порасскажу. Слышь, как я складно начал? У Кима учусь!

– Чего тут складного, на тебе живого места нет! – я вскочила, огляделась, юркнула в бочку с водой, ополоснулась и торопливо натянула длинную рубаху.

– Ты не видела, каков уполз колдун! – гордо сообщил Ларна. – Можно сказать, я оторвал хвост этому хитрому ящеру.

– Зачем? – Я намочила большое полотенце, слега отжала и потащила его, тяжёлое и холодное, Ларне. – Приложи… хоть куда.

Он расхохотался такому широкому определению больных мест. И набросил полотенце на спину. Зевнул. Оглядел мой жалкий сочувствующий вид. Широко распахнул глаза, подражая привычке Вагузи.

– Сразу опознал его, со спины, издали. Гляжу – танцует. И не один, сама понимаешь… Ничего такого безобразного, танцует вежливо. Даже руки не тянет, куда не надо. Только девочке-то ещё до твоего возраста расти и расти. Я решил пояснить ему свою позицию по поводу отношений в целом и гулянок с малолетками в частности. Собственно, обосновывал до утра… Сошлись на том, что он будет отращивать хвост три года.

– Ой… так он же колдун и вообще не вполне человек с недавних пор. Как ты мог его…

– С трудом, – признал Ларна, ощупывая свежий шов на скуле. – Тинка, я вполне даже разобрался в канве и её выкрутасах. Если я прав по самому главному счету, то он победить не может. Теперь это доказано на делом. Ещё намочи полотенце, мне понравилось, не жарко. – Он бросил мне полотенце и потянулся, повел плечами. – Ты проспала полдня. Ты упустила примирение Барты с женой, все сопли и всхлипы. Одно радует: пьяницу обещал вылечить сам старший Вагузи. Толковый мужик, меня он уже подлатал. Даже уплывать жаль, я начинаю понимать прелесть юга.

– Как уплывать? А неделя отдыха и всё такое…

– В Усени умер или вот-вот умрёт выр, – радость в голосе Ларны высохла, как вода вчерашнего дождя. – Я не знаю, что это значит и так ли я понял твой сон. Но уверен: Шрону может понадобиться помощь. Идём.

Во дворе нас ждали обитатели замка. Вчерашний пьяница нежно гладил плечо жены, заодно одергивал пониже рукав её рубахи. Тнари гордо поправляла новенький браслет, обозначающий её вполне законное замужество. Ронга отдыхал, пил таггу. Его старший брат что-то важное обсуждал с рослым мужчиной, черным, как головешка… Сообщение Ларны все выслушали молча. Тнари виновато вздохнула.

– Я надеялась, цветок пошлёт другой сон. Странно, обычно он дает то, что важно для девушки, но этот выр не родной… не брат. Не жених. И даже не враг, так зачем он снился?

– Тем более надо выяснить, – задумался хранитель замка. – Стражи окажут помощь, будут тянуть галеру сегодня и завтра. Брэми Тингали, брэми Ларна… отпускаю вас неохотно и надеюсь, ненадолго. Вы просто обязаны навестить нас снова. Обещаете? Мы будем ждать вас в гости. Надолго, а не на пару дней и один дождь.

– Обязательно вернёмся, но едва ли скоро, – вздохнул Ларна, растирая шишку на затылке. Поклонился рослому мужчине. – Вагузи, ты обещал приглядеть за ними. За обоими! Не давай им спуску.

– Постараюсь. На правах старшего, – отозвался тот, в ком я запоздало опознала второго местного колдуна, оставшегося вполне даже человеком… наверное.

Ларна кивнул. Сгрёб меня в охапку и посадил боком на спину Клыка – тот тоже ждал во дворе. Сам капитан побежал рядом с вороным. Вслед нам кричали, напутствовали и советовали, но мы уже видели море. Впервые я поняла, почему говорят – оно зовет и манит. Так и было! Мы ещё спускались к причалам, но в душе уже отплыли и приняли то, что нам пора на север… что этот берег остаётся позади. Вот и набережная, и сходни галеры.

Когда мы вышли в море и даже самая высокая башня замка исчезла из вида, я вспомнила важное и подсела к Ларне, упрямо гребущему наравне с остальными. Он так часто делает. Особенно желая избежать разговоров.

– Ты обычно не лезешь в чужие дела просто так. Ну танцевал Вузи с какой-то девушкой. Так он не злодей, он просто…

– Тинка, ты заметила правильно, не злодей. И если бы просто танцевал и с какой-то, я бы отвернулся и тоже… гм… потанцевал.

– Н-не понимаю, – я ощутила, как розовеют уши. Потанцевал бы он! Ну что я сейчас подумала? Ну с какой стати?

– Тинка, дочке этого пьяного выродера четырнадцать, – серьезно сообщил Ларна. – Она унаследовала мамину красоту. Ты её не видела, я видел… теперь вполне понимаю Барту, отвоевавшего себе жену и поселившегося в пустыне. Где нет людей. И никто не глазеет.

– Ну и что! Вузи порядочный человек, он…

– Он не человек! – рявкнул Ларна. Добавил тише и ровнее. – Я так и сказал ему. Что нельзя тайком и что нельзя всех ставить перед фактом, и что не время. Что сказки хороши, пока они чуть лучше жизни, а он норовит их вывалять в грязи. Тоже мне, дорвался до права решать и судить! Это был дождь Тнари. И нечего портить его. Тут он обиделся, привёл ответные доводы.

Ларна подмигнул мне и показал на свой свежий шрам. Я хихикнула. Мне стало интересно: можно ли сломать палку, которая только на вид деревянная, но состоит из плетения нитей души и сказок… Спросила у Ларны, хоть он и не Ким, откуда бы ему знать ответ?

– Так на палках мы тоже объяснялись. Я сломал обе, – усмехнулся он. – Вот щепкой по скуле и задело. Вроде отметины, чтобы впредь думал крепче, прежде, чем соваться в чужой уклад со своими северными советами. В общем, Тинка, через три года эта сказочка чем-то закончится, не ранее. Я послал его к Сомре за советом.

– Правильно. Только мало ли, кто с кем танцует. Я так понимаю, это не обязывает…

– Тингали, наш наглец Вузи учился наречию севера у Барты. Потом в городе, у выров, ведь Барта выставил его из дома. Не знаешь, почему? Я вот не сомневаюсь в своих предположениях… у неё душа южанки, она внешне вся в маму, но кое-что от папы-северянина ей все же досталось.

– Умение есть вилкой?

– Глаза у неё не чёрные и не карие, – задумчиво сообщил Ларна. Покосился на меня с отчетливой насмешкой. – Дальше рассказывать сказочку, или угадала уже сама?

– Только не синие, – охнула я. – Тогда он точно…

– Скорее фиолетовые, – уточнил Ларна. Глянул на парус, на ходовые канаты, натянутые помогающими нам вырами. – Ладно же… ты-то чего сидишь без дела? Я убил в себе тьму на три года вперед. Ты пока не расстаралась так усердно. Бери палку и работай. Не то позовут танцевать, а ты и не отобьёшься.

В ночь мне приснился сон хуже прежнего. Опять безумный выр мчался, чтобы смять ни в чем не повинного сородича. Небольшого, почти не вооруженного. Он подбегал все ближе и ближе. Я кричала, рвала гнилые нитки, уже не думая, опасно ли это и есть ли за мной право. И видела все одно – яд злобы в глазах выра, острые колья ловушки, смазанные ядом… Гнилость, ложь, подлость.

Опять я проснулась от того, что меня тормошил и спасал Ларна. Всё ему рассказала. И даже тогда, разделённое с капитаном, впечатление от сна осталось мучительным. Не столько даже ярость и безумие незнакомого выра донимали меня, как безнадежность прочего – ядов, злобы и розни. Я будто тонула в них, задыхалась. Хол, которого Ларна, оказывается, просил приглядывать за мной, нехотя признал: что-то такое есть в сне, невнятные нитки, сложные, связывают его со мной, со всеми нами. Увы, поймать хоть самый кончик и разобрать – не удалось…

С утра я вцепилась в палку с узором танцующих ящеров сама, без понуканий. Хватит уже отсиживаться за широкой спиной Ларны. Должна и сама хоть недолго, а продержаться, если что. Знать бы, – а собственно, что?

До ночи я так намахалась палкой, что рухнула в сон без видений. Утром боевитости стало поменьше, боль уняла её. Но Ларна слушать моих жалоб не захотел. Показал новые движения, заставил нас с Мальком работать вдвоём. И я поняла, что оставшиеся до столичного порта дни будут трудными. Спорить с капитаном на его галере не дозволено даже мне. То есть спорить-то я могу, но прав будет Ларна. Как сам он сказал – «неизбежно». Я это хорошо запомнила…

Глава седьмая.

Юта. Как спастись из выроловки

Михр проснулся и первым делом глянул в окно, уточняя время. Полдень уже миновал, даже неловко. Отдохнул столичный ар-клари, нечего сказать! Как будто дознание катится само, пущенным под горку возом… Глупости! Вчера удалось приложить немало сил, чтобы этот самый воз сдвинуть с места. Но пока он едва начал путь на гору, требуя постоянной тяги, именно так. Нет не то что имени убийцы, нет даже понимания картины преступления, не ясно, кому выгодна смерть выра, что стало главной её причиной – интриги, тросны в сумке курьера или просто золото… Михр сел, мрачно рассматривая свой измятый наряд – в одежде лёг, до чего вчера вымотался! Под бок завалилась вещица, уткнувшаяся острой пряжкой в ребра. Она за ночь впечаталась в тело накрепко.

Та самая штуковина без внятного названия и назначения, взятая из дома, где хранилось воровское золото. Михр добыл вещь и осмотрел, недоумевая: прежде подобных не доводилось видеть. Можно предположить, что это некое крепление. Его основа – толстая кожа, усиленная железом, отчего-то совсем ржавым, хотя вещь сама новая, это заметно по выделке и виду кожи. Михр устало потёр затылок, признаваясь самому себе: не отдохнул. То ли стар стал, то ли умотал его за день князь Юта… Вот уж кто непостижимо здоров и столь же неутомим! Носится и носится, словно иной скорости не ведает: всегда бегом и всегда без единой лишней остановки. Пёс его, и тот язык высунул к вечеру. Оказывается, так собаки проявляют усталость, сам Юта и пояснил.

Прежние заботы нудно шумели в голове, пробуждая раздражение и усиливая дурное настроение. Причина его понятна. Жены нет рядом! Обычно ждёт, кваском отпаивает, сбитнем или даже крепкой настоечкой. Вот уж в чем она умна: всегда знает, что потребуется мужу для удачного начала дня. Завтрак, забота и эти её охи-вздохи… Привык. Оказывается, вредно что-либо в жизни менять, наслушавшись сказок. Подарил бабе побрякушки в ларце – она и возомнила себя княгиней. Михр ещё раз потер затылок. Огляделся, заметил на кресле у кровати полный набор одежды. Рядом, на столике – кувшин с запотевшими капельками влаги на стенках. Глиняный, деревенский, с простеньким узором в одну краску, без глянца. Сделалось неловко. Его «княгиня» всё та же, приготовила утреннее питье, да только иные дела, видно, отвлекли… Ушла ненадолго, он как раз и очнулся.

В кувшине оказался подходящий напиток: кислый клюквенный сок. Усталость вроде чуток отодвинулась, шум забот улёгся, раздражение сменилось благодушием. Сделалось слышно, что в соседней комнате разговаривают. Тихо, шепотом, стараясь не потревожить покой хозяина дома. Михр начал переодеваться, заодно прислушиваясь к звукам за дверью. Звякают чем-то, шелестят. Вещи перебирают?

– Эти подарил давно, когда я старшего нашего мальчика носила. Слабенький родился, умер в три годика, – смутно знакомый голос осекся, давняя беда ещё помнилась, её боль не ушла вся, без остатка. – Красивые, правда? Он сказал, мне идут южные камни. Была зима, хотелось праздника глазам. Они такие багряные, словно солнышко на зорьке…

В комнате вздохнули в два голоса, притихли. Снова зазвякали, перебирая вещи. Михр зевнул, потянулся, допил сок, застегнул пояс. Дело ясное: гостит жена Скрипа. Не иначе, Юта додумался поселить её здесь. Правильно, что за жизнь бабе на галере, в порту? Безвылазно сидеть в каюте, опасаясь всякого шороха… Порт – мир закрытый, жёсткий. Не женский.

– Золотая ящерица, тоже южная, из Арагжи, – совсем иным тоном сказала жена Скрипа. – Гляди, глаз у неё синий. Оберег от ночных страхов. Я трусиха. Одна боялась оставаться дома, намаялся он со мной.

– Что же ты оставила память такую важную, живую? – это уже рассудительный голос хозяйки дома. – Да разве дело, бросать дарёное мужем? Я из деревни всё привезла, что мы вместе покупали. Чужие вещи, они и есть чужие. Хоть из золота, хоть из чего ещё. Я проснулась, увидела на руке браслет – сразу поняла, не мой он. Уж чего только не передумала! Даже плакала. Спасибо, ар Юта пожаловал, тебя привёл. Мы и разобрались сразу. Забирай свой ларец. Весь, слышишь? Иначе из дому выгоню. Муж дарил, а она гляньте – вся исходит на чёрную неблагодарность!

– Нет, не так…

– Мне виднее. Забирай! – строго велела хозяйка дома. Грустно и тихо добавила: – Жаль, мне на рынок ходить не велено. Как тебя собирать на север? Иззябнешь, промокнешь… Все твои вещи не годны для земель Рафтов. Шапка от солнца! И чего люди не удумают… глянуть порой, и то забавно. Люблю я ходить по рынку. Диковины, небось, всякие есть. Мы с Михром ездили в столицу Горнивы, в Нивль, на большие ярмарки. Вот уж радость детям! Там и сладкие пирожки, и пряники, и дудки-гуделки, и карусель. Один раз даже был балаган. Большое представление, страфы учёные, глотатель огня.

Михр виновато пожал плечами. Толку от чужого ларца… да разве это подарок? Вон, отдала – и не поморщилась, и голос не дрогнул. Всё правильно Ким втолковывал, пусть и сказкой называл. Что памятно, то и дорого. Надо выводить семью в город, по лавкам, а то и просто на прогулку. Вот и будет подарок. Жена Скрипа слушала про балаган молча, потом сухо, как-то совсем без радости, рассмеялась.

– Знаю я всё про балаган, добрая брэми… Восемнадцать лет сама в таком провела. Маму хозяин купил в Синге, в порту. Она взрослая уже была, годилась только за зверьем убирать и помогать при кухне. Зато меня в работу взяли раньше, чем я научилась говорить. У вас, на севере, обычно называют такое представление – «терем». В нижнем ярусе мужчины, покрепче, они держат. Во втором женщины, хозяин туда отбирал красивых, фигуристых. Третий – там самые легкие. Иногда ещё четвертый бывает, вот туда меня в семь лет и поставили. В пятнадцать я была женщина-змея… так себе работала, не моё это. Всем на ярмарке праздник, но не мне… до сих пор помню, как ошейник душит. В загоне сбесился голодный страф. Троих поклевал, и мою маму. А меня за лохмы – и на люди. Работай, твоё время. Улыбайся…

Михр уже потянулся открыть дверь, но удержал руку: не до него пока что женщинам. Вон – вздыхают, того и гляди, плакать примутся. Пусть поговорят. Им обеим, если разобраться, уже давно некому излить душу. Жена Скрипа помолчала, судорожно вздыхая. Чуть успокоилась.

– Хозяин видел, что в «терем» я уже не годна, выросла. Для второго яруса фигурой не вышла, тоща. Для змеи тоже не особо хороша, я спину повредила. Вот и решил продать в столице сразу после осеннего торгового сезона, когда и зрителей много, и всем людишки для работы нужны. Хорошо помню тот год. Балаган стоял у самого порта, на берегу. Я уже знала, что торгуют меня, что буду у какого-нибудь шаарова прихвостня игрушкой в доме, развлечением к праздникам. Хозяин звал покупателей, сажал на лучшие места. Я совсем плохо работала, думала, так не купят, – женщина рассмеялась. – Ещё я очень боялась нищего. Он каждый день приходил и глядел. Сам кривенький, глаза тёмные, и что в них – не понять. Как примечала его, аж в перед взором всё меркло от страха… Я слышала, что нищие тоже покупают людей. Уродуют, чтобы подавали им больше, чтобы жалость к калекам полнее превращалась в денежки.

– Всегда говорила Михру: город – место бессовестное, гнилое, – строго сказала хозяйка дома. – Перестань плакать. Всё хорошо. Теперь рабов нет, тантовых кукол новых нет, ар Шрон закон утвердил. Опять же: мой муж ар-клари. Его все уважают, так что в городе скоро станет поменее гнили. Выпей вот сока, клюквенный, кисленький. Или пирожок скушай. Я-то страдала: что ж такая тощая, не кормили? Или больная вовсе… Оказывается, нет. Балаган тебя так высушил. Не пойду более представления глядеть, не любо мне, когда из-под палки улыбаются.

Гостья вздохнула, снова надолго замолчала. Звякнула донышком чашки, поблагодарила за сок. Кислый – у неё даже голос изменился. Не всякому этот вкус без привычки нравится. Не понимают, что головная боль от клюквенного сока проходит.

– И зачем он выкупил меня? – вздохнула гостья. – Женщина-змея с больной спиной… Неблагодарная к тому же. Вон – ларец оставила дома, забыла со страху. Стыдно. Он всегда берег меня, а я отпустила его одного в дорогу, да ещё с этим клубком в ладони, который то появляется, то пропадает. Изводит его, я вижу… Разве дело?

– Как муж сказал, так и правильно, – строго заверила хозяйка. – Я вот во дворце живу. И не жалуюсь, хотя сюда даже зелень с рынка доставляется, квёлая, с желтинкой. Но никак нельзя самой посадить да вырастить. Что поделаешь, город… лук за денежки покупаем, я едва осилила такое. Стыдно было, ну что я, безрукая, сама не выращу? Потом ещё того стыднее, никто слова не сказал, но я поняла, деревенщиной меня обозвали. Михру позор. Ох, тошно…

Михр усмехнулся и толкнул дверь. Женщины сидели прямо на ковре, разложив со всех сторон вещицы, прежде хранившиеся в ларце. На столе хозяина дома ждал готовый завтрак. В уголке у окна, на пушистом коврике, собранном из цветных кусочков меха, дремал Ютти. Оглянулся на звук, вскочил, убежал в следующую комнату, заскулил тихонько. В ответ дружно грохнули по полу все десять пар лап ара Юты. Вот уж чей звук движения ни с каким иным не перепутать… при его весе один подъём на лапы или соскок с лежанки уже событие самое меньшее – на два яруса! Князь явился с обычной своей поспешностью неутомимого молодого выра.

– Михр, ну ты и высушил меня вчера! – с порога начал он, отмахнулся от вскочившей навстречу и пытающейся угощать хозяйки дома, ловко обогнул гостью. Подлетел к столу и изогнулся, выше выдвигая головогрудь. – Как мы носились… У меня лапы гудят! Мне уже хочется опуститься до преступления. Похитить тебя со всей семьей у Шрона. Слушай, я ночью сообразил: если посадить тебя на хвост, ты станешь рэм-Рафт. И я нырну со спокойной душой, оставив на берегу достойного князя.

Михр поперхнулся соком, только что налитым из кувшина и неосторожно выпитым… Вот тебе и титул. Смехом попросил у Ларны – так получи. Кажется, даже всерьез предложено! Жена тоже поверила, побледнела, руки сложила на груди, в глазах отчаяние копится. Еще бы! Год назад жила просто и понятно. Муж – первый человек в деревне. Сама она хозяйка большому крепкому дому. В столицу уезжала гордая, светилась от счастья, на соседей и не глядела, как провожать вышли. Да и сам он не лучше, уже в дороге вёл счёт золоту в кошеле и просителям у порога своего нового дома.

Всё есть. И золото, и просители, и уважение столицы. И иное, вместе с ними приходящее неизбежно, непрошенным. Семья живёт взаперти, хуже татей ночных – под замок упрятана. Он бывает дома редко и скоро разучится детей узнавать, так и вырастут без отцовского пригляда… Дело новое вроде нравится, если душой не кривить. Попонятнее оно стало за минувшее время. Сам он пообвык, появилась уверенность. Опять же: обзавелся связями, город хоть самую малость изучил, людей его и привычки. И что, опять уезжать? А как же зелёный город, где немало дел начато с одобрения ар-клари, и ещё больше обещаний роздано впрок? Как собственное слово, данное Шрону – порядок навести и крепко держать. Дознание это вырье… да не одно, мало ли в Усени бед и помимо гибели курьера! Тяжело, сложно, но интересно…

– Как же это – князем? – в голосе жены зазвучали слезы.

Определённо: хозяйкой княжьего терема она себя никак не смогла представить. Михр тряхнул головой. Глупости! Нет в сказанном правды. Он пока что принадлежит столице, а сам Юта пусть над людьми и князем числится, но против Шрона или родных братьев не пойдет. Ему же, Михру, чтобы стать князем, мало рекомендации Ларны или даже расположения Юты. Такое решение зреет долго, и пока что оно лишь семечко, случайно брошенное и не проросшее. Но лет через десять – кто знает. Жена привыкнет к городу, подрастут дети. И сам он, ар-клари Михр, научится многому важному и полезному, его имя приобретёт собственное звучание, отзывающееся эхом сделанного.

– Он пошутил, – откашлявшись, заверил Михр. – Такая милая домашняя шутка. Мы о ней никому не скажем, даже Шрону. И тем более хранителю замка ар-Рафт.

Юта поник усами, один глаз невольно обратил к двери в коридор, словно грозный старший брат мог услышать сказанное и явиться немедленно. Пока что не сделал этого, и на том спасибо. Выр успокоился, поближе подвинул особый, ему поданный, кувшин с тресковым маслом.

– Ты славный дознаватель! Спишь, а дело движется. Недавно от наших ночных знакомцев принесли три послания. Воры согласны на твои условия, со Шроном я тоже успел поговорить. Он не в восторге, но и не возражает. Ещё те же воры прислали запись всего, что видели и слышали знакомые им люди. В указанном нами трактире в ту ночь пили таггу два выра. Их описания неполны, опознать по таким соплеменников я не смогу. Люди плохо различают нас, не привыкли ещё. Одно сказали внятно: второй выр не был из числа местных стражей красного города, их уже более-менее узнают. Третий тросн от старосты нищих, его Скрип попросил о помощи… – выр виновато развел руками. – Я не уточнил настоящее имя своего нового советника. И его жены – тоже. Плохой я пока что князь.

– Скрипом его прозвали воры, – тихо отозвалась жена бывшего старосты городских нищих. – Кто-то сказал, мол, пока его на этом месте не было, все дела двигались быстро и без скрипа. А как появился, начал свой порядок наводить. Словно у него есть право говорить и даже возражать… Ещё сказали, что если подмазать где следует и убрать Скрипа, то тишина станет дельная, ночная. – Женщина поникла. – Я как узнала, испугалась, плакала, просила уехать и всё бросить… Он сказал: пусть огрызаются. Он не так глуп, чтобы его обошли. Потом сам стал представляться Скрипом, и все привыкли. Уважать начали даже больше прежнего. Но и врагов у него прибавилось.

Михр доел завтрак, допил вторую чашку сока. Юта заметил, дробно перебрал лапами по полу. Поймал на руки подбежавшего на привычный звук Ютти.

– Вперёд! По дороге расскажу, что прочёл в записях, держи тросны. Чуть не забыл! Дроф тут, поселили его на нашем ярусе. Тоже написал длиннющий тросн с отчётом. Усердный попался человек, с понятием.

Михр виновато, наспех, кивнул жене и покинул комнату следом за выром, молча обозначив парой невысказанных слов его излишнюю поспешность. В коридоре всё же не удержался, окликнул Юту, попросил немного подождать. Бегом добрался до комнаты Дрофа. Тот скучал, лежал и глядел в потолок, поедая сладкие орешки. Вскочил, и было видно, он рад появлению ар-клари и вероятному завершению безделья.

– Доставь письмо, кому указано вот здесь, – ар-клари передал оставленную Скрипом дарственную на дом. – Потом вот этот знак покажи вырам-стражам. Без приказа, вежливо, лично от меня попроси выделить сопровождающего для людей, чтобы охранять их в городе. И сам проводи, будь добр. Жена моя ни разу не видела Усень, во дворце заперта, небезопасно ей одной на улицах… Опять же, не городская она, толпы отродясь не видывала.

– Город я знаю весь, до последнего камешка, – солидно кивнул Дроф. – Порасскажу, не сложное дело. На рынок не поведу, раз толпы не видела. Но по лавкам дам время походить, без того женщинам никак нельзя. Моя жена, например…

– Вижу, справишься, – укоротил разговор Михр.

– В зелёный город поведу в лавки, – сразу предупредил Дроф. – У нас люди без гнили.

– Веди, но только с выром сопровождения. И сам прихвати игломёт. Гостья у неё, спроси, может, тоже прогуляется с вами.

Дроф ещё раз солидно кивнул. Совсем собрался затеять новый подробный разговор, но ар-клари уже прикрыл дверь. Резко выдохнул. Буркнул под нос: «такому в трактире все выболтают, обстоятельный человек, даже чересчур». Догоняя Юту, Михр добыл из кармана вчерашнюю находку, крепление. Ещё раз осмотрел, пожал плечами. С разбега налетел на выра, мирно ожидающего напарника в зале близ главного входа во дворец.

– Ты всё время бегаешь так бешено? – уточнил Юта, бережно придерживая ар-клари за плечи.

– Только когда гоняюсь за тобой. Глянь, что за невидаль? Эту вещицу я подобрал возле выломанных досок пола в том доме, где воры прятали золото. Ума не приложу, что такое.

– Зато я точно знаю ответ… – выр с лязгом осел на плитки пола. Забулькал тихим сдавленным шёпотом. – Сказать страшно! Сейчас сам поймёшь, чего опасаюсь. Это клешневой зажим. Нижний, они используются в паре. Один сюда. Второй вот сюда. При частом надевании под них даже делается пропил на клешне с внутренней стороны, чтобы и рубить боковой кромкой со сталью, и пережимать, как мы можем, не повреждая ремня.

Выр приложил кожаную часть вещицы к основанию своей левой клешни, пальцами обвел контур, намечая кольцо у окончания той же клешни. Нацелил оба глаза на стеблях на Михра. Щёлкнул по металлической части зажима.

– Тут крепится оружие из стали. Учитывая форму клешни, это либо сабля, либо изогнутый клинок, выполненный оружейниками под заказ. Я видел такие зажимы в нашем родовом замке. Их использовали в древней войне выров и людей, для боёв на суше против воинов в полном доспехе. С тех пор оружие не находило применения. С людьми мы более не воюем. И выров свои же – выры – до сих пор не убивали. Даже кланд для такой цели завел выродёров, не пожелал напрямую действовать.

– Ты хочешь сказать…

– Не хочу, но вынужден! Убийца – выр. Ты первым заподозрил. Помнишь, опробовав саблю, отметил, что вскрыть панцирь таким ударом нельзя, движение неудобное? Над мостовой, даже чуть снизу. Плоское движение, неправильный хват. Для выра – наоборот. Сколько в день убийства было выров в столице?

– Вчера днём – шестьдесят три. Два курьера не в счёт, – быстро отозвался Михр, выдёргивая из-за пояса свежий тросн, как всегда, ожидавший его утром на столе вместе с завтраком. – Ушли с рыбаками три выра, они были неотлучно в порту: лоцман и два загонщика рыбных косяков. Надо же, новое ремесло, уже так и пишут «загонщики»… Так. Ещё один лоцман проводит галеры. Три стража в морском дозоре, и там они уже четвёртый день. Значит, остается – пятьдесят четыре.

– Убираем из рассмотрения Шрона и всех старых, которые теперь в Усени. Они бы не стали… да и на виду они. – Добавил Юта. – Сорок четыре. Я не учитывал бы и стражей дворца…

– Давай без предположений, – отмахнулся Михр. Идём, сейчас точно выясним, кто был в дозоре, их и исключим. Полагаю, можно не рассматривать всех знатных, не полезли бы они в дело сами.

– И тех, кто имеет клешни крупнее такого размера или мельче вот такого, – добавил Юта. Булькнул коротким смехом. – Я вне подозрений. Мне крепление никак не надеть, мало… Я придумал! Ютти может обнюхать вещь и обойти казармы выров. Тогда мы исключим всех стражей. Ты меня слушаешь, безумный человек? Или опять норовишь высушить непрерывным бегом?

– Казармы выров здесь, – отозвался Михр слегка задыхающимся голосом. – Уф, кто ещё кого загонит… Здравствуйте, ары. Жирной вам печени и влажного дня.

Два дежурных стража вежливо качнули усами, повторили жест и для Юты, заодно отодвигая миски с обедом – той самой печенью. Выслушали ар-клари. Более крупный выр повернулся к сундуку, добыл из него ящик, отпер замок, порылся в троснах и извлек один, затем ещё два.

– С указанными размерами клешней у нас десять стражей, – спокойно отметил он. – Трое в ту ночь были в дозоре. Пятеро отдыхали здесь, их все видели. Вы разыскиваете тех, кто наблюдал убийство и промолчал? Не верю, что наши ребята могли так поступить.

– Мы скорее исключаем маловероятное, – осторожно ответил Михр.

– Места отдыха двух оставшихся я укажу ару Юте немедленно. Позвольте спросить: это и есть собака? – уточнил выр, во все глаза рассматривая Ютти. – Необычное существо. У нас, на берегу ар-Выдха, откуда я родом, совсем нет собак. Зато ходят там занятные сплетни о вашей повизгивающей корзине с таинственным содержимым, ар Юта.

Юта возмущенно булькнул, но вслух ничего не сказал. Удалился следом за стражем в казармы, поглаживая пса и удерживая его на руках… Второй страж передал ар-клари тросн последнего месяца, на котором вёлся учет выров, проживающих в столице или посещающих ее. Вежливо попросил вернуть – это ведь документ, с него следует в обычных условиях делать список, не изымая из архива саму запись. Но теперь, когда убит выр, можно пойти на небольшие нарушения распорядка, чтобы ускорить дознание. Михр отрицательно покачал головой, попросил чистый лист и быстро выписал на него имена и место проживания тех, кто мог быть в числе подозреваемых. Всего одиннадцать выров. Так обманчиво просто вести дознание, когда число подозреваемых ничтожно… Выры – не люди, их мало и все на виду. Вот только никого нельзя назвать подозреваемым, пока нет надежных доказательств.

Когда вернулся Юта, тросн был уже заполнен, а исходный текст вернулся в архив. Стражи гордо качнули усами: оба грота не заинтересовали Ютти, иначе и быть не могло! Разве страж столицы останется в стороне, если на улицах убивают выра… или человека? Такого не было и быть не может. Юта согласился, пожелал приятного аппетита. Стражи вернулись к прерванному обеду. Князь и ар-клари покинули казармы и устроились на траве, в малом пустом парке. Юта изучил список. Вычеркнул троих.

– Никогда не пили черную таггу, знаю точно, – коротко отметил он. Подумал и убрал ещё одно имя. – Клешни не той формы. Из оставшихся не могу никого выделить. Не знаю их. Но тот, кто нам нужен, молод, силён и он – боевой выр. Я припоминаю, как выглядел погибший. Много крови и сильно вмят панцирь в верхней передней части раны. Если бил человек, это несущественно. Но раз выр… Он одним ударом оглушил жертву, вторым немедленно проткнул лёгкие. Точнее, легкое. У вас – два. У нас – одно, общая дыхательная полость. Умирающий не мог кричать и не мог звать на помощь.

– И дышать вне воды не мог?

– Именно, – мрачно согласился Юта. – Ты прав. Получается, он умер не от первой раны и даже не от потери крови. Он задохнулся и никто ему не помог… Добрался бы до воды – уцелел бы. Наверняка. Пошли к Шрону.

Златоусый выслушал молча. Осмотрел крепление, вернул, попросил хранить бережно и не показывать никому.

– Ох-хо, этого я и боялся. Зачем людям столицы столь глупо и явно ссориться с вырами? Ведь только-только налаживается мир. Мы дорогу к нему, спасибо князю Горнивы, щедро застилаем золотом. Город восстанавливаем, торговле помогаем, порт развиваем. Сейчас людям не нужна смерть выра. Всё верно.

– Тогда кто? – быстро спросил Юта, подсовывая Шрону список.

– Не князем вопрос задан, нет, – укорил его Шрон. – Кто – полдела. Для кого и по чьей указке, вот настоящий вопрос. Вычеркни ещё этого. Не мог убить, я знаю, где был, не в городе, нет. Так… жалкий тип с хвоста ар-Лимов, вряд ли этот род, затевая заговор, нанял бы столь явных своих приближенных и натравил на своего же курьера. Один полировщик спины хранителя ар-Фанга. Тоже едва ли, не до заговора им. Того и гляди, самих ар-Рапры сомнут, я один и сдерживаю этих полнопанцирных мстителей. Столько лет соседи держали их в услужении, воду продавали, ущемляли, не допускали в столицу… Ох-хо, оставим мои заботы, продолжим рассмотрение списка. Лоцман порта. Ему-то зачем? Не убийца, да и хвост у него мягкий. Так… прилипала ар-Капров. Его бы проверить не мешало, пожалуй, да. Начните с троих, именно так.

Шрон подчеркнул пальцем имена и вернул тросн. Задумчиво свел бровные отростки.

– Найти убийцу полдела, теперь уж понятно, вполне… Кто затеял столь гнусный заговор? Семнадцать замков выров, столько же семей, хранящих личинки и имеющих власть над сушей, вот и весь выбор. Себя, ар-Рафтов и еще кое-кого могу исключить. Одним это не нужно, другим не по силе. Ох-хо, южане если, так ведь сразу на ум ар-Лимы плывут… так их выр и погиб!

– Семья Ар-Багга, – быстро выговорил Юта.

– Вряд ли без них обошлось, толково гребёшь, в общем потоке мыслей со мной. Но эти никогда сами не затевали больших дел. Они кланду полировали золотой хвост и тухлятинку подбирали с его блюда. Таковы и теперь, прихвостни. Ар-Капры? Вес у них не тот… Идите, не слушайте стариковские сетования. Я долго могу бормотать, столько времени вам терять никак нельзя. Пока что дознание движется быстрее, чем ожидал я, чем надеялись некоторые иные. Не успели ещё следы спрятать, – Шрон направил оба подвижных глаза на Михра. – Знаешь, ар-клари, чего я более всего опасаюсь? Они могут одну мерзость попробовать скрыть за новой… Умрет ещё выр, тишины в столице не будет. Усиль дозоры. Я решу к ночи, не объявить ли на несколько дней запрет выхода из домов после заката. Ох-хо, нельзя нам допускать второго убийства. Никак нельзя!

Шрон качнул усами, обозначая окончание разговора. К нему уже спешил от дальних дверей зала помощник, нес тросны, на ходу перебирая листки. Златоусый тяжело вздохнул, развернулся всем своим вороненым панцирем и неторопливо двинулся навстречу пожилому человеку.

– Этот дворец – выроловка, – буркнул он напоследок. – Того ли я хотел, меняя порядки и сминая кланда? Прежде, при неправой и гнилой власти, я жил на отмелях, нырял в своё удовольствие, наблюдал закаты и предавался размышлениям. Прирастала моя мудрость. Да, род выров вымирал, но лично я был вполне счастлив. Сколь много горечи принесли перемены… Шром далеко, и жив ли? Сорг тоже неблизко. Малёк, отрада моя, и тот не рядом. Тингали, Ларна, Ким, Марница, милый малыш Хол… Вся семья невесть где. Один я остался, посреди столицы – один. Давит бремя забот на панцирь.

Шрон сгреб тросны из рук помощника и стал их просматривать, не останавливаясь и продвигаясь далее к выходу из зала. Юта понуро свесил усы до пола. Погладил Ютти, забросил себе на спину. Указал рукой вслед златоусому.

– Видишь? Он прав, зачем нам, вырам глубинной чести, править сушей? Мы здесь несчастны. Нас зовет море… Оно шумит в моих снах и голос его всё громче. Я вхожу в готовность к переменам второго возраста, пробуждающим мечты о глубинах. Княжеский титул хуже цепи. Он вроде рабского ошейника.

– Потому вас и ценят люди! – рассмеялся Михр. – Кому власть сладка, тот думает о свой выгоде. Уж потом, если совесть вконец не утратил – о земле, о пользе людей… Я сам, вдруг сделавшись князем, сперва побеспокоюсь о себе, о семье, о детях… так и знай. Если по правде разобраться, кроме выров, общим благом заняться некому! – Михр помолчал, рассматривая исчерканный тросн. – Так, три подозреваемых. Ближе иных живет ар Блап, красный город, скрытые гроты с подводными входами у дворцовой пристани. Ничего себе местечко… Для убийцы самое то. Нырнул – и никто не знает, где ты вынырнешь. Крепление-то ржавое. В воде оно бывало много раз.

– Если бы кровь убитого выра попала в воду, стражи нашли бы убийцу по следу. Или он прячет оружие на берегу, или это не он. Дай глянуть. Род так себе, при ар-Нашрах живущий, там лежат их личинки… Давай лучше начнем с ара Канги, поселившегося близ порта. Указано: загонщик косяков рыб. А прежде кем был, при кланде? Тут нет пометок. Совсем не знаю его. Даже не соображу, где хранятся личинки рода.

Юта рассердился на свою неосведомленность. Сунул Михру в руку пук коротких усов, буркнул «держись» и увеличил скорость бега. До малого дворцового причала добрался в считанные мгновения. Там замер, выжидая, пока подгонят запрошенную ар-клари лодку. Азартно перебрал лапами, страдая от заминки. Сгрёб Ютти со спины и нырнул, выворачивая нос и накрывая им почти всю морду жалобно взвизгнувшего пса.

– Куда плыть, брэми? – вежливо поинтересовался гребец на корме малой лодки.

– К порту, зелёный город, причал медников близ больших складов.

Гребец кивнул и повёл лодку каналами вниз по течению. Михр присел на единственную скамью и принялся торопливо перебирать тросны. Иногда он оглядывался, ожидая появления серо-узорчатого панциря за кормой. Пока – пусто… Было неуютно и неспокойно. Словно проспав полдень, ар-клари позволил всему сегодняшнему дню складываться произвольно, без плана. Надо было проверить, что сказал Кух на допросах и сказал ли хоть что-то. Пребывает он в заточении или уже выбрался и сбежал? Что показали писарь и палач? Цел ли дурень Красавчик… Наконец, что творится в комнатах, выделенных под содержание наспех схваченных по приказу Куха так называемых «выродёров». Вместо всего перечисленного он, ар-клари, сам мчится невесть куда. Жену отправил гулять по неспокойному городу. Глупость на глупости…

Вот отчёт Дрофа. Толковый человек, обстоятельный, сразу видно: из мастеровых. Почерк у него мелкий, строки ложатся ровно. Подчеркивать важное любит, словно оформляет заказ. Приложил полный список расхода денег. Указал, что не истрачены два арха и семь полуархов, кои надо вернуть ар-клари, поскольку взяты были у него, лично. Безнадёжно порядочный человек, вся стража зелёного города такова. Зря что ли Ларна их по одному человеку сам высматривал? Вот у кого на людей чутье… Михр вздохнул. Что болтают в трактирах? У ал-Лимов за две недели побывали шесть курьеров, считая погибшего, и все спешно: уплыли в тот же день, что прибыли. Небывалая суета. Ар-Выдхи наоборот, сидят в поместье безвылазно и никого не принимают. Чего испугались? Ар-Багги наносят визиты всем подряд. И сами зазывают в гости. Вот ещё: сманивают чужих стражей-выров. Обещая большие деньги и даже долю в торговле. Дальше – бытовое. Ар-Рапры вломились в особняк ар-Фангов и учинили драку, настояли на дележе денег. Ну, это и Шрон говорил. На острове назревает большая склока. Ещё новости… Ар-Капры всех уведомляют о намерении сделать сезонные бои на отмелях платными. Законно и гласно, прежде-то они золото втихую собирали, об этом все знают. Ар-Карсы заявили, что зелёный мрамор, валяющийся на берегу грудой, принадлежит им, и город должен заплатить долю, хотя покойный кланд ар-Сарна давно рассчитались за товар, аж семь лет назад. Ар-Тадхи поругались а ар-Горхами и отказали им в поставке корабельного леса. Желают переправлять его в Горниву.

Ар-клари устало потёр затылок. Унятая клюквенным соком боль накопилась заново. Или голова гудит от мыслей? Словно разгадка где-то рядом, а он, дурак слепой, не желает её видеть. Шесть десятков выров в столице. Мало, сплошное везение! По осени было полторы сотни, а в дни, когда смяли кланда, так и две с половиной набралось, толпа – ему рассказывал Ларна… Всего трое главных подозреваемых. Есть указанная Шроном вполне здраво угроза второго убийства. Может, пора начать искать возможную жертву? Михр перебрал тросны и рассердился на себя ещё зле. Надо было не потакать закону, запрещающему изымать документы из архива. Просто взять у стража полный лист выров города, на время, как предлагали – прикрыв малое нарушение правил особыми обстоятельствами. Или задержаться и сделать полный список. Если бы знать, против кого затевается игра! Тогда сделалось бы ясно, каких выров следует оберегать.

Тросн от воров. Гнилой, как и сами эти гнильцы. Смутно видели. Издали заметили. Деталей не разобрали. Внизу десять строк заверений: не брали заказов на выров, не передавали троснов и не вмешивались ни во что.

Листок от нищих. Занятный. Так спокойно написан, деловито. Еще бы! Кто всё видит? Скрип верно сказал: его «слепые», лучшие наводчики для воров и осведомители для охраны. Они как раз насчитали возле места убийства двух выров. Описали второго. Средних размеров боец. Увы, без особых примет. Темно-бурый панцирь. Ночью не показательный цвет… Вот: обещают приглядеть за всеми живущими в городе вырами и проследить их перемещения в последнюю неделю. По мере сил…

От мыслей отвлёк Юта, он плыл быстро и пенил воду.

С набережных народ показывал пальцами, вслед глядел из-под рук… Ещё бы! Выры редко плывут в полную силу без погружения. Да ещё такие здоровенные. И в добавок – с собакой на спине. Маленькой, беленькой, испуганно воющей на весь канал… неуютно на панцире, скользком и залитом пеной.

– Ютти, иди в лодку, – пригласил Михр, протянув руку.

Пёс благородно лизнул пальцы и охотно прыгнул. Лег на дне, выбрав сухое местечко. Тяжело вздохнул… Пережитый страх ещё дыбил загривок и заставлял чуть вздрагивать шкуру. Нырять с выром! Люди едва выдерживают, особенно с непривычки. Собственно, кроме Ларны пока что в городе ныряли только двое – Михр и его помощник. Памятное дело… была облава в гнилой гостевой слободе, хотели подойти незаметно. Михр усмехнулся, припоминая, как из воды явился Ларна со своим топором. Зрелище, способное искупить все страхи погружения. До сих пор набережная главного канала слободы тиха и благополучна самой глухой ночью. Всё ворье знает: глубина этого канала позволяет скрыть слишком многое. Например, здоровенного боевого выра вместе с вооруженным пловцом. И даже трех выров с тремя пловцами.

– Мы осмотрели грот, – отчитался Юта. – Ютти нервничал, там затхло и темно, но все же он молодец. Справился с собой. Обнюхал вещи, пол, стены. Не тот запах. И сабли нет. Вообще вещей нет, никаких. Тагги зато много. Зелёной. Он, полагаю, приторговывает – хозяин грота, а то и производит на заказ.

– Зелёная не запрещена. Пусть себе производит.

– Не спорю, просто объясняю, почему он живёт в гнилых гротах. Тагга хорошо настаивается без света. Особенно зелёная. В неё добавляют…

– Не надо делать меня зелёным подробностями рецептуры. Гадость в неё добавляют, если по человечьим меркам.

Юта не оспорил, схватил со дна лодки канат, расправил и нырнул, натягивая его и ускоряя движение. Пёс жалобно заскулил, лег ближе к ногам Михра. Прожив всю жизнь рядом с выром, он так и не полюбил воду, зато подробно вызнал норов хозяина…

Причал медников появился впереди и стал надвигаться с угрожающей быстротой. Гребец, и тот охнул, дважды коснулся веслом воды, давая выру знак бросить канат. Повторил свою просьбу, уже панически ударил веслом по воде, брызги окатили ар-клари… Но Юта сделал по-своему, тянул в полную силу до самого причала, потом нырнул под лодку и стал грести в обратную сторону, едва не опрокинув суденышко. Когда Михр выбрался на берег, держа на руках Ютти, выр выплеснулся рядом, глянул на скулящего пса и виновато сник.

– Мне казалось, так проще. Туда тяну – ход, обратно – тормоз… Не сообразил, что лодка носом клюнет. Ютти…

Пёс заворчал и отвернулся. Вторая попытка утопления за день – слишком даже для любимого хозяина с его чудачествами. Юта виновато развел руками и помчался вперёд, рассматривая дома и разыскивая нужный. Михр гладил пса, успокаивал и неторопливо шагал, радуясь прочности камня мостовой. Суша – родина людей, вот уж точно. Это единственная приятная мысль дня. Пустой он получается, бестолковый. Беготня без цели и порядка. Уже солнышко клонится к морю, а что сделано? Ничего путного. Завтра и отчитаться перед аром Шроном будет невозможно. Дознание не движется. Оно звучно и бестолково топчется на месте. Михр вздрогнул.

Юта и правда, топтался у порога небольшого домика. Рядом сидел, ни на кого не обращая внимания, нищий. Спал? По виду – именно так. Привалился к стене и замер без движения. На пустой улице. У кого тут просить подаяние? Михр ускорил шаг, прямиком направляясь к пожилому мужчине в живописно разодранной рубахе. Тот усмехнулся, зевнул, чуть поклонился. Сбил на затылок соломенную шапку, какие носят на юге – от солнца.

– Скрип был хорошим старостой. Он попросил, мы исполняем, замечаем странное и сообщаем. Только вас трудно застать сегодня, – тихо молвил нищий, глядя на ар-клари своими белесыми, словно бы и правда слепыми, глазами. – Я сел сюда, посчитав место наиболее важным. Иных рассадил ждать вас у домов других выров. Весть имеется. Из южных ворот не так давно вышел выр. Он к берегу направился, к рыбацкому причалу. Там побродил, приценился к рыбе. Ещё по случаю и между делом спрашивал, где можно застать ара Эгру. Люди такие глупые… сказали. Мы только слушаем. Мы не можем зашить рты дуракам.

Нищий встал, бережно свернул кафтан, постеленный на мостовую для мягкости и удобства дремоты. Встряхнул, осмотрел. Заплаты, дыры, пыль… Вид в должной мере жалкий. Михр глядел и ощущал, как в душу заползает страх. Если некто желает поссорить людей и выров, то убивать будут именно Эгру. Этого зелёный город, пожалуй, не простит никому.

– Что за выр? – тихо уточнил он. – Куда пошёл?

– Морем уплыл. Имени его не знаю, сам неприметный, бурый. Без полутора локтей две сажени в длину, полнопанцирный, – отозвался нищий, натягивая кафтан. – Эгра в тот момент был в слободе каменщиков, помогал вырезать наличники для нового дома. Но рыбаки сказали: к вечеру он с детьми пойдет на море, купаться. Есть такая круглая мелкая заводь, её прозвали Счастливой Монетой.

– Знаю, спасибо, – отозвался Михр.

Юта порылся в кошеле при нижней паре рук. Добыл два золотых кархона. Протянул нищему, опасливо приопустил стебли глаз в глазницы. Вдруг он чинит обиду?

– Мало? Неправильно?

– Когда мы работали для воров, достойный ар, я был ещё молод, – усмехнулся нищий, смахивая монеты в ладонь, – они давали наводчику два медных полуарха. На гнилую похлебку. Потом Скрип поприжал их, цена стала хорошая, пять архов, не менее. И только по предварительному договору со старостой. Потому что злость неудачного дела воры порой вымещали на нас. Могли и зарезать… мы для них не люди. Он отучил. Ты дал много, мне совсем не следовало брать, это наш должок Скрипу. Но золото само к рукам липнет, тем более честное…

Нищий шевельнул пальцами, в которых колдовским образом растворились монеты. Усмехнулся, надвинул шляпу ниже на глаза и зашагал прочь.

– Ловкач! – Похвалил Юта, словно смотрел балаганное представление. – Покажи монетку!

Нищий рассмеялся. Обернулся, протянул обе ладони вперед. Пустые. Шевельнул ими – наполнились монетками, разными. Ссыпал из правой руки в левую, встряхнул кисти – пусто. Выудил из-за пояса золотой, подбросил и чуть поклонился. Мужчину позабавила радость князя ар-Рафта, топочущего и булькающего, искренне восхищающегося, как малое дитя.

– А ещё поглядеть? – попросил Юта. – Я завтра иду в трактир, кушать магру. Приходи… просто посидим. Это знаешь, где? Возле…

– Знаю, – отозвался нищий. – Как-никак, я помощник новому старосте, не последний человек в слободе. Чудной ты князь. Куха посадил под замок за сущую безделицу. Меня за стол тащишь и вовсе без повода. Интересно с тобой. Приду. За всю жизнь никто в трактир просто так не звал… – Нищий глянул на дверь запертого дома. – Этого выра не ждите. Не живет он здесь. Мы поспрашивали своих, уже месяц в доме пусто. Кажется, он тут и появлялся один раз, когда оплатил домик.

Нищий еще раз кивнул, тронул пальцами край шляпы и пошёл прочь. Не удержался, снова подкинул на ладони монетку, радуя Юту. Князь вздохнул, помахал рукой вслед новому знакомому. Обернулся всем телом к Михру. Забрал у него из рук Ютти, погладил, посадил на порог перед запертой дверью.

– Всё равно запах может быть. Вдруг приходил, а они не заметили.

Пёс покрутился, тщательно принюхиваясь. Глянул на хозяина, сел, почесал лапой за ухом. Ничего тут нет, – говорил он всем своим видом. Юта не оспорил, забрал собаку на руки и пошёл к причалу.

– Ар-клари, почему у тебя дознание поставлено хуже, чем у нищих? – княжески обиженным тоном спросил он. – Мы бегаем, как… как собаки! Ловкач сидит сиднем и всё знает.

– Ловкач работает на меня, осведомители всегда помогают охране. А мы бегаем, потому что убит выр, – грустно отозвался Михр. – Мы не можем озвучить ни единого подозрения. Мы часто не в силах привлечь людей, не объясняя им ничего. И вдобавок подставляя под удар. Помнишь, как слуги ар-Багга чуть не смяли оцепление возле трупа? Нас прикрывает сам Шрон. Прочих он не прикроет. Нам, кстати, надо спешить. До бухты Счастливой Монеты на лодке…

– Лодка пойдет следом, в отдалении. Она повезет Ютти. Ты нырнёшь. Ты уже пробовал? Иначе нам не подобраться незаметно.

– По воде – к выру?

– Давай думать. Там будут дети. Так? – Уточнил Юта. – Много тропок в бухту? Я сразу подумал про одну. Это было бы удобно для плохого дела. Занять тропку. Люди от боевого выра не уплывут, не спасутся. Эгра от детей не уплывет, не сможет бросить их. Правильно я думаю?

– Как прирожденный злодей, – усмехнулся Михр. – Сейчас увидим ближний дозор. Я передам указание, чтобы мои люди оцепили бухту. Быстро не успеют. Но хоть так… Страховка нам.

– Все равно без пользы, пустое дело, – отозвался Юта, ныряя в воду и выплескиваясь из неё. – Не могу представить, что выр поднимет клешню на Эгру. Он наследник рода ар-Сарна. Он недоросший, что тоже существенно. Убить такого – дважды позор. Несмываемый. Род забудет имя ничтожества, чтобы самих не перестали величать арами. Глубинная честь…

– Юта, ты действительно полагаешь, она правит помыслами выров? Всех? Лучше верь в чудо явления монеты в руках нищего. Как князь ты просто обязан признать несовершенство мира, увы…

Юта промолчал. Само собой, он понимал, признавал и даже принимал. Но поверить отказывался. Додуматься запланировать убийство маленького Эгры, причиняющее боль всем – и вырам, и людям? Эгры, у которого нет врагов. Простодушного малыша, не понимающего даже, что в мире есть зло, ведь сам он добр, и дети, которым он отдает всё свое свободное время – тоже добры, и слобода его обожает, и весь город… Разве можно отнять у Усени её любимца? Ведь сам убийца виноват лишь отчасти. Куда страшнее замысливший заговор…

– Он хуже жёлтой смерти, он уничтожает своей грязью выров, как вид. Он делает нас гнильцами, – буркнул Юта. – Найду – сомну. С треском сомну.

Схлопнул легкие и нырнул.

Михр нехотя кивнул. Он понимал гнев друга. Люди проще отталкивают от себя дурное, присущее их природе. «Это не моя вина» – хороший довод. Особенно когда в одной Усени людей – десятки тысяч. С приезжими, выселками, ближними деревнями и пригородами. Выров неизмеримо меньше. Дело любого – тут Юта прав – бросает тень на всех. Значит, и на златоусого Шрона. Того, кого пока что уважают безусловно. Признают его мудрость и бескорыстие, ценят готовность выслушивать и находить решения. Даже смерть выра приняли достаточно спокойно: златоусый разберётся и накажет именно виновного, не списывая на случайных, удачно подвернувшихся под руку, людей.

Но если умрёт Эгра… Михр точно знал, какой будет пущенная врагами Шрона сплетня. Глядите, – станут шептать они, – выры гнильцы. Они правили нами столько веков, что приучили к мысли, что так и должно быть. Что они умнее нас и лучше. Что они держат закон и обладают мудростью. Но всей их хваленой мудрости не хватило для того, чтобы прийти к миру внутри своего народа. Так зачем нам правитель – выр?

Михр потёр затылок. Всегда одно и то же. Затевают интригу против врага, и сами оказываются уничтожены её последствиями… Не одному Шрону станет худо, не ограничится всё сменой златоусого и пересмотром состава совета старых. Какое там! Встанут все против всех, и выиграют самые жадные и клыкастые, никак не умные и бескорыстные. Время шааров покажется добрым воспоминанием. Люди отвернутся от выров, начнётся большое немирье, долгое и трудное, никому оно не принесёт пользы. Разве что – ворам и иным ночным людишкам. Которые тоже пожелают стать князьями. Раз выродёрам можно, почему нельзя им… Закон пока слишком слаб. Он только росток. Сомни – и наступит беззаконие. Каждый станет устанавливать свой порядок на огороженном, захваченном силой клочке суши.

Ар-клари отбросил грустные размышления: впереди обозначилась цепь, перегораживающая канал. Вынырнул дозорный выр порта, поздоровался движением усов. К воде по ступенькам сбежал с набережной охранник. Михр усмехнулся. С чего вдруг он так мрачно увидел грядущее? Он – ар-клари этого города. От него зависит, осмелятся ли хищники выйти из леса и рвать мирных биглей из тучного столичного стада. Он главный сторож тому стаду и основа его покоя…

– Ар, прошу вас доставить этот тросн стражам дворца, немедленно, – распорядился Михр, быстрым почерком заполняя лист. – Не стану скрывать, есть угроза второго нападения на выра. Нам следует поспешить. Позовите напарника. Надо усилить дозоры. Дайте знать на галеры, мы не хотим осложнений и просим всех быть внимательными. Никаких гулянок, никакого шума. После заката улицы должны быть пусты.

Выр опустил свернутый тросн в трубку, запечатал плотной пробкой. С самым решительным видом клацнул клешнями, выводя их из мирного положения в боевое.

– В порту будет спокойно, мы попросим лоцманов приглядеть за дном. Берег уж сами обойдем, – сказал выр, – я передал ваши слова водным голосом, вырам. До дворца недалеко, плаваю я не хуже курьера. Доставлю тросн быстро.

Он нырнул, усом удерживая трубку над водой, не желая рисковать и проверять надежность пробки и стойкость чернил к воде. Михр проследил, как удаляются трубка и ус, отмеченный небольшим белым следом пены. Страж, похоже, действительно плавал не хуже курьера… Ар-клари обернулся к охраннику, уже опустившему цепь. Тот успел позвать ещё двоих. С игломётами, при полном вооружении. Одного Михр пригласил в лодку, попросил присматривать за собакой. Сам неторопливо разделся, вызывая некоторое оживление на набережной. Хмуро осмотрел саблю. Морская вода не пойдет на пользу ни стали, ни ножнам… Только игломёт и не жаль.

– Есть пара тяжелых ножей и кистень, всё в сале, замотаны тряпицами, – сообщил догадливый охранник. – С ними сподручнее плыть.

– Интересный набор… – усмехнулся Михр.

– Распоряжение прежнего ар-клари, Ларны. Только он без огласки пояснил нам о кистене-то, простым советом, – уточнил охранник, кивком предлагая младшему нести оружие. – Мол, следует держать в промасленном виде на всех дозорных постах близ порта. На случай, если выры перепьют тагги и примутся буянить. Тогда их по спинному панцирю, прямо возле головогруди, кистенем с маху гвоздить. Делать это без зазрения совести, покуда не утихнут: помереть не помрут, но и очухаются нескоро. Ещё велел самым наглым, вторично попавшимся на пьянке, резать глаза на стеблях, потому как они заново отрастут. Вреда большого нет, но есть воспитание.

– Многих уже воспитали? – оживился Михр, наматывая кистень на пояс и прилаживая ножны так, как удобно пловцу.

– Сам Ларна одного и воспитал, мы глядели, очень было поучительно, – охотно поделился охранник. – Более заезжие выры в порту не напивались до непотребства. Стражи у нас строгие, блюдут порядок. Но кистень мы всё же держим наготове.

Юта шумно вынырнул, выволок на набережную крупную рыбину – ту самую счастливую монету, необходимую для приготовления магры. Выбрал среди скопившихся у воды людей рослого грузчика. Подозвал, указал название трактира и его расположение. Попросил доставить и передать хозяину рыбу, а заодно сообщить на словах, что завтра он, Юта, придёт не один, с друзьями. Пусть приготовят зал и накроют стол для выров и людей. Сговорился о цене доставки, отсчитал серебро. Обернулся к Михру.

– Ты готов?

– Вполне.

– Рыбина случайно попалась, – оправдываясь, развел руками выр. – Я проверил дно. К течениям принюхался, на вкус попробовал. Мало ли, что… Вроде, всё спокойно.

– Держи вдоль берега, средним ходом, на заводь Счастливой Монеты, – велел Михр гребцу. Погладил Ютти. – Не переживай, я пригляжу за твоим беспокойным хозяином.

– Нам спешить негоже, спугнем. Он сидеть в засаде не станет, пересохнет, гибкость утратит, – вздохнул Юта. – Но ведь и опоздать нельзя! Как полагаешь, время?

– Полагаю, да. Я из-под воды не укажу тебе путь. Но ты держи к югу…

– Уже уточнил у лоцмана, он тоже изучает течения, мы встретились и пообщались, – заверил Юта. – Приметное место, не ошибусь. Там скалы рябые, выветренные, жёлтого песчаника. Так?

Михр кивнул. Окунулся в воду, наблюдая, как его одежду бережно укладывают на дно лодки, на сухое место, предварительно подстелив мешковину. Ютти немедленно лег рядом, чтобы приглядывать за имуществом друга хозяина. Даже для порядка порычал на гребца, постукивая по дну хвостом и показывая: не так я зол, просто не трогай чужого…

Юта вывернул нос, оказавшийся очень удобным, длинным. Он накрывал лицо, позволяя распластаться на спине выра и держаться за выступы панциря и короткие усы. Щёлкнули клешни, выходящие в боевое положение. На берегу вздохнули, зашептались. Кто-то тихонько пожелал ар-клари удачи. Приятно: смысла предстоящего дела не знают, но верят, что оно важное и полезное городу. Юта проплыл несколько саженей по поверхности, привыкая к положению человека и давая тому время освоиться. Потом мягко, постепенно ушёл в глубину.

Вода в порту оказалась, как и следовало ожидать, мутной. Хоть зимние дожди уже прекратились, Омут Слёз ещё переполнен, течения сильны, и желтоватый ил сокращает обзор под водой. Юта скользил над самым дном. Михр оценил глубину в полных четыре сажени: тело так и выталкивало вверх, в родной людям мир воздуха и света. Здесь же, вопреки дню, было холодно и пасмурно. Волны вверху казались серыми облаками, бегущими резвой побежью страфьей стаи. Юта закинул длинные усы на спину, прижал ими пловца и стал двигаться быстрее, чуть изгибаясь и следуя неровностям дна. Михр порадовался: серо-узорчатый панцирь выра, такой приметный и нарядный на суше, в воде оказался невидимкой. «Облака» волн набегали и уносились, такие же серые. Столь же узорчатые.

Прошлый раз Михр нырял неглубоко и с более мелким выром. Он помнил совсем иные ощущения. Первое и главное – воздуха не хватало. Выр ведь, забирая в погружение пловца, дышит для двоих, жабрами обрабатывает воду и часть добытого из неё отдаёт полости легких, делится с человеком живым воздухом. Тот выр едва справлялся с задачей. Сам выбрался из воды полудохлый, да и пловца чуть не уморил. Юта дышал для двоих легко, свободно. Воздух казался вполне обычным. Даже не затхлым. Зато донимал холод: оказывается, в настоящей глубине он велик. Здесь всегда – зазимки… Михр плотнее жался к панцирю, хранящему тепло тела выра, большого и остывающего в глубине медленно. Ар-клари пытался посчитать, как долго ещё добираться до заводи. Лодкой – до сумерек. Выром… Откуда ему знать! Если уж по совести, никто из людей не ведает, как быстро могут плавать клешнятые. Однажды гонец ар-Рагов добрался до столицы в семь дней. Но это не показательно, он ведь отдыхал, добывая себе пропитание. Хотя – как успел? Ведь немыслимо быстро!

Выр пошёл к поверхности, забирая заодно в сторону берега. Тело сразу ощутило приятную теплоту прогретой солнцем воды. Михр вспомнил: Ларна как-то говорил про особый язык жестов, о котором ему рассказал один из умирающих выров. Знай он, ар-клари, такой язык, мог бы теперь общаться с Ютой.

Выр вплотную приблизился к поверхности, пользуясь для сохранения своей неприметности тенью довольно крупной скалы. Лапами он уже мог дотянуться до камня, но старался не шуметь и предпочитал пользоваться более гибкими и ловкими руками. Едва касаясь, скользил вдоль бока скалы, выбирая место для всплытия. Михр увидел, как совсем рядом с его лицом поднялись из глазниц стебли глаз, вынырнули, пустив две крошечных круговых волны. Сейчас Юта уже видел берег. Стебли шевельнулись, обеспечили выру полный обзор, во все стороны. Хорошо иметь подвижные глаза, людям подобное и не приснится. Зависти к способностям выров Михр не испытывал, но, вопреки здравому смыслу, его донимало какое-то дикое, неосознанное, желание вынырнуть и вздохнуть. Словно тут, под водой, Юта даёт мало воздуха…

Выр снова огляделся. Приподнялся чуть выше. И ещё подался вперед. Скоро он выполз на камень почти целиком, до середины хвоста. Михр скатился со спины и лег рядом, радуясь возможности самостоятельно дышать и осматриваться. Пусть и не поднимая головы. Хорошее место, надёжное: узкая щель меж уступов, в неё берег виден весь. А вот выр и ар-клари не заметны с берега, даже с самых высоких скал.

Суша начиналась в каких-то двух десятках саженей от скалы, выбранной Ютой. Золотой песок. Отчетливо видна граница мелкой воды, вытянулась вдоль пляжа широкой светлой полосой. Отмель обрывается в глубину резко, и опасное место словно специально огороженная довольно крупными валунами. Михр чуть подумал и пришел к выводу: точно, специально. Пусть Эгра и слаб по меркам выров, но всё же он гораздо сильнее человека. Мог натаскать камней, чтобы малышня резвилась на обозначенной площадке. Если приглядеться повнимательнее, задействовав воображение, если учесть и камни, лежащие на берегу, можно мысленно нарисовать большущую, в десять саженей, рыбину. Тогда станет понятно: Эгра ещё не доделал её. Хвост только-только обозначен, да и спинной плавник пока слаб, лишь намечен тремя камнями. Зато на берегу край рыбины богато украшен цветными камешками и ракушками. Это работа детей, им здесь весело и интересно… А вот сын ар-клари сидит во дворце, без друзей, возле мамкиной юбки. Эдак недолго вырасти нелюдимым туповатым биглем или хуже того – гнильцом, привыкшим к считать себя избранным брэми, то есть бездельником в окружении слуг…

Михр нахмурился, ругая себя за рассеянность. Запретил взгляду возвращаться к каменной рыбине. Стал прощупывать скалы, осматривать кустарник, приглядываться к тропке. Человека он заметил не сразу. Спина успела подсохнуть, нагреться. Он уже почти уверовал: заводь пуста, скалы возле – безлюдны… и тут засадник наконец выдал себя, утомленный длительной неподвижностью. Перелег поудобнее, шурша каменным крошевом и волнуя ветки ближнего кустарника. Юта сразу указал на подозрительное место усом и прицелил туда подвижный глаз на стебле.

– Думаешь, он один? – шепотом булькнул в ухо выр.

– У людей есть поговорка: что знают двое, то знают все… Он один, страхует убийцу. Пойду, это моя работа. Ты не высох?

– Нет, хвост в воде, да и солнце уже низко, не печёт в полную силу. – Юта с нажимом добавил: – Ты оставь его живым. Хватит уже смертей в городе. Пусть расскажет всё толком.

– Сам не перестарайся. Хотя дети важнее. У людей так, ты помнишь?

– Помню, вы цените мальков.

