Его любовь

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Люди Солнце разлюбили —

Надо к Солнцу их вернуть.

К. Бальмонт

1

Внезапно проснувшись, будто его облили ледяною водой, Микола вскочил с постели и мигом очутился у широкого окна веранды. Сразу он никак не мог понять: то, что ему почудилось, действительность или только сон, страшный и нелепый.

С тех пор как дом их стал партизанской конспиративной квартирой, он спал в углу застекленной веранды, на низком узеньком топчане, прикрытом старым ватником. И раньше, в студенческие годы, летом, любил он спать на веранде, а теперь, когда опасность могла появиться в любую минуту, это стало необходимостью: отсюда хорошо просматривался двор, узкая дорожка от крыльца к воротам, огород и в конце его — ветвистая яблоня.

Обычно Микола спал по-детски крепко, и, чтобы разбудить его, нужно было крикнуть над самым ухом или просто растолкать. Но и тогда он никак не мог стряхнуть с себя дремоту, упрямо натягивал на себя одеяло и даже отбивался ногами.

А теперь вскакивал от едва слышного стука в дверь, от легких шагов за окном, а в последнее время — еще и от страшных снов.

И в эту ночь навалилось такое жуткое и несуразное, что до сих пор не мог он припомнить, что же именно. Только отчетливо ощущал: приснившийся сон чем-то близок к действительности. И от этого гнетущего ощущения избавиться не мог никак.

Светлые, безмятежные сны, которые хотелось досматривать даже проснувшись, в полудреме, давно стали воспоминаниями, исчезли в первую же ночь войны, когда в каждую душу, в каждую хату ворвалась тревожная неизвестность. Теперь постоянно виделись какие-то кровавые расправы, убийства, расстрелы, и хотелось истошно кричать, а голоса не было, хотелось бежать, но не было сил, чтобы хоть сдвинуться с места. Очнешься среди немой тишины, весь в холодном поту, а сердце вот-вот вырвется из груди. Опомнишься, начнешь осознавать, что во сне смутно проступали, нелепо переплетаясь, события самой жизни и сон не очень-то преувеличивал ее ужасы.

Прозрачные юношеские сны отошли в невидимую даль, и порой начинало казаться, будто светлых, радостных мирных дней никогда и не было, а если и были, то очень и очень давно.

Но даже среди всех кошмаров, заполнивших теперь и сон и явь, сегодняшняя ночь казалась Миколе особенно зловещей. Не потому ли, что последнее время сердце будто бы предвещало что-то недоброе и он постоянно ждал непоправимо трагического? Понимал: тревожит предчувствие возможного провала. Но почему, почему оно возникло?

Может быть, потому, что становилось все более опасно заряжать аккумуляторы для партизанского радиопередатчика на лесопилке, где он работал электриком. Ведь только вчера, когда после работы нес он в мешке с картошкой заряженный аккумулятор, на мосту через Стугну оказался немецкий патруль. Мог остановить, проверить — и тогда… Не остановил, потому что знали его, и он не оглядываясь пошел дальше, чувствуя, как его ноша неимоверно потяжелела, и от этого или от чего-то еще потекли по лицу струйки холодного пота…

Вконец обессиленный, он донес аккумулятор до своего двора и, дождавшись темноты, спрятал его в убежище под старой яблоней в конце огорода. Убежище вырыли они с отцом, как только началась война, и все стали окапываться во дворах. По радио детально объясняли, как это делается. Убежище сделали они глубокое, удобное — буквой П; обшили досками стены, чтобы земля не осыпалась от взрывов (почва-то песчаная!), сверху навалили толстые длинные балки, которые лежали возле хаты, ожидая своего часа. Отец рассчитал так: присыпанный песком тес лучше сохранится: война это война, и мало ли кому он может ненароком попасться на глаза.

Через некоторое время отец ушел на фронт, мать с двумя младшими детьми уехала — переждать тяжелые времена — в Башкирию, к своей дальней родне, переселившейся в Белебеево под Уфу еще до революции.

Собирался на фронт и он, Микола, но…

До самой полуночи ждал он из леса, ребят.

Дорога к партизанам пролегала мимо его двора, шла от глухих, отдаленных сел, где не было немцев, через поля, потом — глубоким оврагом до кладбища на окраине Борового, а оттуда огородами, мимо рыжей будочки стрелочника, видневшейся на фоне вечнозеленой стены бора, к железной дороге. Поселок окружал густой бор. Сосны тянулись и вдоль улиц, маячили во дворах, высокие, бронзовые.

Партизан привел связной Коля-маленький, пятнадцатилетний хлопчик — худенький, щупленький, словно птенчик, с тонким девичьим лицом. А его, Миколу, звали в отряде Коля-большой, потому что вымахал каланча каланчой, высоченный, широкоплечий, куртка по швам расползается.

Когда ребята собрали все, что нужно, проверили оружие и собрались уходить, Микола пригласил их в хату: хотелось подольше побыть среди своих, расспросить о новостях. Но могучий, словно медведь, партизан, поправив на спине тяжелый мешок с аккумулятором, невесело пошутил:

— Рада бы душа в рай, да фрицы не пускают.

Проводив партизан огородами до самой железной дороги, Микола возле будочки стрелочника помог им перебраться через насыпь. Под самым носом у охраны было даже безопасней: немцы и подозревать не могли о такой дерзости.

Все обошлось благополучно, но из сердца Миколы не уходила тягостная тревога, тоскливое предчувствие недоброго.

Устало поднялся он на веранду, запер дверь, придвинул к ней колченогий стул: если кто-либо попытается неслышно войти, стул непременно упадет, загремит и его, Миколу, разбудит. Некоторое время еще постоял у окна, потом сел на топчан, снял грубые солдатские ботинки с металлическими ячейками для кожаных шнурков и, не раздеваясь, улегся на ватник.

И вот… приснилось же такое.

Может быть, там, на огороде, заметны следы от тяжелых партизанских сапог. Ночью не приглядывался, темно, а сейчас уже светает, нужно пойти посмотреть и для вида пособирать под яблоней падалицу.

Прежде чем выйти, Микола через окно внимательно осмотрел двор. Это уже вошло в привычку. Он должен был всякий раз убедиться, что поблизости никого нет и никакая неожиданность или западня для него не уготована.

Кажется, все в порядке.

Двор пуст. Калитка плотно закрыта. Тяжелая металлическая щеколда на скобе. Открыть ее не просто: сначала нужно чуть-чуть приподнять и только после этого резко дернуть на себя. Иначе она не поддастся.

На дорожке от крыльца до калитки и в огороде до самой яблони и убежища, в картофельных грядках свинцово поблескивает нетронутая роса. Значит, ничья нога здесь не ступала.

Пожалуй, можно выйти. Отставив стул, Микола осторожно открыл дверь и, пригнув чубатую голову, переступил порог. В лицо повеяло влажным предутренним ветерком. Спустившись с крыльца по нешироким бетонным ступеням, он пошел в огород.

Что за странное утро. Прежде в этот предрассветный час горластые петухи неистово раздирали густую тишину. Сейчас петухов нет. Их давно выпотрошили немцы. И скотины нет — не слышно уже по утрам нетерпеливого мычания и рева. Даже собачьего лая, столь обычного для сельской местности, не услышишь. Собак уничтожили. В упор расстреливали, со злорадным хохотом и улюлюканьем. Ведь собаки не признавали оккупантов и, не ведая страха, набрасывались на них, как на обыкновенных воров и грабителей.

Утро лежало, как мертвое.

Тьфу, что за дурацкое настроение! Разве оно первое, такое утро?

И все же в глубине души что-то упрямо не давало покоя — это утро хоть и похоже на другие, предыдущие, но чем-то от них отличается. Мучительно хотелось уловить, в чем же эта разница и не от нее ли возникла такая обостренная настороженность. Неужели и на самом деле раздражают сознание те клочья полузабытого сумбурного сна?

Неожиданно на огороде что-то глухо стукнуло. Микола замер, слился с тишиной утра. Никого. И картофельная ботва застыла, и яблоня не шелохнется. Словно вырезанные из зеленой фольги блестящие листья неподвижны. Только присмотревшись внимательнее, заметил Микола: верхняя ветка, тоненькая и длинная, едва заметно покачивается. Это с нее сорвалось и упало яблоко, тяжело ударившись о землю.

Нет, следов ночного посещения нигде не заметно, все чисто, аккуратно, по-партизански. Микола поискал глазами яблоко. Почему оно упало? Да вот же, лежит у самого ствола. Он наклонился, поднял. Так и есть, подточил червяк. Это отдаленно перекликалось с приснившимся ночью. Только теперь вспомнил: снилась огромная гусеница. Грозно наползала на него — отвратительная, мохнатая, серо-зеленая, а он никак не мог убежать…

Вытерев яблоко ладонями, Микола, вернувшись к хате, положил его на подоконник. Как это яблоко, так и его неотступно точит мерзкий червь зловещего предчувствия, словно что-то угрожающе наползает, как гусеница во сне, и не убежать от него, не скрыться. Очевидно, потому и снятся кошмары. И сжимает сердце томящая неизвестность.

Он ощущал надвигающуюся беду и однажды не выдержал, сказал командиру: «Хочу в отряд!»

Командира звали Шамиль. Его, уроженца Осетии, тяжелораненого командира Красной Армии, подобрала под Васильковом украинская крестьянка, выхаживала, лечила, и он снова стал в строй, теперь уже в партизанском отряде. Орлиный нос, крутой изгиб черных бровей, гортанная речь, порывистые движения — все это изобличало в нем подлинного кавказца.

Шамиль объяснил: «Жди, дорогой, решения штаба!» — и попросил «пока» держаться. Ведь конспиративная квартира у железной дороги во время «рельсовой войны» совершенно необходима. Да и кто еще, кроме него, электрика лесопилки, сможет заряжать аккумуляторы, без которых умолкли бы партизанские рации! Ему сообщат, когда наступит время присоединиться к отряду. «А пока, — улыбнулся Шамиль, — каждый служит Родине там, где должен ей служить…»

Микола и сам понимал это, пожалуй, даже лучше, чем можно было ожидать в его двадцать два года, но… что делать, если коварное предчувствие не отступает. И бороться с ним порой не хватает сил.

Только сейчас представил себе Микола, как трудно и, сложно быть подпольщиком. Конечно, партизанам тоже нелегко. Облавы, бои с карателями, а иногда приходится часами сидеть по шею в ирпенской болотной тине, маскируясь осокой и кувшинками. Ребята потом шутят: «Крещение Киевской Руси». Но в отряде каждый остается самим собой, и как это важно быть самим собой. А подпольщик постоянно испытывает на себе недоверие своих, и никому ничего не объяснишь. Вот что, пожалуй, тяжелее всего…

Рядом с верандой на добротной тяжелой скамье стояло ведро с водой. Скамью сделал своими руками отец — он до войны тоже работал на лесопилке. Воды на донышке. Микола выплеснул ее на цветы и отправился к колодцу за свежей. Немного приподняв и затем рванув на себя, он открыл калитку, выглянул — улица была пуста. Поселок тоже словно вымер. У колодца Микола защелкнул на ручке ведра собачку цепи и повернул ворот. Замелькала железная, до блеска отполированная рукоятка, и несмазанный ворот отчаянно завизжал.

Вроде бы хотелось тишины, но сейчас этот визг, бесцеремонно нарушивший жуткую мертвенность утра, как бы заглушал тревогу. Даже веселей стало на душе. Микола легко тащил ведро, ворот пронзительно скулил, вода выплескивалась и летела вниз, звонко разбиваясь с стены тесного сруба, и все это были такие привычные звуки жизни.

Вернувшись во двор, он налил воды в умывальник, подставил затылок под ледяную струю и ощутил, как ночная свинцовая тяжесть уходит из головы, как будто вода смывает и усталость, и даже страх.

Еще когда Микола учился в радиотехникуме и каждое утро ездил пригородным поездом в Киев, он взял себе за правило, как бы ни торопился, какая б ни была погода, обливаться на рассвете ледяной водой. Потом в вагоне он не клевал носом, как некоторые, а читал книги по радиотехнике или смотрел на мелькавшие за окном дома, сады, перелески.

Докрасна растеревшись полотенцем, Микола доел оставшуюся краюшку хлеба — с продуктами становилось все хуже и хуже, — накинул на плечи поношенную спецовку и отправился на работу. Раньше все ходили на лесопилку по шпалам: ближе и удобнее — ни песка, ни грязи. Железнодорожная ветка тянулась до самых ворот комбината. Но теперь об этом пути нечего было и думать. Стреляли без предупреждения в каждого, кто даже случайно приближался к насыпи. Любой человек, оказавшийся возле железнодорожного полотна, считался партизаном. Вот и приходилось делать крюк, шагая по каким-то огородам и переулкам.

Микола зашагал быстрее. Ведь за малейшее опоздание шеф собственноручно хлестал проволочной плетью.

А сейчас надо быть особенно точным и осмотрительным, чтобы не навлечь на себя подозрений. Пока с шефом удается ладить. Микола починил у него на квартире радиоприемник «Телефункен». Другие мастера ничего не смогли сделать, а Микола отремонтировал, и теперь шеф иногда даже здоровается с ним.

Вот кирпичная проходная. Две цементные ступеньки. Низкие крашеные двери. Узкий коридорчик — чтобы проходили по одному. Но и этот тесный проход преградил долговязый улыбающийся гестаповец: на черных петлицах и на околыше фуражки — череп и скрещенные кости.

Рядом стоял шеф, толстый краснолицый немец с колючими рыжими бровями. Взгляды обоих скрестились на Миколе, как кости на эмблемах. Микола заметил: шеф кивнул гестаповцу.

Первое, что пришло в голову, — бежать!

Микола оглянулся. Но и позади уже стоял гестаповец. Очень похожий на первого. Высокий, с застывшей улыбкой и эмблемами смерти на бархатных петлицах. На какое-то мгновение показалось, будто тот, что преградил дорогу, непонятным образом оказался теперь позади. Но нет, гестаповцев было все-таки двое.

И еще успел Микола увидеть коменданта полиции, в черном с серыми отворотами рукавов мундире. В поселке пренебрежительно звали его просто Захарием. В лесничестве, где до войны работал он бухгалтером, вел себя тише воды, ниже травы. А теперь — комендант, стоит с независимым видом возле темно-синего «опель-капитана». Такой машины в поселке не видел никто.

Мелькнула надежда: может быть, радиотехник понадобился? Шеф, наверно, рассказал своим знакомым об исправленном «Телефункене». Иначе почему здесь «опель-капитан»? Проще было бы приехать за ним на душегубке.

Но, шагнув на заводской двор, Микола сразу все понял: кто-то из рабочих, стоявших возле пилорамы, негромко произнес:

— И Гордея взяли…

Сказал негромко, так, чтобы Микола услышал, а гестаповцы — не обратили внимания.

— И Ларису…

Значит, провал. Случилось то, что давно предчувствовал и чего так и не удалось избежать. Теперь его не могли обмануть ни деланно вежливое «Ком! Ком!»[1] гестаповца, ни его ехидная улыбка, ни «опель», в полированных дверцах которого четко отражалось происходящее. В темно-синей эмалевой глубине Микола видел себя в окружении гестаповцев как бы со стороны, чужими глазами. И все это казалось странным, неправдоподобным. Группа людей двигалась навстречу, приближаясь, увеличивалась, и Микола в оцепенении смотрел на отражение, все еще не решаясь признаться себе, что это  е г о  ведут к машине.

Вот Захарий предупредительно рванул на себя блестящее синее зеркало, и люди на полированной поверхности метнулись в сторону. Гестаповец резко кивнул, приказывая садиться. Шеф стоял у ворот и, когда машина проезжала мимо, одобрительно улыбнулся. Миколе вновь показалось: никакой это не арест, — разве гестаповцы так хватают! Просто им потребовался опытный радиомастер, вот и все… Но куда везут? И он с удивлением отметил: машина едет к его дому. Свернули на Девятую линию. В конце улицы — колодец, из которого он всего часа два назад брал воду. Сейчас железная рукоятка предостерегающе торчала вверх, точно костлявый указательный палец…

Возле его ворот машина затормозила так уверенно, будто не раз бывала здесь. Гестаповец с той же застывшей улыбкой приказал: «Ком! Шнель!»[2] — но на этот раз слова его прозвучали уже не так вежливо.

А когда Микола вышел из машины, комендант проворно подбежал к калитке и хотел ее открыть, словно не хозяина они привезли, а гостя. Но калитка не поддавалась чужому. Тогда Захарий саданул ее сапогом. Прочные, плотно подогнанные доски — отец всегда все делал добротно — только глухо ухнули в ответ.

Комендант обернулся к Миколе — открывай! Микола легко открыл калитку — чуть приподняв ее и резко оттолкнув от себя, так что пришельцы даже не догадались, в чем дело. Захарию стало досадно от своей неловкости, и он зло крикнул:

— А ну-ка показывай… свои тайники, партизан!

Микола посмотрел вопросительно на гестаповца: куда вести? Полицай, поняв этот взгляд, приказал:

— В огород, к яблоне… Похвастай, что там в яме припрятал!

Микола понял — врагам известно значительно больше, чем он предполагал. О тайнике в окопе знали только самые доверенные люди. Кто же выдал?..

Микола ощутил грубый толчок в спину:

— Шнель!

Что же, по крайней мере, теперь ему известно: арестовали не случайно, а по чьему-то доносу и не на что больше надеяться. Нужно взять себя в руки, трезво все взвесить, держаться твердо и расчетливо, как подобает подпольщику. Ведь каждый, кто борется с врагом, должен быть в любую минуту готов к самому худшему.

Яма так яма. Они имеют в виду убежище. Там уже ничего они не найдут. Ребята из леса очень своевременно все вынесли. В душе шевельнулось нечто похожее на радость, если вообще можно радоваться в такой ситуации. Теперь будет легче все отрицать. Но главное — враги опоздали и нужное партизанам уже в лесу.

Всего несколько часов назад стоял он здесь, вслушиваясь в напряженную тишину утра, а сейчас… Вот уж действительно, добро не торопится, а беда спешит.

Фашисты почем зря топтали сапогами густую картофельную ботву, копали, заставляли копать Миколу — и все зря. Но вот Захарий спросил:

— Где батареи? Оружие где? Медикаменты?

И, встретив вместо ответа притворно невинный, вроде бы ничего не понимающий взгляд слишком уж ясных серых глаз, изо всей силы саданул Миколу кулаком в зубы, да так, что тот от неожиданности покачнулся. На ногах удержался, но ударился головой об узловатую нижнюю ветку. С нее сорвалось яблоко, глухо шлепнулось о землю — точно как утром.

Микола машинально, не задумываясь быстро нагнулся, чтобы поднять его. Гестаповец испуганно схватился за автомат, недоверчиво глядя, как хозяин поднял яблоко с земли и принялся отирать его. Настороженно следил за каждым движением Миколы, будто в руках у того была граната, а не обыкновенное яблоко.

— Брось! — гаркнул гестаповец, не выдержав напряженности.

Услужливый полицай выбил яблоко из рук Миколы.

Перевернули все вверх дном в хате и во дворе.

— Где оружие? — допытывался Захарий.

— Какое? — снова удивленно спросил Микола и мысленно похвалил себя.

Но разве для них имеет значение, найдут или не найдут. Его все равно схватят и уничтожат. Надо бежать. Бежать!..

Когда подходили к воротам, Микола решил: если гестаповцы первыми выйдут со двора, он успеет захлопнуть калитку и, пока они будут возиться со щеколдой, бросится огородами к лесу. Но гестаповцы неотступно шагали по бокам, а калитку открыл и старательно закрыл Захарий.

На этот раз Миколу грубо втолкнули в машину да еще и пнули сапогом. Ворота всех соседей были плотно закрыты, будто на всей улице не осталось ни единой живой души. Но он был почти уверен, что кто-нибудь видел и обыск и арест.

А кругом было так же тихо, как утром, когда он вышел во двор после жуткого сна. Окрестность словно настороженно прислушивалась к чему-то, стараясь запомнить что-то очень важное.

Сидевшая на заборе сорока подергала хвостом, почистила клюв и вроде бы собралась подать голос, но лишь подняла голову, недоверчиво оглянулась и, подавленная странной тишиной, промолчала. Поднялась в воздух и метнулась к лесу.

Машина одолела глубокий песок и помчалась по улице. Опять к лесопилке? Нет. В противоположную сторону. Вот мостик через Стугну, деревянная церковь на холме. Ясно. Везут в жандармерию.

…В темный подвал сквозь маленькое зарешеченное окошко, забрызганное снаружи грязью, потому что было оно вровень с землей, скупо пробивался мутный свет. Среди сидевших в углу узников Микола увидел Гордея. Когда их взгляды встретились, Гордей отвел глаза в сторону, словно испугался, как бы кто не заметил, что они знают друг друга. Конечно, надо сделать вид, что они незнакомы.

Микола тоже отвернулся к стене и увидел на ней надпись: «Здесь сидел…» Дальше шли имена и фамилии.

«Здесь сидел…»

Микола достал из грудного кармана огрызок химического карандаша, который всегда носил с собой, но писать «Здесь сидел…» не стал. В этом «сидел» было что-то унизительное. Просто вывел свое имя, фамилию и день ареста. Кое-кому это могло кое-что подсказать.

2

На следующий день Миколу, Гордея и еще группу узников загнали в крытую брезентом машину и куда-то повезли. Выехав из-поселка, машина помчалась по Васильковскому шоссе. Куда везут? В Васильков или прямо на тот свет?.. Машина мчалась вперед, натужно завывая на песчаных подъемах. Мимо проносились обезлюдевшие села, балки и перелески, по которым темными ночами пробирались партизанские группы, и гестаповцы торопились, вывезти арестованных из опасного лесного района.

Когда поравнялись с небольшой рощицей, зеленым клином подступавшей к дороге, Микола вдруг услышал совсем неподалеку перестрелку. Неужели хлопцы узнали об аресте и устроили засаду? Но стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась. Скорее всего это каратели прочесывали опушку. Вспомнилось, как Лариса однажды говорила: «Только запели соловьи, а каратели устроили облаву…»

Лариса… Где ты сейчас? Неужели схватили и тебя?

Вот и Васильков. Небольшие домишки на окраине, дальше — главная улица, мощеная, с узкими тротуарчиками, длинная и извилистая. Здание школы, где теперь разместилась жандармерия, — высокое кирпичное строение с широкими, забитыми фанерой окнами. У входа — полотнище со свастикой. Промелькнуло хорошо знакомое крыльцо районной парикмахерской — здесь работает подпольщик Анатолий, который ловко добывал у болтливых немецких офицеров и солдат нужные партизанам сведения.

«Может быть, взяли и его, и устроят очную ставку…»

Но машина промчалась дальше..

Вот паровая мельница — с высоченной трубой, словно какой-то завод. С этой мельницы Шамиль увел в лес группу подпольщиков, и начал действовать неуловимый Васильковский партизанский отряд. Шамиль и на него, Миколу, вероятно, возлагал немалые надежды, да вот как все нескладно обернулось…

И снова завертелось в мозгу: «Надо бежать! Как только остановится машина — броситься на охранников и бежать…» Он ведь еле сдержался еще тогда, когда гестаповцы обыскивали усадьбу, так и подмывало кинуться в сторону, перескочить через штакетник и мчаться куда, глаза глядят. Его догнали бы — если не гестаповцы, то их пули. Надо выждать удобный момент, правда, его может и не оказаться.

В Василькове тоже не остановились. Уж не торопятся ли в Фастов? Там гебитскомиссар фон Булинген лично расстреливает узников, никому не уступает такого удовольствия. Такой же и шеф сельского хозяйства Витте — этот наловчился убивать только ударом палки. Один солдат ежедневно выстругивает для него с десяток увесистых колов, и шеф за день разбивает их о головы людей. В Фастове есть отряд СД, занявший помещение детского сада, и гестапо — в бывшей сберкассе.

На территории медицинского техникума — обнесенный колючей проволокой концлагерь. А в центре города, на площади — виселица. На длинной веревке в петле постоянно кто-нибудь покачивается. Даже в самую тихую погоду. Повешенный медленно поворачивается во все стороны, будто для того, чтобы его получше рассмотрели прохожие, узнали, запомнили.

Завтра, а то и сегодня он, Микола, будет в этой петле. Убить могли и в Василькове, и в Боровом, а вот виселица в Фастове, на центральной площади…

«Все равно убегу… Глупо умереть вот так сразу, почти ничего не успев сделать. Конечно, люди гибнут ежедневно, ежечасно, не довершив задуманного: подпольщики, партизаны, пленные или просто городские и сельские жители, попавшие в облаву и случайно подвернувшиеся под руку оккупантам. Действовал секретный приказ гитлеровского командования: можно убивать  в с е х… Но как смириться с тем, что и твой смертный час надвинулся так внезапно, неумолимо и будто бы никакого выхода нет. Нет, выход должен быть. Безвыходных ситуаций не существует».

А мотор гудел и гудел, назойливо, монотонно.

Куда же их везут? Если не в Фастов, так, может быть, в Белую Церковь — там и тюрьма побольше.

Да, в Белую Церковь. Сдали в тюрьму деловито, по документам, с немецкой педантичностью. Оформили и сразу же отправили в камеру. Успел заметить номер на двери — семь. Вместе с ним заперли несколько евреев. До сих пор им, вероятно, как-то удавалось скрываться. Но раз их поймали — наверняка уничтожат. Значит, попал он в камеру смертников, и ясно, что его ждет. Неизвестно лишь, когда  э т о  случится. Пожалуй, гестаповцы не сразу его убьют, раз уж так далеко везли. Сначала постараются что-либо выведать.

Поэтому главное — выстоять.

В первый же вечер потащили на допрос. Два здоровенных гестаповца крепко схватили за руки, будто он мог вырваться и сбежать. Но разве отсюда вырвешься: на каждом шагу решетки, железные двери, пудовые замки, и часовые с автоматами, и клыкастые овчарки.

Следователь не стал играть в кошки-мышки. Вероятно, рассчитывал ошеломить узника своей осведомленностью. Главное, мол, им известно, и нечего отнекиваться.

— Я чувствую, что вы не собираетесь быть со мною слишком откровенным, — начал он пренебрежительно. — Но, к счастью, ваши друзья оказались более благоразумными и основное уже сказали. Так что целесообразнее не упрямиться и вести разговор по-деловому. Короче, вы — руководитель Боровской подпольной организации?

— И вам это известно?

— Да, да, это нам известно, — с нарочитой торопливостью подтвердил следователь. — А руководитель должен хорошо знать своих людей, по меньшей мере — их фамилии. Называйте, пожалуйста.

Микола угрюмо молчал.

— Я жду, хотя в подобных случаях не привык к этому, — усмехнулся следователь. — Называйте! Как вам удобнее… По алфавиту? — И он насмешливо прищурился. — Для начала могу даже вам подсказать одно имя. Лариса… Ну-ну.

Микола вздрогнул. Следователь это заметил и улыбнулся с явным удовлетворением. После небольшой паузы он назвал фамилию девушки. Казалось, страшней этого Микола сейчас услышать не мог: е г о  Ларисонька…

А следователь продолжал:

— Гордей… — И снова умолк, как бы предлагая: продолжайте.

«Неужели полный провал?»

— Так кто же еще?

— Не знаю! — твердо ответил Микола, решив, что сейчас нужно все отрицать, ведь неизвестно, насколько осведомлен враг, и невзначай оброненным словом можно повредить и себе и другим…

— Почему вы не явились в комендатуру, когда власти приказали зарегистрироваться всем коммунистам, комсомольцам и евреям?

Микола молчал.

— Кто на лесопилке заряжал аккумуляторы для партизан? Кто передавал в лес оружие, медикаменты, кабель?

Микола не ответил.

— Кто собрал радиоприемник для конспиративной квартиры у технорука на васильковской мельнице? — Следователь рисовался своей осведомленностью. — Кто вывел из строя сепараторный пункт в Мотовиловке, станки на заводе «Укрдерево»? Кто? Кто? Кто?!

Микола молчал.

— Повторяю: кто еще был членом вашей организации? Мы знаем много фамилий, очень много, и вы могли бы своими правдивыми показаниями отвести подозрения от ни в чем не повинных…

Но Микола молчал, сжав зубы так, будто зарекся за всю свою жизнь больше не вымолвить ни единого слова. И следователь не выдержал:

— Я раскрою тебе рот! — Он вскочил и, схватив со стола металлический прут, ударил узника по губам.

Кровь залила лицо Миколы, и, потеряв сознание, он свалился на пол.

Очнулся от холодной воды, которой облили его голову и грудь. Открыл глаза.

Следователь, как ни в чем не бывало, обратился к нему с подчеркнутым спокойствием:

— Ну ладно… Я вижу, вам трудно одному вести со мной разговор. Припоминать значительно легче сообща, — гестаповец растянул губы, изобразив на лице некое подобие улыбки. — Я попробую подыскать вам собеседника. Пожалуй, даже собеседницу. В присутствии красивых девушек даже молчуны становятся красноречивы…

Миколу ввели в соседнюю, более просторную комнату, где стояли спинками друг к другу два стула. На один из них приказали сесть. Через несколько секунд он услышал легкие, девичьи шаги, которые всегда узнавал, и понял, что ввели Ларису. Это она остановилась позади — их связная, партизанская разведчица.

Е г о  Лариса…

Следователь, делая вид, что происходящее в комнате его не интересует, стоял у окна, глядя на старый каштан. Колючие плоды срывались с ветвей и, упав на землю, раскалывались, и коричневые, как полированные, каштаны катились в разные стороны. В притемненном зеленой кроной стекле, как в тусклом зеркале, следователь видел всю комнату и, вроде бы ничего не видя, следил за каждым движением Миколы и Ларисы.

Обернулся он резко и, прищурив глаза, с ненавистью взглянул на арестованных.

— Зетцен зи зих! Садись! — с язвительной галантностью предложил он девушке и неожиданно свирепо выкрикнул: — Да ближе, ближе! — хотя девушка и так уже сидела вплотную к спинке и дальше двигаться было некуда. Микола ощущал позади себя ее частое дыхание, чувствовал, теплоту ее плеча. Прядка волос щекочуще коснулась его шеи. Посадили их так, очевидно, для того, чтобы при допросе они не могли взглядами подавать друг другу какие-нибудь знаки.

— Вы, надеюсь, хорошо знакомы, между вами, возможно, есть и нечто большее — цедил гестаповец. — Вы его знаете? — обратился он к Ларисе уже серьезно, давая понять, — шутки, мол, в сторону, теперь начался допрос, когда необходимо отвечать, хочешь ты того или нет.

— Не знаю.

— И никогда не видели?

— Почему же? Видела, — с наивным видом заговорила девушка. — Мы работали на одном заводе, и я несколько раз встречалась с ним в проходной, как со многими другими.

— Только на одном заводе?

Лариса недоумевающе приподняла плечи.

— А может быть, и в одной подпольной организации?

Девушка неожиданно засмеялась:

— Мне мама этого не позволяет…

— А передавать сведения партизанам в лес позволяет?

— Не фантазируйте, — строго ответила девушка.

И тогда, по какому-то незаметному для постороннего глаза сигналу следователя, гестаповец внезапно ударил Ларису резиновой дубинкой по голове, по русым шелковистым волосам. Девушка вскрикнула, а палач бил еще и еще. Она поникла, как подсеченная плетью былинка, обхватила руками голову, пытаясь защитить ее, а дубинка так и плясала по ее рукам, по шее, по лбу.

Микола вдруг сорвался с места, схватил стул, на котором сидел, за толстую ножку, но размахнуться не успел: его мгновенно сбили с ног и начали топтать сапогами. Когда он лишился чувств, гестаповец снова принялся за Ларису. Костлявой пятерней, как клещами, держал ее запястье, припекая горящей свечой кончики пальцев. Жгучая боль разлилась по всему телу, докатилась до сердца, и Лариса не выдержала — рванулась изо всех сил. Палач опять вытянул ее руку, а когда девушка снова попыталась освободиться, следователь ударил ее выше локтя металлическим прутом, тем самым, которым рассек губу Миколе. Лариса услышала тошнотворный хруст, и рука вмиг обвисла. А боли не почувствовала: или ее действительно не было, или была она настолько сильна, что организм ее уже не воспринимал.

Рука висела, как надломленная ветка. Перебита кость… Как же теперь одной рукой… Как заплетать косы? Будто это было сейчас самым важным. Ничего другого и подумать не успела, второй удар металлического прута обрушился на голову, и девушка, потеряв сознание, сползла на пол.

Микола очнулся, словно вынырнул из кровавого забытья, и почувствовал, что он весь мокрый. Опять отливали водой. Посреди комнаты, как и раньше, стояли два стула. Ларисы не было. На полу окрашенная кровью вода. Значит, тоже…

Заметив, что Микола открыл глаза, следователь приказал усадить его на стул. Голос гестаповца доносился глухо, как из-за стены. Тело не слушалось. Только бы не упасть…

— Думаю, руководителю приятно будет встретиться еще с одним своим сообщником, — гестаповец говорил, будто сквозь мокрую вату.

Но голова уже работала четко: кто же выдал? И что еще им известно… о подпольщиках, об отряде? Но сколько бы его ни допрашивали, как бы ни били, все равно мы победим, мы… Эта вера, вера в победу поможет ему выдержать самые страшные пытки!

В комнату втолкнули Гордея. Тот содрогнулся, узнав в избитом, окровавленном человеке Миколу. Испуг, промелькнувший на лице Гордея, следователь заметил и удовлетворенно кивнул — не зря старались, на этого унтерменша их работа произвела впечатление.

— Узнаете? — спросил следователь Гордея.

Тот ничего не ответил, но страх все еще стоял в его глазах. И непонятно было, почему он молчит: то ли не желает отвечать, то ли от страха не может говорить.

— Этот руководил подпольем в Боровом? — угрожающе повысил голос следователь-Гордей и на этот раз не ответил.