Михр усмехнулся этой манере выров называть детей то мальками, а то вовсе – личинками… Огляделся, выбирая для себя путь к берегу вне обзора засадника. До малого камня у края бухты, далее по скале верх, и оттуда… Едва различимый, вдали возник шум. Михр не усомнился в его природе, нырнул и поплыл, ругая себя за промедление. Дети уже близко, Эгра тоже. Тот, кто находится в засаде, сейчас последний раз осмотрит море: ему неудобно, солнце низкое, в глаза, каждая волна бросает блик, каждый луч колет глаз. Словно убеждают они: дурное дело затеял, одумайся… Михр коснулся скалы, позволил себе чуть отдохнуть и прислушаться. Голоса приблизились, сделались отчётливее. Теперь человек, скрытый кустарником, неизбежно смотрит на каменную тропку. Одна она ведет сюда, выныривает из путаницы теней возле скалы, похожей на башню. Старый песчаник весь изъеден временем, скалы невысоки, много обломков – раскрошенных, наполовину обратившихся в песок. Тропинка узкая, она петляет и не торопит идущих. Хорошо: потому что надо успеть миновать открытое пространство, ещё немного – и дети смогут заметить ар-клари, прячущегося у хвоста их каменной рыбины, крадущегося к скалам. Михр юркнул в заросли колючего низкого кустарника. Теперь – проще. Можно двигаться достаточно быстро, не опасаясь каждого шороха смещённого камешка: детские голоса звучат громко, эхо в скалах подхватывает смех, играет с ним, а потом рассыпает пригоршнями бубенчиков над тёплой мелкой водой… Для надежности Михр поднялся чуть выше густой поросли кустарника, в которой заметил засаду. И замер, не желая чем-либо выдавать себя. Может, выр-убийца назначил человека наводчиком и ждёт от него сигнала? Это удобно, не надо сохнуть на солнце…

Вот уже на тропинке появились дети. Первыми шли два старших мальчика, они полагали себя ответственными за малышей: у одного при поясе имелся короткий нож, у второго малый плотницкий топорик. Оба несли перевязанные веревкой обрезки древесины, выделенные старшими для игры, для поделок. Дети осмотрели заводь, опустили свою ношу на песок, щурясь, из-под руки, глянули на море. За их спинами показались малыши. Трое усердно пыхтели, тащили сумки с инструментом для обработки древесины. Остальные двигались нестройной гурьбой, толкались и шумели, облепив Эгру. Только его короткие усы иногда и можно рассмотреть, мелькнут – и снова пропадут… Младшие размахивают руками, прыгают. Теперь видно, почему Эгру едва удается приметить: трое едут на выре верхом, четвертый уже сползает с хвоста, пищит и хохочет, а заодно жалуется. Не честно, спихнули очень уж быстро! А на головогрудь выр уже пристраивает нового седока, и все двигаются, и Эгра топорщит веер окончания хвоста, стараясь удержать всех на спине. И нет ему дела до законов, которые предлагают считать родней каждого оседлавшего хвост. Потому что детям нельзя запрещать играть так, как им нравится, если это никому не во вред… А может, Эгра сам уверен, что все в слободе – его семья?

– Вы меня сплющили, совсем, вот так! – жалуется он своим довольно высоким для выра, звонким голосом. – Отдыхать буду. Ох, устал.

Дети немедленно покинули спину Эгры, не споря: пусть отдыхает. Двое бегом бросились к воде, наполнили кожаные сумки и вернулись, облили выра. Ещё раз сбегали и снова облили. Воды в сумках было мало, зато усердия у поливальщиков хватало, и оно, кажется, лучше воды восстанавливало силы выра. Он привстал на лапах, огляделся.

– Тебе лучше? Тогда расскажи сказку! Пожалуйста, – вежливо попросила девочка лет шести в застиранном сером платьишке, неновом, но опрятном – обычном для детей зелёного города.

– Какую? – не оспорил просьбу выр. – Я уже почти все сказки Кима хорошо выговариваю, вот так! Про север, про большую волну, про…

– Новую! – та же девочка погладила ус выра и села на песок. – Свою.

– Опять новую? – насторожился Эгра. – Разве мы вчера закончили историю старой лодки и рыбака? Не могу быстро придумывать новые. Трудно. Вот так трудно, – выр повалился на бок и замер неподвижно, расслабленно.

– Но мы же все станем помогать тебе, – пообещал мальчик и сел рядом с девочкой, положив у самого уса выра кусок древесины.

– Все, обязательно, – зашумели дети, рассаживаясь.

Начали выкладывать полукругом у головогруди выра извлекаемые из сумок хитрые инструменты для кропотливой тонкой работы по дереву. Старшие принесли большие сумки и добавили пару топориков, ножи, нечто вроде шила. Ещё кто-то погладил ус, пообещал вылечить больного Эгру, утомленного придумыванием новых сказок. Выр выпустил на полную длину один глазной стебель, огляделся.

– Вот так сильно – не устали слушать? – уточнил он.

– Нет! Как можно… мы и купаться не пойдём, совсем даже, если без сказки. Мы тебя часто-часто поливать станем. Чтобы мысли размокли и ожили, – наперебой загомонили слушатели.

Эгра сдался, снова лег удобно, на брюхо, подтянул лапами обрезок древесины. Задумчиво его рассмотрел, покрутил, ощупал, удалил остатки коры.

– Жил-был рыбак, и лодка у него была старая, рассохшаяся. И жил он совсем один, бедняжка, – напомнил тонкий голосок. – Ты вчера начал историю. Потом рыбак захотел поймать необычную рыбину, говорящую, и загадать ей желание. Но случился шторм, а он был далеко от берега, и если бы не загонщик-выр, утонула бы старая лодка.

– Только про выра ты не успел рассказать, и вырезать его фигурку не успел, – добавил второй голос. – У него тоже было заветное желание. Это мы все помним. Только вот какое оно, ты не сказал.

Эгра провёл рукой над разложенными инструментами, выбрал годный нож и взялся за обработку дерева, иногда шёпотом повторяя любимую присказку: «Вот так я могу, вот так». Из крупного сучка постепенно проявлялся всё точнее и заметнее выр… Словно прятался там, сидел в засаде, прикрывшись ворохом стружки. Эгра теперь ловко и быстро эту стружку счищал…

Михр поймал себя на том, что тоже смотрит и ему – взрослому – интересно, хоть и нелепо в таком признаться. Что в движениях пальцев Эгры чудится неведомое колдовство. Только что лежал на песке обрубок толстого сука, бесполезная вещь. Разве для растопки годна такая, не более. Но, оказывается, внутри жил и ждал своего времени выр, чтобы явиться и помочь продолжить сказку… От мысли, что кто-то намерен испарить её окончательно и страшно, ар-клари скрутила холодная злость.

Эгра и его поделка, смысл сказки и возгласы детей более не занимали и малой доли внимания, все слова проходили мимо сознания. Михр следил за человеком в засаде. Тот как раз шевельнулся, сжимая в руке нечто маленькое и плоское. По скале вдали побежал яркий блик солнечного мышонка. Помнится, – невесть с чего скользнула по краю сознания мысль, – Ким называл блики «зайчиками». Что за зверь? Вернётся Ким, надо уточнить… Тогда уж наверняка будет время. Много времени…

В скалах зашуршало эхо движения. Близ заводи никто не удивился и не насторожился. Старшие иногда приходили, чтобы тоже послушать сказки. Правда, рановато – они обычно работают до самого заката, дел в слободе много, сплошная стройка… Эгра первым опознал в шуме поступь выра, но снова не удивился. Стражи тоже любили сказки.

– Вот и выр спешит, настоящий, – заверил он. – У него спросим о заветном желании.

Дети обрадовались, зашумели. Эгра, не прекращая работу, развернул один глаз к тропке, ожидая гостя. И тихо, испуганно булькнул, рассмотрев бегущего вниз по склону выра. Темно-бурого, с низко опущенными, расправленными в боевое положение клешнями.

Природное оружие выра было усилено сталью сабельных клинков, закреплённых на внешней боковой поверхности клешней. Михр покосился на скалу, проследил метнувшуюся от неё к берегу едва различимую тень. Прицелился, ещё раз проверил краску на иглах – белые, усыпляющие – и спустил оба крюка, всаживая заряд в основание шеи засадника. Тот коротко дернулся, проскреб пальцами камни, пытаясь то ли отползти, то ли дать знак выру – и замер. Точное попадание обездвиживает надежно. Правда, точку надо знать и целиться очень тщательно. На сей раз Михр остался доволен собой. Начал спускаться вниз, к месту засады, не отводя взгляда от несущегося по тропке бурого выра. Из игломета бить – далековато, – огорченно решил ар-клари. Боевого выра можно лишь раззадорить стрелкой, живучесть он растратит медленно, уснёт от отравы и то позже…

Эгра, вопреки всем ожиданиям, не сделал ни единой глупости, свойственной лишенным полноценного ума. Не испугался, не попытался убежать и не закричал. Даже не стал тратить время, разворачиваясь. Нашарил всеми руками заготовленный заранее для работы с деревом инструмент – два ножа, шило, топорик, шлифок, просто удачно легший в пальцы камень… И достаточно ловко бросил сразу все предметы в вооруженного выра. Повредить не надеялся. Но задержать рассчитывал.

Подействовало: нападающий затормозил всеми лапами, вскинул клешни, отбивая удары. Топорик скрипнул по камню, шлифок с шорохом ушёл в песок… Шило выр не отбил, оно пронзило глазной стебель, причиняя острую, мучительную боль. Выр окончательно обезумел, захрипел, яростно свистнул вытянутыми в боевые копья усами, укладывая их на спину, для удара.

Эгра использовал передышку с толком, распихивал детей в стороны и сам начал двигаться к скале. Он без устали подбирал и бросал все новые и новые камни. Заодно деловито подталкивая вверх, на уступ, самых маленьких и легких детишек, надеясь спасти их: по скалам не все выры взбираются быстро и сноровисто. К тому же каменное крошево способно проникнуть в стыки пластин панциря…

– Дети пусть идут, вот так, – громко твердил Эгра. – Мы выры, они ещё мальки. Они пусть идут! Домой! Слышишь, Канга?

– Я тебе больше не слуга, гнилое отродье, – задыхаясь от злобы, булькнул выр, выдрал шило, отбросил, мелкими шажками пошёл к Эгре. – Ты мягкотелый уродец. Они тоже. Всех порежу, сперва их, потом и тебя. Но сперва их. Так я хочу.

Он смотрел на Эгру всеми уцелевшими глазами, он двигался ближе, оставляя берег сбоку, вне поля зрения спинного глаза. Он задушено булькал и фыркал, отбивая слабые, но частые и меткие, удары камней.

Свистнули панцирные усы, нанося удар. Эгра успел отбить правый, подставив кожаную сумку. Левый принял на свою маленькую клешню, разрубленную мощным усом надвое… Убийца шумно перебрал лапами, снова заложил усы на спину. Он так явно предвкушал скорую расправу над Эгрой, что не глядел по сторонам. Выр умудрился не заметить Юту, огромного!

А Юта уже вырвался из воды, одолел полосу влажного песка и громко загудел, отвлекая бешеного выра на себя, и подобрал хвост для пружинного движения. Прежде подобный рывок мог осилить лишь могучий Шром, но князь полагал, что и ему подобное по силам: упереться в подходящий камень и одним движением, мгновенно, одолеть семь саженей, отделяющие от врага… Ведь нет времени, дети под ударом, от стальных сабель до их беспанцирных тел – менее сажени!

Бурый был боевым выром. В последний момент он смог оценить новую угрозу, попытался блокировать удар. Бесполезно хлестнул усом, ломая его о княжеский панцирь.

Бурый резко и ловко выпрямил левую клешню, вывернул её боком, сместился, пытаясь использовать преимущество стального клинка. Второй клинок начал атакующее движение, выр попытался рывком развернуться к берегу… Но там врага не было, Юта рушился на спину врага сверху, сминая его и не жалея собственного панциря. Обеими клешнями и руками князь Рафт блокировал клинки, рвал усы и выворачивал конечности врага. Он помнил, что детей надо сберегать в первую очередь. А бурый находился к ним слишком близко и любым движением мог покалечить, а то и убить, беззащитных беспанцирных…

– Живым его… – охнул Михр и зашипел от огорчения.

Вес Юты буквально вмял врага в скалы! Бурый панцирь звонко лопнул, тёмная кровь даже не брызнула, выплеснулась волной. Значит, – отрешенно подумал Михр, снимая с засадника пояс и скручивая ему же локти, – жить выру осталось считанные мгновения, разорвана главная брюшная полость, возле жабр.

Эгра, кажется, и это понял в единый миг. Пересилил страх, перемог боль в разорванной клешне. Качнулся вперед, к самым глазам умирающего.

– Кто приказал? – быстро спросил он. – Ты умрёшь, Канга, он будет радоваться, вот так. Неузнанный. Обманул тебя, вот так, совсем.

Что шепнул в ответ бурый, Михр не мог разобрать. Зато сам ар-клари добавил несколько слов, не в силах сдержаться. Юта всё сделал правильно, нельзя было рисковать детьми… Но почему за эту правильность приходится расплачиваться так дорого? Нельзя теперь получить самый главный ответ!

Ар-клари испытывал мрачную уверенность: выр не успел сообщить полного имени, просто не выговорил…

– Я слишком тяжёл, – сокрушенно признал Юта, высоко поднимаясь на лапах и осматривая, ощупывая усами свое брюхо. – Думал, под ним песок. Панцирь зароется, спружинит, но выдержит… А тут камни. Что за беда… Панцирь оказался слабоват у него. Тоже мне, боевой выр, одного моего удара не выдержал. Его, готов поклясться глубинами, и булавой вполсилы испытывали. Эгра, мы сильно перепугали вас всех? Мальки… То есть дети, я прошу прощения. Эгра…

– Эгра бы и сам прибил злодея, – почти без дрожи в голосе сообщила девочка, та самая, что выпрашивала сказку прежде прочих. – Мы знаем историю о капитане Эгре и гнилом мёртвом выре, в которого вселился дух спрута. Тот был страшный и сильный. Но капитан одолел его.

Уткнулась в бок Эгры, обняла его руку и неуверенно улыбнулась, гладя рассеченную клешню. Выр благодарно качнул усами, побрел к воде, смочить рану. Попросил детей набрать мха для перевязки. Младшие засуетились, шепотом обсуждая, как ловко их Эгра отбил удар уса и какой он смелый. В шесть лет страх мал, потому что и понимание происходящего невелико. Всё же дети почти невольно двигались подальше от тела, лежащего в луже буро-зелёной крови. Старались не глядеть на страшное и прятались от него, отгораживались важным и полезным делом – сбором мха…

Один из старших мальчиков выдохнул сквозь сжатые зубы. Дрожащей рукой отбросил нож и сел, закрывая лицо руками. Он-то вполне осознал, что стоял только что в полушаге от собственной смерти. Стоял с ножом, который не может ни помочь защитить младших, ни даже причинить серьезный ущерб врагу, хотя бы напоследок… Эгра промыл рану, огляделся, погладил по головам младших, похвалил: уже притащили мох.

– Все целы? Никто не проглотил язык, так вот? Идите сюда, в нашу рыбину. Надёжное место, далеко от гнильца, возле воды. Никто не плачет? Не надо, сейчас все сразу скажите: «Спасибо, ар Юта, вы помогли нам». Все скажите, хором, вот так. Потому что это, дети, сам Юта ар-Рафт, князь северных земель. Самый сильный выр. Вот как!

Эгра суетился, пристально рассматривал лица детей, гладил по рукам, успокаивал, чаще обычного повторял свое «вот так», все ещё не в силах до конца очнуться от пережитого. Его малышей пытались убить! И кто? Знакомый выр… Эгра отмахнулся усом от мыслей и продолжил говорить громко и внятно, успокаивая детей. Которым сейчас надо знать, что худшее позади:

– Юта первый на отмелях. Сядьте, вот так. Я расскажу о нем. Мох сюда, теперь замотать тканью, вот так.

– Не первый. Второй после Шрома, – отозвался Юта. Он убедился, что враг мёртв и уже ничего не скажет… От огорчения князь сник на песок, ещё раз для порядка ощупал свой брюшной панцирь, в двух местах слегка поврежденный сталью клинков. – С Ронгой ар-Рагом я не дрался. Может, я даже и третий, Ронга пока что быстро вырастет, он помоложе меня… Ты знал гнильца, Эгра?

– Да, он был стражем главного бассейна. Очень злой, вот так… – маленький выр поник и опустил усы. – Я боялся его. Он безумный. Не только теперь. Раньше тоже.

– Хоть этого лови бережно, – распорядился Михр, подтаскивая безвольное тело пособника убийцы к краю скалы и готовясь спустить вниз.

– Ловлю, – вздохнул Юта, двигаясь к скале и поднимая руки. – Понимаешь, я бы иначе не успел. Я плохо выбрал место для засады. Думал, дети сядут у самой воды. Ожидал, что убийца вменяемый, не понесется в атаку таким вот дурнем, с ходу… Ты глянь на его глаза! Спинной аж позеленел, тагга пропитала его насквозь. Этот выр вроде тантовой куклы: пустой внутри, нет мыслей. Только злость и жажда. Эгра, он назвал имя? Может, дети слышали?

– Сказал «ар», – серьезно сообщила девочка, шаг за шагом подбираясь к огромному серо-узорчатому выру. В руке она держала мох и прикидывала, как бы половчее взяться за лечение. – Я точно слышала: ар. Как он стукнул тебя клешней! Очень больно? Давай приложу мох.

Юта тяжело вздохнул, буркнул «спасибо», забрал мох и протёр панцирь в поврежденном месте. Попросил принести ещё мха, и обязательно смоченного в морской воде. Завалился на бок, позволяя себя лечить всем без исключения.

– Слово похожее. Но не совсем ар, – задумался Эгра. – Ему было трудно дышать, он хрипел «хрр-ссс-аа», примерно так. Смысла нет. Это не имя. Он вспомнил, что служил роду ар-Сарна и ему стало стыдно, вот так я думаю.

– Ну да. – Михр спрыгнул на песок, бросил кистень, оба ножа. Выбрал веревку и плотно связал ноги пленного. – Стыдно сделалось гнильцу, что не добил он тебя. Такой весь полнопанцирный, а только Эгра ему безнаказанно выколол глаз. Кстати: ты отбивался ловко, молодец.

– Перепугался я весь. Вот так… – смутился Эгра, показал усами, как дрожал и быстро оглядел детей: не плачет ли кто, не переживает ли слишком сильно. – Плохо быть мягкохвостым.

– Скажи лучше, где страж? Златоусый велел приставить к тебе выра-стража, – припомнил Юта.

– Не надо ругать его, мы попросили доставить большое бревно, – сник Эгра. – Меня сегодня надоумил один незнакомый плотник. Сказал: хорошо бы вырезать крупного выра, чтобы играть и по нему лазать. Обещал дать бревно, он был щедрый. Вот такое большое.

Эгра широко развел руки, виновато опустив усы. Михр хмыкнул, рывком приподнял пленника, показал его лицо Эгре. Спросил, похож ли на того доброго плотника? Выр сокрушенно согласился – он самый… Посоветовал резать узоры, сразу же выдал выру-стражу тросн, сказал, с какого склада в порту взять бревно. И ещё добавил, что лучше успеть до вечера, пока там знакомый человек на выдаче. Теперь страж гонит подарок вдоль берега, по воде, бережно и без спешки. Издали гонит, склад-то за портом, у северной оконечности столичной бухты.

– Злодеев охранять проще, – предположил Михр. – Им можно отказать даже в хлебе и воде… А тебе, ар Эгра, никто ни в чём не отказывает. Ты слишком добрый. Пожалуйста, больше не отпускай далеко своего стража. Ради детей. Мало ли в порту лоцманов и загонщиков рыбы! Любой согласится пригнать бревно. Тебе никто не откажет.

Юта вцепился всеми руками в тело мертвого выра и поволок его к берегу. Спихнул в глубину и нырнул сам. Довольно долго не появлялся на поверхности, потом выплыл один, выбрался на мокрый песок.

– Привалил камнями, пусть там пока хранится, не пугая своим видом детей. Лодка уже рядом. Дети! Я познакомлю вас с Ютти. Так зовут моего пса, он добрый и очень умный. Можно гладить по спине. Можно просить дать лапу. Нельзя дергать за хвост.

Выр указал клешней на море, бронзовое в лучах низкого, уже готового коснуться воды, солнца.

Лодка издали казалась черной. Она подходила все ближе, по воде скользила впереди тень, словно тянула суденышко к берегу, помогала гребцу. Ютти повизгивал на носу, часто вздрагивал хвостом… Почуяв мелководье, вопреки своим страхам прыгнул в воду и поплыл к берегу. Михр принял у гребца свои вещи, стал неторопливо одеваться, наблюдая, как дети толпятся вокруг Ютти, забыв свои страхи. Наперебой гладят, хором просят дать лапу и смеются, скармливая сытому, но вежливому псу завалявшийся в чьём-то кармане сухарик.

Вмешиваться было неловко, но и оставаться на берегу больше – неразумно. Михр поблагодарил гребца, уточнил его имя, пообещал день отдыха за усердный труд. Велел возвращаться в порт, без спешки. Охраннику, выбравшемуся на берег, приказал сторожить пленного. Сам подошел к Юте.

– Пленный спит, очнётся к ночи. Вряд ли он знает имя заказчика. Его, полагаю, нанимал убитый выр.

– Ютти поможет нам, – князь гордо поднял своего пса на руки и показал всем. – Он пойдёт по следу злого выра и приведет нас к тому, кто затеял гнилое дело.

Михр кивнул и в душе понадеялся: а вдруг и правда пёс сможет найти что, что стало вроде бы окончательно утраченной тайной после смерти выра-убийцы. Нет иного способа вызнать имя его нанимателя, хотя бы место встречи с ним, а если повезет, запах того, второго, выра. Ведь нет сомнений: гнилью зарос кто-то из клешнятых… Эгра боком подвинулся ближе к Михру.

– Я донесу пленного. Справлюсь, – тихо пообещал он. – Пусть Юта берет оружие, пусть детей охраняет, вот так.

Ар-клари привесил к поясу кистень, подобрал ножи и кивнул. Сумерки вот-вот сгустятся. Надо торопиться. Юта отнёс собаку к следу крови выра. Михр подозвал детей. Пересчитал и выстроил парами.

– Мы возвращаемся в город. Впереди пойдет Юта, за ним охранник. Если Юта удалится от тропы, если след выра уйдёт в скалы, вы все остановитесь и станете спокойно ждать возвращения ара. Замыкающим буду я. Эгра в середине, вы все с ним. Никто не отстает. Старшие идут последними и присматривают. Готовы?

Дети закивали, поправляя на плечах сумки: они уже собрали весь инструмент Эгры, нельзя ведь бросить столь ценное. Ютти тихонько взлаял и натянул верёвку, снова привязанную к его ошейнику: след свежий. Надежный. Юта двинулся по тропе вверх, его подвижные глаза так и метались, осматривая камни, скалы, трещины. Руки сжимали топорик и нож – вдруг найдется ещё враг в засаде?

Когда Эгра уже скрылся в скалах, когда сам Михр собрался покинуть заводь Счастливой Монеты, на воде вдали показался выр. Он плыл так быстро, как только мог, толкал огромное бревно… С ходу оно врезалось в песок берега и плотно увязло на отмели. Страж виновато, боком, подобрался к ар-клари. Поник усами, глянув на тёмное пятно вырьей крови. Опознал беду без всяких пояснений…

– Сам вырву усы. Моя вина, – расстроился выр. – Эгра хоть жив?

– Не его кровь. Усы не трогай, но впредь не удаляйся от охраняемого, что бы он ни говорил.

– Брэми, я запомню, но вы слишком добры, – чуть расстроился выр. – За такой грех стражу надо рвать усы. Были бы вы выром, вы могли бы вызвать меня на бой и потрепать, тем исполнив наказание. Ужасно для стража так провиниться. Легче принять боль, чем прощение.

– Позже разберёмся, – отмахнулся Михр. – Мы ещё не в столице. До ворот идти и идти. Будешь замыкающим. Следи, чтобы никто не отстал. Помогай детям, если они устанут.

– Исполню.

Михр кивнул, заторопился догонять детей, уже скрывшихся в скалах. По краю тропки пробрался вперед, к Юте. Убедился: пёс идет по следу всё так же уверенно. За очередным поворотом ненадолго остановился, покрутился, подбежал к скале, глянул вверх. Снова с сомнением покрутился, вынюхивая каменное крошево.

– Тут он сидел в засаде, – предположил Михр.

– На камнях плохо держится запах, выр был сухой, – согласился князь. – Отсюда след свежий. А сюда от города – более старый. Тот след затоптан детьми и Эгрой. Они прошли после гнильца. Но Ютти постарается. Он справится, у него нюх очень хороший. Очень!

Пёс, подтверждая надежды своего хозяина, снова натянул поводок и побежал в сторону города. Теперь он останавливался чаще и сомневался, но снова находил след, гордо лаял и ставил уши, вслушиваясь в хор похвал. Все дети радовались его успехам! Эгра вытянул глаза вверх и следил за каждым движением, пересказывал вслух подробности.

Михр беспокоился всё сильнее. Вот-вот от ворот подтянутся охранники и стражи-выры, придут страховать и оцеплять скалы. Окончательно затопчут след! Кто же знал днем, что окажется важнее всего вечером? Кто предполагал, что убийца сам станет рыбьим кормом так быстро… А надо было предполагать, зная норов князя Юты. Не имеет права ар-клари на беспечность, он же сегодня поступает неправильно с самого утра. Ему самому надо усы выдрать, как никудышному дознавателю.

Скалы остались позади, стали заметны городские ворота, не так далеко – за малой лощинкой, поросшей кустарником. От ворот уже двигались навстречу люди, заметили Юту, остановились. Ар-клари быстро показал знаками: там и ждать, не подходить ближе. Ютти опять бежал быстро, уверенно потявкивал. На мягкой земле и на траве след держался лучше. В самой низине пес юркнул с тропы под ветки колючего кустарника, натянул верёвку и от усердия заскрёб лапами, разбрасывая дерн: туда, скорее…

– К портовым воротам, – предположил Юта. Глянул на заросли. – Неглуп был гнилец. Человеку сквозь заросли и не продраться. Я прав?

– Ещё как, – поежился Михр, тронув шип на ветке. – Рубить надо, чтобы пройти.

– Мы с Ютти двинемся по следу. Ты – к воротам. Возьмёшь стражей и обойдешь вдоль стены, – предложил Юта. – Я пролезу тут, только глаза усердно поберегу, втяну.

Михр без возражений кивнул и прибавил шагу, не оглядываясь, не пытаясь проследить по хрусту веток движение прущего напролом Юты.

Идти было тяжело, ноги невесть с чего спотыкались… да чего уж, камень на душе лежал тяжёлый. Давил он так, словно пакости никчемного дня ещё не иссякли. С чего бы вдруг? Что давит, не желая обретать внятную, выраженную в здравых доводах, форму? Предчувствие? Не верит он в эту чушь. Тогда – догадка? Подозрение?

Что не так? Чего не желают видеть глаза?

Михр остановился и резко обернулся.

– Юта! Юта, назад!

След нырнул в заросли. Старый след, но именно тут он оказался внятным и таким удобным для выра. Между тем, в городе уже успели усвоить: у князя есть пёс, этот пёс умеет вынюхивать путь передвижения врага. Но все же выр пришёл в наглую, по суше. Не запутал след. Он надеялся остаться безнаказанным и уйти морем. Но след он оставил ещё до своей смерти. Не подумал прятать? Или и это – часть гнилого плана…

– Юта! – во весь голос рявкнул Михр.

В хрусте веток и шелесте жёстких листьев несущийся по следу выр не слышал даже такого громкого окрика. Он ещё молод, все молодые выры – азартны… Эгра подбежал и остановился рядом. Заглянул в лицо ар-клари, ничего не стал уточнять и пронзительно, длинно и переливчато, свистнул. Потом загудел, меняя тональность. Хруст веток прекратился.

– Я окликнул. Ещё очень просил стоять и не двигаться дальше, – задыхаясь, Эгра осел на траву. – Я правильно сделал?

Михр крикнул, подзывая людей и выров от ворот: уже рядом, должны расслышать. Сам без сил опустился рядом с Эгрой, благодарно кивнул. Мысли в голове предательски путались. Не пойти по следу быстро, немедленно – наверняка упустить заказчика. Но если он прав, если заросли небезопасны? Если затея с Эгрой – лишь ловушка, устроенная для самой крупной дичи в этой дикой охоте – для князя ар-Рафт? Его гибель в столице расколет хрупкий мир севера и юга. Добрые отношения семей ар-Бахта и ар-Рафт окажутся под ударом: златоусый сам назначил дознавателя и тем подверг его неоправданной угрозе. Знал ведь бешеный нрав Юты. Но не обеспечил должной охраной… Само собой, сгинет и ар-клари, он виноват, ясно при любых оправданиях. Того и гляди, Кух сядет на прежнее своё место и начнёт распоряжаться в городе…

Подбежали выры-стражи, сминая широкую полосу кустарника вдоль самой тропки. Отвлекли Михра от тревожного и бестолкового хода мыслей, лишённого надёжной опоры доказательств, похожего на панику… Которой ар-клари терпеть не мог и сам никогда прежде не допускал.

– Ара Юту видите?

– Нет, но примерно его расположение оценили, пока он ломился и ветки летели во все стороны, – пояснил один из стражей. – Проложить к нему тропу, брэми?

– Да, но осторожно. Не знаю, чего я опасаюсь, – виновато вздохнул Михр. – Просто не спешите и глядите по сторонам.

– Тут и без спешки работа невелика, – заверил тот же выр. – Мы пойдем двумя парами, брэми. Нас как раз четверо. Как подобает в донном охранении пойдем, ощупывая путь усами.

Выр коротко загудел, подал знак. Второй встал рядом, низко, к самой земле, опустил клешни. С хрустом поддел корни кустарника, рванул руками и отбросил в сторону. Михр заинтересованно потёр затылок. Пока не видишь выров в деле, порой и не знаешь, на что они способны… Дорожка возникала в зарослях непостижимо быстро. Пройдя десять саженей выры остановились на отдых, вторая пара подменила их, с тем же усердием корчуя и прорубаясь… Михр чуть постоял, наблюдая за стражами, отдал приказ своим людям, подошедшим от ворот, тащить пленного во дворец и глаз с него не сводить. Отрядил пятерых охранять детей. Пожал плечами и ступил на новую дорогу – широкую, гораздо шире тропки к бухте. До Юты он добрался прогулочным шагом, нога за ногу – зато без остановок, выры трудились в полную силу.

– Главный заговорщик уйдёт, пока мы тут топчемся! Ты враг мне, ведь я намерен его смять. Если бы не Эгра, ни за что бы не остановился, – сердито пробасил Юта. Усами он срубал кончики веток, вымещая на них раздражение. Чуть притих, нехотя повернулся к ар-клари. – Но малыш так свистел… Я побоялся, что он совсем выдохнется. В общем, я крепко зол, но я стою на месте и слушаю тебя.

– След мог быть оставлен специально для Ютти. Через заросли способен пробиться только ты. Безупречная ловушка… если она есть.

– Гнильцы хотели погубить моего пса? – ужаснулся Юта. Возмущенно клацнул клешнями. Осел на траву и вздохнул. – Погоди. Я успокоился, начал думать. Юта ар-Рафт – противник не по силам всяким там ночным убийцам. Если в открытом бою… В меня целили? Ты так решил, вижу. Да, случись дурное, братья были бы в бешенстве, мы настоящая родня, друг за друга стоим крепко. Шрону высказали бы немало гнилых слов, при всём уважении. Младший, Гата, и того хуже, отказался бы общаться с любым ар-Бахта. Тем более, в своё время Шром имел глупость смять панцирь нашему старому.

Юта поник и задумался, подозвал пса, погладил по ушам. Нехотя отдал ремень в руки одному из стражей. Попросил беречь собаку и не отпускать далеко вперёд. Обратил оба подвижных глаза к Эгре и осторожно подобравшемуся поближе к мелкому выру.

– Я невежливо кричал, – сипло сообщил тот. – Прости. Никогда раньше не говорил таких грубых слов, вот так… Я наслушался их от своего фальшивого брата. От того, от гнилого кланда.

– Погодите, так свист не просто команда или окрик? – удивился Михр. – Я знал, что вы общаетесь под поверхностью так называемым «водным голосом». Но есть и ещё один язык. Да вдобавок жесты… Зачем так сложно?

– Сложно? Кто бы говорил! Мы не краснеем и не бледнеем. Мы не потеем, не кусаем губы и не подмигиваем, – насмешливо фыркнул Юта. – Вы, люди, напридумывали куда как поболее нашего. Но ты прав, свист и гудение, как вы их слышите – язык. Эгра мне сказал: «Поприжми хвост и замри, гнилой ущербный недоумок». Очень на него не похоже. Я сперва остановился просто от удивления. Я почти разозлился… Это был хитрый ход, Эгра. Даже мудрый. Когда боевой выр моих размеров злится, он бежит в сторону обидчика, но никак не наоборот, от него.

– Давай ещё раз извинюсь, вот так, – виновато вздохнул Эгра, низко опуская усы и припадая к земле всем телом. – Это не мои слова. Просто вспомнил… я всегда обижался на них. Сильно-сильно. Хотя всё было правдой. Жил без света, в гротах, сам знаю – гнилой. Клешни вот какие, совсем ущербные. Теперь одна порвана, почти и нет её.

Маленький выр поник ещё ниже. Юта забеспокоился, перебрал лапами. Растеряв остатки раздражения, подбежал к Эгре и погладил его усы.

– Не будь ты первым среди ар-Сарна, посадил бы на хвост и назвал братом, – сообщил Юта. – Все хотят, чтобы в их семье жил сказочник. У нас такого нет. Появятся в море мальки, вмиг к тебе приплывут. Вот увидишь. Ты не ущербный, просто другой. Тот, кто говорил тебе гадости, сам был гнилец. Но ты ловко тормознул меня на полном ходу. Прежде это никому не удавалось.

Юта булькнул смехом, Эгра неуверенно взглянул на серо-узорчатого выра и приподнял усы. Сказочником его однажды называл Ким, самый интересный из людей. Увы – покинувший город, и надолго. Теперь то же имя предложил сам Юта. Впору гордиться…

– Я как сказочник извинюсь, – шепнул Эгра. – Про Ютти придумаю историю. И в дереве его изготовлю. Много раз: как сидит, как прыгает и как идёт по следу.

В отдалении жалобно взвизгнул пес, разговор прервался, Юта одним движением крутнулся на хвосте и буквально прыгнул вперед, на помощь приятелю. В считанные мгновения одолел двадцать саженей свежей корчёвки. И тихо булькнул, смешав в звуке гнев и настороженность. Ловушка… Здоровенная, на крупного выра. Ютти бежал первым, фальшивая трава, набросанная поверх ямы, выдержала его. Но усы стража разворошили слой веток основы укрытия, и пёс чуть не свалился в яму, удержался на краю на передних лапах и теперь скулил, цепляясь за качающиеся прутья, норовящие провернуться и спихнуть вниз.

Юта гибким усом подхватил пса и забросил себе на спину. Заглянул в яму. Длиной почти три сажени. И ширина такова же… Глубина немалая, сажень с лишним. На дне бревна с закрепленными в них основаниями стальных четырёхгранных кольев, имеющих локоть в длину. Мешанина цепей, готовых запутать жертву…

– Здесь и самострелы есть, ар, – опасливо уточнил страж, указал усом. – Насторожены на рывок цепей и на поворот брёвен. Глядите, вот, вот и ещё вот… На стенках глина, скользкие они.

– Колья наверняка смазаны ядом. Выроловка военного образца, – окончательно определился Юта. – Я читал о чём-то подобном в золотых книгах одного из замков, мне ар Шрон показывал. Помнится, Малёк копировал те книги. Вроде, добыл в замке ар-Капра…

– Что не доказывает ничего и не указывает на умысел. У кланда были свои интересы, его прихвостни по всем замкам прошлись, изучая книги, – напомнил Михр, склоняясь над ямой и рассматривая дно. – Юта, скоро я тронусь умом от подозрительности. Нам указывают на нового врага или это точно – враг? Я имею в виду выров ар-Капра. Или ар-Багга, они без сомнения знали и читали…

– Эгра, я сам вползу к тебе на хвост, – полушутливо пообещал Юта, заметив подбежавшего малыша. – Если бы не окрик… Я жизнью тебе обязан.

– Не мне, брэми Михру, – усы польщенного Эгры взлетели вверх. – Только у него нет хвоста, замка тоже… и ты его раздавишь, исполняя наш обычай вползания на хвост. Вот так!

Эгра гордо оглядел всех: его шутка понравилась, стражи, и те булькнули смехом. Маленький выр чуть постоял, наслаждаясь общим одобрением. Подвинулся ближе к Михру.

– Ар-клари, мне надо вести детей домой. Ночь уже близко, они испуганы и устали.

– Возьмите ещё одного стража в сопровождение, – отозвался Михр и жестом выбрал стража. – Юта, сам вставай вторым на корчевку. Мы идём дальше. Пусть гнилец, затеявший все пакости, наверняка успел сбежать, но мы сегодня разберемся по крайней мере, куда ведет этот след…

– Согласен, – отозвался Юта. Ещё раз осмотрел яму. – Если рыли даже два выра, всё равно день работы. Куда они выволокли землю?

– Людей наняли, показали поддельный тросн от хранителя ар-Багга или ещё от кого, просто дали денег, – отмахнулся Михр. – Гляди: вон уже и конец зарослей. Утром мои люди разберутся и выяснят, кого нанимали и кто распоряжался, опросят землекопов. Впрочем, я уверен: дело замкнётся все на тех же, на мёртвом выре и его пленном сообщнике. Бревна для дна выроловки они покупали на северном складе, полагаю. Оттуда же стражу Эгры пришлось гнать по воде «подарок»… Пускай Ютти по следу. Посмотрим, куда он выведет нас.

Юта обошёл яму по готовой раскорчевке, уже сделанной стражами. Погладил пса, опустил на землю. Подгрёб под самые руки и навис над ним, проверяя усами траву и кусты впереди. Ютти принюхался к следу, поскулил, жалуясь на замотанность и слабый запах. Покрутился, но потом всё же уверенно натянул веревку. Чтобы очень скоро снова жаловаться и прятать морду в лапах… След вывел к берегу моря и сгинул в волнах ленивого прибоя. Юта громко обозвал неизвестного врага трусом. Михр устало ссутулился, стражи возмущенно клацнули клешнями.

– Во дворец, – вздохнул ар-клари. – Допросим пленного, он уже должен прийти в себя. Опять же, надо навестить Куха. Если он ещё не сбежал.

– Моим приказом посажен под замок, княжеским, – возмутился Юта.

Замолчал, сунул ар-клари в руку короткие усы и побежал в сторону города. На спине пружинил лапами и потявкивал Ютти. Следом мчались стражи, не убирая клешней в мирное положение. Редкое по внушительности зрелище, даже для столицы. Дозорные на стене заметили издали. Опознали и отворили ворота, закрытые на ночь.

По городу бежали так же быстро. Ар-клари не понравилась гнетущая тишина, окутавшая после заката Усень. Пусто на улицах, во многих домах закрыты ставни. На перекрёстках зелёного города стоят группами охранники и с ними мастеровые, все настроены мрачно и решительно. Не иначе, история с нападением на Эгру уже известна.

Красный город и того безлюднее. А белый словно вымер, даже света в окнах нет… Здесь страха больше, чем где-либо. Одни опасаются, что им припомнят старые грехи, другие – что выплывут на поверхность новые. Стражи проводили до ворот дворца, качнули усами и убежали.

– Устал я, – булькнул Юта. – Мне казалось, что дознание куда как попроще боёв на отмелях. Зря. Весь панцирь ноет от сухости и мыслей, усы крутит от безответных вопросов. Не нащупали мы главных нитей заговора…

Помолчали, минуя арку и коридор, выводящие во внутренний двор. Спустились по ступеням и нырнули в нижние галереи, выводящие к допросным комнатам.

– Утром отдам клешневое крепление Дрофу и попрошу обойти всех кожевенников и кузнецов. Вдруг заказ исполнялся здесь, в столице, – зевнул Михр. Шагнул в небольшой зал и поклонился не без удивления. – Ар, и вам покоя нет сегодня?

Шрон указал рукой на кресло и мягкий лежак с коврами – места для ар-клари и Юты. Сам он расположился перед большой подставкой для книг и троснов и просматривал их, иногда делая пометки. Юта лёг, с интересом проследил, как слуги несут ужин и напитки. Готовят бадейки, ткани для обтирания панциря. Даже Ютти не забыт, ему выделили подстилку и поставили миски с водой и мясными обрезками.

– Эгра жив, – утвердительным тоном молвил Шрон, дав прибывшим утолить первый голод. – Ох-хо, большое дело, важное. И ты цел, торопыга ар-Рафт. Удачно. Я ждал вас. Опасался худшего, крепко опасался. Мне ещё до заката сказали, что Кух выбрался из-под замка. Тросн от семьи ар-Багга и три поручителя из числа знатных аров… охрана не могла ничего возразить, его вывели, важный он для кого-то. Весьма.

– Кто поручители? – заинтересовался Михр.

– Вот это интересно, – оживился Шрон. – Ар-Лимы, они с ума сошли от жажды мести, им всякий дознаватель угоден, если обещает казни и обвиняет выродёров. Тут-то всё ясно. Вторю подпись поставил молодой ар-Капра. – Шрон поднял руку, уговаривая Юту помолчать и не задавать вопросов. – Я говорил с их старым. Они сделали это по просьбе хранителя ар-Багга. Просто одолжение соседям, я верю, что именно так. И вот совсем неожиданно, третья подпись: от ар-Карса. Впрочем, их просто купили. Пятьсот кархонов золотом на месте и тросн на годовую поставку зелёного мрамора в столицу.

– Кто оплатил? – удивился Михр.

Шрон задумчиво шевельнул руками. Поближе подвинул кубок с таггой и отхлебнул немного. Убрал с подставки в ларец стопку троснов. Из второго похожего ларца добыл документ и показал ар-клари.

– Это список с подлинника. По всему выходит, что мы, выры ар-Бахта, заказали мрамор для зелёного города и выделили деньги. Подпись Сорга. Только она подделана, я знаю руку брата… Не вздыхай, ар-клари, и не мрачней. Это столица, она вроде гнилого болота при любой власти. Ты хотел найти все нити заговора в несколько дней? Зря. Я не рассчитывал на подобное. Зато я теперь нащупал много интересного… Кто с кем общался и кто чего опасается. В деле есть посредник, вот что я знаю точно. Ар-Багга имя ему, я называю весь род, там братья как на побор… кроме одного молодого, пожалуй. В целом же семья изрядно заляпана грязью, попорчена гнилью. Но пока нет доказательств, чтобы открыто и явно сминать их.

– Как же заговор? – почти жалобно уточнил Юта.

– Исполнителя у них более нет. Выров убивать некому пока что, и это надолго… Хвостовую пластину выра-убийцы выставим на главной площади. Вот и всё… Прочее будет делаться тихо, медленно. Не люблю я спешки, ох-хо. Думать надо, сопоставлять и осторожно дёргать за ниточки, иначе они рвутся. Вы вон, – Шрон повел глазами, наметив этим движением укоризну, – многовато порвали ниток. Иначе было и нельзя, но когда они трещат, тогда слишком уж многие умирают, увы. Завтра, послезавтра и во все последующие дни, покуда не управишься, ты князь Юта, со своим псом станешь гулять по городу. Такова моя воля. Пусть Ютти обнюхает все улицы и каналы. Чёрной тагги в столице более не должно производиться.

Шрон ещё помолчал, благосклонно глянул на Ютти.

– Псов желательно завезти в столицу, приписать к охране города, хранителя ар-Рафтов попрошу выделить собачьих мальков для Усени. Михр, и ещё дело. Составь список всех выродёров… бывших. Без обид и без притеснения. Просто пусть знают, что они на учете.

– И наставников в выродёрстве тоже, тех, кто злее всех был верен кланду, – добавил Михр.

– Хорошо сказал, мысль весомая, донная. Их тоже, и Куха – первым номером. Покушал?

– Да, спасибо.

– Вот тросн. Куха тащите сюда, немедленно, таков мой прямой приказ. С его поимкой основное дознание буду считать исчерпанным.

– Я хотел клешневое крепление… – начал Михр.

– Уже показали рисунок, я как подержал в руках эту вещицу, сразу задумался. Полез в книги, нашёл описание, передал стражу. Всё проверено. В зелёном городе исполнен заказ, – тихо отозвался Шрон. – Заказчик же – Кух. Так что ищите его срочно… если ещё не поздно.

Михр поднялся, ощущая приятную сытость, слегка мешающую работе ума и расторопности ног. Солнце давно закатилось, и снова на ночь приходится наиболее значимое дело. Дома опять попусту ждут. А ведь – ждут дома, ждут… Ар-клари потёр затылок, тряхнул головой, отгоняя бессмысленные и бесполезные рассуждения, навеянные усталостью. Поклонился Шрону и пошёл из зала, коридорами, во внутренний двор замка, оттуда – в казарму. Поднял людей.

Сперва, само собой, следует проверить дом Куха и взять под наблюдение все ворота города, – думал Михр на ходу. Если перечисленное не поможет… Тогда, пожалуй, к нищим на поклон.

Два десятка воинов охраны дворца и два выра-стража ждали Михра во дворе – его личный отряд. Юта сонно наблюдал за ними, убрав лапы под брюхо и даже не шевеля усами.

– Неужели и ты устал? – заподозрил Михр, взбираясь в седло рослого пегого страфа.

– Есть немножко, – согласился Юта, вскакивая на лапы и бодро пристраиваясь рядом с верховым. – Но я уже отдохнул. Мне ли жаловаться! Шрон старый, но работает за троих. Когда я думаю о нем, я коплю бодрость. Ох-хо!

В исполнении Юты характерный оборот речи златоусого стал похож на боевой клич. Страфы заволновались, выры одобрительно хлестнули себя усами. Михр короче подобрал повод и направил пегого к дворцовым воротам. Впереди ехали двое охранников с закрытыми в стекло масляными светильниками. Следом – старший двадцатки. Михр уточнил, знает ли тот дом Куха.

От ворот приняли резвой побежью, выры цокали по камням замыкающими. Юта раздобыл себе фонарь и, забыв недавнюю усталость, вносил в движение сумятицу и разнобой. То смещался к хвосту отряда, то помогал передовым воинам поярче высветить дорогу.

Кух жил в богатом двухъярусном доме у самой стены красного города. Имелись за солидной кованой оградой и собственный парк с прудиком и беседкой, и отдельно стоящие подсобы – загоны, склад, дом слуг. От ворот к особняку вела мощёная плитами дорожка, перед главным крыльцом имелся цветник. В тенях листвы возмущённо клокотали два отпущенных на ночь в парк рыжих страфа, обученные охранять свои владения. Обычно такая охрана вполне надежна. Но, завидев издали Юту, прущего на ворота с лампой в руках, псом на спине и своим басовитым «ох-хо», страфы сочли за лучшее не вмешиваться и переждать нашествие в дальнем углу парка. В конце концов, они зноймской породы, мелкие и не боевые в исконном понимании слова, то есть взрослому полнопанцирному выру никак не могут заступить дорогу…

Михр спешился у парадной двери, удивленно хмыкнул: навстречу выглянул пожилой благообразный сторож. Поклонился, подслеповато оглядел гостей, уделяя особое внимание Ютти.

– Дома хозяин? – без особой надежды спросил Михр.

– Вроде как и да, – привратник вышел на ступеньки, держа в одной руке светильник, а во второй – связку ключей. – Только не в этом доме, брэми. Они ж как изволят? Гнуси какой напиться, драку учинить, баб притащить в город – ни-ни! Или ежели хвост им кто прищемит, вот как вы, так мне думается. Или делишки свои ночные приделать – все не тут… Здесь у них пристойно и чинно. Соседи – знать бурых кровей, почти что выры… купцы наипервейшие.

– Вам здесь скучно одному, брэми, – посочувствовал Михр.

Привратник кивнул, щурясь с хитринкой. Мол, где хозяин, знаю. Только если сразу скажу, сам ничего нового не выясню, скуку ничуть не развею… И пользы не получу.

– Второй месяц они не бывают тут, тоска, – вздохнул привратник. – Если я верно разбираю перемены в городе, дом вот-вот поставят в продажу. Значит, я и думаю: не нужен ли толковый человек вам? Прямо скажу, я не молод, место подыскать сложно, а к столице привычка имеется. Мне бы при архиве каком, или парками распоряжаться, или стойлами страфьми. В том я всё понимаю. При курьерских птицах по молодости…

– Во дворце наверняка есть хоть одно интересное место, – сократил переговоры Михр. – Вот вам моя личная бляха. Садитесь, пишите всё, что следует честному столичному жителю вспомнить про преступного и разыскиваемого Куха. Как закончите, вас проводят во дворец, прямиком к ар-тиалу. Насколько я знаю, парки пока что весьма неухожены.

– С вами приятно побеседовать, – оживился привратник. – Про преступного я напишу всё, раз такое дело. Он за три недели мне оплату задолжал, гнилец… Страфов на свои денежки кормлю, им ведь не объяснишь, что хозяин бросил нас. Может, учтете при описи имущества: задолжал он мне, я готов страфов в оплату…

– Учту, если мы быстро перейдём к делу.

– Вам прямиком до озерных ворот, далее вёрст пять, – быстро и деловито заговорил привратник. – Вы не подумайте, я никому не говорил, и место это тайное, я вызнал случаем, прочие о том доме ничего и не ведают. Особняк называется «Приречье», хозяина величают брэми Бурдм, но никак не Кух. Причал у него свой на озере, ваши ары должны бы приглядеть с воды, чтобы злодей не скрылся. Дом приметный, белого камня. С высокой крышей из листовой меди. Дорога к нему тоже легко найдётся, далее она к зимней усадьбе аров семьи Багга выводит, всякий охранник её знает.

Михр кивнул, жестом оставил в особняке десяток охраны. Развернул пегого и полным ходом направил к городским воротам. Стражи с шумом нырнули в канал, чтобы добраться до особняка с воды, как и советовал говорливый привратник. Юта проводил выров взглядом и занял место замыкающего в ополовиненном составе отряда. Бежал резво и молча, даже сделал знак псу, запрещая лаять. Значит, снова князь Рафт надеялся, как и сам ар-клари: в тайном своем доме Кух мог и задержаться…

Зеленоватый тонкий месяц светил всё так же, без счёта рассыпал серебро по Омуту Слёз. Весна скоро настанет, дожди иссякли, небо чистое, все усеяно росой звезд… Глядеть бы да радоваться. Вон, на воде три лодки большие, прогулочные. Богатые брэми развлекаются, слышны голоса, музыка, женский смех. Михр стегнул пегого по перьям. Увы, не до отдыха. Сплошная беготня. У ворот ар-клари взял второй десяток охраны, уточнил, не выходил ли кто в ночь из города, не было ли шума поблизости – вот единственная передышка. Шума не было… У северных пригородов слава тишайших и благополучных окраин столицы. Земля на берегу озера стоит дорого, люди тут селятся неслучайные, вскладчину нанимают дополнительную охрану. За оградами и пьют, и гуляют, но только там, у себя, внешне же все безупречно.

В особняке с незатейливым названием «Приречье» горел свет. Это стало заметно издали, и Юта обрадовался, наддал, обгоняя страфов и азартно пощёлкивая клешнями. Он желал исправить оплошность дня и взять врага живым. Первым добрался до ворот – приоткрытых… Оглядел парк, не заметил сторожевых страфов и подрастерял пыл. Дождался Михра.

– Свет горит, привратника нет, дело нечисто, – вслух озвучил он подозрения.

– Поставлю людей под окна и к чёрному ходу, подожди немного, – велел ар-клари. – Страже выров свистни: как у них?

– Есть след на воде: лодка недавно отошла от берега. Преследовать?

– Да, но осторожно. Привести назад, по возможности не пугая людей.

Юта едва слышно, очень тонко, засвистел. Вслушался в тишину, не дающую, по мнению ар-клари, отклика. Уверенно качнул усами: приказ поняли и приняли, исполняют. От окон махнули охранники, подтверждая, что все на местах. Михр взвел игломёт, поудобнее переместил длинный нож на поясе и открыл дверь. Вслушался в звуки дома. Точнее – в тишину, не обещающую ничего хорошего. Вряд ли Кух задержался здесь… Хотя наверняка был в особняке ещё вечером.

Ар-клари обошёл помещения первого яруса и двинулся по лестнице на второй, Юта бежал следом, держа лампу высоко и освещая ступени. Ютти беспокойно поскуливал и забивался под брюхо хозяина. В коридоре второго яруса он приостановился, поджал лапу и замер. Вздыбил шерсть на загривке, молча оскалил свою некрупную пасть. Уверенным шагом направился по галерее ко второй двери от лестницы и далее – через большую залу, к окнам. Михр мельком отметил: все стены закрыты полками с троснами и пергаментами, возле дальней – большой рабочий стол, рядом малый, с напитками. Окно высокое, закрыто богатой занавесью с множеством сборок.

Пес зарычал, припал к ковру и стал красться к занавеси, всё шире скаля пасть. Резко, неожиданно прыгнул… Занавесь качнулась, сухо щелкнул спуск игломёта. Пёс взвизгнул, Юта зарычал – такого звука от выра Михр ещё не слышал, но сразу отпрянул и присел, понимая, что будет дальше. Свистнул в полную силу ус, разрубая штору и всё, что было за ней. Второй ударил выше, наискось, расчищая весь оконный прем. Посыпались клочья ткани, зазвенели стекла, щепки с треском впились в стены… В голос заорал человек, тупо глядя на свою руку, лежащую на ковре и по-прежнему сжимающую игломёт.

– Ютти, – шептал князь. Не обращая более внимания на происходящее в зале, он склонился над псом, огораживая его от бед всеми руками. – Ютти, дружок… Ты везучий, в ухо игла попала, не страшно. Сейчас вытащу её и кусай гнильца, сколько хочешь.

Михр усмехнулся, не оспаривая утверждения. Человек, прятавшийся за шторой, всё ещё кричал. Опустился на колени и нелепо, бессмысленно, пытался подобрать отсечённую руку. Словно её можно приставить на место. Михр пнул наконец-то потерявшего сознание стрелка в плечо, поворачивая лицом верх. Добыл из своих запасов узкий кожаный шнур, перетянул короткую культю, срезанную у самого плеча. Подобрал брошенную Ютой у двери лампу и вернулся.

– Знакомый гнилец, – мрачно усмехнулся ар-клари. – Вторую ночь норовит встать нам поперёк дороги. Судьба…

– Надо было рубить по шее, – зло огрызнулся Юта. – Зачем я удержал себя? Он не стоит того. Он пытался убить моего пса!

– Обыкновенная паника, не убить, а испугать. Надеялся нас задержать и сбежать, – поправил Михр. – Он научился бояться тебя ещё по вчерашней встрече. И не зря. Ты одним движением исполнил наказание за воровство и довел до совершенства его кличку. Клешня – тот, у кого одна рука… сохранившая свою особую примету.

Юта, не отпуская пса с рук, приблизился и рассмотрел вора. Рассердился ещё сильнее, булькнул, даже заложил усы в боевое положение.

– Гнилец! Он и прочие обещали тебе, что не полезут в наши дела, что никогда не станут связываться с вырами или против…

– Пока я не вижу нарушения слова с их стороны, – вздохнул Михр. – Они ждали Куха и наверняка имели к нему старые счёты. Что не удивительно… Клешня всего лишь безмозглый прихвостень и старший охранник того, кто умеет думать и отдаёт приказы. Он должен был, полагаю, замести следы или вовсе – поджечь дом. Но сперва решил обогатиться. Нас не ждал, окрестности проверены ещё с вечера, как мне думается.

Михр прошёл к столику с напитками и поднял вместительную емкость дорогого тёмного стекла. Показал выру: ополовинена. Демонстративно принюхался. Юта опустил усы и восхищенно всплеснул верхними руками.

– Ты славный дознаватель! Да он же пьян, нет сомнений… Погоди, Кух у воров? Мы его нашли?

– Скоро узнаем, – предположил Михр. – Если от причала отошла именно их лодка, то стражи пригонят её обратно.

Юта сунул пса другу и метнулся вниз, прямо через окно в парк. С грохотом рухнул всей броней на дорожку и бросился прямиком к причалу, шумно нырнул – помогать стражам и первым выяснять, цел ли Кух. Михр погладил скулящего пса, прихватил лампу, сел на ковер подальше от осколков стекла. Раскрыл свой плоский походный ларец с лекарствами. Промыл порванное иглой ухо, присыпал рану порошком айры пополам с подорожником. Подождал немного, убедился, что кровь удалось остановить. Принёс для Ютти подушку – толстую, с дорогой вышивкой. Устроил собаку на отдых и пошёл вдоль полок, зевая, моргая, вполголоса уговаривая себя взбодриться, а заодно рассматривая тросны и пергаменты. В тёмном дальнем углу они оказались свалены кучей, пустая полка выглядела неуместно. Пришлось нести лампу и глядеть внимательнее. Как и ожидалось, за полкой нашёлся тайник. Большой. И в нем прежде помещался ларец, который теперь имел сломанную крышку и валялся на полу перевернутым. Конечно же, он был пуст.

– Если тайник указал сам Кух, полуарха не дам за его жизнь, – грустно шепнул Михр.

Вернулся к Ютти и сел рядом. Сердито растёр затылок. Спать хотелось отчаянно. От бессилия возникало тупое и нелепое намерение поджечь дом и хоть так закончить дело Куха. Трудно быть ар-клари в столице! Он здесь всего месяц, если считать по-честному, от устройства семьи во дворце. Он едва успел выучить имена своих людей, названия основных улиц и каналов, привыкнуть к обилию знати и разобраться, кто с кем и против кого… Он опаздывает постоянно, понимая, что вина тому – не глупости и нерасторопность, но отсутствие опыта, нужных людей и просто понимания скрытой от глаз жизни столицы… Только никто не даёт времени учиться. Спасибо, ар Шрон умён и прощает недоработки, сам помогает и защищает от нападок иных выров. Втолковывает: надо дать время новому ар-клари… Зато Кух знает Усень до последнего камня, тем и угодил ар-Лимам. И не только он накопил опыт жизни в городе! Воры тоже показали прыть, завидную… Вот и сиди, ар-клари, гладь уши доброму псу и ищи у него сочувствия. Ты снова пришёл к цели вторым. Но ты стал капельку больше знать о своем городе. Нет, не надо обижать богов. Какую там капельку! Последние два дня дали целое озеро новостей, сведений, связей, людей, мыслей… Ещё бы заполучить время и отдохнуть, отоспаться, обдумать. Михр зевнул, снова погладил Ютти.

– Везучие мы с князем. Он жив, ты жив… и я тоже. Лежи, отдыхай. Пойду свяжу гнильца. Везение везением, но надо и самому прилагать усилия.

Накрепко скрутив Клешню, ар-клари позвал охранника. Приказал сторожить зал и улёгся на диване, надеясь хоть немного отдохнуть. Заснул он мгновенно. Сон оказался тёмным и вязким, как загадочные глубины исконного вырьего мира… Откуда Михра грубо вырвал Юта. С грохотом ввалился в зал, встряхнул за плечи и стал кричать в ухо. Неутомимый, вот беда для подданных, – устало предположил Михр, открывая глаза.

– Я нашёл его! Я откачал его! – восторженно гудел Юта. – Не утоп, гнилец. Такие всегда за жизнь цепляются крепче, чем порядочные люди и выры. Казалось бы, зачем? В его-то положении…

Юта поддел ар-клари под руку и поволок из зала прочь, по лестнице к выходу из дома, в парк. Указал на лежащего без движения в изрядной луже воды Куха. Жалкого, сильно избитого, в изодранной одежде, со следами пристрастного допроса на теле. Рядом понуро молчал второй вор, знакомый Михру по встрече в доме Скрипа.

– Что вы желали узнать? – прямо спросил Михр. – Я ведь спросил вчера, есть ли у вас общие дела. И вы…

– Вчера именно вы, брэми, навели нас на мысль о наличии таких общих дел, – поморщился вор. – Вы спросили, мог ли он знать, где и кем сберегается золото. Мы провели проверку.

– В лодке здоровенный мешок золота, – вмешался в разговор Юта, пританцовывая на лапах. – Принести?

– Не надо пока что, – задумался Михр. – Я пытаюсь понять, нарушен ли наш договор.

– Мы не имели дел с вырами, наши люди не замешаны в событиях сегодняшнего дня. Кух…

– … и есть посредник выров, заказчик убийства курьера, – закончил фразу Михр. – Вы нарушили договор, сами того не ведая. С другой стороны, если бы вы не поймали гнильца и не задержали здесь, я не успел бы выследить его. Верно я понимаю: всё ваше золото нашлось. Треть Кух отсыпал себе и припрятал в тайнике?

– Точно так.

– Что вы ещё спрашивали у него и что он ответил? – Михр с трудом сдержал зевоту. – Куда хотел скрыться, искал ли помощи?

– В столицу не собирался возвращаться до зимы. Пока не понял, что мы знаем о золоте, просил довезти его тайком до Синги, сулил щедрую оплату. Утверждал, что его покровитель могуч, что златоусый Шрон долго в столице не просидит, что при новом кланде он будет первым среди людей. Ещё говорил, что вы понятия не имеете, с какими силами взялись спорить. – Вор усмехнулся. – Остальные разговоры вам не будут интересны. Угрожал, потом умолял. Клешня глуп, но исполнителен. Он умеет развязывать язык самым упрямым. Жаль терять такого мастера.

– Да забирайте, – разрешил Михр. – Мы застали его на воровстве. За что и наказали в соответствии с законом. Учтите, если вы испортите мне ещё одну ночь, всем договорам конец. Они мне и так противны.

– С вами едва ли можно договариваться, – вздохнул вор. – Но, как показывает дело, такой удобный и сговорчивый Кух на поверку ещё ненадежнее. Заверяю вас, выры будут жить в своих особняках весь год очень и очень спокойно, брэми. И наши тросны станут несколько… содержательнее.

Михр кивнул и побрёл к особняку. Следом топал Юта, сердился, требовал наказать гнильца, стрелявшего в собаку. Охранники уже закладывали двуколку и выводили сытых хозяйских страфов из стойл, готовясь перевезти бессознательного, едва живого Куха, в подвалы дворца. Ар-клари занял место в седле, ссутулился и погнал своего пегого к городу.

– Странное дознание, – пожаловался Юта, догнав друга и пристроившись рядом. Пёс снова сидел на его спине. – Мы всё выяснили для воров. Мы очистили имя Красавчика, существа никчемного, даже я это вижу. Мы закроем производство чёрной тагги. Столько дел, и все побочные! Главный вопрос так и остался в глубине, в тени… Кому служит Кух?

– Он если и скажет, не скоро, – поддержал Михр идею провала дознания. – Едва жив, лекаря надо искать, лучшего. Тьфу, гадость! Я обязан тратить силы на спасение гнилого без остатка гнильца… Криво устроена жизнь. Однако же кое-что меня радует. Завтра отосплюсь с полным правом.

– Обедаем в трактире, магра для всех, угощаю, – напомнил Юта самым княжеским тоном. – Женщин тоже приглашаю. Твою жену и жену Скрипа.

Михр кое-как нашёл силы поблагодарить. Потом изыскал ещё немного сил, чтобы поговорить с ар-тиалом по поводу привратника Куха, вызвать лекаря, дать иные неотложные указания. Наконец, едва держась на ногах, добрался до своих покоев. Жена снова, как и вчера, спала в кресле, неловко свернувшись и поджав босые ноги. На полу стояли новенькие башмачки, нарядные и пока что не вполне удачно сидящие по ноге. Михр устроился возле кресла и тронул мозоль возле мизинца. Провёл пальцем по узору платья, тоже купленного сегодня, городского и вполне удачного. Не иначе, жена Скрипа помогла с выбором. Надо же: умудрилась-таки подарить браслет северной работы. Не из числа своих вещей, новый.

Жена проснулась, суетливо вскинулась – вон как устал кормилец, серый весь. Указала на стол: там ужин, брусничная настойка тоже заготовлена.

– Я приметил тебя, выбрал, сговорился с твоим отцом, приволок за косу в дом, не спрашивая ничего… – задумался Михр. – Не жалею, всё вышло по-моему и меня устраивает. Одного не пойму: ты всё же меня больше боишься, уважаешь или ещё что накопилось меж нами? Молчишь и молчишь… Сам так хотел, чтобы не перечила, в прошлое моё не лезла. В доме не шумела и горлом правду свою, бабью, не отстаивала…

Ар-клари зевнул, с хрустом потянулся, побрёл к столу. Жена торопливо налила в чашку настойки. Подала, подхватила под руку, чтобы за стол усадить. Наваристый мясной суп был ещё теплым, пирожки с ягодами – тоже. Михр ел, зевал и хмурился, пытаясь одновременно жевать и хвалить вкус. Жена сидела напротив, подперев рукой щеку, и жалостливо глядела, до чего заботы довели родимого. Невесть что городит. Он выбрал, он сговорился… Один и был на всю округу настоящий мужик, глянет – уже сердце заходится. Работящий, с достатком, собой хорош, пить так и вовсе не пил. Уж что только девки не придумывали, набиваясь в жёны.

Ну вот: всё съел, подчистую… Голодом морили полный день, не иначе. А ведь в городе, оказывается, трактиры на каждом шагу! С утра в них пьянь гуляет, вечером и работящие мужики подтягиваются отдохнуть. Чем можно так извести человека, чтобы он носился курьерским страфом мимо всех трактиров? Отощал за месяц, щёк так и вовсе нет более… Жена тяжело вздохнула, добыла из вороха теплых тряпок чугунок с мелкими варениками в козьей сметане, начиненными грибками да луком. До чего в городе дорогая сметана! Два арха за маленький кувшинчик… Деньги-то теперь, странное дело, можно и не считать, хватает их. Но привычка осталась. Как и страх перед мужем. Ни разу голоса не повысил. Ни разу не обозвал как следует и за косу не оттаскал. Словно неродная. Сосед в деревне вон – крепко любил жену, ревновал по пьяни, под праздник поводом биглевой упряжи порол для острастки. А Михр вроде и не замечет… Молчаливый. Весь в делах. Один раз только – теперь – и удосужился задать вопрос. Значит, всё же прикипела к душе…

– Накопилось, – потупясь и дергая передник, ответила жена.

Михр дожевал последний вареник, сонно морща лоб и вспоминая вопрос. Потёр затылок, заинтересованно прищурился. Уточнил, нагрета ли вода помыться. Само собой, всё готово…

– Раз накопилось, – продолжил он содержательный разговор, – тогда завтра сделаю, как Юта уговаривал, поведу тебя в трактир. Магру пробовать.

– Что за кушанье? – насторожилась жена. – Не знаю такого.

– Так твоё дело не готовить, а есть! – развеселился Михр. – Понимаешь? Тебе будут подавать и угождать. Настойки наливать и подбавлять сметанки. А ты сиди, кушай и привыкай, княгиня, что подают тебе. Пора уж учиться слуг держать в узде, мало ли, как сложится. Привыкай распоряжаться.

– Я – распоряжаться? – удивилась такой мысли жена. Тихонько засмеялась, прикрывая губы ладонью. – Ох, всё в городе навыворот. Мне сметанки… И подавать.

– Разбудишь до полудня, – буркнул Михр, вставая и направляясь в соседнюю комнату, где всегда готовы бочка с водой и полотенца для мойки. – Накопилось… Может, на рынок сходим до обеда-то, платок тебе куплю или ещё какую глупость бабью, чтоб наряжаться.

Глава восьмая.

Марница. Сказки и быль Горнивы

Заяц выбил лапой длинную бодрую дробь – разбудил. Марница зевнула, улыбнулась раннему солнышку, запутавшемуся в зелени ивняка. Доброе оно, бледно-золотистое, северное. Глянь на такое разок, и сразу поймёшь: не было опаляющий злой пустыни, быть не могло! Привиделась в страшном сне. Точно помнится самое последнее, уже перед пробуждением происходившее: обещание, нашептанное в ухо голосом Кима, про мамино ожидание и дождик. Такие приятные слова. Обнял ведь сам, по голове погладил и даже, кажется, поцеловал волосы. Хорошо обнял, крепко. С душой. Марница прикрыла глаза и улыбнулась, чувствуя себя совершенно счастливой. Разве дело – мужа себе ловить и силком уговаривать? Конечно, такого мужа, как Кимочка, второго и искать-то без пользы. Один он на всём свете. Один… Как глянет, так чувствуешь себя не княгиней даже… куда поболее. Обычной девушкой, доброй и ласковой. Рука к метательному ножу не тянется, грубые слова уходят, прищур насмешливый расправляется. Он ведь о прошлом вызнавать не станет, к соседям ревновать не возьмётся и сравнивать ни с кем не вздумает.

Заяц помялся, снова выбил дробь и зашуршал в траве. Неторопливо запрыгал в сторонку, туда, где зелень погуще и попышнее. Зелень! Как Кимочка-то страдал: нет леса, одна пустыня кругом, и потому нельзя просто помочь, без риска и без угрозы себе. Нитки из вышивки рвал, бледнел да покачивался. Ясно, отчего: он к тем ниткам добавлял свою душу. Другие и не заметили, а она-то разобрала.

Марница охнула, вскинулась на руках и огляделась. Не во сне пустыня привиделась, в яви! Клык унёс выра, а она увязла в зыбучем песке. Да так увязла, что и вспомнить нет мочи, нет сил даже мысленно впустить заново страх в душу. Не страх, хуже: отчаяние последнего дня. Марница села поудобнее и осторожно повернула ладони вверх, внимательнее вслушиваясь в их боль.

След от собственных ногтей, впившихся в ладони, ещё не разгладился. Ссадина от запястья и до локтя: это Клык нечаянно ударил, вскользь, когда пытался выбраться на холм и бил лапами. Ссадина совсем свежая, но не кровит. Боль тупая, вполне посильная. Значит, не сон? Марница вздрогнула и ощупала тонкую рубаху. За пазухой лежал, как она сама сунула быстрым движением – пояс Кимочкин. Тот самый, сестрой его подаренный, вышитый для свершения судьбы. По краю зелень кудрявая, рядом с ней цветки марника – розовые, лиловые да вечерне-синие в тенях. В середке весёлые зайцы бегут по своим делам хитрой тропкой.

Сказал же: «Я тебя вытащу», – припомнилось. И ещё что-то говорил, она не захотела толком запоминать, потому что Ким теми словами оставлял для себя не особенно много надежды.

Марница нашла взглядом зайца, исправно укорачивающего зажатый в передних лапах сочный ивовый побег. Присмотрелась. Кто разберёт, в обычном она лесу – или в Кимовом, заветном? Зимы тут не ощущается, в тонкой рубахе не холодно. Если лес не прост, то прост ли заяц? Обычный на вид, сколь она разбирается в зверях этих, давно исчезнувших из привычной жизни: серый, пушистый, длинноухий. Мордочка смешная, розовый нос принюхивается к ивняку, широко посаженные тёмные глаза моргают и щурятся, отливают то карим, то лиловым…

То ли не видит её заяц, то ли не желает замечать.

– Нет, ты не мой Кимочка, – сказала Марница зайцу. Тот насторожил одно ухо, но более ничем не обозначил внимания. – Ты простоват для Кимочки.

Заяц ещё раз выбил дробь и одним прыжком нырнул в ивняк. Сгинул. Стало совсем одиноко. Ветерок качнул верхушки дальних сосен, они укоризненно заскрипели, полагая поведение ушастого невежливым. Так решила Марница. Облокотилась на кочку, посидела ещё чуток. Отдышалась от своих тёмных мыслей, болью сжимающих сердце. Где Ким? Жив ли? Ведь свой пояс отдал ей… Домой отослал. Не к добру.

Ивняк снова зашевелился. Из веток, которые услужливо раздвигались и ласково гладили волосы и руки, выбрался пастушок. Молоденький, лет двенадцати на вид. Тощий, вихрастый, рыжий. Личико лукавое, с прищуром – и всё в конопушках. Глаза быстрые, серые, порой голубым взблескивают. Пастушок почесал затылок, глядя на Марницу. Шмыгнул носом.

– Фимочка я, – звонким детским голоском сообщил он. – К тебе послан. Меня вон, за вихры оттаскали, чтобы здороваться выучился. Ну, значит, учусь: здравствуй.

– Тоже заяц? – Марница невольно улыбнулась странному и милому родичу своего Кима. – Мне Тингали говорила о тебе.

– Ох, мамка Тинка шьёт да перешивает, – пожаловался пацан. – Щекотно это, когда иглой да в бок! Ты скажи ей. Щекотно! Неужто нельзя с одного раза спроворить узор толково? Я уж далее сам доучусь. И тётка туча воспитывает. И лес весь старается, науку даёт. Дед Сомра меня тоже не бросает, сказками балует да ягодой задабривает. Мамка бы лучше вышила мне лукошко или там – цветок новый. Чужеземный.

– Тебя прислали жаловаться? – заподозрила подвох Марница.

Рыжий поскреб затылок усерднее прежнего, сморщил нос и нехотя помотал головой. Говорить о деле ему не хотелось. Скажи сразу – и уйдет гостья, и опять сиди учись…

– Я поговорю с Тингали, – пообещала Марница. – Чтобы и цветок вышила, и даже лодочку. Пруд тут есть?

– Пруд есть, но мал, – отозвался пастушок. – Воды бы неплохо вышить поболее. Болото дедово – оно велико, но озерка у нас нету… Беда. – Он виновато дернул плечом. – Ну, не беда… Это я хватанул лишку. У тебя беда – это да, это уж всерьёз, это без мерки горечи и только на донышке малый осадочек надежды. Пропал твой Ким. В лес явился, деду поклонился. Кем хочет, тем обернётся… а только к людям не вернётся.

– Складно, – похвалила Марница. – Его наука?

Рыжий гордо кивнул. Знакомым, резанувшим болью, движением дернул вихры чёлки, пропустил меж пальцами. Хитро подмигнул. Стало окончательно понятно: он и правда видел Кима. Вроде, вздохнуть бы и сбросить груз боли: жив, не сгинул в пустыне. А только не получается пока радости. Как это – к людям не вернётся?

– Толком рассказывай, – попросила Марница. – Что за беда? Он здоров?

– Лес добрый, лес нас лечит, себя не жалеючи, – улыбнулся Фимка. – Ты мамке Тинке скажи: пусть ещё сказочку сошьёт. Лесу в подмогу. Ветла старая вся посохла, и сосна вон – скрипит натужно. Трава на горушке повысохла под корень. Трудно лечили. Но вылечили, как иначе? Только видишь как: по всем законам наш он теперь. Совсем наш. Лесной. Сам в канву нырнул – вернулся, сам Сомру позвал и подмогу получил, сам выдержал бой и лечиться в лес Безвременный явился… Да сверх того просьбу его дедушка исполнил: тебя сюда вот дотянул усом, не бросил на полпути замерзать да замокать. В пустыне не оставил, в песке зыбучем, где людям в то время не было дозволения выжить. Что ещё? В девку болотную не обратил. Жаль… – рыжий снова хитро стрельнул глазами. – Мы бы играли, ты бы меня за пятку хватала, а я верещал. Опять же, хорошая подружка лесовику – девка болотная…

Марница вздрогнула и побледнела. Жить в безвременном болоте и хватать зайцев за пятки ей не казалось интересным. Дома ждёт мамка, родное подворье стоит краше прежнего. Кошка трехцветная моет лапы, обещает дому гостей. Людям надобна людская жизнь, никак не лесная, сказочная. И дети настоящие, а не нашитые нитками на вышивке. Пусть и зовёт этот Фимка мамой Тингали, но ведь это неправда! Точнее, не человечья правда, а детская сказочная, где всё «понарошку»… Ким шагнул во взрослую жизнь, теперь не будет ему здесь покоя и счастья. Или – будет? И зря она пыталась свои мечты о доме вложить в его голову? Силком в невесты напрашивалась…

– Фимочка, вымогатель пушистый, – с оттенком злости в ласковом голосе шепнула Марница, – ты доберёшься когда до дела? Что ещё мне выпросить у твоей мамки, чтобы получить ответ?

Рыжий расплылся в счастливой улыбке, пошарил рукой в густой траве и добыл лукошко, полное ягод. Всяких, на выбор. И малина душистая, и брусника глянцевая, и черника сизая с туманным налетом… Подвинул и рукой показал: угощайся.

– Есть условие, – не стал скрывать он. – Я теперь лесу здешнему приятель не простой, а важный и значимый. Если и не хозяин, не дорос пока что, то заяц точно наиглавнейший. Тинку хочу в гости зазвать. Чтобы пошила и со мной поболтала. Как с большим, без глупого тыканья иголкой в бок. Обещаешь потолковать с ней? Слово дай. Я хоть и мал, но лжу людскую разбираю крепко.

– Слово даю, – сразу согласилась Марница. – Не лжу, а ложь.

– Не учи, не твой черёд, – насмешливо фыркнул мальчишка. Снова дёрнул себя за вихры Кимкиным знакомым до боли движением. – Ладно, не лжа… не ложь. Я тут важный, в своём праве. Дед Сомра сказал: Киму нет дороги назад. Пусть пока что в шкуре побегает, прошлое подзабудет, душу подштопает. Ну да, сказал. А я – заяц. Я на его прямой завет враз свою кривую петлю добавлю. Пусть в шкуре бегает. И память не бережёт… пока что. Но возвернуть забытое сможет, вот какова моя добавка. Ты иди тропочкой к опушке. Неторопливо иди, гляди по сторонам да примечай всяко-разно. Зверья в лесу много. Узнаешь своего Кимочку верно, поясок ему повяжешь, может, он и выберется из тени нашего безвременья.

– И дальше что? – быстро уточнила Марница.

– Как это – что? Дальше тебе ничего уже не прибавить и не исправить, – уперся рыжий. – Силком в дом не потянешь. Мы, зайцы, прыгучи – страсть. Я хоть и мал, но всё продумал крепко. Ты его любишь – из лесу дорогу ему дашь. Он тебя любит – сам к порогу выйдет да узнает.

– Тебя бы, сволочь ушастую, полечить от наглости, – обозлилась Марница, озираясь по сторонам в поисках нужной травки, – хоть крапивой!

– Не догонишь! – звонко рассмеялся пастушок и сиганул в ивняк так резво, что только пятки мелькнули. – Болотница, болотница! Только тронь за пятку, все слова свои заберу назад, и настанет уговору конец!

Его смех пробудил весёлое многозвучное эхо, которое ещё долго взлетало и падало, радуясь ловкой шутке… Марница сжала пояс в ладони. Огляделась, безнадежно и устало. Чужой этот лес. Сказки в нем живут. Вот только стать частью их плетения ничуть не радостно, да и легкости в заячьих уговорах не заметно. Откуда ей знать, запала она Киму в душу – или нет? А ну как она выманит Кима из леса, лишит прошлого, а новое счастье и не сложится, нет его, общего для двоих! Сама всё придумала, сама построила из песка терем… Получается, Киму ответ за то держать? И всего лишь потому, что хитрый рыжий пацан желает запрыгнуть на его место и хозяином леса стать со временем. Хотя какое тут время – в Безвременном лесу?

– Плохой уговор, – тяжело выдохнула Марница. – Нельзя так! Сперва надо его душу спросить, а потом уж мою… Эй, заяц! Не могу я завязать пояс. Получится удавка, а не доброта. Слышишь? Дурак ты покуда, не дорос выплетать сказки. Тебя ещё иголкой колоть и колоть! Так Тинке и скажу: пусть колет без сомнения, пока из щекотки настоящая боль да жалость к живому вырастут.

На ответ Марница не надеялась. Разве такой неугомонный, не знающий укорота пацан второй раз вернётся? Тем более, обозвали и пригрозили отстегать крапивой. Лес возмущенно зашумел, снова качнул листвой то ли укоризненно, то ли сочувственно. Знать бы, на чьей он стороне? Марница сухо усмехнулась своим нелепым мыслям. Кое-как поднялась на ноги, охнула: ниже колена так болят – словно ошпаренные… Все косточки ноют в теле. Но идти надо, из леса чужого выбираться. Только – куда? Ни тропочки, ни дорожки. Только злющая крапива в рост со всех сторон.

– Мстительный пацан, – прищурилась Марница. – Ну, я всерьёз с мамашей Тингали поговорю. Пусть воспитывает.

Пояс оттягивал руку, и Марница сунула его за пазуху, где он и прежде хранился. Горько нахмурилась, окончательно решила идти напрямки и не рассматривать зверей. Киму наверняка в лесу будет лучше. А своя боль… она своя и есть. Ну – не сложилось… Уже сколько раз не складывалось. Может, настоящая любовь в жизни встречается реже, чем говорящие зайцы в волшебном лесу.

Рыжая голова пацана огоньком замелькала в крапиве. Он шипел, охал и всхлипывал, но шёл упрямо. Появился на полянке – глаза полны слез, вся синева в них погасла, а серость стала тусклой, даже болезненной.

– Иди, пожалею, непутевый, – вздохнула Марница, разом утратив остатки злости. Сама подошла, обняла за плечи. – Подуть надо, пройдёт. И чего ты полез в заросли? Я бы сама прекрасно пробралась, мне даже в пользу. Когда кожа ноет, душу меньше щиплет.

– Дед осерчал, – всхлипнул рыжий и звучно шмыгнул носом. – Сказал, нельзя глупо выкладывать петли поверх его решения. И условия от себя нельзя. И что я вымогатель, тоже подтвердил. Только неправда. Я скучаю по Тинке, – серый глаз хитро прищурился. – Тут ещё подуй. Тоже больно – страсть.

– Ну ты и прыщ, – заподозрила Марница. – Все слова у тебя с двойным дном.

Рыжий хихикнул и кивнул. Подобрал свое лукошко и отдал прямо в руки, бережно.

– Угощение, ешь. И слушай… В общем, так сладилось. Дед сказал: не отпустит Кимку. Я сказал: устанет мой визг выслушивать. Он тогда: ладно, два зайца на один лес – всем переполох и расстройство. И еще: ты Кимочку любишь, нельзя этого не видеть, тут я прав. Пусть Ким сам решает. Вот. Иди по тропочке и гляди по сторонам. Узнаешь, верно поясок завяжешь – далее его забота искать тебя. Если ты ему в душу не запала, то не выйдет он к тропке и памяти своей не восстановит… Всё, хватит дуть, дядька ветер уже беспокоится, кто это за его дело взялся без спроса?

– Дедушке передай от меня благодарность за его решение. И тебе, упрямцу, спасибо. Давай в макушку поцелую, вот так.

Рыжий хихикнул, порылся в ивняке, вероятно, содержащем всё, что душе зайца угодно… На сей раз под руку попались теплая куртка и добротное платье грубого шерстяного полотна, какое начесывают из северных пуховых биглей. Марница оделась, ещё раз по всем правилам, глубоко и уважительно, поклонилась рыжему. Немедленно, само собой, задравшему нос при виде такого почтения и уважения…

– Деду потом твоё «спасибо» передам, – задумался нахалёнок. – Он занят. На юге роет себе илистое уютное болото. Там у него новый ученик. Мне потому – послабление. Временное.

– Не понимаю я вашего безвременья. В котором всё равно есть время, – усмехнулась Марница, застегивая куртку, пришедшуюся как раз впору.

– Когда у людей перемены, у нас тоже переворачивается страница. Новые сказки. Новая жизнь. У вас времени отсчёт обновляется, у нас мыслям придается новый вес. Теперь вон, – рыжий завистливо вздохнул, – про ящеров дед думает все свои думы. Я пока не научился перекидываться в ящера. Провожу тебя и бегом к Вузи. Пусть наставляет.

Марница, только-только направившаяся по мягкой травке к тропинке, споткнулась об новость. Даже не задумалась, куда крапива подевалась, какое там! Оглянулась на хитрого мальчишку. Покачала головой.

– Ты мастер не отпускать слушателей.

– Стараюсь, – расцвел рыжий.

– Вузи вроде погиб или ушёл, давным-давно…

– Тот ушёл, другой явился. Ох и шумный! Ведь он заступался за Кима побольше моего, – подмигнул Фимка. – Такой упрямый – страсть! С палкой налетел на деда. Кричал: пусть танцует, ему надо, у него в душе шумят дожди. Что за нелепица про дожди – не разберу. Ты не пояснишь напоследок?

Пацан с надеждой прищурился, потом передумал, расширил глаза и захлопал линялыми ресницами. Марница покачала головой и пригрозила пальцем.

– Если я сяду на пенёк, ты меня до смерти заболтаешь! Ох и лукавый ты лесовик… Пойду.

Марница снова поклонилась. Пацан снова вскинул нос и загордился, даже отвлёкся и забыл выдать новый вопрос, похожий на крюк с наживкой: глотай, глупая рыбка. Я подсеку и ты ещё подергаешься на нитке, свитой из любопытства… Но – нельзя отвлекаться. Лес уже шумит и волнуется. Орешник машет ветками, требует внимание собрать в кулак и с пояском не ошибаться. Нет у неё права на ошибку!

Справа на тропку выскочил крупный заяц. Хитро прищурился. Марница отмахнулась – Фимку ни с кем в этом виде не перепутать! Наглец не расстроился, нырнул в кусты и сгинул. Олень осторожно выглянул из молодой поросли. Гордый, голова породистая, по телу ровный красивый крап, всё как Кимочка рассказывал. Глаза карие, добрые. И такой в них задумчивый покой… Нет, не годится. Всё у этого оленя в жизни складно, и место его тут, и душа его не мечется. Прыгнул расправленной пружиной – и исчез.

Старый седой волк проводил оленя тяжёлым взглядом жёлтых глаз. Волки еще живут в мире, хотя их и не много. Марница помнила, как пять зим назад волки сбились в стаю и загрызли стадо биглей в большой деревне. Чуть не привели людей к погибели: без биглей ни пахоты, ни мяса, ни шерсти… Клык тогда был молод, но по следу волчьего вожака шёл рьяно. По слухам, прежде на волка натравливали псов. Но выры их невзлюбили за шумный лай и преданность людям… Вроде, у Рафтов на их земле ещё есть собаки. Может, снова расплодятся? Мимо седого волка Марница прошла без остановки. Уж скорее она сама в такую шкуру влезет, чем Кимочка с его нежной душой.

На массивное чудище Марница уважительно поглядела снизу вверх. Удивилась его рогам, венчающим огромную голову: в виде сплошных тарелок-костей размером в обхват рук, да ещё с ножами-отростками. Названия зверя Марница не знала, чем он питается и каков по нраву – не ведала. Но вид огромный житель леса имел мирный, и его карий взгляд надолго ввел в недоумение. Спокойный, чуть печальный и мудрый даже, задумчивый и несколько сонный… Ким мог бы так смотреть. Пожалуй… Или – нет? До слез мучительно искать черты человека в столь чуждом. Её Ким человек, почему он мог так перемениться? За что его – и в шкуру? Огромный зверь вздохнул, переступил на высоких ногах. Потёрся шеей о ствол ближней сосны. И отвернулся. В душе ничто не дрогнуло. Проклиная свое неумение слышать неслышимое и видеть невидимое, Марница на негнущихся ногах прошла мимо и более не оглянулась. Не тот зверь. Точнее, всего лишь зверь…

В метнувшейся через тропу белке снова почудился нахаленок Фимка: ему самое то, рыж и говорлив. Большой дикий бык, это название Марница слышала от Кима, показался сразу негодным для подвязывания пояса, иной он.

Марница с ужасом глянула вперед: вон уже опушка, виднеется. Неужели не углядела? Слева мелькнула полянка, земляничник парадно раскинулся, украшенный бусинами алых спелых ягод. Бурую тушу спящего зверя Марница не сразу и приметила в тени под кустами. Опасливо покачала головой: ну и здоров! Кимочка ростом поменьше и куда как полегче сложением. Захотелось отвернуться и пройти дальше, но что-то натянулось в душе, не отпустило. Может, опушка показалась слишком уж близка… Или поясок сделался потяжелее прежнего. Марница осторожно прокралась вплотную к зверю. Спит… Сладко, глубоко, беспробудно. Устал? Вот досада: даже в глаза не глянуть! Видом страшен. Мех длинный и плотный. Бурый. Если припомнить, таков оттенок волос у Кимочки – тоже бурый, разве выцветший изрядно, досветла вылинявший. Видом зверь сильно похож на человека: лапы вроде рук, только с когтями. Ног две и людским они смутно подобны, но покороче в сравнении с телом. Да как по сходству выбирать? Чем заяц похож на Кимочку?

Марница села на кочку и сердито смахнула в ладонь ближнюю ягоду. Земляника оказалась пахучей и сладкой. Припомнилось: Ким любил угощать Тингали. Всякую ягоду он обожал и собирал бережно, в охотку. Марница кончиками пальцев погладила мех. Теплый, приятный на ощупь, хоть и жесткий. Уходить от зверя не хотелось. Дышал он вроде бы как следует – почти знакомо. Поясок лёг в руку охотно и сразу.

– Глупость делаю, – обреченно укорила себя Марница. – Мой Кимка пастушок, а не эдакая гора меха с когтями. Кимочка! Ким!

Зверь не откликнулся и не проснулся. Вроде чуть иначе вздохнул, поглубже – и только. Марница упрямо тряхнула волосами и попробовала приподнять тяжёлую лапу. Положила на колени. Продела снизу руку с пояском. В глазах предательски защипало. То ли от жалости к себе, то ли от новой волны сомнений, подтачивающих остатки решительности. Узелок на поясе получился неплотный. Марница не стала вязать его повторно, бантом. Ну и пусть так. Глупости как ни украшай, умнее они не покажутся. Опять же, решенного не перерешить. Как Ким говорил: сделанное – сделано…

Марница встала и быстро, почти бегом, направилась к опушке. По сторонам она больше не глядела. И не оборачивалась. Зачем?

Едва лес остался позади, небо затянуло серостью, холодный ветер рванул ворот куртки. Бросил за шиворот пригоршню дождевых капель с ветки. Зябко, пасмурно – зима… Даже ледок тонкий, редкий для здешней погоды, дыбится коростой на лужах. Каша полужидкой воды чавкает под ногами. Куда идти? Марница огляделась, усердно кутаясь в дареную куртку. Подумала куда нежнее о нахальном рыжем Фимке, собравшем в путь достойно и с толком. Ягодой угостил да теплой одежкой снабдил. Небось, он и на опушку вывел с умом.

Издали, из стылого тумана, смешанного с дождем, донесся невнятный звук. Стучат упрямо и часто – только люди могут творить свои дела в непогоду, не отгораживаясь ленью и не отдыхая. Марница усмехнулась. Вполне возможно, исполняют очередное батюшкино повеление. Ему и прежде не стоило намекать на преграды на пути к замыслу. А теперь, когда он назвался князем и заполучил полную власть в руки…

Шаг ускорился сам. Подгоняли и холод, и поспешность. Домой! Она устала, она душой иззябла, сомневаясь и выбирая. Ким твердил: мама ждёт и глядит из-под руки. Хорошо бы это было правдой. Мама – она ведь всё поймет. Ей можно уткнуться носом в передник и реветь в голос, не думая, как при этом смотришься.

Ноги резво вынесли из редкого подлеска на дорогу, по ней, утопающей в грязи, то и дело ныряющей в длиннющие лужи, удалось подобраться вплотную к источнику шума, даже не продрогнув до костей. Зато от увиденного сделалось мутно и горько на душе. Кончились сказочки, вот тебе, Маря, быль, как она есть.

Марница сухо и зло усмехнулась. Чего ещё она ждала?

По колено в грязи, иззябшие и понурые, копошатся тантовые куклы. Да, превращать людей в таких вот безвольных и жалких рабов теперь запрещено. Однако же прежде их наделали немало. И тех рабов, до смены закона испробовавших иглы тант, уже лишенных себя, не возбраняется использовать на простых работах. Кормить велено сытно и обращаться с ними без грубости… Порой это исполняется, а порой и нет. Здесь Горнива, край людей. Выры за делами не надзирают. А князь… Ей ли не знать, кем батюшка был по молодости и как он ценит людей: по-своему, по-наемничьи. Куклы неловко поворачиваются, иногда падают и снова поднимаются. Волокут бревна, увязывают веревками, стучат молотками. Жидкая затоптанная до равномерной каши грязь тянется от холма вниз, до самого берега серой зимней большой воды…

Марница прищурилась, разыскивая знакомые приметы. Невесело усмехнулась. Дорога вернула её туда, откуда всё началось летом. Недалече стоялая ныне брошенная и сожженная деревня, староста которой изготавливал таннскую соль и передавал ей для продажи. Позже и саму Марницу продал, помог наемникам точно выведать её дорогу и подготовить засаду. Памятное место. Большая вода совсем рядом, а это – узкий и длинный язык моря, разделяющий здесь Горниву и Ласму. Видимо, задумка со строительством порта как раз теперь превращается в быль, трудом обречённых тантовых кукол.

– Чего встала на дороге, дура лохматая, иди сюда, согрею, – по-хозяйски, с издёвкой, предложил голос наёмника.

Обернувшись на окрик, Марница рассмотрела неторопливо шагающего к ней по грязи мужчину. Рослый, ряха здоровенная, сапоги наилучшие, непромокаемые, да и вся иная одежда добротна. Глядит сально, в руке зажато кнутовище. Как иначе заставить тантовых работать живее? Тут пустой берег, наёмник и его дружки полагают себя полными хозяевами округи, пока не понаехали брэми поважнее. Само собой, плохо одетая девка без оружия, с нелепым лукошком на сгибе локтя, не из их числа.

Марница поставила лукошко на единственное более-менее сухое место – кочку, уцелевшую на обочине. Многообещающе улыбнулась наёмнику. Тот даже засопел, подошел вплотную. Наверное, не в первый раз девки и бабы сюда забредают с самыми разными торговыми предложениями. Сочтя положение дел понятным для себя, наёмник, как и многие иные прежде, успокоился, расслабился. Девка на голову ниже его, улыбается широко. Стоит смирно, ждёт. Тут не нож тянуть надо, а куртку расстегивать и напоказ чесать пузо…

Один удар самый обычный – в пах, второй наотмашь по лицу, но уже вывернутым из пухлой наемничьей руки кнутовищем. Добро пожаловать домой, достойная брэми… Ничего не забыла, и навыки целы, и знакомый прищур презрения сам собою обозначился.

– Забыл сказать «брэми княжна», гнилец, – ласково сообщила Марница воющему в грязи наёмнику. Пнула ногой в брюхо, не жалеючи. – Страфа подай заседланного, немедля. Кто старший над стройкой? Не ной, как баба, слушать тошно.

Марница деловито отстегнула нож с пояса наемника, забрала себе. Глянула ещё разок на тантовых, повнимательнее. Осмотрела берег, подбоченясь и поигрывая кнутовищем. Уже бегут люди. Всполошились и прут аж от дальней постройки, едва различимой в киселе тумана, смешанного с дымом. Муть эта стелется по земле, ползёт на воду, а беду батюшкины воры и сквозь туман видят, и в ночной тьме примечают… Марница хмыкнула. Этот тип людишек она знает. Вот уж кого не пронять сказочками! Только простые средства срабатывают. Страх да боль. Ударь первой, наори и заяви свое право – они сразу придут к должному уважению. Иначе схарчат и костьми не подавятся. Вон: бегут, щеками трясут, серые от недоумения, руки растопырили… То ли за нож хвататься, то ли за игломёт, то ли, смешно сказать, самим веревку тащить и петлю вязать для собственной шеи. Поперёк слова князя здесь никто и не пойдёт, у батюшки с этим теперь, надо думать, вдвое строже против прежнего.

– Где учетные тросны? – рявкнула Марница, не давая бегущим опомниться. Подхватила лукошко и пошла навстречу. – В ту избу несите. Забыли, сколь я ласкова к ворам? Почему у работников руки синие от холода? Где рукавицы? Чем кормите их? Миску того же нацедите мне, проверю на вкус. Это ясно?

– Брэми Марница, – опознал пожилой наёмник, лицо которого Марница смутно припомнила: бывал у батюшки на подворье. – Какая честь для нас… княжна в гости, получается. Всё будет, мигом. Что же вы пешком, без гонца да весточки? Уж мы бы расстарались.

– Ну да, расстарались, – не оспорила Марница, чуть успокоившись и сбавив тон. Ткнула кнутовищем в бугая, встретившего её первым и до сих пор ползающего с подвыванием. – Этого перевести на грязную работу, одну с тантовыми. Чтобы ум копил.

– Как изволите, – не оспорил наёмник, опасливо косясь на странно одетую женщину и недоумевая: оттуда она здесь? Дозоры выставлены, всякая проверка заранее была бы замечена. – Уха у нас славная, не изволите ли…

Марница хлопнула дверью у самого носа наёмника. С отвращением осмотрела сапоги, ещё поутру топтавшие горячий песок и в тот же день отведавшие гнилой зимней грязи, безнадёжно испортившей тонкую кожу. Каким чудом ноги ещё не промокли? Пока недосуг разбираться. Как раз хватило времени нырнуть за большой стол – и дверь уже снова распахнулась. Две дородные поварихи в наспех повязанных не очень чистых передниках приволокли уху, пирожки, сыр… Принялись расставлять и раскладывать на столе, суетливо охая и по очереди выбегая на дождь за новыми блюдами. Наёмник неуверенно сунулся на порог.

– Я тут за старшего, брэми.

– Дальше все слова знаю заранее, – отозвалась Марница. – Не ждали, не готовились, иначе вы бы…

– Точно, – покаянно вздохнул тот, осторожно пристраиваясь на лавке напротив. – Зная ваш добрый нрав, я подумал: может, договоримся? Вы скажите, что исправить, я расстараюсь. Мы не по умыслу делаем негоже, по неразумию. Опять же, за труды в поучении отблагодарим.

– Шкуру бы спустить, – задумалась Марница. – Но приехала я не по ваши души, случайно оказалась тут. Если бы дурак ваш не наговорил мне гадостей с первым же словом, я бы и не ответила так, как ответила. Хорошо. Поверю в неразумение. Тантовых одеть по зиме годно, тепло и чтоб ноги были сухие. Кормить до сыта. Это ясно?

– Понимаю, каждое словечко впрок пишу, – оживился наёмник, расправляя малый клок тросна на краю стола. Сбегал в уголок, добыл из ларца перо и чернила. – Одеть, значит. Оно и верно, едва на ногах держатся. Не углядел.

– Тросны учётные хоть какие есть?

– Брэми, – с душой начал наемник. – Не с чего здесь воровать. Мы не порт строим, малый дозорный двор у воды. Чтобы огонь ночами жечь и отваживать галеры от мелей. У меня в подчинении тантовых – всего полсотни душ. Да ещё наемных из деревень…

– Разжалобил, – зевнула Марница. – Давай так. Ты наведи порядок по своему уму. А я пришлю проверку, не забуду. Через месяц пришлю, это ясно?

– Яснее не бывает, добрая брэми, – просветлел лицом наёмник. – Оно и верно, что на нас время тратить? Батюшка, сказывают, что ни день, вас ждут. Матушка ваша в тоске, на крылечке изволят стоять, даже в лютый дождь…

«Лютый дождь» в сочетании с неподдельным страданием на лице наемника позабавил Марнице. Она ещё разок зевнула. Торопливо доела уху, действительно вкусную. На порог сунулся юркий мужичек, с поклоном передал сверток и исчез. Оказалось – сапоги. Всё рассмотрели, когда свои шкуры спасать надо, они очень глазасты и расторопны – слуги батюшкины…

– Ещё что прикажете? – с должным рвением спросил старший, не решаясь снова сесть на лавку.

– Страфа мне заседлали?

– Дождь сплошной, а ну как вы простынете? – то ли испугался, то ли понадеялся наемник.

– Взваром с малиной отопьюсь, – усмехнулась Марница. Сунула руку в лукошко и нагребла горсть ягод.

Мужик закаменел от недоумения, смешанного с настоящей опаской. Откуда бы среди зимы такому чуду взяться: свежим ягодам, ещё пахнущим тёплым летним лесом? Незнакомым ягодам, вот же диво! Кроме брусники, всё прочие в первый раз увидеть пришлось… Марница заглянула в лукошко. Выбрала две мятых ягоды малины. Выложила в миску, убрав оттуда хлеб в карман, впрок.

– По зернышку посади за домом, – посоветовала она, с любопытством наблюдая, как в наёмнике проступает нечто человечье, ненароком уцелевшее от работящего деревенского мужика. – Это и есть малина.

– Отколь же среди зимы, – охрип тот, двигая миску и жадно рассматривая невидаль, принюхиваясь к запаху. – Душистые… Толковая ягода. Посажу, как же, обязательно. Все зернышки по единому, в рядок.

– Лесовик подарил, – честно ответила Марница. – Его заповедная дубрава начинается недалече. Он кого привечает, тем дарит малину. Но если с топором в лес сунутся или шуметь начнут, огонь жечь…

– Да знаю, – скривился наемник. – Тогда в лучшем случае набегут волки, но бывает и похуже. По осени пожгли деревеньку, так, слух имеется: из лесу сам Ларна вывернулся да столь зверски всем намял бока, что живые упокоенным позавидовали! Да… Три раза я примерялся дать приказ срубить дуб у берега. Но ветерок шумел нехорошо, да и выры ласмские от дальнего берега, вроде, давали посвист злобный. Сей день надумал сосенки свалить по опушке. Так вы оттудова и явились. Опасное здесь место, брэми. Не поверите: воровать боязно!

Марница не поверила, но промолчала. Она здесь – и это тоже надо помнить – одна. Ей разбирать воровство недосуг, ноги мёрзнут, душа просится домой, к мамке под руку. Тантовых теперь, опасаясь проверки, обязательно начнут кормить получше. Вряд ли есть смысл пытаться прямо теперь сделать больше. Не ко времени и не по силам…

Страфа заседлали пегого, не особо рослого и круглобокого, перекормленного, пожилого. Выдали от щедрот толстый плащ, какие рыбаки в дождь носят. Марница прыгнула в седло и покороче прихватила повод. Хмыкнула: в правом кармане плаща отчетливо звякнул металл. «За науку» не забыли заплатить, пытаясь понадёжнее отсрочить проверку… Ну и пусть. Марница устроила лукошко перед собой, махнула рукой наёмнику – да и поехала грязным трактом на восток, чтобы свернуть еще до сумерек к малому трактиру, а назавтра в полдень, если получится, выбраться на большую дорогу, ведущую к столице. Та дорога плавно огибает южный край большой дубравы, которая тянется вдоль границы с Ласмой аж до владений выров ар-Капра.

Клык бешеным своим скоком одолевал такой путь в два дня. Сонный неповоротливый пегий управился за четыре.

Марница въехала в город на поздней вечерней зорьке, когда, по зимнему времени, на улицах уже малолюдно и тихо. Дождя не было, небо висело низкое, хмуро-розовое. Ветви деревьев были совершенно голыми, промытыми от летней пыли до глянца, влажными. Оттенок вечера лежал на коре и словно бы грел её, намекая на скорую весну. Марница даже выгнула бровь в удивлении: таков лес не бывает даже в последние дни второго месяца зимы, хвойника. Он весной пахнет, когда выры празднуют свой малопонятный людям сезон ангра… По сейчас, если она верно вела учёт дням, семнадцатое или восемнадцатое число, самый разгар непогоды! Время, когда отчаявшись дождаться весны, падает в грязь последний лист. Когда сырость двух месяцев непрерывного дождя так размачивает жухлую траву и опавшие листья, что они общей скользкой бурой плесенью застилает поля, унылые и мрачные… Только ели да сосны стоят зелёные, последняя отрада для глаз – потому и зовется месяц хвойником. Неужели дожди шли усерднее обычного, закончились раньше срока и слякоть уже чуть подсохла, ведь лужи куда меньше, чем ожидалось? Да и елки, если припомнить, вдоль тракта стояли празднично-яркие, готовые выстрелить свежей зеленью молодых мягких побегов. Чудно…

Мама стояла на крыльце, точно как пообещал Кимочка. Всплеснула руками, ослабела и присела на ступеньку. Видно, и ей ожидание обошлось непросто. Шутка ли, столько событий в одну зиму скопилось… Будь они водой – не всякая плотина выдержала бы напор!

– Маря, да на тебе лица нет! – охнула мама знакомо, ожидаемо. – Похудела-то как… И черна, как прокопченная. Маря, иди в дом. Эй, там! Живо, примите страфа! Князю-батюшке скажите, радость у нас, Маря приехала, добралась домой. Ну, идём, идём. Маря, сейчас воды нагреют, ты уж платьишко-то перемени с дороги, иззябла ведь, иззябла… А я пока на стол велю собрать. Приехала, вот радость! Мы всю зиму гадали, где пропала, цела ли.

Мама суетилась уютно, сетовала и обнимала, гладила по голове и журила. От тепла дома и покоя, наполнившего душу, плечи почему-то сразу согнулись, накатила слабость. Захотелось плакать и жаловаться, сидеть в халате и ровно ничего не делать… Девки из прислуги, толковые и молчаливые до удивления, споро натаскали воды, помогли раздеться. Подали полотенца после мытья. Принесли новое платье. Княжеское: с кружевом, каменьями и золотой вышивкой. Марнице оно не понравилось, но спорить не осталось никакого желания. Тем более, девки помогли натянуть на ноги толстые пуховые носки и поверх – мягчайшие башмачки валяной шерсти. Проводили до столовой и удалились всё так же молча, даже не перешептываясь и не хихикая у кулак.

– Мам, слуги у вас немые? – изогнула бровь Марница, от порога с удивлением осматривая обновлённую столовую.

Прежде тут собирались наёмники, длинный стол был удобен для гулянок, по сторонам его стояли стульчики, много, все не особо удобные. Только место отца, более высокое и просторное, во главе стола, выделялось из общего однообразия.

Длинный стол исчез, новый – круглый и небольшой – занял место поближе к окнам. Появился очаг с живым огнём, обложенный камнем и украшенный бронзовым узором. Кресел было всего три, для семьи. Князь сидел у самого очага и с удовольствием глядел в огонь: мать угодила его страсти к теплу, переделывая комнату по своему разумению. Марница прошла от дверей и неуверенно, бочком, подвинулась ближе к отцу. Отметила: за зиму он чуть раздобрел, лицо приобрело здоровый цвет, плечи расправились, во взгляде образовалась незнакомая прежде спокойная обстоятельность.

– Приехала? – уточнил князь, качнулся вперед и ловко поймал за руку. Дёрнул, без церемоний роняя к себе в кресло. – Монька, сколько помню себя, не держал тебя на коленках! Ничего, не отощала, зря мать причитает. Вполне справная девка. Не косись на дверь, ожидая Купу, я тоже могу пожалеть тебя. Чем я хуже? Давай, растолкуй: откуда ты взялась посреди леса, да так, что ждали с юга, а явилась с севера. Монька, я тросн твой получил. Жениха подыскала, вроде и сговор уладила, всё – меня не спросясь. Ну да и пусть, не стану упираться. Ар Сорг здесь гостил, про него много говорил. Мол, толковый, выры к нему имеют большое уважение. Это для Горнивы полезно. Да и тебе удобно: мужик он, так я понимаю, до власти не жадный, до княжьих дел не охочий. Тебе укорачивать руки не возьмется, меня не отравит к Пряхе прежде срока…

Из всего, что помнилось в доме, прежним остался только отцов любимый халат – толстый, тёплый, богато расшитый южным узором и украшенный дорогими искристыми камнями. Было ново и непривычно сидеть, ощущая сильную отцову руку, упрямо гнущую к плечу, гладящую по голове. Зато слова звучали хоть и нежданные, но приятные, нужные. Кима здесь, оказывается, готовы принять. Она-то боялась как раз отцовского гнева. Ей ли не знать, сколь ужасен и разрушителен тот гнев!

Трижды батюшка подбирал женихов строптивой дочери. От первого она и сбежала в столицу, ещё девчонкой. Тот плечистый гнилец едва приехав в деревню, едва шагнув на двор материного дома, попытался поймать невесту да прижать у плетня. Чем упрямая дочь отравила второго – о том озверевший батюшка выспрашивал с плеткой, пока молодец стонал и метался по дальним кустам со спущенными штанами. Марница хмыкнула, припомнив переполох. Как же! Очередной бывший выродёр, человек с положением – приближенный помощник самого шаара, обладатель завидного приданого. Помнится, и правда был у него достаточно вместительный сундучок с золотом, награбленным за недлинную жизнь… От третьего бравого хвата, до неразличимости похожего на прочих, она сбежала в лес, спасибо Клыку. Полный месяц пряталась, пока мужик не устал ловить её. После таких женихов Ким смотрится вовсе уж странно. Невысок, ничуть не плечист и сундука с золотом у него нет. Как и наёмничьей лихости, столь ценимой отцом.

– То есть за кого собралась, и ты не возражаешь? – ещё раз уточнила Марница.

– Монька, тебе скоро двадцать три, – рассмеялся отец. – Я тебя сколь мог, столь ломал под себя. Пожалуй, готов признать, что мне надоело. Опять же: а ну как ты прирежешь негожего мужа? Я тебя знаю, ты можешь.

– Могу, – усмехнулась Марница.

– Дурёха, упрямства хватит на трёх умных, – развеселился князь, вцепился колючими пальцами в волосы и пару раз дёрнул. – Поздно вытрясать из тебя дурь. Если бы я Купу не выгнал двадцать с лишним лет назад, всё развернулось бы иначе. Но я выгнал. Можешь считать, разрешаю идти за бестолкового мужика потому, что тем хочу обелить прошлое. Драться этот Ким не горазд, в учётных книгах не смыслит, торга не ведёт, службой княжьей не заинтересован. Такой тебе нравится? Ну и тащи его на горбе до конца дней. Но чтоб всё по закону, чтобы свадьба и гости, желательно – выры. Договорились?

Марница кивнула, куда охотнее устраиваясь щекой на халате. Она готовилась кричать и спорить с отцом до хрипоты, отстаивая свой выбор. Ошиблась…

– Теперь рассказывай толком, почему ты сегодня похожа на кисель, – буркнул князь. – Я знаю тебя. Была бы прежняя, ко мне на коленки не села бы. Вывернулась. Что, так плохо?

Марница кивнула, глянула, как мать заканчивает суетиться и устраивается в своём кресле, гордая, с прямой спиной и видом настоящей княгини. И золота на шее немало, аж тяжело, наверное. Камни в серьгах такие – блики по комнате бегают… Ново всё, непривычно. Этой гордой Купаве и жаловаться неловко, к ней и прижаться боязно: а ну помнёшь дорогое платье? Марница вздохнула и стала рассказывать о дороге через пустоши – коротко, без подробностей. Потом о землях за проливом, о пустыне. Как увидели с холма «странное» и как она подвела всех, глядя на Кима, вместо того, чтобы следить за Холом, как и было велено. Как Киму пришлось её выручать, свою природу снова выворачивать наизнанку, становясь чудом лесным и отказываясь от людского удела. И как его теперь не захотели запросто отпускать из леса. Мать слушала молча, иногда всплескивала руками и мяла платочек. Дважды внимательно приглядывалась к лицу мужа, делала движение – и от дверей появлялась девка, несла князю питье. Тот безропотно глотал, не отвлекаясь от рассказа.

– Узнала я его или нет – не ведаю, – убито закончила Марница. Не сдержавшись, всхлипнула и уткнулась в отцово плечо. – А ну как он вернется не такой? А ну я его и человеком не признаю?

– При твоем-то упрямстве? – рассмеялся тот. – Не явится, сама найдёшь и за шиворот притащишь, я знаю тебя. Даже жаль мужика. Вся порода у вас такая: как вцепитесь, уже не отпустите. Купа вон, на вид тиха и покладиста, но – двадцать лет меня ждала и тем переупрямила мое упрямство… Однако же получается, ты обязана своему Киму жизнью. Это серьезно. Это я уважаю: из зыбучего песка выволочь и домой ко мне доставить целой.

– А не найдётся, так и не беда, – вдруг сказала Купава, и Марница замерла неподвижно, настороженно. – На неделе у нас гостил шаар земель Тадха. С сыном. Тот и собой хорош, и умён, и происходит из достойной семьи.

– Купа, мне уже кисло слушать о нём, – скривился князь. – Да, мужик толковый, мне он по сердцу. Ловок, крепок, деловит… Но по закону Горнивы двух мужей даже нашей Моньке никак нельзя держать в доме. Они ж не страфы, чтоб за бабу драться каждый день! – Князь расхохотался. – К тому же и баба пойдёт в бой. Нет, Купа. Мне жалко его. Ты не видела, каков был второй жених твоей дочки после помолвки. Зеленее листка и слабее младенца. Чем эта бестолочь его опоила, до сего дня не ведаю.

– Но ты обнадежил брэми, – удивилась Купава. – Сказал, сговора у нашей девочки ещё ни с кем нет.

– Пока живого и здорового мужика вот тут не увижу и слов должных от него не услышу, пока наша непутёвая дочура не вымолвит нужного ответа, до тех пор сговора нет. Её по трактирам, я-то знаю, звали гулявой Монькой. За что? А за то, что никто ей не хорош. Сегодня вроде кошки, ластится и мурлыкает, и всё уже «да» и всё точно. Зато завтра так закогтит – месяц лежат пластом. Ножи она кидает метко. И много их носит при себе.

Купава поджала губы и не ответила. Марница покосилась на накрытый стол… и отложила переживания. В общем-то, она неплохо представляла себе мамины доводы, даже и невысказанные вслух. Сверх того знала наверняка: перед сном услышит их самое полное и подробное толкование от самой Купавы. Та придёт со светильничком, сядет у изголовья и будет шептать едва слышно, в обычной своей попытке вложить в голову дочери разумные мысли невзначай, тихо. В полусне, когда та особенно беззащитна и маминому слову перечить не может.

– Говоришь, выры за проливом, на крайнем юге, вполне благосклонны к людям, – задумался о своём отец. – Никакой торговли у нас с тем краем нет.

– С каких пор юг тебе стал интересен? – удивилась Марница.

– Так пустоши пока что ничьи, – хищно улыбнулся князь. – Крепость же в горах, явившаяся после работы вышивальщиков, людская. Да и седловина высоковата для выров, неинтересна им. Я отослал тросн ару Шрону. Прошу дозволить нам восстанавливать прямой тракт на юг, по суше. Если я заручусь поддержкой ар-Рагов, добьюсь своего куда скорее.

– Когда ты успел всё это вызнать да сделать? – удивилась Марница. – Мы там были недавно, если толком посчитать… в десятый день первого месяца зимы, можвеля, мы вышли из столицы. Тридцатого были в порту ар-Шархов, там задержались… Так, надо учесть на галере без малого два дня, да путь в пустыню. От леса я сюда ехала еще четыре. Сегодня, получается, семнадцатый день хвойника… или восемнадцатый.

– Если бы ты с людьми зналась, время бы учла без ошибки, – укорила Купава. – Заморочили тебя эти чуда лесные. Ты за окно глянь! Весна уже дышит. Как раз завтра первый день вырьего сезона ангра. Крапива по огородам буйно прёт. Свежая, молоденькая, и холода ей не помеха. Завтра, – голос матери стал мягче и нежнее, – супчик зелёный сварю. Чашна, свет мой, в точности, как тебе любо. Я сама всё сделаю. Твоему животу оно не в пользу, но порой и побаловать себя можно. Малую мисочку подам.

Марница сидела молча, бессмысленно глядя на угли большого очага. И пыталась смириться с тем, что из жизни выпало две недели времени. Вот уж точно: с чудами поведёшься – не меряй их дела людскими мерками… Почему-то не казалось невозможным и удивительным то, что очнулась в лесу, что в Горниве оказалась в единый миг, хотя сушей и морем от пустыни до дома добираться месяц, самое малое! Теперь по-иному выглядело посещение столицы Горнивы гостями из соседней Тадхи. Прибыли перед началом весны, а ведь именно на прель приходятся все почётные сговоры! Даже странно, что гости уехали. Тем более, Купава им явно благоволила.

Занятая своими мыслями, Марница ела молча, много, даже жадно. Рассеянно кивнула, соглашаясь заночевать на княжеском подворье и только утром к себе ехать – у неё ведь в столице свой дом…

Мама пришла, как и ожидалось, в отведённую дочке комнату, едва та устроилась под одеялом. Поправила его, подбила под спину поплотнее, погладила подушку. Оставила светильник на столике у изголовья и села на край кровати.

– Маря, зачем ты расстраиваешь меня? – тихо и грустно вздохнула она. – Мужа разве выбирают из одной забавы? Из детского упрямства, чтобы непременно насолить отцу родному, поперек воли родительской пойти? Чем тебе нехороши были молодцы? Рослые, пригожие, с немалым достатком, на тебя глядели…

– … как страф на крысу, – зевнула Марница. – Мам, не начинай. Мы уже всё обсудили. Я люблю Кима. Достаток и рост не имеют никакого отношения к этому.

– Ну зачем переиначиваешь, – ещё тише шепнула Купава. В её голосе зазвенела слезинка обиды. – Взять хоть твоего отца. Да, не только рост и достаток… ему ни в чём не могу перечить. Для него всякое дело делать – в радость. Только хорошее в нем и вижу. Ему тот молодец глянулся, из земель Тадха. Разве Чашна может ошибиться? Да и для края было бы полезно. Любовь, Маря, она порой приходит не сразу. Любовь ненадежная основа для семьи. Из неё пирогов не напечёшь и куртку не пошьёшь. Разум и уважение попрочнее будут. Ты бы хоть согласилась поговорить с…

– Он что, ещё в городе? – насторожилась Марница.

– Нет, но ведь можно пригласить, – замялась мама. – Все одно, непонятно, где пропадает твой Ким и явится ли… Неудобно получается, Маря. Княжьим словом уже свадьба дочери на осень обозначена, а жениха и нет. Сговор надобно справить по весне.

– Мам, я уже сплю и ничего не слушаю. Я всё решила. Это ясно?

– Не кричи на меня, – совсем тихо всхлипнула Купава. – Всю жизнь я положила на тебя. Одна растила, да кого? Не девку, страфа боевого… Вся деревня побитая ходила, словами злыми исхлестанная. Это что, позже – хуже. Думаешь, мне про твои трактирные гулянки не сказывали? Да я уже и не знала порой, куда провалиться, лишь бы не слушать! Как Чашна нас, таких, в дом ввел… Святой человек. Ни разу не попрекнул…

Марница тихонько рассмеялась. Отца святым ещё никто не называл! Да так серьезно, истово, нежным шепотом… Словно его гулянки, его воровство и его наёмники, по локоть замаравшие руки в крови – это всё не обсуждалось в Горниве и не осуждалось… Но спорить с притихшей и готовой расплакаться матерью не хотелось. Марница нашла её руку. Погладила пальцы.

– Мам, давай так. Ким вернётся, а потом мы, если хочешь, вместе пригласим в гости твоего запасного жениха. Чтобы он отстал и ни на что рассчитывал.

– А, положим, вот твой Ким… – Купава нехотя выговорила неприятное для себя имя, – он хоть любит тебя? Маря, я тебя знаю. У тебя в глазах огонька нет, одно сомнение. Ты же морок за правду выдать норовишь и себя обмануть в первую голову. Вот мы с папой: как он меня приметил… да я в первый день его имя только шепотом и могла выговорить, так уж пришёлся по сердцу. Ты спокойно поминаешь своего Кима. Маря, может, надо ещё подумать?

– Не мне, – досадливо буркнула Марница. – Ему надо подумать. Все мои сомнения от того, что не знаю, нужна ли ему. Он живёт лесом, а я его сюда, к людям, волоком волоку, насильно. Иди, мам. А то я всерьёз начну плакать.

Купава ещё немного посидела молча, перебирая пальцами по краю одеяла, по вышивке. Вздохнула, напоследок погладила по волосам и ушла, прикрыла дверь. Марница лицом уткнулась в подушку и едва слышно завыла: погостила в доме у родителей… Мамку повидала, как же! И не выплакаться, и не получить утешения. Хоть беги к девкам дворовым да с ними перебирай сплетни. Кто мог подумать, что мама, такая бессловесная, в одну зиму сполна почувствует себя княгиней? Да так дом в руки крепко возьмет, что, того и гляди, грозному князю дворня на неё начнёт жаловаться. Марница выбралась из-под одеяла, прошлепала босиком до стола, погасила светильник. Сложила губы трубочкой и свистнула, словно Клык мог услышать её там, неведомо где. Вот кто надёжный! Можно в перья зарыться и рыдать. Он будет стоять неподвижно, сочувственно клокотать и озираться с пришипом, выискивая злодея, обидевшего хозяйку. Но никогда не возьмется сам указывать ей, как жить и кого вести в дом, а кого гнать за ворота!

Утром Купава дозволила дому проснуться позже обычного, сберегая покой дочери. Но в спаленке Марницу не застала. Разобрала недопустимо громкий шум внизу, на кухне. Спустилась, грозно хмуря тёмные, красиво изогнутые брови. Всплеснула руками, без сил приваливаясь к косяку двери. Монька – она Монька и есть, как имя не переиначивай на мягкий домашний лад… Раздобыла новые штаны. Сидит верхом на лавке, что достойной девице и в голову прийти не должно. Руками размахивает, в голос хохочет, шумит. Развлекает девок. А каких усилий стоило укоротить им языки, ей и дела нет.

– Я ещё знаю сказочки про выра-капитана, – гордо сообщила дочь, закончив прежнюю историю. – Их Ким сплёл в Усени. Мне нравится короткая, как выр испугался спрута и из панциря выпрыгнул от страха.

Марница, само собой, показала сказку сама, словно она и есть тот выр: сиганула с лавки, вывернулась и даже на пол обеими ладонями оперлась, гибко падая и снова отталкиваясь, чтобы встать. Девки захохотали, одна пискнула «голый выр», вторая даже слегка покраснела. Княгиня негромко кашлянула, обращая на себя внимание. Девки вскочили и замолчали.

– Маря, что ты вытворяешь?

– Проверяю, умеют ли разговаривать люди у вас в доме, – упрямо прищурилась дочь. – Ты их застращала до икоты! Мам, если так дальше пойдёт, я всех к себе заберу. Так и знай! Тебе простые люди стали нехороши, я не узнаю тебя! Да тебе теперь тантовые нужны куклы в обслуге! Вот кто молчит и глаза лупит без единой мысли.

– Я дом веду, всё хозяйство, – сразу обиделась Купава. – Негоже, чтобы имя Чашны упоминалось с насмешкой.

– Уважать не перестанут. Батюшка не такой человек, – хмыкнула Марница. – Мам, ну скучно ведь, когда всё делают молча. Вот что, эту хохотушку я у тебя забрала бы. Она смеётся звонко, заливисто. Конопатая, такие удачу в дом приманивают не хуже кошек. Мы её на сметане откормим, станет первая красавица на весь город. Или ты сама откормишь? Пошли, обсудим.

Марница поймала за руку невысокую, красную от смущения девчушку. Потащила из кухни в коридор. Княгиня вздохнула, осмотрела кухню – нет ли где непорядка, позволяющего придраться. Нет… чисто, посуда по местам и даже полотенца висят, как велено, узор весь наружу и на одной высоте. Пришлось гордо разворачиваться и шагать следом за дочерью.

Ну как с ней быть, с бестолковой? Как ей самое простое объяснить: что ты дома своего нового и места княжеского всю зиму боишься до слабости в коленях? Что к смеху прислушиваешься и думаешь: не тебя ли обсуждают? Как же, притащил Чашна из глухой деревни, много их таких здесь бывало. Вдруг так и говорят? Марница обняла конопатую за плечи, вытащила из кармана синюю ленту с вышивкой и всунула ей в кулачок.

– Благодарствую, – восторженно шепнула та, рассматривая подарок.

– Тебе нравится в доме у князя? Тебя кто служить-то прислал? – тормошила девчонку Марница, упрямо не отпуская. Так и втащила в столовую.

– Мамка прислала, – исподлобья зыркнула та, краснея и опуская голову ниже. – Мы тутошние, недалече от города живём. Сказывала: хозяйство у брэми большое. И что к порядку тут приучают крепко.

– Про хозяйку что говорила? – прищурилась Марница.

– Что дюже строга, – конопатая смутилась окончательно. – Но денежку платит честную, без обмана. На приданое можно накопить. Опять же, непотребного в доме не творится. Вот.

Марница скривилась при упоминании приданого, вздохнула. Оглянулась на мать, без смысла перебирающую красивые мелочи, расставленные на малом столике. Конопатая получила ещё одну ленту и убежала, выпорхнула из столовой, как птичка, отпущенная на волю. Дверь прикрыла плотно и по коридору побежала, как учили – не топая и не делая иного шума.

– Ничего про тебя не говорят плохого, уважают они тебя, – негромкого сообщила Марница, глядя в окно. – Хорошие девки. Работящие и не склочные. Весь дом у вас с батюшкой стал славный, спокойный. Только очень уж тихий. Пойду к себе, у меня веселее. Фоська, повариха моя, сразу, с порога, начнёт ругать, да ещё полотенцем огреет по спине. Она звучно ругается, на весь дом. И распустёха я, и дурёха, и криворучка… Ты, мам, не умеешь так ругаться. Ты молча укоряешь, это больно и тяжело.

– Не ведёшь ты дом, Маря, – вздохнула княгиня.

– Не, я в нем бываю редко, – расхохоталась Марница. – Зато Фоська вкусно готовит. Приходи в гости. Вечерком. Или приезжай. Ты теперь, пожалуй, по городу ездишь. Может, оно так и должно: княгиня… Я никак не привыкну к новому. Не по мерке оно мне, не моя это шкура.

– А завтрак? – охнула Купава, бессильно наблюдая, как дочь шагает к двери.

– С батюшкой я уже поздоровалась и домой отпросилась, – крикнула непутёвая дочь, выбираясь в коридор.

Родное подворье встретило самым наилучшим образом. Фоська только-только прибыла с рынка, вплыла во двор вперед хозяйки, оттолкнув её толстой рукой. Басовито хохотнула, боком притиснув Марницу к забору. Пропустила двух посыльных, нанятых донести покупки. И взялась распоряжаться. Когда продукты сложили у двери и в погребе нужным образом, выпроводила посыльных и заложила тяжёлым брусом воротину. Правда, в Фоськиных руках брус не казался тяжёлым.

– Припёрлася, мамкино наказание, батюшкина седина? – руки поварихи сами поползли вверх и уперлись в бока, давая голосу полную свободу. – Где тебя таскали выры, по омутам топили? Опять, извольте глянуть, в штанах, глазищи наглые, а страф вовсе пропал, горемычный… И мужика надлежащего не видать. Весь город гудит: Моньку сбыли с рук, увезут замуж на север, хвала Ткущей! Как же, увезут… Я им сразу ответствовала: ещё поглядим, кто кого укатает. Видали мы энтих женихов, по кустам без порток. Ох, повымерли настоящие-то, хлипок народец стал, плюнь – загнётся.

– Если ты плюнешь, непременно загнётся, – расхохоталась Марница, обнимая необъятную повариху. – Фоська, как я соскучилась. Я ж тебе подарок везла, но не довезла. Ягоды в лукошке, незнакомые. Посадить за домом, ты же ягоды обожаешь. Вот, семена кой-какие уцелели, в тряпице.

– Видно, вкусные были, коль не довезла, распустёха, – буркнула Фоська, улыбаясь. – Ты надолго, или мне и доску разделочную зря ножом не портить?

Прихватила тряпицу, сунула в передник. И поплыла на кухню, через широченную дверь, для неё специально сделанную после перестройки дома – двустворчатой. Трёхцветная кошка мявкнула, посторонилась, с интересом глянула сразу на двух любимых хозяек, присутствующих в доме. Мазнула боком по ногам одной и второй – и прыгнула на забор, побежала по верхушкам досок, заниматься своими делами.

Фоська, само собой, уже портила доску во всю: частый стук ножа слышался постоянно. Что она рубила и что резала, Марница не желала даже думать. Добралась до своей комнаты, рухнула на кровать и раскинула руки. Вот теперь – дома! Ничего лишнего, дорожки на полу обычные, полосатые. Новая волчья шкура у кровати: старая сгорела в пожаре, но Фоська умудрилась купить точно такую на базаре. Резной деревянный круг с гербом ар-Бахта на стене: его, конечно же, привёз Сорг. Давно обещал сделать и доставить. Всё же она теперь вырам не чужая, есть у неё и такая родня, приятно глянуть и вспомнить.

На обед собрались все свои: в доме непутевой Моньки служба такова, что с хозяйкой за одним столом едят и локтями её пихают без зазрения совести. Хотя сидеть не тесно, вся дворня – Фоська да пастух страфий, ныне тоскующий без дела и оттого самостоятельно придумавший пускать чужих птиц на постой за денежку. Половину дохода честно принёс и сам вручил хозяйке. Видела бы Купава, лишилась голоса от такого безобразия. Само собой, ещё за столом сидел управляющий. Новый. Хотя что в нем нового? Фоськиного мужа Марница давно желала увидеть, поскольку до сего дня много слышала о нем от поварихи. И умён, и собою диво как хорош, и в торговом деле наилучший знаток, да и всё прочее… тут Фоськино круглое лицо приобретало мечтательность, а глаза принимались изучать потолок самым тщательным образом. Кто бы мог подумать, что столько неоспоримых достоинств – а кто оспорит слова дородной и шумной поварихи? – умещается в кругленьком проворном мужичонке, ростом ниже плеча жены? Да ещё лысоватом.

– Моя хозяйка, – отхлебнув кваса и гордо глянув на румяную повариху, начал отчёт управляющий, – всему дому тут голова. Закупки после пожара она делала, в точности прежний вид восстанавливала, я не вмешивался. Так мы сразу решили. Я токмо по торговой части, за мной амбар да сарай, двор да иные ваши владения, учёт денежек. Дела у нас не плохи. Тросны я, чтобы недомолвок не копить, показываю вашему батюшке в начале каждого месяца. Или матушке… Вот уж женщина дотошная, во все подробности входит, но приятственно с ней пообщаться. Доход ваш общим решением мы вложили в дело, в новый южный тракт и большие склады в северном порту. Если что не так…

– Да делайте, как делаете, – отмахнулась Марница. – Фось, вечером мама собиралась к нам в гости.

– Вырезку бигля я прикупила, расстегайчиков сообразим, наилучших, – успокоила повариха. – Почки в сметане… ну, это мое дело, сюда ты и не суйся с советами, зашибу. Что подам, то и полопаете. С треском. И за работу с новыми силами приметесь.

Последние слова были сказаны с некоторым нажимом. Пастух и управляющий переглянулись, дружно откланялись и заспешили встать из-за стола. Марница усмехнулась и пошла к себе в комнату.

Было странно оказаться вдруг на отдыхе, совсем без дела. В столице, в Усени, под её рукой во время проверки дел местных шааров было до сотни охраны, пять стражей-выров, десяток учетчиков, писцы, курьеры, личная малая галера с командой. В пути через пустоши тоже заботы не переводились. И вдруг – тишина… Сиди, Маря, у оконца, да гляди на улицу. Жди своего суженого, раз так решила и всех несогласных с тем решением – переупрямила. Оказывается, ничего нет страшнее и труднее ожидания! Не по ней эта доля – когда нельзя уже ничего переменить и ни на что повлиять. Без конца вспоминался тот огромный зверь с грустными карими глазами – а ну как ему следовало повязать поясок? Или белке… Страшнее всего была мысль, которую Марница гнала из головы: может, Ким к тропе и не выходил? Лес ему дорог. В лесу и решил остаться.