— Садитесь! — приказал следователь. И едва Гордей опустился на окровавленное сиденье, как его оглушила тугая резиновая дубинка. Гордей истошно завопил. А дубинка опять опустилась на его голову. Еще удар — и, что-то вяло простонав, Гордей утих, потом свалился на пол вместе со стулом. На него плеснули водой из ведра.

— Поднять его! — приказал следователь.

Спинка соседнего стула снова прижалась к стулу Миколы, но теперь сильнее — вероятно, Гордей полулежал.

— Так вы все еще не узнали его?

Какие-то мгновенья царила тишина, и вдруг ее разорвала отчаянная мольба:

— Не бейте! Я… я… не бейте… — жалобно простонал Гордей и шевельнулся, наверное над ним была опять занесена тугая резина.

— Ну-ну! — оживился следователь.

— Только не бейте! — Голос Гордея дрожал.

— Послушных не бьют… — пренебрежительно пошутил следователь. — Значит, вы его знаете?

— Знаю.

— Он руководил подпольем в Боровом?

Микола с трудом двинул плечами, и это движение передалось Гордею, так как на вопрос гестаповца ответа не последовало.

— Кто еще был в вашей организации? — вкрадчиво спросил следователь.

— Всех не помню.

И снова липкий удар дубинкой.

— Не бейте… я сейчас… я…

— Молчи! — Микола попытался вскочить на ноги, но ему только показалось, что он может стремительно подняться.. На самом же деле он едва не свалился на пол от своей тщетной попытки.

Теперь удары посыпались на него, и Микола — совсем обессиленный и обмякший — успел лишь подумать: лучше пусть его бьют, он выдержит, только бы Гордей молчал, только бы у него хватило на это сил. По крайней мере, сейчас не слышно его голоса. Боль сменилась ледяным холодом, а потом в глазах потемнело, и он провалился в черную бездну.

Пришел в себя уже в камере. В той же самой камере смертников, где люди в отчаянии ожидали своего последнего часа. Первое, что он услышал; был чей-то голос, приглушенный, хрипловатый:

— Вон как поседел. За какой-то час или два.

Похоже было, что человек, сидевший неподалеку от него, разговаривал сам с собой. Микола повел глазами — головы повернуть не мог; от малейшего движения, даже от попытки пошевельнуться, все тело, словно электрическим током, пронизывала нестерпимая боль. В камере было темно, и, только пристально всмотревшись, Микола разглядел большую голову старого еврея — длинноволосую и седую-седую, совсем белую, — возможно, поэтому она и выделялась во мраке. Говорил узник размеренно, монотонно, словно древний пророк, изрекавший миру неоспоримые истины. Это впечатление усиливал глубокий приглушенный голос, будто совершенно равнодушный к происходящему вокруг.

«Наверное, кому-то рассказывает, отчего поседел…» — подумал Микола.

Этого старика он заметил сразу, как только попал в камеру. А теперь, присмотревшись, понял, что он вовсе и не старик: у него — молодые проницательные глаза, хотя весь он седой, как бог Саваоф. Человек этот смотрел на Миколу, лежавшего рядом на осклизлом цементном полу, окровавленного, изувеченного, с головой, словно прихваченной изморозью. Увели на допрос сильного черноволосого парня, а приволокли назад немощного и седого.

— Не каждый способен такое выдержать… — сказал молодой старик, склонившись над Миколой. — Хорошо, если остался самим собой…

Эти слова вернули Миколу к мысли о Гордее: много ли смогли выбить из него эти неумолимые, размеренно жестокие удары увесистой дубинки? А вдруг он назвал того, о ком гестаповцы еще не знают?..

От бессилия Микола скрипнул зубами, и даже это сразу же отдалось в висках, во всей голове жгучей болью.

Лариса выдержала! Двадцатилетняя хрупкая девушка все вытерпела, все отрицала и даже смеялась врагу в лицо. Милая, самая красивая на свете, его Ларисонька терпела и молчала. А как же иначе! Каждому хорошо известно, что его ждет. И разве Гордей не понимал, что все равно умрет, сколько бы фамилий он ни назвал. Значит, не от смерти спасался тогда. А от чего же? От боли, которую не в силах был вытерпеть. Боль парализовала его сознание, и Гордей непроизвольно, не задумываясь о последствиях, соглашался на все, только бы сейчас избежать побоев. Но можно ли этим оправдать малодушие, измену — пусть даже невольную, даже мгновенную? Нет, нет и нет! И таким, как Гордей, как бы они ни объясняли свое падение, никогда никакого прощения быть не может.

Микола успокаивал себя: ведь его-то успели предупредить об аресте Гордея. Так же, наверно, предупредили и других, и все, кому угрожала, опасность, кого могли выдать под пытками, — должно быть, уже в лесу. От такого предположения стало немного легче, словно посветлело и перед глазами, и где-то в глубине души. Точно так же легче становилось на допросе, когда мысленно повторял про себя спасительное: «Мы победим, мы!..» И от этого — совсем неожиданно — все тело расслабилось физически ощутимо, как отходит занемевшее или отмороженное место. Слабость окутала мозг непривычно мягкой, приятной теплотой. Хотелось противиться этому погружению в небытие, этому обманчивому блаженству. Но в то же время Микола жаждал его. Так обессиленный, вконец уставший человек опускается на снег, чтобы хоть немного отдохнуть и, замерзая, ощущает не холод смерти, а манящую теплоту покоя.

Микола смежил налитые жгучим свинцом веки и сразу же погрузился в густоту мрака, будто вместе с глазами закрыл и те узкие щелочки, сквозь которые еще могло проникать в его душу что-то связанное с жизнью внешнего мира…

— Заснул… — Где-то далеко-далеко едва слышался тот же самый голос. Может быть, это пушистая густота бороды приглушает его. — Пускай поспит. Сон восстанавливает силы. А они ему так нужны…

Проспав несколько часов, Микола и впрямь почувствовал себя окрепшим. Хотя это и не очень-то радовало, потому что гестаповцы, казалось, только и ждали, когда он проснется. Едва он открыл глаза, как скрипнула дверь. Будто кто-то неустанно следил за ним. Мгновенно схватили и потащили на допрос.

Опять все тот же настойчивый вопрос — кто? — те же очные ставки; молчание Ларисы, уже с перебитой, безжизненно свисающей рукой, жалкие мольбы Гордея, уже окровавленного, в синяках. Все то же, только пытки другие: кроме ударов резиновой дубинкой по голове и прижигания кончиков пальцев еще иголки под ногти, ущемление и дробление пальцев дверью, истязание током. При одном только появлении палачей к горлу Миколы подступала тошнота. Он крепко стискивал зубы, дрожа от напряжения. Порой возникали в сознании лица родных, друзей, картины прошлого. А временами он окончательно проваливался во мрак, а очнувшись, опять видел то, из-за чего не стоило приходить в сознание.

Но хотя пытки становились все изощренней, боль от них как бы уменьшалась, притуплялась, потому что человек привыкает ко всему, даже к физической боли… А когда возвращался в камеру, боль утолял ледяной цементный пол, заменявший холодный компресс для жгучих ран и набухших синяков. Но это сразу, после побоев, а потом, когда жар спадал, этот пол превращался в коварного врага. Казалось, он может охладить навеки.

Микола старался собраться с силами, только бы преодолеть несвоевременное забытье, упрямо шевелил одеревеневшими руками и ногами, доверчиво прижимался к соседям, хотя и в них едва тлели остатки человеческого тепла. Тогда он протягивал окоченевшие руки к холодному, как кусок льда, лбу и яростно тер его, тер, едва шевеля замерзшими непослушными губами: «Все равно мы победим, мы!.. »

Кто знает, сколько бы это продолжалось, чем бы кончилось, если бы несколько дней спустя не был оглашен смертный приговор.

Смертный приговор!..

Оказывается, есть еще какая-то видимость закона, пускай формальная, если им, с первой минуты ареста обреченным на смерть, совершенно серьезно читают смертный приговор…

И ему, который ничего не сказал, и Ларисе, все отрицавшей, и Гордею, который молил о пощаде. Всем одинаково — смерть!..

3

Теперь оставалось одно — отбросить любые иллюзии и наивные надежды, пусть даже необходимые для души, и ждать, ждать, ждать казни.

Конечно, бывали в жизни удивительные случаи, и приговоренному удавалось бежать даже в последнюю минуту из-под пуль или из петли. Быть может, такие люди родились в сорочке, но, скорее всего, случалось так только в кино или в книгах, благодаря чьей-то безудержной фантазии. И все же хотелось верить: а что, если в предсмертную минуту произойдет чудо, придет откуда-то неожиданная помощь? В том, что в лесу уже известно об аресте боровских подпольщиков, сомнений не было. А раз известно, значит, что-то придумывают, чтобы их освободить. Надо не дать отчаянию завладеть душой — это обессилит вконец изможденное тело, надо бороться, точно учитывая все обстоятельства, и, если удастся, выбрать благоприятный момент для бегства.

Вероятно, осужденный на смерть предпочитает, чтобы приговор не приводили в исполнение как можно дольше, все еще надеясь на внезапную его отмену, а если нет, то хотя бы на несколько дней или часов жизни. Микола же, наоборот, хотел, чтобы приговор исполнили скорей, так-как понимал, что никто его не отменит, а вот во время казни, как ему казалось, все-таки можно попытаться сбежать.

Поэтому, когда узников начали наконец выгонять из камеры — как всегда, ударами дубинок и прикладов, пинками и воплями «Шнель! Шнель!», он вздрогнул.

— Шнель! — горланили надзиратели, словно боялись выгнать узников из камеры секундой позже.

Микола стремительно вскочил с пола и бросился к выходу. И те, кто едва мог пошевелиться, тоже поднимались и бежали, едва переставляя ноги, спотыкались, падали, вскакивали и снова бежали.

Позади остался длинный коридор, десятки глухих дверей с глазками, зарешеченные ниши окон. Вот наконец и выход, в лицо повеяло свежестью. На тюремном дворе, окруженном конвоем, стояла крытая машина, и охранники, громко крича и как бы подбадривая этим самих себя, стали загонять в широко открытые дверцы кузова обессилевших узников, попутно осыпая их ударами.

— Шнель!

Перед высоким задним бортом, густо забрызганным грязью, Микола невольно остановился. Бежать сейчас он не собирался, но решил не забираться в глубь кузова, а сесть с краю и, когда повезут — попытаться… Но не успел и додумать, как гестаповец больно ударил его ногой.

Машину набили битком — тридцать четыре человека. Микола, конечно, не считал, просто услышал, как доложили старшему:

— Фир унд драйсиг!

Учил ведь немецкий в школе, да и в техникуме тоже. Тогда почему-то очень не любили эти уроки, называли их шутя «самой большой переменкой»…

Тридцать четыре человека. А где же Лариса? Где убивают женщин и девушек эти людоеды с черепами на рукавах?! И жива ли еще она?

— Шнель!

Тридцать четыре человека, и один из них — о н…

Машина размеренно гудела, подпрыгивала на выбоинах, а в кабине надоедливо наигрывал на губной гармошке старший охранник, будто в его обязанности входило заглушать наружные звуки, чтобы их не слышали смертники. Обычные человеческие голоса на улицах, не команды, не злобные окрики, а спокойные слова разговора, плач ребенка на каком-либо сельском подворье, и ржание коней, и оживленное птичье щебетанье в придорожных перелесках, и глухой гул досок деревянного мостка, и мягкий плеск речной воды.

И, пожалуй, именно потому, что пленники старались услышать хоть что-нибудь, кроме завывания машины и неуместного пиликанья губной гармошки, сидели они притихшие, немые.

Куда же их так долго везут? Или время растянулось от ожидания смерти? При ожидании время всегда утрачивает свою реальность.

Белая Церковь, ее окраины остались позади, машина катится не по мощеной улице, а по гладкому асфальту шоссе, и эту перемену почувствовало прежде всего побитое, изболевшееся тело. Неужели в Белой Церкви не нашлось места для казни — какого-нибудь овражка за городом или виселицы посреди площади? Зачем куда-то везти? Может быть, гестаповцы все же надеются добиться каких-то сведений? А вот от этих — старых и немощных — что им еще нужно?

Машина все мчалась, то и дело подбрасывая людей на ухабах, будто хотела услышать болезненный крик или стон в кузове и убедиться, что везет она живых…

Приехали в Киев. К центральному управлению гестапо на улице Короленко, подъехали по старинной, выложенной веером мостовой. Микола сразу узнал эту зеленую улицу, по которой проходил как-то в колонне студентов в День физкультурника. Да и во время экзаменов часто проезжал по ней на громыхавшем трамвае к Владимирской горке, чтобы там, на высокой днепровской круче, зубрить конспекты. Студенты уверяли, что, готовясь к экзамену возле Владимира святого, невозможно было потом чего-либо не сдать.

Хорошо запомнились и древние Золотые ворота, полуразрушенные ветрами и ливнями в течение долгих столетий; и бронзовый Богдан на резко осаженном коне посреди Софийской площади; и золотые купола старой Софии, которые, словно огни гигантских свечей, ярко пылали в голубизне.

Эту улицу он знал и любил, как и весь Киев, — город, который нельзя не любить. И как-то не верилось, что здесь могло быть гестапо с черными флагами, перечеркнутыми белыми стрелами, такими же, что предупреждают о высоком напряжении электросети: «Смертельно!»

Значит, у него хотят еще что-то выпытать, если не спешат бросить в могилу. А может быть, здесь лучше научились убивать? Хотя под Васильковом был яр на Ковалевке, где с самого прихода оккупантов не стихали расстрелы. Но разве мог он сравниться с киевским Бабьим яром, где уже уничтожены сотни тысяч людей! Об этом аде слышали везде, и в Боровом тоже, но не удивлялись, потому что, кажется, уже разучились удивляться.

С пронзительным скрипом открылись железные ворота, и машина вкатилась в широкий заасфальтированный двор. Визг губной гармошки оборвался, словно не было уже необходимости ограждать слух смертников от заманчивых звуков жизни. В этом дворе — глухом каменном колодце — обычной земной жизни не существовало: ни травинки, ни деревца, ни следов детских ножек. Ни пенья птиц, ни спокойных голосов. Здесь можно было услышать лишь тупые удары дубинок и кулаков по человеческим телам, тяжелое дыханье узников, в страхе и из последних сил бегущих от разъяренных палачей.

И разве только в камере смертников чувствовалось некоторое облегчение.

Камера эта была тесной и душной. Поначалу все в ней стояли: места мало — ни сесть, ни лечь. Но потом кое-как пристроились. Самые слабые полулегли, приклонив голову к бедру соседа.

Цементный пол, цементные стены и потолок. Сыро, холодно, холодные капли размеренно падают на непокрытые головы, на истерзанные тела, вздрагивающие от каждой капли, как от удара.

Когда захлопнулась массивная, обитая жестью дверь, в камере долго стояла могильная тишина, и только монотонные капли, как водяные часы, неумолимо отсчитывали последние минуты обреченных.

Молчание нарушил опять седобородый еврей — видимо, он любил поговорить и даже здесь не мог изменить этой своей привычке.

— А не кажется ли вам, господа, что отсюда нас повезут на экскурсию?.. — И, многозначительно помолчав, добавил с горечью: — В Бабий яр…

Никто ему не ответил. Только капли все испытывали: что крепче — череп человека или цемент? Под самым потолком виднелась узенькая щель оконца. Но увидеть через нее хоть что-нибудь было невозможно. Разве только догадаться — день на воле или ночь. Но для смертников это не имело никакого значения.

В замке щелкнул ключ, дверь со скрежетом распахнулась, и в слепящем ее прямоугольнике черным силуэтом возникла плотная фигура.

Проснулись задремавшие было узники, настороженно сощурили налитые свинцом веки.

Надзиратель протянул вперед черную руку. Подозвал кого-то. Кого?.. Кажется, Гордея. Но тот втянул голову в плечи, съежился, его затрясло, он прижался к Миколе, спрятался за него.

Микола поднял голову, вопросительно вгляделся в надзирателя. Тот жестами продолжал звать. Миколе показалось, что это его зовет надзиратель, он высвободил ноги из-под чьего-то отяжелевшего тела, встал, осторожно пробрался через головы, руки, ноги к выходу. Приблизился к надзирателю, остановился. Тот молча ударил Миколу кулаком в лицо. От неожиданного удара Микола упал на кого-то. Довольный, надзиратель захохотал: он пришел сюда тренироваться, и ему удалось испробовать на смертнике страшной силы удар. Даже этот молодой здоровяк не удержался на ногах. Он подозвал к себе следующую жертву…

Еще один зубодробительный удар — и снова мешком валится тело. Еще, еще… Пока не устанет рука. Затем дверь с тем же пронзительным скрежетом захлопывается, исчезает яркое пятно света, и камера снова погружается во мрак. Но ненадолго. Через час или два снова появляется ослепительный прямоугольник, и на его фоне — черная фигура. Но уже другая — низкорослая и длиннорукая, как обезьяна. Покачивается на пороге — с носков на пятки, с пяток на носки: наверняка подражает какому-то своему начальнику. Правая рука за спиной — не фюрера ли копирует? Узники молча ждут.

— Юде в углу, ко мне!

Седобородый медленно поднялся, начал пробираться к двери, загораживая собой невзрачный силуэт надзирателя. Но всего лишь на мгновенье. Взметнулась в воздухе, описав дугу, сучковатая палка — ее то и прятал за спиной гестаповец, чтобы удар получился внезапным. С треском обрушилась на голову, бородач как сноп свалился на других узников.

Дверь захлопнулась — и все опять потонуло в темноте. И снова слышны только капли.

И длилось это бесконечно долго, хотя времени прошло не так уж много. В щели оконца забрезжило утро. Потом был день, потом еще одна ночь, похожая на предыдущую, как одна капля с потолка на другую.

Лишь на третий день распахнулась дверь, и из коридора раздался крик: «Шнель! Бегом!» — как во время выезда из белоцерковской тюрьмы. Только охранников было гораздо больше, да палками били сильнее, чем тогда. У выхода из подвала стояла машина с открытыми дверцами кузова, похожая на передвижную ремонтную мастерскую. Но точно такой Миколе никогда не приходилось видеть: дверцы окантованы резиной, кузов металлический, а вверху — для видимости — желтой краской нарисованы на жести окошки. Не иначе — душегубка.

На кузов был положен трап, чтобы узники могли бежать в машину без малейшей задержки.

— Шнель!

Неподалеку, в углу двора, Микола увидел груду старой грязной одежды — брюки, пиджаки, шапки, обувь — и сразу стало ясно, чья это одежда и что за машина приехала за ними. Но остановиться не мог ни на миг: даже когда бежал, удары градом сыпались со всех сторон. Успел лишь с жадностью глотнуть свежего воздуха, быть может, в последний раз, да еще глянул на оранжевое солнце, поднимавшееся из-за темных зубчатых крыш — откуда-то со стороны Днепра.

Еще мальчишкой, бродя по лесу, научился он по солнцу точно угадывать время. Если и ошибался, то всего на несколько минут. Товарищи завидовали ему, а порой и не верили, считали, что он ухитряется тайком глянуть на циферблат. Но вот и теперь стоило увидеть солнце, сразу определил: «Полдесятого».

Огромное круглое светило осторожно выглянуло из-за стены и тут же вновь спряталось за темный гребень крыши, будто стыдилось стать свидетелем того, что творилось на земле.

Дверцы, уплотненные резиновыми прокладками, наглухо сомкнулись, снаружи их заперли. Темнота показалась еще гуще, чем в камере, прямо-таки непроницаемо сплошной, как дома в погребе, куда Микола спускался перезаряжать фотокассеты. Когда глаза немного привыкли к темноте, он различил на дне кузова продолговатое, шириной с ладонь, отверстие, прикрытое сверху деревянной решеткой. Сквозь нее еле-еле просачивался свет и воздух.

Заурчал мотор, и душегубка тронулась. Когда подадут сюда отработанный газ — в дороге или потом, по прибытии на место? Пожалуй, потом, ведь если бы начали душить в дороге, то и при герметически задраенном кузове предсмертные крики все равно были бы слышны. Внизу, под отверстием на дне, мелькала мостовая, и, как ни тесно было в кузове, смертники старались это отверстие не заслонять.

По мелькающему клочочку земли Микола определил, что везут их на окраину: исчезла трамвайная колея. И, кажется, действительно на Сырец. Значит, не ошибся седобородый, когда в камере заговорил о Бабьем яре.

Сперва дышалось сносно, если вообще могут дышать в тесном, наглухо, как гроб, задраенном кузове одновременно тридцать четыре души. Но вот кто-то в отчаянии застонал: нечем дышать! Наверно, включили газ. И Миколе сразу показалось, будто и его горло схватили спазмы. Вдохнул через силу, задыхаясь. Нет, это нервы, пока только нервы. Стонавшего успокоили, подтащили к отдушине, и он, лежа, припал к ней, дышал и дышал, торопливо, глубоко, как астматик. Заслонил лицом отверстие, и в душегубке стало совсем темно.

Наконец машина остановилась. Сейчас включат… Но снаружи принялись открывать дверцы, и все облегченно вздохнули, хотя знали, что их привезли на казнь. Потом пусть будет, что будет, только бы не задохнуться от выхлопного газа, не корчиться в предсмертной агонии в этой страшной темноте. Только бы еще хоть раз увидеть солнце, далекое, сверкающее, и небо, прозрачно-синее, и землю, зеленую, милую сердцу. Пусть опутанную колючей проволокой, разоренную врагом и все-таки нашу, родную до последнего вздоха…

Створки дверец, противно чавкнув, распахнулись, и ослепительный свет полоснул узников по глазам. Солнце стояло уже довольно высоко. Микола прикинул: ехали не более получаса, но проклятая эта дорога показалась длиннее всей жизни, прожитой до сих пор, потому что считал он не годы и не дни, даже не минуты, а каждый вдох и каждый выдох…

Но удивительнее всего было то, что их не удушили в душегубке. Значит, они еще нужны палачам. Зачем? И куда же все-таки их привезли? Конечно же в концлагерь. Кажется, в Сырецкий. Высокая ограда из колючей проволоки в несколько рядов. Дощатые будки сторожевых вышек, часовые, пулеметы, автоматы, овчарки, откормленная расфранченная охрана — солдатня, офицеры, разные банд-фюреры; ну и, конечно, узники — обессиленные, изможденные, полуголые. Пока живые.

Вновь прибывших выстроили в шеренгу, по росту, и Микола — самый высокий — оказался первым.

— Равняйсь!

От этой команды шеренга только вздрогнула и снова застыла, не став ровнее. Ее окружил усиленный конвой с овчарками, и вдоль шеренги медленно двинулся длинноногий, как цапля, гестаповец. Сняв с руки черную замшевую перчатку, он небрежно похлопывал ею по ладони. Дойдя до Миколы, остановился рядом с ним и перчатку старательно натянул. Потом внезапно сорвал с Миколы кепку, брезгливо осмотрел, сказал «Гут»[3] и отшвырнул ее в сторону. Оглядел Миколин рабочий пиджак, его стоптанные башмаки, выкрикнул так, словно кто-то отказывался ему повиноваться:

— Раздевайсь! — И дернулись под наглаженным френчем острые плечи. — Теперь все будет раздевайсь! — прокричал он уже спокойнее. — И складаль: сапог — там, шапка — там… Поняль? Раздевайсь!

Узники засуетились. Машинально раздевались, переходили, как лунатики, с одного места на другое, бросали вещи: рубашки к рубашкам, брюки к брюкам. Тот, кто ошибался, тут же получал удар палкой. И обреченные изо всех сил старались, чтобы после казни не пришлось палачам сортировать их одежду.

Микола разделся быстрее других и посмотрел по сторонам. Одни раздевались с молчаливым безразличием, другие — с ненавистью, кое-кто исступленно шептал молитву, иные негромко матерились.

Неподалеку был виден пологий спуск в широкую яму, противоположный край которой был отвесным. На высоте около полутора метров эта высохшая глинистая стена была изрешечена черными дырочками, местами множество этих дырочек сливалось воедино, образуя целое углубление. От пуль, конечно. Только они могли так изрешетить землю как раз на уровне человеческих голов.

Сколько людей сложило здесь головы!

И в каждой такой голове тоже роились какие-то мысли, до последнего мгновенья возникали несбыточные надежды и иллюзорные планы. Мерещился побег, спасение — словом, чудо. Так же, как сейчас у него. Но все было, оказывается, напрасно.

Неужели конец?!

Захотелось броситься на конвоира, стоящего поблизости, последним усилием вырвать из его рук автомат и стрелять, стрелять, стрелять. Только бы не умереть покорно, а погибнуть в борьбе, уничтожив хотя бы одного врага. Но эта безумная мысль так же быстро угасла, как и вспыхнула. Не вырвать ему из сильных рук гестаповца автомат, не сделать ни одного выстрела. Вокруг много врагов, у каждого оружие, и стоит ему метнуться в сторону, как его сразу же уничтожат.

Так лучше еще хоть несколько минут видеть жизнь. Видеть солнце, ушедшее от изуродованной свинцом стены, которое словно боялось, чтобы и его не продырявили пули. Голубую высь над головой, всмотревшись в которую, ощущаешь себя летящим в неведомые бескрайние миры. Окрестности, такие прекрасные в легкой осенней грусти. Ласточку, внезапно мелькнувшую рядом…

Прощай, жизнь!

— Становись! Равняйсь!

«Даже для расстрела нужно равнять…» — подумал Микола.

Прощайте, друзья, товарищи! Все, все… И милая моя Ларисонька… И Гордей, стоящий где-то в этой шеренге, хотя он и не низкого роста и мог бы стоять поближе, на виду. Или ему что-то мешает быть рядом, или посредине всегда безопаснее, надежнее. Наверно, он даже здесь не забывает об этом.

Все, все прощайте! На мгновение прикрыл глаза ладонью, будто надеялся, что после этого предстанут иные картины. Но нет, все осталось по-прежнему, и теперь виделось даже более четко и явственно. Он будет первым, и пуля пройдет навылет, и в глинистой стене появится  е г о  дырочка…

Пожалуй, впервые в жизни пожалел о том, что высокого роста, и первым придется входить в яму, в то время как Гордей и те, кто пониже, еще какое-то время будут жить. Всегда он гордился своим ростом, потому что любил быть первым, и, как шутили друзья, высокие всегда нравятся девушкам…

Длинноногий офицер в черных перчатках залихватски докладывает о чем-то другому, такому же голенастому и подтянутому, будто двойнику, и начинает казаться, что это уже двоится в глазах. Второй кивает головой и неожиданно кричит точно так же, как первый, — пронзительно и зло:

— Нале-во! Бегом — марш!!!

Микола машинально повернулся направо — туда, к яме, куда приготовился идти, не успел даже подумать: не ошибся ли офицер, командуя «налево», как удар по спине образумил его.

— Бегом! — подхватили команду конвоиры.

Узники сорвались с места и побежали. Неизвестно куда, но хорошо, как хорошо, что подальше от ямы, подальше от ямы, хотя в конце концов все равно окажешься там…

— Шнель! Шнель! — покрикивали конвоиры, бежавшие рядом с овчарками на поводках, и казалось, эти откормленные собаки со вздыбленными, как у вепрей, холками не рычали, а тоже хрипели в ярости: «Шнель! Шнель! Шнель!»

Бежали, хотя бежать уже не было сил. Поддерживали, волочили за собой тех, кто падал, оступался, иначе их мгновенно растерзают собаки, которые и без того бросаются узникам на плечи. Может быть, овчаркам кажется, что люди бегут от них и их нужно ловить, хватать, рвать.

Прерывистое дыхание людей, уже громче собачьего хрипа.

Но вот какие-то ворота. Часовые с автоматами на груди, с черепами на рукавах, пропуская вереницу узников, так и приседают от хохота: смеются над коллегами, которым пришлось бежать с собачьей скоростью.

— Шнеллер! — подгоняют они своих, и те, пробегая мимо, тоже смеются в ответ.

Им весело — и тем и другим. И они тоже называются людьми.

Узники бегут дальше, бегут по крутому глинистому подъему. Вдоль него пожелтевшие деревья, кажется, тоже бегут — навстречу. Эх, свернуть бы в сторону!.. Но как это сделать, если едва переставляешь ноги и вот-вот упадешь, а рядом захлебываются в диком лае собаки и конвоиры тоже готовы в любую минуту броситься на несчастных. В голове стучит единственная реальная мысль: «Не упасть! Только бы не упасть!»

Команда «Ложись!». Наверно, устали конвоиры. Оказывается, и эти бездушные роботы способны уставать. Замахали палками, но так, для виду: бить было некого — узники молниеносно, распластались по земле. Полежать бы подольше, успокоить сердце, расслабить мышцы хотя бы на минутку. Но уже звучит новая команда:

— Встать! Бегом!

Теперь палки взлетают не напрасно. Узников бьют изо всей силы — отрывая от земли, такой ласковой и желанной, какой, пожалуй, никогда еще она не была. Бегом! И они бегут. И, хотя вокруг такая прохладная осенняя свежесть, такая густая, хоть пей, и вся огромная небесная чаша до самого края заполнена этой живительной прозрачностью, узники задыхаются, узникам не хватает воздуха — для них вся вселенная превратилась в душегубку.

— Ложись!

И они падают как подкошенные, даже не сгибая коленей. Некогда. Через мгновение придется опять вскакивать, а так хочется полежать подольше.

— Встать! Бегом! Ложись! Встать! Бегом! — так нужно, чтобы вконец измотать и выбить из головы какие бы то ни было мысли о побеге.

А если упасть и не подниматься? Будь что будет! Пусть бьют, добивают палками, пусть стреляют в затылок, пусть рвут на части собаки, — лечь и лежать, лечь и не подниматься, лечь и не вставать. И все. Но обессиленное тело поднимается, и ноги бегут сами собой. Неизвестно куда. В какой-то широкий провал оврага. А если в яр, то разве непонятно, в какой? Известно — в Бабий яр…

4

До войны Микола даже не слышал о Бабьем яре, хотя часто бывал в Киеве, а потом даже учился здесь в радиотехникуме на улице Леонтовича, рядом с Владимирским собором. В городе было много  я р о в. Высокий правый берег — сплошь крутые откосы, изрезанные глубокими оврагами. Даже главная улица проходила по дну древнего яра, по которому князь Владимир гнал киевлян на крещение. Отсюда и название улицы — Крещатик.

Пожалуй, Бабий яр был самым большим — широченный, глубокий, со множеством ответвлений. На его откосах привольно паслись козы и увлеченно играли в войну куреневские мальчишки, а по дну, журча, петлял прозрачный ручей, устремляясь по песчаному руслу к Днепру.

Начинался Бабий яр от Лукьяновки, от городского кладбища (известна поговорка: «Не торопись — на Лукьяновку успеешь»). Напротив, через дорогу, было еврейское кладбище с плоскими гранитными надгробиями, огражденное серой каменной стеной, тянувшейся вдоль яра.

По другую сторону оврага шли огороды жителей окраины. Плывуны обрывали и уносили с собой целые куски этих участков, и заборы кое-где уже висели над кручей, а корни деревьев наполовину торчали в воздухе, все еще упрямо хватаясь за землю. Местами на склонах виднелись следы древних гончарных горнов, быть может, времен Киевской Руси, а то и более ранних — здесь, на Кирилловских горах, обнаружены были поселения первобытного человека.

Там, где яр достигал необозримых днепровских лугов, на живописных холмах, стояли корпуса известной психиатрической лечебницы, прозванной в народе Кирилловкой. Это название тоже вошло в живую речь киевлян. Если кто-нибудь нес околесицу, его иронически спрашивали: «Ты случайно не из Кирилловки?» Или когда в семье начиналась какая-либо кутерьма, жаловались: «Настоящая Кирилловка».

На территории больницы, в прозрачной рощице, возвышалась древняя церковь. Здесь была резиденция черниговских князей в стольном граде Киеве. Потом эту церковь расписывал Врубель.

Вдоль берега Днепра со временем появилась улица Кирилловская, настоящая городская улица — с многоэтажными домами, мостовой и тротуарами, с трамвайной линией, ведущей в отдаленную дачную местность — Пущу-Водицу. Над ручьем, бежавшим по дну яра, нависал каменный мост с чугунными перилами, и когда двадцать первого сентября сорок первого года город захватили гитлеровцы и перестал действовать водопровод, толпы людей двинулись к мелкому бурлящему потоку. Черпали ведрами, бачками, кастрюлями, кувшинами воду для приготовления пищи и для питья. Но двадцать девятого сентября, после ужасных массовых расстрелов, вода в ручье стала красной от крови.

Короче говоря, об этом яре Микола не слышал и, возможно, не услышал бы, если б не началась война. Один из первых ударов врага принял на себя древний Киев. Навсегда с тех пор осталась песня:

Двадцать второго июня

Ровно в четыре часа

Киев бомбили,

Нам объявили,

Что началася война…

Накануне Микола остался ночевать у своего приятеля, который жил на Стрелецкой, недалеко от Софийского собора. Двадцать второго, в воскресенье, намечалось открытие республиканского стадиона на Красноармейской. Готовился большой спортивный праздник, футбольный матч между киевским «Динамо» и московскими армейцами. В связи с этим улицы, ведущие к вокзалу, могли перекрыть, и Микола решил переночевать в городе.

Они с приятелем допоздна играли в шахматы. Спорили. Приятель канючил и все просил вернуть ход, а Микола требовал строгого соблюдения правил.

— Он же гость, — с укором напоминала сыну мать.

Приятель-снисходительно согласился:

— Правильно, неудобно обыгрывать гостя.