Роскошный ужин был съеден под грустные размышления молча и равнодушно, Фоська жалостливо вздыхала, княгиня хмурила брови и пробовала развлекать разговорами. Хотя было видно: и её голова занята посторонним. Три раза уточнила, сколько поварихе платят и можно ли её переманить на княжеское подворье хоть на время приезда гостей. Мясо в подливе ковыряла вилочкой, а потом, забыв приличия – благо, за столом их с дочкой двое – перебирала приправы пальцами, пробуя угадать каждую. Уехала уже в сумерках.

Марница вышла к воротам провожать. С интересом рассмотрела матушкин выезд: пару поджарых рыжих страфов с красными хвостовыми перьями, что и есть лучший признак породы зноймских беговых. Упряжь с серебряной отделкой, легкий крытый возок лакового дерева. Два огромных колеса, дающие мягкий ход даже на ухабах, толстая удобная подушка на двух ездоков, с подлокотниками – такие возки зовутся двуколками. Правила матушка сама, и достаточно ловко. Правда, возле голов упряжных страфов двигался верхом слуга, придерживал тонкий страховочный ремень и присматривал, чтобы кто из людей ненароком не оказался на пути возка и не пострадал.

Пастух тоскливо глядел упряжке вслед: хороши птицы… Вздохнул, предложил хозяйке прогуляться верхом, поскольку взял в постой вороного, породного, а забрать его должны только к ночи, как и тройку тягловых рыжих. Марница отказалась. Спросила полушутливо, не сдают ли и комнаты в её доме, пытаясь увеличить доход. Мужик помялся, виновато потупился и признал: дважды пускали слуг, состоявших при птицах. Но никак не в дом. Сараи добротны, там не холодно и сухо. А на улице оставить человека зимой, когда хлещет дождь и ночь уже задвинула засовы в ближних трактирах – разве по-людски? Марница кивнула, присела на ступеньках широкого крыльца и задумалась, глядя в тёмное небо. Сегодня оно к вечеру сделалось довольно высоким, показало сизый отлив, обещая улучшение погоды и потепление. Кое-где в прорехах туч пробовали затеплиться слабые вечерние звездочки. Припомнились южные ночи, когда звезд было много и каждая – яркая, близкая, переливчатая в потоках поднимающегося от песка горячего воздуха. Мерцают звездочки, колышутся. Ким их показывает, рисует пальцем след, соединяя в созвездия и негромко излагая очередную сказочку. У него и небо полно живых историй… Старое небо он помнит, с забытыми зверями – зайцами, белками, быками. И новое сам рисует. Как раз близ порта ар-Рагов, когда ночью не спали, а шли по пескам, выплел сказочку про вороного страфа, собирающего звездную росу. Помнится, проводнику Вагузи очень понравилось. Он слушал, постукивал пальцами по спине ящера. Потом указал тёмной крепкой рукой в небо и нарисовал свой узор, вместивший самого Вузи. Ящер танцевал во время сезона дождей. Вагузи улыбнулся, провел ладонью от края неба и до края, отмечая сияющую реку матери вод, плачущей слезами горя и радости…

В ворота постучали, отвлекая от размышлений. Марница вздрогнула. Опустила голову, потёрла затекшую шею. Глупо пялиться в небо, затянутое облаками. Перед весной звезд почти не удается рассмотреть. На севере Горнивы так и говорят: не расцвели ещё. Вот начнется месяц прель, выглянут цветки земной зелени – и небо порадуется, отзовётся…

Пастух торопливо миновал двор, зевая и натягивая попавшийся под руку плащ.

– За вороным пришли, – предположил он. – Сказывали: к ночи понадобится, велели приготовить в дорогу.

Марница кивнула. Собралась было встать и уйти в дом, но осталась из любопытства. Интересно ведь глянуть, кто выложил самое малое четыре сотни за вороного – и ставит его на чужой двор, пусть и временно. Обычно таких птиц от себя надолго не отпускают, понимая их цену. Да и привязываются, ведь вороные склонны служить одному хозяину, их даже курьерам в землях ар-Бахта выдают, стараясь не менять без надобности…

За птицами пришли неразговорчивые мрачные люди, больше похожие на наёмников, чем на слуг. Молча отсчитали деньги за постой, молча осмотрели лапы страфов – а как иначе? Первейшее правило, береги ноги, доедешь до места быстро и удачно. Рыжих стали грузить заказанным заранее кормом, засыпая прямо во вьючные сумы и проверяя качество. Опять же толково, рубленая сырая зелень пополам с зерном весной для страфа – лакомство. Вот только всякий вороватый пастух норовит подсунуть старые запасы со дна осенних ям, где зелень уже несвежа и даже гниловата. Глупо платить за такую серебром…

Когда в раскрытые ворота вошёл ещё один человек, Марница и не углядела. Вздрогнула и обернулась, ощутив взгляд. Испуганно онемела, вцепилась вспотевшими руками в колени. Человек был рослым, достаточно светловолосым. Кареглазым, если рискнуть поверить себе в столь поздних сумерках. Глядел на неё тепло, неотрывно и чуть-чуть, одними уголками губ, улыбался. В руках держал – немыслимое по весне дело – букет лесных цветов… Пойди их набери среди дождя, по холоду… Весь день пробегаешь, по одному дергая. Если ты не лесовик.

На прежнего Кима человек был похож так же мало, как и бурый зверь, одаренный пояском.

Стало до озноба страшно. Неужели надо второй раз узнать и не ошибиться? Да что же это за сказочка, прямо бесконечная. Красивый молодец, статный. И цветы хороши…

– Маренька, – тихим низким голосом молвил гость. Улыбнулся и присел на корточки у крыльца, в полушаге. – Маря… Вот и добрался я домой.

Голос был иным, верить в его звучание не хотелось, душа болела, но не отзывалась, а глазам чужак вроде – нравился… Да только глазам Марница и прежде много раз верила, пока не усвоила, что у бабы они слепые: не то примечают, что позже оказывается важным. Рост да стать. Разве они Фоську свели с мужем? Впрочем, уши бабьи и того хуже, шепни ласковое слово – душа и отзовется, потянется за обманом…

Чужак поднялся в рост, обернулся к слугам, застегивающим вьючные сумы. Чуть поклонился, скорее отмечая желание заговорить, чем выказывая приязнь. Выбрал взглядом рослого мужчину, который держал повод вороного.

– Окажи услугу, мил человек. Негоже мне входить в дом, не известив родителей моей невесты. Ты уж шепни словечко княжеским слугам. Хоть и вечер поздний, а надо нам туда идти, пусть ждут.

Говорил он вроде бы по делу и складно, но Марница всё больше замыкалась в себе и даже удивлялась своему упрямому несогласию с каждым словом. И голову не так наклонил, и улыбается слишком уж сладко, и молчит-то иначе, и…

– Ну-ка скажи, что такое малина, – буркнула Марница.

– Ягода, – гость даже нахмурился. – Маря, да что с тобой? Или я зря сюда шёл?

Чувствуя себя страфом, упершимся обеими лапами от избытка норова, как и сетовала мать, Марница всё же тряхнула головой и задала новый вопрос.

– Покажи мне звезду, которую сам назвал глазом страфа.

Мужчина с долей насмешки прищурился, глянул в тёмное небо, ровное, затянутое облаками. Чуть помедлил и указал точку над горизонтом. Вот уж правда: пальцем в небо… Каков вопрос, таков и ответ. Проверяй, Маря, есть ли звезда за тучей! Шутка чужака немного примирила с ним. Хорошо ведь пошутил, и без злости, и с подначкой. Голова загудела, умные мысли попрятались, а глупые вылезли, как поганки после теплого летнего дождика. Да что ж у него спросить-то? И как теперь сомневаться, как требовать ответов?

Кто ещё мог явиться среди ночи на двор с цветами, назваться женихом? И чего ей, непутёвой, еще надобно? Краше прежнего мужик стал, даже мама такого примет охотно…

По улице звонко затопали страфы, несколько. Зазвенел бубенчик. Марница оглянулась, охотно отворачиваясь от сомнительного, выглядящего незнакомо «Кима». Мамина двуколка резво вкатилась во двор, на сей раз правил сам князь. Остановил страфов, заинтересованно подпёр ладонью подбородок.

– Моня, вот за что тебя ценю: скучать не даёшь. Что, этот нравится тебе? Так вот сразу, в один вечер – сговариваемся и с глаз долой?

– Негоже входить в дом невесты, не сказавшись родителям… – завёл уже знакомую речь молодец, кланяясь князю с должным уважением.

– Говорила же, стерпится-слюбится, – расцвела улыбкой Купава.

Марница зажмурилась. Возникло ощущение, что пили она сегодня за ужином что-то такое… крепкое. На чем был настоян взвар трав, Фоська отказалась ответить. Росло подозрение, что целиком и полностью – на сочном бражнике, да еще с пыльцой…

– Позвольте, достойный брэми, – торопил время гость, норовя стать хозяином в доме, – поклониться и слово молвить.

Марница ощутила, что ей в руки всовывают букет лесных цветов. Сделалось очевидно: пора возражать. Только – против чего?

– Папа…

– Какой вечер! – восхитился князь. – Первый раз назвала папой, а то все «батюшка», и с эдакой подначкой, так и хочется в ответ кнутом – да по заднице.

– Чашна, свет мой, да что же это ты говоришь, ведь при гостях, – смутилась Купава.

– Так он в семью лезет нахрапом, пусть привыкает, – упёрся князь. – Я же его терплю на этом дворе. И Монька вон – терпит. Моня, ты чего, кислого объелась? Или сплюнь, или уж скажи хоть что толковое. Не сиди, как на похоронах. Пока, вроде, никто не умер. Ты как, без ножей сегодня? Мирно настроена?

Марница сердито столкнула букет на ступеньки и оглядела двор.

Слуги, пришедшие за своими птицами, глазеют, ослабив повод. Чужие страфы переминаются и шипят на рыжих княжеских. Свой пастух непорядком возле стойл не интересуется. Он любуется зрелищем сговора, пристроившись повыше, на чердачной лесенке, на случай осложнений: удобно и вверх забраться, и вниз спуститься, да и вилы под рукой. У ворот уже невесть откуда набралась толпа – и среди ночи вести в столице распространяются ходко. Пацаны целой стайкой взобрались на забор, мужики степенно стоят полукругом, два толстобоких деревенских бигля волочат брошенные хозяйской рукой веревки: пробрались за ворота и пробуют нахально щипать сено, не для них заготовленное. Расторопная соседка расстаралась, бежит с парой зажженных масляных светильничков, чтобы всем было удобнее глядеть. Девки хихикают, батюшкины наёмники лыбятся во весь рот и соображают: пора ли ловить биглей, или лучше пока брэми Чашне на глаза не лезть? Ну вот, теперь держись, Маря: самой злостной на всю улицу сплетнице, сдавшей за последние два года, подслеповатой и глуховатой, на ухо начали громко пересказывать подробности для дальнейшего распространения. То есть – сговор по всей форме… Потом и не отказаться, толпа всё видела и слышала.

– Позвольте мне… – в третий раз начал говорить молодец, в которого всё сильнее хотелось бросить ножик.

Один-то при себе, за голенищем сапога, – Марница пощупала рукоять и усмехнулась. Чем этот рослый красавчик доказал, что он – Ким? Тем, что явился, когда ждали и назвал малину ягодой. Невеликое дело. Цветов при должном усердии любой способен нарвать, всё же не можвель на дворе, весна дышит… Марница прищурилась, рассматривая гостя внимательнее. Уж так он одет опрятно! Даже, скорее, богато. И пояс не тот, ярким чем-то шит, крикливо и несуразно.

– Не годится, – вслух определила сомнения Марница.

Князь с явным удовольствием хлопнул себя по бедру. Ведь приехал спешно, – запоздало сообразила Марница, – рассчитывая на потеху, и теперь ждал её куда более, чем мирного сговора. Гость дрогнул и обернулся. Княгиня всплеснула руками и потянула из рукава платочек. Рыжие в упряжке ощутили слабину повода и налегли, продвинулись на шаг, в два горла зашипели на чужих страфов.

Толпа у ворот заволновалась. Из задних рядов на свет бесцеремонно пробивался кто-то, и делал это весьма успешно. Так, что теперь все глядели именно на него. Ростом не особо крупного, но очень широкого, бурого и заросшего до глаз.

Не останавливаясь, новый гость прошагал через ворота, прямиком к крыльцу. Зыркнул мелкими тёмными глазами на «жениха», бурый мех на лице чуть шевельнулся.

– И какого, вежливо говоря, гнилого дупла этот дятел делает в моём малиннике? – басом прогудел гость. Обернулся к Марнице, хохочущей, опустив лицо в ладони. – Маря, что ты вытворяешь среди ночи? Это ж ни в сказке сказать, ни в яви понять!

– Я же знал, – возрадовался князь, – меньше двух мужиков на сговоре моей дочки не может быть никак! Купа, ты на какого ставишь?

– Они что, будут ещё и драться? – ужаснулась княгиня, обнимая мужа и ныряя ему под руку.

– Было бы с кем, – отмахнулся новый гость. Прихватил «жениха» за шиворот, приобнял до стонущего выдоха и повёл к воротам, бормоча под нос: – Иди-иди, не лезь на чужую полянку, не по тебе она, я и людям твоим сказывал. Которые взялись цветы целой толпой драть в лесу.

– Моня, – по возможности серьезно и строго сказал Чашна, хотя смех гнул его. – Моня, что сына шаара Тадхи выставили, то мне понятно. Но и меховой мужик ничуть не похож на жениха, какого мне описывал ар Сорг. Может, пояснишь, откуда взялся? Или мы чуток погодим, ночь впереди длинная, глядишь, ещё кто подтянется.

Бурый заросший тип басовито рыкнул, нехорошо прищурился на толпу у ворот. Народ слегка подался, посторонился. Даже бигли замерли с клоками сена на мягких губах, испуганно поджали короткие толстые хвосты и затопали со двора на задних лапах, горбясь и помогая себе передними, но прихваченного в охапку сена не отпуская… Мужик глянул на взятых в постой страфов и дернул подбородком в сторону ворот. Птицы понятливо вздохнули и двинулись по указанному направлению. Хмурые слуги – тоже…

– Эк тебя слушаются, – одобрил князь.

– Да зверьё-то, оно с понятием, – усмехнулся бурый. – За людей не поручусь. Если кто ещё в ночь на двор сунется, ума у него точно нет. Маря, ну что ты сидишь? Я зверски хочу есть. Понимаешь? Зверски. Если ты на стол собрать не в состоянии, какой был смысл в жёны набиваться? Ел бы у деда малину от пуза да рыбку в бочагах ловил… благодать. – Он всем телом обернулся к князю. – Однако ж поздно жаловаться. Поясок ваша дочка мне повязала, я и явился, как на поводке. Не могу без неё, значит. Иначе б не пришёл. Так что поселюсь я тут, как дела нынешние закончу, походные, дающие работу ногам. Звать меня можно Кимом, хотя, помнится, полное имя должно быть подлиньше. Кимор, вроде бы. Ну, поскольку повзрослел я, ныне скорее беру родня, чем зайцу, мёд я люблю. Значит, со временем примусь бортничать, непременно.

– А по всем правилам девку спросить у батюшки? – рискнули потребовать продолжения зрелища из темноты за воротами: светильники соседка унесла.

Бурый оглянулся, кивнул, неторопливо прошёл к воротам и захлопнул сперва одну створку, затем и вторую. Коротким пальцем тыча в каждого, пересчитал пацанов на заборе. Те притихли и вжали головы в плечи. Новый хозяин подворья усмехнулся.

– Сказки утром буду сказывать. Если накормят сытно, то длинные и веселые. Покуда кыш, воробьи!

Когда бурый оглянулся в сторону крыльца, Марницы на пороге уже не было видно: убежала, как и велено, собирать ужин. Князь, вполне довольный тем, что нашёлся человек, способный решительно распоряжаться ничуть не возражающей дочкой, спрыгнул из двуколки и подал руку жене. Фоська, наблюдавшая всё зрелище через окошко, закрыла ставни и тоже заспешила на кухню, зевая и посмеиваясь. Купава усердно мяла платочек и вздыхала, шагая к крыльцу. Пастух распрягал рыжих, угадав желание князя заночевать в гостях. И точно: управляющий бодрым скоком пронесся до люка подпола, поддел, ловко сунулся и добыл кувшин бражной настойки. Оглянулся на нового хозяина, запирающего ворота перекладиной.

– Тросны теперь вам подавать, брэми?

– Маре, – буркнул бурый. – Ничего тут не меняется. До осени, по крайней мере. Садом-огородом твоя жена занимается? – Дождался кивка и продолжил: – вот к ней дело есть. Малинник надо развести, яблонь толковых насадить и медуницы наилучшей. Ростки я дам, с вас место надобно и уход.

– Подворье позади нашего прикупить можно, – прикинул управляющий. – Если мало, слева соседей подвинуть, непутёвые они. Без обиды их переселим, денежками да волей князя.

– Двигай, – одобрил бурый. – Я простор люблю. Да и пчёлы…

– Уж вразумите: это что ещё за невидаль? – удивился управляющий, охотно передавая тяжеленный кувшин с настойкой и повторно ныряя в холод погреба за закуской.

– Забылись пчёлы, стали невидалью, вернутся былью, – пообещал хозяин. – Мёд надо восстановить. Польза в нём для здоровья и удовольствие немалое. Чего более, и не скажу. Ну, идём. Буду по правилам слова говорить, Марьку в жёны просить. Интересно я перелинял, вроде – повзрослел, что ли? Пока сам не соображу. И чего упирался, куда глядел, когда Маря вон – под боком имелась… Надо было на весну свадьбу-то двигать. А не на осень.

За столом уже сидел на почётном месте князь, весело щурился и наблюдал переполох в дочкином хозяйстве. Ни слова не возразил, когда бурый прихватил Марницу под руку и уволок в коридор, плотно прикрыл дверь. Глянул пристально, и Марнице показалось: глаза у него помельче стали, а взгляд – потяжелее. Весь иной, неловко такого назвать зайцем… Привыкать к облику заново придется. Хотя душе спокойно, и никаких нелепых сомнений в ней нет. Ким вернулся иным – да только разве зайцы в лесу хозяева? Это пока лукавые лесовики плетут детские сказочки, они на длинноухих похожи… Большая рука сгребла за плечи, прижала плотнее.

– Маря, давай сразу уговоримся, – буркнул Ким, смиряя свой новый голос, низкий и басовитый. – Что мое – то мое. Замечу, что не на меня глядишь, озверею. Озверею – в лес развернусь и уйду. Молча. Шкура бурая, она очень даже ловко на плечи ложится, Маря. Да вот – слезает трудно. Утром постригусь, усы заведу плетеные, как у Ларны. На человека чуток поболее похож стану. Годится тебе такой мужик?

Марница кротко кивнула, прижимаясь плотнее к новому Киму, торопливо гладя плечо и пытаясь сообразить, как же он есть-то будет с такой дикой бородищей? Кроме глаз на лице ничего и нет незаросшего… В лохматости пропал, сгинул, даже след внешности прежнего пастушка, разве глаза его, чуть лукавые и добрые…

– Ты сказки плести не разучился? – уточнила Марница, хотя ответ уже ничего не менял. Потянулась обнять. – Вот всех устрою и приду проверять.

– Я новых много усвоил, из канвы потянул, – отозвался Ким. – Пошли. Буду сказывать, что следует – но никак не сказки… Твой отец ждёт. А глупости из головы выбрось. Придёт она среди ночи! Ты князю дочка, твое дело честь беречь и меня в озверение не вводить. Так что не липни, сама оттянула свадьбу на осень.

– Раньше тебе и то казалось рановато, – довольно хихикнула Марница.

– Раньше я из лесу явился сестре помогать, а ей, девке глупой, было шестнадцать лет. Теперь вот у меня иная тропка до опушки легла и проводник иной, – вздохнул Ким. – Лес сказок, Маря, потому и безвременный, что каждый в нём черпает то, что готов принять. Я сам зачерпнул, когда в песках змея заломал. И ты добавила, поясок повязывая. Пошли.

– А где теперь Тинка – знаешь?

– Почему бы и не знать? На галере. Носом хлюпает, Ларна её утешает, плывут они. Скоро в Усени пристанут и сюда, может статься, направятся. Тогда к началу преля подоспеют. Десять дней, – заинтересованно буркнул Ким. – Успею ягодник разбить. Да и берлогу надо осмотреть, под себя переделать.

– Берлогу? – хихикнула Марница, открывая дверь.

– Все беры живут в берлогах, – обстоятельно согласился Ким. Сел за стол и глянул на князя. – Так что, сложно говорить, по правилам, или так сойдемся? Всё одно её не упущу.

Глава девятая.

Тингали. Узор для воров

Мой сон, в котором умирал выр, привёл к странным последствиям: я не расставалась с палкой Вузи от рассвета и до заката, упражняясь с удивительным для себя самой упрямством. Полагаю, те же размышления вынудили Ларну задавать гребцам быстрый ритм и не делать ни единой лишней остановки в портах, зато всякий раз выкликать выров дозора и просить тянуть канаты хоть день. Думаю, ни одна галера, никогда, не имела хода, подобного по скорости нашему.

Мы едва успели глянуть на острый мыс, обозначающий во всех лоциях окончание широкого канала меж землями Арагжи и краем ар-Нашра – и сменные выры вновь натянули канат. Галера направила свой нос на север, и с каждым днем погода всё более походила на обычную для родных мест, предвесеннюю. Пронизывал холодный ветер, дождь срывался из хмурых туч… И вместе с ветром и шёпотом капель по воде наползала болезненная, зыбкая раздвоенность.

Всё моё тело ныло, но ещё сильнее болела душа: сомнения превращали её пространство в такое же рябое и мутное зеркало, как водная гладь, иссеченная всплесками капель. Это не волны, море спокойно… но и покоя в нем нет. Словно нечто надорвалось и не желало вставать на прежнее место, расправляться и проясняться. Чтобы хоть как-то изгнать смятение, палка Вузи очень и очень хороша. Так мне казалось и в первый день, и во второй, и даже в третий от памятного сна. Я уставала до полуобморочного состояния и задрёмывала прежде, чем успевала порадоваться: сегодня опять обойдётся. Не провалюсь в тьму неявленного и не станет она меня душить и топить, забивая горло и лишая даже права на крик о помощи…

Теперь уже третий день сезона ангра, люди на веслах стоном стонут – и смотрят на Ларну со смесью уважения и раздражения. Путь от Усени до порта ар-Шархов галера одолела за восемнадцать дней, да при попутном ветре… И это считается очень и очень быстрым ходом, не зря Малёк гордится своим первым в жизни опытом капитанства. Но обратно мы неслись так, что и в сказке не сказать…

Конечно, от столицы ар-Рагов до Усени поближе, да и течения тут удачны, Ларна рассказывал. Но в десять дней от порта южан и до Ценнхи еще, вроде бы, ни один корабль не добирался. Ронга по осени, первый и единственный раз в своей жизни хлебнув чёрной тагги для неутомимости, умудрился в семь дней доставить в столицу тросн от хранителя своего замка. Тогда как раз Шром пришёл во дворец, и Ларна смял кланда, тогда решалось многое и было очень важно понять, кто готов поддержать род ар-Бахта и насколько. Оказывается, ар-Раги отослали Шрону, ещё не избранному златоусым, послание. Подтвердили свое полное согласие с любыми его действиями и предложили распоряжаться казной семьи… Ронга сгоряча о том проговорился, когда Ларна доставал паразитов из-под панциря больного выра, а два стража горестно вздыхали: мол, кто хоть раз чёрной тагги отведал, тот навек пропал… Ронга не пропал. Ему и без тагги на свете жить нескучно. Наверное, у него и спина не болела бы от занятий с палкой…

Я доела завтрак, не ощущая его вкуса. Упрямо сгребла палку и побрела на облюбованное место, поближе к носу галеры, где и просторно, и моего лица гребцам не видать. Зачем им знать, что я от своего упрямства порой плачу?

– Тингали, пора тебе поджимать хвост, – рявкнул Ларна, вставая со скамьи и давая знак к прекращению гребли. – Иначе он просто отвалится. И руки тоже. И коса… Хватит себя выматывать, сядь.

– Я должна…

– Слушаться капитана на галере. Тинка, меня пугает твоя мрачная сосредоточенность. Ну-ка дай пощупать лоб. Да-а, подкосил тебя юг, – задумчиво предположил Ларна. – Ведь знобит… Отдыхай.

– Я сегодня ещё…

– Тингали, знаешь ли ты, – зычно, для всех, уточнил Ларна, развлекая гребцов, – почему люди не жалуются, хотя я требую вращать вёсла быстрее, чем они могут?

Само собой, я не знала. Люди, только-только отдышавшиеся и разогнувшие спины, тоже не догадывались, шумно требовали пояснений и предлагали ответы. Мол, до полусмерти боимся Ларну, а ещё того сильнее страшимся юга, от песчаной бури улепетываем, вдруг она нас и на воде достанет? Да и южный ливень с ней на пару – не ясно, что страшнее… Кричали наперебой. Смелись, словно и не устали вовсе. Не боятся они Ларну. Они уважают его и себя – тоже. Они стали с этим капитаном настоящей командой, я вижу и нитки… Нет, не надо про нитки, и так мутит. Лучше ещё разок повторить урок с палкой. И ещё.

Ларна перехватил оружие и одним неуловимым движением вывернул из рук, хотя я держала, как велено, а он обещал: в таком хвате палку нельзя вырвать. Другие не справятся – неумехи вроде меня, так точнее. Он же совладал и труда особого не приложил.

– Люди глядят на тебя, гребут и думают: она загнётся первой! Весло – что, мы к нему привыкли, а девка с палкой совсем ума лишилась, тьму убивая, – грустно и без насмешки вздохнул Ларна.

Бросил мою палку Мальку, не допустил возражений, подхватил меня, бессильно висящую на его руке тряпкой, поволок в трюм. Уложил, укрыл одеялом. Теперь я и сама заметила, нельзя сделалось не замечать – знобит! Да так мучительно… Значит, всё верно, я за палку цеплялась и упрямо, просто до изнеможения, повторяла урок, бессознательно спасаясь от этого злого, пробирающего до костей холода. Ларна навалил сверху второе одеяло. Хол потоптался у люка, пристально глядя на меня. Добыл из ларца травы и начал их смешивать. Как будто он умеет лечить людей!

– Я не выр! Отстань хоть ты! – Ну вот, теперь злость уже с криком прорвалась. Стало стыдно. – Хол, прости.

– Ты не выр, да, – не обиделся он. – Ты вышивальщица. Сильнее меня, гораздо, да. Я злость ощущаю, но не так остро. Я два раза нырял и рыбу ловил, дрожь в пальцах совсем прошла. Теперь вижу: ты палку брала тоже в поисках облегчения, да. Сейчас айры заварю, мха и брусничного листа. Не лекарство. Но запах добрый, правильный. Напоминание о зелени, о северном лесе. Ты все нитки памяти отдала Киму там, в пустыне. Потому и больнее тебе, нет опоры, нет полноты душевной.

Он вздохнул и убежал к повару, готовить отвар. Я виновато промолчала. Пожалуй, он прав. То, что гонит по спине озноб – оно даже не злость. Оно иное. И я опасаюсь его, прячусь от него за усталостью и болью спины, за дрожью рук, едва способных держать палку Вузи… Если бы не донимала себя уроками, руки дрожали бы точно так же – но по иной причине. То, что упрямо норовит мне влезть в голову, – оно пугает меня. До дрожи…

– Значит, ты просто придумала новый способ поджимать хвост, – усмехнулся Ларна. – Ладно же… Рассказывай.

– Нечего мне сказать!

– Покричи, пошуми, себя пожалей до слез – и начинай рассказывать, – невозмутимо предложил он. – Я дождусь. Это связано с гибелью выра в твоём сне?

– Нет!

– Уже что-то. Тогда – с боем в пустыне.

– Нет.

– А где прежняя уверенность? – насмешливо изогнул бровь этот злодей. – Тинка, меня обманывать и не пробуй, мала ещё. Значит, снова мы столкнулись с причудами канвы. Хуже: мы наблюдаем построение отношений изделия всемогущей брэми Ткущей, именуемого миром и явью, с нашей упрямой и совсем не всемогущей брэми вышивальщицей. Которая норовит взять на себя больше, чем полагается людям. Так?

Я всхлипнула и, позорно провалив очередную попытку стать взрослее и разобраться во всём без помощи, уткнулась в его руку. Сразу стало гораздо лучше. Ларна хмыкнул, сгрёб меня вместе с одеялами и прижал, уложив голову себе на плечо. Погладил по волосам. Проклятущая рябь сомнений отдалилась, приутихла. Хорошо быть котёнком, которого спасает этот бывший выродёр. Очень даже хорошо… Я вздохнула. Завозилась и прижалась щекой к его плечу ещё плотнее.

– Тингали, тебе мешают жить не твои ли нитки? Я сперва не обратил внимания, а теперь виню себя. Ким после большого шиться заново наполнял тебе душу своими сказками. Я не умею… – Ларна виновато шевельнул плечами. – Вот ты и болеешь. Как помочь при столь незнакомой болезни? Я не умею плести сказки, не мое это, понимаешь?

Он грустно улыбнулся, погладил меня по голове и замолчал, заботливо поправляя одеяло. Хол вернулся, подал чашку с отваром трав. Пахли они и впрямь лесом, родным и очень важным для меня. Пить было приятно, словно малая часть отданных Киму ниток души вернулась и на место улеглась. Ларна ещё чуток помолчал и начал негромко рассказывать. Не сказку, нет. Быль. О том, как он жил в рыбацком поселке и как вышел в море на старой рассохшейся лодке. Мы недалеко от тех мест проплыли, возле острого и узкого мыса земель ар-Нашра…

В рассказе Ларны во всю цвело лето, берега донимал зной, с юга через пролив тёк над водой и не впитывал её влажности ветер суховей. Он был горячий, он обдирал горло до хрипоты голоса. Но упрямый Ларна, тогда – пацан и неумеха, вышел в море. Хотя все прочие остались по домам: погода такова, что рыбы у поверхности нет. А он купался, нырял, смотрел на небо и солнце из глубины, и казались они перламутровыми, колышущимися, сказочными.

Он до того увлекся, что не заметил, как в считанные мгновения небо заволокло пеленой облаков. Ветер сменился, задул с севера – и такое началось… Я покосилась на люк трюма: глаза Хола видны у края проёма, на досках лежит тень и выдаёт положение Малька, сидящего совсем рядом, чтобы ни слова не упустить. Тихо на палубе так, что нет смысла сомневаться, все слушают капитана. Оказывается, он умеет и истории выплетать – зря сетовал, что не его это дело…

– Тогда я впервые попал в большой шторм, – задумчиво и почти мечтательно вздохнул Ларна. – Восход был цвета крови растерзанного бигля, тучи казались клочьями его меха, заляпанного той же кровью… Жуть скручивала от одного взгляда, Тинка. Море во все стороны ровное, пустое, и я на своей лодке, которая и в безветрие набирает воду через щели. Один на всём свете, и тишина нерушимая. Глянешь в воду – там отражается твоя перекошенная рожа. Словно оба мира сошлись, тут ты ещё жив, а внизу – в опрокинутом зеркале вод – тебе, покойничку, уже всё едино, там дуракам самое место.

Он усмехнулся, погладил свои длинные усы. Пропустил меж пальцами, ощупал подвески – знак ар-Бахта и золотые иголки. Тишина сделалась невыносимой, мы все уже с головой увязли в его истории и нас трепал страх ожидания шторма. Глупо – ведь вот он, Ларна, выжил, сидит рядом.

– И дальше? – не выдержала я. – Мне уже жутко. Одной на всем свете да перед лицом бури.

– Дальше… – он снова улыбнулся. – Тинка, меня, может статься, тогда и переломило, перевернуло в нынешнего Ларну. Смотрел я на отражение в воде. Смотрел… Нагнулся, оно потемнело, смазалось рябью первого предштормового ветерка. Словно бы утонуло. И страх мой весь, сколь его есть, тоже ушёл на дно. Ну, не вернусь я на берег, что изменится в мире? Ничего. А если сдамся и примусь труса праздновать, тогда очень даже изменится! Весь мой мир рухнет. – Ларна прищурился и хмыкнул. – Я был глупый и азартный, как малолетний выр. В тучах блестели синими окнами чистого неба глаза моего бога. И я сказал ему: что ты вытворяешь? Весь рассвет в крови, безобразие. Я сказал: ты устраиваешь шторм просто для уборки в доме, ведь так?

– Он ответил?

– Делать ему больше нечего, как трепаться с пацаньём, – рассмеялся Ларна. – Взял бадейку у себя там, в тучах, и ка-ак ливанул вниз! Да с размаху… Я видел, стена дождя шла с севера, тёмная, сплошная. Сперва ветер ударил и смял тряпку старого паруса, хоть я и убрал его, плотно подвязал. После сразу ливень окатил и утопил… Нет, он со мной не разговаривал. Я не склонен верить в болтливых богов. Но мужик он толковый: на берег вышвырнул, пожалел. Сколько вспоминаю тот шторм, столько удивляюсь. Меня должно было унести невесть куда, в Арагжу и далее на юг! Но выбросило на камни у самого родного поселка. Чудо…

Он подмигнул, на палубе дружно вздохнули, зашевелились. Ларна прислушался, хмыкнул и громко сообщил команде:

– Лодыри и сплетники! Гребли бы вы ушами, мы бы втрое быстрее добрались до столицы. У вас уши никогда не устают, ведь так?

– Что, опять на весла? – без малейшей надежды на лучшее уточнил Малёк.

– Нет, что вы, отдыхайте. Вот-вот приплывут выры из портовой стражи, слезно попросим дотянуть нас, немощных, до причала. – Ларна усмехнулся. – Вы уж сами решите, кому плакать-то.

Гребцы возмущенно затопали, рассаживаясь по лавкам. Малёк ушел на корму и сел там, взялся отстукивать небыстрый и удобный для гребли ритм. Чуть позже Хол плеснул, уходя в воду. Видимо, решил нам помочь и взялся тянуть ходовой канат. Он хоть и некрупный выр, но тяговит и неутомим.

– Всех я разогнал, – гордо отметил Ларна. – Давай, Тинка, рассказывай толком: что на тебя нашло? Иначе выброшу палку Вузи за борт, и пусть этот ящер творит великое чудо: выносит её волной к берегу в нужном месте…

Я невольно хихикнула, плотнее закуталась в одеяло и стала говорить. А как дальше молчать? Он ведь рассказал то, что, пожалуй, раньше никому не доверял. Про своего синеглазого бога и его чудо… Про свой страх и победу над ним. И про одиночество человека в море. Значит, сейчас моя очередь сдирать шкуру и говорить без утайки. Путь это и больно, и непонятно, и сомнений больше, чем понимания.

Я начала с самого начала. С того, как отдала Киму нитки души, и они в канву заново легли, ведь и мой труд был в том, что явился лес. Может, не труд даже – память и свет души, сокровище ушедшего детства, отданное сразу и без сожаления по просьбе брата. Впиталось оно в канву, помогло Киму. И там прижилось. Только связь не сразу иссякла между мной и отданными нитями, частью моей же души, порванной надвое без жалости… Меня тоже подтянуло немного поближе к канве, а потом вроде… оттолкнуло? Теперь иногда случается жутковатое, если разрешить себе признать это и перестать прятаться.

– Понимаешь, страшно мне, – всхлипнула я. – Мир будто вдруг удаляется. И тогда я на него гляжу как бы со стороны, и он весь нитками вышит, да по канве. Не живой, а узорный. Как в таком ну… хотя бы дышать? Жуть берёт. Море кругом, я в нём всегда видела красоту и радость, а теперь только нитки. Стежки, намётку, замысел узора и исполнение…

– Стежки и наметку, – задумался Ларна. – Пройдёт. Я не шью и в нитках ни капли не умён. Зато я соображаю в бою, в оружии и прочем всяком. Когда боец долго чему-то учится, он достигает такого особого уровня… Мой наставник звал его порогом дураков. Как объяснить? Представь: всё у тебя гладко, ты уже как будто сильнее всех и постиг всё насквозь. Вдруг спотыкаешься о тот порог – и ты никто! Тебя любой пацан может прирезать.

– Прямо – любой…

– Преувеличиваю. – Не оспорил сомнений Ларна. – Но не сильно. Ум знает, как надо. Руки знают, ноги тоже. Тело вроде привыкло и успевает, оружие знакомо и понятно. Но вместе навыки не склеиваются. То есть вот сейчас они при мне, а стоит хоть на миг задуматься… и хоть плачь! – Он покосился на меня. – Не хмыкай, у меня, что ли, научилась? Лучше посочувствуй… нам обоим. Пока вложенное в голову и данное наитием не сольются, не одолеть тебе порога дураков. Перед ним ты ученик, за ним – мастер. Я больше скажу, Тинка. Такой порог не один… Время от времени выясняешь: вот и новый лёг тебе под ноги, опять надо или сдаться, или перемогать себя и лезть выше.

– И что делать, чтобы выше залезть?

– Тебе сейчас? Ничего! Отдыхать и радоваться жизни. Ты уже освоила все уроки. Теперь дай время опыту и привычке сделать твоё шитье не оружием и не работой, а просто частью тебя. Как мой топор – часть Ларны. Когда я одолел самый свой трудный, пожалуй, порог дураков, сразу заказал к нему чехол. Прежде-то таскал напоказ, с голым лезвием. Мастер, Тинка, как я с тех пор полагаю, знает не только как убить. Это всё глупости и детская блажь – как… Мастер знает, кого стоит рубить. А кого – нет.

Он замолчал, я тоже. Ничего себе порог дураков… Даже озноб отступил. Люк, освещённый ярким солнцем, казался сшитым из южных тонких ниток. Ну и пусть. Подумаешь! И море нитяное, тоже переживу. Зато Ларна настоящий. Это я знаю без сомнений.

– И давно ты заказал чехол?

– За месяц до того, как угодил в подвалы под замком выров Синги, – отозвался он без запинки. – Да, год с небольшим назад, ты верно хмуришь лоб… Я почти стал мастером, когда отказался убить Шрона, потому что он был слаб и болен, а на моей стороне не имелось правды. Но по-настоящему я шагнул вперёд позже, когда встретил Шрома и увидел в нём своего брата. Ты быстрее перешагнёшь порог дураков. Ты уже всё что надо, видишь. Просто тебе тяжело нести бремя ответственности за шитье. Но – придется, смирись. Тебе надо всего лишь понять своё место в мире.

– Ничего себе «всего лишь»!

– Я не лгу тебе, не упрощаю и не делаю вид, что уверен в своих словах. Просто говорю то, что думаю. Ты не ровня Пряхе и Ткущей. Они не люди, они на наш мир глядят со стороны. Ты человек и жить должна, как люди живут. Если возьмёшь на себя больше положенного, вышвырнет тебя невесть куда. Примерно так вышвырнуло Вагузи, – задумчиво продолжил Ларна. – Подумай, нужна ли тебе его участь – безвременная?

Я торопливо замотала головой. Вот ещё! Ким по своему лесу страдает, надвое рвётся. Я же тут сразу прижилась, в большом мире. Он мне куда как роднее Безвременного леса. Да, тут нищим не подают, а сами они вовсе не слепы и не убоги. Тут обижают детей, завидуют соседям и предают друзей. И всё же я хочу жить здесь. Потому что здесь, среди всего этого безобразия, рождаются и вырастают лучшие – такие как Ларна, Марница, Шром или Хол… Не желаю я смотреть на них со стороны, как на часть узора, на его самый удачный изгиб или цветок…

– Брэми капитан, слёзно просим, – обманчиво плаксивым голоском вывел Малёк, давясь от смеха.

Ларна оживился: помощник давно не решался с ним спорить или хотя бы шалить. Может, и он одолел свой порог дураков и научился новому? Я вопросительно глянула на Ларну, тот подмигнул, уложил меня поудобнее, снова поправил одеяло и шагнул к люку.

– Что, мне одному грести или ходовой канат тянуть? – рявкнул он.

– Хотя бы выйти на палубу и глянуть на порт, – смиренно вздохнул Малёк. – Прибыли, как мне кажется. Но без вас нам точно этого никак не узнать. Вдруг прикажете поворачивать и ещё куда нестись сломя голову?

Ларна выглянул из люка, кивнул, приветствуя стража порта, уже взбегающего по веревочной лестнице на борт. Выр был знакомый, он ничего не спросил о цели посещения, сразу сам указал место у почётного причала для боевых кораблей и посоветовал «во все лапы» нестись во дворец. Потому что третий день длятся праздники, пусть и не столь пышные, как исходно намечалось. Ар Шрон от непрерывного присутствия на торжествах пересох и устал, к закату уплывёт в особняк ар-Рафтов, а это далеко от города, придётся туда полдня добираться на вёслах.

– Тинка, ты лежишь при смерти или с нами, во все лапы – к Шрону? – уточнил Ларна.

– При смерти, но во все лапы, – сварливо согласилась я на оба предложения.

Вздохнула, с сомнением стряхивая одеяло. Озноб не ушёл, но и не прибавился, не от болезни тела он происходит, от душевных терзаний. Значит, лежать нет смысла, под одеялом не отогреюсь. Возле Ларны я скорее выздоровею, а встретив Шрона и вовсе поправлюсь сразу. Он мне родной дедушка, ничем не хуже Сомры. Даже лучше. Он здесь. В этом мире, в обычной моей жизни.

– Вот я чего не понимаю, – пожаловалась я, выбираясь на палубу. – Дела мои таковы, что, как ни крути, иному никому их и не передать. По силам ли, нет, для людей или для кого ещё они впору – всё равно мне их делать. Так что тогда определяет моё место в мире?

– Как тебе сказать, – Ларна снова веселился и щурился от смеха. – Представь, что тебе надо прыгнуть вон с той скалы в море. Это твое дело, трудное и важное. А твоё место в мире… Если ты определила его неверно, прыгать станешь с тяжеленным камнем на шее. Результат вполне даже понятен. Дело исполнишь, но сама – в лепешку…

– Почему? – я уже сбежала по сходням и замерла на полушаге, чуть не споткнулась и не рухнула в воду.

– Ты норовишь всё сделать сама и ответить за всех без их участия, – вздохнул Ларна, подхватывая меня и ставя на надежный причал. Нет качки. Благодать… Ларна продолжил, не давая мне отвлечься: – Шром попросил у тебя пояс, получил и нырнул. Всё удачно. Но ты ходишь с камнем своей вины на шее уже который месяц. Ах! Он может погибнуть из-за моего пояса… Ах! Я во всём виновата, я одна…

Ларна сказал последние слова намеренно тонким голосом, изображая меня, и даже довольно ловко повторил мое движение – как рука перебрасывает косу со спины на плечо… Малёк рассмеялся, Хол булькнул, да и я хихикнула, не сдержалась. Стало чуть легче на душе. Словно камень и правда там был, но упал и утонул – без меня, что особенно приятно. Ларна велел Мальку ждать указаний, Холу разрешил нырнуть и поговорить с местными лоцманами. Меня же подгрёб под руку и повёл через порт, где всем тесно, одному ему есть просторная дорожка – узнают и вежливо уступают. Иногда по привычке называют ар-клари: помнят его недолгое пребывание в этом звании.

Лица улыбчивые, на мостовых ни пылинки, на оградах – цветы и ленты, народ одет наряднее обычного. Несколько раз нас поздравили с сезоном ангра и вырьими именинами, дважды – с днем веселого ара, ещё с началом «энтой буйной гулянки, которая всем по сердцу». Мы в ответ тоже улыбались и поздравляли. Иногда с сезоном ангра, но порой Ларна входил во вкус и чудил. Зычно сообщал, что празднуют его прибытие в порт, раннюю весну и ещё невесть что. Я улыбалась и шла молча, как подобает милой воспитанной брэми.

В зелёном городе – а мы шли короткой дорогой, через рыбацкую слободу – гудели куда дружнее и шумнее, чем даже в порту. Здесь с осени жили выры-загонщики, потому имя праздника выучили правильно и все. Пили пиво и таггу, причём не первый день и, как мне кажется, некоторые уже путали кружки, не ощущая разницы во вкусе и запахе содержимого…

Красный город праздновал более организованно, но далеко не так искренне. Зато тут оказалось посвободнее на улицах. И потише. Рыночная площадь, к моему изумлению, пустовала. Прилавки убрали, явно на время и ради больших гуляний. Но теперь, в середине дня, эти самые гуляния ещё не начались. На всю гулкую безлюдную площадь имелось лишь двое нищих, причём ни один занимался не своим обычным ремеслом, ведь просить-то не у кого. Более опрятный просто сидел на скамейке у трактира и пил пиво. Зато второй… Я даже споткнулась. Неужели тот самый неслепой слепец, которому я бросила арх в шерстяную шапку? Сидит на красном камне, дремлет, и шапка у ног точно та же… Хотя на голове имеется вторая, соломенная, словно в насмешку.

– Ни дня без работы, даже в сезон ангра? – уточнил Ларна, останавливаясь возле нищего и бросая полуарх в его шапку.

– Что желает узнать столь славный брэми за столь ничтожные деньги? – зевнул нищий, прекращая рассматривать белесыми глазами небо.

– Да ничего, собственно, – прикинул Ларна. – У Скрипа всё в порядке? Как-никак, бывший староста, ненадёжное это дело, уход с такого места. Переживаю за него.

– Было не всё в порядке, но налаживается, – отозвался нищий. – Он сюда не вернётся, в столицу. Ар Юта пригласил его в свой край. Вроде – княжеским советником. Но чего я своими слепыми глазами не видел, за то наверняка не поручусь. С праздником вас. Хорошие дни. Подают богато, да и на улицах спокойно, можно гулять хоть до утра, даже такой милой юной брэми, никто не обидит. Особенно в зелёном городе: мастеровые взялись сами порядок держать и преуспели в этом на славу.

Ларна кивнул. Порылся в кошеле и бережно отсчитал десять кархонов, серьёзно и уважительно передал нищему в руки.

– Это уже на настоящее дело, в нём прошу помощи. Встретил я в землях Арагжи пьянчужку по имени Барта, прежде он был выродёром. Рода его не ведаю, возраст… да лет пятьдесят, полагаю. Внешне по молодости был рослый крепкий северянин, моего сложения, только чуть пониже, на полпяди, наверное. Я почти уверен, что у него имеется родня в столице, в красном городе, среди состоятельных брэми. Разыскать бы ту родню, и, если люди они приятные и душевные, дать им знать, что жив Барта и навестить его можно в замке ар-Рагов.

– Вам как отчитаться о работе? – уточнил нищий, когда золото само сгинуло, растворилось в его ладони.

– Никак. Мне-то он не родной, – рассмеялся Ларна. – Просто хочу этого дурня из головы выбросить. Вот и переложил бремя на ваши плечи.

– Сделаем. Золото не бремя, поиск нам тоже не внове и не в тягость, – усмехнулся нищий. Глянул прямо на меня. – Вы, брэми Тингали, обязательно повидайте достойного ар-клари Михра. Он хранит для вас письмо от Скрипа. Собственно, я тут и сидел, чтобы сказать это. С праздником, желаю спокойно провести время в столице.

Он улыбнулся, коснулся пальцами края соломенной шляпы, защищающей лицо от неяркого весеннего солнца. Встал, сунул под локоть шерстяную шапку – и пошёл прочь. Следом, поставив кружку с недопитым пивом, двинулся второй нищий. Я только теперь и рассмотрела – рослый, хоть и худой. И палка у него чем-то на мою похожа, только подлиннее и отделана узорчатым металлом… Это что же получается? Нищие по городу с охраной ходят? Ох, снова я себя почувствовала деревенщиной, разевающей рот на столичные диковины. Приятно даже – кое-что не меняется быстро. Ларна тоже проводил нищего взглядом, задумчиво пожал плечами и снова двинулся к дворцу. Главной улицей, широкой и вовсе уж усердно и обильно украшенной. Наверное, только сейчас я поняла, каким разным может быть праздник. Одним важна его суть, другим – парадная красота, третьим – просто повод для гулянки… Наверняка находятся даже и недовольные: шумно, дела стоят, торга нет…

Мне праздник теперь – увидеть Шрона. Соскучилась я по нему. С осени успела подзабыть, как это хорошо – когда тебя ждут, узнают и гудят таким дивным сочным басом, раскрыв объятия всех шести рук:

– Тинка, наконец-то! Ох-хо, устала без вас душа, без родных моих… Высохла вся, окончательно. Дайте хоть обниму. Целы? Здоровы? Где моя отрада – Малёк? Где милый мой Хол? Куда дели Кима и Марницу? Сейчас Жафу свистну, он недалече, приедет вмиг. Вот уж кто выродёра нашего ждал, вот уж кто о Ларне вспоминал, что ни день… Странно даже, что ваша галера мимо земель ар-Нашра прошла без преград, выры хотели уволочь вас к себе в замок.

Мы сели на зелёной лужайке, у самой дворцовой стены. Так, чтобы по возможности быть в стороне от суеты затяжного праздника. Пересказали без спешки весь свой поход – через пустоши, в земли Арагжи. Выслушали ответный рассказ. Обсудили, в Горниве ли теперь Ким? И что мог означать мой сон, в точности совпавший с событиями в столице: ведь выр, оказывается, действительно погиб… Пока мы разговаривали, появился и нынешний ар-клари. Передал мне письмо от Скрипа.

– Да, курьер погиб, и убил его выр, всё в твоем сне верно, – вздохнул он. – Знаем мы теперь достаточно много о той ночи, молчуны уже разговорились. Жители ближних улиц так возмутились, что их соседи беду видели и слышали, но промолчали, бросив на всех людей тень и опозорив красный город перед зеленым, что три семьи общим решением выселили из столицы, дома их выкупили. Два трактира закрылись: в одном хозяин убит, во втором жив, но своим молчанием так виноват, что побоялся погрома и съехал, продал заведение. – Михр нахмурился. – А вот Кух как лежал без сознания, так и по сей день не в уме. Бредит, едва дышит. Твердит о хозяине, о силе не по нашим возможностям, о возвращении законного кланда, при котором он станет ар-тиалом всего известного нам мира. Горячка…

– Иногда под пытками столько не выбалтывают, сколько говорят без сознания, – задумался Ларна. Обернулся к Жафу. – Ар, я лечил вас быстро и болезненно, но вы не сочли меня злодеем. Шрон сказал, я снова могу быть чем-то полезен?

– Весьма точно, – с самым загадочным видом согласился Жаф. – Перегони галеру к нашему причалу возле особняка. Это не обсуждается, вы мои гости, и Шрон поживёт у меня, зачем ему плыть к ар-Рафтам, если Юта уже два дня, как отбыл домой?

Ларна расхохотался, хлопнул себя ладонями по бедрам и, кое-как погасив веселье, уточнил: домой, но через Сингу? Оба выра согласно и сердито дернули усами. Шрон прогудел нечто относительно молодости и горячности. Ларна подмигнул мне и предложил ставку на всё свое наличное золото: Ронга ар-Раг уже обогнал нас и вынырнул близ порта Синги…

– Им строго запрещено устраивать бой, – возмутился Жаф. – Строго! Два лучших и неущербных ни в чем, а впереди, если всё удачно свершится в отношении глубин, настоящий сезон сомга… Чьи имена мы, старые, станем называть, если эти два переросших малька всё же помнут друг другу панцири?

– Ясно, чьи, – возмущенно булькнул Шрон. – Ар-Лимы уже всех извели троснами. Ох-хо, великая тайна! Они для своего младшего, для Бугма, готовы хоть за всё золото родового замка купить место в списке почетного оглашения.

– Ар-Тадха пошли дальше, они пообещали князю Горнивы весь лес на смешных условиях, почти даром, если Чашна пропихнёт в тот же список ара Долна, – разозлился Жаф. – И это ещё мелочи! Что творят безродные, у кого нет замков, но есть крепкий молодняк…

Он поник усами, Шрон понимающе вздохнул, мы с Ларной дружно пожали плечами, ровно ничего не понимая. Ларна кашлянул, привлекая внимание выров.

– Что за список-то? Почётная встреча Шрома, явившегося из глубин в сопровождении толпы вырьих баб? Или более того, нечто вроде нашего, людского, сговора? А вот скажите мне, мудрые ары: как может происходить нерест в глубинах? Как там выжили ваши женщины? И ещё вопрос. Не пойдут ли они войной на людей, осилив всплытие? Или они без общения одичали…

Выры отмахнулись всеми руками. Жаф глянул на Шрона, тот потоптался и в смущении провел рукой по своим усам.

– Нехорошо иметь тайны от родни, вовсе нехорошо. Однако же сам я и написал закон: до сезона сомга ни слова никому не произносить, поясняя уклад жизни выров и наши особенности. Может, вам и не надо знать… Может, так оно и лучше. Нет покуда должного ответа, даже у старых. Одно скажу. Не будет военной угрозы от донных дел. Нет, не будет.

Ларна покосился на меня, подмигнул ещё веселее. Мол, чудят старые, не расстраивай их, не спрашивай то, что скоро и так узнаем. Шром-то когда всплывёт, молчать не станет. Я на пальцах высчитала: прель да травень – наша весна, потом лето… лугоцвет, марень, страдник. И сразу после – вырий сезон сомга, когда явится Шром. Можно и потерпеть. Между тем выры усердно переводили тему разговора на праздник, рассказывали наперебой, как прошли два дня и что ещё ожидается интересного в городе. Ларна их прервал.

– Шрон, не переживай, мы тебя не разлюбим и без знания вырьей тайны. Отправь курьера порезвее в Горниву, там ли Ким? Здоров ли… с ним ли Марница? Отпиши, что ждём их в замке ар-Бахта. Что на север нам пора двигаться.

– Не так напишу, ох-хо, уж прости, – вздохнул Шрон. – Ты сам посуди: меня пробовали смять, в столице убили выра. А чьим золотом мы пока что пользуемся? За чей счёт столицу отстраиваем? С кем на суше мир нам более всего важен?

– Горнива, – коротко кивнул Ларна. – Знаю. Но Чашна – мужик толковый, хоть и злее выродёра он в некоторых делах… Однако слово своё держит, он всё же жизнью обязан мне. А титулом князя – тебе.

– Пока он жив, Горнива тиха и благополучна, – мрачно согласился Шрон.

– Даже так? – нахмурился Ларна. – То есть ты не отпускаешь Кима на север?

– Ким умён, как златоусый и старый, – Жаф важно подтвердил мысль Шрона. – Мы рады, что он в Горниве должен теперь объявиться. Пусть там и остается. Нам живой князь нужен. Пусть оберегает. Конечно, пока что Кух в горячке, и все его замыслы не исполняются… Но вдруг у «хозяина» и иные исполнители есть? Мы ничуть не продвинулись в понимании: кто за убийством стоит? Ар-Лимы? Они нам, семье Нашра, всегда были близки. Но даже я скажу по совести, власть они очень любят. Прежде дружбы ставят и выше глубинного понимания чести. С Горнивой у них теперь великая вражда начнется.

– За пустоши, – понимающе кивнул Ларна.

– Именно. По суше новый путь от Горнивы к югу пока что предложен Чашной мимо земель ар-Лимов, прямиком к Шархам и Рагам. Чем не причина для заговора? Посерьёзнее места в списке почётного оглашения… – Шрон поник усами. – Трудное время. Вас рад видеть, сердца мои бьются и трепещут. Но и вам скажу: уплывайте из Усени скорее. Опасно здесь, ох-хо… Два дня отдохните и вперед, в Сингу. Там выловите негодяя Ронгу, он друг вам и послушает вас. Путь пешим ходом бежит в Горниву. Если что, очень даже толковая помощь для князя – боевой выр столь изрядных размеров. Юту тоже пристыдите. Должен поспешать домой, братья ждут его. Да ещё напомните, долг за ним: псов прислать сюда и в Горниву тоже, пожалуй. Исполните мои поручения?

– Сам лично выловлю молодняк и так воспитаю, панцири будут гудеть до осени, – усмехнулся в усы Ларна. – Ну что, в особняк пока направимся?

Я слушала разговор в послуха. Не по моему складу ума дела обсуждаются, не для вышивальщиков они. Узор столичных интриг – это сплошь белые нитки, корысть да жадность, расчёт да зависть… Мне глянуть на такое тошно, особенно теперь, когда нитки сами лезут в глаза. Год назад, когда я жила ещё в Безвременном лесу и была куда как помладше умом, я тоже видела нитки отчётливо. Теперь припоминаю: они так же точно в глаза лезли и казалось – об каждый узел я спотыкаюсь. Позже неприятное ощущение прошло, сгинуло. Я в большой мир вышла, можно сказать – за порог шагнула. Повзрослела и взялась за дело. Точно, как мне Ларна и объяснял. Значит, и в этот раз обойдётся. Надо снова дело себе искать большое, новое. И я знаю: оно ждёт меня на севере. Пока же самое время прочесть письмо Скрипа. Надеюсь, оно поможет снять с души камень вины. Вот ведь ещё один человек, которому я смотала клубок, всунула нитки в руку и тем принудила к переменам. Что он скажет о моем шитье?

«Тингали, пишу в спешке и потому без «брэми» и прочих глупостей. Твой клубок оказался весьма сильной вещью. Всю мою жизнь он перевернул… Ухожу, назад не вернусь и дома более нет, и всего иного, что я накопил в столице – уважения, связей, приятелей. Враги, и те в прошлом. Ты совестливый человек, потому и пишу: нет, я не жалею о своем решении принять клубок. Отказавшись от него, я сохранил бы нажитое и лишился будущего и самого важного для меня – своей семьи… Не сразу и не в один день, но именно так всё и закончилось бы. Я теперь уверен.

Главное, зачем взялся писать: шей нитками и мотай клубки без оглядки на то, велика ли их цена. Куда важнее, чтобы ты свою работу делала так, как делаешь, вкладывая душу. Прочее на совести принимающего шитье. Даже ворам не вредно сшить вещицу. Может, она изменит столицу сильнее, чем все облавы славного брэми Ларны, которого и теперь некоторые вспоминают, заикаясь и вздрагивая. Иногда совсем не дурно вынудить людей хоть раз в жизни честно оплатить заказ – сполна и без возможности свалить заботы на чужие плечи. Это даже надо сделать. Тебе жить станет спокойнее, когда сгинет нелепая сплетня: вышивание позволяет получить золотые горы без малейших усилий, даром.»

Я дочитала, с сомнением прикусила губу. Толкнула в бок Ларну, сунула листок ему в руки. Прочел, хмыкнул и хлопнул по плечу Михра.

– Будь добр, отряди человека на мою галеру, передай приказ, пусть перегонят к причалу особняка Жафа. У нас с Тинкой есть дельце в городе.

– Во что втравливаешь ребенка? – расстроился ар-клари. Безнадёжно махнул на нас рукой. – Ладно. Дело ваше… Хоть стража с собой возьмите. Дроф, займись, передай на галеру и сам проводи её до особняка. Да, обязательно выдели стража брэми. – Михр указал нам на явившегося по первому зову охранника. – Мой новый помощник. Самый дотошный человек в городе. Такого окончательного и даже удручающего порядка в составлении троснов и их учёте я и представить себе не мог ещё неделю назад…

Михр не без гордости глянул на помощника, чуть поклонился нам и удалился. Всему городу праздник, а ему, ар-клари, головная боль, это даже я понимаю: любые гуляния не обходятся без пьянки, драк, воровства… Пока я сочувствовала почти незнакомому Михру и рассматривала дворец, Ларна меня, упирающуюся и норовящую глазеть по сторонам, за руку тащил без остановок к воротам в город. Дроф так и вовсе сгинул, хотя сперва складно и здорово рассказал о двух залах и истории столицы в целом. У самых ворот нас уже ждал страж, выр полутора саженей длины, в парадной раскраске: на спине герб столицы нарисован, оружие так и сверкает, все усы, и большие, и малые, украшены подвесками.

– С праздником! – прогудел он. – Сезон ангра, большое событие для столицы.

– Как отмечаете? – оживился Ларна.

– Славно, – гордо отозвался страж. – Утром парад на площади, у людей. Днём затишье, вечером на воде вырий парад. Плаваем со светильниками, узоры строим, ныряем и прыгаем. Потом большой огненный след создаем на воде, целую картину. Красиво. Дальше до полуночи угощение. Сегодня последний день больших торжеств, хорошо, что вы успели застать. А через год и того веселее станет. По осени отметим сомгу, потом уж и до настоящего выхода мальков на берег недолго – самое большее пять лет, если верить старым и нашим книгам.

Мы с Ларной переглянулись и ничего не стали уточнять, чтобы не заставлять выра отмалчиваться. Ясно ведь: закон Шрона для всех един. Большего про уклад жизни выров страж нам не расскажет. Я шепнула Ларне: надо поспрашивать Хола. Он отмахнулся, напомнил, что Хол еще малёк и сам во взрослых делах понимает, скорее всего, не более нашего… Страж нас не слушал, здоровался с каждым прохожим и всех поздравлял, ему отвечали в красном городе не все и довольно сухо. Но едва мы вошли в зелёный, как шума прибавилось, ответы стали громче и подробнее. Я задумалась: почему так? Чем люди богаче, тем больше в них закрытости. Словно ракушки. Норовят стенками от мира отгородиться, поделить его на достойных внимания и прочих, низших… Даже тот продавец в нитяной лавке, помнится, не поздоровался, пока мзду не получил. Хотя какой он брэми? Так, неумеха без дела в жизни и без мечты.

– Ларна, куда ты тащишь меня? – запоздало поинтересовалась я.

– К ворам. Прыгать через порог дураков, – буркнул он, не останавливаясь.

Собственно, чего иного я могла ждать? Всё равно споткнулась и чуть не упала. Даже страж удивился, приотстал и замолк. Проверил оружие, слышно, как клинки в ножнах защелкали, зашипели…

– Никакой угрозы. Мы мило побеседуем и выпьем чистой водички в честь праздника, посидим на набережной большого канала, – самым беззаботным тоном сообщил Ларна. – Ты не бывала в гостевой слободе? Мы уже добрались, гляди. Смешное место. Эдакая неудачная копия белого города. Знатью не стали, а щёки надули.

– И что, все знают, кто они и не ловят их?

– Тинка, чтобы ловить, надо доказать. Михр занимается этим, и вполне успешно. Видишь, красивый дом с заложенной брусом дверью и сургучом на замке? Свежая работа.

– Третьего дня сгребли, – охотно пояснил страж. – Тросны подделывал учётные и документы на прожитие. С прежним шааром знался, в белый город был вхож.

– Очень милый трактир, здесь и устроимся, – Ларна свернул к самой набережной и усадил меня на лавку под навесом. – Эй, кто здесь кормит усталых путников?

На всем известного «путника» с опаской покосились гости, уже устроившиеся за соседним столом. Они вдруг утратили желание кушать и праздновать. Ларна им подыграл, изобразил свой самый мерзкий оскал и мигом сменил его на вполне приятную улыбку.

К нам уже спешила женщина с подносом. Красивая, фигуристая, одетая нарядно, даже чуть излишне ярко на мой вкус. Да и городская манера делать сарафан таким, что он словно бы сполз с плеч до неприличия низко – ну, гадость. Потворство мужикам, вон как она к Ларне нагнулась.

– Угощение от заведения, – пропела трактирщица низким приятным голосом, каким-то обволакивающим, его так и хотелось слушать. – С праздником, брэми, с праздником, ар. Желаете магру? Как будто для вас специально ещё уцелела одна монета, свежая, утреннего улова. Очень, очень счастливая. Приготовлю сама, с подругой.

Трактирщица стрельнула глазками на Ларну, презрительно покосилась на меня и хихикнула, словно в сказанном был некий намек, не вполне приличный. Сгрузила на столик два бокала и большую чашку с таггой. Вздохнула всей грудью, снова глядя исключительно на Ларну – знакомое дело. Сейчас назовёт князем и предложит откушать за счёт заведения… И я пожалею, что не взяла с собой палку Вузи.

– Магру так магру, – согласился Ларна, гладя усы и щурясь, охотно слушая голос и рассматривая саму красавицу. – Брэми, вы умеете готовить или я должен платить только за голос?

– И готовить я тоже умею, – многообещающе вздохнула эта наглая горожанка. – И…

– Отправьте человека туда, куда уже отослали одного, – перебил Ларна. – Скажите, приглашаю на магру. Только одного гостя и только по теме вышивания. Подайте новые кубки. С простой водой.

На воде канала появился в отдалении страж, я обернулась и стала глазеть и охать, не скрывая своего изумления. Ларна тоже глянул мельком и одобрительно хмыкнул.

Крупный страж с мелодично звенящими парадными подвесками на выставленных над водой усах тянул лодку, в которой находились два жителя мастеровых слободок. Оба бородатые, мрачные и очень сосредоточенные. Один стоит и внимательно осматривает берега, за поясом плотницкий топорик, на скамье рядом лежит игломёт. Напарник сидит, держит на коленях дощечку с укрепленным на ней тросном.

– Мусор на воде у трактира «Пенное злато», и на причале лент праздничных нет, – зычно рявкнул стоящий в лодке. – Пиши, взыскать в казну города пять архов и предупредить на первый раз. При повторном…

– Ты, гнилота подзаборная, – в голосе красавицы не осталось ни капли приятности, она выбежала к самой воде и орала, как торговка на базаре, даже шея покраснела: – я что, за всей швалью красного города убирать должна? От них плывёт, а я виновата? Сами пьяны от рассвета, что там у ваших берегов плещется, и не разобрать, блевотина пополам с…

– Три кархона за оскорбление служивого люда, – невозмутимо добавил тот же голос. Мастеровой выудил мусор багром, внимательно рассмотрел и бросил в сетку на корме лодки. – Пиши ещё: красному городу выписать указание к оплате пяти архов, их мусор. Убирать же его обязаны все, невзирая на место уронения.