После этого Миколе расхотелось играть. Но и после того, как легли спать, друзья долго не могли уснуть, возбужденно шептались обо всем, о чем только могли говорить друзья, встретившиеся после долгой разлуки. И Микола впервые поделился своей тайной — он влюблен в Ларису. Уже и репродуктор на стене умолк, а они все говорили и говорили, словно чувствовали, что это их последняя встреча. Уснули, когда за окном начало светать. Но поспать удалось недолго. Проснулись от сильных и настойчивых ударов в раму. Спросонья никак не могли сообразить, что происходит. Стекла сперва жалобно дребезжали, потом одно из них лопнуло и осколки с отчаянным звоном посыпались в комнату. Кровати ходили ходуном, и вся комната — пол, стены — покачивалась, как при землетрясении.

Ребята вскочили. Хозяйка с тревогой смотрела в окно.

Частые выстрелы зениток, монотонный гул неизвестно чьих самолетов и какой-то незнакомый гул земли казались совсем близкими. Будто стреляли рядом, может быть, даже где-то за Софийским собором или с крыши соседнего дома.

Стекла дребезжали.

Во дворе и на улице стояли люди с запрокинутыми головами. В бездонном небе, еле-еле двигаясь, серебрилось пятнышко самолета. А вокруг него время от времени возникали белые шарики разрывов зенитных снарядов. Кто-то уверял: это учебная тревога. Но могут ли снаряды рваться так близко от самолета, если учебная? И в то же время, если тревога настоящая, то почему так долго не могут попасть? Пушистые облачка разрывов усыпали небо, а самолет ползет себе и ползет, и выстрелы ему нипочем. И на какой-то момент появлялась надежда, что все же это ученье. Но отчего так тревожно сгрудились во дворе и на улице люди и так яростно трещат выстрелы, а стекла сыплются из рам?..

И все же трудно было поверить, что началась война, которая уже чувствуется и здесь, в Киеве, за сотни километров от границы, а скоро по улицам родного города поползут колонны вражеских войск, будут стрекотать, немилосердно чадя дымом, немецкие мотоциклы.

Микола вместе со своими сверстниками пошел в военкомат, чтобы записаться добровольцем. Но ему очень серьезно и спокойно предложили оставаться там, где он работает, — на пункте технического радиоконтроля. И он продолжал передавать в Москву необходимые данные, когда во двор с криками и стрельбой ворвались немецкие мотоциклисты.

Поселок заняли в конце июля, через месяц после начала войны. А Киев сдерживал врага еще два месяца.

Вскоре после захвата города фашистами всколыхнулся от взрывов Крещатик. Третьего ноября взлетел в воздух Успенский собор Лавры, запылали книгохранилища, музеи. Горел весь город, и багровое зарево в небе видно было по ночам за сотни километров. Пожары продолжались почти месяц, а когда прекратились, небо над Киевом показалось таким зловеще-черным, будто там не осталось никого и сам город исчез, потонул во тьме.

Вот тогда и услышал Микола впервые о Бабьем яре. Бежавшие из Киева рассказывали о Бабьем яре. И хотя фашисты уничтожили сразу всех без исключения свидетелей — даже молоденьких девушек, работавших в канцелярии лагеря на его территории, Киев знал все подробности через час после первых выстрелов. От люден ничего не утаишь. Народ всегда знает правду.

29 сентября 1941 года здесь, в Бабьем яре, начались массовые расстрелы киевлян и военнопленных.

Сначала потянулись сюда бесконечные колонны евреев — по Львовской улице из центра, по Глубочицкой — с Подола. Неподалеку находилась товарная станция Киев-Петровка, и несчастные шли с надеждой, что их куда-то повезут по железной дороге. Женщины, дети, старики, больные. Несли с собой самое необходимое в дороге, самое ценное, что смогли взять, ведь, где ни окажись, нужно же на что-то жить; брали ключи от своих квартир, куда надеялись вернуться…

А тем временем в яре было все подготовлено для массовых расстрелов. Подготовлено пунктуально,, по всем правилам палаческой логики. Холеный офицер со стеком ходил в сопровождении группы эсэсовцев над отвесными кручами, над извилистыми глубокими ответвлениями яра и нервно отдавал распоряжения. Лицо у него было бледное, будто никогда не попадало на солнце. Может быть, потому, что лаковый козырек фуражки с высокой тульей был всегда надвинут на самые брови, словно офицер прятал глаза от людей. Перед этим офицером, по фамилии Топайде, все лебезили: он был уполномоченным самого рейхсфюрера Гиммлера. А за глаза называли его «инженером расстрелов».

Вдоль кручи, чуть ниже кромки, был прорыт узкий карниз для ходьбы. А на противоположной стороне яра фашисты установили ручные пулеметы. Обреченные двигались по узенькому выступу — слева стена, справа яма. Сзади напирали идущие следом за ними, впереди — косили пули. Пулеметы не умолкали, и путь оставался один — только в могилу. Падали вниз убитые, раненые, полуживые и живые, падали друг на друга, в сплошное кровавое месиво. Потом овраг засыпали хлоркой и землей. И все начиналось сначала, только на новом участке оврага.

И так более двух лет. Ежедневно!

Вслед за евреями в яр отправили целыми таборами цыган, и никто из них, пожалуй, до последней минуты не знал, куда и зачем их гонят. Затем умертвили больных Кирилловской больницы и раненых, лежавших в ее корпусах, превращенных в военный госпиталь. На холме, у древней церкви с росписями Врубеля, гитлеровцы установили душегубки и, загоняя в них человек по семьдесят, включали газ. Двигатели работали пятнадцать минут…

Потом стали сгонять сюда партии военнопленных из Дарницкого лагеря. Этот страшный лагерь находился неподалеку от большого железнодорожного вокзала, на песчаных холмах, под высокими стройными соснами.

Изголодавшиеся, израненные люди ели траву, но вскоре и травы не осталось. Тогда начали грызть кору деревьев, и деревья стояли обнаженные, без коры до той высоты, куда могли дотянуться эти несчастные. Охранники хохотали и стреляли в них когда вздумается, безо всякого повода.

Скачала пригнали из Дарницы большую группу командиров, до последнего патрона защищавших Киев и не сумевших вырваться из Трубежских болот. Их телами заполнили длинный, с полкилометра, противотанковый ров — до глиняного карьера кирпичного завода. Потом привели на расстрел матросов Днепровской флотилии. Была поздняя осень. День выдался холодным, ветреным, с крупитчатым снегом. Матросы шли молча, плотной стеной, в бескозырках, полосатых тельняшках, босые, угрожающе вздымали вверх окровавленные кулаки — руки пленных были туго скручены колючей проволокой.

Перебили футболистов, отважившихся обыграть команду «высшей расы». Расстреливали заложников: за каждого убитого солдата вермахта — сто человек, за офицера — триста, за саботаж — пятьсот…

В яру не умолкая трещали пулеметы.

Живые засыпали землей мертвых, чтобы самим тут же стать мертвыми, потому что свидетелей быть не должно.

Но потом оказалось, что и мертвые способны обвинять.

Когда в сорок третьем году Советская Армия погнала врага с Украины и фронт приблизился к Днепру, в Бабьем яре вновь появился «инженер расстрелов» Топайде. Он носился в открытой машине по знакомым ему местам, истерически ругался. Бледное лицо его нервно подергивалось, судорожно перекашивалось безобразной гримасой — «инженерство», как видно, не прошло для него бесследно И на этот раз Топайде появился здесь по приказу Гиммлера, который выразился довольно четко: «Довести дело Бабьего яра до логического завершения». Заканчивая эту абсолютно секретную беседу, немногословный рейхсфюрер напомнил: «Вы уже имели возможность отличиться там в сорок первом, так вот и теперь полагаюсь на вас. Помните — никаких следов!..» Об этой операции Топайде должен был доложить Гиммлеру лично.

Тридцатого августа, в конце знойного лета, примчались в яр длинные крытые машины с эсэсовцами. Дорога из города была перекрыта. Начались работы, напоминающие большое строительство, будто бы сооружались какие-то оборонительные рубежи, военные объекты. У въезда на территорию, обнесенную колючей проволокой, появилась надпись большими буквами «Баукомпани» (строительная компания). По всем правилам фашистского цинизма. По обе стороны яра обозначена была довольно широкая «зона смерти», и если кто-нибудь случайно туда попадал, его немедленно расстреливали. Грузовики останавливались перед воротами, водители вылезали из кабин, а их место занимали другие, с нашитыми на рукава черепами, — и лишь тогда машина въезжала на территорию лагеря. Только душегубки, или, как их называли гестаповцы, «газвагены», ехали без задержки, почти не сбавляя скорости, — они торопились, они не успевали: еще так много «единиц» предстояло уничтожить.

А теперь вот и Микола очутился в этом яре.

5

Оказалось, что убивать их пока не собирались.

Добежали, куда следовало. Все. А ведь спокойно могли перебить их сразу, хотя бы в той же наклонной яме для расстрелов, где глиняная стена сплошь продырявлена пулями на уровне человеческой головы. Или на бегу перестрелять половину. Но ничего такого не случилось. И даже сдали их строго по счету.

И вот теперь, с трудом переводя дыхание, стояли они над яром, на длинном песчаном плацу. Рядом — двухэтажный кирпичный дом, вероятно караульное помещение, а за ним — земляная насыпь, похожая на продолговатый курган. Присмотревшись, Микола понял, что это землянка, вход в которую был с торца. «Дверь есть, окон нет, — подумал Микола. — Могила для живых». Может быть, и им, тридцати четырем «единицам», суждено дожить какое-то время в этой могиле.

Напротив землянки высилась обитая свежими досками — все здесь сооружено недавно — трехметровая сторожевая вышка с пулеметом. И кругом — ряды из клубков колючей проволоки: один, второй, третий. И повсюду часовые, буквально на каждом шагу, со здоровенными собаками, которые рычали и набрасывались на узников еще яростнее, чем их хозяева.

Но, как оказалось, и этого было мало.

В конце плаца, перед землянкой, на низенькой сапожницкой скамейке сидел флегматичный немолодой солдат. Перед ним лежал кусок рельса, в руках он держал увесистый молоток на длинной ручке. У ног его валялись цепи. Примерно метровые куски таких цепей, какими прикрепляются ведра к колодезным во́ротам.

Конвоир подтолкнул Миколу к кузнецу. Солдат даже не взглянул на узника. Ловким движением охватил цепью окровавленные босые Миколины ноги, скрепил цепь хомутиком, потом нанес точный удар по нему на рельсе — и готовы кандалы…

Зачем здесь еще и кандалы? Пожалуй, нужны. Ведь и каторжников, которых он видел на картинке в учебнике истории, тоже заковывали. Вокруг была охрана, были непроходимые чащи, песчаные пустыни. А их опутывали цепями. Боялись, чтобы не убежали, а больше всего, пожалуй, остерегались могучей силы человеческого духа, остававшегося непокорным и в изможденном теле, даже в самых глухих темницах. А в кандалах сразу стало намного тяжелее, ведь человеку ужаснее всего сознавать, что он раб.

Мгновенье, одно мгновенье — и в кандалах.

Так просто и быстро. Микола задумался. Но тут же — толчок в спину: «Век!»[4] — Микола шагнул, как всегда привык ходить в жизни, полным шагом, а кандалы потащили ногу назад, и он с трудом удержался, чтобы не упасть. Надо еще освоиться, привыкнуть к кандалам. Говорят, человек привыкает ко всему, но разве он, Микола, сможет привыкнуть к цепям?

Шагнул еще раз — цепь зазвенела, и звон этот, болью отозвавшись в измученном сердце, показался ужаснее всего пережитого: ожидания расстрела, криков погони, собачьего лая, злорадных слов следователя, ударов резиновой дубинкой, глухого хлопанья дверей душегубки. За всю жизнь, пусть и короткую, не приходилось испытывать ничего унизительнее этого звона ржавых цепей на сбитых до крови щиколотках.

Но самое страшное — побег, о котором думал постоянно, даже стараясь не думать о нем, сразу отдалялся, становился совсем нереальным. Где уж там бежать, когда и шагнуть-то нормально невозможно: цепь волочилась по земле, больно впиваясь в ноги.

Конвоир указал на куски веревки, лежавшие в ящике. Бери, мол.

И Микола догадался — это для придерживания кандалов. Нагнувшись, взял шпагат покрепче, подвязал цепь к поясу. Так как будто удобнее. Правда, шаги стали еще короче, придется семенить, зато цепи не будут волочиться сзади и калечить.

Р-раз! — и еще один узник закован. Всего один удар на человека. Долго ли умеючи?

Узники по одному подходили к кузнецу, и кузнец исправно обвивал их ноги железными змеями.

Значит, прежде чем уничтожить, их собираются использовать на каких-то каторжных работах. Решили сперва выжать из них все, что можно.

Когда кузнец кончил свое дело, узников снова выстроили и погнали в глубину яра, где стоял какой-то странный туман. Но когда спустились ниже, оказалось, что это вовсе не туман, а дым — густой, удушливый, насыщенный смолистой копотью и тошнотворным смрадом. И хотя раньше Микола не мог знать этого запаха, он догадался: это гарь от сожженных трупов.

На дне яра он увидел сооружения, похожие на штабеля шпал у железной дороги, но значительно шире и выше. Штабеля эти жирно курились черной, как сажа, копотью, чадили приторным дымом.

Когда подошли еще ближе, Микола различил между рядами дров человеческие головы. Ряд обугленных поленьев, ряд обгорелых голов. Меж штабелями мертвых сновали живые трупы — такие же, как только что прибывшие, — полуголые, изможденные, в кандалах. Одни, согнувшись в три погибели, с трудом волочили баграми обезображенные трупы, другие укладывали их в штабеля, на дрова и накрывали дровами. Третьи, стоя у дотлевающих старых штабелей, сгребали пепел, просеивали его, отыскивая что-то под надзором гестаповцев. Четвертые… Словом, каждый делал то, чего и в самом кошмарном сне не приснилось бы и что так дико и постыдно для человека. И все они сновали взад и вперед — черные, обросшие, перепачканные золой и землей, с заостренными, как у покойников, носами и глубоко запавшими глазами. И только зубы их иногда поблескивали неожиданной белизной.

Значит, тридцать четыре смертника привезены сюда в помощь этим обреченным, не похожим ни на живых, ни на мертвых. Для ускорения процедуры, которую палачи торопились завершить.

Из посеревшего от пепла склада (здесь все было присыпано серым человеческим пеплом — земля, трава, кусты, даже вода в ручье) им выдали закопченные лопаты и повели дальше по извилистому ответвлению оврага.

Старший надзиратель остановился, развернул какую-то схему, неуверенно огляделся по сторонам.

Приказал копать.

Позвякивали кандалы, лопаты противно скрежетали, натыкаясь на камни.

Старший все что-то сверял со схемой, заставлял рыть то в одном, то в другом месте, нервничал, злился. Видно, никак ему не удавалось найти нужное и закрадывалось сомнение, там ли ищут. Канава становилась все глубже, длиннее, а он все был недоволен.

— Здесь! Сюда! Правее! Левее!

Но где бы ни принимались рыть — все не то.

Так проковырялись, пока не стемнело.

Тогда узников погнали наверх, к двухэтажному кирпичному дому.

Там была проверка. Полуголодных, закованных в кандалы людей тщательно осматривали, обыскивали. У высохшего, маленького, похожего на мальчика человека нашли в дырявом кармане длинный и узкий осколок стекла. Его вывели из строя и тут же, на месте, скосили автоматной очередью. Несчастный упал, но пошевелился, как бы пытаясь приподняться. К нему подошел офицер и добил его одиночным выстрелом из пистолета в глаз. Офицер был элегантный, в черных замшевых перчатках, тот самый, который орал им «Раздевайсь!».

Осколок забрал старший надзиратель. Обычный осколок разбитой бутылки, найденный, очевидно, в песке, когда копали, так ни до чего и не докопавшись. Простой осколок, но охране он показался опасным, ведь им можно полоснуть по глазам конвоира или перерезать вены себе.

Пристрелили человека деловито, безо всяких эмоций, так вот запросто, словно скомандовали: «Ложись!»

Потом — совсем неожиданно для обреченных — им было выдано нечто похожее на ужин. Над железным бидоном поднимался пар от супа — жиденького, соевого, но зато горячего.

Каждому дали по черпаку, кому во что: в измятый котелок, в погнутую кружку, в консервную банку. И тепло баланды приятно разлилось по телу, оживило его, пожалуй, больше, чем в обычное время самая сытная и вкусная пища.

И снова пошло обычное — «бегом», «шнель». Загнали в землянку. Узкий ход круто спускался в подземелье. Теперь спать. Не всем, конечно, хватило места, но кто это выдумал, что спят обязательно лежа? Главное — всем втиснуться в землянку, чтобы можно было закрыть похожую на решетку дверь из толстых металлических прутьев и запереть ее тяжелым амбарным замком. Окон в землянке нет, потому-то дверь и решетчатая, чтобы внутрь проникал воздух.

Узники не то что укладывались, а почти падали на влажную землю, чтобы захватить себе место. Чтобы хоть немного отдохнуть и забыться. Новичкам пришлось ютиться у входа, у решетки. Здесь было холодно, в глубине землянки теплее. Но Микола не роптал: у двери легче дышалось. Сквозь решетку веяло ночной свежестью, а он любил спать на веранде даже зимой. Закалялся, будто предчувствовал, что это еще пригодится.

Лег он почти у самой двери. Но никак не мог пристроить свои длинные худые ноги в кандалах: то они попадали «не туда» и кто-то недовольно, уже спросонок, сбрасывал их; то кто-то другой наваливался на него, и ноги под чужим весом затекали, деревенели, болели, и он сам старался высвободить их. От этих движений кандалы без конца звякали. Когда поворачивался Микола, его сосед тоже должен был повернуться, а за ним — сосед его соседа. Казалось, начинали ворочаться все, и землянка наполнялась шумным бряцанием кандалов. А не шевелиться было невозможно: на него, свежего человека, остервенело набросились вши. Он делал попытки не обращать на них внимания, терпеть, но не выдерживал, вздрагивал всем телом и начинал в исступлении скрести себя ногтями, дергаться, метаться, и так же, как он, метался сосед, и сосед соседа, и живой, из плотно сплетенных человеческих тел, пол землянки нервно вздрагивал и дрожал, как спина доведенного до бешенства неведомого существа. Микола слышал, как сосед выкрикивал сквозь сон что-то непонятное, надрывное, и в противоположном углу землянки тоже кто-то кричал: кажется, поднимал бойцов в атаку; а еще где-то глухо стонали, скрипели зубами, рыдали во сне так горько и так безутешно, как, наверно, могут одни только смертники. И Микола подумал, что, когда заснет, он тоже будет кричать, как тогда на допросе: «Все равно мы победим!» — и будет бросаться на палачей, защищая Ларису, и до боли сжимать зубы, слыша полные отчаянья мольбы Гордея… Кто же их выдал? Кто? Гестапо ведь было точно проинформировано. Безусловно, выдал человек, работавший в подполье, принимавший участие в операциях. И известно ли об этом в отряде, знает ли Шамиль?..

С этими мыслями Микола заснул.

А на железной двери землянки немо чернел устрашающим кулаком огромный амбарный замок. Размеренно и четко, будто удары маятника неумолимых часов, безжалостно отсчитывающих дни и минуты призрачного существования узников Бабьего яра, цокали кованые сапоги часового.

6

Будить узников не приходилось: их будил голод. Они просыпались от жгучей рези в желудке и с нетерпением ждали, когда распахнутся железные ворота и их грубо сгонят в колонну на песчаном плацу перед землянкой и после придирчивого осмотра и проверки наконец дадут хоть что-нибудь поесть. А дадут — так же, как на ужин, — половник вонючего пойла и тонкий ломтик крошащегося хлеба из просяных очисток. Хлеб этот скрипел на зубах, как песок.

Утром расстреляли еще одного парня. Конвоиру показалось, будто на кандалах у него появились свежие следы, словно пилил железо. Может быть, и на самом деле не спал бедняга всю ночь и скреб чем-то цепь: острым кремнем или такой стекляшкой, какая была у расстрелянного вчера. Что он — собирался бежать или просто хотел хотя бы на время сна освободить ноги от кандалов?

На этот раз прошитый пулями узник не шевелился, но тот же эсэсовский офицер в черных замшевых перчатках и со стеком все же выстрелил ему в глаз — для надежности или просто по привычке. Другие узники оттащили убитого к ближайшему штабелю трупов, а офицер, как ни в чем не бывало, приказал вести колонну туда, где вчера копали то ли канаву, то ли братскую могилу. Гестаповец чуть ли не бежал впереди, нервно подпрыгивая, будто длинные тонкие его ноги дергали за ниточки. То вдруг останавливался и кричал, чтобы колонна не отставала, и тогда в воздухе яростно свистели увесистые дубинки, то снова вырывался вперед, громко проклиная и узников и конвойных. Микола заметил: когда офицер отдалялся, рядовые конвоиры с облегчением переглядывались между собой, а когда приближался, произносили негромко: «Топайде!» — и в тоне их чувствовался страх. Откуда Микола мог знать, кто такой Топайде и почему его боялись даже свои. И тем более понятия не имел, что этот офицер старался во что бы то ни стало оправдать доверие самого рейхсфюрера Гиммлера.

А Топайде тем временем гнал колонну все дальше, злобно понося конвойных, то ли будучи убежден, что никто из узников не понимает по-немецки, то ли считая, что со своими солдатами он здесь один на один, потому что не стоит принимать во внимание эти закованные в кандалы скелеты, которые не сегодня завтра исчезнут из жизни, как тысячи «унтерменшев», расстрелянных здесь под его руководством в сорок первом. Тех самых, от которых теперь не должно остаться ни костей, ни пепла. Для этого и гоняет он по яру эти живые трупы с лопатами.

Когда он увидел, где рыли вчера, раскричался еще сильнее, надрываясь так, что казалось, вот-вот лопнет от злости и ненависти. Даже замахнулся полированным стеком на старшего надзирателя, который вчера приводил сюда узников и не сумел разобраться в начерченной им, Топайде, схеме. Остолоп! Не способен сообразить, где удобнее всего было уложить такое количество трупов. Ведь убить намного проще, чем похоронить убитых, а еще труднее, оказывается, эти трупы скрыть, чтобы не осталось никаких следов.

В сорок первом они убивали, не задумываясь о последствиях, а теперь, в сорок третьем, приходится заметать следы. Гиммлер в разговоре с ним поставил в пример коменданта Освенцима Ланге, который за день «осваивал десять тысяч единиц». Не только убивал, но и уничтожал их бесследно — сжигал трупы в беспрерывно действующих крематориях.

А здесь крематориев не успели построить, и необходимо наскоро сооружать печи. К тому же предстоит сжигать трупы не свежие, а старые, полуистлевшие. Но их столько, что порой кажется — чем больше удается сжечь, тем больше их остается в земле…

Это доводило до бешенства, до отчаяния, наконец, до растерянности от собственного бессилия и надвигающегося отчета перед рейхсфюрером. Удастся ли, несмотря на дожди и слякоть, на приближающийся фронт (за Днепром — гул канонады!), сжечь  в с е  трупы?

До чего дошло: самому пришлось вести в овраг эту похоронную процессию, потому что только он точно помнит, где и сколько расстреливали, где засыпали землей, разравнивая склоны.

— Для кого вырыли эту яму? Для себя? — орал Топайде, прыгая по глинистым завалам и топая ногой то в одном, то в другом месте: — Здесь, вот где нужно копать! — И бледное выцветшее лицо перекашивала страшная гримаса, и весь он, костлявый, долговязый, так и дергался от возбуждения. — Вы будете, наконец, копать?

— Арбайтен! Арбайтен! — заорали надсмотрщики. — Работай! Шнель!

И застучали по голым спинам струганые палки, громче зазвенели подвязанные веревками кандалы — десятки узников согнулись над заступами, и жирные глинистые комья полетели во все стороны, скатываясь вниз по грязной сухой траве. Выжженной не палящим солнцем или приближающейся осенью, а черным горячим дымом, струящимся из пылающих печей.

От нетерпения Топайде не мог устоять на месте.

— Сюда давайте! Вот здесь!.. — неистово кричал он.

Наконец лопаты, наткнувшись на что-то твердое, заскрежетали противно и пронзительно, как нож по стеклу. Впрочем, не совсем так, а резче, пронзительнее, — ведь это были не камни и не стекло, а… человеческие черепа.

Топайде сразу успокоился: отвратительный скрежет его обрадовал. Он застыл, прислушиваясь, и, когда окончательно убедился, что лопаты скребут о человеческие черепа, приказал немедленно подать сюда бульдозеры, а сам носился взад и вперед и все больше приходил в телячий восторг. Наконец-то можно доложить начальству об уничтожении всех следов! Впрочем, он и сам лично был заинтересован в этом. Ковырнул стальным наконечником стека только что отрытый труп, удостоверился, можно ли будет волочить его к печи, не рассыплется ли он при этом, будет ли гореть. Выбрав узников поздоровее, приказал им отложить лопаты и попробовать вытащить несколько трупов. Но трупы слежались, переплелись. Ведь в эту могилу их не клали, они в нее падали, корчась в предсмертных муках и принимая самые неожиданные позы.

Микола (он тоже попал в команду, отобранную Топайде), задыхаясь от удушливого смрада, никак не мог высвободить один труп — словно-тот догадался, для чего его тащат, и не хотел поддаваться. Дернув сильнее, Микола оцепенел: в руках у него оказалась по колено оторванная нога.

Топайде прямо-таки зашелся визгливой руганью. Потом, опомнившись, велел принести багры. Их уже заготовили по его распоряжению в достаточном количестве. Они были длинные, металлические, с острым крюком на конце и с загнутым кольцом рукоятки — как у кочегаров.

— Нужно за подбородок! Крюком — за нижнюю челюсть! И не дергайте, тяните медленно! — сердито поучал Топайде.

На следующее утро, когда группу смертников опять привели к складу, Миколе выдали уже не лопату, а багор. Багры получило около пятидесяти человек. Но пятьдесят багров это уже оружие. Конвой был немедленно усилен. На пятьдесят багров — пятьдесят автоматов и столько же собак.

Так Микола из команды землекопов, раскапывавших старые могилы, попал в крючники, которые тащили трупы от завалов к печам. Команду пригнали на вчерашнее место:

— Арбайтен! Работай!

Для Миколы это означало: наметив в завале ближайший труп, попасть ему острием крюка под подбородок, вытащить и волоком доставить к печи. Но прежде надо было показать его «гольдзухерам», то есть «золотоискателям», которые, в случае обнаружения у трупа золотого зуба или коронки, выдергивали их клещами и бросали в деревянный, окованный жестью ящичек, над которым стояли два автоматчика. Там, где дело касалось золота, немцы не доверяли даже своим.

Трупы так слежались, что иной раз приходилось их разрубать топорами, а то и подрывать нижние пласты взрывчаткой.

Так и сновали крючники с раннего утра до позднего вечера, до темноты, через силу волокли полуразложившиеся трупы. Сверху, с главного плаца, казалось, что это не люди, а муравьи.

Были в лагере еще и кочегары, трамбовщики, огородники. Кочегары разводили огонь, шуровали длинными кочергами, сгребали жар и пепел, а когда печь остывала, меняли прогоревшие решетки. Трамбовщики специальными деревянными трамбовками дробили недогоревшие кости, просеивали пепел, помогали «золотоискателям». А огородники относили пепел на ближайшие огороды и как удобрение рассеивали по грядкам.

Неподалеку фыркали бульдозеры, злобно вгрызаясь в неподатливый глинистый грунт, вскрывали могилы, словно возмущались, что занимаются не тем, чем полагается.

Почти ежедневно строители закладывали новые печи — опять-таки под личным руководством Топайде. Технически все было продумано до мелочей — дымоходы, решетки-колосники, компрессор для обливания распыленной соляркой.

Сначала выравнивали площадку, примерно десять метров на двадцать пять, похожую на ток для молотьбы цепами. Ее устилали грохочущими листами жести: чтобы золото, не замеченное при осмотре трупов перед сожжением, не затерялось бы в пепле, не смешалось с землей, когда все прогорит, остынет. Пепел с жестяных листов, как с гигантских противней, сгребали, провеивали и золотые крупинки тщательно собирали и бросали в тот же деревянный ящичек, который охраняли два автоматчика.

Но делалось это после сожжения. А пока на жесть устанавливали опоры из гранитных надгробий, которые другие узники притаскивали с соседнего кладбища. На опоры укладывались обыкновенные рельсы: их привозили с ближайшей железнодорожной станции Киев-Петровка. Поверх рельсов прилаживали металлические решетки из оград городских парков, скверов, могил. Все это служило колосниками, для лучшей тяги. На эти ограды-колосники накладывали сухие, сосновые дрова, и они вспыхивали как факел. Топайде сам следил за качеством дров и, если привозили сырые, трухлявые или, к примеру, осиновые, плохо горевшие, злился, кричал и отказывался их принимать.

В середине штабеля оставляли полуметровое квадратное отверстие для центрального дымовода. Затем укладывали на бревна сизые от хлорки трупы. Ногами к середине, головами наружу (волосы вспыхивали, как порох). Высота штабеля — несколько метров. Издали трудно было различить, где кругляки дров, а где головы. Казалось, штабель сложен сплошь из черепов. Для удобства устраивали трапы, как на стройке, и по ним таскали трупы наверх.

Подготовленную печь, по требованию Топайде, просушивали не менее двух дней. У Топайде был опыт. Два дня задержки потом оправдывались: сухая печь прогорала значительно быстрее. Каждую просушенную печь зажигал сам Топайде. То ли считал, что лучше него это никто не сделает, то ли получал от этого большое удовольствие — как от «контрольных» выстрелов в глаз.

Штабель с помощью компрессора обливали из шланга соляркой. Из конопляной пакли скручивали факел с длинной ручкой. Топайде, засунув стек за сверкающее голенище, с нетерпением ждал и выхватывал факел из рук конвойного. Кто-нибудь из надзирателей поджигал набухший в солярке пучок, и, когда факел разгорался красным коптящим пламенем, Топайде ловко бросал его на вершину штабеля, точно в центр, и делал это так сосредоточенно, как в азартной игре, от результата которой зависела его жизнь.

Печь сразу занималась огнем: вспыхивали потоки солярки, с жутким треском загорались волосы. Топайде некоторое время смотрел на огонь с тупым злорадством дикаря, потом вдруг, словно опомнившись, отворачивался и торопливо уходил прочь, нервно подергивая головой и характерно подпрыгивая. Миколе казалось, что такая походка была у одного Топайде.

На холме, возле комендатуры, он резко останавливался и еще некоторое время смотрел на пламя, но теперь уже почему-то с недовольным видом. Стоял, как обычно, расставив циркулем ноги, похлопывая стеком о высокое, похожее на бутылку, голенище. Потом так же внезапно, будто вспомнив о чем-то неприятном и даже испугавшись, засовывал стек за голенище, нервным движением доставал миниатюрный фотоаппарат, подносил его к глазу и щелкал, щелкал. И только после этого торопливо исчезал в помещении комендатуры.

Микола перестал уже удивляться поведению Топайде, собственно, и удивляться нечему было: фашист — это фашист!..

Так и проходил день до вечера. Оттаскивал Микола труп к печи, снова, как робот, цеплял в завале багром следующий и, позвякивая кандалами, волочил, волочил, не имея возможности отогнать мух, роями сопровождавших его. Казалось, и они служили гестаповцам, подгоняли узников, не позволяя ни на минуту остановиться и передохнуть. Осенние мухи — они особенно назойливы и злы.

Теперь нечего было и думать о побеге, и все же еще в самый первый день Микола наметил себе далекий ориентир — для побега! К востоку, на фоне неба особенно отчетливо был виден над яром силуэт одинокого и старого грушевого дерева. И всякий раз, едва только представлялась возможность, он вскидывал глаза на это высокое дерево над пропастью, смотрел на него — и вроде бы становилось немного легче, словно кто-то напоминал о существовании за колючей проволокой иного мира и все звал и звал воротиться туда.

День тянулся бесконечно, душный, дурманящий жаром костров, едким дымом и смрадом. Весь день без пищи, без отдыха, без воды. День в кандалах. И все же в конце концов и здесь, в овраге, в аду, наступал прохладный вечер. Пожалуй, даже немного раньше, чем там, наверху.

Тогда их снова сгоняли всех вместе: землекопов, крючников, строителей, золотоискателей. Выстраивали в колонну по пять человек — обязательно в колонну, ведь даже живые трупы должны передвигаться по-солдатски. Должно быть, фашисты считали: пока человек в состоянии таскать ноги, он должен не просто ходить, а маршировать. Вели на склад. Здесь отбирали багры, лопаты, кочерги, клещи. Все находившееся в руках смертников днем подлежало сдаче на ночь. И старательно все проверялось, считалось и пересчитывалось, потому что ничего металлического не должно было оставаться у узников, кроме кандалов. Их не надо было сдавать. Они подвергались только тщательному осмотру: не пробовал ли кто-нибудь перепилить их и снять. Особенно внимательно проверяли хомутик, который одним-единственным ударом склепывал флегматичный кузнец.

Когда на цепи замечали хоть что-либо подозрительное, сразу же в ряду из пяти оставалось четверо. Один выходил из колонны на расстрел — и остальные узники уже без команды, механически, заполняли возникшую пустоту, и прокатывался над колонной погребальный звон кандалов, напоминая, что гибель одного касалась всех.

А потом колонну опять гнали к землянке, перед которой на фоне залитого кровью заката чернел силуэт пулеметной вышки. Возле землянки выдавали ужин — кружку бурды, которую, как бы в насмешку, называли надзиратели по-домашнему тепло и вкусно — «кофе», и ломтик хлеба, скрипевшего на зубах.

Но прежде, чем кормить, Топайде цинично интересовался, не поужинал ли кто-нибудь самовольно, тайком, возле печей. Заметно было, проверка эта доставляла ему особенное удовольствие. Проходил, подпрыгивая, вдоль колонны, похлопывал стеком по голенищу, спрашивал:

— Кто сегодня кушаль жаркое? — И тонкие ноздри его зловеще шевелились, будто и на самом деле мог он определить, кто провинился. — Кто кушаль жаркое? Кто кушаль — два шаг вперьод! — И ноздри его продолжали вздрагивать.