Я хихикнула. Ларна тоже хмыкнул. «Уронение» – до чего только людей не доводит усердие в службе! И неприязнь к гостевой слободе, населённой ворьем и бездельниками… Трактирщица дернулась было продолжить склоку, но, разобрав цену ругани – три кархона – сочла дело невыгодным и отвернулась от воды, изображая спиной полнейшее презрение к ничтожным людишкам в лодке. Восстановила милую улыбку, двинулась к нашему столу, покачивая бедрами и снова сладко вздыхая для Ларны, для него одного…

– Бигли вонючие, иных слов и не понимают, гнилота, – прежним приятным голосом пропела красавица.

– Сообщение-то передай, – напомнил Ларна. – Пиво убери, не выпью я с тем, кого сегодня вынужден посадить за свой стол. Магру я нарежу сам. Терпеть не могу, когда берутся за такое важное кушанье, как за то, что «тоже умеют». Его учат готовить по полному чину десять лет. И не хлопай глазами, не тебя, выров… Меня обучил ар Гим. Восьмой покойник в моем выродёрском списке, – скорбно сообщил Ларна, но тут же усмехнулся. – Мой первый обман заказчика. Старый был выр. Замшелый, едва двигался. Мы сговорились: он с отмелей ни лапой и домой ни единой весточки, а я ускоренно учусь резать монету так, как умеют только выры.

– Он жив? – заинтересовалась я.

– Не знаю… давно это было, тому лет шесть, – прищурился Ларна. – Условие он соблюдал честно, все сочли его вполне даже мёртвым.

– Гим ар-Рошр, – вмешался в разговор наш страж. – Жив, в большом уважении. Его брат теперь в Синге старший страж, и только из-за старого занял такое славное место: Гиму сто шестьдесят три, он один из трёх старейших выров нашего народа. Приглашен быть первым судьей боев. Магру он готовит лучше всех, это тоже известно. – Страж чуть помолчал, опустил стебли глаз в глазницы и булькнул в полголоса, вроде бы ни к кому не обращаясь: – Семья Рошр небогата. Заиметь бы им золота, открыли бы в Синге первый настоящий вырий трактир. Магра – что, магру люди освоили. А розовая милгра, которая режется из окуня по осени? А…

– Пока что угощаю магрой, – бодро сообщил Ларна. – Эй, сладкоголосая, куда уплыла? Тащи монету! Мы с подругой, – Ларна покосился на меня, – будем готовить её.

Я собою возгордилась. И ещё больше Ларной. Как он уел эту нахалку! Приплелась, от прежней походочки ничего не осталось, щеки в розовых пятнах злости, губы кусает. Плюхнула на стол блюдо, бросила пару ножей.

– Семь кархонов с вас, вперед, – выдавила аж с шипением, завышая цену и хоть так мстя.

– Вперед бери с гнилоты, – строго укорил Ларна. – Когда пожелаю, тогда и заплачу. Не понравится, так и полуарха не брошу на стол. Иди, попей сладкого, от твоего вида образуется оскомина. Или это тоже у вас платное удовольствие – кислорожие трактирщицы? И ножи более не бросай, плохая примета.

Ларна осмотрел один из ножей, покрутил в пальцах, презрительно сморщился и переломил лезвие. Второй нож подкинул на ладони и коротким движением вогнал в столб, поддерживающий навес и находящийся в трех саженях от нас. Возле чужого столика, за которым до того ещё пытались кушать, перебарывая какой-то непроизвольный страх перед бывшим выродёром. Когда нож зазвенел, мелко дрожа в древесине, в которую впился до середины лезвия, посетители сгинули… Трактирщица всплеснула руками, побагровела и вдохнула, совсем изготовилась выплеснуть на нас целое ведро самой отборной помойной ругани – и окаменела. Знаю я этот волчий оскал Ларны, и взгляд знаю. Тот самый, вырезающий трусам их ничтожное сердце.

– Гулять, так гулять, – рассудительно сообщил Ларна, подмигнул мне и извлек из ножен свой длинный рабочий нож. – Тинка, смотри и слушай. Учу важному. Ты всё же рэм-Бахта, должна уметь приготовить братьям хоть что-то толковое к празднику. Магра – древнейшее кушанье, великое достижение надводной кухни, доказавшее вырам полезность питания вне моря. Как мы, люди, не едим сырого мяса и мяса без соли, находя теперь подобное – дикостью, так и выры при всей своей любви к глубинам ставят магру выше любого вида рыбы, съедаемой в море, в воде. «Гра» есть способ нарезки, позволяющий разделить рыбу, улучшая её вкус и более того, делая его разным для разных участков тушки. Ма-гра – суть нарезка рыбы сорта монета. «Ма» – так именуется монета на наречии выров.

Страж восторженно булькнул, вытянув оба глаза и чуть раздул уши. Теперь он внимал Ларне с самым полным доверием, признав его подлинным мастером вырьей кухни. Нож в руках бывшего выродёра порхал, едва касаясь рыбины, движения получались точные и красивые. Усилия в них не замечалось даже самого малого, но по хрусту и треску я понимала: учиться мне предстоит долго…

Каких-то десять движений – Ларна замер, гордо вздернув бровь. Ну и что? Внешне рыба точно такая же, как прежде. Он кивнул, подтверждая мои невысказанные вслух сомнения. Тронул пальцами шкуру, поддел и снял одним движением, вместе со спинным плавником, всеми иными наростами и головой… Страж булькнул и одобрительно застучал хвостом по полу, не в силах сдержать восхищение.

– Между прочим, рыба вечернего отлова, – сообщил Ларна, поддев пальцем жабры и рассматривая нечто в их глубине. – Ночевала она в сетке, в канале, так что для магры годна. Но ценитель отметит изменение вкуса, обычное после пребывания в речной воде.

– Нам сгодится, – заверил страж за нас с ним двоих.

– Первым подается сорт мяса, именуемый травой айры за тип нарезки – тонкими длинными ломтиками, по серединке имеющими утолщение и прорез, называемые стеблевыми, – самозабвенно вещал Ларна, и нож в его руках снова порхал. – Пять травинок вам, ар. И остаток – три – Тинке. Больше взять нельзя, вкус уже не тот. «Трава» поедается без приправ, она готовит вкушающего к приему основного кушанья.

Никогда не ела сырой рыбы. И взяла-то с тарелки только потому, что невозможно обидеть Ларну. Видно ведь, как он старается и какое удовольствие получает от своей работы. Даже трактирщица прекратила злиться и подошла ближе – слушать и учиться. Оценила, как «ей с подругой» далеко до мастерства. Вкус рыбы оказался пресным, незнакомым, после пережевывания возникало легкое, едва приметное, ощущение сладости на языке. Ларна покосился на трактирщицу и вырезал ещё один ломтик, передал ей. Взяла, прожевала, нахмурилась. Потом вздохнула и принялась убирать со стола рыбью шкуру, принесла новые тарелки под второй сорт мяса, большую миску с водой, два полотенца, точило для ножа.

– Я буду звать тебя аром, – сообщила я Ларне, облизываясь. – Когда ты готовишь магру, само собой. Что дальше, ар Ларна?

– Нарезка второго вида может быть двоякая. На юге предпочитают «капли дождя», на севере более привычны «лепестки кувшинки», – сообщил Ларна.

Качнул головой вправо-влево, чтобы его усы шевельнулись и подвески чуть звякнули, как у настоящего выра. Видимо, оценил мою шутку, пусть и не отвлекаясь от разделки. Теперь он срезал ломтики обоими указанными способами, и были они прозрачные, тончайшие и чуть розоватые.

Ларна сполоснул руки в миске с водой, полез в куртку. Добыл плоский жесткий кошель, содержащий порошки для лечения выров и иные травы. Стал их придирчиво осматривать. Трактирщица вскинулась, убежала и вернулась с коробом приправ. Ларна и их перебрал, понюхал и некоторые взял крошечной ложечкой, добавил в смесь. Присыпал ломтики.

– Пробуем. Тинка, обрати внимание: «капли» сладкие, «лепестки» же по полному чину готовки должны отчетливо и довольно резко горчить.

Мы попробовали, само собой, всё совпало в точности. Ларна подточил нож и снова стал рассказывать, трактирщица сменила тарелки и окончательно забыла о своей злости. Взялась уточнять толщину нарезки. Потом Ларна подал нам «след выра на песке», «пятое сердце», «красного окуня»»… Я ела, хвалила и удивлялась. Не вкусу, нет. Конечно всё было интересно, необычно и здорово. Но это – мелочи. А вот Ларна в качестве повара – зрелище невероятное. Может, в готовке и есть его новое призвание? Он же счастлив, у него горят глаза, он улыбается хорошо, тепло. Так и кажется: тот выр, Гим ар-Рошр, не убитый и научивший резать по полному чину Гра, тоже дал возможность перешагнуть порог дураков. Принять новое, сменить взгляд на жизнь.

Вокруг нас набралась изрядная толпа, пока я думала и кушала, глядела на качающего усами и непрерывно бормочущего пояснения Ларну, забавлялась видом трактирщицы, уже записывающей за ним каждое слово с неожиданным и вполне настоящим усердием.

Ларна отделил от костей последний ломтик, с сожалением осмотрел остатки монеты.

– Всё… Ар, ваше мнение, Гим хорошо учил меня?

– Он лучший повар выров, – не усомнился страж, ополоснув пальцы в миске с водой. – И он умеет учить искусству Гра. Вы украсили для меня сезон ангра, брэми Ларна. Благодарю.

– Погодите, как же это? Гра – резать, и сезон ан-гра что – сезон нарезки? – возмутилась я. – Вы же вроде мальков на берегу ждёте…

– Тинка, до чего ты наблюдательная, – усмехнулся Ларна. – Точное название сезона – «взрезание лёгких».

– Первый раз вдохнуть воздух очень больно, – согласился выр. – Я помню до сих пор, как вздохнул, еще мальком. Словно нож прошел под панцирем, тут. И удар, второе сердце ненадолго прекратило работу. Страшно. Ещё давление, когда легкие стали наполняться. Прямо разрывает изнутри. Ан-гра, то есть режутся легкие. Всё точно.

– То есть первые пять лет выры не дышат воздухом?

– Иногда три года, иногда и пять, – задумался страж. – Но всплытие из глубин всё равно обычно случается весной. Так говорят старые.

Ларна оглянулся на толпящихся у нашего навеса, улыбнулся. Чуть поклонился даже.

– Брэми, зрелище иссякло, но мне было приятно ваше внимание.

Люди в ответ зашумели, благодаря за красивую нарезку магры и поздравляя с праздником. Кажется, это новая привычка в Усени – всякого встречного поздравлять. Хорошая привычка, куда лучше, чем расходиться молча, не здороваясь и пряча глаза, по нелепому городскому обычаю, когда никто ни с кем не знаком и считает нужным это подчеркнуть…

Из-за соседнего стола поднялся мужчина средних лет, рослый, довольно худощавый, одетый неброско, но весьма богато, даже я это поняла. Как я догадываюсь, он там сидел и ждал окончания нарезки рыбы, поскольку надо сойти с ума, чтобы рискнуть отвлечь Ларну от работы ножом… Я и сама не поручусь за последствия. Расстроится – снова волком оскалится, а нож-то вот он, уже в руке лежит.

Трактирщица рассмотрела гостя, охнула, поклонилась, засуетилась, обмахивая для него место полотенцем. Убежала за угощением. Запела прежним слащавым голосом, приправляя сказанное вздохами.

– Надо же, брэми Ларна изволил посетить нашу слободу, – отметил гость, не обращая даже самого малого внимания на трактирщицу. – С праздником вас, брэми, и вас тоже, ар. Видимо, именно благодушию сезона ангра я обязан столь редким счастьем: мой тросн всё же изучили и даже сочли интересным.

– Не ваш, брэми Скрипа, – сухо уточнил Ларна. Кивнул мне. – Можете и вы прочесть. Я по необходимости поясню то, что осталось между строк.

Я передала прибывшему послание старосты нищих. Он прочёл, задумчиво усмехнулся, полагая написанное глупостью – видно по презрительной складочке у губ. Впрочем, я сейчас ощущаю нитки остро. Меня порой крутит и душит эта чуткость, словно кожу ободрали. Опять, как тогда – в пустыне… В иное время сказала бы: вполне приятный человек. Тихо говорит, пришёл без оружия, ведёт себя ничуть не вызывающе. Но сейчас всё иначе. Я нитки его вижу. Он тут не мелочь, он всему здешнему балагану хозяин. От пальцев плохо прокрученная белесая гнусь тянется, и на каждом волоконце людишки висят, как дохлая рыба на крюке…

– Здесь указано прямо: мы можем рассчитывать на вышивку, – он даже подчеркнул ногтем слова. Во взгляде появился блеск… металлический. – Я теперь же и закажу. О цене сговоримся, тут Скрип прав, мы оплатим честно.

Ларна промолчал, глянул на меня, и я поняла его без всяких там слов: вот тебе случай, вышивальщица. Шей, накидывай ему петлю на шею… Он сам затянет. Такого не жаль. Меня даже передёрнуло от отвращения. Да он весь – вроде той прорехи в канве, которая в пустыне возникла – только гораздо меньше размером. Скрип прав. Так и тянется рука к иголке. Подштопать, кое-что подпороть… Так ведь – по живому. Шитьё нельзя без пояснения передавать. Вслепую. Должен понимать, во что лезет.

Он по-своему оценил мой понурый вид. Раз при Ларне состою, значит, я его вещь. Дергаюсь, губы жую, но хозяин рявкнет – и я исполню, что велено. Так что на меня глядеть? Ясно, с кем надо сговариваться.

– Брэми, в своем тросне я предлагал за, скажем так, малозаметность, тысячу кархонов. Вас устраивает указанная цена? Сколько времени у вашей девки займёт работа?

И тут я наконец разозлилась. Прошел озноб, и страх мой перед отстраненностью тоже сгинул. Да, он – неудачный узор на канве жизни. Так я вижу его. Со стороны вижу, а как ещё глядеть на то, что можешь изменить? Это ведь с Кима началось. Он почти что умирал в Безвременном лесу, отдав мне всю свою душу, всю доброту и любовь… И я стала его штопать. Глаза закрыла, потому что нельзя вплотную к своей работе находиться, так её не исполнишь. Страх помешает, сомнения загрызут, да и иное тоже: не видать вблизи всего узора, значит, не внести и нужных изменений, уткнувшись в него носом.

– Давайте я вам поясню, что такое мои нитки, – сказала я. Тронула шитье вокруг этого гнилого человека, нитки зашуршали и зазвенели, только это мне одной и видно, мне одной и слышно… – Золото – ваша главная страсть, много его у вас. Завтра вы рассчитываете ещё получить. Но дело сомнительное. Сегодня уже получили, только не всё оно останется вам. Власть – вторая ваша страсть. Вы хотите того, рябого, точнее его не опознаю и не укажу, сжить со света. Он вам перекрывает много важного, людей у вас отнимает и золото с нижнего города на себя тянет. Завтра он имеет столько же возможностей ваше новое золото взять, как и вы… Положим, исполню я ваш заказ. Сошью вам невидимость. Именно вам. Иначе не умею, ни передать, ни отказаться, оно с вами останется до смерти, мое шитье, хоть жгите, хоть выбрасывайте. Оно в вас будет, внутри.

Я говорила быстро, и слова меня душили, как и моя злость. Я не хотела шить, я очень боялась теперь взяться за иглу. Потому что знала точно: он моего шитья не переживёт. Не по силам ему такое. Он простого ждёт, эдакой оплаченной золотом колдовской отмычки. Но получит-то иное.

– С рябым в самую точку. И прочее – занятно, – прищурился заказчик. – Внутри будет шитье. То есть ни обнаружить, ни опознать, ни предъявить при дознании как обличающее меня доказательство…

– Пока что я поясняю, как работают мои нитки. Не более. Невидимость ваша будет сшита плотно. Она вас отрежет от многого. Очень может статься, и от золота тоже. Придётся снова всё начинать.

– Заказ не на то дан, разве не ясно? – он слегка побледнел и обернулся к Ларне. – Скрипу иное сшила! Место советника при князе, ну ничего себе… И даром!

– Он разве не лишился всего? – уточнил Ларна, взяв в руки точило и принимаясь править свой нож. – Кстати: он уже получил место?

Гость задумчиво усмехнулся и качнул головой. Помолчал, отхлебнул напиток из кубка.

– Ладно, невидимость – перебор. Тогда хоть бездонный кошель…

– Брэми, – я оглянулась на трактирщицу. – Будьте так добры, принесите мне лук. Лучше гнилой, в головках, а не перья, для пояснения как раз такой требуется.

Женщина молча удалилась и скоро принесла то, что было запрошено. Я пощупала головки, выбрала две – целую и совсем мягкую. Глянула в упор на этого жителя воровской слободы. Показала ему целую головку. Стала счищать шелуху.

– Вот то, что я вижу в заказчике. Он думает, что хочет этого или того, но на деле его заветное внутри, ещё спит до поры, как росток в этой головке. Я убираю лишнее и бужу росток. Понимаете? Нет… Что ж, я и сама не понимаю, как делаю то, что делаю. Ведь этот лук ничуть не похож на зелень, которой станет после посадки и выгонки перьев. Но правило одно. Прежде исполнения запрошенного вы лишитесь шелухи. И меняетесь.

Я взяла вторую головку, мягкую и пахнущую неприятно. Содрала верхние слои. Запах усилился.

– Если шелухи мало, всё кажется простым. Вы теряете. Но вы готовы потерять и это кажется не так уж больно. Но это не ваш случай. Хотите золото? Сильнее всего в жизни? – я уже задыхалась от фальшивости всего, что он просил. – Нет, не хотите, это просто привычка. Вы привыкли его получать. Но в нём нет для вас заветного. Хотите власти? И это привычка. Моё шитьё будет вас обдирать, пока не найдет то, что ещё может прорасти новым.

Головка крошилась под пальцами, текла гнилым скользким соком, я всё рвала и рвала… пока она не распалась до последнего волоконца. Гость побледнел сильнее. Замолчал надолго. Наконец, указал на гниль и поморщился. Трактирщица торопливо убрала поднос и кинула мне полотенце.

– То есть заказываю я по-тупому, кота в мешке?

– Скорее нечто в мешке, – усмехнулся Ларна. – Кот может оказаться не худшим выбором.

– …

Все слова незнакомые, последнее из сказанных гость как-то уж очень коротко буркнул и затих на вздохе. Я оглянулась на Ларну, убедилась, что нож он по-прежнему точит с самым мирным видом. Что же так основательно заткнуло ход грязным словам? Оберегающий меня злодей повел бровью – не твоего ума дело, Тинка, мала ещё, чтобы подобное знать…

– Давайте уточним, – гость успокоился и вернулся к деловому разговору. – Скрип не просил места при князе?

– Он просил избавить его от дурного сна, тянущего в какие-то детские обиды и воспоминания, – припомнила я. – Но я отказалась и предложила разобраться в прошлом и найти причину того сна. Он ушёл искать.

– То есть если меня в девять лет… – гость поперхнулся и смолк. – Не важно… Это мне оттуда всё – заново? Да вас убить мало за такие выкрутасы! Обоих! Да мне, сказать такое неловко, уже и Скрипа жаль. Вот попал – так попал…

Я пощупала канву и нитки, пробираясь сквозь узлы и наслоения многолетней гнили всё глубже. Усмехнулась. Не бывает, наверное, бесконечно плохих людей. Как нет и безупречно хороших. Значит, перемены доступны всякому? Или всё же нет? Мне стало интересно, видимо, во взгляде что-то мелькнуло, гость подался назад, откинулся и покачал головой.

– Нет, я пока что золота и не показывал. Не надо спешить.

– Заказ не оплачивается ей. Ни единой монетой. Она, если так можно сказать, посредник, – весело уточнил Ларна, убрал нож и отдал точило трактирщице.

– Чей посредник? – само собой, оживился гость.

– Мы пока точно не знаем, но дело чисто бабье, – Ларна уже едва сдерживал смех. – Мой синеглазый бог грома не участвует. Наверняка. Изучают договор и определяют цену или Пряха, или её сестрички.

– Когда я захочу послушать дураков с их бредом о богах и каре небесной, кину арх в плошку на пороге божьего дома, там бойко торгуют и ещё бойчее врут, – поморщился гость.

– Судя по ниткам вашей души, всё началось со вполне безобидного желания. Вы жили в зелёном городе, а он – в красном, – я не знала точно, но нитки все были здешние, все они плелись и путались в пределах столицы. Может, тот, второй, жил и в белом городе. – И он вас…

– Кто сказал? Кто мог это сказать? – теперь гость шипел от злости, часто оглядываясь на Ларну.

– Мое шитье вернет вас к первому выбору, тогда у вас ещё был иной путь. Но нитка жизни того, второго, вашего врага и друга, оборвана. Плата за новый путь может оказаться очень большой.

Теперь он понял и испугался всерьёз. Но удача Скрипа не дала покоя, гость решил попробовать сменить условия.

– Не будем трогать мою жизнь, – хитро усмехнулся он. – Я позову троих. Сшей им то, чего заслужили. Золота ты не возьмешь, но я могу рассчитаться иначе. Услугой, сведениями, посредничеством.

– Ты уж сразу всю слободу зови, не мелочись, – посоветовал Ларна. – Любишь ставить условия и умничать.

Я достала иголку, она блеснула золотым бликом и сразу сделалась заметной всем. Потянула нить. Почти ничего у меня нет даже для того мальчика девяти лет. Как яростно он завидовал своему другу… Жалость? Нет, не то. Зачем его жалеть? Он своего друга не пожалел, и до сих пор спит спокойно. Но под той завистью было одна вполне надёжная ниточка. Он любил море… И я тоже очень люблю море. Вот и взялась я шить прямо по попавшему в руку пустому полотенцу. Море получалось тёмное, грозовое, в облаке над ним ещё бился последней жилкой дня всего один солнечный лучик…

Я резко выдохнула, разжала стиснутые зубы и глянула на Ларну. Умаялась. Он уже ждал с кубком в руках, сам поднялся, подошёл, напоил и сел рядом, придерживая за плечи.

– Сегодня быстро управилась с шитьем. Ещё даже не вечер.

Он указал рукой на малую жаровню, поставленную на стол. Напротив меня, по другую сторону от живого огня, сидел гость, теперь уже бледный до желтизны. Теплый воздух чуть искажал лицо, словно страх его мучительно мял и дергал… да собственно – именно так и было. Я расправила полотенце и выложила на стол. Красивая работа. Самой нравится, взрослая она и трудная. Душу я вложила честно, как и велел Скрип. Прочее же – не мой выбор. Зачем мне облегчать его для сидящего напротив?

– Вы пришли и попросили о шитье, – сказала я. – Для себя попросили. Я исполнила вашу просьбу. Это всё, что я могу сделать. Иного не дано, таков удел вышивальщицы, теперь я это поняла. Я, как и любой иной обладатель золотой иглы, всего лишь даю право измениться. Я не знаю, какую плату возьмёт с вас Пряха, никогда не угадать заранее, чем придется оплатить вышивку и что она даст… В моей душе нет для вас более ниток. Если готовы заплатить, протяните руку и возьмите шитье. Если нет – я брошу его в огонь.

– Не так быстро. Дайте время подумать.

– Вы пришли. Вы просили. Думать надо прежде того.

Я разгладила полотенце. Море было настоящее, ничуть не хуже того, из недавнего рассказа Ларны. И даже рассвет. Пусть и поздний, уже при высоком солнце и без бешеной алости крови… Не знаю, есть ли надежда для такого гнилого человека – стать иным. Не понимаю, готов ли он хоть в самой малой мере меняться… Зачем? Разве ему теперь плохо? Не протянет руку, не возьмет шитьё и уйдёт.

Я подняла полотенце на руках, оно легло ровно, море чуть качнулось и луч блеснул живо, тепло. Сидящий напротив охнул и вцепился в край стола побелевшими пальцами. Тоже заметил… Наверное, страшно это – когда при тебе сгорает ещё раз, зримо и окончательно, тобою уже сожженная, не сбывшаяся, жизнь. И ты снова остаёшься в сбывшейся. Только что она была единственной и вдруг ненадолго стала одной из возможных… Протяни руку и возьми себе новую. Если сил хватит. Если тебе нужна новая…

Я подняла полотенце выше и продвинула над столом вперед, оно теперь было над самой жаровней. Гость вскочил и в немом отчаянии, не отрывая взгляда, следил, как шевелится вышитое море. Горячий воздух трогает полотенце, канва дышит, шторм наливается тьмой и ползёт всё ближе… Я развела руки, полотенце на миг повисло – горячий воздух его придержал – и стало опадать, сворачиваясь и сминаясь.

Он всё же протянул руку, усомнился и отдёрнул, снова попытался схватить край ткани, обжёгся и молча сел на скамью, глядя, как догорает на углях моё шитьё. На нас он более не обращал внимания. Не знаю, заметил ли, как Ларна отсчитал семь золотых, подхватил меня под локоть и повёл прочь. Страж, молчавший всё время, побежал следом. Поравнялся, тронул за руку.

– Садись на спину, рэм-Бахта. Ты еле жива, а мое дело оберегать и помогать.

– Спасибо.

Трудно говорить, скулы свело, всё же первый раз мою работу вот так – не приняли. И я не знаю, как к этому отнестись. С облегчением? Уж за отказ от шитья я точно не отвечаю! Но я заставила его выбирать! Могла просто сказать: иди, ты ведь видишь, этот выбор не для тебя…

– Тинка, ты и здесь нашла повод к душевным терзаниям, – рассмеялся Ларна, быстро шагая рядом и поддерживая меня под спину. – Не полегчало, не одолела порог дураков?

– Озноба нет, – признала я нехотя. – Вечер красивый, небо такое прозрачное… Никаких ниток. Весной пахнет. Куда мы спешим?

– К набережной, – отозвался выр. – Сейчас самое время занять хорошее место. Парад на воде начнётся с закатом.

Мы заняли место и парад был очень красив… Но после шитья я не могла оценить этого в должной мере. Усталость гнула спину, мысли мешали слушать пояснения стража. Хотя… если бы он замолк, я бы наверняка уснула стоя. А так с открытыми пустыми глазами добрела до лодки и уже сидя забылась, провалилась в тёмный колодец отдыха без видений и размышлений. Проспала большую часть следующего дня.

Вечером долго и на редкость спокойно говорила со Шроном. Не о столице и наших заботах, он устал от них не менее моего. Мы вспоминали замок ар-Бахта, строили планы переделки главного зала. Я городила глупости по поводу цвета занавесей и отделки потолка, Шрон гудел, что причал надо подновить и вырыть во дворе пруд… Малёк сперва возмущенно фыркал – глупости! Но позже втянулся и тоже начал предлагать нечто в должной мере неисполнимое, точнее – далеко от нас отстоящее. Вспомнил деревья Арагжи с красными стволами и плоской кроной. Видимо, мы шумели изрядно: уже на закате прибежал Хол, мокрый и довольный собой. Включился в беседу, мечтая обустроить в замке большой зал истории галерного флота. Его дядька, капитан Траг, был бы рад такому интересному делу.

В ночь я выспалась уже по-настоящему и проснулась перед полуднем, отдохнувшей и вполне спокойной. Ни озноба, ни глупых мыслей. Мы снова поговорили со Шроном, уже о важном: ведь впереди поход на север. Что за искажение канвы мы встретим там, в краю Серых туманов – никто не знает.

Только к обеду я догадалась обратить внимание на отсутствие Ларны. И немедленно удивилась – ведь и ара Жафа нигде не видно! Решила начать поиски… Но явился Малёк, гордый и важный. Голосом непререкаемого помощника капитана заявил, что отплытие намечено на ранний вечер, до того я обязана выгулять Клыка… Так что Ларну я смогла увидеть только в открытом море. Уже простившись с загрустившим и снова одиноким Шроном и проводив взглядом удаляющийся берег…

– Малёк, где капитан? – уточнила я, осмотрев палубу.

– Спит без задних лап, – фыркнул помощник, наглеющий на глазах. – Будить не советую. Прибьёт, потом рассмотрит, что смял тебя. Расстроится и меня тоже сплющит, за то, что не предупредил.

Совет звучал насмешкой, я усомнилась и двинулась к люку трюма… Но Ларна уже сам явился оттуда. Заспанный, с тёмными кругами под глазами, весёлый и голодный. При том внешне вполне и даже очень – счастливый и собою довольный.

– Ты опять резал магру? – заподозрила я.

– Резал? – зевнул он. – И резал тоже… но не магру. У семейки ар-Нашра вылупился ущербный малёк. Ему неполных шесть лет. Жаф вывез его в столицу, мне показать. Я же выродёр. Бывший. Оторвал две лапки, – он подхватил целую копченую рыбину из рук повара, уже рассмотревшего голодный блеск глаз капитана и притащившего ужин. Ларна принюхался к добыче, вырвал кусок из рыбьего бока, скалясь и изображая злодея-выродера. – Клешню выломал, снял две пластины и порезал ему, бедняге, всю спинку… Велел кормить вырьим грибом и протирать раны мхом. Два листка исписал указаниями. Одно другого ужаснее.

– Выродёр!

– И я о том же. Если я всё сделал правильно, малёк окрепнет и подрастёт. Если нет… Жаф больше не пустит меня в особняк.

Ларна ещё раз зевнул, звучно щёлкнул зубами, прищурился, осматривая горизонт. Похвалил Малька за верный выбор курса. Посоветовал грести туда же и стараться так же рьяно, напомнил, что утром надо бросить якорь в указанном заранее месте близ берега. И снова заснул, прямо на палубе, глядя в небо и улыбаясь. Я даже чуть-чуть рассердилась на него. Вот здоровущий! Меня то озноб треплет, то слабость и дрожь рук и ног донимают после уроков с палкой Вузи. Его же, кажется, ничем не пронять. С другой стороны: если Ларна заболеет, кто будет нас всех ругать, оберегать и воодушевлять? Простые мысли, и тоже сонные. Обдумывая их, ворочая в голове так и эдак, я быстро задремала.

Проснулась поздним утром от звука частого звонкого звяканья. Поправила платье, переплела косу, лениво прикидывая, насколько я сейчас похожа на достойную брэми в своем измятом наряде. И не попробовать ли – вот уж нелепая мысль забрела в голову – прикупить штаны, как у Марницы. Самое то для жизни на галере. Да и для севера. Говорят, там холодно, сыро, комаров больше, чем водяной взвеси в тумане… С намерением выспросить у Ларны все про штаны и приличия, я выбралась на палубу и охнула.

Капитан сидел на расстеленной дерюге, в одних штанах, весь мокрый. С волос ещё капала вода. Рядом лежал столь же мокрый Хол, Малёк ломающимся голосом недоросля отдавал команды и ругался. Гребцы вроде и слушали, но кое-как, весла двигались неуверенно. Еще бы! Ларна перебирал золото. Целый мешок монет. Ещё когда мне сказали в столице, что погибший курьер вез семьсот кархонов и это немного, я задумалась над весом кошеля. Выры велики и сильны, но всё же тот кошель был именно мешком… Примерно таким, какой лежал на нашей палубе, у ног капитана.

Хол направил на меня оба стебля с глазами. Дёрнул правым, подмигивая. При этом он не переставал выкладывать всеми руками ровные стопки по десять монет. Удобно иметь две пары глаз на лице… да ещё и спинной. Которым меня и заметил этот выр.

– Мы нашли клад!

– Я утопил его тут лет пять назад, – бодро сообщил Ларна. – То ли до лучших времен, то ли на чёрный день, уже и не припомню. Скорее всего, просто хотел избавиться от тяжести. Тысяча кархонов. Тинка, хоть глянь, сколько ты вчера не взяла за свое шитьё.

– Тьфу на тебя. У гнильцов нельзя брать деньги.

Я присела и потрогала стопку монет. Холодные, мокрые, довольно мелкие, что понятно: золото ценится высоко… Все кархоны имеют один вес, хоть и чеканят их помимо столицы Усени ещё три замка. Ар-Рафты – это понятно, рудник на их землях. Ар-Бахта, что тоже объяснимо, через наш край течёт в столицу северное золото. И ар-Лимы, у них золота нет, но есть желание иметь монетный двор. Здесь, в стопках, были монеты всех четырёх видов. Самые смешные столичные, с портретом кланда. Хотел возродить традицию людей, некогда помещавших на монеты лица своих князей. Кланда я не видела, но выр на монете и на выра-то был мало похож. Усы по кромочке в три оборота навиты, глаза торчат во все стороны, а ещё клешня видна. Всё нелепое, неправильное, всё чересчур.

– Он был таким уродом? – посочувствовала я. – Клешни больше тела? И усы толстенные.

– Он мечтал о больших клешнях и длинных усах, – булькнул Хол. – Ещё бы вес монеты увеличил, чтобы казаться покрупнее.

Я положила кругляш в стопку и взяла другой, чеканки ар-Рафтов. С молотом и наковальней – они гордились своими оружейниками и своей сталью, о чём и напоминали каждой монетой. Мол, не только золотом богаты… На монете ар-Бахта изображался танцующий страф. Ар-Лимы отчеканили выра в позе угрозы. На него я глядела долго, и мне очень не нравился этот выр. Верно сказал Шрон: никакой глубинной чести, сплошная жажда власти. И готовность за власть драться клешнями и усами…. Я поёжилась, припоминая: в Горниве нет своих выров. Если что, как обороняться от врага? Попрут полнопанцирные, наворотят дел – попробуй разгреби после. Ларна покосился на меня, отобрал монету и уложил на место.

– Тингали, не поджимай хвост! Ар-Лимы не тебе враги. И в Горниву они не сунутся.

– Почему?

– Потому что они трусы и слабаки, – презрительно прищурился всезнайка-выродёр. – Иначе сидели бы на помосте кланда уже лет десять назад. Убийцу нанять могут, деньгами попробуют поссорить Чашну с соседями, постараются запугать и своих соседей ар-Шархов. Но боя, открытого и честного, от них не следует ждать. У них в семье пять братьев среднего возраста и двое старых. Стражей три десятка, ещё с десяток новых сторонников, из безродных. Прочие не в счёт… Дома Лимов сильно не любят. Оголи замок – шаары закопошатся, возмечтают стать князьями. Убери стражей из портов – купцы обозлятся и окончательно заберут товар со складов, они и так всё чаще ставят галеры в порт ар-Зарра. Нет, Лимы обречены злиться попусту и гадить тайком, мелко. Я успокоил тебя?

Как обычно, он умеет мои страхи и рассмотреть, и высмеять, и погасить. Даже немного обидно. Прекрати я вовсе разговаривать, он, пожалуй, и не заметит. Потому что сам уже не раз намекал: все мои мысли у меня в глазах запросто читаются…

– Зачем ты достал это золото?

– Во-первых, надо выдать команде премию за наш скоростной поход с юга, – довольно громко сказал Ларна, и народ на веслах сразу приободрился. Ларна отделил столбики монет и кивнул Мальку, разрешая раздавать деньги. – Пять золотых на человека, так я решил. Во-вторых, Тингали, я хочу устроить небольшой заговор.

Он обернулся, весело щурясь и наблюдая, как я охаю и хлопаю ресницами. Такая я есть, что поделать… Не умею прятать удивление, а ему и это в радость. Ещё ему нравится, что я не обижаюсь на подначки. Зачем? Он ведь не со зла, ничуть…

– Тинка, вот скажи честно: ты умеешь резать магру?

– Нет.

– Именно. Тогда ещё вопрос: разве честно и правильно то, что лучший повар выров готов осесть в Синге, в этом гнилом городе продажного рода ар-Капра?

– Позор всем рэм-Бахта, – неожиданно для меня откликнулся с кормы Малёк.

– Растёшь, помощник, – расхохотался Ларна. – Уже понял, что заговор неизбежен! Гим ар-Рошр получит это золото при условии, что он переберется в Тагрим и там откроет первый вырий трактир. Не один переберётся, с братьями, хотя бы с двумя… В Тагриме стражей мало, так что я рассчитываю вторую половину золота вытрясти с тамошних купцов. Им что, не требуется охрана складов? Требуется! Теперь хлопай глазами и хвали меня. Я мудр?

– Как златоусый, – восхитилась я. – Ты ведь и бои на отмелях хотел бы перенести в Тагрим.

– Такое дело одним заговором не подвинуть, – вздохнул Ларна с сожалением. – Традиции выров сильны, у Синги история боев и слава пяти веков за плечами… Но попытаться выстроить новую традицию можно и даже нужно. Не главные платные бои, нет. Но учебные, летние, мы при должном усердии оттянем в Тагрим лет за десять. Надо поговорить с братом Соргом. Он лучше нашего всё устроит.

Глава десятая.

Ким. Новый дом

В седьмой день месяца преля, как и в предшествующие ему дни весны, птицы Горнивы занимались плетением своих семейных уз, создаваемых из пения, свиста, парадного показа оперения перед невестами и разбойных налетов на биглей и даже кошек с целью пополнения запасов строительного материала. Ведь сплести приязнь можно из невесомого чириканья, но долго ли такой узор продержится, если нет более весомых доводов в виде готового гнезда? Бигли пуховых пород и тем более их хозяева знали птичью практичность и старались ей не потворствовать, плотно закрывая ворота сараев и не начиная вольного выпаса до третьей недели преля. Кошки днём бегали на полусогнутых лапах, опасливо вздрагивая и часто поглядывая вверх, в хрустально-синее небо весны, нарядной и очень опасной. Обычно пугливая птичья мелюзга атаковала организованно и стремительно, возникала из ниоткуда, миг спустя с победным свистом и хлопаньем крыльев уносилась всей стайкой, набив клювы ценным пухом.

Если трехцветная кошка Марницы хранила в своей кошачьей памяти всех обитателей дома, в такие дни она, надо думать, особенно остро сожалела об отсутствии Клыка на подворье. Вороной не допускал мародёрства на своей земле. И всегда, все пять лет жизни, пушистая трехцветная кошка встречала весну спокойно, пересиживая прель у самых лап Клыка. Даже позорно общипанных соседских котов, орущих и предлагающих прогуляться по крышам, она выслушивала из безопасного укрытия. Гулянки можно и отложить на пару недель, хвост целее будет…

И вот в жизни наступили перемены воистину ужасные. Клык сгинул… Первые семь дней преля стоили кошке роскошного рыжего воротника на загривке и столь же восхитительного пушистого бело-черного хвоста… Охотница сидела на пороге кухни и с тоской вслушивалась в шорох крысиных лап: сарай уже захвачен врагом, но выйти на охоту и дать бой никак невозможно. Потому что на коньке крыши в рядок сидят строители гнезд и ждут первой же возможности поживиться пухом. А какой пух? Так, остатки роскоши, чудом уцелевшие на брюхе…

Кошка решительно подобралась, села поудобнее и взялась за самое крайнее и воистину колдовское средство: облизывание лап и умывание, имеющие своей целью привлечение в дом гостей. Раз Клыка не было так долго, он теперь тоже – гость. Должен явиться. Его все ждут! Особенно хозяйка. Утро ещё раннее, а она открыла оконце и глядит с тоской, как по двору пастух выгуливает двух чужих пегих, взятых в постой на время.

– Прокатиться не желаете, брэми? – задал пастух неизменный для всякого утра вопрос. – За ними только к завтра явятся хозяева. А хотите, я сбегаю к князю, рыжих приведу или…

– Да на ком тут кататься, – горько посетовала Марница. – Ты сам глянь: лапы кривоваты, толкового выноса плеча на побежи нет, да и засекаются оба.

– Настоящей резвости от них требовать нельзя, – рассудительно согласился пастух, очень любивший поболтать с хозяйкой о статях и промерах страфов. Где ещё найдешь столь толкового человека? – На прибавках так заносят лапу, хоть плачь. Вона – крайние перья в крыльях приходится укорачивать. Сами себе рвут их.

Марница хмуро кивнула. Всё в доме ладно, но тоска донимает, как влезет в голову мысль: Клыка она оставила в пустыне, невесть где… Как его кормят, толково ли расчищают лапы и не запалили ли вовсе, напоив не вовремя? На столе вон – пять писем из питомника родных земель ар-Бахта. И слёзные, и с угрозами, и с денежными предложениями. Взрослая птица, лучшие промеры породы – и ни единой кладки потомства…

Княжна – приходится привыкать к нежеланному титулу – горестно вздохнула, ещё раз глянула на пегих и тихонько свистнула, подзывая Клыка. Услышать не может, но всё равно звать его приятно. Так и представляется: однажды он явится, и все пропащие друзья с ним… Тингали, само собой, будет в седле, она сразу облюбовала это тёплое местечко для лодырей. Ларна прибежит на своих ногах, он двужильный, ему всё нипочем. Хол подтянется следом, на своем страфе. Малёк тоже… А если размечтаться совсем без оглядки на быль – то последним должен бежать Шром. Он ответственный, оберегает своих родных. За каждым приглядывает.

На улице возник невнятный шум, вдали запричитали и заголосили, Марница свела тёмные брови, недоумевая. С чего бы? В городе тишь необычайная, весна, все заняты пахотой и посевом, даже распоследняя подзаборная пьянь зарабатывает денежку, нанявшись к состоятельным селянам. Трактиры указом князя Чашны Кварда ещё неделю будут все до единого держать под замком бражную настойку и пиво – не время гулять, хлебушек надо зарабатывать на год вперёд.

Шум и топот надвинулись, приблизились. Теперь голосили уже близ нижнего дома на своей же улице, там лавка, кухарки да иная прислуга толкутся, закупают с утра лучший в городе хлеб да свежесбитое козье масло…

– Дорогу! Зашибём! – отчетливо прогудел вырий бас.

Марница шире распахнула оконце и высунулась по пояс, любопытствуя. Столь низкого и могучего голоса она ни у какого выра вроде не помнила, а Шрому здесь, в Горниве, вынырнуть решительно неоткуда. Нет моря вблизи и глубин бездонных – тем более нет.

Теперь уже слышно: мчится страф. Хорошим ходом чешет, этот и не засекается, и лапы ставит наилучшим образом. Ого, идёт скоком, да каким! Клык бы мог… Марница восторженно взвизгнула, забыв все наказы матери по поводу достойного княжны поведения – и полезла во двор через подоконник, во всю ругая своё платье и себя саму. Докатилась, променяла штаны на юбку ради мамкиного спокойствия…

Вороной влетел в родной двор, перемахнув одним прыжком высокую – сажень с лишком – ограду. Заклокотал было, приветствуя хозяйку, но заметил у своего стойла пегих, обхаживаемых любимым пастухом. И взревновал всерьёз. Прыгнул, слету тесня пришельцев, движением клюва с хрустом сломал крыло ближнему, занёс лапу, готовя трепку для второго врага.

– Зашибём! – взревел вырий бас под самим воротами, к несчастью, запертыми…

– Клык, в стойло! – закричала Марница во весь голос. – Замри, чёрная твоя морда!

Клык пнул пегого с размаху, но когтей не выпустил. Заскрёб лапами, поскорее разворачиваясь, и метнулся совсем не в стойло, а прямиком к хозяйке, хлопая крыльями и клокоча.

Ворота жалобно охнули, прогнулись. Гулко треснула проушина – и запорный брус с хрустом вылетел прочь… Створки стали расходиться под натиском выра, так и не затормозившего, не растратившего набранной скорости. Он ввалился во двор, пытаясь остановиться и при этом вспахивая траву, землю, плитки и цветочные посадки всеми десятью парами лап. Наконец, замер возле самого крыльца, приложив все силы, чтобы не смять с ходу хотя бы его.

– Уф, куда это мы ввалились? – наконец-то задумался выр, изучая подворье и свой след торможения. – Это, позволю себе спросить у достойной брэми, уже Горнива? Или ещё Горнива…

Выр осмотрел смятые цветы, окончательно убедился, что к жизни их уже не вернуть, и смутился сильнее, затоптался, отползая назад по своему следу и пытаясь по мере сил заровнять глубокие вывалы земли из-под лап. Марница не ответила. Она чесала под клювом у Клыка, торопливо ощупывала его ноги, лапы, гладила крылья. Жив, цел и даже здоров. Домой вернулся…

Княжна чуть успокоилась и обернулась к выру, уже затоптавшему половину отвалов и превратившему двор в нечто невообразимо грязное и неухоженное.

– Это ещё Горнива, ар Ронга. И уже – тоже. Ты прямиком вбежал в столицу, город Нивль. Откуда вы взяли разгон и почему вдвоём с моим Клыком? Пожалуйста, не надо приводить двор в окончательный беспорядок. Просто стой, и все.

– Марница? Ничего себе перелиняла, – отметил выр странность наряда княжны. Он ещё раз попытался утоптать вывалы земли. – Мне дали проводником твоего страфа, – Ронга выдохнул новость, прекращая уродовать двор. – Сказали: он знает дорогу. Но не упомянули, что бешеный страф не умеет отдыхать! Он загнал меня. Я дважды пробовал уточнить, достигли ли мы земель Горнивы, но он убегал прежде, чем мне давали ответ… – Выр покаянно развел руками. – По совести если, так ответа и не пробовали дать, от нас как-то сразу шарахались, хотя я был вежлив.

Марница привычно уперлась руками в бедра и захохотала, представив себе вырью вежливость. Две сажени длины тела, боевая булава в ременном креплении, на спине в кожаном чехле тоже солидно позвякивает не что иное, как оружие. Словно этого мало, у нижней пары лап висит игломёт, на усах звякают длинные лезвия-плети, каких никто отродясь не видел. И рядом мчится Клык – здоровенный вороной страф без привязи… Люди, скорее всего, падали ниц и старались не шевелиться, боевые страфы неподвижных не трогают. Хотя и в обморок могли проваливаться, вид полнопанцирного выра того заслуживает.

– Ты точно Марница? Я вроде и помню, но лица у людей севера, уж прости, сильно схожие, – приятельски уточнил гость, принимая как должное поведение страфа, вскочившего на светло-серый с прозеленью панцирь и воинственно долбящего клювом спину выра. – Я действительно Ронга, приятно, что помнишь. Меня послали сюда, чтобы я оберегал князя. Ар-Капра, вопреки сплетням, оказались прекрасными ребятами. Весь замок перевернули, чтобы толком меня вооружить. Хотели нацепить на меня еще и наспинный камнемёт, только он старый, с древней войны. Проржавел насквозь, дерево рассохлось. Жаль, внушительная штуковина, я бы с такой сильно укрепил оборону. Зато как тебе мои усы? На левом вон – боевая кромка, а на правом так и того интереснее, летающее веретено, дальность броска четыре сажени, потом легко подтягивается и встаёт на место.

– Да уж, тебя ни с кем не перепутать, Ронга ар-Раг, – вежливо поклонилась Марница, кое-как погасив остатки веселости. – Идём, за домом есть небольшой пруд, я оболью тебя с дороги. И ты мне толком объяснишь: зачем понадобилось охранять князя? Видишь ли, я совсем собралась уезжать в столицу, в Усень, нас там должны ждать друзья… Но Ким темнит, поездка откладывается, и всякую ночь он пропадает у батюшки. Теперь я думаю: он тоже озабочен охраной. Но камнемёт все же – слишком. Война ведь нам не грозит?

– Ага, Ким цел. Я рад. Очень рад… Но увы, война нам вроде бы, не грозит, – вздохнул Ронга с сожалением, характерным для молодого выра, лишенного радости боя. – Я надеюсь разогнать скрытых врагов. Ты не представляешь, как меня расстроили наши с тобой друзья. На север в поход не взяли, законного боя с Ютой лишили, с отмелей решением судьи Гима вовсе выставили. Его подкупил Ларна, я сам видел: за мешок золота…

Выр сердито булькнул и стал расстегивать ремни, крепящие на его спине тюк с оружием. Положил в траву игломёт и с сомнением погладил рукоять булавы. Ходить вооружённым днем по городу не вполне прилично, но и снимать всё, даже не покрасовавшись перед князем… Марница понятливо улыбнулась, посоветовала булаву не снимать и усы оставить украшенными. Вызвалась проводить до отцовского подворья. Выр резко развернулся, Клык заскользил по его спине и возмущенно заклокотал. Спрыгнул, скосил глаз на пегих чужаков: топчутся жалкие, пищат и льнут к пастуху. Тот, у которого крыло перебито, подогнул ноги и даёт себя осмотреть.

– Заплати хозяевам пегих за порчу птиц, – велела Марница пастуху. – Скажи, мы готовы их подержать тут, вылечить. И дадим подменных, пусть у батюшки выберут.

Кошка гордо подняла хвост и зашагала через двор, ничуть не опасаясь за свой мех. Жизнь на подворье почти наладилась… когда в покосившиеся ворота протиснулась с улицы Фоська, оглядела разгром и чуть не уронила кринку с молоком.

– Медуницу хозяйскую топтать? – рявкнула она, надвигаясь на выра. – Ах ты выползок клешнятый! Сила есть, а ум-то не выдали, да? Ты мне тут железяками не бряцай, вот брэми Кимор вернётся, враз заломает тебя, и поделом!

Ронга оторопело шагнул всеми лапами вбок, подвинулся ближе к Марнице. Кухарка, вполне довольная своей победой, поудобнее перехватила кринку и поплыла в колыхании и шорохе юбок к двустворчатой двери. Уже с порога буркнула, не оборачиваясь:

– Рыба на завтрак будет речная, кто нос от такой воротит, тот пусть сам ныряет за иной.

– Любая годна, – окончательно сдался Ронга.

Марница подобрала длинную юбку и двинулась к воротам. Выр заспешил следом, Клык со двора уходить не подумал: кружил, присматривался к новому, клювом тут и там долбил бревна, утверждая свои права хозяина. Сбил два недостроенных гнездышка мелюзги с доступных его шее веток и из-под стропил крыши сарая.

– Он тебе панцирь не продолбил насквозь? – усмехнулась Марница.

– Так он же приятельски, – заступился за Клыка выр. – Глаза клевать ни разу не пытался, мы вполне поладили. Только бежал уж слишком резво. Торопился домой.

Пока шли по улице, Ронга быстро и сбивчиво изложил то, что знал о делах и планах вышивальщиков. Марница собралась было задать первый вопрос, но тут из-за поворота появился Ким. Он шагал широко, как стало для него привычным в новом, взрослом, обличии. Мелкие тёмные глазки, похожие на щёлки, чуть щурились, – то ли посмеивается, то ли всюду внимательно примечает важное. Выру поклонился, обнял невесту и укрыл рукой её плечи.

– Чего со двора выбралась ни свет ни заря? Знаешь ведь, приду поутру.

– Выр Ронга – помнишь его? – прибыл к нам охранять батюшку. Кимочка, а ведь и ты занят тем же. Особняк, который повадился называть теремом, бережёшь ночами, – Марница пристально глянула в тёмные глаза. – Опасно у нас? Правду говори, я тебя насквозь вижу, знаешь ведь!

– Тросн был от Шрона, в нём сомнительные вести. Златоусый ждёт беду, я пока её признаков не замечаю, но на всякий случай готовлю средства, чтобы врасплох не застала, – отозвался Ким. Обернулся к выру, во все глаза потрясенно рассматривающему нового Кима, ничуть не похожего на того, который гостил в Арагже. – Давай-ка, гость дорогой, скорым бегом до того подворья и жди нас за воротами. Не надо лишним глазам видеть твоё оружие. Всем в городе скажем, что ты посол своих земель.

– Посол Арагжи, – тоскливо прогудел Ронга. Поник усами. – И здесь нет боя… Посольство! Да это же дело пострашнее линьки! Сплошной разговор, нудный, лживый, до окончательного пересыхания. У ара Жафа даже новые лапы не отросли из-за столичной неправильной жизни.

Он отвернулся и побежал к воротам. Ким щурился вслед выру и теперь уже несомненно улыбался. Крепче обнял невесту, очередной раз шепнул ей в ухо, что хороша она, как мёд, и с ней по улице идти рядышком – уже радостно. Слышать подобное от Кима было непривычно и от того вдвойне приятно, что не помешало Марнице рассмотреть в сказанном подвох.

– Хочешь уклониться от разговора о тросне Шрона?

– Хочу, – не оспорил Ким. – Но не получится, сам вижу. Маря, я тот раз, в пустыне, тебя едва не потерял. Переживаю. Ты уж в бой-то не лезь, ты ж поумнее этого Ронги. Мы управимся. Береги себя. Медуницу хоть полей или…

– Нет больше медуницы, – рассмеялась Марница. – Выр по ней глубокой вспашкой всех лап прошёл. Ты не рычи, Фоська его уже изругала так, что даже Клык прятаться надумал. Кстати, мой вороной дома.

– Ефроссия достойная хозяйка, повезло нам, – покладисто кивнул Ким, именуя кухарку полным именем, как привык сразу, едва оценив Фоськины полезность и домовитость. – Ну тогда пёс с ней, с медуницей, новую насадим… А вот собак бы нам заполучить – самое то, Маря. Пожалуй, сегодня сяду тросн писать Юте ар-Рафту. Клык вернулся, тоже славно. Он обучен охране.

Ким пропустил невесту в добротную калитку княжеского двора, вошёл сам и зыркнул на слугу: тот торопливо задвинул запор. Чашна, хозяин дома и всей Горнивы, уже стоял на крыльце и разговаривал в выром, любуясь его статью и пропуская через ладонь панцирный ус с боевым веретеном на конце. Князь сам провёл гостя в сад, уговорил снять оружие и прилечь с дороги в пруд, отмокнуть и выпить тагги. Конопатая служаночка без понуканий и окриков сама прибежала, принесла тяжёлую бадейку с напитком, поставила на берег и повесила на край черпак. Ронга булькнул от удовольствия. Хороший размер емкости, как раз для выра. А то носят малыми чашками – одно недоумение вызывают и жажду дразнят. Ким солидно устроился на скамейке, поправил ворот рубахи, вышитый кривоватыми листиками зелени. Шила Марница, сама, чуть не первый раз в жизни, но чего только не сделаешь, чтобы угодить дорогому человеку…

– Охрану строю так, – начал он, – чтобы со стороны её и не было заметно. Тогда, глядишь, отделаемся малым трудом, отразим ночной налёт и изловим всех врагов. Если же дать им повод заранее опасаться, беспокойство затянется до осени. Возьмутся слуг подкупать да уродовать, своих людишек в терем пристраивать соглядатаями. Потому Ронга должен назвать себя послом, при оружии днём не появляться и лучше того – из пруда не вылезать. Не стоит его размера и боевитости всем видеть в полной их силе. Ограду терема я оплёл сторожевым вьюном. На всех дорогах к столице с лесом побеседовал, знак мне обещали дать. Дважды уже давали, когда с юга приходили люди незнакомые, три дня назад и неделю назад. Где поселились, выяснил. Пригляд за ними наладил. Уже могу сказать: двое возле терема крутились и выведывали, велика ли у князя охрана.

– Может, мне Купу пока что отослать в гости хоть куда? – насторожился князь. – Моньку с ней заодно.

– Уже обсуждали, – отмахнулся Ким.

– Кимор, я сам помню, – расстроился князь. – Здесь они рядом, а там как ещё охрану им наладить… Но душа болит. Старею, прежде ни о ком не болела, легко я жил, даже слишком.

Посидели молча, конопатая, усердно сопя, приволокла большой поднос со съестным. Убежала. Вернулась с бадейкой рыбьих спинок для выра. Князь глянул на служанку. Помрачнел еще более: и её жаль, совсем душа ослабла, утратила прежнюю закалку. Ведь и собой девка не хороша, самая пора голенастая и некультяпая… Не ребенок уже и не девушка ещё.

– Иди отдохни, загоняла вас Купа своими строгостями, – негромко бросил князь, когда девчушка взялась всем наливать отвар трав и раскладывать по малым чашечкам мочёную бруснику.

– Я сама стараюсь, без подгонялок, – расцвела улыбкой конопатая и убежала.

– Когда они сунутся, Ким? – прямо спросила Марница.

Ким пожал плечами и покосился на князя. Тот кивнул – сам скажу, как сочту нужным. Сиди и молчи. Марница почти разозлилась этому мужскому заговору молчания: не отец ей жениха выбирал, а поди ты, теперь уже привык и полагает, это было его решение. Мужик-то толковый, значит, он такого нашёл, он и сговор провёл. Кому попадя, наследницу Горнивы в жены бы и не пообещал.

– Курьер от ар-Лимов прибыл вчера, – сказал князь. – Посла ждём через пять дней. Думаю, де его появления терем попробуют подпалить.

– Опять ар-Лимы! – возмущенно булькнул Ронга.

– Если они не виноваты, то их посол рискует не меньше нас, – отметил Ким. – Я уже отрядил три десятка людей ему навстречу. Те, кто за теремом приглядывают, должны знать: мы без охраны, именно на нас и надо нападать пока что. Жаль, собак нет…

– Юта ещё из столицы, в первый день сезона ангра, отправил курьера к себе домой, – оживился Ронга. – Велел передать: отряжает к нам псарей, пойдут они короткой северной дорогой, через лес, болото и пролив. Ждать их следует завтра или послезавтра. Придут скрытно и дадут знак с опушки.

– Псари? – удивился князь. – Они что, тати лесные, чтобы тайком пробираться?

– Я слово такое слышал от Юты первый раз в жизни, – вздохнул Ронга. – Не знаю даже, что за порода – псарь. Полагаю, крупная собака, потому что пёс Юты никакому человеку не опасен, в нём и одного локтя роста нет. Разве – если встопорщит уши. Давайте так: сегодня я пролежу день в пруду, справлюсь с собой. Завтра тоже постараюсь. Но если не нападут, дальше уже бойтесь меня. Мне вредно долго оставаться без движения, я ещё очень молод.

На том и порешили. Марница быстрым шагом, молча, добралась домой. Упрямо закусив губу, разворошила сундук с вещами, добыла со дна кожаные штаны, удобную рубаху и длинную безрукавку, в какой ходила по Усени, будучи ар-клари. Пристегнула метательные ножи и положила на стол у изголовья игломёт. Так – спокойнее. Ким станет её беречь, обо всех позаботится, но кто подумает о нём? Невеста и Клык – больше некому…

День прошел в напряжении, и натягивалось оно всё туже, как содранная скорняком сохнущая кожа. Тронь пальцем – зазвенит тот покой тревожно, взволнованно. Но пока что обходилось. Даже Фоська, приметив неладное, говорила потише и на Марницу старалась не обращать внимания. Вышивает жениху вторую рубаху, ругаясь шёпотом такими словами, какие княжне и знать не следует – ну и пусть… Стежки кладёт кривее всякого пьяницы, тоже не беда. На Кима кричит, стоит ему хоть шаг без неё ступить за порог— и это не плохо.

Первые признаки непорядка в городе наметились к ночи. Киму сообщили, что в Нивле, вопреки всем запретам, появилась и без оплаты раздаётся бражная настойка – большими глиняными кувшинами, всем желающим. Попробовали изловить гнильцов, те бросили кувшины и сиганули в кусты, только их и видели – ловкие оказались… Ким безмятежно улыбнулся, выслушав новость.

– Пожалуй, завтра надо ждать гостей, не сегодня, – предположил он. – За одну ночь никто не упьётся должным образом. Опять же, я ещё не разослал всех охранников по городу и окрестностям, чтобы оставить терем окончательно беззащитным.

Марница сердито оборвала нитку вышивки, помянула вырью мать, скомкала рубаху и зашвырнула в угол. Пообещала себе выспаться сегодня добротно, за две ночи вперёд. Потому что не одному отцу хочется отослать Купаву подальше. Она бы и Фоську выпроводила, и пастуха страфьего, и даже кошку – хватит с них одного поджога подворья. У поварихи прежде не было седых волос, а теперь имеются…

Утром на главной улице, у торговой площади, обнаружился брошенный возок с испорченным колесом, без страфов или биглей в упряжи. Нагружен воз был всё той же бражной настойкой, большая часть кувшинов «испарилась» к рассвету, прежде, чем городская охрана заметила воз. От рассвета пьянь подзаборная заняла свои обычные места, прервав работу на полях. Зачем, если без всякой оплаты праздник в полном разгаре?

Ким перевёз оружие Ронги на подворье князя. Марницу забрал с собой – в гости к маме. Княгиня, по его словам, затеяла семейный ужин.

В сумерках особняк смотрелся извне именно так, как и хотелось бы готовящим нападение: в окнах нижнего яруса горит свет, прислуга беззаботно пересмеивается, девки то и дело бегают к погребу – за закусками и разносолами… Из охраны всего-то и видны три человека с закинутыми за спины игломётами, и те косятся в сторону площади, где гуляет пьянь – пойти бы да унять, всё одно, у князя тихо и до утра так и будет. Город-то свой, что может в нём случиться нежданного? А что угодно! Например, пожар.

Когда пламя в тёплых и тихих сумерках взметнулось над дальним подворьем, даже у Марницы сердце зашлось болью. Город ненадолго притих, как перед грозой. Застоявшуюся эту тишину всколыхнул набат: пожар – беда общая, тем более в северном деревянном городе. Купава молча смахивала слезинки, глядя из-за занавеси, как злое пламя высвечивает окраину, наполняет закатными оттенками тёмное уже небо…

Всколыхнулся крик, ему завторили нестройный гомон, хриплое уханье биглей, топот страфьих лап.

– Чашна, свет мой, никак иначе нельзя было изловить злодеев? – жалобно уточнила княгиня.

– Тебе чужих сопляков жальче, чем родную дочь? – оскалился князь. – Молчи, сядь в угол и не лезь к окну. Ну, сгорит три дома, ну – улица. Отстроим. Денег дам, лес закуплю сам. Охрана там, спасут людей. Не реви, дурища! Ты княгиня, а не баба деревенская. Твоё дело не два дома и не улица, весь этот край. Моньку прирежут, кому он останется?

– Чашна… – жалобно вздохнула княгиня.

– В угол, сказано! – злее прежнего рявкнул князь. Понурился и сам отвёл, сел рядом. – Купа, видишь: и я сижу тут, сам под охраной. Вот и злюсь… Сколь долго знаю этого Кимора? Думаешь, легко мне доверить ему город и своих людей?

– Так не доверяй. Ты куда как умом крепок, во всяком деле лучше любого мастера разберёшься, тебя и Шрон уважает, и люди без слов слушают, с одного взгляда твоего ясного, – привычно запричитала Купава.

– Не доверяй… – передразнил князь и ссутулился. – Так лучше я проверю его теперь и, если что, сам выгоню. Иначе он испортит Моньке жизнь и Горниву не удержит.

– Как ты сказываешь недобро, – поёжилась Купава.

– Как обычно, ничуть не злее прежнего, – развеселился князь. – Купа, он чудной мужик. Но чую я, что толковый. Вот и сижу, не дёргаюсь, не лезу распоряжаться. Зато время выкроил на тебя поглядеть. Ты побледнела и на лицо осунулась ещё с хвойника, пожалуй. К чему бы это?

Князь хищно усмехнулся, вполне уверенно предполагая ответ. Не стал выслушивать невнятные вздохи жены, мнущей пальцами платье и щупающей без толку и смысла перстни на пальцах. Позвал слуг – прибежала всё та же конопатая, расторопная и ничуть не испуганная. Выслушала, закивала: к окнам княгиню не пускать и самой не подходить, если что почудится неладное, сразу звать охрану, а игломёт теперь же положить под руку, на крайний случай. Только закончил поучать – ввалился Ким. Толкнул Марницу в угол, к матери.

– Или ты тихо сидишь тут, или шумно – но в погребе, под замком, – мрачно сообщил он и удалился, сердито поводя плечами и бормоча: – Наследница! И чего тебя князь из дому не выставил? Жили бы тихо-мирно, на опушке леса…

За изгородью возник звук, от которого конопатая задохнулась и побледнела так, что все рыжие пятнышки на помертвевшей коже стали видны – до самого малого. Там, в темноте пустой улицы, щелкнул игломёт, и тело охранника, обходящего дозором особняк, стало сползать на мостовую, валиться мешком… Сразу же родился новый звук: слаженного топота страфьих лап. Он приближался по трём улицам: две вели к парадным воротам в особняк, третья изгибалась позади парка, оттуда обычно подвозили всё, что требуется для домашних нужд… Марница зашипела. Страдая от бездействия, отобрала у конопатой игломёт и села рядом с отцом.

– Не пойду я за бера усатого! Что он, не верит мне, посадил сюда и запретил высовываться?

– Пойдёшь, – не усомнился князь. – Иначе ты бы не усидела тут.

Ответить Марница не успела. Разобрала басовитое гудение – так могут дать сигнал только выры. Это выдохнул Ронга, у кого ещё получится столь низкий и тяжёлый звук?

Шум разросся, теперь уже нестройно, в разнобой кричали люди, пытаясь отменить нападение, развернуть страфов: топот сменил тон, птицы забеспокоились, заклокотали, захлопали крыльями. Ронга загудел повторно, на сей раз он издал боевой клич. Марница пожалела, что не может его теперь видеть. Выр таких размеров, в полном вооружении, в бою – зрелище необыкновенное!

– Живыми брать, Ронга, не забывайся! Эй, на крыше, не зевай, лей воду!

Это уже голос Кима. Опасаясь поджога – Марница знала точно – Ким загодя велел втащить на крышу бочки с водой и расставил людей. Горящие иглы или используемые реже стрелы способны подпалить бревенчатый дом в считанные мгновения. Вот росчерк огня пересёк шторку – как раз стрела с паклей пролетела и впилась в стену. Сверху плеснули из бадейки, из парка зазвучали шаги – слуги бегут проверять, надёжно ли погашен огонь.

Лязгнула сталь. Значит, дело дошло до ближнего боя. Марница крепче прикусила губу, путаясь в мыслях: то ли Пряху просить оберегать Кима, то ли сказочного Сомру, то ли понадеяться на живого и настоящего Клыка, он ближе, он знает своё дело…

– Отсекай, бей страфов, уйдут!

Это кричит пожилой ар-клари Горнивы, оставленный здесь ещё в осень Ларной. Человек разумный и деятельный, хоть и склонный каждый день писать тросны в столицу, отчитываясь перед тем же Ларной. Если даже в шутку назвать его тросны доносами – обижается и хватается за топор…

– Самый трудный бой в моей жизни, – скрипнул зубами князь. – Ждать невыносимо! Хоть глянуть, как они, управляются ли…

– Ты же князь, тебе надо обо думать всем крае, свет мой, – переиначила упрек мужа Купава, повисла на его руке и всхлипнула. – Сиди, пусть выр рубит их, он больно уж боевит. А мне без тебя страшно, тут ноет и здесь тянет. Тошнота донимает…

– Ага, – оживился князь, возвращаясь к прерванному разговору. – Солёные грибочки кушаешь каждый день. Купа, ты не томи, дело серьезное. У Моньки свадьба на разгуляй приходится. Когда намечать следующий праздник?

– Так на хмарник, наверное, – заулыбалась княгиня. – Всё ты видишь, всё примечаешь…

Марница хмыкнула и отвернулась к окну. Непривычно сидеть без дела, когда рядом идёт бой. Ещё более странно слышать, как отец выведывает у матери, не появится ли у неё – Мари – брат или сестра… Там люди умирают, тут рождение намечается. Хоть бы одним глазком глянуть: что же творится за оградой? Не ранен ли Ким? И что там вытворяет Ронга…

Ронга с его пятью глазами, способными различать цвета куда точнее, чем глаза любого человека, даже в густой темноте, был заранее определён в дозор. Так решил Кимом перед боем, ещё днём. Для этого выр влез на чердак соседнего с княжеским крепкого двухъярусного терема, занимаемого семьей городского управителя Нивля.

Место под крышей показалась выру наилучшим изобретением людей в части создания сухопутных засад. Нет прямого солнца, путь даже весеннего и нежаркого. Зато стоят в рядок бочки с водой, два слуги по первому знаку усердно протирают панцирь, сохраняя тело мокрым, то есть наиболее годным к бою, имеющим полную свою гибкость. Помещение достаточно просторное, но для людей тут низковато: они ходят, пригибаясь. Зато выр не тянется и не напрягается, расположив головогрудь как раз под венчающей крышу терема восьмигранной башенкой – игрушкой, простым украшением, не имеющим никакой военной пользы.

Вряд ли злодеи, затевая нападение, даже при самой обостренной подозрительности могли счесть, что отсюда их выслеживают. Башенка набрана из тонких пластин дерева, вся в резном кружеве, насквозь светится, на каждую сторону выходит оконце. Небольшое, для человека негодное, но вырьим глазам на стеблях наоборот, удобное. Самого Ронгу не видно, он внизу, зато обзор имеет на обе главные улицы, сходящиеся к особнякам первых людей Горнивы. Хорошо различим и сборный двор с амбарами чуть поодаль. В противоположное оконце через более низкие крыши соседних домов открывается вид широкой торговой площади.

В сумерках, когда вдали вспыхнул пожар, а из ворот княжьего подворья выехали парами восемь охранников – разбираться с бедой – выр приметил подозрительного человека. Тот хоронился у поворота улицы и провожал верховых взглядом. О своем наблюдении Ронга сообщил Киму: как оговорено, показал кончик уса и сделал условный знак. Проверил крепление оружия и велел слугам ещё разок полить себя, не жалея воды.

Панцирь как раз пропитался по стыкам, но не успел начать сохнуть, когда двое чужаков прокрались через сад соседнего владения, раздвинули заранее расшатанные жерди частокола и выцелили из игломёта охранника. Выр ощутил, как по телу прокатывается судорога – он хотел бы смять гнильцов, бьющих подло, исподтишка. Но не мог нарушить слова, данного Киму. Он поставлен в дозор! К тому же есть основания надеялся: попадут в кольчужку, человек уцелеет… Всегда ведь хочется верить в лучшее.

Охранник ещё падал, а по обеим улицам уже катился дальний звук начавших движение к воротам подворья всадников на страфах. Выр неподвижно, из последних сил перебарывая себя, ждал, пока враги не минуют отметки, заранее указанные Кимом. Потом загудел и всем телом рванулся вверх, безжалостно разбивая в щепу красивую башенку, вырываясь прямиком на крышу.

Слуги успели, как им и было велено, подать игломёты. Мощные, двухзарядные дальнобойные, по два сразу, в правые и левые руки. Выр навскидку не бил, целился внимательно, в плечо седокам или в ногу птицам. Принял вторую пару игломётов, разрядил. Оценил толчею врагов внизу, где пытались уже не атаковать, а просто спастись, пробиться и уйти…

Тогда Ронга и скатился с крыши, басовито гудя боевой клич ар-Рагов.

Одного всадника выр неудачно смял сразу, в падении. Был немедленно изруган Кимом – надо брать живыми, по возможности всех, и особенно главарей, прячущихся за спинами передовых всадников. Выр всадил веретено в ногу бегущего к повороту страфа, подсёк его и свалил, метнул два ножа и следом отправил булаву – породистые страфы бегают быстро, и их всадники ничуть не желают принимать честный бой.

Рядом, отметил Ронга, люди князя уже вязали пятерых спешенных злодеев. Выр сбил наземь нелепо мечущегося испуганного страфа, не способного слушать команд. Метнулся по улице за угол, стараясь догнать трусов и хоть так выплеснуть нерастраченный азарт схватки.

Разве это – бой? Ничтожества сразу показали спины и даже оружие бросили! Хуже того: страфы у них оказались резвыми, выр в погоне успел сбить одного и достал веретеном второго, но ещё три злодея ушли, затерялись в тесноте и темноте окраинных улиц…

Ронга сделал два круга по предместьям, выбрался за город – пусто… Между тем, трудно сомневаться: ушли самые умные, из задних рядов. Наверняка они и были бы наиболее ценными пленниками.

– Где эти псари? – возмущенно булькнул Ронга, вымещая злость на кустарнике, ровно срезая его наусной кромкой на высоте двух локтей от земли. – Обещали подтянуться ещё вчера. Люди… От боя горазды бегать, а вот наоборот, в бой… Нет, наши, южане, покрепче норовом.

Сделав такие выводы, выр отвернулся от тёмной опушки, заспешил по дощатым улицам к княжескому подворью. И замер, разобрав тонкий свист, неслышный людям. Недоверчиво вслушался: а ведь это выр шумит! Окликает сородича, просит указаний к действию. О: ругается! Мол, я тут свищу с утра, высох и охрип, но никто не слышит… Злится: мне сказали, что в городе есть выр и что надо двигаться скрытно…

Ронга задумался. Взобрался на первую попавшуюся крышу невысокого дома, вызвав полуобморочное состояние его обитателей, проснувшихся от небывалого шума и грохота. Сверху выр басовито, в полный голос, загудел:

– Сюда! Уже не надо скрытно. Надо быстро!

Незнакомый выр показался на опушке леса, за ним ещё один. Ронга дождался обоих и побежал первым, направляя гостей к особняку князя. А заодно рассматривая их. Довольно крупные, чуть более полутора саженей. Светло-серые панцири, у передового – с характерным для семьи ар-Рафт узором, похожим на тёмное кружево. На спине у выра стоит здоровенный пёс, серый, мохнатый. Весом с человека, пожалуй. У второго выра спина тоже занята: на нём едет человек, а два крупных угрюмых пса бегут рядом.

– Псари? – спросил Ронга на бегу, используя человечье наречие.

– С личной псарни ара Гаты, – откликнулся человек. – Он сам вон – передовым бежит. Что за тайное дело для нас, ар?

– Враги разбежались, а лезли они на княжеское подворье, – пожаловался Ронга. – Пойди их найди в городе…

– Давно разбежались? – уточнил Гата, замедляя бег и касаясь усом панциря Ронги в вежливом приветствии.

– Я троих потерял недалече, только что, – пожаловался тот в ответ. – Одного, вроде, задел боевым наусным веретеном. Но вскользь.

– Где в точности потерял? Укажи место, мой пёс сразу возьмет свежий след, а если хоть капля крови – вцепится и доведет до врага, не сомневайся, даже одним верхним чутьем. Он обучен работать против воров, – гордо булькнул Гата. Нацелил глаз на спутника. – Вы оба – к подворью князя. Не забудьте сказать, что Вырда умеет искать людей на пожарах. А Раффи сразу на след, сразу!

Выр затормозил всеми лапами, пёс спрыгнул с его спины и замер, глядя на хозяина холодными жёлтыми глазами и ожидая приказа. Ронга осмотрелся, досадуя на то, что плохо знает город. Счел случай особым и попер напрямки, снося хлипкие заборы, круша сараи окраинных небогатых подворий.

– Тут я потерял их, – наконец, сообщил он, останавливаясь на углу у слияния двух малых улочек. – Верхами были, страфы пегие…

– Моему Гатти не требуется масть, иные приметы тоже, – важно сообщил выр. – Гатти, ищи! Оттуда бежал вор, ищи! – Выр мельком глянул на собеседника. – Ты ведь Ронга? Толковые клешни, как брат описывал… С Ютой был бой?

– Нас обоих выставили с мелководья, – сердито отмахнулся Ронга. – Сказали, мы дурнее мальков, позорили просто невыносимо, при всех! Старый Гим ар-Рошр огласил нам запрет длинною в год на все бои. Обоим.

– Досадно, брат бы тебя красиво смял, – заверил Гата. Булькнул смехом, наблюдая возмущение собеседника. – Или ты его, но тоже красиво… Гатти взял след, он не сомневается, с кровью след. Вперёд!

– Велено брать живыми, – уточнил Ронга, радуясь осмысленному и быстрому движению пса, прямо-таки рвущегося с короткого ремня.

– Все дельные собаки только угрожают вору или виснут на руке, – отозвался Гата. – Только у Юты дурной и мелкий пёс, если уж по правде говорить, так и прямо – ущербный. Его Ютти прыгуч не в меру и норовит загрызть врага, найденного по следу. Загрызть! Хоть сам до смешного мал ростом. Но переубедить Юту, уговорить хотя бы не называть пса сторожевым – невозможно. Он твердит, что его Ютти лучший: три года назад унюхал яд в тагге, когда брата хотели отравить выродёры. С тех пор ущербного любит весь город, его прямо носят на руках. Два заказа на поимку воров отдали этому недомерку только потому, что он спас Юту. Угождали брату… Хотя мой Гатти прошёл лучшее обучение и справился бы с делом много скорее.

Выр возмущенно булькнул и ускорил бег, помогая псу и показывая, как тот быстр в вынюхивании следа и погоне. Серый лохматый пес и правда двигался стремительно, низкими, стелющимися по самой мостовой, прыжками. Не рычал и не отвлекался, лишь скалил зубы и хрипло, со злым надрывом, дышал. Голос он обозначил лишь однажды: завидев впереди ворота, под которые нырнул след.

Выры, не сговариваясь, втянули глаза и закинули на спины усы, сложили руки, прижали клешни… И в два панциря вломились в створки! Ворота брызнули мелкой острой щепой. Пёс, знакомый с такой повадкой хозяина, успел отпрыгнуть и укрыться позади хвоста серого выра. Люди во дворе вскрикнули, пригнулись, заслоняя лица от роя мелких заноз и крупных обломков. Рослые мужчины, все в тёмной одежде и при оружии, – отметил с первого же взгляда Ронга и возликовал: те самые! Один только что вынес вещи и прилаживал вьюки за седлом страфа, второй сидел на скамье, пока третий перетягивал тканью его плечо, пробитое веретеном… Пёс прыгнул вперед, опуская морду к самой земле, зарычал, показывая зубы во всей их красоте.

– Сдаётесь? – уточнил Ронга без надежды на бой.

Раненый поморщился, то ли от боли, то ли от неизбежности пленения. Кивнул и ссутулился, не пытаясь встать. Широким движением, напоказ, достал здоровой рукой нож и бросил перед собой в траву. Ронга нащупал заранее запасённые тонкие кожаные ремни, пучком торчащие у нижней пары рук. И стал связывать врагов. Гата указал своему псу на вещи и птиц. Приказал снова искать след. Оттолкнул выбравшегося на порог – провожать гостей – трактирщика, метнулся в дом, обдирая стены и в спешке глухо стукаясь панцирем о косяки дверей. Завизжала тонко и жалобно женщина, закричал ребенок…

Гата выбрался из дома следом за собакой, рвущейся с поводка так же сосредоточенно и яростно, как и прежде, на улице. Через двор, до сарая и прямиком в рыхлое прошлогоднее сено. Там обнаружился туго набитый мешок, который Гата бросил в сторону и снова повторил «ищи». Пес сел, коротко рыкнул и замер.

– Всё, больше нет свежих следов, – отметил выр. – На княжий двор поведём?

– Туда, – не возразил Ронга.

Он уже не надеялся, что в городе остались хоть какие-то враги, способные дать самый малый бой. Потому спокойно принял указание Кима: занять место стража, перегородив усами лаз в погреб, куда заперли всех взятых живьём. Бестолковое занятие, мало чем отличается в лучшую сторону от обязанностей посла. Скучнейшее. Насторожи усы – и спи себе, потому что усы длинные, заплетают лаз сложным узором, преодолеть который, не тронув их, даже кошка не сможет. Ронга лег и заснул. Хоть выры и не нуждаются в полной ночи отдыха, но немного подремать и им важно. Тем более так, в наилучших условиях, когда специально приставленный слуга то и дело поливает и протирает панцирь. Не удивительно, что Ронга расслабился и отдохнул в полную силу – аж до полудня. И упустил все новости и сплетни города…

С рассветом поиски наемников завершились, псари помогли схватить ещё двух сбежавших. Город Нивль во все глаза рассмотрел собак и впал в задумчивость: нужны ли такие Горниве и отпустит ли князь этих, раз умудрился заполучить их спешно и тайно? Ведь у самих Рафтов выпросил, с которыми ещё год назад чуть не до войны дошло. Теперь, ясное дело, раздору конец, что хорошо и правильно.

Когда рассвело окончательно, к подворью потянулись, сминая шапки и суетливо поправляя рубахи, жители окраинных слобод. Все как один – с жалобами устными и невнятными, но слезными, настоятельными.

Все рассказы были утомительно однообразны. Неведомый тать зверской породы разворотил без счёта заборы и ограды! Не иначе, он и подпалил двор в купеческой слободке или был приведён разбойным людом, но сорвался с цепи, потому что пойди такого удержи! Сам огромный, но толком его никто не рассмотрел, потому что бегает быстро и столь ужасен, что и глянуть было боязно. Одно несомненно: шкура у него железная, потому что кое-где на бревнах следы есть, точно такие, как остаются от топора или от большого молотка… А ещё неведомый враг выкосил кусты на окраине, когда в лес убежал от подоспевших храбрых псарей. Да так ловко выкосил, что многим понравилось, как смотрится срезанная заборчиком зелень.

Ким, выслушивая сетования жителей и выдавая тросны на возмещение ущерба из княжеской казны, задумчиво усмехался. До чего доводит ночной страх! Плетут такое, что почище сказок получается – заслушаешься… Да друг перед другом всё новые подробности «вспоминают». Пасть-то у татя была клыкастая, лапы страфьи, а хвост с ядовитыми шипами.

Чуть попозже пришли погорельцы, тихо и без жалоб. Когда беда велика, не до вымыслов и сплетен. Хорошо уже то, что все живы. Чудом: двух детишек в погребах крайних изб, покинутых в спешке, но так и не сгоревших, смог найти только пёс. Оба уже отравились дымом и теперь едва дышат, но опоздай присланные с севера помощники, куда чернее вышел бы день.

Людей Ким отправил к городскому управителю, знающему Нивль до последней досточки и своей властью всех временно расселяющему по трактирам. Управитель уже вёл найм плотников и обсуждал с хозяевами, где им заново отстраивать дома.

Последними, ближе к полудню, пришли содержатели трактиров. Тихие и понурые, словно на казнь собрались. Примерно того и ждали: у них жили поджигатели! В их домах обосновались злодеи, пытавшиеся сжить со свету самого князя! Норов Чашны Кварда всем известен, в гневе боевые страфы бывают добрее и сговорчивее. Значит, виноваты или нет, надо кланяться в ноги, прощения просить и надеяться на малое наказание. Трактирщики пришли не одни: приволокли связанными трех мужиков из окраинных слободок, тайком и без дозволения пускавших на подворье купцов и иных чужаков. Привели и двух гостей Нивля, тоже связанных и сильно помятых – их заподозрили в причастности к поджогу.

Ким всех выслушал, трактирщиков пожурил, связанных допросил. Одного их помятых гостей отпустил. Второго велел до поры проводить в сарай и там стеречь. Сам наконец-то поднялся из-за стола. Глянул в оконце – полдень давно миновал, день к обеду склонился. Рассмотрев подобное, Ким тяжело, с голодным рычанием, выдохнул и повёл плечами. От такого движения княжеского жениха, опасно широкого в плечах и мрачноватого на вид, просители и жалобщики сгинули мигом, прямо-таки растворились в воздухе. Вдали, уже на улице, за высокой оградой, только и позволили они начатье испуганный шепот: говорили-то в зиму сплетники, что явится хлипкий мужичонка, гораздый сказывать сказки, блаженный – улыбчивый и лицом светлый. А только обманули во всём! Душа в пятки хоронится от одного взгляда мелких глазок, пристальных и очень уж острых. Так и колют они, так и щупают каждое высказанное слово, будто вилами вранье ворошат и добираются до невысказанного, сокровенного…

Князь, уже довольно давно наблюдавший за Кимом из-за приоткрытой двери, прошёл в комнату приема троснов и сел на свое законное место, в высокое кресло за столом.

– Ничего, не разжалобили тебя и лишнего золота из казны не много вытрясли, – похвалил он.

– Только мне шибко захотелось сбежать в лес от таких разговоров, – пожаловался Ким.

– Брэми Кимор, зря не баси, – усмехнулся князь. – Моя Монька дорога тебе, я вижу. Не сбежишь. Ловкая девка, захомутала на славу, основательно, прямо уважаю её за это. И ещё скажу. Тут тебе плохо? Так худшее я пока что принял на себя: допрос гнильцов из погреба. С пристрастием, как иначе, не рычи… Не всё можно выведать добром да разумными доводами.

Князь хищно оскалился, бросил на стол тросны, разлетевшиеся ворохом листков. Откинулся на спинку и прикрыл глаза. В его городе такое вытворили гнильцы! Спалили дотла пять подворий, сверх того – два больших биглевых сарая у дальнего, малого, сборного двора. Полтора десятка племенных пуховых биглей уже сдохло, куда больше потравились и разбежались – их и теперь ловят в перелеске поблизости. Зерновой амбар рухнул. На пожаре угорели и едва живы пять человек, ещё десять пострадали не так сильно – это те, кто бросился гасить огонь и выручать соседей, да и нивльские пожарники, им досталось не меньше… Наконец, самое тягостное: возле родного подворья убиты в схватке трое охранников, еще пятеро крепко ранены. Рядом с такими новостями и неловко дополнять счёт мелочами… Загублены четыре боевых страфа, покалечены шесть; любимец дочери – Клык – стоит в родном стойле и жалобно поджимает распоротую клинком лапу. Марница хлопочет и всхлипывает возле него. Ей до сих пор никто не сказал, что у Кима достали из плеча две иглы и наспех сделали перевязку… Князь поморщился, досадуя на свою никчёмную роль в ночном деле.

– Без выров мы сочли бы чёрным сегодняшний день, – вздохнул он. – Поглядел я на улицу, где прошел этот Ронга… Ну таран в броне, как воевали с клешнятыми люди древности? Половину нападавших он один и покрошил.

– Воевать с вырами трудно, – согласился Ким. – И глупо. Их старые вполне умеют слушать доводы и договариваться. Никто не помнит толком, с чего началась рознь, к войне приведшая. Ни в сказках причина не сохранилась, ни в легендах…

– Главное – не повторить прошлого, – князь стукнул по столешнице ребром ладони. – Садись и читай, не стой у окна, словно тебя в тереме держат неволей… Приятного в записях мало, зато они добавляют ясности. Видишь: зря мы точили клинки на ар-Лимов. Я, грешен, уже и наёмников стал собирать помаленьку. Как же, тросн мне добрые люди подбросили на двор. Перехвачен был тот тросн у южан, так написали на клоке, привязанном сверху к доносу. А в тросне том прямые выпады против меня. Старый ар-Лим их писал, если верить подписи: отравить, мол, надобно князя Чашну, слишком он много берёт под руку… Я поверил. Сам начал подыскивать выродёра. Если бы не упёрся мой ар-клари, не пригрозил Ларной и не напомнил про данное ему слово, уже затеял бы я злое дело. Пойди его останови позже. Так примерно и прошлый раз началась война, подожжённая подлостью и ложью…

Князь тяжело вздохнул и отодвинул кипу листков Киму. Тот быстро просмотрел, задумался.

Из записей следовало, что людей для нападения собирали на побережье, в основном в землях выров ар-Багга, ар-Капра и ар-Выдха. Такие указания, – понимал Ким, – тоже ничего не значат: гнильцы есть повсюду, как и порядочные люди да выры… Куда занятнее иное. Платили наёмникам исключительно золотом южной чеканки, с монетного двора ар-Лимов. Все приказы давали от их имени, хотя даже главарь наёмников ни одного выра из числа «нанимателей» сам не видел. Посредником был человек, живущий в Усени.

– Да, нас так усердно выводят на южан, как сами они никогда бы и не додумались сделать, – загрустил Ким. – Курьера убили у них, и тросны из его сумки теперь продают всем, направо и налево, так я полагаю… Определенно, ар-Лимы последние, кого следует подозревать.

– Вот рассуди, Кимор: а как бы не убили ещё и их посла? Ты отправил людей ему навстречу, уже неплохо… Но я велел разбудить в полдень Ронгу, поговорил с Гатой. Обоих славных аров своим решением наладил скорым бегом поспешать на юг, к заводям, что тянутся низинами до самого замка ар-Сарна. Оттуда жду гостя, посол морем плывёт из родных земель. Я подумал: если выры прижмут посла в воде, люди не спасут его.

– А прижать постараются уже в водах Горнивы, – согласился Ким.

– Иди к Моньке, отдохни. Страфа она уже вымочила слезами всего, пусть пожалеет и тебя, – велел князь. – С утра я потратил впустую немало времени, высматривая, как моя Монька причитает и всхлипывает. Редкое зрелище. Прежде каменная девка была, я кнутом её – а она только скалится да ругается. Плакала бы, и я бы не норовил ломать.

– Ну да, – усомнился Ким.

– Да ну, – передразнил князь. Усмехнулся и добавил тише: – иди, не желаю затевать с тобой ссору. Видишь: зол я. Много сказали гнильцы, а заказчика не назвали. Что отпишу Шрону? Что мой ар-клари не лучше его Михра? Что мы снова не знаем, кого надо смять общими силами для установления мира?

– Горазд ты мять, прямо молодой боевой выр, – буркнул Ким, уже шагая к двери. – Лучше бы почитал мои записи. Новый договор по южному тракту, в нём и Лимы упомянуты, и их интерес учтён… А то взял манеру, в огонь тросны бросать да рычать.

– Почитаю, – слегка смущенно пообещал князь. – Но ты не суй важное под руку, когда не следует, Кимор, не доводи до греха! Мне вчера эти выры были законными врагами.

Ким усмехнулся и вышел во двор, мягко прикрыв дверь. Глянул на псарей – человека и выра, на толпу ребятишек, собравшихся поглазеть на невиданное диво – вырьих собак. Которые и в огонь лезут, и воров ловят, и при том – совсем не злые. Можно гладить их с разрешения хозяев. Осторожно, по шерсти шеи, по ушам.

– Добрый ар, как случилось, что выры заправляют делами на псарне? – удивился Ким, задерживаясь ненадолго возле гостей.

– Двое нас таких, я да Гата, на всю землю ар-Рафт двое, – охотно отозвался выр, приветливо коснувшись усом плеча Кима. – Каждому что-то своё по сердцу. Мы преданы псам. Они надежные, в них нет измены. Ар-Рафты второй век поддерживают и улучшают породу. Гата как получил тросн, кликнул меня. Сказал: спешно надо бежать в Нивль. Там болота, пролив, порта нет пока, дорог нет. Люди быстро не пройдут. – Выр дернул стеблем глаза, подмигивая. – Только я подумал: он устал сидеть на княжьем месте. Ему ведь Юта наказал, оставил в замке вроде ар-клари, пока сам гулял в столице. Гата молод, тяжко такому азартному выру сидеть в замке и выслушивать людские дела. Вышло-то всё к пользе. Вырда и Раффи – наши лучшие псы. Не пошел бы Гата сам сюда, их нипочем бы не отпустил.

Ким удивленно взвел бровь. Огляделся и тихо, нагнувшись пониже, уточнил у выра:

– Разве Гатти не самый-самый?

– Да что Юта, что брат его Гата, оба хороши, – отмахнулся тот. – Кого любят, в том не желают видеть ущербности. Гатти ослеп на один глаз ещё щенком, задние лапы у него коротковаты. Настоящего мехового загривка, какой волку не прокусить, нет. То ли дело мой Вырда…

Выр любовно погладил мех светло-серого загривка пса. Ким похвалил собаку и торопливо отвернулся, пряча улыбку. Мысленно запретил себе впредь высказывать вслух хоть одно неосторожное слово о северных псах, к которым их хозяева не могут относится без предвзятости. Что не так уж и плохо… Разве дружба и преданность основываются на длине клыков или массивности загривка? Гатти всю ночь вынюхивал врага, утром искал биглей в перелеске. А к полудню, без малейшего отдыха, вынужден был вместе с хозяином мчаться искать и спасать чужого посла.

Ким глянул на юг и вздохнул. Наверняка старый выр из семьи ар-Лимов уже миновал границу Горнивы и плывет без особой спешки заводями большого озера, высматривает устье болотистой речки, способной довести его почти до самого Нивля без пересыхания панциря. Если так, три десятка людей, высланных навстречу, могут не найти посла. И не спасти. Вся надежда – на Ронгу и Гату. Молодые, азартные и сильные – глядишь, они найдут ар-Лима… а с ним и приключение на свой панцирь, долгожданный бой с равными по возможностям.

– Только бы сгоряча не смяли всех насмерть, – расстроился Ким заранее. – Тогда уж ни у кого не узнаем имя нашего загадочного врага.

Победу неизвестного врага над Ронгой лесовик не рассматривал в числе возможных исходов боя. Он знал: послом в Горниву решился отправиться неполнопанцирный и достаточно пожилой выр, судя по всему, самый рассудительный и спокойный из братьев Лим. Прочтя его имя в тросне курьера, Ким сразу предположил, что южане воевать не хотят и пытаются сделать все для мирного разрешения недоразумений с Горнивой. Но это миролюбие мгновенно иссякнет, если погибнет посол.

Ронга должен понимать! И Гата – тоже…

Выры действительно приложили все усилия, чтобы не оплошать и спасти посла. Они не истратили ни единого мгновения на обычное для таких молодых полнопанцирных бойцов выяснение порядка движения: первым ведь должен бежать более слабый.

– Посол слаб, – буркнул Ронга, пускаясь со двора во все лапы. – Он впереди.

– Да ты мудрец, умом мокрее и глубже златоусого, – одобрил Гата, свистом призывая своего пса занять место на спине и стараясь не отставать. – В воде я, пожалуй, уступлю тебе, не те клешни, сразу видно. Но легкие у меня хороши.

– Рад за семью ар-Рафт, нам есть, кого сминать, – булькнул Ронга. – Иначе было бы скучно жить… Лимы опасаются нас, Капра не имеют никакой надежды, Карса прислали на отмели всего одного бойца, и тот молод до неприличия.

– Учти не владеющих замками, – предложил Гата. – Средний из братьев Рошр неплох.

Перебирая имена и со вкусом обсуждая подводные и сухопутные качества каждого бойца, выры добежали до ближней заводи очень и очень быстро. Ронга нырнул первым и поплыл у самого дна, широкими рыскающими изгибами, на всякий случай проверяя омуты и заодно охотясь. Пресноводная рыба не так вкусна, как морская. Но всяко лучше плохо прожаренной, пересоленной, пахнувшей дымком вырезки пострадавших на пожарище биглей. А ведь именно такую принесли на завтрак безумные повара людей! Выры вежливо приняли мясо… и немедленно скормили псам. Теперь Гатти лежал на спине хозяина такой сытый и отяжелевший, что ухом повести не желал. Спал, не замечая пенного буруна у самой морды, не обращая внимания на вымокшую шерсть бока, на бьющие по лапам и спине ветви ивняка…

Покушали выры, не прекращая движения. Днём, показывая друг другу свои силу и удаль, не стали отдыхать. Только в сумерках, заметив, что берега изрядно отдалились, течение замедлилось, а сама река плавно и упорно поворачивает к востоку, выры вспомнили строгие наставления князя Горнивы: искать дозоры людей, высматривать засаду выров-врагов и не упустить самого посла в наиболее сложное для наблюдения ночное время. Выбрались на малый островок, легли в зарослях, выставили вверх глаза и стали держать совет.

– Мимо нас он не мог проплыть? – забеспокоился Гата.

– Он почти что старый, вежливый. Он бы окликнул нас, – осторожно предположил Ронга. – Ждут его через пару дней. Плыть ему вверх по течению, это трудно для пожилых. Нет, мы ещё не разминулись с ним. Давай думать: как нам найти засаду?

– Выры подойдут к реке по суше, – не усомнился Гата. – Запах ржавчины, кожи и ткани вьюков силён в воде. Течение расскажет послу о прошедших прежде него, если те двинутся омутами. С юга они сунутся, наверняка… ты плыви, я побегу по тому вон берегу. Гатти, если что, возьмёт всякий свежий след, я сам тоже буду глядеть, нет ли отпечатков лап и примятой травы.

Движение несколько замедлилось, зато теперь выры были уверены: мимо них посол не проплывёт. Ронга снова двигался широкими изгибами, проверял омуты и заросли молодого ещё весеннего камыша, сердился на мутность воды и с неудовольствием думал: скоро русло реки начнет ветвиться. Даже теперь приходится тратить немало сил и проплывать вдвое, а то и втрое большее расстояние, чем пробегает по берегу Гата. Он почти что устал… выныривает нечасто, бросает короткий взгляд на приятеля, убеждаясь, что тот рядом, не убежал вперед и не нашел засаду первым. Смотрится Гата забавно. Как идущий по суше, он заполучил всё оружие, быстро ржавеющее и неудобное в воде: боевое веретено, наусную кромку и даже тяжёлую шипастую булаву. Всем перечисленным северный выр размахивает, бряцает, лязгает, да еще воинственно гудит. Сразу видно – малёк, недоросль! Ронга припомнил, как сам себя вёл недавно и виновато дрогнул бровными отростками. Он чуть постарше. Но ненамного.

– Я бегал на холм! – крикнул Гата. – Там, впереди, река скоро распадётся на рукава. Засаду ненадёжно размещать дальше. Здесь она, рядом.

– Так не шуми, – вразумил приятеля Ронга.

Нырнул и быстрее заработал лапами. Верная мысль! Если так, надо сперва проверить донные ямы, затем основное течение, и наконец – заросли камыша на мелководье. Завершив все перечисленное, выр всплыл и в ужасе булькнул.

Гата уже дрался! Один! Три достаточно крупных выра теснили его в гнилой вязкий ил, наиболее неудобный для боя. Издали, с пригорка, щёлкали игломёты: люди стояли в рост и даже не пытались прятаться. От кого? Выр ведь совсем один. Даже его пёс уже не опасен, жалобно скулит, плечо прорублено глубоко, да ещё иглы пучком торчат в загривке.

Ронга вынудил себя снова уйти в глубину, метнулся там к берегу и вырвался из воды прыжком, начисто забыв многократно повторенное князем и Кимом: не сминать сразу насмерть. Не до людских указаний! Три выра нападают. Боевые, полнопанцирные, на клешнях зажимы со стальными клинками. У Гаты в двух местах прорублен панцирь…

Ронга рухнул на спину ближнего врага всем своим весом, хлестнул правой клешней по основанию усов, смял сразу и лицевую область, и глаза. Подобрал хвост и рванулся, тараня бок второго выра. Рывком косо подведённых клешней перевернул врага, сразу, как учил старый ар-Раг, выламывая в обратном движении подмятые под собственное тело три лапы и клешню.

Третий выр завизжал от боли и изумления, получив прямой удар в брюхо… Ронга уже мчался по скользкой глине склона вверх, гудел в полный голос: если люди, высланные Кимом, недалеко – они услышат. Во влажном вечернем воздухе далеко разносится звук такого тона.

Игломётчики мгновенно оценили и размер клешней, и скорость движения нового врага. Трое уже бежали прочь, к опушке малого леска, туда, где клокотали и волновались страфы со спутанными лапами. Еще трое били с колена из тяжёлых двухзарядных иглометов, почти навскидку, стараясь перезаряжать поскорее и наспех выцеливая глазницы, стыки пластин. Ронга взревел от бешенства, когда правый глаз повис, стебель перебила удачно пущенная игла. Стрелок своему успеху не порадовался – злить выра, до которого осталось жалких пять саженей, не следует даже безумцу. Ронга одолел расстояние в два прыжка и смахнул гнильца в траву. В последний момент он все же припомнил: брать живым! И развернул клешню плашмя, но силу удара погасить не успел, огорченно расслышал хруст костей и помчался дальше, не задерживаясь

Страфам уже развязали лапы, кричали, спешили верхом уйти от расплаты.

Вдали загудел незнакомый выр, засвистели люди. Ронга круговым движением уса срезал жилы на лапах двух ближних страфов, нащупал брошенные вьюки и метнул их, сбивая дальних… Развернулся и опрометью бросился к воде. Всё же он оставил раненному Гате двух врагов, ещё способных дать бой.

Уже сваливаясь по глине обрыва вниз, Ронга рассмотрел: не двух. Смятый и перевёрнутый на спину выр так и остался лежать, корчась и вяло дергая лапами: увяз в зарослях ивняка, растратил силы. Вдобавок первые удар навалившегося сверху Ронги ошарашил его и основательно вывел из строя.

Молодой ар-Рафт справлялся неплохо, без затей и глупой лихости. Отбивал удары вооруженных клинками клешней своим походным вьюком, уклонялся по мере возможности и гвоздил врага булавой по головогруди, стараясь не отпускать его на дальнее расстояние. Ронга сверху свалился на хвост противника, подмял его достаточно бережно, не ломая панцирь, но ограничивая подвижность. Гата воспользовался помощью и в два движения перебил клешни у основания. Оглядел поле боя, привстав и поведя всей головогрудью: стебли обоих подвижных глаз висят мёртво, уже покрываются серой пеной…

– Гатти, – испуганно булькнул выр. – Гатти…

Пёс заскулил и приподнял морду, рассечённую ударом панцирного уса. Жалобно и как-то виновато глянул на хозяина. Тянется, хочет спасти – но сам двигается всё медленнее, спотыкается. Лапы едва держат.

– Отравили, – сразу решил Ронга, добыл из вьюка ларец. – Вот гнильцы! Отравили… Сейчас я, сейчас, уже лечу. Всё есть, управлюсь.

Насторожив единственный уцелевший подвижный глаз, выр стал ссыпать в трубку порошки. Все ближе надвигался топот страфьих лап и казалось важным успеть с лечением до появления всадников. Кто знает, друзья или враги… Само собой, это река и туман торопят звук, всадники ещё далеко, но тревога растёт. Ронга смущенно вздохнул. Они с Гатой так самоуверенно, так легко и славно шли, перешучиваясь и вкусно кушая рыбку… Они угодили в засаду сами, потому что оказались чересчур беспечны. Наверное, так люди и побеждали выров, – подумал Ронга. Брали холодным расчётом и выдержкой. Тем, чего нет у молодых полнопанцирных бойцов, которым бой нравится, а дозор и засада – ничуть…

На основном течении плеснул хвостом выр, некрупный и неполнопанцирный. Замшелый, тусклый, песочно-бурый.

– Ронга? – окликнул он издали. – Ты откуда здесь? Я слышу – гудишь, голос-то не спутать с иным. Дай помогу. Надо же – ведь засада, серьёзная. На нас, на выров… Кто вас так?

– Не нас караулили, а тебя, старого, – уточнил Ронга. Приладил трубку к стыку головогруди Гаты и ударом загнал на полную длину, вводя порошки под панцирь, прямиком в главный спинной кровоток. – Пригляди за ним. Сбегать мне надо, людей встретить. Глянуть, чьи и много ли их…

Ронга быстрым движением снял с уса Гаты рубящую кромку. Выудил из глины брошенную булаву. Напружинился, в короткий разбег забрался на откос. Люди нашлись верстах в трёх ниже по течению – благо, леса отступили, открылась низина, зелёная и довольно ровная. Видно далеко, и сумерки ещё ранние, тумана нет. Всё кругом обозревается ясно и подробно, как на водной глади: движутся побежью страфы, пегие и вороные, они выстроились широкой цепочкой вдоль реки, прочёсывают берег. У передового седока – высокая пика с флажком. Видно вдаль одним глазом не ахти, но и того довольно, чтобы опознать герб Горнивы. Ронга успокоился, загудел, подзывая людей Кима. Сам пробежал до опушки, убедился: два страфа врагов удирают без всадников, люди лежат и стонут, удар вьюком в спину – он вполне надёжен против беспанцирных. И не убивает, и дышать не даёт… В зарослях нечто зашевелилось, забулькало. Ронга стремительно развернулся: неужели ещё выры? И снова бой?

– Этих-то я живьем, – пообещал он себе, князю и Киму.

Нырнул под низкие ветви орешника, одолел густую заросль, сердито смял продолжающие её колючие кусты. Вырвался к низинке, к болотцу, поудобнее перехватывая булаву… И затормозил всеми лапами.

Выры. Два, и оба – знакомые. Ар-Наны, он ещё удивился: куда делись эти толковые бойцы, почему их не было на мелководье? Спросил у родни – те горестно поникли усами. Мол, не вы одни с Ютой показали себя мальками, и наши не лучше: тайком затеяли бой, без оплаты и без судьи. Увы, никто не всплыл после того боя… Кровь в воде была, по следу искали раненных всей семьей, от берега и далее. Нашли на глубине двадцати саженей в расщелине кошель и ремень крепления ножей – но ничего более. Так иногда случается. Выры увлекаются, до смерти ведут бой. И трусость у молодых тоже встречается. Не в бою, позже. Убил, тайком и против правил – а показаться на глаза родне противника не хватает ни мужества, ни совести…

Ронга убрал подвижный глаз и снова вытянул, уже основательно увлаженный в глазнице. Вот так находка! «Утонувшие» ещё до начала сезона ангра выры – живы! Оба мирно лежат здесь, невесть как далеко от Синги, в малом и никому не нужном болотце. Ронга подошёл ближе, не убирая булаву в крепление. Глянул на хвостовые платины, даже пощупал их, рассмотрел повнимательнее цвет панцирей и припомнил иные приметы. Сомнений нет, ар-Наны. Только оба булькают, как неразумные мальки. Тупо жуют траву, сопят, на зов даже глаз не разворачивают! Ронга постоял, задумчиво гладя рукоять булавы. Сунул оружие в крепление, надёжно прихватил выров за усы у самого их основания – так таскают неумных мальков, им немножко больно, они послушны, только пищат и булькают… Оба взрослых бойца именно так и поступили, запищали, чем окончательно убедили Ронгу: не притворяются. Выр может нарушить традиции и забыть глубинную честь. Но позволить оттаскать себя за усы – это слишком!

Ронга, пятясь, вывел обоих выров на опушку. Люди князя Горнивы уже добрались, спешились и быстро, но без суеты, вязали пленных, собирали вьюки на чужой стоянке. Старший – Ронга усвоил знаки отличия на куртках – подошёл, поклонился.

– Без вас мы ничего бы не смогли, ар. Мы даже не заметили посла, он пропылил мимо, прямиком к засаде, увы. Примите мою благодарность, ар.

– Ронга, – представился выр, поскольку этих бойцов он прежде не встречал. – Меня послали сюда князь и Ким, как и вас. Мы с аром Гатой шли бодро и даже весело. Но возвращаться станем иначе. Мой друг ранен, тяжело. Я и сам ощущаю признаки отравления. Собака при смерти…

– Мой помощник в юности пас биглей. Собак он, конечно, никогда не лечил, они не бигли. Но всё же он пробует сделать то, что посильно, – попытался утешить княжий человек. – Спина вроде перебита, задние ноги не двигаются. Но рану мы зашьём, а яды для выров почти не действуют на людей и иных жителей суши. Ар, посол просил проводить вас к реке и беречь со всем вниманием. Он хотел бы осмотреть вас и дать противоядие. Эти выры с вами?

– Эти выры не в себе, – грустно отозвался Ронга. – Я не понимаю, что произошло с ними. Зато я убеждён: если бы засада удалась, их тела мы нашли бы рядом с телом ар-Лима. Путаница сделалась бы окончательной. Род ар-Нан – исконные сторонники, в людском понимании по сути двоюродные браться ар-Рафтов. Вышло бы так: северяне ссорят Горниву с югом… Брэми, поставьте человека вот так держать их за усы. Иначе опять уползут в болото, где им уютнее.

Ронга передал усы в надежные руки и заторопился к берегу, ощущая, что лапы слушаются заметно хуже, а сумерки сгущаются слишком уж быстро. Две трубки порошка белого мха в сочетании с купром и иными обычными средствами дали быстрое облегчение. Ронга вздохнул, лёг удобнее. Молча перенёс неизбежное вырывание поврежденного глазного стебля и присыпание лекарством.

– Теперь до осени буду косоглазым, – рассердился он на себя. – По своей беспечности, ведь мы первыми не углядели засаду. И выров я смял чересчур зло, наверняка окончательно…

– Двое ещё живы, – возразил ар-Лим. – Если тебе стало полегче, идём. Надо допросить их. Я пробовал, люди тоже. Молчат…

– Молчат? Поменьше вежливости, ар посол! Усы вырву и панцири прожгу на огне до красноты, – возмущенно загудел Ронга.

Его услышали оба пленных выра. Замерли, опасливо пластаясь по траве и норовя спрятать усы под брюхом. Ронга приволок вырванный с корнем стволик ивы, бросил и буркнул людям:

– Жгите костер. Изжарю обоих. Красные панцири без усов отвезу их родне. Нет! Выставлю на главной площади Усени. Что за семьи? – Он быстро глянул на хвостовые пластины. – Ничтожества… Оглашу забвение, более никто не назовёт арами ваших братьев. Все личинки я сам, этим вот хвостом… Чтобы не плодилось в народе выров такого гнилья.

– Не надо, – сипло попросил более крупный выр, с панцирем, разбитым булавой. – Мы скажем. Братья не знают. Мы всего лишь согласились на обычный найм, мы не понимали, что дело зайдёт так далеко. Мы не злодеи. Нам сказали, что это дело чести и мы служим новому кланду. Что мы возрождаем традиции выров.

– Почём в этом сезоне традиции? – презрительно булькнул Ронга. – Не надо отвечать, я просто злюсь… Киму расскажете, а после самому ару Шрону. Станете толково говорить, родня не будет отвечать за вас. Пока что хочу знать главное. Кто кланд-то? И кто служит ему, нанимая вас?

Выры немного помолчали, потом тот же более крупный нехотя, сипя и булькая, начал говорить, постепенно воодушевляясь:

– Мы не продажные выры. Мы служим старому закону. Шром должен был сесть на помост кланда, но ущербный гнилой брат его Сорг и выродёр Ларна обманули славного ара. Позже их поддержал и Шрон, по старости его ум высох… Но славный Шром смог бежать из заточения и скрылся от злодеев в замке ар-Карса. Нырнуть и уйти из столицы ему помогли бойцы ар-Багга. Это горькая правда, её многие знают… Но немногие решились открыто поддержать правое дело, ведь самые сильные семьи на стороне гнилого Шрона. Хотя он предал брата. Мы присягнули на верность кланду Шрому. Мы стражи его, и мы исполняем волю ара.

– Полейте меня, – ошарашено булькнул Ронга. – Мой ум пересох… Глупее я ничего не слышал. Мой старый брат был в зале дворца, когда Шром пришёл туда вызывать на поединок кланда. Шром был едва жив! Вместо него дрался Ларна, и Ларна после боя сказал те слова, которые просил сказать ар Шром… Брат Гаты, Юта ар-Рафт, помогал Шрому нырнуть в столичной бухте! Шром ушёл в глубины, его до погружения провожали Ларна, Сорг и Шром!

Ронга уже кричал во всю мощь легких, словно так мог добавить правдивости своим словам. «Стражи» слушали молча и упрямо топорщили бровные отростки. Мол, и тебя обманули, но мы-то знаем… Более мелкий пленник, со смятым боком и повреждённым брюхом, тоже смог смолчать и кое-как выдавил, полагая себя уже мёртвым и потому не опасаясь возмездия:

– Вы все против него. Особенно ты и Юта. Вы хотели стать первыми на мелководье. Но вы убоялись открытого боя со славным аром Шромом.

Ронга сполз в траву, развёл всеми руками и смущённо оглянулся на посла. Ар-Лим стоял рядом и казался не менее потрясенным. Гата, едва способный ползать после отравления, булькал от возмущения, ему даже чуть полегчало.

– Мой брат Юта – трус? Мой брат… Да вас надо было добить! У вас на двоих одна капля ума!

– Что с бойцами ар-Нан? – тихо уточнил Ронга.

– Их уже не спасти, – грустно отозвался более крупный и разговорчивый «страж Шрома». – Их опоил ядом сам Шрон. Советник кланда, ар Вама из семьи ар-Карса, распорядился привести их сюда. Мы должны были также выловить из воды посла и вывести на берег для беседы. Чтобы старый ар семьи Лим увидел, как гнил заговор.

– Всё, хватит. Остальное врите более старым. У них длинное терпение, я не отвечаю за себя, хоть я и трус, – рыкнул Ронга. – Достойный ар-Лим, прошу простить меня. Я вынужден оставить на ваше попечение друга, его пса, пленников и все проблемы. Это срочные вести. Ким должен получить их немедленно. Я поплыл.

– Но теперь, когда нам известен весь этот нелепый заговор, нет причин для спешки, – удивился старый посол.

– Ещё как есть, – быстро отозвался Ронга, снимая ремни креплений, даже кошель – всё, что мешает плыть. – Вышивальщики уплыли в земли ар-Карса. Полагаю, они в большой беде.

Ронга шумно нырнул и сгинул. Гата некоторое время молчал, потом вдруг булькнул смехом, удивляя всех присутствующих. Извинился и пояснил: в Нивле только-только наспех починили заборы и ограды после нашествия «твари зверской породы». А Ронга уже мчится в город с новой спешной вестью… Вряд ли он станет выбирать дорогу.

– Ар-Шархи стали из-за него понимать по-новому слова «дорогой гость», – вздохнул посол. Глянул на пленных выров. – И этого бойца, гордость юга, вы посмели назвать трусом… Определенно, ущербность ума страшнее ущербности тела.

Глава одиннадцатая. Ларна. Кот по имени Туман

Каждый гребок вёсел отодвигал от галеры весну – пока что, до самых земель ар-Рафтов, путь лежал на север.

Каждый рассвет приближал тепло первого весеннего месяца – преля – вопреки усердию гребцов. Ларна улыбался в усы, наблюдая противоборство людского усердия и природного закона. Победа весны была неизбежна, но усердию помогали выры.

Юта ар-Рафт, князь севера и один из двух лучших – после несравненного Шрома – бойцов народа выров, вёл свой корабль домой под присмотром Ларны. И пусть он был позорно изгнан с мелководья за попытку провести тайный бой, но домой Юта шёл весело и быстро. Иногда он с шумом выныривал у борта людской галеры, рушился на палубу в облаке брызг – и затем целый день гостил у «подлого выродёра», как обозвал Ларну при всех, будучи в гневе. Еще бы! Вручить мешок золота судье и после заявлять, что ничуть не повлиял на его решение. Само собой, несколько позже Юта разобрался и извинился, хотя Ларна и не подумал обижаться. Но воспользовался случаем и в качестве мести за оскорбление пообещал сопроводить князя до его родного замка. Ведь мало причин сомневаться: ар Юта всеми силами разыскивает хоть малый повод не явиться домой, не сидеть в зале приёма троснов и не выслушивать жалобы и прошения своих подданных.

Ларна плыл на север, провожая князя и пользуясь его стражами и стражами иных попутных замков, чтобы ускорить путь и облегчить его для команды своей галеры. Зачем грести, если ветер южный, а на ходовых канатах два-три сильных выра? Мимо родного замка ар-Бахта галера прошла, не задерживаясь. Потому что явиться домой на одну ночь невозможно, разговоры неизбежно затянутся надолго.

Между тем, поход в земли ар-Карса решено не откладывать. Он, скорее всего, не последнее дело, которое следует успеть совершить до осени, иначе Шрому не всплыть…

Сорга оповестили заранее, он покинул замок и вплавь встретил галеру, выбрался на палубу, сразу решительно сообщил: проводит до границы земель ар-Бахта. Оттуда поплывёт в Тагрим и лично подберёт на берегу наилучшие гроты для первого вырьего трактира. Едва узнав, что Гим ар-Рошр готов перебраться на север, Сорг впал в булькающий детский восторг, так непохожий на обычное его рассудительное поведение.

– Лучший повар! К нам! Самый уважаемый судья! – при каждом восклицании Сорг разводил руки и снова сводил, у людей бы получался хлопок в ладоши. У выров – сухой звучный щелчок. – Ларна, ты мудрец!

– Чтобы так угодить тебе, я готов истратить ещё мешок золота, – усмехнулся Ларна. – Хороши ли дела в родном краю? Шаары не шалят?

– В Ласме всё благополучно, – Сорг перешёл к обычному для него спокойному рассказу. – Северный порт строим. Главный тракт обновляем и немного спрямляем. С семьей ар-Капра наконец-то поговорили, а то жили молчком, словно мы и не соседи. Я пообещал каждый год высылать стражей в Сингу на время боёв на отмелях. Им трудно поддерживать порядок в городе, когда там собирается до сотни неуправляемых молодых бойцов. Но самим попросить помощи – такая мысль им и не вступила в спину! – Сорг чуть помолчал и грустно добавил: – Когда вы домой-то вернётесь насовсем? Один я в замке, тоскую. Траг с ума сходит, Хола ждёт… От скуки заложил галеру нового типа, как давно мечтал. С двумя мачтами, острым рыбьим корпусом и постоянными ходовыми канатами, имеющими удобную хомутную упряжь для выров. Команда втрое меньше обычной, вёсла только для вспомогательных действий в порту, но и без них ход хорош. Он говорит, его галера может и на три месяца от берега уйти, запаса воды людям хватит, а выры наловят рыбу…

Хол тяжело, с присвистом, вздохнул. Малёк тоже насторожился. Обоим уже виделось будущее, обязательно связанное с новым замечательным кораблём. На таком быть капитаном или лоцманом – мечта…

– Малёк, тебе пора менять имя, – задумался Сорг. – Ты вырос.

– Ларна тоже сказал так, – согласился помощник капитана. – Но я жду Шрома. Нехорошо без него принимать важные решения.

– Мы все ждём Шрома, – тихо и задумчиво согласился Сорг. – Потому я и не удерживаю вас, хотя мне одному плохо…

Не сделать остановки, тем более длительной, в порту близ замка ар-Рафт оказалось особенно сложно. Юта по-княжески гневался и зазывал в гости. Тингали он заранее, от самой Синги, перевёз на свою галеру поселил в роскошной каюте вместе с женой Скрипа. Получилось – взял в заложницы. Но Ларна отстоял своё решение. Если галера не встала у родного причала, то и в чужой порт – гостить – она не войдёт.

Юта расстроился. Восьмое преля, такой славный день, теплый и ясный. В родном замке готовится праздник весны, весь город украшают первыми цветами. Зябкие туманы зимы откочевали на север, дышится легко и на душе чистая родниковая радость, – уговаривал он…

– Мы приплывём на следующий год, – пообещала Тингали. – Вот закончим старые нитки выпарывать, освободимся— и сразу к тебе. Юта, я обещаю.

– Слово? – уточнил князь.

– Слово, – усмехнулся Ларна, вмешиваясь в разговор.

Галеры уже стояли борт к борту, и Ларна привычным ему способом по веслу перебежал на палубу княжеской, кинул за спину легкий мешок с вещами вышивальщицы, подхватил её саму – и унёс.

– Выры не ходят по веслам, – вздохнул Юта. Булькнул невесёлым смехом. – Представляешь, какой толщины надо иметь весло, чтобы оно держало меня? Ларна, давай теперь я провожу вас.

– Тебя дома ждут.

– Дам вам двух боевых выров охранения, хоть так.

– Ар-Карса никогда не считались воинственными вырами, – задумался Ларна. – Два бойца в чужом замке не спасут положения, если что… Но я не откажусь. На ходовых канатах от выров большая польза.

– Если Гата дома, его пришлю, пусть развлечётся, – торопливо прогудел князь и, забыв приличия, шумно нырнул, помчался к берегу, не дожидаясь подхода лодок встречающих.

Само собой, Гаты не оказалось в родных землях. Уже давно он ушёл сам и увёл ещё двух псарей в Горниву… Об этом Ларне рассказали стражи, дотянувшие до галеры бочки с водой и иной припас. Едва завершилась погрузка, почти все выры простились и ушли к порту. Лишь двое схватили канаты и нырнули, натягивая их и ускоряя ход галеры. И лоцман провожал, пока корабль не обогнул мыс, откуда начинались настоящие глубины. Там и он прощально плеснул хвостом, ушёл к берегу.

– Тингали, Хол! – рявкнул Ларна самым командным тоном. – У нас впереди две недели пустого моря. Что это значит?

– Тебе виднее, о зоркий наш капитан, да, – булькнул Хол с легкой издёвкой.

– Правильно, я мудр, – Ларна не пожелал услышать издёвки. – Я гляжу на вас и вижу двух лодырей. Вы намерены всю дорогу сладко спать и сытно кушать. Не получится!

– Я и так с утра до ночи палкой размахиваю, – возмутилась Тингали и перешла к показным жалобам. – Какой сон! Руки болят, вот синяк и вот тоже. Тьма должна убиваться, а она на коже проступает.

– Писк личинок, – отмахнулся Ларна. – Скажите мне, вышивальщики, что мешает вам выпороть с канвы злость, которую имеют к вырам глубинные паразиты? Кругом море, ничто вас не отвлекает. Никаких иных ложных ниток здесь нет. Никаких наслоений нет. Работайте! Или я не прав?

Тингали некоторое время молчала, по обыкновению прикрыв глаза, вздрагивая тонкими чуткими пальцами. Хол наоборот, вытянул до предела стебли из глазниц и шарил взглядом по горизонту. Возражений не нашлось ни в канве, ни на горизонте.

– Надо всё подготовить, – задумался Хол. – Продумать. Изловить паразита, да. Живым, обязательно!

Ларна прищурился, кивнул, подозвал Малька и постучал по ходовым канатам, давая знак вырам-стражам вынырнуть и принять участие в обсуждении плана. Требовалось учесть много мелочей, совсем не малозначимых. Как поймать на панцирь паразита и не дать ему прогрызть пластину? Как быстро вытянуть «приманку» на палубу? Как сберечь паразита живым? Наконец, кому быть этой самой приманкой? Оба стража сразу согласились на опасную затею, зашумели с обычным для молодых выров азартом. Ларна сам выбрал более мелкого, плавающего очень быстро. Затем начал придумывать страховку для уходящего в жёлтый ядовитый туман. Уточнил условные знаки, время на достижение глубины и всплытие, распределил обязанности и дотошно проверил, насколько верно его понимают.

Три дня ушло на подготовку. Ещё день – на проверку действий: выры ныряли на малую глубину, пробуя страховать «приманку», поднимать на поверхность и вытаскивать на палубу. Наконец Ларна остался доволен и приказал ждать солнечной, безоблачной погоды. Благо – весна, таких дней много. Стражи согласились. Посетовали: зимой широкий пролив меж землями Рафт и островами Нан совсем затягивает гнилой сыростью. Не понятно, чем она удерживается в воздухе так плотно, что носа галеры не видать от кормы! Солнце пропадает на долгие недели, день едва угадывается, так он тускл и мрачен. Водяную взвесь и туманом-то неловко назвать, она пропитывает воздух до того, что выр не нуждается в увлажнении панциря. Зато люди едва выдерживают, сырость мучительна для лёгких. Она липкая, холодная, в ней словно прячется болезнь. Сперва проявляет себя кашель, за ним следуют жар и бред…

Зимой в земли ар-Карса никто не плавает. Даже галеры с тантовыми куклами на местах гребцов не ходили в прежние времена, когда жизнь рабов совсем мало значила. За одно плаванье можно было потерять всю команду!

То ли дело – летом… Море здесь имеет особенную, необыкновенную красоту. Его воды отливают яркой зеленью, блики ложатся по ним светлым серебром. Туманы с севера набегают лишь ночами, и несут не болезнь, а приятную прохладу.

Ларна выслушал, не перебивая и часто поглядывая на Тингали. Знал её любовь к красивым рассказам и внутренне обрадовался говорливости стража. Давно вышивальщица не берётся за иглу, не шьёт узоров просто так, от полноты души… Значит, от самой столицы, от Усени, где сшила она грозовое море для вора и тот сжёг дар, душа не смогла вполне расправиться и отдохнуть. После сказанного выром Тингали задумалась, стала часто трогать ткань у ворота, где спрятана игла. И поглаживать подол платья знакомым движением, словно он и есть канва. Хорошие признаки. Явное выздоровление, пусть сама она пока и не ощущает перемен.

На седьмой день плаванья от порта ар-Рафтов сложились наилучшие условия для поимки паразита. С самого утра небо показало всю свою синеву, яркую, без единого перышка облаков. Солнце грело по-летнему, в полную силу. Зелёная вода казалась тёплой, а блики вспыхивали солнечными мышатами, да так ярко – глаз жгли…

Выры нырнули перед полуднем. На галере, замершей без движения, с убранными парусами и вёслами, сперва радовались отдыху. Пообедали чуть раньше обычного и обсудили особенности северного порта земель ар-Карса. По слухам, вход в бухту очень трудный, только местным лоцманам он по силам. Как-то ещё справится Хол? Он обещал с первого раза всё выучить так, чтобы иметь возможность самому вывести корабль в любое время.

Когда сытость одолела всех, а короткий отдых восстановил силы, люди начали беспокоиться и рассаживаться поближе к бортам, глядя в зелёную, отливающую перламутром, волну. Где выры? Пора им уже вернуться, давно пора… Оглядывались на Тингали, сидящую под мачтой с прикрытыми глазами. Вышивальщица перебирала пальцами нитки, купленные в столице Ларной. Люди видели: не хмурится, спокойна, а ведь ей-то виднее. В способность вышивальщицы почуять беду команда Ларны верила свято.

Первым из воды, неожиданно для всех, вырвался на полном ходу Хол. Он шёл вверх, как говорят выры – «стоя на хвосте», то есть отвесно. Это требует больше всего сил, но позволяет подняться стремительно и высоко выпрыгнуть над водой. Хол взлетел на три сажени, изворачиваясь и оглядывая море. Убедился, что всё благополучно, галера рядом и его ждут. Рухнул в воду, скользнул и замер у самого борта, поджидая стражей.

– Сам плывёт? – уточнил Ларна.

Хол согласно качнул усами. Как все выры после стремительного всплытия, он не мог сразу открыть легкие, выжидал, покуда кровоток перестанет гудеть под панцирем. Поймал страховочные веревки, разобрал и распределил поудобнее. Указал усом: стражи на подходе, готовьтесь. Выры показались на поверхности у самого борта, более крупный сразу поддел петлёй хвост приятеля, пока Хол заводил веревку тому под брюхо у головогруди. Выволокли на борт плавно, без рывка. Ларна вмиг оказался рядом, взглядом ощупывая панцирь, все стыки, неровности. Сковырнул ножом одного паразита, уже прожравшего ход на брюхе почти на всю толщину пластины. Бросил в бадью, добыл второго с хвоста. Третьего, в голос вереща и всхлипывая, пританцовывая и смаргивая слезы на радость всей команде, вырвала со спины Тингали.

– Учишься на барабанщицу Тнари? – заподозрил Ларна, отбирая буро-жёлтого паразита и бросая в ту же бадью.

– Тьфу на тебя! – отмахнулась Тингали, торопливо ополоснула руки в воде, вытерла прямо об платье и села отдыхать, не зная, обижаться на всех – или смеяться вместе с ними. – Боюсь я этой гнили. Мерзкие. Склизкие. Бр-р!

– Чего ж хватаешь прежде меня?

– Потому что надо, – обреченно вздохнула вышивальщица, ока как раз чуть успокоилась. Погладила спинной панцирь стража, провела пальцем по кромке круглого углубления, в котором он стал тонким, видно серо-розовое тело выра. – Почти ушёл, я его хвать… и орать.

– Он испугался, – расхохотался Ларна, щурясь и поправляя усы. – Даже у меня душа сбежала в пятки, так шумно было… Ладно же, за дело. Более я ничем не могу помочь вам. Разве ободрить. Сказку не расскажу, но могу припомнить, как плавал зимой к Гиму на отмели. Старик скучал там один. Ну, а я тоже скучал. С кем ещё потрепаться-то? Одни боятся меня, от других я сам прячусь… такова нелепая жизнь выродёра.

И он начал говорить. Негромко, размеренно, иногда надолго замолкая и наблюдая, как вышивальщики шепчутся и хмурятся, как трогают пальцами воздух над повреждённым панцирем. Как добывают из бадьи паразита и начинают рассматривать. Он корчится, разевает пасть, ощущая и без глаз выра рядом – и пытаясь тянуться к нему. Двое в бадье ведут себя точно так же: пластаются по стенке и грызут древесину, точно зная, где ближайший от них выр.

– Узелочком злость завязана, ну что за неумеха шил? – бормочет Тингали, сердито бросая косу за спину. – Узлы на шитье! Ким бы всю косу мне по волосинке раздергал за такое преступление. Хол, уже можно, режем? Тут придержи. Не пойму, куда тянется…

– Выпарываем, – булькает Хол. – Не узел, стяжечка. Вроде столбика. Я держу, ты гляди: на ней злоба и накручена, да. Совсем нитка старая, белая да гнилая. Ларна! Не молчи. Научил тебя ар Гим резать шигру? Я ни разу не пробовал её. Говорят, много вкуснее магры. Но я не кушал и настоящую магру.

– Поддевай! Распутывай, – прикусив губу, шепчет Тингали. – Тут запетляли стремление к поиску выра. Ловкая работа, но до чего гнилая! Хорошо, что Сомра запретил подобным образом шить. Из своей души выплеснешь столь мерзости – умрёшь не доделав, сразу. И правильно.

– Они из чужих ниток шили, – соглашается Хол. – Всего намешано. Вот страх перед штормом. Вот вроде – боль чья-то, родных он потерял. А это зависть. Ядовитая, да.

Ларна слушал и молчал, собирался с мыслями и снова говорил, когда вышивальщики притихали. Паразит на палубе уже спёкся и не двигался. Не понять, жив ли и что в его поведении изменилось. Ларна иногда оборачивался и глядел в бадью, над которой удерживали сложенный в несколько слоев малый штормовой парус. Буро-жёлтые слепые уродцы, похожие на гусениц, по-прежнему прилагали усилия, вздрагивали всем телом, напрягались и втискивались в довольно глубокие прогрызы древесины. Кромки их – как обожжённые, тёмные и ровные, – отметил Ларна.

– Всё, – устало сказала Тингали. – Точно: всё. Или мы бестолковые, или шитье выпороли до ниточки. Мы теперь ничуть не видим остатков злости.

Ларна хмыкнул, выдрал оставленных в бадье паразитов из их укрытия, взболтал воду. Буро-жёлтые тела закрутило вьюном. Когда вода успокоилась, оба паразита лежали на дне, без движения. Кто-то предложил посадить одного на панцирь выра – на пробу.

– Он немедленно вгрызётся, жрать-то хочет, – не усомнился Ларна. – Глупость не надо затевать. Эти гнильцы вроде наших змей. Обычно убираются с пути сильного, прячутся и ждут лёгкой добычи. Но если что-то нарушается – например, делается очень жарко или они меняют шкуру – кусают всех, без разбора. Выплесните за борт. Пусть ищут себе кого помягче, без панциря.

– Они обычно жили на шкуре скалозубов, – отметил Хол. – Мне Шрон сказал. Он нашёл в старых книгах.

Ларна не оспорил, сходил в трюм, достал сверток и тёплый шерстяной платок. Бросил платок на плечи Тингали. Опять её зябнет… И своего-то шитья не делала, а от чужой злобы устала. Капитан сердито глянул на Малька. Тот молча кивнул – немедленно уберут грязь с палубы, брэми, не извольте даже намекать, всё уже понято и принято: у вас есть помощник, он свое дело знает.

– Тинка, сиди, пей травки и слушай сказочку, – бодро объявил Ларна. Разворошил сверток и извлек небольшой, менее ладони в длину, кораблик. – Эгры ар-Сарны работа. И сказочка его. Мне Жаф рассказал и дал в придачу игрушку. Держи, радуйся.

Что проще: смять закованного в броню кланда, используя привычный топор, лучшую работу оружейников земель ар-Рафт – или внятно и интересно изложить сказку? Ларна хмурился, перебирал в пальцах заплетённые тонкими косичками усы и сомневался. Топором он владеет безупречно. Иное дело – сказки… Занятие непонятное, в руки не взять, не ощутить, не перехватить поудобнее – рукояти у него нет. И зачем такому вдруг учиться теперь, состоявшимся взрослым человеком? Странный вопрос, на который нет ответа. Одни живут – славу свою копят, будто золото. Каждому делу ведут учёт, каждому слову уточняют вес, тем более если слово сказано о них. Всё ведь можно обратить в звонкую монету, в связи или доходное место.