Случалось, сжигая только что расстрелянных, кто-нибудь не выдерживал и, забыв обо всем на свете, тайком съедал кусок запеченного человеческого мяса, потому что от голода люди сходили с ума. Это «жаркое» имел в виду палач.

Из колонны не выходил никто, и Топайде, подергиваясь всем телом, брезгливо осматривал то одного, то другого. Все понимали: он просто выискивал повод, чтобы кого-нибудь расстрелять, а потом получить удовольствие — добить выстрелом в глаз. Казалось, не может он жить без этой постоянной тренировки, боится утратить «форму». Стоило ему заметить у кого-то загноившуюся рану или нарыв, как тут же резко взмахивал стеком: расстрелять! И, как обычно, добивал жертву «контрольным» выстрелом. Несколько узников выходили из колонны и под охраной оттаскивали труп к ближайшей печи. Укладывали убитого в штабель, ногами к центру, головой наружу, как он сам только что укладывал других и как со временем уложат и их, пока что живых.

Вот и кружка зловонного кофе. И кусочек эрзац-хлеба.

Микола взглянул на руки — черные, грязные, липкие. Хотя бы немножко отмыть, но где взять воды, ее и для питья не хватает. А недалеко Днепр. От него сейчас, вечером, особенно ощутимо веет приятной свежестью, и от этого жажда еще сильнее, еще мучительней. Да и совсем рядом, на дне яра, негромко журчит ручей — вечером его хорошо слышно. Плещется вода, дразня измученных жаждой узников. Совсем близко и в то же время очень и очень далеко, в другом мире — за колючей проволокой.

Микола опустился на колени (ноги сами подогнулись от усталости), набрал немного песку, чуть влажного и жесткого, и принялся оттирать ладони. Как будто малость посветлели. И лишь после этого жадно поднес ко рту крошечный кусочек хлеба. Жевал, а на зубах скрипело, будто ел не хлеб, а тот же песок, которым только что «мыл» руки.

А потом все сдавали кружки — и бегом в землянку, в подземелье, во мрак. Ложились, хотя и некуда было, спали, хотя и невозможно было уснуть. Тело сгибалось в три погибели, ноги переплетались с чьими-то ногами, кандалы — с кандалами. И неистово грызли вши. Смертники кричали во сне, вздрагивали, метались, без умолку звякали цепи. А тут еще и ночной холод появился, и пробирал до костей — осень началась рано и здесь, в овраге, в землянке, особенно чувствовалась. Холод проникал через решетку двери, леденил тело так, что не было сил шевельнуться, подняться. Но на это не обращали внимания. Поскорей бы лечь, заснуть, хотя бы немножко отдохнуть, пусть несколько минут, пусть мгновение…

Мрачные часовые закрывали дверь, со скрежетом запирался тяжелый замок, постепенно все стихало, и в тревожной ночной темноте длинная землянка напоминала братскую могилу.

7

А утром вновь начиналось то же, что вчера, и позавчера, и третьего дня. Как только над рваными краями яра брезжил рассвет, душераздирающе клацал ключ в замке, с пронзительным визгом распахивалась решетчатая дверь и автоматчик с бляхой на груди гортанно кричал, что пора выходить. Но люди сами, еще до этого крика, опрометью выскакивали из мрачного подземелья. Казалось, не часовой открывал дверь, а она сама распахивалась от нетерпения и натиска насквозь промерзших высохших тел. Людей поднимал на ноги и гнал из землянки голод: он был здесь сильнее сна, холода и даже страха смерти — если очень напирать, часовой мог пристрелить.

Старший надзиратель докладывал Топайде, что в колонне все трупы налицо. Так и рапортовал. Топайде, оказывается, любил шутки. Он первым назвал узников трупами и потребовал, чтобы так называли их и надзиратели.

По утрам и вечерам — тщательный осмотр кандалов у всех и расстрел подозрительных. Только после этого — черпак баланды и хлеб, похожий на высохшую штукатурку. Затем — выдача со склада багров и лопат, носилок и ведер. И все это под монотонный звон кандалов, к которому Микола никак не мог привыкнуть и который мучительно терзал его, постоянно напоминая о неволе и о… побеге. Когда? Когда же удастся отсюда вырваться? Не только для того, чтобы жить, а чтобы рассказать людям о том, что он видел. И мстить, мстить! И хотя бы только один-единственный раз увидеть свой домик на окраине Борового, возле железной дороги, и лес, родных, друзей, Ларису. Где она?

По утрам мысли о побеге воспринимались особенно чувствительно, когда после сна, пусть очень тревожного и зыбкого, организм чутко реагировал на окружающее. Утром, когда вырывался Микола из мрака «братский могилы», как с того света, на залитую солнцем притихшую землю, где видел все то, чего мог не увидеть уже через день или через час, через минуту, даже через мгновение. Видел то, что существовало почти рядом, сразу за колючкой, за пулеметной вышкой, за часовыми с собаками, за чертой зоны смерти. Казалось, увядающие деревья тоже ждали чего-то еще худшего, у них тоже был вид обреченный и испуганный. По утрам жажда свободы не давала дышать. О свободе напоминало все: серое небо, тропинки, ведущие наверх, — и сознание отказывалось мириться с тем, что все это уже для других, а тебе уготовано иное, безжалостное и неотвратимое. Рассветы отзывались в сердце почти физической болью — так после мрака режет глаза яркий свет.

Силой воли, которая еще теплилась в глубине души, старался Микола унять обезумевшие нервы и чувства. Словно заклинание, мысленно повторял: «Все равно мы победим!» А глаза отыскивали на востоке высокое ветвистое дерево, бесстрашно стоявшее над пропастью. Оно росло  т а м, оно звало, вселяло надежду, хотя, казалось бы, надежда давно уже стала безумием.

Их гоняли теперь в то ответвление яра, откуда дымило и чадило, откуда искры летели, словно из пасти ненасытного дракона. Брели, как лунатики. Миколе чаще всего приходилось копаться на вершине откоса: там оставляли первых, то есть высоких ростом, а остальных гнали дальше, и они сразу тонули, растворяясь в тяжелой сырости тумана и дыма.

Вообще-то наверху дышалось легче, но так тяжело, как сейчас, ему никогда не приходилось дышать. Отсюда можно было видеть больше неба, простора. Мозг еще не отупел до конца, и, созерцая синие дали, вспоминал Микола Днепр, а за ним — фронт, неудержимо приближавшийся к Днепру. Но по спине уже больно ударила палка надсмотрщика, и, спохватившись, Микола опять торопливо прицелился острым крюком в труп и поплелся к печи.

К яру подъехала черная крытая машина с окошками, нарисованными желтой краской на металлическом кузове, такая же, как та, на которой и его привезли сюда вместе с другими смертниками.

Газваген. Душегубка. Каждое утро в одно и то же время — с немецкой пунктуальностью — подъезжала она сюда, останавливалась у обрыва. Жертвы уничтожались здесь. Вероятно, в этом был определенный расчет. Скорее всего — чтобы крик погибающих не слышали в городе.

Акция эта проходила как по расписанию. Из кабины бодро выскакивал гестаповец, что-то докладывал Топайде и, получив его распоряжение, бежал назад, к машине, и наклонялся у выхлопной трубы. Микола знал: это он подсоединяет шланг к нижнему отверстию в кузове. К тому маленькому зарешеченному окошечку в днище, глядя сквозь которое, он, Микола, пытался угадать, куда их везут. Потом гестаповец вновь садился в кабину, включал на полные обороты мотор, и начиналось то, что услышав только раз, человек мог поседеть за несколько минут. А узники слышали это каждый день. Из металлического кузова, как сквозь ватную завесу, доносился такой неистовый душераздирающий крик, такой предсмертный вопль, что заглушить его не могло ничто — ни толщина металлических стенок, ни герметичные двери, ни надрывный рев мотора. Крик этот усиливался и, неудержимо нарастая, заполнял собой всю глубину яра, весь окружающий простор и, казалось, всю опустошенную оккупантами Украину, всю эту истерзанную войной землю; он достигал самого невероятного звучания, и чудилось — кузов не выдержит и вот-вот разлетится на куски, на мелкие осколки, как граната при взрыве. И мотор тоже неожиданно умолкнет, захлебнувшись от собственного бессилия.

Но нет! Неимоверно долгие, ужасные минуты шли, а кузов оставался цел, двигатель дико ревел, ничего кроме себя не слыша, и тогда исступленный человеческий крик, словно осознав безнадежность такого неравного смертельного поединка, быстро стихал, сникал и как бы тонул в глухой бездне.

Мертвых из душегубки выгружали узники. Приходилось делать это и Миколе. И не знал он ничего ужаснее, чем вытаскивать из темного загазованного кузова только что удушенных, и не потому, что сам едва, не теряешь сознание от недостатка воздуха, а от услышанного и увиденного, хотя, казалось бы, насмотрелся уж всяких страстей. Волочить трупы давно убитых было как-то легче. Ты ведь не слышал их живого голоса, не был свидетелем их предсмертных мук. Только догадывался, что расстреливали их большими группами, расстреливали из пулеметов или автоматов, потому что на каждом трупе было по нескольку пулевых точек. И все. Но этих душили газом у тебя на глазах, и, какой бы смерть ни была, она остается смертью, но такой не пожелаешь и врагу. Казалось, вытаскиваешь из душегубки собственный труп.

Сегодня машина остановилась точно там же, где и всегда. И что произойдет сейчас, было заранее известно. Все делалось всегда с точнейшим однообразием. Хлопнула дверца кабины, спрыгнул на землю гестаповец. Вот он уже у выхлопной трубы, в перчатках, чтобы не испачкать рук, прилаживает резиновый шланг. Залезает в кабину. Взревел мотор. И в воздухе повис дикий, неистовый вопль.

На этот раз крик показался еще страшнее, чем обычно. Был он такой резкий, что даже привыкшие ко всему уши Миколы не выдержали. Словно лопнули барабанные перепонки и крик этот раскаленными иглами впился прямо в мозг. Хотелось зажать уши руками, но чувствовал — это не поможет, такой вопль пробьется и сквозь пальцы, и сквозь кости, вопьется в сердце и в мозг сотнями острых жал, и тогда, не выдержав, начнешь кричать, сам.

Это кричали последним предсмертным криком женщины. Но почему так долго? Неужели правда, что женщины более живучи? Или они давно уже перестали кричать, а в ушах все стоит этот безумный вопль, который, вероятно, никогда теперь не утихнет? Или эхо разносится по этому яру смерти, такое эхо, что способно катиться и перекатываться часами, годами, через всю землю, не сникая, не умолкая, а становясь все громче и громче.

Нет, все-таки стихло. Микола услышал, как гестаповец возле машины, очень похожий на Топайде (как эти фашисты все похожи друг на друга!), приказал надзирателю:

— Десять единиц на разгрузку!

Микола сжался, пригнулся к земле как только мог, начал рассеянно тыкать багром куда попало, только бы не попасться на глаза надсмотрщику; но как ни старался не смотреть в его сторону, почувствовал: указали и на него. Вынужден был идти. И обреченно зазвенел кандалами.

Когда распахнулись дверцы душегубки с плотными резиновыми прокладками, Микола увидел мертвых девушек, которые казались живыми: они продолжали стоять — так много их было в кузове, и глаза открыты — широко и неестественно, будто несчастных безмерно удивило то, что они видели сейчас перед собой. Стояли полуголые, с распущенными, как у русалок, косами, а на лицах густо проступали капельки пота. На Миколу словно с упреком смотрели все эти стеклянные глаза, и вдруг он увидел среди них знакомые, очень знакомые…

Это были… е е  глаза! Он сразу узнал, не мог не узнать их, даже когда они стали мертвыми. Эти синие-синие, словно написанные акварелью, с чуть раскосым разрезом глаза, в которые он раньше так мечтал смотреть прямо и просто, без смущения, но почему-то не мог.

И губы  е е… Эти губы, которые он так и не решился поцеловать. Из них частенько выпархивало игриво-лукавое словцо, которое и манило, и останавливало, а сейчас эти губы были мучительно искривлены, потому что и с них срывался ужасный предсмертный крик.

И рука… перебитая при допросе, и теперь, у мертвой, свисала надломленной веткой.

Это в самом деле была Лариса.

Страшный, остановившийся взгляд не отпускал Миколу, и он застыл на месте. Другие узники уже вытаскивали мертвых девушек из машины, волокли вниз, к печи, и Топайде внимательно вглядывался, все ли мертвы. Жаждал и здесь потешить себя точными выстрелами. И когда у кого-либо из удушенных конвульсивно дергалась рука или нога, а то и все тело, Топайде мигом подскакивал к трупу, и слышался сухой выстрел из пистолета.

Собственно, Топайде мог бы поручить это важное дело и кому-нибудь из подчиненных, но он, видимо, доверял только себе: попасть в человеческий глаз не так просто, и не всегда ведь будет у него такая заманчивая возможность.

…Удар палкой по спине вывел Миколу из оцепенения. И, забыв обо всем на свете, он бросился к Ларисе, подхватил ее на руки и бережно понес, как ребенка, как мечтал прежде носить эту девушку живой — милую, родную.

Угрожающе окликнул его надзиратель и бросился с палкой наперерез, но Топайде вдруг снисходительно махнул пистолетом, что-то глумливо проговорил (любил кладбищенский юмор!) и захохотал. Надсмотрщики, которые были поблизости и слышали эту фразу, тоже начали громко гоготать: то ли им в самом деле стало смешно, то ли смеялись по обязанности, угождая начальству.

Микола тоже понял смысл шутки, потому что имена Дездемоны и Отелло звучат одинаково на всех языках. Но он, не обращая внимания ни на цинизм реплики, ни на бездушный смех, как, пожалуй, не обратил бы внимания даже на побои или выстрелы, упрямо нес Ларису, потому что не мог оставить ее, позволить другому прикоснуться к ней — его собственная жизнь сейчас не была ему дорога, раз  о н а  умерла…

Топайде сунул пистолет в кобуру, торопливо достал из футляра фотоаппарат и принялся щелкать — такого ему еще не приходилось снимать, да и многим ли удается наблюдать такие сцены! Он бегал вокруг Миколы и, припадая на колено, щелкал, щелкал, — и в этом тоже не было ничего удивительного: фашист…

Миколу больше не останавливали: Топайде не возражал (какое ему дело, каким образом этот труп попадет в костер — главное: попадет!). Своими руками, онемевшими и непослушными, донес Микола Ларису до штабеля, уложил на дрова. Осторожно, бережно. Перебитая на допросе рука ее опять повисла. Приподнял Микола руку Ларисы, положил на грудь, сложил ее руки, как обычно складывают их покойникам. Пусть хотя бы это будет по-человечески. Косы, длинные, русые косы ее не были заплетены — разве заплетешь их одной рукой? Косы, ах, эти косы! Они особенно выделяли Ларису в глазах парней. Сейчас эти косы рассыпались, растеклись янтарной волной по сосновым, липким от смолы круглякам, даже здесь, среди смрада и тлена, источавшим сочный запах живицы.

Микола еще раз поправил перебитую ее руку, погладил затвердевшей жесткой ладонью мягкие белокурые волосы, коснулся их запекшимися губами. Поцеловал лоб — все еще в капельках пота, губы — так и оставшиеся искаженными нечеловеческим криком, глаза — расширенные от ужаса и боли, показавшиеся ему вдруг ожившими, когда в них отразились, покачнувшись, отсветы далекого неба, бездонная прозрачность синевы.

«Прости, Ларисонька», — проговорил еле слышно, словно провинился в чем-то перед нею, хотя, сам обреченный на смерть, сделал для нее все, что мог.

8

Гордей всячески избегал встреч с Миколой. Легко ли смотреть в глаза товарищу после всего, что было! Микола это понимал и делал вид, что не замечает бывшего друга. Впрочем, даже если они и захотели бы поговорить, вряд ли смогли бы: чаще всего работали в разных концах оврага, и к тому же все узники были такими грязными и обросшими, изможденными и согбенными, что стали очень похожи друг на друга, и узнать человека можно было лишь вблизи, да и то не сразу.

Поэтому, когда в течение одного дня Гордей дважды попался на глаза, а на третий — очутился наконец совсем рядом, Микола догадался, что тот специально подстерегает его, но не решается подойти. Да, собственно, о чем теперь говорить? Правда, судьба у них оказалась одинаковой, оба очутились в этом аду, в могиле для живых. Гестаповцы, конечно, не учли услужливого поведения Гордея на допросе. Они не считали своим человеком того, кто, не выдержав изуверских пыток, сознавался во всем и выдавал других.

У каждого человека есть надежда, но смертника ждет одна только скорая смерть.

О чем же Гордей собирается с ним говорить?

Еще вчера Микола скорее всего не обратил бы внимания на его желание, не стал бы разговаривать с ним ни о чем.

Но после вчерашней встречи — ужасной встречи с мертвой Ларисой, после которой ему все еще виделись ее застывшие глаза, — в душе Миколы что-то вдруг надломилось, и он понял, что уже не способен воспринимать мир так, как до сих пор. Непонятное равнодушие навалилось на душу и подавляло немилосердно, до отупения. И когда Гордей возник прямо перед ним, Микола не прошел мимо, а остановился.

Они стояли друг против друга, и ни тот, ни другой не решался начать разговор первым. Наконец Гордей поднял на Миколу глаза, но этих глаз нельзя было рассмотреть, так глубоко они запали. И Микола невольно подумал: неужели и у него самого так страшно провалились глаза?

Большие зеленые мухи копошились в кровавых язвах на лице и груди Гордея, а он даже не пытался их отгонять. На руках его, испещренных синими ссадинами, тоже противно пошевеливались большие блестящие мухи.

— Послушай, — выдавил из себя Микола, — отгони мух…

Гордей вяло поднял руку, но, как оказалось, вовсе не для того, чтобы отогнать мух. Он торопливо полез рукой за пазуху.

— Вот… возьми! — В руке у него была большая, покрытая ржавчиной игла. — Нашел. И спрятал. Держи.

— Зачем? — удивился Микола.

Гордей пристально посмотрел на него, помолчал, потом произнес дрожащим голосом:

— Ударь меня… Ударь вот сюда… — И он указал левой рукой на взъерошенный затылок. — Больше не могу… Эти мухи… Убей меня!

— Ты же знаешь: я этого не сделаю. Зачем просишь?

— Убей! Прошу тебя! Нет больше сил. Лучше сразу.

— Умереть легче всего, намного легче, чем отогнать мух, — сказал Микола. — Но… — Он выхватил из пальцев Гордея иглу и швырнул ее на дно яра, чтобы больше никто ее не нашел. — Пусть убивают себя те, кто убивал других. А нам нужно думать, как выжить!

— Думай не думай, ничего не придумаешь.

— Нет, думай! Ищи не иглу для себя, а то, чем можно убить врага.

Микола говорил, сам не веря себе, чтобы хоть немного ободрить Гордея, которого ему стало жалко, хотя Гордей — предатель. Гордей же был уверен, что Микола имеет в виду нечто определенное, конкретное, очень важное для спасения их обоих. Он уставился на Миколу темными яминами глазниц, и теперь Микола увидел наконец его глаза, утонувшие в продолговатом черепе. В них засветилось что-то живое, почти осмысленное. Гордей снова вяло взмахнул рукой, и несколько мух лениво поднялись с насиженных мест и закружились над головой.

Рявкнула поблизости собака, и Гордей испуганно ринулся в сторону, засеменил прочь, а потревоженные мухи роем устремились за ним.

Микола тоже отправился на свое место. Мысль, мелькнувшая в разговоре с Гордеем, накрепко засела в голове. Если Гордей нашел среди трупов иглу, смог спрятать ее за пазухой и незаметно носил, задумав убить себя, то почему нельзя там же найти нечто другое.

И, как ни странно, это вдохновляло. И постоянный кошмар вечерней проверки, и унизительная толкотня вокруг бидона с баландой, и потом суетливое устройство на ночь в сырой и тесной землянке — сегодня все прошло как-то иначе, не так, как всегда. Пусть смутная, ни на чем не основанная, может быть, даже ложная, но все-таки появилась, воскресла надежда.

В тот вечер Гордей больше не прятался, а старался быть на виду, поблизости, и в землянке примостился спать рядом, и не заснули они сразу, как бывало до сих пор после изнурительного дня, а еще долго почти неслышно перешептывались, и никто посторонний не мог понять их шепота. Казалось, кто-то бормочет во сне, а что именно, не знает и сам. Но они-то все хорошо понимали, потому что знали много такого, чего никто больше не знал, и это придавало их разговору только им одним понятный смысл.

— Ты думаешь, это я? Поверь — нет. Клянусь! Кто-то другой.

— А кто?

— Не знаю. Я составил план уничтожения водокачки. Послал в отряд. А мне этот план показали в гестапо. И мою подпись. Я мог бы не поверить, но не узнать свою подпись…

— Значит, среди нас или в отряде был предатель.

— И когда меня стали бить, я не выдержал.

— А Лариса выдержала.

— Не переношу побоев. Еще с детства. Такой вот. Сам себе противен.

— Все равно надо молчать.

— И когда других бьют, тоже видеть не могу. Кошку мучают, а у меня сердце разрывается. Скажи: это измена?

— Не знаю.

— Нет, ты скажи… только честно.

Но Микола не ответил, сделав вид, что заснул, и Гордей тоже замолчал.

9

Как ни старались гестаповцы изолировать узников и весь лагерь от окружающего мира, отзвуки земной жизни пробивались в яр сквозь «мертвые зоны» и ржавое кружево колючей проволоки.

Узники, которых выводили на территорию Кирилловской больницы (тоже таскать и уничтожать трупы), рассказывали, что возле куреневской полиции построен большой бетонный дот с амбразурами на улицу, а двор весь изрыт траншеями. Пьяный полицай проболтался: кругом, мол, партизаны, а за Дымером и Ирпенем уже Советская власть.

«Вот бы партизаны совершили налет на Бабий яр…» — мечтал Микола, хотя прекрасно понимал, что в город партизанам не прорваться. С кирилловских холмов собственными глазами видел Микола взорванный мост через Днепр — длинные металлические фермы, упавшие в воду с высоких бетонных быков. А на станции Киев-Петровка недавно пылал эшелон, и находящиеся в нем боеприпасы рвались с таким оглушительным грохотом и треском, что даже и в яре было слышно.

Однажды ночью налетели на город советские бомбардировщики. Стреляли зенитки, и трассирующие пулеметные очереди прочерчивали растревоженную ночную темноту. Невидимые с земли самолеты спокойно гудели в вышине, будто вся эта пальба их вовсе и не касалась. Потом они развесили по небу на парашютах осветительные ракеты, и на фоне этого феерического освещения невероятно четко вырисовывались решетка двери, замок, силуэт пулеметной вышки, столбы с колючей проволокой.

Тяжело ухали бомбы, и в землянке сквозь толстые бревна наката с шорохом осыпалась земля. Узники с жадностью ловили этот приглушенный гул, который исцеляющим бальзамом омывал израненные души, воскрешал притупившиеся чувства.

Кто-то исступленно шептал, как молитву:

— Бейте, братишки, бейте! Бейте гадов! Даже и нас вместе с ними бейте! Только вместе с ними, с ними!

Бомбардировка превратилась в праздник. На следующий день передавали друг другу, что одна бомба снесла до основания часть колючей проволоки и получился широкий проход, но фашисты сразу же его залатали.

Летчики как бы напоминали узникам о побеге. И на самом деле  п о р а!

Узники с нетерпением ждали приближения фронта, хотя, казалось бы, это приближало и их собственную гибель. Но в этом была и единственная надежда на спасение. Может быть, может быть, удастся дождаться подходящего момента и вырваться из этого ада.

На следующую ночь после налета гестаповцы подняли лагерь по тревоге. С криками, руганью, под собачий лай выгнали всех из землянок. При ослепительном свете прожекторов повели к месту расстрелов.

«Все, — подумал Микола. — Конец! Так и не успел отомстить».

Прокатилось несколько коротких автоматных очередей, но никто не падал. Гестаповцы дико хохотали — оказывается, пьяная охрана устроила «репетицию» расстрела. Просто так, для развлечения, а может быть, желая напомнить узникам — ничто, мол, их не спасет, и нечего радоваться приближению фронта.

Затем последовал обычный изнурительный день. Вечером — опять душная и сырая землянка. Микола, несмотря на усталость, не спал.

Он думал о том, что в землянке, наверно, есть люди, которые готовят побег — осторожно и настойчиво. Но как связаться с ними? Это очень опасно. В землянке тоже есть предатели. Ведь кто-то выдал ребят, которые в глубине землянки готовили подкоп. Это было недели две назад. Охрана внезапно ворвалась в землянку и сразу, безо всяких вопросов ринулась к тщательно замаскированному подкопу. Нашла детские лопатки, которыми орудовали ребята, схватила всех, находившихся поблизости. А на рассвете перед строем расстреляли семнадцать молодых узников. Рабочий день начался с оттаскивания только что расстрелянных к ближайшей печи.

Как же в таких условиях разыскать единомышленников?

И вот однажды ночью услышал Микола одно только слово: «Шамиль».

Значит, кто-то еще кроме него и Гордея здесь, в землянке, знает командира партизанского отряда. Но кто?

С нетерпением ждал Микола рассвета. И едва в землянке поредела тьма, поднялся на локте и стал пристально вглядываться туда, где ночью было произнесено слово, прозвучавшее для него паролем.

А когда заскрежетал замок, узники зашевелились, пронзительно заскрипели решетчатые двери и часовой потребовал, чтобы «трупы» выходили, Микола притаился у выхода и принялся внимательно рассматривать узников. Мимо него шел поток людей. В конце концов его оторвали от стены и как бы вынесли из землянки.

И только несколько дней спустя удалось ему установить, кто именно произнес имя Шамиля.

Приметил этого человека Микола давно.

Держался этот узник так, что невольно вызывал к себе симпатию и уважение. Своим поведением он словно пытался подсказать другим, какими им следует быть. Независимый, спокойный, рассудительный. Никогда не выбегал из землянки, сторонился мчавшейся к выходу стремительной толпы, старался идти нормально, по-человечески, словно хотел и других удержать, напомнить им нечто важное, о чем забывать нельзя. Он не толкался в очереди за баландой, а стоял в сторонке, смотрел на унизительную давку укоризненным взглядом, словно надеялся воскресить в сердцах своих товарищей по несчастью нечто близкое к человеческому достоинству. И хотя за это часто сыпались на него удары, он и удары эти воспринимал как-то безболезненно, будто даже с вызовом.

— Откуда вы знаете Шамиля? — спросил Микола этого человека, глаза у которого даже здесь, среди копоти и грязи, оставались светлыми и запоминались. Пронзительно голубые, казались они пятнышками неба в глубине темных, запавших глазниц.

Человек и бровью не повел, словно не слышал вопроса, но — Микола это хорошо заметил — взглянул на него внимательно, испытующе.

Он хотел повернуться и уйти, так ничего и не ответив, но Микола, зазвенев кандалами, решительно, преградил ему путь.

— Откуда вы знаете Шамиля? — требовательно повторил Микола, и в его тоне чувствовалось — он не отступится, пока не получит ответа.

Человек остановил на Миколе свои светло-голубые глаза и ответил рассеянно, будто шла речь о самом обыкновенном, общеизвестном:

— А кто его не знает? — Не назвал, не повторил «кого», тем самым подсказывая Миколе, что и ему не следует так громко произносить это имя. — Его знают даже гестаповцы. За голову его обещано высокое вознаграждение..

— Но разве мы похожи на гестаповцев? — спросил Микола.

Голубой взгляд скользнул по лицу Миколы, отметил ужасный шрам на верхней губе.

— Ладно. Поговорим потом. Ночью. А пока — тише. Вы ведь знаете: и в землянке есть стукачи.

— Верьте мне, верьте! — взволнованно прошептал Микола.

Но прошла ночь, потом вторая, а человек все не напоминал о себе. Каждое утро они здоровались друг с другом взглядами, Микола опять-таки взглядом повторял свой вопрос, но ответа не получал.

И только дней через десять человек с голубыми глазами шепнул Миколе, чтобы тот вечером пробрался в его угол: там как раз освободилось место — соседа расстреляли на сегодняшней проверке.

— В углу теплее, — добавил громко, когда возле них неожиданно задержался, прислушиваясь, незнакомый узник. — Осень, от двери сильно сифонит.

Вечером Микола отправился в угол, улегся и стал ждать.

Прошел час, второй. Казалось, все уже спят. А к Миколе никто не обращался. Но вот наконец рядом послышался шепот.

Познакомились. Их было несколько. В темноте не видно. Лишь голоса разные: четыре или пять. Голубоглазый назвался Федором.

Откуда он знает Шамиля? Убедившись, что Микола оставался в подполье по приказу этого командира и держал связь с его отрядом, Федор прошептал:

— Предатель — Самийло.

На этом разговор кончился.

Никаких лишних слов. Тем паче — эмоций. Просто надо знать, кто предал, на случай если появится возможность разоблачить и уничтожить.

10

История Федора была такова.

В феврале сорок третьего потеплело, застучала капель, а потом внезапно похолодало, ударили морозы, и в середине марта повалил снег. Старики говорили: зима, мол, из гостей возвращается. Туда шла — мела, да, видать, недомела, обратно пришла.

Свирепствовал голод. По пригородным дорогам потянулись толпы изнуренных «меняльщиков». Не могли остановить их ни фашистские патрули, ни насилия, ни убийства. Брели и брели они, увешанные мешками, сумками, посиневшие, распухшие, чтобы хоть что-нибудь раздобыть для голодных детей. Надеялись в ближайших селах за старенькую одежонку — платок, пиджак, ватник — выменять пригоршню крупы, десяток картофелин или, на худой конец, кусочек жмыха.

Оккупанты убивали, вешали, вывозили в Германию.

Начались массовые провалы в киевском подполье. Стало очевидно — действует провокатор, хорошо законспирированный и коварный. Нужно спасать людей, немедленно выводить их в лес, к партизанам.

Федор, один из партизанских руководителей, отправился в Киев. Нелегко было пробраться в город: заставы, проверки, патрули, облавы, аресты. В Новых Петровцах у въезда в село, на школьном дворе, стоял отряд власовцев, которым командовали немецкие офицеры, а у выхода из села, на территории бывшего колхоза, дислоцировался венгерский карательный отряд. Часовой этого отряда и задержал Федора. С большим трудом удалось убедить, что идет он из города Дымера по поручению гебитскомиссара — был у него такой документ.

На конспиративной квартире на Гоголевской улице состоялось срочное совещание. Начали в четыре, чтобы успеть разойтись до комендантского часа. На этом совещании был и Самийло.

С места сбора должен был вести людей в партизанский отряд связной Григорий. До рассвета. Однако утром он совсем неожиданно пришел на явку в парк, к памятнику Шевченко.

Федор сидел уже там на скамье, дожидался своих. Было восемь часов утра. И вот в конце аллеи он заметил знакомую фигуру Григория. Связной в это время никак не должен был здесь находиться. Значит, что-то случилось! Григорий тоже узнал Федора. Проходя с деловым видом мимо него и не поворачивая головы, тихо произнес:

— Самийло — предатель.

Замедлив шаги, дошел до конца скамьи и сел. Григорий был бледен, встревожен, хоть и старался скрыть свое состояние. Взгляды их встретились: «Неужели?» — «Да, точно!»

Осторожно осмотрелись. Поблизости — никого, вся аллея просматривалась до самого конца парка, до улицы Репина.

Григорий добавил:

— Этой ночью я был арестован. Случайно удалось бежать. Гестаповцев приводил Самийло!

Дальше Григорий рассказал подробности.

После совещания он возвратился в квартиру, где должен был дождаться сигнала к выходу. Но не прошло и нескольких часов, как в дверь постучали. Открывать он не собирался, но, услышав голос Самийло, открыл. Самийло смотрел изучающе, пристально. Сказал, что внизу, у дворничихи, их ждут. Спустились по темной лестнице. В комнатушке сидело трое в гестаповской форме. Самийло, заметив, как невольно вздрогнул Григорий, поспешил объяснить: это, дескать, подпольщики, а форма для конспирации.

Но к чему такая рискованная встреча?..

На столе стояли стаканы с горячим чаем. Угостили и Григория. Он было немного успокоился, но дальнейшая беседа его опять насторожила.

Самийло сказал:

— Этих товарищей надо первыми переправить в лес.

— Время и место сбора известны руководителям групп, — сдержанно напомнил Григорий.

— Нам никак нельзя задерживаться, — заявил один из неизвестных. — Срочное задание.

— А может, — задумчиво произнес Самийло, — лучше им самим отправиться пораньше.

— Но для этого нам нужно знать, хотя бы в общих чертах, нынешнюю дислокацию отряда, — заметил тот же неизвестный.

— Людей поведу только я! — отрезал Григорий.

Самийло многозначительно переглянулся с неизвестными, и те торопливо согласились. Перевели разговор на другую тему, допили чай, попрощались. По-видимому, Самийло рассчитывал на бо́льшую доверчивость или неосторожность Григория.

Григорий поднялся к себе. Пытался забыть эту странную, не совсем понятную встречу, но в душе нарастала тревога. Неужели здесь и кроется измена? Стоя у окна, Григорий всматривался во тьму ночного города. Пожалуй, и в самом деле трудней всего в жизни вовремя заметить верного друга и распознать врага. Как определить, кто улыбается тебе от чистого сердца, а кто, обнимая, норовит воткнуть в спину нож?.. И мысли невольно возвращались к странной встрече, к непонятному поведению Самийло. Но подозрение пока еще было абстрактным и не с кем было им поделиться.

Григорий не мог заснуть. Часа в два ночи опять постучали, и снова Самийло. На этот раз не один. Видно, опасался, что теперь Григорий откажется идти с ним и скроется. За спиной Самийло стояли еще двое в штатском. Самийло, заметно нервничая, сообщил: обстановка усложнилась. Внизу ждут люди из отряда.

— Вести городских ты должен в другое место, — заключил он.

Григорий спросил коротко:

— Где люди?

— В сквере.

В этом скверике, глухом и заброшенном, действительно встречались подпольщики. Но чаще всего утром или вечером, перед комендантским часом. Почему же пришли сейчас, среди ночи? И кто эти двое? Что-то сомнительное было в этой внезапной встрече. Но в последнее, время возникало так много неожиданных и непонятных ситуаций, что задумываться над ними не хватало времени. Все могло случиться.

Григорий быстро накинул на плечи пиджак, натянул старенькую кепку.

Едва только вышли на улицу, как из темноты шагнули к ним двое. Предъявили жетоны тайной полиции и приказали следовать за ними. Теперь оставалось одно — бежать!

Повели к Лукьяновке. Дорога, хорошо известная Григорию. Он тут же припомнил несколько проходных дворов, которыми пользовались подпольщики. Целые лабиринты глухих, заросших кустарниками и крапивой дворов, по ним можно пройти из одного района в другой или, как шутили друзья, — не выходя на улицу, дойти до самого центра города.

Наметил для себя путь… Предупредить Самийло, чтобы и он был наготове? Но внезапно что-то остановило, удержало: не торопись. Да и предупредить незаметно было нелегко. Надеялся: когда он рванется в сторону, то и Самийло сообразит что к чему и тоже бросится бежать. Покосился на него. Самийло спокойно шагал впереди, будто не с ним шел, а с теми двумя.

Гулко отдавались шаги в ночном коридоре улицы. Все ближе и ближе знакомый подъезд с железными воротами. А что, если калитку на ночь замотали проволокой? Вряд ли. Калитка ржавая, погнутая, плотно не закрывалась, туго входила в проем, но если уж входила, открыть ее было нелегко. Он стремительно проскочит в нее и изо всех сил захлопнет за собой. Другого выхода сейчас нет. А Самийло? Он шел впереди, будто тоже вел его. Неужели?..

Хорошо, что шли по тротуару, а не по середине улицы, по мостовой. Мелькали кирпичные стены домов с темными пятнами замаскированных изнутри окон, дощатые заборы. А вот и тот самый подъезд, железные ворота, погнутая калитка приоткрыта.

Григорий весь напрягся, сразу все словно отодвинулось куда-то далеко-далеко, и даже сам он куда-то исчез. Остались лишь ворота и намерение внезапно и энергично прыгнуть в сторону.

И он прыгнул! С разгона толкнул плечом калитку, она распахнулась настежь, отбросив его к кирпичной стене, о которую он ударился, едва удержавшись на ногах, и просто чудом успел ухватить рукой калитку и сильно захлопнуть ее. Глухо заскрежетал металл о металл, и изогнутая калитка застряла намертво. Бросился бежать, успев заметить, что Самийло вместе с теми двумя возится у ворот, дергает, толкает, громыхает. Вслед ему прозвучало несколько запоздалых выстрелов. Когда он был уже далеко и, прошмыгнув в соседний двор, через дыру в стене пролез в третий, затем с крыши невысокого сарайчика соскользнул вниз, в четвертый…

До самого утра петлял Григорий по глухим дворам, подолгу стоял в темных закоулках, прислушивался, ориентировался. На улицу выйти не мог — комендантский час. А когда стало светать и в городе началось движение, поправил на себе одежду, причесался, глядя в темное стекло какого-то окна (только сейчас заметил, что кепку потерял), растер побледневшие щеки и вышел из своего укрытия. Утро его согрело, хотя было прохладным, изо рта шел пар, и пробирала неприятная дрожь. То ли от холода, то ли от всего пережитого.

Он мог бы немедленно исчезнуть из города и найти отряд, но помнил: в восемь утра должна состояться встреча в парке. Быстрее туда, к своим, предупредить, предостеречь от дальнейших провалов. Если, конечно, эта явка еще не известна предателю.

Приближаясь к парку, невольно замедлил шаги. Но, когда увидел на скамейке в конце аллеи Федора, словно гора с плеч свалилась.

Федор и верил услышанному, и не верил. Ведь если это правда, многое с таким трудом и риском подготовленное может пойти прахом. И обернуться неимоверными потерями. Следовало все выяснить и немедленно решить, как действовать дальше.

Но их задержали при выходе из парка.

Из трехсот восьмидесяти подпольщиков на сборный пункт пришло не более половины. Предатель оставался неразоблаченным.

11

— Вот так и попал я сюда, — закончил свой рассказ Федор. — И приходится теперь думать не о партизанском отряде, а о побеге смертников. У человека, — сказал он, — всегда должно быть дело номер один. То, что нужно сделать в первую очередь. И только сделав его, браться за следующее, опять же наиболее важное из оставшихся. И так всю жизнь. Вот у тебя, — спросил он Миколу, — какое у тебя сейчас дело номер один?

Тот, помолчав, признался:

— Выжить! — И, опасаясь, что его поймут неправильно, поспешил добавить: — Выжить, чтобы бороться!

— Проще говоря — бежать отсюда. Ты прав. Сейчас главное — побег. Этому мы должны подчинить все. И тогда обязательно добьемся своего. Это важно прежде всего для того, чтобы рассказать людям правду об этом аде и о предателях. Фашистам не удастся вычеркнуть из истории Бабий яр.

— Если б достать оружие, — вздохнул кто-то в темноте. Микола уже по голосам узнавал некоторых своих старых знакомых. Был здесь и тот седой еврей, с которым сидел он в камере смертников в Белой Церкви, а потом — в Киеве, в гестапо. И человек по имени Владимир, даже в Бабьем яре выделявшийся своим неопрятным видом (был он всегда таким черным и помятым, словно только что выбрался из дымохода). И Яков из Закарпатья, который некоторое время учился в Берлине и хорошо владел немецким языком. И Артем — Миколин земляк из-под Василькова. И Петро, высокий парень из Харькова.

Не одну ночь обсуждали они варианты побега: нужно было остановиться на одном, окончательном и наиболее реальном, если вообще для них могло существовать что-либо реальнее смерти.

Оказалось, что каждого из них с первых минут ареста не оставляла мысль о побеге. Но никто не задумывался о побеге организованном: сообща все обсудить до мельчайших подробностей и по заранее составленному плану бежать  в с е м!

В этом было что-то новое, а сознание того, что руководит Федор, который, как выяснилось, заброшен во вражеский тыл именно для организации борьбы с фашистами, вселяло веру в успех и прибавляло сил.

Артем предлагал сделать подкоп под толстые бревна стены. Выкрасть одну или две лопаты и копать по ночам, когда все в землянке заснут. На день вырытое маскировать.

Микола возражал. Одно время он и сам думал, что такой вариант возможен, но потом убедился в его нереальности. Землянка слишком глубоко опущена в грунт, почва песчаная. Широкого прохода не вырыть, а узкая длинная нора под давлением тяжелых бревен будет обваливаться. Маскировать проход несколько дней не удастся: каждое утро, как только узники уходят на работу, охрана с фонариками тщательно осматривает землянку.

— А что же ты предлагаешь? — спросил Федор. — Критиковать всегда проще.

— Я? — смутился Микола. — Я пока ничего не придумал…

— Лечь бы с вечера в штабеля с трупами, — начал было седобородый, будто раздумывая вслух. — А когда все разойдутся от печи, вылезть и потихонечку попробовать выбраться из лагеря. И — «мы с вами где-то встречались!».

— Лучше залезть в пустую цистерну, в которой воду привозят, — усмехнулся Владимир. — Спрятаться там, а когда машина выедет за ворота, откинуть люк — и айда.

— Задохнешься внутри.

— В душегубке не задохнулся.

— А может, захватить душегубку? Я машину вожу. И на полной скорости — вперед! — внес уже другое предложение Артем.

— Нет, это самоубийство, — сказал Федор. — И речь идет не о том, чтобы бежал я, ты или мы с тобой. Надо организовать массовый побег, бежать сразу всем! Тогда будет наибольшая вероятность, что кто-то спасется. Бунт смертников! Бунт неравный, требующий жертв. Но без крови не бывает победы.

— Только так! — горячо поддержал Федора Артем. — Напасть на охрану с лопатами и баграми, захватить автоматы и, отстреливаясь, уходить оврагом. Лучше всего — вечером, во время проверки или сдачи инвентаря. Передушить конвоиров, прорвать проволоку и — к Днепру!

— Скованный далеко не убежишь, — покачал головою Микола.

— Вот-вот, — подхватил Федор, будто давно ждал этого важного напоминания. — Начинать нужно с кандалов. Прежде всего расковаться, а потом уже действовать.

— А как же ты раскуешься? — скептически спросил Владимир.

— Потом раскуемся… — сказал Яков.

— Конечно, потом… когда овчарки ноги отгрызут, — невесело пошутил седобородый.

— Скольких уже расстреляли за то, что пытались пилить оковы, — прошептал Владимир.

— А пилить и не надо, — твердо произнес Федор. — Проще разогнуть хомутик! — Чувствовалось, что он давно обдумал это.

«Хомутик? Проволочное кольцо, которое немец-кузнец так ловко сплющивал на рельсе, — припомнилось Миколе. — И верно ведь: проще разогнуть его, чем перепилить звено…»

— Я тоже так думал, — послышался голос. — Хомутик разогнуть…

— Чем? Пальцами?

— Может, ты, Микола, нам что-нибудь подскажешь? — спросил Федор.

Миколе показалось, что он об этом думал с тех пор, как Гордей показал ему иглу, большую цыганскую иглу с ушком, забитым землей. Иглу, найденную среди трупов и спрятанную за пазухой.

У тех, кого расстреливали сейчас, при себе не было ничего: их тщательно обыскивали, раздевали почти догола. А вот в старых захоронениях можно кое-что найти. Тогда людей гнали, якобы собираясь куда-то их вывезти, и несчастные, ничего не подозревая, брали с собой все, что могло понадобиться в дальней дороге. Нашел же иглу Гордей!

Об этом и заговорил Микола — торопливо, взволнованно. Нужно искать среди трупов ножи или ножницы. Лучше ножницы — ими удобнее поддеть и разогнуть склепку. Главное — незаметно пронести найденное в землянку и, когда все будет готово к побегу, за час или за два всем расковаться.

— Возьми это на себя, — сказал Федор.

— Ладно, — согласился Микола.

— А если попробовать пронести в землянку ножницы, — в раздумье произнес седобородый, — то почему нельзя найти и принести ключ?

И от этого простого вопроса все вдруг примолкли. Действительно, в общей могиле попадались самые разные ключи. Так, может быть, повезет и удастся подыскать такой, который отпер бы замок на решетке у выхода из землянки. И эта, казалось бы, элементарная возможность ошеломила всех. Вот уж, право, труднее всего додуматься до самого простого! А потом кажется, как можно было раньше не подумать об этом.

Отыскать подходящий ключ, пронести его в землянку и в нужный момент, изнутри, просунув руки через решетку ворот, отомкнуть тяжелый амбарный замок. Ключ-то пронести проще, чем, скажем, лопату для подкопа, пусть даже детскую, или ломик для нападения на часового.

— Я — слесарь, — сказал Владимир, — и нет такого замка, чтобы я не смог отпереть.

— Значит, надо найти похожий ключ, — подытожил Федор, — и подогнать его.

— Нет, подогнать не удастся, — поправил Владимир. — Здесь нет ни инструмента, ни мастерской. Только подобрать.

— Что ж, — согласился Федор. — Но и подобрать непросто, не каждый сможет. Необходим наметанный глаз. Это, брат, дело твое. И еще, будьте осторожны во всем. В землянке есть провокаторы.

Вот так, постепенно, совместными усилиями вырисовывался общий план, нечто похожее на реальность, некоторая определенность в непроглядном мраке судьбы.

12

Когда их выстраивали в колонну по пять для вечерней проверки, старший охраны обычно докладывал:

— В колонне триста пятьдесят трупов!

И если бледное, нервное лицо Топайде изображало подобие улыбки, охранники подобострастно хохотали — Топайде нравилось, когда другие воздавали должное его «остроумию».

Но сейчас эта так называемая шутка была очень близка к действительности: в колонне стояли сущие скелеты, отличавшиеся от трупов разве тем, что стояли, а не лежали. Но хотя их и считали трупами, а проверяли внимательнее, чем живых. Особенно старательно, словно о чем-то догадываясь, осматривали хомутики, ощупывали грудь, приказывали выворачивать карманы, несмотря на то что у узников давно уже вместо карманов были одни только дыры.

Высокий и худой, как жердь, Петро перед вечерней проверкой многозначительно подмигнул Миколе: «Кое-что есть…» Теперь Микола стал Следить за каждым его движением. Вот Петро выждал, пока проверили первую шеренгу и принялись за вторую, украдкой оглянулся, быстро выдернул из-за пазухи что-то и опустил под ноги. Как бы нагнулся, чтобы поправить кандалы. И тут же выпрямился, наступив ногой на оставленное на песке. Казалось, проделал все быстро и незаметно, но ближайший конвоир мгновенно подскочил к парню.

— Вас ист дас? Что такое? — заорал требовательно и рванул узника за руку в одну сторону, потом в другую: хотел понять, что делал парень, не пытался ли что-то спрятать. А тот вертелся на одном месте, только бы не открылось то, что лежало под его босой ступней. Конвоир вскоре угомонился, отошел, но, вдруг сообразив что-то, вновь вернулся назад и неожиданно скомандовал:

— Первая, вторая и… третья шеренги — три шага вперед!

Колыхнувшись, шеренги шагнули раз, второй и третий. И только Петро замешкался на мгновенье: команда застала его врасплох. Если нагнуться и взять с земли то, что опустил, — а это были ножницы, — конвоир безусловно заметит. Если оставить их на песке и шагнуть как ни в чем не бывало, тем более увидит. Всего на миг задержался на месте…

— Три шага вперед! — подскочил к Петру разъяренный конвоир и ткнул автоматом в сутулую спину. Тот, споткнувшись, сделал шаг вперед, и охранник сразу же заметил вдавленные в песок ржавые, потемневшие ножницы — самые обыкновенные, домашние ножницы. Но конвоир, нагнувшись, поднял их, как ядовитую змею.

— Что здесь? — Топайде мгновенно оказался рядом, и ноздри его нервно задергались и зашевелились. Увидав в руках конвоира старые ножницы, хищно уставился в лицо узника, сиротливо стоявшего вне строя.

— Где взял? — процедил Топайде.

Петр молчал, не отводя застывшего взгляда.

— Зачем? — зловеще прошипел Топайде.

— Хотел постричься… — опомнился наконец Петр, и уже по одному тону его понял Топайде, что узник говорит неправду, хотя постричься ему, безусловно, не мешало бы.

— Для чего? — раздраженно хлопал гестаповец стеком о голенище.

Петро пожал худыми плечами — дескать, я сказал все, и непонятно, что еще от меня нужно.

— Я спрашиваю в последний раз! — позеленел от злобы гестаповец.

— Постричься, — повторил Петро с наивной непосредственностью, и Топайде понял: из этого скелета если и вылетит другое слово, то разве что вместе с душой. Упорству этих украинцев можно позавидовать! Он взмахнул стеком, как дирижерской палочкой, и конвоиры, подобно хорошо сыгравшимся музыкантам, прекрасно знающим свои партии, накинулись на узника. Первым же ударом свалили его на землю и начали бить сапогами, а Топайде повторял, словно робот, не ожидая ответа:

— Зачем? Зачем? Зачем?

Микола невольно оглянулся на Гордея, и тот, виновато понурившись, опустил глаза: оба догадались, о чем каждый подумал в эту минуту. А конвоиры все избивали Петра, и Топайде, как заведенный, твердил:

— Воцу? Воцу? Воцу?

Подпольщики настороженно наблюдали эту сцену, с замиранием сердца думали: выдержит ли товарищ? Не проговорится ли, потеряв рассудок от жестоких побоев? Сейчас достаточно одного неосторожного слова — и все задуманное рухнет, сразу же все участники будут уничтожены, как и он сам. Но Петро выдержал.

Палачи своими коваными сапогами продолжали месить уже неживое тело. Топайде заметил это первым и указал стеком в сторону ближайшей печи, чадившей жирной сажей…

Ночью Федор сказал:

— Это не может нас остановить. Петро умер героем, и каждый из нас, если понадобится, готов так погибнуть. Лучше умереть живым, чем жить мертвым.

— Значит, и дальше искать?

— Другого выхода нет.

Долго молчали, как бы поминая погибшего.

На следующее утро Микола принялся за поиски с еще большим усердием. Смерть товарища словно торопила, напоминала, что задуманное очень рискованно и нелегко, но тем более нужно делать это решительно и быстро. Долго ничего путного не попадалось. Но вот судьба улыбнулась ему. Ткнув багром в скрюченный труп, Микола сразу ощутил что-то металлическое. В кармане полуистлевшего пиджака что-то звякнуло. Оглянулся. Никого. Дрожащими чуткими пальцами (такие пальцы бывают, наверно, у слепых) осторожно коснулся этого предмета. Ощупал его. Ясно: ножницы — портновские, с широкими лезвиями. Просто клад! Оглянулся еще раз, судорожно ощупывая металл, и, еще раз убедившись, что никто на него не смотрит, одним рывком выхватил ножницы из кармана покойника и опустил их себе за пазуху. Холодный металл коснулся тела, проскользнул по животу и застрял у веревки, придерживавшей кандалы. Концы ножниц оказались видны из-под лохмотьев рубахи, он всячески пытался спрятать их, но они все равно оставались на виду. Тогда он оторвал от подола рубахи узкую полоску, задрал штанину, привязал ножницы к ноге и торопливо прикрыл их штаниной.

Сердце бешено забилось. Теперь главное — ничем не привлечь внимания надзирателя.

Поскорей бы смеркалось! Но время, казалось, застыло на месте. Солнце неподвижно стояло над головой, будто заметило находку Миколы и заинтересовалось: что же будет дальше? Что будет? Этот вечер, прихода, которого он ждет с таким нетерпением, может оказаться последним в жизни.

Очень возможно, что сегодня произойдет с ним то, что произошло вчера с Петром…

И тем не менее он вздохнул с облегчением, когда приказали кончать работу. Затем — все то же самое, что каждый вечер. Проверка. У кого малейшая подозрительная царапина на цепи, кто припрятал что-нибудь недозволенное, кто «кушаль жаркое», — немедленно в сторону, на колени, поднять молитвенно руки вверх: «Я больше не буду!» — и выстрел в затылок. Потом — контрольный в глаз. И в печь, на один из тех штабелей, которые только сегодня складывал сам…

Вот узников выстроили в колонну по пять. Появился Топайде. Со своим блестящим стеком, элегантный, подтянутый. Старший надзиратель бодро доложил: в колонне столько-то трупов. Но сегодня Топайде равнодушен, лицо — застывшая гипсовая маска. Может быть, после вчерашнего. И конвоиры, заискивая перед ним, тоже становятся неподвижными и злыми.

Микола, как обычно, в третьей шеренге. И пока охранники «едят глазами» Топайде, Микола незаметно ослабляет завязку на ноге, и холодный металл проскальзывает вниз и мягко падает в песок. Микола стоит, словно ничего не произошло, не шелохнется, словно аршин проглотив, не моргнув глазом. Секунду спустя все-таки наступает на ножницы левой ногой, потом — незаметно, движением одних только пальцев — нагребает на них немного песку. Он так осторожен, что даже кандалы не улавливают движений пальцев — цепь молчит. В это время раздается команда:

— Осмотреть кандалы!

Надзиратели бросаются по рядам, присматриваются, толкают узников — после вчерашнего проверяют особенно придирчиво. Потом старший надзиратель кричит:

— Первая, вторая и третья шеренги — три шага вперед! Кру-гом!

Вероятно, надеется и сегодня застать кого-нибудь врасплох и выслужиться перед начальством. Но на этот раз узники без малейшего промедления выполняют команду. И Микола тоже. Твердо делает три шага. Старший надзиратель неторопливо осматривает линии, где только что стояли шеренги смертников, внимательно осматривает землю. Микола весь съеживается. Фашист все ближе и ближе подходит к  е г о  месту.

Остановился, всматривается. Холодный пот выступает на лбу Миколы. Ему так хочется повернуть голову, хотя он понимает, что это смерть. Чувствует: кровь ударила в затылок, и, наверно, затылок побагровел.

— Сомкнись!

Только тут замечает Микола, что все это время задерживал дыхание.

Скорее на свое место! Остановился, ощутив под ногой ножницы.

Торопясь, но опять-таки сверхосторожно отгреб песок, крепко зажал ножницы пальцами ног — сам удивился, что они до сих пор так послушны. Когда-то, играя с мальчишками на берегу Стугны, брал пальцами ног камушки и бросал в воду. Как все. Спорили, кто дальше забросит. Тогда он не был среди победителей, но сейчас взял ножницы надежно и цепко, поднял ногу насколько позволяли кандалы, почти не наклоняясь, перехватил их рукой и сунул за пазуху. Ладонью прикрыл дыру, из которой высунулся острый конец, и автоматически состроил гримасу, которая должна была означать, что у него болит живот. Для кого? Никто на него не смотрел.

А когда скомандовали: «В землянку!», Микола, наверно, впервые с радостью выполнил эту ненавистную команду. Бежал, едва не падая, путаясь в кандалах. Мимо пьяных откормленных охранников с клыкастыми овчарками, мимо пулеметной вышки, мимо часового у землянки, нетерпеливо вертевшего в руке длинный ключ — поскорей бы запереть надежный замок.

Проскочил. Сразу же пробрался в тот глухой угол, где ночевал последние ночи, спрятал ножницы в щель под бревном. Вроде бы никто не заметил.

В полночь Федор спросил:

— Новости есть?

— Есть! — не скрывая радости, выдохнул Микола.

— Вот видишь! — обрадовался Федор. — Кто хочет, тот добьется.

В последующие дни Микола продолжал искать. Попался ножик. Потом еще одни ножницы. Каждый раз, пронося «инструмент» в землянку, рисковал жизнью. Но теперь проделывал всю операцию намного увереннее, меньше нервничал. Вероятно, сделать первый шаг всегда труднее.

Другие тоже почти каждый день что-нибудь приносили — все, что могло помочь освободиться от оков и в решительную минуту стать оружием. Вскоре были составлены десятки, и каждая из них готовила свою часть побега.

Самым сложным оказалось подобрать нужный ключ. Каждый вечер Федор спрашивал Владимира: «Как дела?», но ответ каждый раз был неутешительным. Удалось найти только ключи от чемоданов, столов, гардеробов, а вот больших ключей все нет. Но ведь даже и дверные ключи не подошли бы: кто же запирал свой дом таким замчищем, как на воротах!

Но вот седобородому попалась связка ключей. Маленьких, средних, больших — видимо, слесарь или кладовщик захватил самое для него ценное. Смертник сорок первого года принес в яр ключи, не подозревая, что они пригодятся смертникам сорок третьего. В этой связке оказалось несколько здоровенных ключей, и Владимир опытным глазом прикинул — эти стоит попробовать. Нужно только чтобы более или менее подходящими оказались длина и ширина бородки, пазы и зубцы. Главное, чтобы ключ свободно вошел в скважину, и тогда, покачивая и приподнимая его, чтобы почувствовать внутреннее строение замка, Владимир сумеет его открыть.

Примерить ключ решили во время ужина.

Когда раздавали черную бурду — «кофе», на дне бидона всегда оставалось немного гущи, и узники набрасывались на бидон: каждый норовил зачерпнуть в свою посудину хотя бы ложку осадка. Толкались, пока надсмотрщики ударами палок не загоняли в землянку. Вот в это время, при общей сутолоке вокруг бидона, удобнее всего приблизиться к замку.

В тот вечер, как только бидон опустел, Микола схватил его за проушину и потащил ближе к входу в землянку, делая вид, будто бы хочет убежать от других и зачерпнуть себе побольше гущи. Вокруг Миколы, как рой обезумевших слепней, завертелись узники, вырывая из его рук бидон, протягивая свои консервные банки и отталкивая друг друга. В какой-то момент они прижали Миколу к решетке двери. Запертый замок висел на грубо приваренной скобе, и Владимир, тоже прижатый к двери, торопливо вставил ключ в замок. Пальцы его дрожали, руки дергались, как у припадочного, и ключ никак не попадал в скважину. А потом неожиданно накрепко застрял в замке — не вытащишь. Если его так и оставить — все пропало! Часовой сразу заметит, и — «капут». Топайде всех перестреляет…

От этой страшной мысли руки стали тверже, пальцы увереннее ухватили ключ, вытащили. Подольше бы только длилась эта толчея у бидона.

Первый ключ не подошел, хоть и был очень похож на тот, который вертели в руках дежурные надзиратели. А второй даже не вошел в замок. Между тем надзиратели уже лупили узников, отгоняя их от бидона. Остаются считанные секунды. Скорей! Третий ключ в прорези. Владимир вставляет его вглубь, слегка покачивает, приподнимая и опуская. Даже язык прижал к верхней губе. Нажал немного сильнее, и… в замке что-то сухо щелкнуло. Еще оборот, посвободней, и дужка, толстая, багровая, как разбухшая от крови пиявка, выскальзывает из своего гнезда. Владимир не верит глазам своим — но замок открыт! Быстро прижал дужку вниз, щелк-щелк в обратную сторону — и скорей связку за пазуху. Пока надзиратели бьют узников, он за их спинами незаметно проскальзывает в землянку. Заметив это, Микола оставляет бидон.

Надзиратель закрывает дверь и запирает замок.

И не догадывается, что в землянке есть теперь точно такой же ключ.

13

Дни шли за днями — быстро и незаметно. Дни исчезали в вечности, как песчинки в водовороте, и чтобы не потерять им счет, Микола завязывал узелки на веревке, поддерживавшей кандалы.

День — узелок. Неделя — двойной. И однажды ночью, проведя рукой по веревке, нащупал узелки и прикинул: здесь он уже полмесяца. Он хорошо помнил — разве это забудешь?! — что сюда, в яр, привезли его тринадцатого (вот и не верь в невезучее число!). Значит, сегодня уже двадцать восьмое сентября.

Чем дальше, тем ощутимее вступала в свои права осень. Словно ей надоело прятаться по углам, отсиживаться на задворках. Микола ходил босиком и хорошо чувствовал, как с каждым днем холодней становилась земля, подмерзала, особенно к утру. Блеклыми становились увядающие листья на деревьях, вылиняло небо, пожухла трава на поседевших от пепла кручах. И напрасно солнце все еще пыталось отогреть своими слабыми лучами замерзшую землю. Оно устало за лето, и не хватало у него сил подолгу задерживаться на небосводе. В овраге стало совсем сыро, засвистали пронизывающие сквозняки.

Работы подходили к концу.

Всюду рыскали надсмотрщики, высматривали, вынюхивали. Подбирали все, что казалось подозрительным. А подозрительным казалось едва ли не все, даже старый дамский ридикюль со ржавой защелкой.

К узникам относились теперь еще более свирепо, хотя, казалось, дальше некуда. Избивали, словно боялись, что потом бить будет некого, и хотели насладиться этим на всю жизнь. То тут, то там сухо гремели выстрелы — добивали обессиленных, и собаки набрасывались на окровавленное тело, неистово рвали его.

Фашисты торопились. Зачастило высокое начальство, распекало коменданта, приказывало, требовало. Из-за частых расстрелов не хватало людей. Привезенных в душегубках не уничтожали, а выпускали и сразу же гнали на работы, как когда-то Миколу, новички помогали вконец изможденным.

Когда работали в дальнем отроге яра, один из новичков сбежал. Внезапно ринулся в сторону и исчез. По нему стреляли, его искали, а он будто сквозь землю провалился. Наверняка расковался заранее, в кандалах так быстро не побежал бы.

Федор волновался: как бы такие отчаянные одиночки не поставили под удар, не сорвали общее дело.

За этот побег гестаповцы расстреляли всех, кто работал рядом со сбежавшим, и — по приказу Топайде — одного немецкого офицера, начальника караула. А на отрогах яра установили пулеметы.

Охрану усилили. Часовые стали наведываться в землянку по ночам, освещая фонариками узников, словно о чем-то уже догадывались. А днем мощные грузовики завозили чернозем, и узники засыпали им обугленные заплаты недавних костров, пепелища печей. Затем стали доставлять свежий дерн, нарезанный аккуратными плитками: им выстилались сильно выгоревшие места. Из пригородных лесопосадок привезли маленькие сосенки, и узники втыкали их в заготовленные рядками ямки, как раз там, где совсем недавно укладывали в штабеля трупы.

Топайде, приложив фотоаппарат к глазу, щелкал и щелкал.

Эти посадки должны были скрыть следы от уничтоженных печей. Только одна печь, стоявшая почти у самой землянки, не была уничтожена. Эта печь предназначалась для тех, кто остался в живых.

Однажды днем согнали к этой печи всех без исключения узников. Чувствовалось, что фашисты почему-то очень торопятся. Нетрудно было догадаться: их подгоняет быстрое приближение фронта.

Для побега не все еще было готово, а печь для себя уже начали готовить. Поправляли гранитные опоры, привезенные с соседнего кладбища, перестилали куски листового железа, укрепляли рельсы-колосники. А затем сверху будут укладывать (очевидно, уже сами гестаповцы) их самих — живые трупы.

— Шнель! — орали надзиратели и били палками. — Быстро!

Возможно, к вечеру их заставят закончить сооружение печи. Значит, намереваются уничтожить или завтра утром (это было бы еще ничего: все же можно попытаться уйти), или сегодня, сразу после вечерней проверки, — тогда верная смерть.

А фронтовой гул так хорошо уже слышен. Узники тайком передавали друг другу, что наши вроде бы уже у самого Днепра, форсировали его севернее Новых Петровец, и фашисты повсюду драпают без оглядки.

Федор сказал:

— Нервы в кулак! Сегодня печь не должна быть закончена. Делать и… и не делать.

Следовало тянуть время, но так, чтобы охрана не заметила. И Микола носил дрова, едва передвигая ноги. Будто бы из последних сил. Липкие сосновые бревна запахом живицы так напоминали Ирпенский лес. Медленно тащил дрова — сухие, добротные; должно быть, сам Топайде постарался. Хотелось, как и в любой другой день, чтобы поскорее наступил долгожданный вечер, приносящий черпак теплых помоев и ломтик эрзац-хлеба, а главное — чтобы поскорее наступила ночь, которая решит: жизнь или смерть.

И в то же время хотелось, чтобы этот день, серый, тревожный, каким бы он ни был, тянулся подольше, этот холодный и хмурый осенний день. Ведь вполне возможно, что это  п о с л е д н и й  день в его короткой, слишком короткой жизни.

Звеня кандалами, носил он дрова, укладывал полено к полену. Не поднимал глаз, не озирался вокруг, молчаливый и мрачный. Но когда с высоты вдруг донеслось извечно печальное курлыканье, вздрогнул.

Журавли…

Задрал голову и, прищурившись, увидел знакомый клин. Как скорбные слезинки, роняли журавли свое тихое прощальное «курлы-курлы».

Прощаются! С опустошенной врагом землей и с ним, простым украинским парнем, который сейчас искренно завидовал свободным птицам. Прощаются не на зиму, как всегда, а навеки…

Курлы-курлы…

А может быть, это и не прощанье, а зов к жизни?! Надо выжить, надо жить!..

Микола скорее ощутил, чем заметил позади себя зловещую тень конвойного. Торопливо нагнулся, поднял горбыль, потащил его к печи. И снова принялся укладывать дрова: полено к полену, ряд в ряд. Суховатый стук. Словно доски к собственному гробу.

Неожиданно стемнело. Здесь, в яре, всегда смеркалось внезапно и раньше, чем наверху. День угас сразу. Охрана засуетилась. Громче зазвучали окрики, чаще посыпались удары, бесновались, захлебываясь от злобы, собаки, давились на туго натянутых поводках, танцуя на задних лапах.

И, хотя последняя печь не была завершена, узников согнали в колонну по пять человек — как всегда. Внимательно пересчитали, скомандовали трогаться и вдруг… приказали петь.

Смертники молчали. Топайде повысил голос:

— Затягивайль песня!

Узники, позвякивая кандалами, брели молча, тяжело дыша. Топайде велел остановить колонну. Предупредил:

— Петь! Или трупы станут трупами! Бистро! — и положил руку в черной перчатке на тяжелую, оттягивающую пояс кобуру.

Может, именно на это и рассчитывали гестаповцы: хорошо знали психику «упрямых славян». Не захотят — не запоют. Погибнут, но не подчинятся. Вот тогда можно и начать массовое побоище. Не просто уничтожить, а вроде бы за что-то покарать. Так интереснее и даже «пристойнее».

Подумав об этом, Микола заколебался: не затянуть ли первому какую-нибудь песню, чтобы не поплатиться главным, предупреждал же Федор: «В серьезных делах не будьте детьми…»

Но вдруг в конце колонны послышался негромкий голос:

Рос-пря-гай-те, хло-о-пці, ко-ней…

Микола узнал голос Федора и сразу подхватил:

Та й ля-гай-те спо-о-чивать…

Колонна двинулась дальше, продолжая петь, но пение это напоминало больше причитание над покойником.

Рядом с землянкой стояла цистерна с водой — позволили пить, даже умыться. Удивительно!

Пошел мелкий дождь.

Ужин не стали раздавать во дворе. Сначала загнали всех в землянку, а потом бригадиры внесли туда бидон с вареной картошкой.

— Жрите, жрите! — многозначительно улыбнулся надзиратель, запирая ворота на замок. — Завтра — на новое место!

Все они, как и их начальник, любили изуверские остроты.