Он, Ларна, уродился иным. Или есть интерес – и тогда он делается вроде выра: прёт напролом, не жалея ни себя, ни других, и обязательно до победы. Или – нет интереса… Выгорел, высох, выцвел весь! И не купить его за золото, не разбудить никакими посулами. В юности вон – бою учился и полагал, что там найдёт себя. Нашёл… и довольно скоро потерял.

Что за радость – чужой страх к тебе? Он лишает возможности интересно общаться. Что за удовольствие – блеск славы, за которой тебя самого уже и не замечают? Он приводит фальшивых друзей и внушает ложные ожидания. Что за смысл жизни – вечная угроза и топор в руках?

Однажды он задал себе вопрос: зачем этот бой и для кого я веду его? Не смог дать ответа, сколько-то интересного и содержательного. Второй вопрос задал ар Гим, первый неубитый выр. Тот, на кого он не смог поднять топор. Гим спросил: что будет, когда закончится бой? Ты опустишь топор и – что потом? Ответа на вопрос тогда не нашлось… Но Гим был выром очень старым и достаточно мудрым. Он посоветовал никуда не спешить и ничего не решать сгоряча.

«Все мы переживаем свой первый возраст, время простых решений и однозначных ответов, одних этот возраст превращает в дураков, иных ведёт к мудрости», – сказал Гим. И ещё посоветовал не бояться перемен. Даже самых трудных и спорных…

Ларна усмехнулся. Он не боится. Он даже рискует излагать сказку. Вслух, перед всеми. Хотя, пожалуй, сам смотрится при этом как Шром, возьмись двухсаженный выр бегать с розовыми бантиками на боевых усах… Но Ким плетёт сказки и не утрачивает уважения окружающих из-за столь странного для взрослого мужчины занятия. Значит, и Ларне оно вреда не причинит.

Как же у Эгры было? Пойди точно припомни… Слышал-то пересказ, не более.

Жил-был отважный капитан Эгра. И вывел он свой корабль в хмурое зимнее море, потому что страха не накопилось в его душе, бурлило там чистое любопытство. Искал славный ар логово зимы, чтобы рассмотреть её во всей красе, а то и напроситься в гости.

Но тётка буря, известная своим склочным характером ветреница, полагала, что ей одной дозволено бывать в гостях у зимы. Решила она извести капитана, такая вот оказалась недостойная и мрачная брэми – эта буря. Жил у неё кот, звали его Туман. Был он серый и пушистый, всем нравился. Выгибал спинку и подбирался мягко, беззвучно, ластился к рукам невесомым пухом… А сам-то был коварен и непрост. Обволакивал, обманывал. Уводил с верного курса к опасным скалам. Прятал их за своей пуховой спиной…

Ларна перевёл дух, осторожно огляделся.

Вроде, никто не полагает его похожим на Шрома с розовыми бантами. Слушают. Малёк вон – рот раскрыл и восхищается, мальчишка мальчишкой… Ему ещё полагается сказки слушать и дома сидеть, при родителях. Только где их взять сироте? Ему команда – семья. Место помощника капитана он занимает по праву, а не из милости. И Тинка, добрая душа, хорошо слушает сказку. Пальцы вздрагивают, иголку гладят. В ореховых глазах разгораются золотые блики. Интересно ей… Вот ведь чудо лесное! Год назад такая была девчушка, простой казалась, даже иногда глупенькой. Он думал – дорога да город не так её переменят. Тяжело ведь достался этот год всем, ей – особенно. Могла и в слезы удариться, и слабостью отговориться, и нос задрать. Как же! Я – вышивальщица. Мне никто не ровня… А она хорошо переменилась. Поумнела, повзрослела – и удивляться не разучилась.

– Дальше рассказывай, – попросила шёпотом. – Хорошо получается.

– Стараюсь, – улыбнулся Ларна, ощущая нелепую гордость.

Он – сказочник… И дались ему эти золотые искорки в ореховых глазах. Но ведь рассказывает, значит, есть в этом смысл. Что же натворил кот Туман? Ларна нахмурился и продолжил историю, радуясь тому, что она и довольно проста, и не особенно длинна.

Туман подкрался к галере капитана Эгры на мягких лапах. Сказал «мр-р», и море сделалось белым и ровным, как молоко в плошке. Небо стало таким же – ни солнца в нем, ни ночных звезд. Одни молочные облака да сливочные прожилки. Когда Эгра потерял курс и уже не знал совсем, куда плыть, кот сказал «р-мяуу!», и выпустил когти скал под самое брюхо галеры. Как спастись? Как, если нет верного курса и не знаешь, где земля и даже где надежные глубины?

Пропал бы Эгра, пожалуй. Только он дружил с солнечным мышонком, который всегда прыгает по гребням волн где-то рядом и охотно играет с галерой в догонялки.

Увидел мышонок попавшего в беду капитана, да и явился, показал себя у самого носа кота. Тот забыл о галере и бросился в погоню. Ведь всякому коту мышь важнее, чем хозяйские причуды. Будь та хозяйка хоть десять раз самой сильной и сердитой бурей… Туман погнался за мышонком и уползал он всё дальше, пока не сгинул весь. Стали видны скалы, затем и небо посветлело. Наконец, блеснуло солнце. Капитан сразу выбрал верный курс.

– Так Эгра добрался до избушки зимы и пил у неё белую таггу, – бодро закончил историю Ларна и перевел дух. – Тинка, я так устал, как будто снова дрался с Вузи. Тебе хоть немного полегчало?

– Ты стал не хуже Кима сказки плести, – похвалила Тингали.

– Лучше! – возмутился Малёк.

– Славная история. Полезная, да, – сообщил Хол.

Ларна с удивлением отметил: выр-вышивальщик во всю орудует золотой иголкой, работает прямо в воздухе, по незримой канве. Мышонка шьёт! Получается он совсем сказочным: с плавниками, панцирными усами и рыбьим хвостиком…

– Я нырнул к самой границе жёлтой мути, ядовитой, да. – Сказал Хол, делая последний стежок. – Я видел и стражи тоже: тонкий тут слой яда. Совсем слабый. Можно его пройти насквозь. Наверное, мир уже меняется, кипуны затихают и течения разбивают ядовитую муть, разгоняют. Я послушал про капитана и солнечного мышонка. Подумал: надо дать знать Шрому. Мы его ждём, дорога уже есть. Он не отравится. Он сильный и плавает быстро.

– Так ему ещё без малого полгода в гротах спать и линять, – удивился Ларна.

– Нет. Мы линяем быстро, особенно при смене возраста, – покачал усами Хол. – Конечно, панцирь ещё не обрёл полной толщины, да. Но уже крепкий, достаточно для суши, да. Все ждут Шрома в сезон сомга по иной причине, капитан. Но всплыть он может и теперь, если уже проснулся. Нам без него плохо. Ему ещё хуже там, без нас. Он переживает за нас. Тингали, помоги мне отправить мышонка к Шрому. Он увидит солнечный свет и порадуется. Поспешит вверх подняться, да.

Вышивальщица бережно сложила пуховый платок – уже не холодно, отпустил ее озноб. Значит, сказка удалась и помогла наполнить душу. Тингали подошла к шитью. Вдвоем с Холом долго бормотала малопонятное о стежках и отделке.

Наконец, с двух сторон Хол и Тингали похвалили узор, толкнули кончиками пальцев его, как висящее в воздухе невесомое марево. Сотканный из света рисунок поплыл, отдаляясь, наклоняясь, словно невидимая ткань колыхалась под ветром… Наконец, узор лег на воду – словно мышонок плывёт, усы видны и мордочка… Малёк покоился на вышивальщиков – закончили ли работу? Сел на корме, взял барабан и обозначил небыстрый, неутомительный ритм гребли. Вёсла легли на воду. Галера пошла к закату, оставляя за кормой золотой узор на воде – знак для Шрома и сбывшуюся сказку Эгры…

Выпарывание канвы нарушило планы Ларны прибыть в порт ар-Карса за неделю до конца преля. Однако капитан не расстроился.

Север не любит спешки, весна лишь пробует силы, не стоит торопить события и бежать впереди тепла. К тому же сделано важное дело: Шром уже теперь может подняться из глубин. Такое событие заслуживает внимания, решил Ларна – и объявил праздник. Галера всю ночь шла под парусом, малым ходом. Выры наловили рыбы, и капитан её торжественно, при всей команде, начал резать по полному чину Гра, сопровождая каждое кушанье пояснениями. Весь день люди и выры наперебой хвалили готовку. Хором жалели, что рыбы ма, или счастливой монеты, добыть не удалось. Здесь глубины велики, нельзя нырять в жёлтый ядовитый слой и рисковать здоровьем ради простой прихоти. И без того на тарелках разложены красивым узором десять видов рыбы.

Разговоров о празднике хватило до самого порта ар-Карса, который обозначился впереди рисунком невысокого берега, украшенного вратами скал, темными против солнца.

Послеполуденное тепло располагало к неторопливости. Хол поприветствовал местного лоцмана, даже не расстроившись его молчаливости, неготовности делиться секретами донных премудростей. И так видно: бухта сложная. Если нет полной, редкой даже для выров, памяти однажды увиденного, надо прилагать все силы для проводки галеры. Лоцман так и поступал. Хол, не желая мешать пожилому ару, нырнул и сам изучил корни скал, расщелины и мели. Притащил на борт несколько камешков со дна, отдал Тингали – гляди, вот он каков, знаменитый мрамор. Много его здесь, и не только зелёного…

Гладкая вода без звука обнимала борта галеры, стражи тянули два ходовых каната, выставив глаза над поверхностью и рассматривая порт. Небольшой, даже тесный. Три особых причала возле складов каменоломен. Два торговых, пока что пустых – не спешат с юга гости, весна только начинается. И один военный, там в ряд выстроились семь боевых галер семьи ар-Карса. Красивые корабли. Лоцман расслышал похвалу, оживился, пояснил: и быстроходные! Пять постарше, а два крайние новой постройки, их только осенью привели корабелы ар-Тадха и сдали здешнему хранителю замка.

Ларна глядел на порт, на тёмную воду в тени причалов, на яркую черепицу предзакатных, облитых сиянием, крыш. Тишина, благополучие, мирная северная красота… Вдали рисуется густой зеленью еловый лес, туман наплывает от него, смягчая узор теней и прорисовывая золотые пучки света. Вон и Тингали оживилась, охает, во все глаза глядит на такую-то красу и перебирает нитки: намерена шить платок про север, душа отозвалась и наполнилась. Нравится ей здесь. А он, капитан – хмурится. Чужой край. Нет здесь ни друзей, ни знакомых. Как ещё примут… Да, Шрон говорил со старым семьи ар-Карса и отослал курьера с тросном, просил оказать помощь и обещал возместить хлопоты в золоте. Здешние земли небогаты, и такое слово златоусого должно было сделать их гостеприимными.

Едва стало возможно попасть на борт с причала, по сходням взбежал рослый светловолосый мужчина. Городской охранник и заодно курьер. С поклоном передал Ларне тросн и отступил, ожидая ответа.

– Надо же, так сразу – и в гости, – усмехнулся капитан в усы. Глянул на Малька. – Сегодня же на закате меня и Тингали ждёт в своем особняке здешний шаар. Согласно просьбе златоусого, желает всё узнать о том, какая помощь нам надобна. Сверх того, порядок требует посетить его прежде, чем получим мы право гостить в замке выров.

– Ответ будет, брэми? – с поклоном уточнил курьер. Вполголоса пояснил: – у нас допустимым считается написать его на обороте тросна. Можно и коротко, сложностей никаких нет, чиниться никто не станет. «Прибудем на закате, спасибо». Или же: «Просим прощения, устали, перенесите на завтра», – курьер чуть улыбнулся. – Только ждут вас. Бигля годовалого забили, тушат мясо с луком, по нашему обычаю.

– Ладно же, раз по обычаю, – чуть поморщился Ларна. – Пиши: прибудем на закате.

– Вам пришлют провожатых, брэми, – оживился курьер.

– Вот чего не надобно, того и не шлите, особняки шааров я высматриваю сразу, нюх у меня на эти строения… особый, – прищурился Ларна. – Тот, на горушке, ведь да? Сами доберемся. Ждите.

Курьер откланялся и ушёл, не унижая звание городского охранника беготней и нелепой спешкой, годными лишь на пожаре. Ларна проводил его взглядом, обернулся и хмуро оглядел свою команду.

– На берег ни ногой, – велел он. – И отдыхать велю чтоб так, чтобы в путь по первому знаку быть готовыми, в единый миг. Хол, проверь дно ещё раз, мало ли, как сложится. Ты лоцман. Стражи, не отставать от Хола ни на сажень! Малёк… оставляю за капитана. Хол под твоей защитой.

– Тебе что-то здесь не нравится? – выбралась из каюты и шумно удивилась Тингали, уже успевшая надеть парадное платье и яркий южный платок с вышивкой собственного изготовления. – Красивый городок, тихий и маленький…

– Прогуляемся – тогда скажу сам, тих ли он и нравится ли мне. Идём.

– Рано еще…

Ларна по-волчьи оскалился и возражения иссякли, как случайные облака в небе над пустыней Арагжи. Тингали сбегала в трюм, добыла свою палку с узором танцующих ящеров и первой спустилась по сходням на берег. Ларна догнал, прихватил за локоть и потащил чуть не бегом по мраморным плиткам мостовой.

Город нравился Тингали, и это читалось в каждом её движении. Еще бы! Тут добывают мрамор, и для себя уж камня не пожалели. Узорными плитками выложена каждая улочка, даже малая, в торговой части города. Стены домов облицованы камнем, иногда только снизу, а порой и до самой крыши. Всюду выделка разная. Тут камень дикий, со сколами или намеренно грубой обработкой. Там наоборот, гладкий, как стекло, с природным узором, обычно скрытым от глаз, но проявленным во всей красе трудом усердного мастера полировки… От порта вверх идёт большая торговая улица, и прямо на мостовой стоят каменные вазы, глыбы и чаши – напоказ, для покупателя. Получается опять же – красиво.

Ларна о торговле не думал, примечал иное. Что лавки закрыты, а в порту лишь два торговых корабля помимо его галеры. Город мал и слишком тих. Даже хлебные лавки, и те уже заперты. Нищих и бедноты вовсе не видать – а как без них? Куда делись? Зато в боковых нешироких улочках, прячась в тени у стен, хихикают и переминаются девицы. Платья у всех до неприличия короткие. На шагающего мимо капитана то и дело поглядывают так определенно, что нет сомнений, на что намекают. От их намёков тишина города кажется не благополучной, а совсем иначе – двуличной… Вроде тут и гуляет когтистый кот Туман, ласковый слуга тётки бури.

Тингали видит то, что ей нравится – камень, узоры и необычный цвет предзакатного неба. Капитан замечает иное. Грязь города и его настороженность. Малолюдность: уже в трех домах окна закрыты ставнями наглухо, и давно – с зимы, пожалуй.

На главной площади города оказалось опять же тихо. Нашёл её Ларна без труда, все приморские города немного похожи. Порт их кормит, он же – источник шума и место обитания черни. Повыше, на склонах, просторно устраиваются знатные брэми. В серединке шумит рынок, распространяют дразнящие запахи трактиры… Ларна огляделся, хмурясь на закрытые двери лавок. Постучал в одёжную, изучив дорогую вывеску. Вырезана из цельного дерева, содержит тонкой работу картинку девушки в длинном платье и мужчины в парадном кафтане.

Гостю сразу не отрыли. Сперва у него через дверь спросили без особой любезности о причине шума. Ларна молча звякнул кошелём. Звук оказал колдовское воздействие на хозяев лавки: дверь распахнулась, а тон сделался вкрадчиво-любезным.

– Брэми приглашена к самому шаару, – пояснил Ларна. – Надо одеть её надлежащим образом, мы только что прибыли.

– Попышнее или вы с прошением? – уточнил торговец.

– Попышнее, – сразу выбрал Ларна.

Ровно, без всякого выражения на лице, начал выкладывать на прилавок золотые. Стук – монета по дереву, и ещё стук, и ещё… На седьмом кархоне торговец весь изошел на улыбку.

– Пожалуй, если без меха, вполне довольно на любой наряд, – уверил он не знающего цен чужака. – Но ежели с роскошью гулять, то душегреечку бы надобно добавить из пяти кархонов… ээ, простите, из хоря.

Ларна так же молча добавил пять монет, глаза торговца сделались полуобморочно затуманенными. Он в голос, с причитаниями, зашумел, вызывая в лавку всех, от жены и до последней поломойки. Запинаясь, потребовал добыть товар со склада в порту, стучать к соседям… Ларна усмехнулся, попросил пива, отдал два арха – на две кружки, себе и торговцу. Сел в уголке, жестом указав Тингали – иди, выбирай. Весь город у твоих ног… И обходится удовольствие не так уж дорого. По крайней мере теперь доказано одно: в землях ар-Карса живут совсем небогато. Пока Тингали охала и то исчезала в дальней комнате, то появлялась в новом наряде, но с прежним счастливым блеском в глазах, Ларна вёл неторопливую мужскую беседу. Ему охотно сообщались новости города, а новостями тут числили даже события полугодовой давности.

Впрочем, и их накопилось немного. Главное и худшее – спрос на северный камень упал, на юге перемены, смысл которых пока непонятен. Отчётливо видно иное: прежние заказчики, знать и шаары, не спешат по весне в порт, не присылают управляющих. Закупщики камня из Усени тоже не приплыли. Год не обещает ничего хорошего… Да ещё и выры чудят. То одни гости у них, то другие. Курьеры плавают туда-сюда, а толку? Никакой внятности. Зато куплены два новых боевых корабля, дорого оплачены, золотом, а зачем? Никакой войны нет и не намечается, хвала Ткущей. Больше-то её похвалить и не за что. В зиму дожди и короста снега сгноили посевы, на биглей напал мор… Торговец с неподдельной тоской смолк, сочтя число жалоб достаточным. Теперь он глянул на гостя пристально и деловито.

– Вы ведь капитан, брэми. Мне вдруг подумалось: у вас не найдется несколько мест на галере? Нет здесь сытости, да и туманы донимают. Золото вы бросаете щедро, так я могу его вернуть вам. В оплату дороги до Ласмы, например.

– Неужто здесь так плохо? – Ларна задумчиво тронул косичку усов.

– Нет, что вы, – слегка дрогнул торговец. – У нас замечательно, мы довольны совершенно всем. Но туманы… жена кашляет, понимаете? Лекарь сказывал: юг и солнышко желательны ей.

Ларна допил пиво и поставил кружку. Спокойствия разговор не добавил. Скорее наоборот. Мыслимое ли дело, чтобы торговец, имея лавку на главной площади, норовил сбежать на юг весной, когда только и время – торговать?

– Сегодня мне не до вас. Завтра приходите к причалу вечером, спросите брэми Малька. Он помощник капитана, он будет предупрежден о вас. Тинка! Ты выбрала наряд?

– Нет ещё. Я никогда не видывала столько платьев сразу, глаза разбегаются.

– Собирай их в кучку, но без спешки. – Посоветовал Ларна. Обернулся к торговцу. – Я добавлю ещё золотой. Брэми Малёк мне почти родня… Он совсем юнец, ростом и сложением похож на мою спутницу. Следует подобрать ему кожаные штаны, рубах две штуки, куртку поплотнее, шапку шерстяную. Тёплая одежда здесь, в краю Карса, всегда бывает с умом пошита.

– Завтра доставлю. А как же с местами на галере?

– Теперь соберите сверток, – обычным своим непререкаемым тоном велел Ларна и выложил золотой на стол. – Я вернусь скоро. Всё должно быть готово.

Торговец несколько раз мелко, суетливо кивнул. Извинился и убежал собирать требуемое, смахнув золотой и не забыв проверить его подлинность. На ходу оценил полновесность: подкинул в руке, меряя вес с точностью, непостижимой для далекого от торговли человека… Ларна вышел из лавки и заторопился по главной улице вниз, к порту, внимательно глядя на девиц. Подходящая нашлась довольно скоро. Совсем молоденькая, жмётся и глядит вниз. Волосы тёмные, кожа ровная, довольно бледная, глазищи крупные, ростом не слишком мала, стройна. Фигура ещё детская, скорее мальчишка, чем девица…

– Можно присмотреть комнату в приличном трактире близ особняка шаара,? – вслух задумался Ларна, продолжая рассматривать выбранную девицу.

– Дык, подороже оно встанет-то, брэми, – испортила всё впечатление кареглазая, шмыгая носом и выговаривая слова тягуче, на здешний деревенский лад. – Ежели оно всерьез, до рассвету, значится…

Ларна прихватил добычу за локоть и увёл в сторонку, повернул к свету и ещё раз рассмотрел. Поморщился. Искать некогда, дело затеял глупое, но и решения менять уже не готов.

– Слушай внимательно. Мне надо, чтобы ты до утра делала то, что прикажу, исполняя мои указания в точности. Молчала, носом не шмыгала и…

– Дело у вас непутевое, – прищурилась девка с подозрением. – Дык… молчать мы могем. Токмо дорого это. Пять золотых, во как. Вперёд, слышь?

– Откуда взялась такая умная, – усмехнулся Ларна, отсчитывая монеты и убеждаясь, что кошель похудел до неприличия.

– А сам тута поживи, – обозлилась девка. – Уму выучисси. Зиму в деревне перемоги, ага…

– Я за что заплатил?

Девка хмыкнула, раскрыла было рот для ответа – и вспомнила. Захихикала, ладошкой прикрыла губы и повела плечом – молчу, гляди… Золотые перебрала в ладонях, как угольки. Глаза разгорелись, румянец сделался ярче. Убежала, не оглядываясь. Ларна даже заподозрил, что больше не увидит ни золота, ни купленной девки. Зря: вернулась с пустыми руками, гордо заложенными за спину. Подмигнула, шмыгнула носом – и снова закрыла лицо ладошками. Припомнила второе условие.

– Ладно же, пошли, – вздохнул Ларна.

Снова прихватил за локоть и довёл, не отпуская, до самой лавки на главной площади города. Тингали уже ждала, чуть не прыгала от радости. Она то и дело поправляла меховую душегрейку, расшитую сложным узором. Углядела, что идёт капитан не один, возмущённо фыркнула… и промолчала. Ларна второй рукой прихватил за локоть и её, поволок дальше, через площадь, в пустые улочки богатого верхнего города. Купленная за пять золотых девка молча тыкала пальцем, указывая дорогу. То есть помнила накрепко и третье условие, относительно трактира близ особняка шаара.

Ларна вытряс остатки золота из кошеля, оплачивая комнату. Волком глянул на хозяина заведения, осмелившегося неумно пошутить – две девицы, мол, и обе доводятся вам сестричками… Дотащил обеих до комнаты, сам вошёл и закрыл дверь.

– Ох, до чего тебе город не глянулся! – вздохнула Тингали. – Поясни, что затеял?

– Переодевайся. Ей – твой наряд. Тебе вот, вещи Малька. И молчи! Я сам не знаю, зачем. Нас пригласили на ужин, всё чинно. Только у меня ноет спина, словно целятся в неё… хотя это и не так. Тинка, не сопи. Да, на сей раз я поджимаю хвост. Бывает и такое, оказывается. Делаю глупость ради одного своего спокойствия. Посиди тут немного, позже вон – вылезай в оконце и беги в порт.

Ларна глянул на купленную девку.

– Твоё дело простое. Одеваешься в её платье, видом вы немного схожи, но мне и того достаточно. Идёшь со мной к шаару в особняк. Там мы ужинаем. Ты молчишь, как немая, поняла? Есть можешь, сколько пожелаешь. Тут нет запрета. Далее. Мы выходим, добираемся до этого трактира. Всё. Платье остается тебе, на память… Не хлопай глазами! Убивать нас не будут. Просто я не хочу показывать эту девушку шаару. Не хочу – и все дела.

– Вилкой она умеет? – засомневалась Тингали. – И салфетку на колени, и всё такое… Меня-то Ким учил.

Девка молча кивнула. Прощупала мех душегрейки, расплылась в счастливой улыбке. Ларна оскалился, мысленно ругая себя за глупость и бессмысленность происходящего. И за то, что не может ходить по городу с топором – тоже. Заодно и за ощущение бессилия даже топором одолеть накопившиеся в душе тёмные предчувствия, в которые он не верит, но и не замечать их не в силах… Особенно после того, как оказался прав, заранее разглядев беду в Арагже.

Капитан первым покинул трактир и остановился в тени, чуть в стороне от арки входа. Девка оделась быстро. Выскользнула из трактира через чёрный ход, поправила душегрейку и улыбнулась. Ей было смешно и интересно, она полагала себя самой везучей в городе. Пять золотых и парадное платье, да ещё ужин – и всё только потому, что рослый широкоплечий брэми капитан отчаянно ревнует свою невесту, не желает показать её знатному шаару. Все указанные соображения на лице девки были так ясно видны Ларне, что он усмехнулся, когда подхватил «Тингали» за локоть и повёл к особняку шаара.

– Имя твое на время ужина – Тингали, – буркнул Ларна.

Девка кивнула и хихикнула. Снова поправила душегрейку, уже в который раз погладила мех, провела пальцем по узору вышивки.

Ларна рассердился на себя ещё сильнее. Мысленно пообещал себе накрепко: никаких больше сказочек! От них разыгрывается воображение и заодно выпячивается подозрительность, заслоняя ум и здравый смысл. Город тихий. Чего он опасается? В краю ар-Карса так мало людей, что всю охрану этой их столицы он один выкосить может…

– Брэми, вас ждут! – жизнерадостно улыбнулся всё тот же охранник-курьер. – Проходите, вот сюда.

– Ты ещё и привратником подрабатываешь тут?

– Брэми, мне велено ждать вас. Я служу у шаара. Вы правы, я не охранник, но мы не хотели привлекать лишнее внимание к вашей галере. Девушку проводят к столу, а вас ждёт сам шаар. Срочное дело. Он получил тросн, вроде бы, – мужчина спустил голос до шепота, – прямо из Усени! – знающий буквально всё курьер оглянулся на «Тингали». – Брэми, вам понравился наш город, осмелюсь узнать?

– Она вышивальщица, это особый дар, редкостный, – негромко и тоже доверительно шепнул Ларна. – Тингали недавно шила большое и важное. Утомилась. Теперь онемела, надолго. До утра самое малое…

Охранник понимающе кивнул, распахнул дверь и указал рукой – проходите. Ларна прищурился, потому что спина заныла сильнее прежнего. С чего бы? Нет тут игломётчиков, ведь точно – нет…

Капитан прошёл длинным коридором до самой комнаты, где был накрыт стол. По знаку охранника шагнул в соседнюю с ней. Огляделся. Занавеси на окнах приспущены, свет неяркий, но и не тусклый. Шаар уже поднимается из кресла, нет сомнений, что это именно он. Средних лет человек с породистым лицом северянина и гибкими движениями бывшего выродёра… А кто ещё должен был оказаться тут? Да половина шааров прежде занималась так или иначе разбойным промыслом. Кому верят гнилые выры? Тем, кто делает для них тёмные дела.

– Брэми Ларна, – улыбнулся шаар. – Как же, наслышаны… Одиннадцать исполненных заказов на выров, да? Рядом с таким списком моих трёх и упоминать неловко. Это честь, принимать вас в моем доме. Вот кресло, вот кубок. Что-то мне подсказало: пиво вы не станете пробовать…

– Это что-то не сообщило вам заодно, что я и в гости пойти не стремился? – задумался Ларна, занимая кресло. – Причина спешки неясна.

– Север не любит спешки, ваша правда, – улыбнулся хозяин дома. – Но повод есть. Прежде, чем мы доберёмся до него, один вопрос. Это мой личный интерес: брэми, почему вы не оставили за собой место ар-клари Усени? Чего вам не хватило? Золота, власти, внимания? Ваш отказ намекает на расстройство ума, уж простите за прямоту. Сила и молодость… они быстро уходят. Слава тоже пропадает скорее, чем эхо в лесу… Что останется у вас теперь, когда вы от всего отказались?

Ларна отпил из кубка – действительно, не пиво, всего лишь клюквенный сок. Лучшее, что есть в этом доме и разговоре. Как можно объяснить, чем ты отличаешься от сидящего напротив человека, полагающего себя умным, знающим жизнь и успешным? Зачем это пояснять гнильцу? Впрочем, время идёт, а Тинке ещё надо добраться до порта. Вдобавок разговор, может статься, позволит хоть что-то понять… Ларна чуть шевельнул бровью.

– Для вас мой ответ не значит ничего, он просто не существует. Мы начали одинаково, но далее пошли разными тропками. Видите ли, брэми, я полагаю, что доброта более редкое и сложное свойство души, чем злоба. Злоба обычна для, выражаясь языком аров, первого возраста. Право сильного – вот её лицевая сторона, простота и слепота к окружающим – оборотная… Я вышел из первого возраста. Это не хорошо и не плохо, просто так сложилось. Я повзрослел и сменил панцирь убеждений. Вы же остались в своём первом, и в нём проживете остаток дней, низменным.

– Занятно. Мне вполне уютно в моем панцире, – мягко подтвердил шаар.

– Доброта слабых – это сопли и вздохи, это неумение отказать и нежелание отделить важное от ничтожного. Иногда их доброта просто иная сторона страха, готовность подвинуться по лавке от наглеца. Принять без разбора и спора всё, самое худшее. Доброта слабых есть покорность обстоятельствам и отказ от действий. Доброта сильных иная. Я смог однажды оценить со стороны благо и зло… и обрёл некую ответственность за свои дела. За силу, которой наделен. Такая доброта – сознательная и деятельная – свойственна взрослым, – неторопливо сообщил Ларна. – Она не несёт мне оплаты в виде власти или иных выгод… Но я дорос до неё. Я не испытываю пустой жалости к никчёмным людям. Я не стремлюсь утереть слезинку каждому. Но я полагаю, что люди без топора должны жить спокойно. Такие, как Тингали. Не бойцы моего, скажем так, веса. Но – богатые душой, чуткие, неравнодушные. Понимаете?

– Нет. Вы правы, я не понимаю вашего ответа, – удивился шаар. – В чём выгода от этой девки, шьющей кому не попадя и без оплаты?

– Мне интересно жить. Каждый день даёт мне нечто новое.

– Надо быть безумцем, чтобы уложить одиннадцать выров и сверх того смять самого кланда в стальной броне. Такое дело не по силам человеку, – рассмеялся шаар. – Вы доказали верность моих слов – вы безумны… жаль. Я-то наделся найти общий язык… Перейдём к делу.

Шаар презрительно щелкнул пальцами по тросну, свернутому в кольцо. Толкнул его ближе к Ларне.

– Ар-Карса полагают, что я обязан, – он насмешливо подчеркнул последнее слово, – помогать вам в этой глупости с вышиванием. Хорошо. Моя выгода никакая, но ведь и покой чего-то стоит. Я взял за шкирку свои владения и встряхнул. Говорят, мы живём на краю какой-то странности, и надо открыть дорогу на север. Не знаю. Мне оно неинтересно. Но я нашёл вот это. И, поскольку оно бессмысленно ровно так же, как все дела вашей… гм, доброты, я отдаю вам вещицу без сожаления.

Пока Ларна читал тросн, украшенный тремя крупными сургучными плюхами с гербом ар-Карса, узорным знаком их замка и оттиском пальца хранителя, шаар встал, пересёк комнату и снял с шеи цепочку с ключом. Он ещё раз глянул в прикрытую дверь. Лишь затем, уверившись, что лишних глаз нет, оттянул в сторону ковровую настенную картинку, открыл замок спрятанного в нише тайника. Добыл оттуда малый плоский ларец, обтянутый хорошо выделанной шкурой скалозуба. Вернулся, поставил вещицу на стол.

– Здесь указано: следует искать старые записи, необычные предания и странные места у кромки туманов, – отметил Ларна, завершив чтение.

– Пока я нашёл только это, – отозвался шаар. Положил рядом с ларцом тросн. – Забирайте. Обязательно вот тут подтвердите росписью, что я передал вам то, что обязан передать.

– Значит, можно не рассчитывать на иную помощь? – по-своему обрадовался Ларна.

– Перед вырами я чист, – улыбнулся шаар. – У меня вот-вот появится письменное подтверждение содействия в вашей глупости с вышиванием. Кстати: вот там есть особое зеркало. В него не видно меня, зато от тайника мне видно, что ваша спутница жрёт, как голодная деревенщина. Зачем тратить время на такое убожество? Но это ваше право и ваше время. Ставьте подпись и избавьте меня от вашего общества, брэми легендарный выродёр. Я сыт вашей славой. Биглятину прикажу завернуть в промасленный тросн и всю отдать этой… вышивальщице.

– Ужин окончен? – уточнил Ларна.

Шаар презрительно усмехнулся и кивнул, снова щёлкнув пальцем по тросну. Ларна задумчиво пожал плечами. Он ожидал иного, а здесь – всего лишь зависть и нежелание тратить силы на чужое дело, не сулящее выгоды. Тросн перечислял содержимое ларца: два старых пергамента с записями и новый документ, составленный писарем в деревне со слов двух старух. И всё… Ларна потянулся подписать, но шаар упрямо отодвинул тросн и указал на ларец, настаивая на осмотре содержимого. Ещё бы! Вдруг легендарный Ларна заявит позже: подсунули пустым и обманули.

Капитан вздохнул, нехотя подвинул ларец и бережно переупрямил тугую крышку, открывающуюся словно бы нехотя. Зато, едва щель достигла толщины в палец, крышка сама со щелчком распахнулась. Ларна нахмурился, удивленно рассматривая внутреннюю часть крышки – немыслимо старую, из потёртой тонкой кожи, грубо прошитой белыми нитками, образующими нечто вроде наметки узора. Нелепого: та же крышка ларца.

Но – тут Ларна вздрогнул – узор был живой… Сразу стало понятно, не зря копилось ощущение беды, не пустое оно! Весь ужин у шаара – ловушка, и выбраться из неё…

Вышитая намёткой крышка приоткрылась сама собой, комнату словно туман наполнил… в нём утонуло всё. Почти мгновенно. Но Ларна ещё успел расслышать удаляющиеся, гаснущие в тумане слова шаара:

– Этого вышвырнуть на улицу, девку доставить в замок. Снотворное ей дали крепкое?

Ответ утонул в серости тумана. Удушающего, тусклого, стискивающего болью. Словно процеживающего душу через плотную ткань… Или затягивающего в вязкое и окончательное ничто.

Глава двенадцатая. Тингали. Страх, который сильнее беды

Красота севера поразила меня в самое сердце. Всё же юг, тут Ларна прав, не наша земля. Мне было интересно любоваться Арагжей, как диковиной. Яркой, притягательной – чуждой… Край ар-Карса иной. Он сразу показался знакомым с детства, словно здесь тоже есть опушка Безвременного леса, словно рядом живут Кимочкины сказки. И закат только добавил радости.

Я шла, задирая голову и улыбалась. Здравствуй, тётка туча! Я много раз тебя пробовала вышивать, родная моя. Я помню тебя до последней складочки лиловой нахмуренности… Закат ты всегда любила, ты наползала на него, грудью давила день и осаживала его яркость, размачивала, смягчала. Было алым – сделалось густо-брусничным. Было золотым – вылиняло до старой бронзы… И всё небушко – узорное, и всё перетекает из оттенка в оттенок, слоится и играет, цветет и распадается, чтобы снова возникнуть, иным, изменившимся.

Почему под такой замечательной тучей, на раннем тихом закате, Ларна ходил мрачный, ну прямо предгрозовой – не понимаю… Я молчала, не перечила. Что ещё я могу? Он взялся оберегать меня. А я не освоила даже уроков с палкой. Вчера вон, так ловко пристроила себе шишку на локоть – искрами из глаз хоть жаровню растапливай! Ларна, добрая душа, и тогда пожалел, умнеть посоветовал с подначкой и без злости: предложил эти кривые руки оторвать и подождать, вдруг вырастут новые? Я рассердилась, перестала всхлипывать – чего ему надо было. Теперь и того лучше сделал. Дал выбрать платье. В жизни ни разу не выбирала и не примеряла ничего нарядного! Оказывается, это весело, прямо до головокружения. И в горле комок тёплый. Он балует меня. Он дарит мне подарки. Приятно…

Было. Только вдруг он лишил меня всех подарков и оставил страдать и умнеть в пустой комнате трактира. Платье тебе куплено? Как бы не так! Задним умом я крепка. Как осталась одна, почти сразу сообразила: он всем дал рассмотреть меня в ярком, чтобы только платье и запомнили, если кто следил за нами. Он полагал – следили… И потащил на ужин какую-то грубую девицу-молчунью, подкупленную уверениями, что мое платье, так сладко и весело выбранное, останется ей, насовсем…

Ох, я даже поплакала чуть-чуть. Комок в горле, невесть что возомнила. Он бережёт меня… Ему лет в два раза больше, чем мне! Сам так сказал. А я вот – позабыла.

Слезы высохли быстро. Я посидела, думая о вырезке бигля и чувствуя себя голодной и сердитой. Потом сообразила: ведь он оставил меня тут, потому что полагал ужин опасным. А я дуюсь и глупостями голову забиваю. Надо исполнять то, что велел. Выбираться тихонько из трактира и бежать в порт. Хотя… Почему в порт? И тем более сразу? Потому что мне страшно.

Я ещё подумала. Особняк шаара вон он – кажет высокую острую крышу, норовит проткнуть небо шпилем, увенчанным указателем ветра. Указатель тот вырезан из медного листа в форме кошки с гнутой спиной. Вот пойду и гляну, что напугало эту кошку. Или она, злодейка, ловит солнечного мышонка? Хорошую Ларна сплёл сказку. Я ведь вижу: не пересказал, зевая и повторяя чужие слова. Именно сплёл, душу вложил и своими глазами рассмотрел всю историю. Это и делает сказку живой, настоящей.

Перед особняком шаара было темно, кусты да деревья прятали его от улицы. Хорошо в кожаных штанах и морской толстой куртке! Тепло, удобно. В платье я бы постояла, повздыхала и поплелась в порт, вздрагивая при каждом шорохе. В штанах я иначе сделала. Пролезла через заросли кустов, протиснулась меж прутьев забора, поставленных редко, годных оберегать дом лишь от самых толстых воров.

Под деревьями тень ночи лежала густо, я окунулась в неё, страх свой будто размочила. Ощутила уверенность, словно я сто раз уже лазала в чужие сады. У парадного крыльца мялись и клокотали три страфа. Люди с оружием перекликались, слуги сновали в подсобы и на кухню. Я поползла от них в сторонку, вдоль тёмных окон. Да, поползла, а что? Так не страшно. Так я ощущаю себя невидимкой.

В первом освещённом окне я приметила чужих людей. Писарей, полагаю. Не рассматривала, зачем они мне нужны? Во втором окне, за которым горел свет, удалось разглядеть Ларну. Я возгордилась собой. Ловкая я, вот дальше проползу и украду кусок биглятины с подноса. А то живот бурчит столь яростно – того и гляди, расслышат звук из самого порта.

Ларна сидел, настороженно щурился и беседовал с каким-то гнильцом. Рослым, не молодым, морда надменная. Сразу видать: шаар или его первейший хвостотёр. Собою красуется, голову задирает, руку то и дело кладёт на рукоять ножа. Перед Ларной себя показывает. Мужские танцы, кто кого застращает. Дурак! Нашёл, перед кем пыжиться. Да Ларна его съел одним взглядом, сразу. Игру не поддержал, сидит скучает, прихлебывая питье, и ждёт, когда этот пегий страф сообразит, что его место в стае – последнее с хвоста.

В общем, нервничала я страшно и всё ждала: когда начнется этот их ужин, чтобы он поскорее закончился. Да ещё палка Вузи… За корни кустов цепляется, норовит то стукнуть, то бронзовым шариком звякнуть. Сплошная морока.

Наконец, гнилец кивнул – мол, согласен, изволю разрешить! Подвинул капитану тросн. Ну, это и я поняла: нам здесь не рады, помогать ничуть не желают. Подпиши и уходи… Ларна так и хотел сделать. Но хозяин дома – я довольно быстро сообразила, это и есть сам шаар – ткнул пальцем в какой-то ларчик. Ларна шевельнул бровью и стал безразлично открывать крышку. Глянул внутрь… И тут на меня накатило!

Ох и страшная вещица! Как я прежде её не опознала? Увлеклась своей лихостью, игрой в воришку… Ларец был весь – обман и ловушка. Он был двойной. Внутри обычного – вышивка. Сплошная изнанка… Гнилая, наихудшая, вся из белых ниток. Из ненависти сплошной, неразборчивой и холодной. Эта ненависть полагала всех ничтожествами. Страфьим клювом впивалась в душу и вырывала её единым клевком – в канву. Чтобы питаться добытым и силу свою не растерять. Я чуть не крикнула. Но палка очередной раз выскользнула из пальцев и пребольно подвернулась под колено.

Я замерла с раскрытым немым ртом… И смотрела без сил, жалкая и ничтожная, как выводят из комнаты пустую оболочку Ларны. Скоро я услышала его шаги на парадном крыльце – незнакомые, спотыкающиеся, неуверенные. Зазвучал голос охранника… он сильно тянул слова, а здесь все тянут слова и выговаривают их нелепо. Тот голос назвал Ларну – «пустышкой», и послал к вырьей матери. Затем изменился, звякнул деловитостью и приказал, чтобы готовили страфов: брэми сам повезёт вышивальщицу к вырам.

Я поползла к изгороди, снова протиснулась сквозь прутья и продралась через кусты. Вот и улица. По ней идёт Ларна. Точнее, бессмысленный младенец, сохранивший облик дорогого мне человека. Ох и худо сделалось мне! Захотелось от всей души этого шаара – палкой. Так, чтобы вмять его сытую морду до затылка. Но – не время, да и не по силам мне такое…

Я подхватила Ларну под руку и повела к порту. Плакала. Уже и не скрывала слез, но вела. А как не плакать, если он норовит грызть ногти? Если спотыкается и мычит, забыв слова и не понимая речи? Одно радует: нас принимали за пьяных. Но теперь-то я очнулась и вижу то, что капитан сразу понял: этот город не тихий, он гнилой. Он насквозь гнилой, в нём люди не радуются и не живут полной жизнью. Если бы я не глядела на тучу, а разобрала нитки людские, я бы во вовремя поняла и помогла Ларне. Но я привыкла, что он оберегает меня. Что все заботы на его широких плечах. Он прав – я стала лодырничать и жалеть себя.

У причала меня заметили. Малёк выслал людей. Сам прибежал. Глянул на Ларну – и побелел весь, словно не смугл и не южная кровь течёт в нем. Губы дрожат, в глазах отчаяние.

– Это пройдёт? – спрашивает.

– Нет! Само не пройдет.

Собственно, сказала – и поняла, как надо беду исправлять. Ох и страшно мне сделалось… Я от отчаяния даже не стала бубнить нелепое и жалкое: «Это я во всем виновата». Зачем? Потом буду жалеть себя. Пока что нет времени. Ларец захлопнулся, украл у Ларны – Ларну. Значит, моя очередь спасать его. Я ведь и шить умею, и выпарывать. Эту работу следует очень тонко и споро распороть. Освободить то, что злое шитье потянуло в себя. Всё украденное теперь внутри, и оно ещё цело. Эта гниль медленно пожирает пойманных. Годами, я так соображаю.

Ох, отвлеклась. Не о том думаю. Надо не узоры плести, а строить план. Ларна умеет. Я – нет. Мне страшно… Но – надо.

– Малёк, нас придут убивать скоро, уже к рассвету, – сообразила я. – Ларна подсунул им девицу вместо меня. Как разберутся, так и поднимут шум. Уводи галеру. Полным ходом, слышишь? Иначе и Ларну мы потеряем, и сами все сгинем.

– Хол справится за лоцмана, – прищурил свои темные глазищи помощник капитана. – Я тут останусь. Тебе нельзя одной. Ларна не простит меня, если я…

– Ты капитан! Ты должен вести корабль!

Пробовали орать шепотом? Я вот попробовала. Глупо и ничуть не убедительно. Но Малёк меня понял. И что боюсь до ужаса, и что отступать мне некуда. Ему тоже… Хмуро кивнул. Глянул на людей, дал знак – готовить весла и бросать канаты для стражей.

– Туман ползёт по воде, – сказал он, скалясь, как Ларна. – Я буду очень острожным и внимательным. Без всякого азарта. На что рассчитываешь ты?

– На палку Вузи, – честно отозвалась я. – Нужда крайняя. Сказал, в таком деле она поможет, и даже копьем называл. Если его колдовство не сработает, ты найди его и скажи всё, что мы думаем о нем.

– Стукнуть надо по песку, – напомнил Малёк.

– Не умничай! Ты отвечаешь за Ларну. Меня не жди. Если ящер всё же явится, я сюда не вернусь. Поеду туда, на север. К тётке туче… То есть к вечному туману здешнему.

– Одна, без Хола? Выпарывать и шить?

– Мы друг друга иногда ощущаем. Разберёмся. Сперва ты уведи галеру и уйди от погони.

Он кивнул и взбежал по сходням на борт. Я осталась на берегу, заранее ощущая себя глупой окончательно и трусливой до того, что с места двинуться нет мочи. То есть пока-то я лезу в бой, Ларна всегда так и говорил. Уже не надо лезть, но я лезу. После очухаюсь и подожму хвост. Ничего, пустяки. Изведу ларец, вернётся в явь Ларна и спасёт меня. Всех нас. Я не сказала Мальку, но это и есть мой план. Глупый, я ведь не умею строить умные. Я узоры шью. И даже их наметываю – не по прямой…

Бежать через город, совсем одной, оказалось ужас как плохо. К порту я шла с Ларной, пусть и «пустышкой» он был, но всё равно по виду – рослый капитан, широкоплечий и внушительный. Главное – я сама верила, подспудно: пока он рядом, со мной ничего дурного не может случиться.

Теперь я была одна во всем мире. Как Ким, когда он оставил нас на зеленом лугу и ушёл в пески, убивать многоглавую змееподобную тьму… Ох и страшно – одной-то! За себя. За дело, за нашу галеру… Даже за Ларну. Хотя я всё равно не могу поверить, что он не в себе. Переможет, очнётся. Он сильный.

До особняка шаара я добралась, уже основательно задыхаясь от бега. Во рту ощущался смутно знакомый вкус, какой-то железный. И сама я была не в себе. Море по колено, и в то же время ноги подламываются. Словно гнутся они во все стороны, словно не устоять мне – если хоть раз остановлюсь. Меж прутьями ограды я пролезла ловко, через заросли пробралась и того привычнее. Почему здешние воры ещё не обобрали шаара до нитки? Лентяи! Хуже меня тунеядцы.

Я сходу проползла до самого окна – того, где видела шаара и Ларну. Света в комнате стало мало, один масляный светильничек, и тот прикручен так, что огонек едва теплится.

Что дальше? Окно разбить? Я подёргала раму и переплёт. Потыкала палкой Вузи. Этот колдун был изрядно вороват, ему ли не знать, как пробраться в дом? Окно поддалось. Либо шаар не верит в наличие воров в городе, либо Вузи помог мне. Не знаю. Встречу – спрошу.

Вот стол, но ларца нет. Вот занавесь, за ней тайник, который запирается на ключ. Отдёрнула коврик – тайник открыт! Внутри ниши одна полочка малая, и на ней – гляньте на эту беспечность – ларчик.

Я осторожно взяла его. Сразу ощутила рукой нитки, такие холодные – аж кожу жгут, мертвят. Пришлось злую вещицу обмотать тряпкой и сунуть за пазуху. Что теперь? Выбираться из дома. Ну и везучая я…

– … забыл запереть, ждите, – раздался в коридоре голос, шаги сразу возникли у самой двери.

Шаар распахнул её по хозяйски и замер на пороге, таращась на меня. Рука его привычно поползла к рукояти ножа. Я стояла молча и неподвижно, глядела на злодея, словно проклятущий ларец ещё мертвил и не давал вздохнуть. Так он, наверное, и не давал, и мертвил.

Мысли метались быстро, как мошки в столбике летнего роя. Как солнечные мышата… Время тянулось медленно. Шаар глядел, я тоже.

– Ты что тут делаешь, пацан? – усмехнулся он ровно и зло. – Всё ворье у меня на коротком поводке. Ты чей?

Палка в руке нагрелась и причинила боль – прямо подстегнула. Я вскинула палку вверх просто от испуга – горячо!

Шаар с лязгом добыл из ножен клинок. Нечто среднее между ножом и саблей, смерть мою неминучую… Я помимо воли сделал движение, точно по уроку – простой блок. Он усмехнулся и опустил клинок без затей, сверху вниз, разрубая мою палку. Он ведь думал – это именно палка, деревянная. Клинок жалобно звякнул и обломился.

А я уже не могла остановиться, меня заклинило. Я тупо исполняла урок, как мне дал его лана – весь подряд. После блока был выпад.

Палка короткая, и я ткнула ею воздух в локте от головы шаара, он даже не стал уклоняться, он был боец и всё видел. Всё понимал. И то, что я гораздо безобиднее мошки – тоже. Но не успел соединить в мыслях разбитый клинок и целость моей палки… Которая удлинилась и въехала заострившимся бронзовым шариком прямо в его переносицу!

Хруст заполнил весь мир. Это оказалось запредельно страшно – то, что я натворила. Ларна был прав, я если и способна попасть в кого, то исключительно нечаянно. И затем сразу уронить палку… Лаковая древесина в узоре танцующих ящеров звякнула по полу, звук прокатился, окреп – и в узоре ковра возникло золото, потекло, изогнулось чешуйчатой спиной. Само поддело меня в седло. Ящер всё рос, его морда уже нависала над лежащим без движения шааром, над его серым лицом в пятнах свежей крови. Ящер изогнулся, тонким хлыстом кончика хвоста поддел палку и бросил мне. Ловить я училась. Долго и больно. И я поймала палку.

Ящер одобрительно зашипел и пошёл в дверь, прямо по телу шаара. Под натиском чешуйчатой брони хрустнул косяк. В коридоре заорали, увидели, как движется огромная голова, как течёт кольчугой бронзовая шея. Я легла щекой на эту шею и прикрыла глаза. Пусть рушится весь гнилой дом. Не моя забота. Надо перемочь страх и отвращение, накопить силы для главного дела. Я обязана выпороть белые нитки.

Ящер уже бежал, качая спину вправо-влево. Хлестал хвостом и шипел. Я не оглядывалась. Что там падает и грохочет, кто кричит, какие дают команды охране и как устраивают погоню – не важно. Пусть за нами гонятся. Лишь бы о галере Малька хоть ненадолго забыли. Ящер мчался к лесу раскачивающимся, танцующим подобием побежи. Елки, чёрные в ночи, приближались стремительно. Росли, иглами верхушек кололи тучу и намекали ей: не одному Вузи стараться, и ты помогай. Лес поглотил нас сразу – словно в мешок уронил и завязал горловину – ни света, ни звуков.

Вязкая вокруг встала тишина, настороженная. И кисель тумана. Всюду. Я кожей его ощущаю, стало влажно и прохладно, даже зябко. Но впереди… Словно мало мне этого ларца! Целая стена глухой ненависти. Она встаёт всё выше, разгораживает мир пополам, делит безжалостно. На тот, к которому я привыкла – и иной. Неведомый мне мир, злым умыслом зашитый в своеобразный карман из канвы.

Пусть я в панике по уши, но разбираю, как здешний мешок завязался. Сложили недоумки недобрые канву, сверху грубо сметали – и живите, как можете. Готова вам ловушка…

Вряд ли внутри вообще можно жить. Через это наслоение подлости к нам не пробиваются с севера ни зимние холода, ни что-либо ещё. А теперь я так близко к стене, взглядом и всей душой уже увязла в волокнах, похожих на пухлую белесую плесень, выросшую на сгнившей траве. Да ещё ткутся редкой сетью нити ненависти, крепят эту плесень и дают ей силу. Делают её законом для здешних мест. Тот, кто шил – это был выр, я уже научилась отличать наши способы работы с иглой – ненавидел всю сушу. Пытался скомкать её и запетлять так, чтобы промокла и сгнила, сгинула и уступила место морю. Но переделать канву Ткущей столь основательно не получилось. И он в злобе наворотил ниток и узлов, мстя непокорному миру. Не годен мне – так и никому в пользу не будет.

Я предпочла бы остановиться и рассмотреть нитки, потрогать, ощупать канву, понять её искажение и посидеть в покое, выбирая внутри, в своем беспорядочном сознании, годный способ выпарывания. Да, опять без плана. Наитием. Но ящер – он порождение сказок Вузи, развеселого и излишне решительного колдуна с далекого юга. Ящер пёр напролом, со свойственной мужчинам мечтой о бое, беге и яркой победе над врагом. Уговорить это создание остановиться примерно так же сложно, как убедить Ларну, что на его галере кто-то кроме брэми капитана может быть прав… Я два раза убеждала. Мягко, постепенно, тратя дней пять на это занятие, по своей кропотливости сравнимое только с выпарыванием чужого шиться с канвы. Нескольких дней для уговоров ящера у меня сейчас нет. Остаётся подчиниться его решению. Он явился и спас меня. Значит, он и доставит, куда сам надумал.

Тётка туча загремела кастрюлями на небесной кухне, помешала облака половником и сняла пробу – готов ли ливень? Ещё как готов! Полагаю, она вывалила на лес всю гущу из кастрюли. Нас прямо придавило к еловым корням сплошным потоком воды!

Куртка вымокла в единый миг. Прохладная спина ящера сразу показалась теплой. Его чешуя во взблесках молний вспыхивала и переливалась всеми оттенками юга. Он был немыслимо красив и столь же неуместен в серости здешнего извечного тумана. Он был сыном пустыни, которая полностью противоположна болоту. И всё же он чувствовал себя в ельнике уверенно. Не замедлял бега и не опасался топких низин, вился золотой лентой над трясиной, уже отмеченной первыми весенними каплями сини купа. Доброго к людям цветка, обозначающего бочаги и бездонные ямы в непролазных топях: гляди и сюда не наступай… Но ящер плыл и стлался, шуршал чешуёй по слабой траве.

Возмущенно булькала гнилая вода, пухли пеной пузыри. Тухлый запах удушал, норовил отравить – но ящер вырывался их каждой новой ловушки, словно и не замечая её существования. Мой страх улёгся, я выпрямилась в седле и стала глядеть по сторонам. Утро уже дышало вдали, восток бледнел, тёмные струи дождя делались заметны. И гнилая серость стены впереди приблизилась вплотную. Ящер нырнул в неё, снова погасло представление о дне и ночи. Все сгинуло и растворилось в мутной невнятности… Я повисла в ней – а потом пребольно рухнула на локти и колени, перекатилась через голову и уткнулась носом в болотную кочку.

Кончились чудеса.

Ни ящера, ни намека на то, что он был здесь ещё мгновение назад. За спиной – стена серого тумана. Подо мной – мягкая трава небольшого островка. Кругом кривые стволики ёлок, которые чуть выше моей узорчатой палки. И тишина… Даже ливень остался позади, в привычном покинутом мире. Ящер отвёз меня туда, где я и должна сделать последнее важное дело этого года – избавить север от туманов, освободить людям вход сюда. Чтобы мир снова сделался един, чтобы натянулась его канва, зазвенела здоровьем.

Пока что, впрочем, мне не до севера. У меня есть ларец. Дело первейшее и важнейшее, от него зависит жизнь Ларны. Достала, вынула из тряпицы. Осторожно открыла, отворачивая от себя. Искоса глянула на белые гнилые нитки. Добыла из шва рубахи иглу. Вот уж чего случайно нельзя потерять – так золотую иголку. В любой одежке она со мной, пока я не прогневала Сомру и негодным шитьем не запятнала себя. Или отказом от трудной работы…

Белый узор от моей иголки вроде даже попытался увернуться. Многослойный он, сложный. Работа большого мастера, признаю – хоть и обратил тот мастер своё умение во вред, но шить умел. Упорством брал и натиском, всё его шитье – броня и оружие. Не женское оно. Потому я одолею его, сомнений нет. Я не в лоб, а исподволь, вроде ржавчины. Сточу сталь и раскрошу броню. Нитку за ниткой, без спешки. Ларну убедила, что мне можно носить штаны. Все две недели уговаривала, недолго. Неужто я эту гниль упрямством не подточу потихоньку?

Стежок за стежком – разобрать и проследить, куда идёт нитка, с чем сплетается. Даже узелки приходится не рвать, а распускать. Вот морока! Да еще всё шитьё в один тон! Глаза устают, и шея, и спина. Понимаю, что всё – не правда. Что наше шитье не нитками в яви остаётся, а душевными стремлениями в канве изначальной. Но вижу так, как мне привычно.

Поддался ларец, когда солнышко бледным белесым кружком обозначило себя в пухлой серости тумана.

Нитки жалобно хрустнули, сухо зашуршали распадающимися волокнами. Холод отпустил меня, я лишь теперь и заметила, как мерзли руки воле чужой работы белыми-то нитками шитой… Отложила ларец и потёрла ладони, согревая. Всё, конец ловушке. Она была взведенной, натянутой. Теперь сама себя губит, распускается и гаснет. Возвращает то, что украла у мира. Мне даже видно, как одна за другой нитки событий и душ восстанавливают свое естественное положение. Не одного Ларну держала ловушка. Вроде, я насчитала пятерых. Тех, кого она не успела впитать, кого отдала.

Теперь можно и оглядеться.

Сижу я у края болота, а само оно всё позади, стелется, смыкается со стеной Серого тумана. Обычный же туман отступил, ослаб. От полянки с травой, от малого холмика, куда меня приволок Вузи, начинается подъём. Вроде бы даже вьется подобие тропки. Лес густеет и вырастает ввысь. За ним и вовсе начинается невидаль! Я даже головой тряхнула и глаза протёрла как следует. Горы… Близко совсем! Но их толком не видать, туман прячет верхушки и корни, только серый да бурый камень скального бока кое-где видать. Настоящие горы.

Ничего себе «карман»… Мне ведь, чтобы выпороть гниль, надо осознать искажение канвы целиком. Оно огромно! Здесь мир комкал для мял не один вышивальщик, много их было. И не один день работали они, злодеи… Может, и вовсе, год.

Кажется, самое время поджимать хвост. Потому что грубо рвать нитки нельзя, а как найти в таком большом и старом шитье кончик, хоть малую зацепочку? Вся надежда на Вузи, как это ни смешно. Он доставил меня сюда. В прошлый раз он тоже привел нас в нужное место. Ладно, чуть погожу с отчаянием. Пощупаю канву и толком привыкну к ней. Глядишь, мне и повезёт.

После завтрака я бы куда как половчее за дело взялась. Но это – несбыточное… Где я найду здесь завтрак? И как я буду выживать одна? В безвременном лесу меня Кимочка кормил да баловал, позже обо мне тоже заботились. Не умею я одна, сама и без помощи. Палка колдуна лежит рядом, но второй раз не отзовётся, сомневаться и надеяться глупо. Всё возможное и отведённое мне я уже получила. А извозом он не занимается…

– Будь я синеглазой, – мстительно упрекнула я узор ящеров на древесине, – ты бы не сбежал.

Ответа я не услышала. Он сам пришёл на ум. Очень даже отчётливый. Моей же памятью добытый, без посторонней помощи. А кто отказался идти замуж за проводника Вагузи? Я сама отказалась. Кажется, я уже тогда точно знала, под каким дождём и с кем хочу танцевать. Но не посмела даже себе в том признаться. Теперь признаюсь. И толку? Я здесь, он там… Хорошо бы, Малёк успел увести галеру. Выры ведь находят след на воде. Беда… До островов семьи Нан самое малое два дня плыть. Кому эти Наны друзья и кому враги? Теперь я уже во всём сомневаюсь. Ар-Карса числились союзниками ар-Рафтов, так говорил сам Шрон. И ещё рассказывал, что мирные они и бедные, а вдобавок друзья навек. Да при таких друзьях враги не требуются!

Как же хочется кушать… И пить.

Воды вокруг вдоволь, я добралась до края болота и напилась.

Куртка мокрая, озноб бьёт всё сильнее. Но и сонливость наваливается. Видимо, закончился запас боевитости, пора дать себе время отдохнуть, вволю подрожать коленками и повсхлипывать. Я зевнула и попробовала выбрать место посуше, чтобы немного полежать, отдохнуть. Сжалась, сберегая остатки тепла. Какое там! С севера, от гор, тянет холодом. Туман совсем ушёл. Зато с седого неба одна за другой посыпались крупинки. Белые, мелкие, на коже становятся крошечными каплями. Неужели снег? Ким его так и описывал. Только снега мне не хватало…

– Оха! Оха, ланша бута?

Из-за спины окликают. Ну я сегодня наблюдательная! Крупинки снега заметила. Горы разглядела, туман. А человек подошёл невидимкой. Странно, я так ему рада и так озябла, что всю осторожность растратила. Оглянулась и сразу заулыбалась. Может, у него есть завтрак для меня? Хоть корочка хлеба. Маленькая.

– Ларна… – обалдело охнула я.

Сразу же осознала свою ошибку. Ростом чуть ниже, глаза потемнее, шрамов знакомых нет, но есть незнакомые. Одет чуждо – весь меховой да кожаный. Усы короткие и с бородкой в сплошную щетину срастаются. Но щурится знакомо – с эдакой добротой, от которой запросто могут приключиться синяки.

– Ларна? – уточнил он, стряхнул сказанное, рукой отодвинул. – Наа, олна. Таша бута Ларна?

Кимочка, почему ты не здесь? Ты бы понял его. Ты бы пояснил ему в ответ… ты умный. Этот неправильный Ларна тоже не дурак. Прочёл мое отчаяние, рассмеялся, скинул мех с плеч и накрыл, прямо поверх моей куртки. Тепло стало. Он порылся в мешке – оказывается, у него и мешок есть! Добыл нечто, лязгнул ножом, начал резать.

– Оха.

Угощает. Это я поняла. Нечто сухое и пахнет чуть затхлым дымом. Наверное, мясо. Не важно. Главное – завтрак. Могу поесть. Потом разберусь, что он сказал и что подумал обо мне.

– Ларна! – тормошит за руку. Счёл моим именем…

– Я Тингали! Тингали, понимаешь? Спасибо за еду, большое спасибо.

– Таша бута Инга? – предположил он. Улыбнулся, по шевелению усов понятно. Постучал себя по переносице сгибом пальца. – Олна.

Кажется, познакомились. Он подобрал мою палку, помог встать и указал на тропку по склону вверх. Нахмурился, зашевелил губами. Убрал нож, сунул мне в ладони нарезанные кусочки сухого мяса. Тяжело вздохнул, словно непосильное решал.

– Людя юга? – медленно выговаривая слова, произнес он. – Тыы людя юга? Людя сюда?

Я кивнула. Всё в мире меняется в зависимости от точки зрения. Для меня Вузи человек юга, для этого Олны я – южанка. Он сжатым кулаком ударил воздух и закричал в большом возбуждении. Глаза загорелись, посветлели, зелень в них невесть откуда проступила. Схватил под локоть, плотнее укутал в мех и потащил по тропе.

– Людя юга! Олна шарва, оха! Оха – таша Инга.

– Я тоже рада, – с набитым ртом сообщила я. – Оха.

Он отмахнулся от моих глупостей с убежденностью настоящего Ларны. Будь я десять раз «людя юга», то на этой тропе он капитан и он заведомо прав, знакомое дело. Ну и пусть. Всяко, он знает, как выживать в мире, где с неба падает сухая холодная вода под названием снег. Ох, до чего студёно! Только упрямцы вроде Ларны тут и могут жить. Им чем хуже, тем интереснее. Им главный враг – сытость и покой, угрожающие непоправимой бедой по имени скука…

Да уж, кстати мысль о сытости.

– Оха, – я показала пустые руки. Сухого мяса было удручающе мало.

– Людя юга еда там, – сообщил Олна, указав вперед. – Еда, огонь, говор. – Он снова встряхнул в торжествующем жесте сжатый кулак. – Говор, дело! Всегда ждать, всегда. Дело!

Если здесь все так говорят на нашем языке, до дела мы доберёмся к лету. Раньше я точно не разберу ничего путного. Пока, впрочем, не важно. Пока я греюсь в меховой куртке и топаю в гору, бережно поддерживаемая под спину. Белая крупа сеется всё гуще. Может даже из той же тучи, которая меня ливнем окатила по иную сторону от стены Серого тумана. Кто знает? Я пока не разобралась. Ким утверждал, что снег может полностью закрывать траву. Юта рассказывал: однажды в его землях так и случилось. Люди очень удивлялись. Обычно-то снега не бывает даже на нашем севере. Ласма его не знает, Горнива видела только корки льда на лужах и серые кочки по косогорам…

Мы бодро взобрались на первый холм, тропа свернула, нырнула под ветки ёлок. Вывела на полянку. Я охнула и замерла. Горный бык! Точно, он. Ким рассказывал о таких. Говорил, зверюги саженного роста, рогатые и мех у них более локтя в длину, спутанный, тёплый. Умолчал мой заяц о том, как быки пахнут. Не сказал, что глаза у них мелкие, тёмные и наполненные тягучей опасной настороженностью. Что храпят они, втягивая воздух, что ногой роют землю и выглядят очень опасными.

– Там, Инга!

Олна хлопнул рукой по седлу. На страфье не похоже, но я не усомнилась, именно седло. Ладно, лезу, раз велено. Я на вырах ездила, на страфах, на вузиби… Теперь прокачусь на быке. Удобно, если не обращать внимания на запах. Идет эта меховая гора ровно, чуть качает боками. Надёжно на ней сидеть. Вьюки за седлом большие, вместительные. Олна порылся в них и добыл ещё мяса. Мне отрезал и сам стал жевать на бегу. Двигался он неутомимо, иногда чуть вперед смещался, чесал быку лоб, говорил несколько слов – хвалил.