На новое место!.. То есть на тот ряд сосновых бревен, которые сегодня сами укладывали они так медленно и долго на днище последней печи — не на тысячи, а всего на триста пятьдесят единиц. Чтобы было им там просторнее, чем в землянке. На этих дровах, что так приятно пахли живицей, родным Ирпенским лесом.

Подтвердил это и закарпатец Яков, хорошо понимавший немецкий: слышал, как Топайде шутя приказал старшему надзирателю: сегодня еще постерегите, а то завтра уже некого будет. Пускай поедят как следует и спят, ни о чем не догадываясь. Уничтожать всегда проще, если жертва ни о чем не догадывается. В этом у них уже был опыт. В сорок первом ведь тоже гнали сюда людей под предлогом переезда на новое место. Ровно два года назад. Даже странно: в этот же день, д в а д ц а т ь  д е в я т о г о  сентября. Бывают же такие невероятные совпадения!

И в душегубки вталкивали, будто бы везли на допрос. В газовые камеры загоняли, вроде бы в баню отправляли. Для большей убедительности даже по кусочку эрзац-мыла выдавали. Так удобнее и надежнее. Вымойте грязные руки, напейтесь воды, нажритесь картошки в мундире и спите, не думая о том, что утром вас расстреляют, а потом сожгут и пепел развеют по склонам оврага.

На этот раз Топайде не уехал вечером в город, где возле Бессарабского рынка находилась его прекрасно обставленная квартира. Остался ночевать здесь, в своей комнате на втором этаже лагерной комендатуры. Ничего, можно и здесь, зато завтра на рассвете сам поставит точку над осточертевшим даже ему Бабьим яром. И сразу доложит рейхсфюреру: ни одного свидетеля — ни живого, ни мертвого. И никаких следов!

Остался, хотя и не любил здесь ночевать: к вечеру смрад был особенно удушлив. Приехав сюда, в первую ночь так и не смог заснуть. Подошел тогда к окну: «Какая вонь!» — и плотно закрыл раму. Но смрад в комнате от этого не убавился, даже казалось, будто стал гуще, словно проникал сквозь стекло, сквозь кирпичные стены. Ужасный запах горелого человеческого мяса и паленых волос. Днем немного привыкал к этому, считая, что иначе нельзя: переносить тошнотворный трупный запах принуждают его служебные обязанности, которыми он, эсэсовский офицер, пренебречь не мог. Но по ночам…

А сегодня он должен был остаться.

Молча стоял у плотно закрытого окна, больше всего злясь на дождь, все настойчивее стучавший в стекла окна. Все против них в этой ненавистной стране, даже погода. Русские морозы помешали доблестным войскам фюрера. А сейчас вот — дождь. Намокнут дрова, будут гореть дольше, чем предполагалось, и финал его миссии затянется.

Внизу, в караульном помещении, кто-то упрямо мучил губную гармошку — бездарно гундосил, и как бы в тон противно завывали намокшие под дождем собаки. За окном со старой березы грустно осыпалась пожелтевшая листва.

Топайде ничего не видел и не слышал: сосредоточенно, уставившись в темные стекла, откусывал заусенцы вокруг ногтей.

«В конце концов, я только летчик, который сбрасывает бомбы на многолюдный город. Да, я — пилот, которому нет никакого дела до количества жертв и виноваты ли они. Я только по приказу сбрасываю бомбы…»

Как бы оправдывался он перед совестью, которая не то чтобы проснулась в его душе, а так… шевельнулась.

14

Напились воды и как будто поели, однако не спалось. Пожалуй, впервые узники, поужинав и устало свалившись на пол, не погрузились в тревожный сон, а… ждали. Чутко прислушивались к тому, что доносилось снаружи, сквозь решетки дверей, к тому, что жаждали с минуты на минуту услышать, чего ждали, как сигнала к спасению…

А снаружи шел дождь и ветер крепчал — и холодно стало в землянке.

Казалось Миколе, что время стоит на месте. Но ведь меняются часовые. Вот луч фонарика скользнул по входу, осветил замок, придирчиво ощупывая его, и лишь потом метнулся прочь, на дорожку. Часовой зашагал вдоль землянки: туда — обратно, туда — обратно…

И снова ползут длинные, как вечность, минуты. А может, и час прошел уже? Сколько же еще ждать, бороться с невыносимой тревогой ожидания? Нервы натянуты до предела, а в сознании, где-то на втором плане, вдруг возникло до мельчайших подробностей: как глухо в конце огорода упало с яблони яблоко, подточенное червяком, как скрипел ворот колодца, и вспыхнула затаенная радость за партизан — успели забрать приготовленное для них, и первый допрос…

И наконец — тихий голос Федора:

— Пора!

Землянка ожила. Прокатился по ней приглушенный звон. И утих.

— Будите всех, — приказал Федор, хотя и чувствовал, что уже никто не спит. — Осторожно освободиться от кандалов, вооружиться, кто чем может, и ждать команды!

Достали из потайных укрытий найденные инструменты. Несколько ножниц, ножи, стамеску. Микола достал ножницы, которые принес сюда первыми, портновские, с широкими лезвиями. Хотел сначала расковать Федора — ему как назло перебили сегодня палкой правую руку за то, что слишком тянул время. Заметили-таки. Сам он теперь не мог высвободиться, и Микола нагнулся к его ногам. Но Гордей, почему-то оказавшийся рядом, ухватил Миколу за руку, и Федор сказал:

— Помоги ему…

Но Микола молча начал освобождать от кандалов Федора. Нелегко было разогнуть металлический хомутик, склепанный немцем-кузнецом за один миг, но справиться было можно. Главное — сделать на стыке хотя бы маленькую щель. Делать-то приходится на ощупь, железо соскальзывает, и цепи гремят.

Со своим хомутиком возился значительно дольше. И устал: правая рука дрожала от напряжения, и неудобно было орудовать, согнувшись в три погибели. Тяжело дыша, растирал онемевшие пальцы рук. Наконец освободился. Пошевелил затекшими ступнями. Знал, кандалы уже отброшены, однако продолжало казаться, будто он все еще закован. Легко двигая ступнями, он радостно сгибал и разгибал ноги — цепи больше не звякали, и именно это окончательно убеждало: он свободен, свободен от кандалов.

А тем временем кто-то выхватил ножницы из его рук, и он слышал, как возились рядом, крякали узники, круто ругались, желая побыстрей разогнуть проклятый хомутик; люди со злостью дергали цепи, и бряцанье становилось громче и громче.

Федор, до боли закусив губу, чувствовал: начинается то, чего он больше всего боялся — паника! Любое, тщательнейшим образом подготовленное дело она способна свести на нет. Он попытался негромко напомнить об опасности, о дисциплине, но его уже не слышали. На дверях еще чернел замок, и раздавались размеренные шаги часового вдоль землянки, но те, кто уже высвободил ноги для побега, пробирались поближе к выходу, — вот и стало другим казаться, что они могут не успеть расковать себя: ведь инструмента так мало. Во тьме нападали, чтобы отнять ножницы, даже на тех, кто их уже передал соседу; стонали и ворчали, ругались и ссорились. В землянке неудержимо нарастал подозрительный шум.

— Вас ист дас? — ворвался внезапно угрожающий окрик. — Староста, что там такое?

Федор еще с вечера предусмотрительно приказал закарпатцу Якову остаться у дверей и внимательно прислушиваться. Все важное из немецких разговоров передавать немедленно, а также, если возникнет необходимость, — объясниться с охраной.

— Да это хлопцы из-за картошки дерутся… — попробовал успокоить часового Яков, а у самого от волнения горло перехватило спазмами. — Бидон не выскребли, вот и началась свалка.

Часовой поверил: разве не дрались вчера эти ненасытные трупы даже из-за невымытого бидона, за вонючую гущу на дне. Расхохотался: ну и ну, утром им всем капут, а они дерутся за картофельные объедки.

И зашагал прочь.

Когда шаги часового отдалились, узники снова принялись за кандалы, но теперь осторожней. Окрик и луч фонарика остудили горячие головы, как ледяной душ.

Федор посоветовал:

— Работайте, прикусив языки…

Теперь его сразу послушали.

И хотя цепи продолжали позвякивать, это было не страшно: ведь такой перезвон всегда доносился из землянки, даже когда все спали, и часовые привыкли к этому.

А когда от цепей освободились все, в землянке прекратилось постоянное позвякивание — и сразу стало необычно, жутко, пожалуй, страшнее, чем в момент паники, когда кандалы звенели слишком громко. Хоть бери цепи в руки и побрякивай ими нарочно, для маскировки, чтобы отвести возможное подозрение из-за чрезмерной тишины.

Хорошо еще, что не утихает дождь. Хлещет и хлещет монотонно, скрадывая звуки. Часовой отошел в противоположный угол площадки. Именно в такой момент нужно будет открывать замок. Изнутри, сквозь решетку. Пожалуй, с вышки, которая метрах в двадцати пяти отсюда, не заметят костлявой и черной руки, которая протянется к замку. Да и туман как раз, дождь, темнота. Отсюда, правда, заметно, что часовой на вышке стоит к землянке боком, чтобы ветер не бил в лицо. Видно даже, как он слегка покачивается: наверно, притопывает замерзшими ногами.

Тем временем шаги часового опять приближаются. Скользнул по замку яркий луч фонарика, и шаги стали удаляться. И в тот же миг сквозь решетку просунулась рука. Но ключ предательски дрожит в непослушных пальцах, никак не может попасть в отверстие. И чертовски неудобно к тому же! Владимир мысленно уговаривает себя: «Спокойно, спокойно…» А еще бахвалился, что не было раньше замка, который не смог бы открыть.

Федор, заметив его состояние, подбадривает:

— Володя, не робей! Давай, Володя, смелее! Жми!

А позади, застыв напряженно, ждут сотни узников. Ключ от их жизни в Володиной руке.

Бородка ключа нырнула наконец в глубокое отверстие, Владимир почувствовал, ключ дошел до конца, и осторожно, как только мог сейчас, начал поворачивать его, слегка покачивая, как и во время примерки, всего себя вкладывая в движение ключа. О, поддается, поворачивается. Еще немного, еще.

В землянке такая тишина, будто и нет никого: Тишина позади, тишина в самом себе, словно и сердце замерло. И вдруг резкий металлический щелчок дерзко нарушает ночную тишину. Рука инстинктивно успевает выдернуть ключ. А часовой уже спешит — торопливые шаги переходят в бег. Вот его фонарик освещает решетку двери, шарит по ней, освещает замок. Если часовой заметит что-нибудь подозрительное, тогда тревога. Случалось такое — пронзительно зальется трелью свисток, отзовутся злобным лаем неусыпные собаки, взлетят в черное небо ослепительные ракеты, и станет светло-светло, светлее, чем днем. Начнется пальба, поднимется шум. Потом все стихнет точно так же внезапно, как и началось.

Случалось такое: то ли и вправду узник пытался бежать, то ли кто-то случайно оказался в мертвой зоне, возле лагерной ограды, то ли подобное привиделось часовому…

А луч фонарика все еще ощупывает кулачище замка, толстую подкову дужки, приваренные скобы.

Но Владимир, кажется, родился в рубашке.

Замок, наверно, старый, давно не смазывался, проржавел на дождях, и толстая дужка, отомкнувшись, не выскользнула из паза, а осталась на месте.

Часовой отошел на несколько шагов, резко остановился. Еще раз стрельнул лучом на массивную дужку. На месте. Потопал дальше, как и раньше — вдоль ворот, вдоль землянки, и снова назад. Злился на дождь и ругал все на свете — скользкую глинистую дорожку, этих ненормальных узников, которых даже закованных приходилось караулить. Осточертело все!

Скорей бы приходила смена, чтоб можно было наконец укрыться в караульном помещении и согреться, уснуть.

После ослепительного мигания фонарного луча тьма в землянке еще больше сгустилась, и казалось, времени после нестерпимо тревожных минут прошло очень много. А времени-то в обрез. Пока начнет светать, нужно не только вырваться из землянки, но и оказаться как можно дальше от лагеря, по яру добраться до днепровского луга, до леса. Да, медлить нельзя.

Вот шепотом передали: становиться в ряды по четыре, на ширину выхода. Если ринуться разом, возникнет давка, затор, и пулемет изрешетит всех еще в горловине выхода, на ступенях. Только по четверо! Чтобы двигаться без малейших задержек. В первые ряды — самых сильных, смелых, чтобы могли одним натиском распахнуть настежь тяжелые ворота и броситься вперед: на часового, к вышке, под пулемет…

— Микола, ты всегда в колонне первый, — послышался голос Федора. — Становись и здесь впереди. Будешь выводить колонну. Как условились… — Старался говорить спокойно, но волнение скрыть не удалось, и все, кто слышал его, понимали, что иначе сейчас невозможно.

Снова приближается часовой. Еще несколько минут нестерпимого ожидания. Только бы выдержали нервы. Луч на решетку, на дужку, на замок. Только бы не вздумал часовой проверить рукой, подергать. Нет. Уходит.

И вот…

— Товарищи! — услышали узники тихое взволнованное слово, и каждый невольно вздрогнул: так непривычно прозвучало здесь, в подземелье яра смерти, это прежде обычное слово, с которым давно к ним не обращались. Не узники, не смертники, не единицы, не трупы, а  т о в а р и щ и! — Наступила решающая минута. Не всем нам вырваться на волю. Но часть из нас обязательно вырвется! Сто, десять, два… один! Хотя бы один! Пусть расскажет людям обо всем, что видел здесь, о нас с вами, об этом побеге. Пусть узнает мир о борьбе советских людей! Мы сделали все, что могли. Вперед, товарищи! — закончил Федор тем же словом, которым и начал: оно ведь всегда делало людей людьми, единомышленниками, борцами, и сейчас невозможно было отыскать слово более подходящее и нужное всем.

Шаги часового почти затихли. Вперед!

Владимир вновь просунул руку сквозь мокрую холодную решетку. Плотно ухватился на замок и изо всех сил рванул книзу, может, сильнее, чем было нужно. Дужка от этого рывка выскользнула из проушин, и замок, как подточенное червем яблоко, бухнулся на землю. Как тогда, в незабываемое для Миколы мертвое утро.

Первая четверка отчаянно навалилась на ворота, и решетчатые створки с пронзительным скрежетом — кажется, никогда так не скрипели! — широко распахнулись.

15

Когда Микола выбежал из землянки, он успел заметить, что часовой у пулемета на вышке, пряча от ветра лицо, все еще стоял боком к распахнутой двери. И, как это ни странно, пока, наверно, не замечал того, что происходило совсем рядом с ним.

— Под пулемет! — негромко произнес Микола.

Скорее под вышку, в мертвую зону, где пулемет не сможет поразить их! А затем в яр, в глубину, в черноту провала. И дальше, дальше… Только бы успеть проскочить полосу обстрела.

Он бежит и слышит за спиной тяжелое дыхание товарищей по несчастью. И не видит, как ночными призраками улетучиваются из землянки смертники. А увидел бы, наверно, показалось бы, что ожили расстрелянные в Бабьем яре и вот, присоединившись к живым, бегут, спотыкаясь и падая, и мчатся прямо на пулемет. Словно хотят доказать кому-то, что они бестелесны; что пули их не берут и свинцовый дождь не способен их остановить.

Федор был прав — несколько первых минут будут решающими. Пока не опомнится охрана. Пока молчит пулемет…

Но вот уже всполошились собаки. Накинулись на беглецов, впиваясь клыками в тощие, высохшие тела. Но лавина движущихся скелетов так густа и неудержима, что мигом сминает ошалевших овчарок, растаптывает их и устремляется дальше, растекаясь во все стороны.

Туман, темень, дождь. Трудно что-нибудь понять. Часовые тоже оказались в этом неудержимом потоке.

Вот и пулеметная вышка. И тут ослепительно-красная ракета тревоги взвилась в темное небо, шипя, как длиннохвостая змея. Вслед за ней вторая, третья — это уже белые, осветительные, — повисли в низких, набухших дождем облаках, и стало светло, как при полной луне…

Пулемет, словно проснувшись (часовой на вышке, наверно, и в самом деле дремал), растерянно застучал, и в ответ ему покатилась по всему яру, как стоголосое эхо, беспорядочная пальба.

А по всему яру в зловещем свете ракет все бежали и бежали белые призраки, согбенные скелеты и падали, падали, падали в черную пропасть. Выстрелы слились в один сплошной гул — отозвались пулеметы, расставленные на отрогах яра. А белые призраки все бежали и таяли во мраке ночи. И невозможно было понять: все ли они падают мертвыми или кому-то из них удается остаться в живых.

Беглецы не обращали внимания ни на стрельбу, ни на ракеты, а бежали, падали, карабкались, скатывались вниз, снова поднимались или оставались в яре навсегда.

Пулемет на вышке захлебывался от ярости. Хотя никто уже не показывался из черного подземелья, часовой остервенело хлестал очередями по неподвижным решеткам дверей, по онемевшему темному выходу, по заваленным трупами ступеням землянки.

Топайде в исступлении выбежал на крыльцо комендатуры. Что случилось? Как могли трупы отпереть ворота? Как сбросили с ног цепи? Он ведь хорошо видел — смертники бежали без кандалов. Куда девался часовой, стоявший у входа? Неужели снова предал кто-то из своих, помог узникам, чтобы сохранить собственную шкуру! Продажные души!

Но ведь ни один из смертников не должен уйти! Это приказ самого рейхсфюрера.

Топайде всего передернуло. Он сорвался с места и помчался по двору. Доннерветтер! Как объяснить все это Берлину? Там не привыкли к подобным донесениям.

— Да не палите вы в небо! — прорвало его наконец. — Кретины! Скорее мотоциклы! Шнель! Бегом! — орал он, захлебываясь от бешенства, на растерявшуюся охрану. — Перекрыть все дороги! И по следам — с овчарками. Что? — кричал истерично, будто ему посмели возражать. — Всех выловить, до одного! И уничтожить. Никто не должен уйти!

Но чем дальше, тем больше убеждался Топайде, что всех задержать уже не удастся. Кто-то наверняка уйдет, и не один! И он выкрикивал новые и новые команды, сам толком не соображая, что делает.

Застрекотали моторы, и по дорогам, по извилистым тропинкам помчались вооруженные пулеметами мотоциклисты.

Топайде прислушивался, нервно шагая по двору. Вдруг послышался стон. Что?! Есть еще кто-то живой? И гестаповец, расстегивая на ходу кобуру, принялся отыскивать недобитых. Прыгая через трупы, споткнулся и перепачкался в крови.

Натыкаясь на человека, корчащегося от ран, Топайде злорадно ухмылялся тонкими губами и сосредоточенно целился в глаз. И лишь убедившись, что на плацу остались одни только трупы, немного успокоился и ушел.

Вспомнился расстрелянный им офицер, начальник караула, за то, что всего-навсего один узник совершил побег, а теперь бежало много, и ответ за это придется держать ему, Топайде. Собственно, бежали все. Одновременно, организованно. Значит, приказ Гиммлера не выполнен.

Не выполнен! Значит, и его, «инженера по расстрелам», расстреляют теперь без малейшего колебания.

Топайде вошел в свою комнату. Снял фуражку с высокой тульей, где над блестящим выгнутым козырьком белел череп с перекрещенными костями. Положил вверх дном на столике у двери. Стянул с онемевших рук мягкие замшевые перчатки: как ни торопился по тревоге, а надеть их не забыл. Не глядя бросил в перевернутую фуражку. Провел по лысеющей голове длинной ладонью, показавшейся сейчас особенно холодной и липкой. Пытаясь прийти в себя, сделал усилие, чтобы припомнить что-то исключительно важное.

И, вероятно, вспомнил: резко вернулся к двери, запер ее, оставив ключ в замке, чтобы не сразу смогли открыть…

Снял мундир с орденской ленточкой в петлице и железным крестом на груди! Аккуратно повесил на спинку стула. Взял со стола рыжую бархотку и, ставя поочередно ноги на стул, до блеска начистил перепачканные сапоги. Снова надел мундир, выпрямился, застегнулся на все пуговицы..

Подошел к окну, сорвал с него маскировочную бумагу.

Уставился остекленевшим взглядом в мрачную ночь за окном. В небо хвостатыми кометами продолжали взлетать осветительные ракеты, маяча в ночном тумане мутными пятнами света и неумолимо напоминая о том, что произошло. Издалека, из глубины яра, слышалась беспорядочная стрельба.

Топайде машинально потянулся к кобуре — она была еще не застегнута после расстрела раненых. Рывком выдернул пистолет и последний раз в своей жизни выстрелил в глаз. Самому себе.

16

На дне яра Микола наткнулся на Гордея: в предрассветном сумраке узнал его узкую сутулую спину. И теперь они бежали вместе.

Бежали, вроде бы напрягая все силы, а получалось не очень-то быстро. То ли ноги, привыкнув к кандалам, не могли теперь шагать широко, размашисто, а семенили, спотыкались; то ли слишком скользили и время от времени увязали в размякшей под дождем глине. И все-таки бежали вперед, и ракеты взвивались уже далеко позади, озаряя мертвенно-бледным светом не землю под ногами, а низкое небо под тучами. И пулеметная трескотня притихла — или не слышна была здесь, или незачем больше было стрелять.

Бежали — и мокрая глина чавкала под ногами, а ветки, как розги, больно хлестали их по лицу и рукам, кромсали и без того изодранные грязные рубахи. Валявшиеся на земле сучья впивались в пятки, острые камни рассекали ступни, но смертники бежали от смерти, не имея времени ни выбирать тропинки, ни обращать внимания на боль.

В какой-то момент Гордей начал отставать, и Микола, замедляя бег, дожидался его, но в конце концов, сам едва переводя дыхание, тихо попросил:

— Не отставай! Прошу тебя. Пока не рассвело, нужно обязательно вырваться из яра.

Вот впереди глухо забурлил поток. Скорей в воду. Это даже хорошо: собаки, если примчится сюда погоня, потеряют след. Под ногами забурлило, запрыгало — ручей, щедро напоенный ночным дождем, клокотал и пенился.

Вода! Так много воды!..

Миколе страшно захотелось напиться, вволю напиться не вонючей и теплой воды из цистерны, а прохладной, свежей, прямо из ручья. Наклонился уже, но вспомнил: вода эта тоже оттуда, где так много трупов, давнишних, полуистлевших, и сегодняшних. Пить сразу расхотелось. Плеснул немного воды в лицо, на голову, хотя и промок под дождем насквозь.

Слышал, как позади хлебал воду Гордей — из пригоршни, жадно.

Побежали дальше. Овраг кончился, и пошли невысокие холмы. Микола увидел на другой стороне ручья крутой подъем, а немного подальше — первый жилой двор. Забор, дощатая калитка, железная крыша. А метрах в ста невысокий деревянный мостик, проселочная дорога. Близость дороги пугала, и Микола пошел к другому берегу вброд. Воды в ручье было по колено, а дно так и засасывало ногу. Еле хватало сил идти дальше. Но как можно было остановиться: уйти из-под пуль и снова попасть в лапы палачей?..

Наконец выбрались на берег. Вот и калитка. Войти? Постучать? А что, если и здесь фашисты? Но надо же куда-то спрятаться.

Осторожно нажал на щеколду и, как у себя дома, — калитку чуть приподнял и резко толкнул вперед. Вошел во двор. Гордей за ним. И тут же на дороге затарахтел мотоцикл. Гестаповцы из лагеря! Мотоцикл пролетел по шаткому настилу моста через поток и остановился. Солдаты спрыгнули на землю, развернули пулемет в коляске на широкую котловину яра — туда, где всего несколько минут назад брели по воде беглые смертники. Если б они пошли к мостику, вот тут-то и нарвались бы на мотоциклистов. Вот и не торопись, вот и прислушивайся к надрывному стуку сердца, к боли изувеченных цепями ног.

Бежать, только бежать. Дальше и дальше. Невзирая на усталость, ни на что, пока не упадешь. Тогда будь что будет. Но пока слушаются, бредут ноги — беги. Пригнувшись, бросились от калитки в глубь двора и только теперь заметили, что и в этом дворе, который на какое-то мгновенье показался спасительным, тоже фашисты. Возле дома, сломав развесистый куст сирени, стояла огромная крытая машина. Значит, здесь на постое солдаты.

Нужно поскорей убираться отсюда, бежать, пока не поздно. Неслышно, как тени, выскользнули по огороду со двора и снова оказались на краю обрыва.

Впереди увидели железнодорожную насыпь. Еще из Бабьего яра, когда бывали на плацу, видели иногда эту насыпь с высокими сводами моста над Куреневским шляхом. Железнодорожная колея шла от Днепра к Святошину. Значит, если бежать вдоль колеи, можно добраться до Святошинского бора или, перебравшись через насыпь, выйти к Пуща-Водицкому лесу, который немного ближе.

Сейчас для них было единственное спасение — пока не рассвело совсем, добежать до леса. Там легче спрятаться, да и преследователи, остерегаясь партизан, не станут углубляться в чащу. В лесу можно отдохнуть, а потом уйти в партизанские места и разыскать там какой-нибудь отряд.

Через колею нужно перебраться сейчас, пока есть силы. Ведь эта высокая насыпь как бы сразу отгородит их от Бабьего яра, от погони.

Приблизились к насыпи, залегли, притаившись в канаве. Железную дорогу фашисты ревностно охраняли всегда, а теперь, когда фронт приблизился к Днепру и оживились партизаны, — и подавно. Деревья и кустарники вдоль насыпи были вырублены. Нужно повнимательней присмотреться, перелезать осторожно, чтобы не нарваться на патруль.

— Пошли, — шепнул Микола, прислушавшись, и пополз первым. Вот и крутой склон насыпи. Но как осторожно они ни карабкались, из-под ног с шорохом осыпался жесткий гравий, и казалось, на сколько удавалось проползти вверх, на столько же съезжал назад.

Ползли упрямо, обдирая о щебень локти и колени. Наконец блеснули рельсы. Микола ухватился за холодный металл, напрягся, подтянулся на дрожащих от усталости руках, лег на густо просмоленные шпалы. Протянул руку и помог выбраться Гордею.

— Я не могу больше, — Гордей, тяжело дыша, лег рядом.

— Тс-с!.. — и, не выпуская его руки, Микола пополз через рельсы. На противоположном краю насыпи, почувствовав, что Гордей не очень-то держится за него, он оставил его и покатился вниз. Слышал, как осыпаются камешки. Казалось, что от движений Гордея они шуршали громче.

Внизу огляделись. По эту сторону насыпи не было ни хат, ни огородов. До самой кромки далекого леса тянулись поросшие низким кустарником и бурьяном песчаные пустыри. Скорее спрятаться в кустах, передохнуть.. Хотя бы самую малость.

— Не отставать, — снова напомнил Микола Гордею и, пригнувшись, побежал.

Чтобы легче бежалось, а вернее, чтобы просто-напросто убедиться, что он все же движется вперед, Микола начал считать шаги. Десять… двадцать… пятьдесят… Но позади почему-то не слышно частого с присвистом дыхания. Оглянулся. Гордея не видно. Надо же: до сих пор лежит в канаве под насыпью! Но ведь патрули могут заметить его…

Микола остановился, стал делать Гордею знаки: вставай, мол, иначе плохо будет! Гордей поднялся и, пошатываясь, шагнул раз, второй. Только бы не упал, только бы выдержал. До леса еще километра три…

Гордей приближался медленно, повесив голову. Поравнявшись с Миколой, даже не взглянул на него, молча подошел к кусту, под которым сидел Микола, и упал на землю.

— Давай понесу тебя, — сказал Микола, хотя вовсе не был уверен, что сможет поднять Гордея.

— Н-нет, — пробормотал Гордей. — Ты не сможешь…

Он был прав. Микола сам с трудом держался на искалеченных ногах. Его вела вперед только мысль о том, что остановиться — это значит отдать себя на растерзание немецким овчаркам.

— Я не пойду дальше, — неожиданно заявил Гордей. — Нет больше сил… Ты иди, а я не могу…

— Я понесу тебя! — повторил упрямо Микола, хотя знал, что сделать этого не сможет.

Тогда Гордей слабым голосом произнес, что можно попробовать двигаться дальше на каком-нибудь товарном поезде. Дорога в гору, эшелоны ползут медленно, вот здесь они и уцепятся за платформу, взберутся на нее и доедут хотя бы до Василькова.

Микола посмотрел Гордею в глаза и теперь уже убедился, что Гордею очень хочется, чтобы он, Микола, не согласился, хочется, чтобы оставил его одного. Видимо, угнетало Гордея постоянное напоминание о прошлом, а еще больше пугало, очевидно, само возвращение к своим, к партизанам. Скорей всего именно поэтому и отставал он все время, жаловался на усталость и наконец придумал эту несусветную чепуху с поездом.

— Что ж, — глухо ответил Микола. — Жди эшелона… — И добавил с ироническим осуждением: — Может быть, для тебя подадут специальный вагон…

— Я догоню тебя… отдохну немного и догоню… — словно сразу забыв о поезде, обрадовался Гордей.

— Хорошо. Я буду ждать. В противотанковом рву. Помнишь? — Оба знали этот ров, потому что еще в первые дни войны привозили сюда людей из пригородных сел рыть окопы.

— Ей-богу, догоню! И оттуда вместе пойдем.

Микола двинулся дальше. Оглянулся. Гордей лежал под кустом. Может быть, все-таки вернуться, заставить Гордея встать и идти дальше? Но ноги Миколы не восприняли этой команды мозга, а самовольно ускорили шаг, хотя и спотыкались, и подкашивались. Чтобы не замечать усталости, Микола заставил себя бежать. Но что это был за бег! Медленнее, чем ходьба. Но сознание, что он не идет, а бежит, приносило облегчение.

Спасительная зубчатая полоса леса становилась все ближе и ближе. Но и рассвет тоже приближался. А от него нельзя было ждать ничего хорошего. Воздух становился прозрачнее, и серая предрассветная мгла, как бы превращаясь в белесый туман, постепенно оседала в низинах. После вечерней слякоти и ночного дождя утро, наверно, будет солнечным. Но для Миколы это солнце сейчас страшнее мрака…

Но вот замелькали березки, а за ними появились темные стволы сосен и дубов. А вот и песчаный вал вдоль опушки — бруствер противотанкового рва. Фашистских солдат как будто нет поблизости. Можно где-то спрятаться и подождать Гордея. Микола упал на мокрый песок. Отдохнув несколько минут, выполз на верхнюю кромку бруствера и, уже сползая вниз, заметил: на дне кто-то есть. Кто-то, притаившись, сидит в углублении, словно ожидая именно его. Неужели засада? Да нет же! Артем, земляк из Василькова. Артем обрадовался встрече:

— Ты один?

— Нет… с Гордеем.

— Где же он?

— Там. У железной дороги… Подождем немного… Он отдыхает, — объяснил Микола.

— Ну что ж, подождем, — согласился Артем.

Из-за железнодорожной насыпи выглянул ярко-розовый краешек солнца. На его фоне Микола заметил, как по насыпи проплыли черные точки патрулей — не остановились, исчезли. Если бы Гордей до сих пор лежал у колеи, его заметили бы, обстреляли. Значит, там его уже нет. Наверно, дальше пошел один, остался нарочно, чтобы избавиться от Миколы.

— Пора бы ему быть уже здесь.

— А как вы договорились?

— Да так… — Говорить о своих сомнениях и тем более вспоминать о допросе в гестапо сейчас не хотелось. — Он не придет.

Артем пожал плечами:

— Тогда пошли?

Микола колебался: стоит ли рассказывать все о Гордее. Столько пережито вместе, вырвались из преисподней и вдруг… Но еще всякое может случиться. И кто знает, кому суждено выжить — ему или Артему. И Микола коротко рассказал об аресте и допросе, о Ларисе, Гордее.

Артем в раздумье поскреб в затылке:

— Да-а, дело ясное, что дело темное. — И добавил: — Ждем у моря погоды.

— А если придет и нас не застанет?

— Не придет, — уверенно сказал Артем. — Помнишь, Федор как-то говорил о когтях сомнения, угрызениях совести? И если кто подвел друга…

— Ну?

— Вот это и есть «когти». Они и не пустят сюда Гордея.

— А куда пустят?

— Никуда не пустят. Кого мучают угрызения совести, тому не легко. Эх, Федор, Федор…

— Что? — встрепенулся Микола, почуяв недоброе.

— Погиб наш Федор. У самой землянки. Я сам видел.

— Не мог он погибнуть, — еле слышно прошептал Микола. — Такие люди не погибают…

— Такие, как Гордей, выживают чаще, — съязвил Артем.

Помолчали…

— Не придет, — сказал Микола.

Он встал. Ноги гудели. После короткого отдыха стали совсем непокорными, дрожали. Солнце уже отделилось от железнодорожной насыпи и поднималось все выше и выше.

Микола и Артем нырнули в чащу утреннего леса…

17

По мягкой бронзовой толще опавшей листвы, как по мелкой воде, шли они на юго-запад, в направлении села Заславичи. Это Артем убедил Миколу идти туда: в Заславичах, у своих престарелых родителей, жила его жена. Как только Артема арестовали, она оставила семейный очаг и отправилась к родителям. Там, пообещал Артем, их накормят, оденут. Можно будет немного прийти в себя, отдохнуть с дороги, а потом уже двигаться дальше, на поиски отряда.

Артем шагал впереди, а Микола неохотно брел следом, мысленно укоряя себя за то, что согласился идти в Заславичи, а не сразу в партизанский отряд. Оправдывался перед самим собою, как мог, говорил себе: в лесу, мол, всегда вдвоем надежнее, безопаснее, к тому же, расставшись так нескладно с Гордеем, не хотел разлучаться еще и с Артемом. И все-таки был недоволен своим решением.

Думая о жене Артема, вспомнил Ларису, и стало на сердце еще тяжелее.