Мысленно я уже выстроила себе вид деревни, куда мы прибудем. Дикой, с избами, топимыми по-чёрному. Люди который век в этом кармане живут, от мира отделены. Из оружия вон – один нож. Игломёта нет, секиры или меча тоже. Хорошо, если получится договориться до чего-то путного. Вдруг опять начнутся глупости? Привезёт меня этот Олна, потащит к себе в избу… Весна на дворе, в песках Вагузи уже во всю льют дожди, праздник. Может, и здесь то же самое.

От мыслей стало неуютно. Я даже первый раз за всё время оглянулась назад. Олна решительно погрозил пальцем и даже кулак показал. Махнул рукой вперед.

– Там говор, дело. Инга, там!

Меня настигла новая ужасная мысль. Всегда так: сперва о себе, потом уж о мире в целом… Вдруг они, люди здешние, всё ещё помнят о войне с вырами? Вдруг я выпорю белые нитки, желая сделать лучше, но приведу в мир старую вражду… Одного Ларны хватает всему миру по ту сторону от стены Серого тумана, чтобы выродёров и бояться, и восславлять. Но здесь целый народ подобных ему, судя по внешности Олны. Дай каждому топор и укажи врага – потом не остановишь побоище.

– Знать бы, как они относятся к вырам, – буркнула я себе под нос.

Олна то ли не расслышал, то ли не понял, но промолчал. Бежал он, надо признать, очень быстро. Бык топал тяжело, но ровно и уверенно, шумно дышал, иногда испускал низкий гудящий звук, чуть-чуть напоминающий боевой клич выра. Где же их деревня? Сколько нам так бежать, я ведь ещё много страхов могу напридумывать. Лучше присмотрюсь к здешним местам. Незнакомые они. Зелень тусклая, влаги много, в тенях, в складках низин, лежит грязно-белое нечто. Я почти уверена – снег. Так ведь травник начнется послезавтра! В Горниве уже посев завершён, птицы садятся на гнезда.

Угнетающе выглядит небо. Серое, клочковатое, как свалявшаяся шерсть, как этот их грязный снег. Ни единой капли синевы! Солнце ползёт вверх, к полуденной черте подбирается, а само всё так же едва заметно. Разве обзавелось рыже-алым ободком.

– Там, – указал Олна, когда меня окончательно извело молчание.

Гордо сказал, слышно, как зазвенел голос. Опушка, перелом спины горного склона. Сейчас взберемся и я увижу это его «там». Ещё немного.

Увидела. Охнула.

Никакие они не дикари. Замок белого камня. Нет, скорее особняк. Оборонительных башенок и зубцов, за которыми прячутся игломётчики, нет совсем. Дом в три яруса, крепкий, с узкими оконцами – холодно у них, это понятно. Крыша красной черепицы. Двор широкий, чистый. Два быка пасутся поодаль. На широком крыльце – князю на такое выйти не стыдно – сидят в рядок три малыша лет по семь, не старше. Увидели нас, вскочили, замахали руками. Радуются. Определенно, мир здесь. Иначе бы имелся саженный забор. Ага, вот и собаки. Я пока только одну видела, у Юты. Игрушечную. Эти серьёзные, более двух локтей ростом, пожалуй. И тоже меховые. Хвостами машут, как платками – радуются.

– Людя юга! – громко крикнул Олна.

Дети поняли, подхватили крик и убежали в дом.

Пока наш бык бежал по тропинке, во дворе набралось довольно много людей. Теперь, вблизи, я видела: все они глядят на меня, и все по-разному. Одни рады, а других донимают мысли и страхи. Особенно старших. Может, они тоже полагают нас, «людя юга», опасными, угрозой своему укладу жизни? Олна побежал быстрее, опередил быка и поклонился рослому седому мужчине, спустившемуся с крыльца. Заговорил быстро, показывая на быка, на меня и на тропку. Тот кивнул. Ох и глаза у старого! Точно такие должны быть у бога Ларны, о котором этот выродёр только одно и знает, кроме его норова и любви к грозам – цвет глаз…

– Днесь зрю свершение древней молви, – задумчиво и медленно, подбирая слова, заговорил старик. – Либо крушение оной.

Я тихо обрадовалась: он знает язык, пусть и странно звучащий, но внятный для меня. Значит, мы во всем разберёмся. Остаётся сползти с бычьего бока и по возможности не испортить встречи. Сползла… Олна помог – поймал и поставил на землю. Поклонилась.

– Здравствуйте, брэми. Вам здравия и вашему дому мира. Я Тингали, попала сюда с юга.

– Сие без слов зримо, с юга, – улыбнулся старик. – К очагу должно зазвать. Ныне терзаюсь смутностью великой. Добро ли юг копит?

– Ох, и я терзаюсь, – не стала я скрывать.

– Как есть, изложу, – решил старик. – На двадцатый день от оного выр на горе свистнет, вновь явит себя у нашего очага. Юг нас сгубил, земли наши, долы и горы… и выров исконных извёл. Гоже ли югу ныне радоваться?

Я могла себе представить всё, так мне казалось. Но то, что здесь есть выры и они свистят на горе… Зачем? И как они живут без моря, без солёной воды? Видимо, мирно, раз их упоминают уважительно, без привычного ещё недавно для нас «гнилец». Я вздохнула и решилась рассказать всё. Как живем, что у нас творится в последний год и про вышивание – тоже.

Старик слушал внимательно, часто морщился от непонимания слов, просил повторить, уточнить. Наконец, кивнул, в синих глазах загорелся огонек приязни.

– Солнцу быть, – изрёк он с обычной своей неторопливой основательностью, оглядывая собравшихся. – Велик сей день. К очагу зову Ингу.

Вечером я знала о народе, к которому наверняка принадлежит и Ларна, достаточно много. И удивлялась тому, как люди и выры вели себя в ту войну. Определённо, мы не так уж сильно отличаемся, гнильцы везде водятся.

Кланд древности объявил войну мести. И старых в народе выров почти не осталось, чтобы её прекратить. Почти – именно так! Трое уцелевших жили на севере, вдали от моря. Видимо, они, перевалив столетний порог возраста, так и не растратили детского любопытства. Хотели увидеть снег и зиму, точно как капитан Эгра в сказке. Ушли на север. Выяснили: выры там могут выжить. Но, увы, зимой любоваться им не дано. Когда снег забеляет землю, здравый смысл и жажда выживания пересиливают любопытство. Выры начинают искать глубокое озеро, на дне которого и спят до весны… Старики проспали отравление моря и начало войны, ещё целых два лета они мирно жили там, куда беды не сразу докатились даже в виде слухов. Но, разобравшись в южных новостях, они пошли на юг. Спешно, насколько это возможно для них. Ведь пришлось перебираться через горы, где всегда холодно.

Самым старым и уважаемым среди здешних выров был Оша ар-Карса, вторым по возрасту – Тар ар-Нагга. Их почитал север, и они не просто шли к морю, но двигались в сопровождении довольно большого войска людей, намереваясь попытаться уговорить выров и усмирить развоевавшихся южан-людей. Те, кто сшил «карман», комкая канву и уродуя мир, кто погубил север, знали о походе. Знали, что с войском людей идут выры третьего возраста, мудрецы, коих подобает уважать и слушать беспрекословно! И не пощадили прихвостни кланда своих же – выров – затевая шитье. Хотя в числе вышивальщиков был родич старого ар-Нагга.

Выжившие на севере лишились лета и солнца. Синева небес для них лишь сказка, уже который век. Почти как для нас – снег. Но они смогли сохранить и память, и сам народ, и уклад жизни. Выры помогали строить первые дома, которые и теперь ещё целы. Те же выры спят в вечной зиме гор. По их собственному решению один из старых раз в год просыпается, свистит, сообщая о себе, и спускается в долину – когда здесь наступает настоящее лето. Людям живется трудно, сила выров бывает им очень полезна.

– Они так долго живут? – удивилась я.

Ночь уже укрыла горы, но мы снова ехали. Опять на быках, с прежним молодым проводником Олной, похожим на Ларну. Только теперь меня провожал еще и здешний князь, тот синеглазый старик. Он говорил на привычном мне наречии бойко и быстро изживал старые обороты, вслушиваясь в мою речь.

– Один выр умер. Мой прадед его помнил. Двое же поныне живы, почивают во льдах. Тепла мы не ведаем, тягостно вырам, дрёма одолевает их. Мы тоскуем изрядно, родные они нам. Мудрость сих старцев велика. Предрек Оша: ждите, люди, грядёт день. Явится с юга золотую иглу держащий. И синь возвернёт небесам. И солнце воссияет, и растопит льды. И лето пребудет с вами…

Я поёжилась. Меня одели с ног до головы на здешний лад. Шапку дали меховую, здоровенную, с ушами. Длинную шубу – смешное слово! Сапоги из толстой валяной шерсти, штаны, рубаху – всё шерстяное. Но даже теперь мне не жарко. Мы едем вверх по тропе. Снега всё больше, я понятия не имела, что он красив, даже ночью.

Чувствую себя нелепо. Стыдно мне самую малость. Мне много раз твердил Ким: не смей шить белыми нитками! Он имел ввиду пустоту нити и душевное безразличие, но не цвет… А я, неумеха, дошла до того, что именно цвета стала опасаться, всякой гнили его приписывала. Зря! Красива белизна, в ней сокрыто начало всего, так сказал синеглазый князь. Он замечательный – как Шрон, пожалуй. Рассудительный, неторопливый, в глазах колышется огонек затаенной смешинки, как снежинка случайная… Нет гнили в белизне. Я на рукавице держу снег – он сияет и переливается, ночью в нём спит свет и порой улыбается даже теперь, когда кругом тьма, а небо затянуто извечной серостью. Я гляжу и радуюсь. Вот синева явила себя. И следом зелень блеснула, и уже марник расцвел лиловым огоньком. Как хорошо…

– Отсель пешими пойдём, не взыщи, – развел руками старик.

По белому снегу мы заскрипели шагами, по снегу, на котором нет теней и потому даже следы на нем прячутся. Всё выше поднимались – и мне стало казаться, что тропа упирается в небо. И такое в душе родилось ликование… Не иду – лечу!

Синеглазый князь мне ещё внизу, в долине, сказал: первый раз снег увидишь – он поменяет тебе душу, к северу привяжет навсегда. Я и так привязана к северу. Но душа – он прав – наполнилась. Когда я так полна и спокойна, когда сомнения мои спят далеко внизу, укрытые туманом, я могу шить и выпарывать, как однажды Ким сказал – вдохновенно.

В самый тёмный час ночи мы вышли на край ледяного озера. Странно звать его берегом. Ведь воды-то нет! Снег и лед. Лед ещё интереснее снега! Олна разбросал сугроб, очистил полированную пластину ледяную… Поднес светильник, и она замерцала бликами и искрами. Сперва я любовалась, но после собрала ум в кулак – и заглянула за это сияние, во тьму его глубины. И увидела выров.

Тёмные тела в сплошной толще льда… Или в воде под ледяной коркой – я не знаю, отсюда не понять. Огромные выры, никак не мельче Шрома. Увы, они не умели шить. Но оба – я теперь это ощущаю, стоя рядом – немало сделали, чтобы север не сгинул окончательно. Чтобы смятая канва не сгнила и не распалась, как это случилось на юге.

– Все знают, что надо быть в домах? – ещё раз уточнила я у князя. – Канва расправится и мир переменится. Разбросает ваши долины – и не знаю, как далеко…

– Вестимо, – припомнил он свое любимое слово. – Огненный знак послан, ночь нам в подмогу. Все узрели и вняли.

Я улыбнулась и сняла рукавицы. Тронула канву, коснулась старого шитья. Как жалко выглядят эти гнилые нитки! Ненависть бессмысленная и ничтожная. Не белая она, а лишённая всякого цвета, пустая. Ненависть, замешанная на самовлюбленности, на ревности к уму и знаниям старых, на страхе перед переменами и боязни ответить за уже содеянное. Толстая, многослойная паутина сомнений… По сути она – всё тот же ларец, прячущий в себе свет души, губящий его, питающийся тем светом. Один и тот же вышивальщик затевал обе работы. И вторую я одолею гораздо проще. Ведь с первой уже справилась. Знаю его руку. Понимаю, как он укладывал стежки, что дёргал нити из чужих душ. Всё – сгинуло, нет более его самого, давшего шитью силу. И нет на юге слитной ненависти к вырам. Арагжа без них и не мыслит себя! Народ пустыни уважает и ценит ар-Рагов. Даже имя их соединил с названием своей земли. Нет и ответной злобы выров, мы учимся жить вместе, как соседи.

Гнилые нитки рвутся сами, утратив основу, однажды создавшую их. Значит, Шром и правда победил. Объявленный им мир сильнее древней войны.

– Ожидаем мы шитья, дева, – шепотом поторопил меня князь.

– Лучше рассвета ожидайте, – улыбнулась я. – Нитки сгнили. Я их смахнула – и всё… Канва постепенно расправится. Скоро увидите.

– Мудрейший ар Оша изрек: сии горы недалече от моря синего пребывали во время древнее, – заверил меня князь и уточнил с надеждой: – И море узрим?

– Узрите.

– Золотые слова, дева. Золотые…

Мы стояли и глядели на восток. Мороз – я теперь знаю и слово, и что оно означает – щипал щёки, он же быстро убедил надеть рукавицы и прекратить щупать канву – и так всё увижу, мимо не пройдёт, навсегда запоминается.

Ветерок задувал с севера. Дергал прядки волос у лба, ворошил длинный мех воротника. Ночь тянулась, и мне казалось, она никогда не закончится. Ждать очень трудно, когда всё уже сделано и ничего нельзя переменить. Я всего лишь человек. Я попыталась исправить старые ошибки. Как расправлять канву – быстро или медленно, нежно или грубо, с обновлением или небрежно – решает Ткущая. Я очень надеюсь, она не считает нашу канву неудачной своей работой. Всей душой надеюсь. Гляжу на восток и жду. Вот проведёт она рукой – и бережно выровняет складочки, удалит замины, не разрушая домов и не разделяя соседей…

Голова закружилась. Да сильно! Я вцепилась в Олну, он подставил руку, помогая устоять князю. Деду, так точнее. Я уже поняла, родные они, хоть Олна и не старший из внуков синеглазого хитреца, рассказавшего мне далеко не всё про своих северян. Ну да и я отомстила ему славно. Ни словечка про Ларну не выдала. Увидит – то-то задумается. Неродной южанин на родного сына и внука похож, как их отражение в водном зеркале… Только он ещё лучше. Ларна ведь, само собой, гораздо лучше. Лучше всех.

Небо побледнело, и тянущее, кружащее голову ощущение стало постепенно смягчаться.

Восток плыл вдоль горизонта, это было невозможно и очень красиво. Словно наша гора – корабль, меняющий курс. Скрученная, извёрнутая канва расправлялась осторожно, без рывков. Небо успокоилось, перестало качаться и смещаться – значит, мы заняли своё подлинное место в большом мире. Мы – у озера, на горе, и здесь теперь – начало перемен. Сейчас они круговой волной катятся во все стороны. Снег розовеет, край неба плавится, словно лёд. У самого горизонта намечается полоска чистой воды рассвета. Теперь видно: горы танцуют, тени по ним скользят, не замирая ни на миг.

Вот дрогнул камень под ногами. Мы поплыли опять: место прежнее, но высота иная. Нам – вниз. К теплу. Там завтра травень расцветёт, самый славный месяц года, время многоцветной зелени. Все мои вышивки лета делаю, припоминая травень. Лист уже полный, но пыль не села на него, нежный он, прозрачный, молодой…

– Юг! – обрадовался князь, я глянула в его глаза и удивилась. Как много можно добавить к их синеве одним взглядом на море.

Болота, через которые меня пронес ящер, как раз теперь уплывали туманным облаком на закат, смещались всё дальше, терялись в дымке. На юге, у самого горизонта, за скалами и частоколом леса, блестело зелёное море, его цвет не изменился. Такое же дивное, как сказал тогда, на галере Ларны, выр-страж – перламутровое…

– Город и замок ар-Карса, – поразилась я. – Рядом…

Указала на рисунок черепичных крыш у воды. Мелкие они, как чешуйки. Но ведь всё одно, рядом!

– Яки к закату достигнут скорым бегом, – подумал вслух князь.

– Какие яки? Чего достигнут? – насторожилась я.

– Ты молвила: гнилой вырий замок. Я думу думал и собрал подмогу, – хитро прищурился этот родич Ларны. Да так похоже, я поёжилась: лишь бы не начал про мой поджатый хвост! – Ар-Карса единый законный миру явлен, Оша имя ему. Покуда дрёмой он скован, надобно сберегать славу и мир дома его.

– Тьфу на вас, – возмутилась я. – Да что же это такое! Я выпарываю нити и чуду удивляюсь, охаю и не знаю, что у меня получится. А вы уже строите план захвата замка. Мужчины… Война вам дороже красоты. Яки у них резво бегают, тоже, выдумали…

– Не война, Инга. Мирный поход, как вдревле заведено Ошей, – улыбнулся князь. – Ты молвила: неправедный князь и великий грех на городе, беда неминучая людям его. Надобно избыть. Мир сберечь. Инга, думу прими. Не возмог бы человек властный принять тайну вырью и во вред оным не обернуть. Ларец же – тайна есмь. У нечистого помыслами изъят, сие знак нам. Поспешать надобно.

Я сердито тряхнула головой. Не просто план! Этот синеглазый старик уже присмотрел себе место князя в большом мире и, совсем как Ларна, вмиг уловил неправду дел шаара при замке ар-Карсы. Ну, ловок… Слов нет. Всё разобрал, что я сказала и о чем умолчала: и что нет более шаара в живых, а люди его хуже выродёров злыдни, и что сейчас они могут весь край подмять. А я-то, по совести, и не подумала о том… И ведь имя рода выров ар-Карса этот дед узнал, его ошибки разобрал.

Рассвет наполнил всё озеро небес, освободившееся от серого тумана. Солнце горело ярко, весело. Вокруг него венцом переливался перламутр. Красота…

Целиком светило выбралось из-за горы, лучи расправило, обнимая мир, ставший снова единым. И мне захотелось верить в хорошее. А это непросто.

Где-то там, в зелёных водах, плывёт галера Ларны. Надеюсь, все дорогие мне люди и выры целы. Хотя душа болит, опять мои сомнения со мной, явились, словно оттаяли и выросли свежей зеленью побегов…

– А мне туда, вместе с яками? – я указала на город вдали. – Можно?

– Олне я молвил слово. Заседланы яки. Белый княжий, рыжий наследника и пегий гостьи.

Я покосилась на раздувшегося, едва не лопающегося от гордости, Олну. Само собой, была бы умна на иной лад, сообразила бы давно. Он нашел «людя юга» и получил награду от деда. Наследник. Получается, я знакома уже с двумя князьями – Ютой и этим синеглазым дедом. Мой Кимочка, того и гляди, сам возьмется княжить. Наследник Олна мне почти приятель. Да я всех важных людей и выров скоро в лицо выучу и заполучу в друзья! Хорошо бы добавить в столь занятный список древнего Ошу ар-Карсу, спящего подо льдом. Я оглянулась на озеро. Чудеса на сегодня закончились… Лёд на прежнем месте. Он будет таять обычным способом, под солнечным светом и весенним теплом, медленно. Оша проснётся и начнет свистеть – на северяне-то уже в город ушли со своим мирным походом…

– Вузи, ну еще разок, ну пожалуйста, – попросила я. – Иначе не приеду в гости!

Он сам сказал: если ударить бронзовым шариком, явится ящер. Или еще что-нибудь случится. Мне бы как раз было кстати исполнить это второе многообещающее утверждение. Я сняла рукавицы и осторожно погладила палку. Коснулась бронзовым шариком льда.

Чудеса и сказки живут рядом с нами. Только обычно мы заняты делами, нам некогда. Мы не осмеливаемся даже мечтать в полную силу. Зачем? Вот он – горизонт, привычный и неизменный. Но сегодня особый день. Столько привычного уже изменилось…

Лед порозовел, затуманился и стал отползать от берега, совсем как недавно ушла на север, сгинула, извечная серая туча, застившая небо… Сперва выры не шевелились. Я едва могла их видеть в тёмной воде. Скорее угадывала, дорисовывала тела на привычный лад. По воде прошла первая волна, ветерок дунул с моря – южный. Теплый. То ли ус на дне шевельнулся, то ли я придумала? Все же шевельнулся!

Они всплыли, как два валуна. Замшелые, шершавые – все старые таковы. Их панцири выглядят иначе, чем у молодых выров. Отличия на сей раз не ограничились малым. У обоих лишь по две пары рук. Третья, верхняя, заменена на малые подобия вторых клешней. Эдакие складные клинки. Усы непомерно длинные: закинутые на спину, они достигают кончика хвоста и даже чуть свисают за него.

– Ох-хо, – невольно повторила я любимую присказку Шрона. – Доброго здравия, ары.

– Оша, – чуть не прослезился князь, не тратясь на всякие там «ар» и «мудрый». – Оша, сердечный друг…

– Свершилось, – прогудел выр приятным басом, несколько хриплым разве что. – Мирно ли?

– Мирно, – подтвердил князь. Указал на замок. – Сие владение рода ар-Карса. Увы нам, неладно в вырьей семье…

– Гнильцы завелись, – пояснила я. – Вырам лгут, людей сживают со свету.

– Яки засёдланы? – уточнил практичный старый выр.

Князь кивнул. Я окончательно убедилась: городу предстоит очень необычная ночь.

Ветер задувал с юга всё увереннее, уже стало жарко в шапке. Князь уверенно забрался на спину Оши. Второй выр без всяких разговоров о родстве и иных церемоний усадил нас с Олной себе на панцирь. Оба старых с достойной боевых выров прытью побежали вниз по каменистому склону. Мимо нашей временной стоянки – прямиком к дому князя.

Во дворе стояли отдельно, парадно, те самые обещанные яки – белый, рыжий и пегий. Мой оказался самым крупным, хотя я ожидала обратного. И седло отделано серебром, очень красиво.

Олна приятельски подмигнул, помог взобраться на пегую меховую гору, принял повод и сам стал править, пристроив своего яка рядом с моим. Мы поехали со двора вниз по склону, мимо княжеского войска, как я и подозревала, состоящего из эдаких бородатых Ларн. Они пристраивались за нашими яками по трое, и скоро склон стал заметно вздрагивать под поступью мирного северного похода…

Вечером они, то есть мы, вступили в город. Мрачен был тот город, на окраинах горели дома. Дымом тянуло отовсюду. Над бухтой висело целое облако сырой гари. Ни выров, ни даже охраны на улицах не наблюдалось. Зато ворьё и мародёры праздновали безвластие по полной… Пока не увидели нового князя северных земель.

Я еще по дороге уговорила старых выров помочь с поиском галеры Ларны. Назвалась полным именем – я ведь рэм-Бахта, тоже к славному роду принадлежу. Оша и его спутник, Тар, сами рвались к морю, не желая слушать о замке и гнилых родичах. Успеется, пока что важнее то, что рядом соленая вода. О беде с так называемой жёлтой смертью они знали, но я на всякий случай ещё раз предупредила.

Олна проводил нас до самого порта, и не один, с личным десятком воинов. Яки шли по мраморным плиткам главной улицы неторопливой побежью, с грохотом, будя самых глухих горожан и внушая одним своим видом уважение к новой власти.

Глянув на воды порта, на изменившуюся большую бухту с широким выходом в море, я горестно охнула. Галеры Ларны не было – это ожидаемо. Но ушли и все семь боевых кораблей ар-Карса… И нет поблизости ни одного выра-стража, ни одного лоцмана. Живы ли мои родные?

Глава тринадцатая.

Ларна. Война и мир

Малёк провожал взглядом тонкую фигурку Тингали. Вышивальщица была очень похожа на мальчишку в кожаных штанах и толстой морской куртке. В шапке, прячущей косу. Малёк щурился и старался не потерять из виду эту хрупкую фигурку, пока мог… и едва не плакал.

Бывают, оказывается, совсем безнадежные обстоятельства! Он не может разорваться надвое. Надо проводить Тинку и защитить её. Но ведь и Ларну необходимо спасти, и галеру сохранить… Он отвечает за людей! В эту ночь он сполна осознал, каково бремя капитана. Прежде находил в звании помощника Ларны одну только радость, нос задирал и гордился собой. Он – рэм-Бахта, его гребцы иногда в шутку называют левым усом Ларны, на левом как раз укреплена подвеска со знаком выров. Пришло время доказать, что это место ему впору, что он способен отвечать за людей и корабль.

Туман наползал медленно, зато был густым, как козье молоко. Холодный, он сразу выстуживал дыхание и делал одежду сырой, тяжёлой, не способной согреть. Малёк глядел на туман и ждал, вцепившись пальцами в толстую бухту каната. Ещё нельзя отчаливать. Их видно. Их сразу станут преследовать и тогда – всё пропало. Южная кровь кипела и требовала боя, шума, хоть какой-то работы. Ларна высмеял бы помощника и назвал, как прошлый раз – личинкой.

Взрослые умеют ждать и думают прежде, чем начать действовать. Капитаны знают весь план похода до того, как вёсла лягут на воду… Его план прост. Выйти из бухты под прикрытием тумана и двигаться на запад, как можно быстрее. Иного не дано. Догонят – будет бой. Всё лучше, чем бессмысленная и неизбежная гибель в порту, где и теперь, без всякого переполоха, верных ар-Карса выров-стражей более десятка.

Туман, этот серый сказочный кот, сегодня был добр и помогал людям Ларны. Укутал галеру целиком. С мачтой. Распушил хвост, заполняя водяной взвесью набережную, делая свет масляных ламп сперва рыжим, затем едва заметным багряным – и наконец, полностью заслоняя его. Малёк чуть слышно щелкнул языком. Этот звук знали и Хол, и выры-стражи замка ар-Рафт. Все трое уже ждали в воде. Бережно подхватили ходовые канаты и осторожно натянули их. Галера отошла от причала в нетронутой тишине. Ни скрипа, ни плеска. Новая галера, от постройки – год с небольшим. По осени, когда было время в столичной Усени, Малёк сам приказал вытащить галеру на берег и проверить днище до последней доски. Вместе с мастерами смотрел и смолил, даже руку обжёг от усердия… зато теперь уверен в корабле полностью.

Тёмной дальней тенью, призраком в тумане, скользнула и пропала скальная стена по правому борту. Слева показалась и сгинула такая же. Это вход в узкое горлышко бухты. Его длина – саженей сто. Дальше открывается большая вода, простор и свобода…

Туман закончился, как обрезанный, в полуверсте от порта. Малёк поморщился, не зная, радоваться или огорчаться. Галера на спокойной воде видна издали, след она оставляет такой, что даже слепой выр не ошибется. Но всё же идти и видеть море приятнее, чем двигаться словно на ощупь. Выры тянули канаты в полную силу, теперь и Хол впрягся. Гребцы тоже налегли, вслушиваясь в задаваемый плотный ритм. Малёк щурился, глядел в ночное небо, густо усеянное звездной росой на юге и сухое, ожидающее дождя – на севере. Там копилась и ворочалась большая туча. Хол однажды сказал: в сильный дождь след на воде быстро стирается. Пока дождь далеко, но туча движется и может подойти ещё до рассвета.

Малек задал курс точно за восток и задумчиво осмотрел палубу. Боя избежать едва ли удастся. Выры станут выпрыгивать из воды. Значит, надо натянуть сетки. Первых удастся запутать. А дальше… Пока он натянет сетки, придумает, что делать дальше. Это его корабль, никак нельзя дёшево отдавать палубу врагу, даже сильному.

В трюме Малёк выгреб все сети, проверил годные багры и тоже выбросил на палубу, с тоской глядя на Ларну. Капитан, а точнее, его тело, сидело, где посадили и укутали в одеяло. Тело было в тепле. Оно грызло ногти, чмокало, то и дело тянулось к плошке со сладкими орехами. Смотреть на младенческое, пустое лицо, было невозможно и страшно. Малёк выругался. Выложил на палубу топор Ларны. Если всё пойдет хорошо и Тингали справится, – славное оружие пригодится. Люди должны знать, что капитан вернётся.

Топор Малёк положил под мачтой, на бухту каната, чтобы все его видели. Полез натягивать сетки, через плечо поглядывая на тучу, впитавшую росу звезд уже с половины небесного луга. На севере рокотало, раз за разом берег подсвечивали лиловые молнии.

Когда дождь связал тучу и море нитями струй, Малёк снял с вёсел половину людей и приказал им отдыхать. Скоро рассвет. Нельзя позволять, чтобы гребцы выбились из сил. И выров надо беречь, Малёк вызвал одного, уговорил покушать и немного полежать на палубе, давая отдых лапам, хвосту. Затем люди сменились, другой выр согласился на передышку.

Дождь лил в полную силу, его струи месили море и стирали след галеры. Одно плохо – не упал большой ветер. Значит, опытные лоцманы всё равно нащупают путь беглецов.

Перед самым рассветом Малёк вызвал на отдых Хола, попросил приглядеть за галерой и направился к трюму. Пусть там лишь тело Ларны, но и это тело нуждается в присмотре. Сам здоровенный младенец не может и простейшего, ему нянька необходима.

Когда туча ушла, подсвеченная восходом, Малёк снова дал отдых половине гребцов и разложил багры поудобнее под руки сидящим на лавках. Пошёл искать топоры и отпирать сундук с оружием, прикидывая, кому выделить игломёты. Пока что море чистое во все стороны до горизонта, но это ненадолго. Пять галер ар-Карса тупоносы, хороши лишь для перевозки груза. Но две новые… Малёк тяжело вздохнул и признал: не хуже его корабля. Чуть побольше. И ходовые канаты на них есть.

Усталость на лицах гребцов была заметна отчётливо, хотя люди не жаловались. Скорость движения галеры пока что была очень и очень хороша.

Солнце постепенно поднималось выше, на мелкой волне играли серебристые блики-мышата, прыгали, светились и словно торопили корабль. Так казалось Мальку. Он чуть подправил курс, отклоняя нос корабля южнее. Опять стал высматривать горизонт за кормой. Потому что две точки вызывали подозрение, и это подозрение быстро росло… Когда люди на вёслах снова сменились, не осталось сомнений: оба новых корабля ар-Карса идут полным ходом, именно они и никто иной. Уже видно, как дважды выпрыгивали из воды лоцманы, то ли уточняя курс, то ли сообщая нечто важное своему капитану. Видно и то, что поставлены оба паруса, основной и дополнительный. Скоро появится возможно различить детали – движение вёсел, число гребцов и количество выров на канатах хода…

– Из сил не выбиваемся, уже не надо, – негромко распорядился Малёк.

Вызвал на палубу всех выров, давая им отдых и пытаясь выстроить хоть какой-то план боя. Два корабля, и оба покрупнее, и выры-стражи при них…

– Малёк, удуши тебя выр, что мы делаем в море? – рявкнул из трюма знакомый голос.

Гребцы сразу приободрились, а выры никого душить не стали, но затопали лапами и нацелили все глаза на трюмный люк…

Из трюма выбрался, потягиваясь и зевая, Ларна. Сразу видно, весь он тут, не одно тело, но и сущность. Щурится капитан недобро, осознанным взглядом обшаривает палубу и горизонт.

– Тинка где? – уточнил сухо, с беспокойством.

– В порту осталась, но с ней всё хорошо, раз ты очнулся, – торопливо начал пояснять Малек. – Она сказала, что я должен, и…

– Ты научился у неё оправдываться прежде времени? – хмыкнул капитан. – Зря. Это даже ей не идет. Я зол. Сильно зол. Но признаю, что пока ей в порту, может статься, будет спокойнее, чем на галере. Ар-Карса, значит, со своим шааром в одной гнилой упряжи, чего и следовало опасаться. Сетки хорошо натянул, багры надо убрать от передних весел. Гребцам на корме не надобны игломёты… Прыгать станут сюда, вот уж это точно. Эй, на вёслах! Вы мне лихость не показывайте, без рывка грести!

– Мы опасались, что ты сгинул, – признался Хол, усами трогая плечо Ларны.

– Посадили меня, как мошку, в ларец, – раздумчиво сообщил тот, гладя рукоять топора и снимая чехол с лезвия. – Сперва я ничего там не замечал и себя не сознавал. Позже чуть пообвык. Взялся разыскивать выход… Не преуспел. Но нашёл аж четырёх выров, таких же узников! Два из семьи ар-Нан. Еще два, что куда интереснее, из семьи ар-Карса, и каждый злее спрута! Эти недоумки своего же старого захлопнули под крышку. Засадили туда и самого юного недоросля, оба были против заговора… А заговор продуман у них крепко.

Ларна щёлкнул ногтем по лезвию, послушал звук и усмехнулся в усы.

– Старый мне кое-что порассказал: ларец остался их братцу Ваме от кланда, какие-то ловкачи успели передать и разъяснить, как его использовать. Вама быстро сообразил, сколь велика добыча. Хотел он и прочие, кто с ним заодно, перебить нас всех, состоящих при вышивальщиках. Еще у них была задумка перессорить юг с севером, запалить склоку в чужих землях. И, пока там дерутся, вышивальщиков посадить под замок. Но главное в другом! Они полагали, что всплыв, Шром сам найдет Хола и Тинку. Тогда ему покажут ларчик, лишат ума, и все новые личинки достанутся ар-Карса. Почему – я не понял, но поверил старому сразу… Дальше тоже умно и внятно: пока Рафты воюют с Лимами, а Горнива отбивается от обоих и заново нанимает выродёров, у бедных и тихо сидящих в стороне заговорщиков растёт целое войско боевитых недорослей из каких-то там ценных личинок, полученных при посредничестве Шрома…

Ларна зло оскалился и зашагал на корму. Передовые выры погони уже были совсем рядом, в каких-то двух десятках саженей. Хол прибежал, указал усом на крупного, уверенно булькнул, это и есть хранитель Вама ар-Карса, тот, кому писал тросн Шрон и кто распоряжается теперь в замке.

– Достойное пополнение моего выродёрского списка, – счёл Ларна. Повысил голос и рявкнул: – Гребцы! Вырам вёсел не отдавать, они станут их утягивать вниз и ломать. Стражи! В воду не прыгать, там вас сомнут числом. Пока что наша палуба – наша, сюда не пускайте их. Топить галеру не попытаются, Тингали им нужна живой, да и Хол – здоровым… Малёк! Выров смазать жиром, чтоб вражьи клешни скользили по панцирям. Ты и ты, багры в руки. Когда выр касается палубы после прыжка, он почти беззащитен. Ваше дело цеплять руки и клешни. Ты и ты, тащите канат, всю бухту. Ваше дело бросать на руки ему и запутывать… Игломётчикам наугад не бить. Вроде, для начала, всё.

– Мы сомнем их? – с сомнением булькнул Хол.

– Хол, мы не одни, – усмехнулся Ларна. – Мы не умнее Шрона или Кима. Нам помогут. В крайнем случае за нас отомстят. Уже приятно. Ты что, поджал хвост?

– Хол не трус, – возмутился выр, вспоминая свою детскую присказку. Булькнул смехом, со вздохом припомнил вторую: – Шром лучше всех…

Ларна кивнул, перехватил топор поудобнее и стал отодвигаться к мачте, щурясь и глядя на крупного выра, готового уже нырнуть, чтобы набрать ход для прыжка на палубу.

– Не спать! На вёслах, едва он прыгнет, надо налечь. Мне второй тут не требуется прежде, чем сбросим этого за борт.

Выр нырнул и скоро выплеснулся из воды в высоком прыжке. Он пролетел над сетками и рухнул на палубу точно там, где его ждал Ларна. Хлестнул усами наугад, пружиня лапами по палубе и распределяя вес, утверждаясь на твердом основании…

Ларна шагнул из-за мачты и одним движением опустил на выдохе топор, взламывая головогрудь у основания усов. Панцирь лопнул, топор достиг палубы и зло врубился в доску, расщепляя её. Багры уже тянули клешни в стороны, выр гудел, захлебываясь боевым кличем, переходящим в визг. Наугад вырывался из петель каната, бросил ножи, спустил оба крюка игломёта… Хол придержал хвост врага, давая Ларне хоть мгновение для нового прицельного удара – по спине, над самым вторым сердцем.

– Тушу за борт, – приказал выродёр, когда топор второй раз вломился в доски, отсекая клешню. – На вёслах, не спать! Хол, следующий раз осторожнее, не подставляйся под удар нижних рук. Стражи! Ныряйте, натянуть ходовые канаты. Возврат на палубу по первому знаку. Не мешкать!

За кормой началась настоящая паника: выры ныряли, старались поднять к поверхности Ваму и упорно не верили, что опытный полнопанцирный боец почти мгновенно проиграл выродёру… Наверняка жив, сейчас очнётся, – думали сторонники Вамы… и теряли время.

Передовая галера погони замедлила ход, подбирая убитого. Стражи поднимали его на палубу бережно, опутав веревками. Пытались сводить края раны на спине, щедро засыпали в пролом порошки из лекарского ларца. Ларна следил за суетой, стоя на корме. Щурился и пытался счесть врагов и понять, долго ли продержится его галера…

– Самоуверенный дурак, – шепотом отругал он себя. – Взял бы у Юты хоть пару кораблей охранения… Нет, решил не выказывать невежливости к этим нищим северянам. Припомнил некстати, что виноват, что завалил их бойца лет пять назад по заказу. Вот тебе ответный жест. Вежливый – они послали в погоню все корабли, глупо даже и сомневаться.

Отставшие на три сотни саженей преследователи загудели, выры с новой злостью налегли на ходовые канаты. Вперед вырвались три крупных стража, желая отомстить, смять удачливого сверх меры выродёра. Ларна усмехнулся. Самоуверенность и слепой азарт губительны. Уже теперь ясно, что первым прыгнет, не дожидаясь подмоги, наиболее крупный выр. Он опережает своих спутников на полных три сажени, на три с половиной… на четыре. Багры готовы, канат тоже. Хол притаился под бортом, он усвоил свою задачу и снова станет держать хвост.

Ларна распределил игломётчиков, отозвал стражей на палубу, ход галеры сразу замедлился. Выр прыгнул глупо и высоко, сам подставился под топор.

Но два его спутника повели себя умнее, они сперва замедлились и обсудили бой. А затем стали прыгать и биться в паре. Их атака лишила Хола одной из рук и укоротила ус более крупного стража замка ар-Рафт.

Ларна поморщился, ощупал бок. Ребра целы… наверное. Пока не важно. Если будет время после боя – он займётся учетом ран, своих и чужих. А пока стражи снова тянут канаты, с галер ар-Карса опять потеряли ход и вылавливают трупы. Погоня уже не кажется северным вырам игрой. Того и гляди, сбросят ход и станут ждать пять отставших кораблей. Это плохо. Гребцы скоро устанут, и тогда все семь галер севера догонят одну эту, окружат и сомнут…

– По курсу корабль, – сообщил Малёк с некоторой надеждой в голосе. – Уточнил разочарованно: – Один корабль. Небольшой. Без паруса.

– Так ему здесь ветер – встречный. – Назидательно отозвался Ларна, заспешил на нос. – Занятная штуковина. Незнакомый корабль, помощник, а?

– Дядька, – с нежностью булькнул Хол, пробираясь на нос корабля. – Это мой дядька Траг… Точно он. Я тронул нитки души, ощутил звон, родственный…

– Уже веселее, – оживился Ларна. – На вёслах! Если поспешите сегодня, умирать будете завтра, и только от усталости. Это интереснее, чем пойти на корм рыбам.

Гребцы и сами понимали и старались из последних сил. Но расстояние до идущего навстречу корабля сокращалось всё же главным образом усердием его команды. Ар-Карса тоже рассмотрели подмогу, спешащую к законной и желанной добыче. Но сочли возможную помощь врагу – ничтожной. Виден малый корабль, один… он не в счёт!

У ар-Карса на своих боевых – по три выра на канатах. Ещё два стража в охранении. Остальные – люди. У чужака должно быть так же. Хотя скорость движения предполагает наличие неожиданностей. Да и форма корпуса особенная: корабль узкий, с хищным носом и высокой кормой… Мачт совсем нет! И вёсел нет.

Галеры Ар-Карса сбавили ход, их выры загудели, отзывая высланных вперед стражей и намереваясь ждать отставшие корабли погони.

Хол, конечно же, первым рассмотрел капитана Трага, любимого дядьку. Старый выр стоял у руля и выглядел совершенно счастливым, усы гордо подняты. Ещё бы! Лучшую часть своей жизни он был капитаном призовых галер, победителем в скорости хода и на малых расстояниях, и на больших. Но его новый корабль, который и галерой-то не является, гораздо лучше прежних, несравнимо! И дело важнее. Смять злодеев, которые посмели затеять заговор и вознамерились начать чужими руками и клешнями новую большую войну. Да ещё и Хола следует спасти, и всех, кто с ним ушёл к берегам коварных ар-Карса…

Ни один иной корабль не успел бы так быстро дойти от замка ар-Бахта. Выры без корабля, и то добрались бы медленнее! Это он, старый Траг, придумал: посменно плыть на ходовых канатах в полную силу и отдыхать на палубе. Сейчас на канатах десяток стражей, второй десяток бойцов плотно, панцирь к панцирю, лежит на палубе, восстанавливая силы.

Ларна хмыкнул, рассмотрев, как страдают от вынужденного отдыха – они и вдруг не тянут канат – замершие на самом носу Юта и Ронга, извечные враги-друзья. Корабль подошёл уже вплотную, можно не кричать, а здороваться обычным голосом. Канаты провисли, стражи всплыли, радуясь: они успели! Не зря спешили.

– Ты не всех порубил, выродёр? – первым делом уточнил Юта.

– Боюсь, тут нам работы хватит с лихвой, – задумался Ларна. – Не по душе мне это. Выров губить без счета… Стражи не все и виноваты, их держат найм и честь. Если бы ты вызвал Ваму на бой, можно было бы прекратить это безобразие. Но я уже зарубил его, так получилось. Теперь стражи обязаны мстить.

– Они служат не Ваме, – прогудел Ронга. – Они полагают, что находятся в найме у самого Шрома. Придётся мять всех… даже мне это неприятно, при всём боевом азарте. Хуже, противно… когда задумаюсь.

Выр высоко поднялся на хвосте, осматривая горизонт. Усом указал: пять кораблей уже показались вдали. Ларна мрачно кивнул, протёр топор и присел отдохнуть. Из каюты на корме корабля Трага, под капитанской надстройкой, выглянул незнакомый человек. Он с первого взгляда понравился Ларне. Широкий, с солидной походкой чуть враскачку, и топор у него неплох, северной работы… При такой ширине плеч и сноровке в обращении с оружием – а её опытному бойцу сразу видно – даже странно, что лицо незнакомое. Совсем. Бурый заросший мужик, усы заплетены в две короткие косицы, на левой, как у самого Ларны – знак ар-Бахта. На правой иной, сразу и не разобрать… Герб Горнивы?

Ларна прищурился, хмыкнул и встал, заспешил к борту.

– Ну тебя разнесло, заяц! Волки увидят, лишатся ума… Ничего себе сказочка! Ким, это точно ты?

– Точно я, – пробасил бывший заяц. – Кимор. Где Тинка?

– Осталась в порту. Больше ничего не знаю надежно, – виновато развел руками Ларна. – Малёк уверил меня, что она хотела позвать Вузи.

– Позвала, – мелкие карие глазки Кима блеснули весельем. – Гляди, как туча пухнет на севере. Серчает, власти её вот-вот настанет конец. Не страдай, цела Тинка, делом занимается нужным, как раз по её нынешним силе, разумению и вдохновению. Иное скажи. Кто положил на воду знак солнечной мыши? Хол?

– Я, и Тингали тоже помогала, – отозвался Хол, выбираясь на палубу нового корабля и направляясь к дядьке. – Красивый знак. Сильный.

– Полезный, – добавил Ким. – Времени прошло, пожалуй, достаточно. Если так, надеюсь, Шром разглядел мышонка. Ар Траг, не пойдём мы сразу в бой. Берите курс на знак Хола. Он уточнит направление, он помнит в море всё. Потянем туда погоню. Если явится Шром, воевать против него нанятые его же именем не пойдут.

– Канаты на воду, – веселее рявкнул Ларна.

Стражи подоспевшего корабля разобрали ходовые канаты и неторопливо, в сравнении с прежней спешкой, повели галеру на северо-восток. Хол стоял на мостике нового корабля, свистел от радости, хвалил дядьку и убеждал Малька покинуть галеру. Но помощник капитана хмурился и не спешил глупо, по-детски, бросать дела. Надо обеспечить людям отдых, свернуть канаты в бухты, прибрать палубу, принять и разместить выров с нового корабля – им тесно лежать на малой по размеру палубе… Само собой, угостить прибывших и подать обед своим людям.

Ким поговорил с Ютой, забрался на его спину и покинул корабль. Склонился к самой воде, нарисовал пальцем узор кораблика, какие Эгра вырезает из дерева. Узор засеребрился бликами и поплыл.

– Не разучился плести сказки, – довольно отметил Ларна.

– Может, на сей раз получится легенда, – с надеждой предположил Ким. – По натяжению нитей чую. О великом замирении и новой жизни севера.

– Тогда зачем топор, почему не убираешь его, если замирение? – рассмеялся Ларна.

– Миру тоже надо расчистить дорогу, порубить старую гниль, – не усомнился Ким. – Хороший топор. Как я получил его? Меня взял на спину Ронга, мы из Горнивы прямиком направились в замок ар-Бахта, едва узнали, чей заговор. Я даже поругался с Фимкой, еле уговорил его дать нам быструю тропку, по опушке. Теперь он в Безвременном лесу главный заяц. Я вышел к людям совсем, только просить и могу… Мы спустили на воду корабль, как был – без мачт и отделки, палуба – и та черновая, погляди сам. А топор приволок Юта. Он пять дней в родном замке князем просидел. Дольше не выдержал: снарядил две галеры и сбежал на запад. Мы догнали его недалече, в двух сотнях верст отсюда. Он перебрался к нам, поставил на канаты своих стражей, отдохнувших. Ну и захватил топор, он заказал «игрушку» у оружейников, шалун. По образцу твоего. Не для боя, а чтобы хвастаться перед Ронгой.

Ларна усмехнулся.

Погоня становилась всё более нелепым занятием. Впереди плыл корабль ара Трага. За ним двигалась галера. В трех сотнях саженей за её кормой тянулась вереницей погоня. Не спешила догонять, не стремилась отстать и вернуться в порт. Уже пять кораблей собрались вместе, ждали ещё два – самых старых и медленных. Солнце помаленьку клонилось к западу. Туча на севере темнела, грудилась всё выше. Но ветер менялся, задувал с юга и гнал к берегу тепло, обещая замечательно яркий травень землям ар-Карса.

И так, без перемен, погоня шла всё вперёд и вперёд… Даже скучно.

– Всплывает, сбрасывайте ход, отзывайте выров и сматывайте ходовые канаты, – во весь голос пробасил Ким, когда ранние сумерки вызолотили воду.

Ларна дал знак вырам, те не сразу бросили канаты, подтянули галеру вперёд и вбок, поставили борт к борту с новым кораблем.

Сперва панцирь далеко внизу, под слоем глубокой, тёмной зелени моря, показался всего лишь тенью. Но тень росла и приближалась, обретала отчетливость линий и полноту деталей.

Шром не изменил своего нрава, отоспавшись в глубинах: он шёл вверх на хвосте, полным ходом. Он вырвался из воды и взлетел на три сажени вопреки тяжести массивного тела. Так Шром дал рассмотреть себя во всей красе сразу и друзьям, и погоне.

Несравненный боец отмелей рухнул в воду плашмя и поднял целое озеро брызг! Волна окатила всех на палубах двух кораблей! А Шром уже ушёл вглубь, сделал круг, привыкая к условиям поверхности и давая отдых кровотоку. Скоро он снова вынырнул. Спокойно лёг на поверхности.

– И этого разнесло, – с удовольствием отметил Ларна. – Пора зачехлять топор, точно… Шром, приветствую!

Примерно то же кричали и гудели все вокруг, голоса тонули в общем шуме.

Шром вытянул глаза на стеблях и оглядел встречающих. Расправил по воде лапы, руки, клешни. Позволили всем убедиться: он перелинял. Изменился разительно, и теперь пребывает в панцире второго возраста. Таком же воронёном, с оттенком глубокой стальной синевы. За минувшее время Шром подрос в длину на пол локтя, его хвост сильно уширился и стал толще, теперь он был оторочен густо-синими двойными пластинами боковой защиты. Облик выра второго возраста не имел привычных всем клешней, на их месте росли панцирные клинки двойного сгибания. Перекусить врага такими нельзя, – усмехнулся Ларна, изучая перемены, – но пусть этот враг подберётся, если новое оружие, как складной нож с двумя суставами, вытягиваясь на всю длину, достаёт злодея и в двух саженях от головогруди! Шром расправил клинки целиком, с двумя звучными щелчками освобождая сгибы, плотно удерживающие природное оружие в сборе, прижатым к головогруди.

– Как я рад вам, да, – прогудел он, когда шум приветствия пошёл на убыль. – Как я рад солнцу… Ещё не осень? Я не пропустил лето, да?

– Травень начнётся через день, – отозвался Юта. – Ты перелинял! Будет сомга. Настоящий сезон, а не тоска по прошлому.

– Будет сомга, – согласился Шром. – Эти тоже встречают меня? Спешат-то как. Ар-Карса? Весь флот, парадом?

– Мы тут, на поверхности, воюем, – с усмешкой сообщил Ларна. – Ар-Карса сказали многим глупым стражам, что ты и есть их кланд. Что Шрон предал тебя, а я, и это звучит весьма достоверно, пытался зарубить.

Шром булькнул от удивления, в два движения развернулся к кораблям ар-Карса, замедляющим ход: вороненого выра уже заметили и опознали все. Стражи, нанятые его именем и присягавшие кланду Шрому, во все лапы гребли, чтобы приблизиться и повторно присягать, уже лично.

Само собой, им хотелось поскорее обрести счастье касания о панцирь второго возраста, пусть хоть кончиком уса. Часть стражей ар-Карса спешила следом, напрочь забыв о погоне и её причинах. Остальные во всю паниковали и совещались, внезапно и без большого настоящего боя – проиграв…

– Стражи ар-Бахта остаются здесь, мы разберёмся с пленными, – громко сообщил капитан Траг. – Дать знак кораблям: всем в дрейф, вырам лечь на воду и ждать стражей.

– А мы вернёмся в порт близ замка ар-Карса, – отозвался Ларна. – Как только разберёмся более-менее, кого мять, а кого просто ругать и прощать…

Ночь уже спустилась на воду, когда выры закончили гудеть и разбираться. Оторвали руки и лапы тем, кого надлежало судить в столице и казнить там же. Отрядили погоню за двумя ар-Карса, сбежавшими, едва показался на поверхности Шром.

Ларна зачехлил топор, плотно перетянул тело тканью, убедил себя, что ребра целы, а дышать так больно исключительно от избытка радости… Помогло, пусть и временно. Капитан на чистом упрямстве не слёг, начал резать Гра всех видов, какие позволяла создать добытая рыба. Выры желали немедленно праздновать всплытие Шрома. Люди не возражали.

Корабли выстроились парадом и пошли в порт Ар-Карса, быстро, но без излишней спешки.

Лишь к утру праздник сменился сытостью и отдыхом. Ларна, до полусмерти уставший резать гра, свалился под борт на носу корабля. Туда же немедленно прибыл Шром. Капитан отдышался, благодарно принял плошку с водой. Выпил, устроился удобнее, сберегая больной бок.

Люди команды спали. Выры шли на малой глубине и неспешно тянули канаты. Хол был за бортом и помогал держать курс, так что беседа получилась вполне тайной.

– Шром, я извёлся, – шепотом сообщил капитан. – Ты почему всплыл один? Где твоя жена или кто там ещё… Вся история с погружением в глубины затевалась ради поиска ваших баб, ведь так?

– Не совсем, – так же тихо отозвался Шром. – Видишь ли, тема сложная, да. Мы со Шроном так и не решили, как подать её людям бережно, без ошибки.

– На мне проверь, – предложил Ларна. – Я выдержу, даже и небережно… Где бабы, Шром? Что, опять надо искать их и топить тебя, сшив новый пояс?

– Да как тебе сказать… Мы не выкармливаем детей. Не выращиваем и не…

– Это я уже слышал.

– Нет у нас никаких женщин. Совсем нет. Но теперь среди нас есть один выр второго возраста, это как раз я.

– Тоже наслышан.

– Ларна, ты же мудр, да… – огорчился Шром. – Ты бы должен был сам понять. Вот хоть креветки… Не все, но некоторые. Мы похожи на них чуток, да.

– Вы покрупнее, – прищурился Ларна.

– Молодняк у них живёт в тёплой воде, – продолжил Шром. – Когда приходит время линять во второй возраст, они спускаются в глубину, где холодно и закон иной… А всплывают уже полные икринок. Для нас линька второго возраста возможна от тысячи саженей глубины и ниже. Так написано в золотых книгах. Никак невозможно обойти закон! После войны наши и по озерам залегали, и в реках горных – не нашли годного способа. Только солёное море и глубина. Ты чего кашляешь?

– Всё же одно ребро мне сломали, – просипел Ларна. – Или не одно? Не важно. Как я ахнул, так оно и отозвалось… Шром, я давно усвоил, что вы не люди. Что семьи у вас иные, и всё вообще по другому, да вдобавок и три возраста. Но поясни снова, внятно. Ты теперь что, набит личинками?

– Если ты назовёшь меня бабой, я сомну тебе ещё одно ребро. Или не одно, – строго предупредил Шром. – Набит… Как грубо! К осени – да, вот там, за сдвоенными пластинами хвоста, будет до трёх тысяч готовых проклюнуться личинок. Начнётся сомга, всё по древнему закону, а сомга в нашем наречии есть почётный нерест. Златоусый станет читать список. Мы распределим икру по лапам достойных боевых выров первого возраста, они сделают должное, а затем отпустят личинок в море. Думаю, Шрон уже убедил все семьи не устраивать нерест в столичной бухте, там шумно и грязно. Проведём праздник близ замка ар-Бахта. Для того и были придуманы исконно замки: чтобы за чистыми и тихим бухтами пригляд иметь.

– С точки зрения людей все детишки будут ар-Бахтами и твоим прямым потомством, – задумался Ларна.

– Глупости! Юта вот-вот нырнёт. Года через три ещё перелиняют выры, у кого пять сердец и есть сила для глубин. Всё пойдёт по древнему порядку. Кого из подросших сажаешь на хвост, тот ар-Бахта. Или рэм-Бахта.

– Но вы звали Шарги матерью рода!

– Да. Звали. Мы все – личинки одного нереста. К тому же ар, ара – это и есть вежливое обращение к старшим, кто имеет право сажать на хвост. А сажают только ары второго возраста и старики третьего.

– Ладно, это я проглотил. Но погоди, что же, каждый год три тысячи личинок? – поразился Ларна.

– Раз в пять лет, и я втолковывал тебе: до праздника ангры обычно доживает один-два малька из тысячи… – солидно поправил Шром. – Мы ведь отпустим их в море, по древнему закону. Конец бассейнам, не станет звания хранителя в его нынешнем понимании. Будут только ары – те, кто выбирает в свой род мальков. Нет матерей и отцов, нет семьи. Есть молодняк, ары-наставники и мудрецы третьего возраста. Ты всё выяснил? Ты не огорчился? Ты не передумал быть рем-Бахтой?

– Тинка умная, она в таких случаях говорит: тьфу на тебя! – возмутился Ларна. – А сразу объяснить?

– Мы объяснили прошлый раз, ничего не утаили, – грустно прогудел Шром. – Вы поняли. Закрыли нам путь в глубины и обрекли нас на смерть, да. Теперь видишь причину войны?

– Теперь люди знают и её бессмысленность, и её последствия. Опять же, с вышивками стало посложнее, но этоу у Кима лучше уточнить. Ладно, не сказал и не надо. Главное – ты здесь.

– Вы с Тинкой ещё не завели мальков? – уточнил Шром, пытаясь вежливо сменить тему.

Ларна второй раз закашлялся, выр заботливо подпихнул ему мягкое под бок.

И подумал, как порой сложно найти понимание с самыми хорошо знакомыми, дорогими людьми. Он нырнул и был уверен – эти двое давно всё решили. Оказывается, до сих пор топчутся и думают, сомневаются.

Люди… Другой у них закон жизни. Связывает пару на все возрасты. И приходится гадать, глядя на малька: а как перелиняет он или она? Сложится ли общий дом, срастутся ли нрав и привычки в то, что зовется у людей семьей? Да ещё признавать родными всех общих детей! Независимо от их ума, душевной близости и иных важных качеств. Вслепую признавать! Чтобы после пытаться вложить в эти личинки себя, и тем сделать их по-настоящему родными, воспитать. С точки зрения выра – ужасная, несправедливая морока… Надо сперва воспитывать всех детей! А после уж сознательно выбирать родню. Это удобнее и детям тоже! Не хочешь стать лоцманом ар-Ютром, плыви во все лапы к хранителям книг ар-Тадха или учись улаживать дела у переговорщиков ар-Сарна…

– Ар-Сарнов всех смяли? – запереживал Шром.

– Нет, Эгра у них теперь главный, он сказочник, – сонно буркнул Ларна.

– Прости. Отдыхай. Я пойду, побеседую с Кимом.

Ларна молча согласился, лёг удобнее и заснул.

В поздних сумерках его разбудила уже Тингали. По женской привычке она всхлипывала и жалела, даже толком не разобравшись, надо ли. Ведь цел, и почти здоров…

Новые выры – незнакомого вида, крупные и с двумя парами клешней – гудели и шумели. Вокруг них кружили в воде стражи, часто повторяя до смешного льстивое «как мудро!» или «вы во всём правы!». То есть, почуяв появление старших и умных, выставляли себя окончательными мальками… Явно намечался очередной праздник.

Ларна зевнул и погладил разделочный нож. Подумал: а не открыть ли трактир, в самом деле? Тогда хотя бы станет возможно сразу запивать пивом самые неожиданные новости.

В изменившейся, сильно выросшей в размерах, бухте удобно встали все корабли. Ларна заинтересованно глянул на берег. Мохнатые быки топтали плитки мостовых, рослые воины шумели, уже перекраивая город под свой вкус. Кого-то выселяли, кого-то двигали… Бывшая городская охрана убиралась на улицах, мыла плитки, пониженная в звании дальше некуда, до полотёров…

Новоявленный синеглазый князь севера всех встречал с полным возком рыбы, рядом топотал старый ар-Карса, ещё недавно такой же пленник вышивки ларца, как и сам Ларна – а теперь уже снова хозяин замка. Шром гудел и требовал смять ар-Багга, услужливые стражи поддерживали его в каждом его слове. И уже предлагали отдать замок ар-Ютрам: лоцманы, им давно пора заиметь свои владения.

– Не переношу я эту княжескую суету, – скривился Ларна. – Тинка, пошли вон туда, там тихо и выров нет. Я придумал новую сказку.

– Ох, ты теперь каждый день сказки плетёшь? – поразилась Тингали.

– Не каждый. Но это очень важная сказка.

Ларна уселся на край каменных перил набережной. Ещё раз сердито растёр бок. И когда он, проклятущий, пройдёт? Если бы ранили выра, указал бы срок точно, сколько он их вскрывал – всё знает про клешнятых…

– Слушай, – Ларна решительно отбросил ненужные теперь мысли. – Жили-были Ларна и Тингали, долго и счастливо, в доме на берегу, который я ещё не построил, потому что мне сломали ребро…

– Это сказка? – Тингали порозовела до самых ушей, едва сдерживая улыбку.

– Тинка, ты сама решай, сказка или не сказка, я всё сказал. Дом будет стоять над берегом. Чуть к северу от замка ар-Бахта. Мне там местечко сразу глянулось, ещё когда я гонял шааров прошлым летом. Ты внимательно слушала? Я в колдуны не пойду, быть князем тоже не желаю, галеру подарю Мальку, как только Шром выберет ему взрослое имя… Хотя чего уж, имя ему давно выбрано и даже названо. Помнишь историю выра Боштара? Очень её уважают и Шром, и Сорг… Хотя пока не стоит о них. У меня свои планы на жизнь. Я истёр твой поясок так, что уже точно знаю, что в нём зашито.

– Хорошая история, – похвалила Тингали, неуверенно двигаясь на шажок ближе. – И место мне нравится. Там сосны… Сильно бок болит?

– Сильно, – сознался Ларна, подгребая вышивальщицу под руку. – Но к осени я построю дом. Не думаю, что мы совеем забросим странствия. Шитьё всё одно, миру в пользу. Да и котят голодных полно…

***

Осенью, в разгуляй, когда лист сух и ярок, когда он танцует на ветру и валится наземь, словно отгулял на всех свадьбах и крепко перепил бражной настойки, Ларна сидел на пороге своего дома. Два выра из молодых быстро и уверенно строили ограду, третий, не крупнее сажени длиною, в шесть рук без роздыху крыл крышу. Голос Тингали доносился из сада: она кому-то поясняла, где в точности следует сажать черенки яблони и почему их никак нельзя поливать соленой морской водой.

Ларна острым рабочим ножом снял последнюю стружечку с доски и полюбовался делом своих рук. Неделю он изготавливал вывеску. И она того стоит!

Князей много, жизнь их скучна: наполнена нудными разбирательствами жалоб, поиском союзников и раскрытием заговоров…

Колдуны живут на юге, там сухо и уклад жизни чуждый.

Место ар-клари не даёт зачехлить топор, да и привязывает к одному городу или краю, лишая права свободно странствовать, буде появится желание.

Трактиров, которые содержат выры, уже три. Да и готовить он хочет лишь для друзей, но никак не для гостей и за деньги.

Глупости все это, чужой удел.

Его дело уникально, его имя и его непререкаемы и неподражаемы… Его всегда так звали. И проще измениться самому, чем отучить от этого прозвища весь свет. Так может, стоит вложить новый смысл в известное всем слово? Он попробовал – и преуспел. К нему записываются на год вперед, вон – опять ползут от берега, всей семьей… очень кстати. Самое время вешать вывеску. Как раз помогут.

Ларна убрал нож, стряхнул с коленей стружку и гордо глянул на вывеску:

Ларна рэм-Бахта, выродёр. Подготовка к боям на отмелях. Восстановление после боев

Удаление поврежденных лап, правка формы клешней, удлинение усов. Исправление отклонений развития панциря. Внеочередная принудительная линька. И все иные виды лечения.

Имеются полное одобрение старых и тросн златоусого

Пояснения

Сезоны и месяцы в наречии Горнивы и вырьем счёте

Зима: можвель, хвойник.

Весна: вырий сезон выхода мальков на берег (14 дней) – ангра, прель, травень.

Лето: лугоцвет, марень, страдник.

Осень: вырий сезон красного окуня – сомга (14 дней), разгуляй, хмарник

Искажение длительности сезонов связано с тем, что холода в этом мире «зашиты» в древности. И зима для большиснтва территорий – это не сезон больших холодов, а скорее время затяжных дождей и слякотной непогоды.

Ар – вежливое обращение к любому выру в нынешнее время, в древности так называли только выров второго возраста и тех, кого приравнивали к ним в уважении. Также «Ар» – приставка перед именем вырьего рода. Если в тот род принимают названым братом человека, для него приставка меняется на «рэм».

Ар-клари – военный советник на службе семьи выров; с приходом к власти златоусого толкуется шире и стало общеприятым для обозначения высшего чина службы дознания и поддержания порядка в городах и областях. Может применяться и для людей, и для выров.

Ар-тиал – управляющий имения выров, распорядитель дел семьи. Может быть и выром, и человеком при новом законе.

Брэми – вежливое обращение к человеку в нынешнее время. В древности так обращались к знати, но это забылось. Вполне возможно, с появлением выров второго и третьего возраста «брэми» станет обычным обращением и для молодых выров.

Варса – мудрец третьего возраста у выров, причём не каждый, а только избранный, легендарный.

Кланд – военный вождь выров или же (в мирное время) первый боец отмелей. В древности избирался из числа выров первого возраста. Позже слово стало использоваться в значении, близком к человечскому «князь». Были предприяты попытки сделать власть наследной и закрепить за одной семьёй – ар-Сарна. Фактичски же по итогам боев на отмелях кланд выров во время всех событий – Шром ар-Бахта, а после (если они всё же смогут выяснить первенство в бою) – Юта ар-Рафт или же Ронга ар-Раг.

Тагга – любимый напиток выров. Различают белую, зелёню и чёрную. Последняя имеет близкое к наркотичскому действие и запрещена почти повсеместно. Ряд входящих в её состав трав и вытяжек используется у выров для обезболивания.

Шаар – правитель одной или нескольких областей в пределах той или иной страны (земли под управлением выров). Также именуются и градоправители. Шаары оычно люди. Хотя в общем-то нет в новом законе запрета и выру быть шааром.

Content

Вышивальщица
Книга вторая. Копье Вагузи
Оксана Демченко

Пролог. Путаница законов

Глава первая. Тингали. Нитки города

Глава вторая. Ким. Сказочник

Глава третья. Малёк. Южный пролив

Глава четвёртая. Ларна. Великий ящер юга

Глава пятая. Юта. Столичная жизнь вырьего князя

Глава шестая. Тингали. Что такое семейное счастье

Глава седьмая. Юта. Как спастись из выроловки

Глава восьмая. Марница. Сказки и быль Горнивы

Глава девятая. Тингали. Узор для воров

Глава десятая. Ким. Новый дом

Глава одиннадцатая. Ларна. Кот по имени Туман

Глава двенадцатая. Тингали. Страх, который сильнее беды

Глава тринадцатая. Ларна. Война и мир

Пояснения