Остановился, чтобы выломать себе палку — опираться при ходьбе и следы заравнивать. Надломил подходящую, крутил, вертел, а оторвать так и не хватило сил. Побрел дальше, шаря взглядом по земле — не валяется ли где-нибудь в хворосте. Одну попробовал, другую, но обе оказались трухлявыми. Рассыпались, едва только взял в руки. Но вот все-таки нашел. Удобный сучковатый посох — при надобности и в ход пустить можно. Отец, выросший в лесу, говорил: «Не ходи по лесу босой и без палки».

С посохом шагалось легче. То и дело останавливался и, обернувшись, заметал свои и Артема следы опавшими листьями.

Все чаще и чаще слышалась где-то стрельба. А то вдруг совсем рядом громыхнет телега, резанет слух громкое гортанное слово или свист: фашисты боялись леса и подбадривали себя.

В такие минуты Микола и Артем, как по команде, замирали на месте. Ждали, пока все стихнет, и вновь осторожно шли дальше.

Торопились, а лес постепенно наполнялся голосами чужих солдат. Нужно было где-нибудь укрыться, дождаться ночи и в темноте двигаться дальше. Да и отдохнуть пора — ноги отказывались идти.

Поначалу Артем и слышать не хотел об остановке на целый день. Ему казалось, что Микола с ним не считается, хочет навязать что-то сомнительное. Ночью, твердил он, еще легче напороться на патруль. Зная характер Артема, Микола не настаивал, не спорил, а говорил спокойно, с напускным равнодушием: если он, Артем, так считает, пусть дальше идет один. И Артем согласился отдохнуть.

— Где-то здесь есть ручей, — сказал он, указывая на густые заросли лещины в лесном овражке. — Хоть воды вволю напьемся.

Спустились в овражек и сразу отыскали заросший камышом и папоротником ручей. Напились всласть холодной, до ломоты в зубах, воды.

Пошли по воде — на случай погони с собаками. Наконец Микола присмотрел укромное местечко — под кряжистым, плотно сидящим в земле пнем темнела широкая яма — то ли нора какого-то зверя, то ли от неудачного корчевания. Наломали соснового лапника, выстелили им яму, чтоб было помягче и потеплее, улеглись и оставшимися ветвями укрылись, как одеялом. Тесно было, но это не только не мешало, а, наоборот, давало тепло.

Прижались плотнее друг к другу, спина к спине, колени подтянули к подбородку. Уснуть не удавалось: отгоняла сон напряженная обстановка побега, и чувство голода.

Микола спросил:

— А ты верил, что останешься в живых?

— Нет.

— А я знал, что в Бабьем яре не погибну.

— Ты еще и сейчас ничего не знаешь, — возразил Артем.

— А что в Бабьем яре не погибну, знал, — то ли в шутку, то ли всерьез повторил Микола. — Мне цыганка в поезде гадала и говорит: «Ты — везучий. Тебя живого в гроб положат, а ты вырвешься и потом жить будешь долго-долго…» Все хохотали, я смеялся, а вот видишь, запомнил ее слова. Был, можно сказать, в гробу и — вырвался. И теперь буду жить долго.

— Цыганка скажет! — усмехнулся Артем. Потом вздохнул: — Так домой хочется! Жена меня «Артемушкой» звала. Узнает ли теперь?

— По голосу сразу узнает.

— Верно, — согласился Артем, не поняв намека Миколы. — Говорят, голос у человека меньше всего меняется… Кто знает, может быть, ее схватили из-за меня. Или в Германию угнали. Или, того хуже, полицай какой-нибудь прилип.

Микола молчал: ему опять вспомнилась Лариса. Мертвые, остекленевшие глаза, полные нечеловеческого ужаса и небесной синевы.

— Только бы дойти, — продолжал Артем.

А у Миколы перед глазами стояло одно: он несет перед собой на руках холодную, мертвую Ларису, а Топайде фотографирует, и пьяные надзиратели надрываются от хохота.

Артем умолк. А немного погодя снова заговорил, теперь уже еле слышно:

— Это же я… твой Артемушка… Не узнала?.. Открой…

Микола понял: Артем задремал и снится ему родной дом. Вскоре уснул и сам Микола.

Когда проснулся, было уже темно. Нетерпеливо пошевелился, попробовал расправить тяжело набухшие ноги. Встал, сбросил с себя ветки, растолкал товарища. Тот испуганно вскочил, бессмысленно вытаращил глаза — никак не мог сообразить, где он и кто рядом с ним.

— А, это ты, Микола! Надо же! Приснилось, будто только-только вошел в хату тестя, только бросилась жинка навстречу, как вдруг кто-то хвать меня за плечо. Оглянулся — Топайде. Целится из пистолета прямо в глаз… Фу-ты, ну-ты! До каких же пор эта нечисть не будет давать людям спокойно спать?

— Теперь тебе легче идти, — сказал Микола, — ты ведь уже повидался с женой!

Тронулись в путь. Снова пошел дождь, на голову густо сыпались холодные капли, стекали за воротник ледяными змейками.

Артем опять заторопился: то ли хотел показать, как хорошо знает здешние места, то ли — чем ближе подходили к Заславичам, тем больше боялся не попасть домой. Микола едва успевал за ним. Старался не замечать ни дождя, ни мокрых ветвей, больно хлеставших по лицу.

Холод пронизывал насквозь, казалось, кости так замерзли, что стали хрупкими. Они действительно хрустели в суставах. Случайно споткнувшись, Микола упал на колени, а потом, даже опираясь изо всех сил на палку, не мог подняться. Окликнул Артема. Тому показалось, что Микола присел отдохнуть, и он сердито бросил:

— Рано приземляться!

— Я упал и не могу встать, — глухо объяснил Микола.

Артем помог Миколе подняться. Но только они двинулись, как Микола снова упал, с ужасом осознав, что он и в первый раз не споткнулся, просто подкосились ноги, и дальше идти нет сил.

— Так мы не дойдем до Заславичей, — сказал Микола. Артем, молча стоя над ним, что-то прикидывал в уме. — Нужно где-то обогреться, раздобыть хоть какую-нибудь одежонку. Тебя такого жена никак не узнает, а небось испугается.

Это подействовало. Артем пристально смотрел на Миколу — грязного, заросшего, в разорванной нижней рубашке и заскорузлых, лоснящихся от грязи кальсонах, на синие ступни окровавленных ног. И, пожалуй, впервые подумал: значит, и он, Артем, сейчас такой же страшный и нельзя в таком виде появляться перед женой.

И он согласился:

— Ладно… Где-то здесь есть лесной хуторок. До войны я на полуторке привозил сюда со станции кирпич. Шофера колеса кормят.

Хата на поляне появилась внезапно. Артему показалось, будто он даже узнал эту хату.

Собаки не слышно. Артем осторожно проскользнул вдоль, стены к крошечному окошку. Оно не было занавешено. Заглянул. Свет в доме не горел, но на белых стенах покачивались желтоватые блики. Возле печи, нагнувшись, стояла женщина, то ли варила что-то, то ли грела воду для купания ребенка — рядом на полу сидела маленькая девочка. Ее кудрявая головка была хорошо видна на фоне печи, ярко освещенной отблесками огня.

Артем постучал в окно. Тихо-тихо, едва слышно. Но стук этот услышали сразу, будто все время кого-то ждали. Женщина порывисто обернулась, приблизилась к окну, потом зашлепала босыми ногами к двери, звякнула щеколдой.

В этот домик, должно быть, часто наведывались ночные гости, и женщина, казалось, привыкла к этим посещениям и не колеблясь открыла дверь.

— Сюда, сюда! — прошептала она незнакомцам. — Сюда, сыночки…

Она ввела незнакомцев в комнату, внимательно и с сочувствием посмотрела на них, и на глазах ее появились слезы.

Все молчали.

Тишину неожиданно нарушила девчушка, сидевшая на припечке, удобно подогнув под себя тоненькие ножки. Хотя и приходилось ей видеть многих людей, забредавших сюда, но с такими страшными она, пожалуй, встретилась впервые. Девочка испуганно расплакалась. Тогда и ее мать тоже заголосила, как над покойниками:

— Ой, родненькие мои, миленькие мои! Да откуда же вы такие измученные?

— Из яра, мамаша…

Хозяйка вытерла слезы фартуком, успокоила дочурку и сказала:

— Слыхала и я, будто из могил поубегло много трупов. То ли недобитые были, то ли воскресли. И разбежались по лесам. Так теперь немцы с собаками вылавливают их.

— И к вам заглядывали? — всполошился Артем.

— Да нет, бог миловал. У нас если б не свои собаки-полицаи, то ничего б еще.

— А полицаи рыскают?

— Днем. Когда напьются. А по ночам боятся. Вот мы и живем теперь, как совы, ночью. В потемках и готовим, и едим. Чтоб им самим никогда света божьего не видеть!.. Проходите, садитесь.

— Да мы такие, мамаша… Нам не садиться — умыться бы сперва, — сказал Микола.

— А может, и одежка у вас найдется какая… чуть почище нашей, — виновато добавил Артем.

— Найдем, миленькие, найдем, — пообещала хозяйка.

Умывшись и вытираясь шершавым льняным рушником, Артем поинтересовался:

— А где же хозяин? — Артем вспомнил, что он еще до войны был знаком с ним — привозил сюда кирпич.

— Нету моего старика, — снова заплакала женщина. — Повесили… за партизан. Какая-то гадина донесла. А сыночка полицаи схватили и в Германию угнали. Он было утек, уже оттуда, так на́ тебе — поймали. Но он все равно убежит. Он у меня бедовый. Так и сказал — сто раз, говорит, ловить будут, а я убегу. Ждите, мама! Вот мы и ждем с малышкой каждый вечер.

Вскоре хозяйка принесла из кладовки старенькие, латаные-перелатаные штаны, застиранные ситцевые рубашки, донельзя измятую кепку и старую с вытертым мехом ушанку.

— Были бы вы первые… А то сколько народу у нас побывало. Беглые, пленные, партизаны…

— И партизаны? — обрадовался Микола.

Хозяйка словно не расслышала этого вопроса — молча вышла из комнаты.

Переоделись. Вернувшись, женщина связала лагерные лохмотья в тугой узел:

— С собой заберете, где-нибудь в лесу выбросьте. Не дай бог, полицаи найдут у меня чужую мужскую одежду, так и хутор сожгут, и нас с дочкой повесят.

— Заберем, мамаша.

— Это и мой сыночек вот так же где-то мытарится, — опять заплакала хозяйка. — Хоть бы дождаться, хоть бы дождаться!..

Поужинали горячей похлебкой и картошкой в мундире с квашеной капустой. Никогда не казалась такой вкусной эта скромная еда. И сразу неодолимо навалился на беглецов сон. Они еще сидели за столом и машинально жевали и глотали, но уже, не слыша хозяйки, клевали заострившимися, как у покойников, носами, и отяжелевшие их головы клонились все ниже и ниже. Так и уснули прямо у стола, на лавке.

Хозяйка постояла немного над ними, потом подняла свои печальные, исстрадавшиеся глаза и долго шептала молитву, глядя на небольшую с золоченым окладом икону.

18

Незадолго до рассвета хозяйка стала будить гостей. Жаль было их расталкивать: такие они уставшие, изнуренные и спали так сладко, но дольше оставаться в ее доме было опасно: как только станет светло, могут нагрянуть полицаи.

Добрая женщина дала им еды на дорогу: вареной картошки, а вместо хлеба и жира — кусочек жмыха, аппетитно пахнущего растительным маслом. У Миколы слюнки потекли от этого запаха: с детства любил бегать на маслобойню и, как ему казалось, ничего тогда вкуснее не едал, чем краюха ржаного хлеба, политая свежеотжатым, еще теплым маслом и посыпанная крупной солью.

Хозяйка рассказала, как безопаснее пройти к Заславичам, где нужно остерегаться фрицев, а где своих «цуцманов» (так перекроила она на свой лад немецкое слово «шутцман» — «полицейский», имея в виду, что «цуц» — это от «цуцик», то есть «собака»).

Оказалось, что на пути беглецов серьезное препятствие — болотистая пойма реки Ирпень.

Уже совсем рассвело, когда они вышли на опушку, наклонно спускавшуюся к реке. По ту сторону реки было какое-то село, стоявшее на невысоких холмах. В добрые времена в такой ранний час поднимался из низеньких труб сизый дымок. Миколе казалось тогда, будто видит он не село, не хаты, а морскую гавань и пароходы, которые, дымя трубами, вот-вот отправятся в дальнее плаванье. А сейчас притихшие хаты с замершими трубами напоминали могильные холмики на заброшенном кладбище. Позади хат угрюмо высился лес, а над ним розовела утренняя заря. Распогодилось, и видно было далеко и четко, как в бинокль. В такую пору вблизи большого села нечего было и думать пройти по открытой со всех сторон болотистой равнине. Значит, снова придется день отсиживаться в укрытии и только ночью продвигаться вперед.

Артем сосредоточенно осматривался вокруг, что-то прикидывая и припоминая.

— Не вернуться ли нам в лес? — сказал Микола. — Пока стемнеет.

— Да нет… Где-то здесь… — пробормотал Артем.

— Что?

…Издали казалось, что это обыкновенный холмик, но, приблизившись, Микола увидел разрушенный дот — железобетонное укрепление. Тяжеленный бетонный колпак, весивший, наверно, десятки тонн, валялся метрах в двадцати от дота. Засыпанный щебнем и штукатуркой бункер зарос бурьяном и крапивой. Отовсюду пробивалась трава, торчали кустики желтоватого молочая. Понятно было, что дот разрушен давно.

— Это с сорок первого, — сказал Артем. — Когда его строили перед войной, мы возили, сюда цемент и арматуру. Люди тогда удивлялись: зачем здесь, под самым Киевом, этот дот? Ведь врага будем бить на его территории… А вот видишь, пригодился. Здесь и спрячемся.

В бункере было сыро, но довольно удобно.

Вечером, когда стемнело, спустились с холма в долину, осторожно пошли по упругой трясине. Двигаться было нелегко, пока не выбрались на луговой, едва заметный в траве проселок с давними следами колес. Значит, где-то там, впереди, должен быть (или был) хотя бы маленький мостик через реку. А вот и он — дырявый, сбитый из грубых бревен и выстланный хворостом. По противоположному берегу еще немного пройти лугом, мимо песчаного бугра, а там снова лес. Беглецы облегченно вздохнули. Когда совсем стемнело, они, чтобы не блуждать в чаще, выбрались на узкую просеку. Артем, как и раньше, шел впереди. Где-то вблизи полотно железной дороги. Остановились, прислушались. Тихо. Лишь монотонно шелестит дождь: крупные капли скатываются с ветвей на сухую, как жесть, опавшую листву и шуршат, шуршат. Прошли еще немного, настороженно прислушиваясь к каждому шороху.

Прошло еще, пожалуй, не менее часа, когда вдруг почти совсем рядом пронзительно свистнул паровоз. Машинист, сам того не зная, неожиданно помог беглецам. Они приблизились к железной дороге и стали продвигаться вдоль нее, надеясь при случае перемахнуть через насыпь. Паровоз свистнул еще раз, будто уточняя свое местонахождение, и беглецы пошли на сигнал.

Вот кончился старый лес, начался молоденький соснячок. Колючие лапы ветвей местами тесно переплелись, босые ступни жалила прошлогодняя слежавшаяся хвоя. Беглецы, стиснув зубы, упрямо пробивались вперед.

Выбравшись из чащи, тут же заметили перед собой какие-то черные прямоугольники, напоминавшие лагерные штабеля, в которых сжигали трупы. Оказалось — снарядные ящики. Значит, и сами не заметили, как проникли на склад. Вот незадача! Здесь ведь в любую минуту может появиться часовой!

Осторожно, на ощупь стали продвигаться вдоль высокого мокрого штабеля. Здесь, на открытом месте, казалось, что дождь шумит громче, и это почему-то успокаивало. При малейшем шорохе замирали и слушали, слушали. Переждав немного, снова двигались вперед — спинами к мокрым доскам, рука в руке, шаг за шагом. Хорошо еще, что ночь, слякоть, туман, а босые ноги так чутки…

Наткнулись на что-то колючее. Но это не хвоя. Опять колючая проволока! Надо же было вырваться из яра, чтобы снова очутиться за колючкой! Неужели вся земля, весь мир опутаны, обвиты, обкручены теперь колючей проволокой, как железной паутиной, и куда ни повернись, куда ни выйди — всюду и везде эта проклятая ржавая сеть?!

От малейшего прикосновения ограждение гудело, как телеграфные провода на ветру. Оставалось одно — подкоп. Осторожно вырыть под проволокой лаз по-собачьи и потом проползти на ту сторону. Плохо, что после них здесь останется след, и утром, обнаружив его, фашисты бросятся в погоню. Но это будет утром, а сейчас ночь, глухая дождливая тьма, и, пока есть время, нужно успеть вырваться из западни.

Руками, пальцами, ногтями гребли и гребли, упрямо гребли и гребли, слава богу, хоть мокрый, неосыпавшийся песок.

Когда углубление показалось достаточным, Микола поднял нижнюю проволоку, и первым пополз Артем, который так боялся остаться позади, так рвался вперед, что зацепился-таки за острую колючку, и Микола долго не мог высвободить его штанину. Потом Артем, стоя уже на другой стороне, приподнял проволоку, и пролез Микола. Оказавшись за ограждением, они, не поднимаясь на ноги, и дальше поползли, как ужи, по-пластунски.

Та́к вот, ползком и добрались до насыпи, проходившей вдоль заболоченной равнины. Никого и ничего не было слышно, но взбираться на полотно было опасно. Решили дождаться, пока пройдет патруль, и сразу же позади него проскочить насыпь.

Тянулись долгие минуты, но никто не появлялся, и Артем, тихо ворча, много раз нетерпеливо поднимал голову.

Но вот (сперва отдаленно, едва уловимо, а потом — все громче) затопали по шпалам кованные железом сапоги. По насыпи медленно приближались четверо. Впереди один, на некотором расстоянии — двое, и чуть подальше еще один.

Беглецы прижались к земле. Патруль все ближе. Идут размеренно, неторопливо, и так громко топают, что кажется — кованые сапоги шагают не по шпалам, а прямо по головам.

Приблизились, остановились. Если заметили, долго ли прошить автоматной очередью черные пятна под насыпью!

Но в темноте мигнул слабый огонек в печурке ладоней. Солдаты остановились закурить. Обменялись двумя-тремя словами и пошли дальше.

Они удалялись, шагая и размеренно и тяжело. Подождать бы еще немного, пока они совсем исчезнут. Но нетерпеливый Артем уже на насыпи. За ним — и Микола. И в ту же секунду задний солдат, то ли почуяв кого-то за спиной, то ли заметив какие-то тени, промелькнувшие над тускло поблескивающими, во тьме рельсами, резко и требовательно выкрикнул:

— Хальт!

Беглецы бросились от насыпи. Бежали по кочкам, по уходящей из-под ног трясине. Падали, ползли, поднимались и снова падали, не останавливаясь ни на мгновенье. Миколе казалось, что долго еще будет гнаться за ними и преследовать по пятам Бабий яр, будто они все еще не вырвались из него и бегство все еще продолжается, и неизвестно, когда оно кончится.

В небо взвилась осветительная ракета. Мигая вверху, она словно присматривалась к земле. И пули, сердито посвистывая, будто бы гнались за беглецами. Бежать было все труднее и труднее — болото становилось глубже. Из-под ног, тяжело захлопав крыльями, взлетела испуганная утка. Значит, здесь глухое болото, где никто не ходит, раз птица не потревожена. Удастся ли пройти?

На этот раз успокоил Артем. Когда-то, еще до войны, он охотился здесь на диких уток и хорошо знал эти места. Болото проходимо. А по ту сторону его — дубняк, а оттуда — рукой подать до Заславичей.

Вскоре крики начали удаляться, стрельба утихла: солдаты, наверно, не захотели лезть в холодную тину. Постреляли еще немного для острастки и пошли дальше. У них ведь тоже небось от страха поджилки трясутся: беглецов, скорее всего, за партизан приняли и подумали, что те их нарочно в болото заманивают, чтобы тем временем заминировать колею.

Кончилось болото. Вон и дубы на пригорке. Свернули туда. Оставалось всего несколько километров пути, но теперь каждый километр давался все труднее и труднее. И чем ближе подходили к Заславичам, тем молчаливее становился Артем. Видимо, опасался, что встретят их не так, как сулил он Миколе и как надеялся сам. Родителей жены знал он не очень и только гадал, как они отнесутся к нему сейчас, как встретят Миколу — незнакомого человека, которого тоже надо будет прятать и кормить и ради которого придется рисковать жизнью.

В село вошли поздней ночью, в такой густой темноте, что приземистые хатки казались кустами, а вблизи — стогами сена.

Артем остановился, чтобы отдышаться то ли от быстрой ходьбы, то ли от сильного волнения, охватившего его перед скорой встречей с любимой женой, с ее ворчливыми стариками.

— Заблудились? — спросил Микола, тоже переводя дух.

— Да ты что! Я тут с закрытыми глазами все найду, — горячо возразил Артем. — На ощупь любую собаку за хвост привяжу. Просто прикидываю, как вернее пройти.

А вот и хата тестя. Зашли с огорода. Пробрались к оконцу, выходящему в сад. Артем знал: в этой комнатке, когда была еще девушкой, спала его жена. Постучал. Хотел стукнуть всего один раз, но рука как-то сама, непроизвольно, дернулась, пальцы задрожали и застучали в стекло мелкой дробью.

Из хаты ни звука.

— Громче постучи…

Артем забарабанил сильнее.

Но в ответ опять тишина.

— Оглохли, что ли? — рассердился Артем. Хотел было опять стучать, более требовательно, как вдруг заметил — занавеска на окне сдвинулась, и в темноте замаячило что-то белое. Узнал тестя.

— Батя, это я… Артем. Открывайте!

— Что?

— Артем, говорю!

— Какой Артем? — допытывался старик, будто ночью к нему могли прийти несколько Артемов.

— Какой, какой… — обиделся тот: ему показалось, что рядом с отцом стоит дочь, его жена, и все слышит, но до сих пор не откликнулась, не бросилась ему на шею. И он сказал: — Ваш Артем! Зять ваш! Или вы оглохли?

Старик молчал.

— Так открывайте!

— Нашего Артема давно в живых нету.

— Неправда! Я — живой! — сказал Артем и невольно оглянулся, испугавшись своего голоса.

Белое пятно в окне исчезло, и беглецы стали прислушиваться, когда же заскрипят двери.

Но из хаты снова ни звука.

— Да что он, старый чурбан, опять спать улегся? — спросил Артем почему-то у Миколы.

— Похоже, — пробормотал Микола. Его тоже это и удивляло, и злило. Ведь даже совсем чужие люди принимали их и давали приют.

Артем в сердцах забарабанил кулакам по раме. Микола почувствовал, что то ли терпение Артема лопнуло, то ли подозрение у него возникло — нет ли у жены какого-то мужика. За темным стеклом окна снова замаячила фигура в белом.

— Ты что среди ночи разоряешься? — сердито прокричал тесть. — Иди себе подобру-поздорову, не мешай людям спать. Не доводи до греха.

— Да это же я, зять ваш! Вот ей-богу я!.. — отчаявшись, перекрестился Артем, пожалуй, впервые в жизни. — Вот вам крест святой!

Старик помолчал немного, а потом сказал:

— Ладно, сейчас разбужу дочку… — Будто она преспокойно спит, не слыша ни стука, ни долгого отцовского пререкания с кем-то. Нет-нет, не спит она, а все слышит, но, видимо, боится откликнуться, потому и посылает к окну отца.

Прошло еще немного времени: Артему начало казаться, что старик опять пошел спать, как вдруг за окном что-то мелькнуло — на этот раз к стеклу прильнуло женское лицо.

— Голубушка моя! — с нежностью, как только мог, произнес Артем. — Это я ведь, Артемушка… Из лагеря сбежал… Вот с товарищем, — указал он на Миколу, стоявшего позади, будто это было самым убедительным доказательством. — Видишь?

— Ой! — испуганно вскрикнула за окном жена: очевидно, в словах нежданного гостя, выдававшего себя за ее мужа, уловила все же родное, распознала знакомое только ей. И босые ноги ее зашлепали по полу.

Артем растерянно прислушивался: что, если им и на этот раз не откроют? Но дверь распахнулась, и беглецы вошли в дом. Коптилку хозяева не зажгли — боялись. Словно и сквозь плотно завешенные окна кто-то мог подсмотреть, что делалось в хате, увидеть подозрительных людей.

Под печью верещал неугомонный сверчок; на стене озабоченно тикали ходики; от печки приятно тянуло теплом; пахло коржом, испеченным на капустном листе.

Буквально во всем, даже в самом малом, чувствовалось такое домашнее, родное, что Артем не выдержал и, прильнув к нежному, горячему с постели плечу жены, неожиданно для себя разрыдался. Жена успокаивала его, и Миколе стало неловко от безудержных мужских слез и оттого, что он невольно оказался свидетелем семейной сцены. Артем же все плакал, содрогаясь всем своим худосочным телом. Вслед за ним заголосила и жена, теперь уже точно убедившись, что это ее муж, и ощутив, как изможден он и подавлен.

— Завели, как на похоронах, — проворчал старик. Потом, так сказать, сменив гнев на милость, благосклонно напомнил, что хлопцам с дороги поспать бы надо, а там, мол, утро вечера мудренее. В хате не отлежаться — ну как заглянет кто днем, увидит, беды не оберешься. Разве что постелить им на чердаке: там темно, есть немножко сена и у дымохода тепло.

Беглецы полезли наверх, зарылись в слежавшееся сено. От дымохода и вправду исходил ни с чем не сравнимый домашний дух, и они мгновенно уснули.

Прошел день. Прошла ночь. Заканчивался второй день. А беглецы не показывались, даже не отзывались. Жена Артема несколько раз поднималась по стремянке, звала их приглушенно, но из пропитанного запахом сена чердака — ни звука. И женщина всполошилась — поди, еще умерли. Вернулась в хату, попросила батю наведаться на чердак и посмотреть.

Отец, недовольно ворча, — всегда эти бабы попусту переполох поднимают! — взобрался на чердак и разбудил спящих. Они, понятно, не умерли, но, казалось, возвращались с того света, с трудом выходили из забытья. Пока трясешь их — поднимаются, сидят, но стоит только отпустить — опять набок валятся. Пока говоришь с ними — открывают глаза, умолкнешь — опускают веки и тут же засыпают.

— Ну ладно, хлопцы, не валяйте дурака, — расталкивал старик то одного, то другого. — Вечер уже.

— Неужели проспали весь день? — отозвался наконец Микола.

— День, — хмыкнул старик. — Вы двое суток уже спите.

— Да ну?

Еле-еле спустились по крутой лестнице — руки не слушались, ноги как не свои, как из ваты. Так полусонные и уселись за стол. А после ужина опять стало клонить ко сну, будто не спали целую вечность. Изможденный организм старался наверстать то, чего был лишен так долго.

Хозяин вывел Миколу в сени, придержал лестницу, пока тот лез на чердак. Микола на ощупь нашел свое место у дымохода, опустился на разворошенное сено. Немного подождал Артема, но тот задержался внизу, и Микола уснул. Когда очнулся, рядом так никого и не было: Артем, наверно, остался в комнате.

Ноги у Миколы отекли, распухли. Он пошевелил ступнями, пальцами. Вроде бы двигаются, но ощущается это не очень четко. Понял: чем дольше будет лежать, тем больше расслабится организм. Нужно двигаться дальше. Нечеловеческим напряжением всех сил, пока они еще есть, заставить себя двигаться туда, куда надо прийти во что бы то ни стало — в отряд, к партизанам.

Собрался было спуститься вниз, как вдруг услышал в хате громкую перебранку — вероятно, вошел кто-то чужой. Неизвестный — уж не полицай ли? — хрипло требовал предъявить какие-то документы, а Артем заискивающе оправдывался и что-то объяснял. Значит, Артема застали в хате, и он на подозрении, несмотря на то что считается здесь своим.

— А ты, прихлебатель, — кричал тесть Артема, — хотя бы теперь-то людей не выдавал. А то вот Гитлер драпанет, а ты куда? За возом побежишь?

— Не твоя забота! — огрызнулся полицай. — Как бы вам самим не пришлось без воза бежать! — Но в его голосе все же зазвучала нотка неуверенности. — Короче, чтоб была мне бумага, и все!

Затопали тяжелые шаги в сенях, во дворе. А немного погодя, кто-то осторожно поднялся по лестнице и зашептал:

— Микола! Не спишь?

Микола наклонился к проему.

— Слезай, поговорим, — бросил Артем уже снизу.

Но едва Микола вошел в комнату, там все умолкли: должно быть, как раз говорили то, чего он не должен был слышать. Микола пристально посмотрел на Артема, и тот внезапно смутился. Оглянулся как бы за поддержкой к жене, та мгновенно поняла и застрекотала; но и в ее голосе было что-то виноватое, и она старалась это скрыть деланной непринужденностью.

— Вот — полицай приходил, — начала она, остановив на Миколе внимательный взгляд больших карих глаз под шнурочками черных бровей. Только теперь Микола заметил ее красоту. Хороша! Неспроста Артем постоянно вспоминал ее и так рвался сюда. Особенно бросалась в глаза тугая женская грудь под тоненькой кофтенкой в голубенький горошек, распахнутой от шеи. И сквозь этот просвет виднелся манящий желобок между тугими бело-розовыми округлостями. Микола не мог отвести взгляда, потом, спохватившись, покраснел, как мальчишка, которого поймали на чем-то недозволенно постыдном.

— Вот полицай приходил,: — повторила женщина тверже, заметив смущение Миколы и почувствовав себя от этого увереннее. — Требовал документы. А их-то у вас нету… — И чтобы Микола не подумал, будто речь только лишь о нем, поспешила добавить: — И у тебя, и у Артема. Но Артема здесь знают… и я его никуда не отпущу… Пусть хоть повесят меня… — И указала рукой куда-то вверх, будто и вправду ее могли повесить в хате. От этого быстрого движения рукав кофточки приподнялся, оголяя руку, тоже бело-розовую и упругую, и Микола торопливо отвел взгляд от этой дурманящей белизны…

Теперь он догадался, о чем идет речь. Но, чтобы окончательно убедиться в своей неприятной догадке, спросил, сделав вид, будто не до конца понял жену Артема:

— Так, значит, пора нам идти, Артем?

Он повернулся к Артему, ожидая ответа именно от него.

Артему же хотелось, чтобы разговор завершила жена. Наверно, об этом и договаривались заранее, до его появления (Артем, видимо, опасался, что не сможет убедить Миколу продолжать путь без него). Виновато улыбнувшись, Артем вяло пожал плечами и умоляюще взглянул на жену. Микола будто впервые увидел Артема таким безвольным и беспомощным.

Жена сразу уловила этот осуждающе-пренебрежительный взгляд и, словно разгадав Миколины мысли, опять заговорила быстро и твердо: понимала, что именно сейчас необходима мужу ее энергичная поддержка, что именно сейчас решается, осмелится ли Артем остаться дома, хотя бы на время, а товарища выпроводить одного в опасный путь или, преодолев домашние соблазны, останется верным мужской дружбе и общему делу.

— Никуда я его не отпущу! — выкрикнула она, будто Артем уже собрался уходить. — Мертвого дождалась, а теперь живого на смерть послать? Не пущу!

И тогда Артем не выдержал и тоже заговорил горячо, с надрывом:

— Видишь ли, Миколушка, дело какое: еле дождалась она, — будто речь шла о жене, а не о нем. — И удастся ли ей еще дождаться… А в отряд я приду. Вот тебе крест святой — приду. Но сразу — поверь — не могу! Так и кажется, если оставлю ее сейчас, больше никогда не увижу… — И он опустил голову, судорожно вдохнул воздух.

Тесть, громко раскашлявшись, поспешно вышел из комнаты. Что-то упало у него в сенях, он выругался, проклиная войну.

Микола молча направился к выходу. Когда уже открыл дверь, жена Артема вдруг спохватилась: нужно бы гостю на дорогу дать харчей. Но Микола тяжело хлопнул дверью. В сенях, у ведра с водой, прихватил свою суковатую палку и пошел к калитке.

У самого забора нагнал его тесть Артема.

— Не выходи на улицу, — придержал он Миколу. — Я тебя выведу за село потайными стежками.

Хотелось Миколе отказаться и от этого, но смирил свою гордость: кто-то рассудительный подсказал — на это надо согласиться. Старик вел его огородами, по берегу, подальше от дороги и хат, проводил за село, до неглубокого овражка.

— А теперь вот этой балкой иди в степь, до леса… — указал он направление и долго еще растолковывал, где потом следует поворачивать да как напрямую добираться до Василькова. Объяснял дольше, чем нужно. Микола уже пошел, не выдержав этого нудного разжевывания, а старик все еще что-то выкрикивал вслед, показывал куда-то рукой. Чувствовалось, и ему было безмерно стыдно за то, что произошло в его хате, и теперь хотелось хоть в какой-то мере оправдаться перед своей совестью.

19

Всю ночь Микола не останавливался для отдыха — все шел и шел по прихваченной первыми заморозками земле. Отдыхать не садился, опасаясь, что потом идти будет тяжелее. Уже начало рассветать, пора было подумать о дневном укрытии, а он продолжал шагать, стараясь не обращать внимания на ноги. Предрассветный морозец крепчал, как бы сердясь на то, что скоро появится солнце и прогонит его. Каждая веточка, каждый стебелек, опавшая листва — все серебрилось в инее, и вся земля покрылась неожиданной белизной, словно и ей пришлось пережить что-то трагическое и она поседела за одну ночь.

Замороженная трава хрустела под ногами, остро покалывая привыкшие ко всему босые ступни. У родственников Артема не обулся — они не предложили, а сам просить не стал. Впрочем, если бы и предложили, все равно отказался бы. Да и вообще вряд ли что-нибудь можно было натянуть на его опухшие ноги.

Мелкие лужицы подернулись тонким ледком, похожи стали на бельма, и Микола, поскользнувшись, едва не упал. Тесть Артема, надо отдать ему должное, указал хорошую, надежную дорогу, поодаль от людных мест. Тропинка бежала, вдоль холмов, по балкам, и Микола решил: хотя уже и рассвело, а пока есть силы, двигаться дальше.

И он тяжко переставлял непослушные натруженные ноги, пожалуй, даже тяжелее, чем тогда, когда на израненных щиколотках позванивали кандалы. Суставы будто проржавели, сгибались с трудом, хрустя и потрескивая, и, казалось, вот-вот сломаются. Но еще тяжелее было на сердце: какая-то невыносимо тягостная обида камнем легла на него. Не хотелось думать об Артеме и обо всем до мерзости унизительном, что произошло вчера. Вспомнилась Лариса. Вспомнился Федор. Вот люди так люди! Не чета этому Артему, в душе которого шевельнулось что-то отталкивающе эгоистическое. И много еще есть людей хороших, настоящих. Это — знакомые и незнакомые, близкие и неблизкие — люди одной с ним, Миколой, общей судьбы.

От этих мыслей стало легче на душе.

Начало светать.

Тропинка наконец взобралась на холм, и Микола замедлил шаг. Остановился: заметил в низине какие-то подвижные рыжеватые комья. Присмотрелся — козы. Здесь, пожалуй, не слышно фашистов, если уж люди решились пасти своих коз, тщательно скрываемых от ненасытных оккупантов. А вот и пастухи. Дети. В неглубокой воронке развели они костер и сидели вокруг него. Наверно, грели окоченевшие от холода руки или пекли собранную в поле картошку. Так и он делал в детстве, когда пас на опушке добрую и умную Лыску. Бывало, выхватишь из жара обугленную картофелину и перебрасываешь ее с ладони на ладонь, пока остынет. А потом отламываешь по кусочку и смакуешь.

Детей можно не бояться. Сколько таких вот мальчишек было в партизанских отрядах, в подполье. Вот хотя бы Коля-маленький, умевший пробраться всюду, где и взрослому не пройти.

Микола решительно направился к костру. Пастухи заметили неизвестного. Настороженно повернули головы. По всему видать, идет человек издалека, истощен и нуждается в их помощи. Может быть, это наш летчик из подбитого в воздушном бою самолета, упавшего во вражеском тылу, или раненый, бежавший из концлагеря, или…

Подойдя к детям поближе, Микола остановился и приветливо поздоровался.

— Можно погреться? — спросил он.

— Можно! Садитесь! Вот сюда! — засуетились пастушки.

Один из них вскочил на ноги, уступая свое место у огня, но Микола взял его за плечи и усадил снова, а сам пристроился рядом. Вытянул ноги к костру, расслабился, вздохнул глубоко и с облегчением.

— О-о, вы печете яблоки! — удивился он. В пепле морщились, лопаясь и постреливая, маленькие яблочки.

— Это мы вон там, в саду, отыскали. За листьями их не видно было, а теперь листья опали, вот мы и находим. Печеные, они очень вкусные. А сад тот ничей. Раньше колхозный был.

Он выкатил прутиком из-под угольков одно яблоко и подал Миколе. Тот обдул с него пепел, надкусил. Яблочко в самом деле оказалось вкусным. Очень сладким. Микола медленно жевал, а перед глазами неожиданно возникло другое яблоко — то, которое выбил у него из рук комендант полиции Захарий в день ареста. Кажется, давным-давно это было, а ведь прошло немного больше месяца. Точнее — месяц и неделя. Сегодня утром он пересчитал узелки на шпагате, которым до сих пор подпоясывался. И хотя побывал уже в нескольких хатах, разговаривал с людьми, а у тестя Артема даже видел на стене самодельный календарь и хорошо знал сегодняшнее число, никакой календарь не смог бы напомнить ему с такой точностью всего пережитого за эти пять недель, как эти тугие узелки. Сегодня начинается тридцать восьмой день его мытарств, тернистого пути над бездной, которому конца не видно, хотя, казалось бы, он у цели, рядом с родными местами и, очень возможно, с партизанами. Но каждую минуту все может начаться сызнова.

— Дя-адь, а куда вы идете? — звонкий детский голос вывел Миколу из задумчивости. — В Васильков?

— Что? — вздрогнул Микола. — Да-да, в Васильков. Далеко отсюда?

— Да нет! Пять километров с гаком…

— А гак еще пять? — улыбнулся Микола, вспомнив этот простодушный украинский гак, о котором всегда говорили с юмором.

— А через лес и еще дальше.

Микола оглянулся на дорогу, темневшую невдалеке.

— Дядь, а вы откуда убежали? — спросил пастух, угостивший Миколу яблоком.

Ишь ты, даже этому курносому сорванцу ясно, что дядя откуда-то сбежал!..

— Из ада, — ответил Микола серьезно.

— Ну, скажете такое! Мы в школе проходили: нет никакого ни рая, ни ада.

— Рая нет, — охотно согласился Микола. — А вот ад — есть.

— Верно! — поддержал Миколу другой мальчуган, бледный и такой худющий, будто и он вместе с Миколой побывал в Бабьем яре. — Учитель давал мне книжку, и я там читал. Как Эней с казаками по аду ходили.

Такие простые для ребят слова «школа», «учитель» неожиданно озарили сознание Миколы. Стоп, стоп! Да он же знает в Василькове старенького учителя, живущего рядом со школой. Это их подпольная конспиративная квартира. Если все хорошо и учитель-инвалид продержался до сих пор, то прежде всего и нужно связаться с ним. Через таких вот ребятишек, как эти. Дети конечно же знают своих учителей.

Вот она, кратчайшая дорога к партизанам!

— Хотите мою пилотку? — спросил один из пастухов.

— Что?

— Говорю — возьмите мою пилотку, — повторил пастух, отдавая, вероятно, очень дорогое для себя. — Ваша кепка вам мала, а моя пилотка подойдет.

— Ой, нет, сынок, — растрогался Микола. Впервые назвал так чужого мальчика, будто сам был уже пожилым, — Спасибо. Но в солдатской пилотке меня сразу сцапают фрицы. Скажут: «зольдат», «официр». Ладно, братцы, будьте здоровы! — Он поднялся и заковылял все-таки в сторону леса, хотя лесом идти было намного дальше.

В лесу он снова целый день отдыхал, и только на следующее утро добрался до первых домиков Василькова. Теперь нужно было узнать, в котором из дворов есть мальчик или девочка, ходившие раньше в школу. Прошел еще немного, настороженно оглядываясь. Вот из хаты напротив выскочила на крыльцо простоволосая девчушка, вытрясла половичок и сразу исчезла. Микола направился к низенькой калитке и, как уже часто делал, напропалую, отворил ее и вошел во двор. Может быть, это хата старосты или полицая? Да нет, больно уж стара и убога. Маленькие окошки утоплены глубоко в стене, как глаза древней старушки, в которых вечно светятся доброта и печаль.

Вошел в заросший лебедой двор. Нет свежих следов ни от колес, ни от конских копыт. Это уже хорошо. Наружная дверь открыта. И он шагнул в сени, предусмотрительно пригнув голову, чтоб не удариться о притолоку. Прислушался. Тихо. Нерешительно приоткрыл дверь, заглянул. В хате было двое: возле печи стояла маленькая пожилая женщина, оглянувшаяся на скрип двери, а у стола хозяйничала девочка, лет одиннадцати, только что выбегавшая на крыльцо.

Микола переступил порог.

Хозяйка равнодушно подняла голову. А девчушка так и застыла у стола, не сводя с гостя наивно-доверчивых глаз. Микола поздоровался и невольно опустился на скамью у стены.

Женщина без лишних разговоров засеменила к посуднику, достала краюху хлеба — черного, затвердевшего, как макуха, отрезала ломоть. Микола остановил ее вялым движением руки: мол, это потом.

— Не найдется ли у вас карандаша и листочка бумаги? — спросил ее. — Записку написать.

— А как же, есть конечно, — обрадовалась хозяйка такой скромной просьбе. — Школьница в хате. Правда, теперь не учится, но, может быть, скоро начнутся занятия… — говорила она, испытующе глядя на незнакомца.

— Не только скоро, а в этом году, — заверил Микола и обратился к девочке, которая уже пришла в себя: — Ты в школу ходила?

— А как же… — ответила девочка не без гордости.

— А помнишь того учителя, что живет возле школы? — И уточнил: — Жил раньше… Может быть, сейчас и нет его там. Старенький такой, с палочкой. В темных очках.

— Так это же наш учитель! — Девочка так радостно и тепло произнесла «наш учитель», что в душе Миколы шевельнулось подобие зависти — светлой, восторженной: так отзываются о настоящем человеке! «Наш учитель!..» И Микола может сказать о нем — «Мой учитель…» И сколько еще людей могут произнести с благодарностью эти будто бы обыкновенные слова!..

— Как хорошо, что ты его знаешь! — оживился Микола. — Он и сейчас живет там же, возле школы?

— Там… — подключилась к разговору хозяйка. — Старенький, подслеповатый, потому, может, и не забрали еще.

— Так вот, — подсел Микола к столу. — Ваш учитель — и мой учитель. Нужно к нему отнести записочку. Сможешь? — обратился он к девочке. Но вдруг, словно вспомнив о чем-то, отложил перо и внимательно посмотрел на нее: — Знаешь, лучше сбегай и попроси просто, чтобы он пришел сюда, к вам. А то вдруг встретится кто по пути, отнимет записку.

— Н-нет, — возразила девочка. — Я даже хлопцам из нашего класса не покажу.

— Но ты можешь не застать учителя дома, а будет, скажем, его жена. Не знаю, кому и писать, — пытался он как-то объяснить свое решение, чтобы не обидеть девочку. — Кого застанешь, тому и скажешь, чтобы пришел учитель… что тут его ждут… — Сам он не имел права появиться на конспиративной квартире, чтобы не накликать на нее подозрения. — Ладно?

— У-угу, — разочарованно протянула девчушка: конечно же ей интереснее было бы отнести записку. Ну, что ж… можно и на словах передать. Это, наверно, тоже очень важно. Накинула на голову платок с бахромой, завязала его концы на шее и, как маленькая старушка, засеменила к выходу.

— Умница, — улыбнулся Микола ей вслед.

— Ага, моя помощница, — похвалила дочку хозяйка.

Хозяйка возилась у печи, а он сидел и ждал. Наконец заскрипела калитка — и впереди девочки во двор торопливо вошла старушка. Сразу узнал — жена учителя. Узнает ли она его, такого?

Узнала.

— Пойдемте, Микола, — сказала она.

Микола поблагодарил хозяйку, поцеловал девочку и вышел вместе с женой учителя. До школы было недалеко, но по улице проезжали немецкие машины, по дворам слонялись солдаты, и Миколе неожиданно показалось, будто он снова оказался там, откуда из последних сил бежит уже целую неделю.

Вот и школьный двор. На бывшей волейбольной площадке темнеют пятнисто разрисованные для маскировки танки, и рядом, и дальше — тоже танки и длинные, покрытые черным брезентом машины. Взад и вперед прохаживается часовой в каске, с автоматом на груди. Конечно, ему и в голову не может прийти, что охраняет он не только свои танки, но и партизанскую конспиративную квартиру — от каких бы то ни было полицейских проверок..

Домик учителя стоял у дороги на краю школьного двора.

— Нам повезло, — сказала жена учителя, переступив порог своего жилища. — Проскочили!

Микола приблизился к окну и, прислонившись к стене, пристально всматривался в утреннюю суету во дворе. Опять рядом фашисты — расхаживают, как дома, хохочут, толпятся вокруг полевой кухни, как зеленые мухи, очень похожие на тех, что были на язвах Гордея.

Жена учителя подобрала для него одежду — чистое белье и костюм сына-студента, воевавшего где-то на Западном фронте. Парень у них был тоже высокого роста, худощавый, и теперь никто не заподозрит, что на Миколе одежда с чужого плеча.

Пока он мылся, жена учителя завернула в узел его грязные лохмотья, засунула в печку, побрызгала керосином и подожгла. По утрам все топят печи, так что дым из трубы не привлечет внимания.

Только шпагат с узелками Микола не дал сжечь. Оставил. Хотя и не верил ни в какие приметы и суеверия, а вот почему-то казалось, стоит ему лишиться этого шпагата, прошедшего с ним Бабий яр, как сразу же начнутся неудачи. Кусок обычной веревки стал для него талисманом, и, переодеваясь, он подпоясался им потуже, чтобы все время чувствовать узелки, крепко затянутые, одинарные и двойные.

Жена учителя дала Миколе бритву и предложила побриться. Но на лице его отросла такая жесткая щетина, что и бритва не брала. Пришлось сначала постричь волосы ножницами.

На распухшие, воспаленные ноги Миколы удалось надеть только галоши — самые большие их тех, что были в доме, — одиннадцатый номер.

Потом сели к столу, и все казалось Миколе каким-то особенным, необычным, по-домашнему уютным. И борщ, настоящий украинский борщ, и блестящая металлическая ложка, и аккуратно нарезанные ломтики хлеба на деревянной хлебнице. Даже солонка стояла рядом — можно и подсолить по собственному вкусу. Все просто, как и должно быть в любом доме, а для него — совсем необычно, празднично.

После еды хозяйка посоветовала Миколе лечь отдохнуть:

— А я тем временем сбегаю за мужем. Ложитесь вот здесь.

На кровати? Да он может подремать где угодно или вовсе не ложиться, поклевать носом сидя.

— Мне… где-нибудь… — начал смущенно.

— Где-нибудь будете спать дома, а в гостях человека должны положить на кровать.

Слышал еще, засыпая, как хозяйка тихонько мыла посуду на кухне, как на цыпочках ходила по дому, а вот как ушла — не заметил.

Когда проснулся, в комнате стояли сумерки. Прислушался. В соседней комнате — приглушенный мужской голос — хрипловатый, старческий. Значит, учитель уже вернулся. Микола знал, что ему приходится теперь работать учетчиком на мельнице. О чем он разговаривает с женой? Может быть, и о нем. А будить не стали. «Интеллигенты…» — мысленно улыбнулся Микола, вложив в это слово большую благодарность и нежность к учителю и его жене.

Почему в комнате темно? Окна завесили, что ли? Нет. Вон оно, небо. Темно-серое. Значит, на улице смеркается. Опять долго спал. Сможет ли он выспаться когда-нибудь? Поспешно поднялся с теплой постели, опустил ноги на пол. По лагерной привычке пошел босиком, но вспомнил о галошах.

С наслаждением всунул в них разбухшие ноги и зашаркал к двери.

Постучал в соседнюю комнату:

— Можно?

— Пожалуйста!

Учитель нисколько не изменился. Ничто на нем не отразилось — ни годы, ни тяготы и ужасы войны. Такой же сухопарый, седой, те же темные очки на прямом носу: оказывается, он их и дома не снимает. А ведь ребята думали, что учитель надевает темные очки лишь только во время занятий, чтобы непонятно было, куда он смотрит: на класс или на доску. Считали, когда он пишет на доске, в темных стеклышках очков, как в зеркале, отражается все, что происходит в классе, за его спиной, и учитель, не оборачиваясь, все видит — кто не слушает, кто кривляется.

— А, воскресший из мертвых!

Учитель порывисто поднялся из-за стола, шагнул навстречу Миколе, протянул ему руку. Микола сперва растерялся: отвык здороваться за руку. Но учитель не опускал руки — ждал. Микола схватил ее широкими лопатами ладоней и сжал так крепко, как только мог.

Учитель так и присел:

— Ого-го! Силы у тебя еще дай бог каждому!

Отпустив сухощавую руку учителя, Микола закрыл лицо ладонями и, содрогаясь всем телом, неожиданно зарыдал, как недавно рыдал Артем на плече у своей жены. Тогда Микола не мог понять этого, с насмешкой воспринял такое выражение мужских чувств, а сейчас…

Учитель не утешал его: осторожно усадил на плетеный стул и молча встал позади, положив на остро торчащие плечи Миколы свои бледные руки с длинными пальцами. Стоял, пока Микола не успокоился.

— Да-а, — сказал наконец учитель, грустно вздохнув. — Здорово тебя потрепала европейская цивилизация.

— Простите, — тихо произнес Микола, — я и не подозревал за собой такой слабости.

— Ничего, ничего. Это все теперь позади. А впереди — хороший ужин, — пошутил хозяин.

— Спасибо. Как только стемнеет, я пойду…

— Нет, дорогой, сегодня ты уже никуда не пойдешь, — заявил учитель.

— Почему? — удивился Микола. — Надо поскорее попасть в отряд. А здесь оставаться опасно.

— Из города так просто не выбраться: патрули, полиция, засады. Совсем как у Тараса Шевченко: «Свет, велик, а некуда деться…» И у ворот часовой.

— Я уже стольких часовых обошел, что начинаю думать, будто я не похож на живого, если они меня не замечают.

— Все равно сегодня не пойдешь, — повторил учитель. — Дело вот в чем. Имеется чистый аусвайс[5]. Заполнен он будет на тебя. Будто бы ты, Микола, агроном и ездишь по окружающим селам собирать для васильковского гебитскомиссара продукты. Утром сюда, к нашему дому, подъедет повозка с ездовым-полицаем (свой парень, он обо всем будет знать), и ты с ним выедешь из Василькова: так удобнее, особенно для твоих ног, да и безопаснее. А завтра-послезавтра будешь уже у Шамиля. Будешь и в отряде. Отомстишь за все. Навоюешься, — добавил он грустно. — Хотя в школе я вас этому и не учил.

Учитель задумался, потом продолжил:

— Жил ты, Микола, недолго, но пережить тебе пришлось так много. Об этом должны узнать люди…

— Но сумею ли я все вспомнить? — усомнился Микола.

— Когда-то, еще в гражданскую, мне один раз пришлось умирать, — сказал учитель, — и я помню это до малейших подробностей, будто произошло все это вчера или даже сегодня. А ты целый месяц умирал ежеминутно! Ты не забыл ничего, не мог забыть — поверь мне. И не забудешь никогда. Каждое мгновение Бабьего яра отложилось в глубочайших тайниках твоей памяти, и стоит лишь обратить туда взор, как вновь все предстанет перед твоими глазами. И выжил ты прежде всего для того, чтобы не забывать этого никогда, чтобы рассказать обо всем людям и… И всему человечеству!

Хозяйка внесла зажженную свечу, воткнутую в горлышко бутылки из-под уксуса. Поставила на стол, осторожно прикрывая ладонью слабый огонек.

А учитель тем временем принялся что-то искать в ящиках письменного стола. Перебирал какие-то бумаги, и Микола, приглядевшись, заметил: из старых ученических тетрадей он отбирает менее исписанные.

Отобрав три-четыре таких тетради, он положил их аккуратно на край стола. Подвинул поближе к себе «непроливайку» — белую ученическую чернильницу с узким отверстием. Взяв ручку, тоже самую обыкновенную, школьную, и наклонившись к свече, осмотрел перо, подергал кончик пальцами.

— Скажите, пожалуйста, — спросил Микола, — а не могут сюда нагрянуть? Часовой, например?

— Не думаю. Это фронтовая часть, танкисты. Снабжение хорошее, ведут себя заносчиво. Для них мы — туземцы. По крайней мере, ни разу еще не наведывались. И с улицы никто из полицейских не сунется: ведь во дворе часовой-немец. Словом, как говорится: «Нет худа без добра». А для связи со своими у меня бывает только один полицай, твой завтрашний попутчик.

— Не о себе беспокоюсь, о вас, о квартире.

— Все предусмотрено, насколько возможно сейчас что-либо предусмотреть.

Затрепетал огонек свечи, как бы напоминая о себе, и прозрачная стеариновая капля покатилась вниз, коснулась холодного стекла и сразу застыла, как слезинка. Учитель озабоченно посмотрел на свечу: наверно, прикидывал, хватит ли ее для долгой беседы. Поднялся, вышел.

При тусклом освещении все в комнате выглядело необычным. Только теперь Микола заметил, что окно затемнено не просто плотной бумагой, а школьной картой земных полушарий. Но сейчас висела она не так, как обычно, а вертикально, и такое неестественное расположение полушарий как бы символизировало, что сделала с нашей планетой война. И еще показалось ему: будто кто-то пристально наблюдает за ним, из глубины тревожных сумерек всматривается в хилый огонек, в застывшую, как слеза, стеариновую каплю, в глупо перевернутые полушария земли. Шевченко! Да ведь портрет поэта всегда висел на этом месте!

Портрет Кобзаря и теперь, в ужасную пору вражеской оккупации, оставался на своем месте, вселяя веру, что все будет хорошо, так, как и должно быть у людей.

Возвратился со свечой учитель, заметив завороженный взгляд Миколы, улыбнулся:

— Вот-вот, и Тарас будет свидетелем. С его благословения и начнем.

— Что?

— Запись.

Микола напряженно потер лоб.

— А может быть, лучше я расскажу все, что смогу припомнить, а вы потом сами запишете?

— Э, нет, — решительно возразил учитель. — Ты расскажешь, а я что-нибудь забуду или перепутаю. Это должен быть документ. Подробный, точный, с цифрами, датами, фамилиями. И подписан он должен быть очевидцем. Записи эти я передам в партизанский отряд, а оттуда переправят их в Москву, в штаб партизанского движения. Сделаем несколько копий. Мало ли что может случиться с тобой или со мной. А документ этот должен стать известен всем и сохранен для истории! Понятно?

— Но с чего же начать?

— Давай-ка вот так, — посоветовал учитель. — Считай, что ты пишешь обычное домашнее сочинение по литературе. Помнишь, было такое, скажем, на тему «Кем быть»?

— Помню, — ответил Микола. — Я тогда писал, что мечтаю быть красноармейцем.

— Красноармейцем? Это хорошо. А другие ребята мечтали стать летчиками, инженерами, учеными. Но никто не мечтал стать предателем. А вот выдал же кто-то ваше подполье в Боровом. И этот подлец тоже ведь писал домашнюю работу «Кем быть».

— Я знаю, кто предал, — сказал Микола. — Предал Самийло!

— Самийло? — переспросил учитель, и в голосе его прозвучала гнетущая тревога. — Постой-постой, так он же и сейчас в отряде…

— Он предал! — еще решительней подтвердил Микола и коротко пересказал все, что узнал в лагере от Федора.

Учитель разволновался. Даже очки снял, как будто они мешали ему увидеть что-то чрезвычайно важное. Без очков он казался совсем другим, каким-то слабым, беспомощным и по-детски наивным.

— Ты смотри, — произнес он озадаченно. — Самийло! А ведь таким активным был в школе. Стенгазету выпускал, спортом занимался.

Придя наконец в себя, учитель сказал:

— Пока — молчок! Чтобы не спугнуть зверя. Я сообщу сам… — И, помолчав немного, напомнил настойчиво: — Так мы, значит, составляем документ: «Чудовищные преступления фашистских варваров в Бабьем яре под Киевом».

…Они сидели друг против друга — старый учитель в темных очках и его бывший ученик, вчерашний смертник, а сейчас — обвинитель фашизма.

Внимательно смотрел на них великий поэт.

Потрескивал фитилек, вздрагивал желтый огонек, и скатывались, бежали вниз бледно-мутные стеариновые капли, как горючие слезы, и мгновенно застывали, твердели, словно намеревались остаться навсегда…

Утром, как и обещал учитель, подкатила к крыльцу старенькая скрипучая подвода. И ездовой-полицай отвез Миколу на конспиративную квартиру, откуда связной Коля-маленький препроводил его в партизанский отряд.

Самийло вовремя арестовали.

После сурового допроса и короткого партизанского суда предателя расстреляли в болоте, чтобы потом не закапывать труп. Пусть догнивает в трясине.

За комендантом Захарием Микола отправился сам. Ночью. Захарий выпрыгнул в окно и побежал, петляя, вдоль пруда. Потом незаметно бросился в воду, спрятался в камышах. Микола выстрелил несколько раз, и Захарий не выдержал, вылез, подняв вверх закоченевшие руки:

— Не убивай меня, Коля!

— А тебя убить мало! — с омерзением ответил Микола…

Артем сдержал слово — пришел в отряд. Тепло одетый, поправившийся. Казалось, даже ростом стал выше. В глаза смотрел прямо. Напрашивался на самые опасные операции и погиб, взрывая мост через реку Ирпень.

В Киеве, в Бабьем яре, на месте массовых расстрелов возведен монумент.

Человеческие фигуры, как языки гигантского пламени, поднимаются в небо. Мужественный юноша, сам упав на колено, поддерживает товарища над пропастью; растерзанная девушка закрывает от ужаса глаза руками; молодая мать скрученными колючей проволокой руками вздымает младенца, которому суждено умереть, к солнцу.

У памятника в почетном карауле стоят пионеры.

Мимо монумента медленно, в скорбном молчании, с непокрытыми головами проходят люди.

Часто приходит сюда и высокий седой человек — Микола Наумович Панасик. Тот самый Микола, который побывал в фашистском аду и возвратился оттуда, чтобы жить, бороться, обвинять.

На Нюрнбергском процессе приводились показания и партизана-подпольщика с Украины, очевидца диких зверств немецких фашистов в Бабьем яре. Те, что записал старый учитель.

Как-то друзья попросили Панасика:

— Покажи нам, Микола, дорогу, по которой бежал.

Теперь это сделать нелегко: ныне в яре парк, ровные бетонные дорожки, скамейки. По склону проходит широкая магистраль, рядом выросли новые жилые массивы с высокими домами.

Микола ведет уверенно. И грушевое дерево сразу заметил, что служило ориентиром в осеннюю тревожную ночь. И, хотя искалеченное кандалами ноги до сих пор болят и ноют, он первым поднимается на холм к старому дубу.

Ручей на дне яра давно уже закован в бетонную трубу, но Микола показывает:

— Вот здесь мы шли по воде.

А вот где был мост, долго не может найти. Спрашивает старика, гуляющего по парку:

— Простите, вы местный?

— А что?

— Где-то здесь был мостик над ручьем…

— Вот там же, где вы стоите…

Да, все  э т о  было здесь.

И пусть больше не будет нигде. И никогда.

1969

Перевел Е. Цветков.

ГЛУБИНЫ СЕРДЦА

…Цвіте терен, цвіте терен,

Та й цвіт опадає,

Хто в любові не знається,

Той горя не знає…

Украинская народная песня

Часть первая

ВЕЧНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

1

Юрко и подумать не мог, не представлял даже, что все выйдет так нелепо, так по-детски смешно.

Но вот случилось же…

Понимал, что рано или поздно придется вести с Михаилом этот неприятный разговор, но что объяснение получится таким — и в голову не приходило.

Сегодня, отправляясь в клуб, думал отозвать Михаила в сторонку или выйти с ним в парк и там откровенно, по-товарищески все выяснить. Знал ведь, что Михаил — человек легкомысленный, догадывался о его отношении к Надийке и не мог спокойно видеть, как она в нем ошибается. Неужели так доверчива или ослеплена обманчивым чувством? А может быть, давно все заметила, но уже не в состоянии остановиться, не знает, как быть.

Нет, он, Юрко, не будет равнодушно наблюдать все это и молчать. Ведь ее горе станет и его горем, ее ошибки могут погубить самые светлые его мечты.

Хотел поговорить с Михаилом, как мужчина с мужчиной, хотя и не был уверен, что решится на это именно сегодня, и вот вышло так несерьезно, так глупо.

Как же все это произошло?

Надийка в этот вечер очень уж улыбалась Михаилу, и ее глаза светились счастьем, как никогда раньше. А Юрка она вовсе не замечала, будто его и не было. Михаил же подчеркивал свое превосходство и равнодушие к Надийкиной привязанности, но она не обращала на это внимания. Обидно было видеть такое, стыдно становилось за нее. А стыд и обида за человека, которого любишь, — посильнее, чем за самого себя. Когда же Михаил во время танца неожиданно оставил Надийку, пригласил другую девушку и потом, танцуя, при всех стал ее целовать, Юрко не выдержал и решительно преградил ему путь.

— А Надийка? — спросил он разгневанно.

— Чё Надийка? — как бы удивленно, пожалуй, слишком удивленно переспросил Михаил. — Куда она денется! — и нагло хохотнул.

— Да как ты можешь… вот так… с девушкой?

— А чё? Молиться на них?

— Хотя бы и молиться.

— Не дождутся, — криво усмехнулся Михаил. — Пускай лучше на меня молятся…

Юрко смерил его презрительным взглядом с головы до пят.

— На идолов давно уже перестали молиться.

— Ладно, ты, философ! Потому на тебя девки и на смотрят. Не любят трепачей.

— А я вот не знаю, за что они любят тебя, такого орангутанга.

Глаза Михаила угрожающе сверкнули из-под черных, сросшихся у переносицы бровей.

— Катись-ка ты отсюда мотороллером! А то как бы я не зацепил тебя нечаянно своей монтировкой.

Вот тут-то Юрко и не сдержался.

Был он худенький, ниже Михаила ростом и гораздо слабее (Михаил еще в школе всех мальчишек клал на лопатки), но размахнулся и ударил того в лицо.

Михаил от неожиданности вытаращил глаза. Но когда Юрко снова замахнулся, он ловко уклонился и, выбросив руку вперед, точно и сильно ударил Юрка в подбородок.

Тот покачнулся, едва не упав, но тут же снова ринулся вперед.

Михаил уверенно отражал удары, а Юрко все бросался и бросался на него. Старался попасть в самые уязвимые места, но чувствовал, что вообще молотит кулаками по воздуху.

Ничего не слышал, ничего не видел, кроме мутного белесого пятна — ненавистного лица Михаила.

Но вот на него самого в какой-то момент обрушился тяжелый удар, и он не удержался на ногах, упал. Однако сразу вскочил, снова бросился с кулаками на расплывчатое ненавистное пятно, заслонившее собой, казалось, весь мир.

Новый сильный удар в переносицу отбросил его назад. Он почувствовал, как что-то соленое и горячее поползло по губам, однако остановиться не мог и, ослепленный яростью, продолжал наскакивать на Михаила.

Кто знает, сколько бы еще продолжалась эта баталия, если бы не услышал он рядом:

— Ребята, да что вы! Юрко!

Это остановило его. «Юрко» было произнесено голосом, который он сразу узнавал среди всех прочих девичьих голосов, голосом, который снился ему во сне. Пока звучали другие голоса, он их не слышал. Но этот голос он не услышать не мог.

Мгновенно присмирел.

Только теперь понял: лицо в крови. Рука, которой провел по лицу, стала красной и липкой.

Михаил сказал, тяжело дыша:

— Пусть не лезет! Не умеет драться, пусть не выпендривается. А не то еще врежу.

Снова вскипел и готов был снова броситься на этот омерзительный голос и колошматить эту бледную рожу, но рядом стояла Надийка.

Наконец он поднял глаза и встретился с ее взглядом — светлым, прозрачным, как небо, и сразу исчезла, улетучилась злоба.

— Ну как вам не стыдно?

Юрко виновато заморгал и опустил глаза.

Стыдно? Но разве стыдно стать самим собой? И разве стыдно, если любишь и во имя любви способен на все?

Раньше он сам недоумевал, когда кто-нибудь затевал драку, пускал в ход кулаки, особенно из-за девушки. Думал: неужели нельзя договориться мирно, или мало девушек на свете? Осуждал таких забияк, не находил им оправдания и уж никак не мог представить на их месте себя. И вот…

Все произошло как бы помимо его сознания и было неподвластно его восприятию и, оценке, словно и не с ним вообще случилось это, а с кем-то другим.

Он стоял перед Надийкой с виноватым видом, хотя и не чувствовал своей вины.

— На кого ты только похож? — укоризненно покачала головой Надийка.

На кого похож? Конечно же на себя. Такой и есть: немного упрямый, немного застенчивый и влюбленный, бесконечно влюбленный.

Неужели Надийка не замечает этого, не понимает, не в состоянии почувствовать, оценить? Кажется — нет…

Вот она взяла его испачканную кровью руку, сильно сжала, словно боясь, что он начнет вырываться. Чудачка! Да разве может он уйти от нее?

— Пойдем отсюда… — сказала она сердито, и он покорно побрел следом: ведь именно этого и хотелось ему — быть рядом с нею.

Перед ними расступались, что-то говорили вдогонку, одни возмущались, другие — посмеивались.

— Цирк, да и только…

— Вот так друзья! Бывало, водой не разольешь…

— До чего любовь доводит…

А они уходили все дальше и дальше, и теплый вечер окутывал их своей волшебной лазурью.

2

Надийка провожала его. Было жаль парня, который нравился мягким характером и умом. И пошла с ним, хотя понимала, что это может не понравиться Михаилу.

У школы Надийка остановилась. Юрко поднял на нее глаза — он догадывался, что будет дальше, и все же не терял надежды на лучшее.

Но произошло так, как и должно было быть, то, чего так ему не хотелось.

Надийка вздохнула:

— Иди, Юра, домой. Не надо так.

— А если я не могу иначе?

— Все равно не надо. Иди.

— Хочешь поскорее от меня избавиться?

— Нет.

— Чтобы вернуться…

С молчаливым укором смотрела она на него.

— К этому… — прошептал Юрко. Хотел сказать «к нему» или «к Михаилу», а вырвалось презрительное: «к этому».

— Не надо, Юра. Не позорь себя и меня, — сказала Надийка.

— Ты сама себя позоришь.

— Чем?

— Сама знаешь.

— Юра, мы с тобой всегда были настоящими друзьями.

Сердце Юрка дрогнуло.

— А с ним?

— Я… — Надийка помолчала, собираясь с духом. — Я… люблю его. Понимаешь, люблю… — тихо, но достаточно твердо произнесла она те слова, которых, кажется, еще не говорила никому — ни Михаилу, ни даже себе самой.

Сказала потому, что поняла: пора кончать с этой неопределенностью, не должно так продолжаться, и, в конце концов, это необходимо сказать рано или поздно, и чем раньше, тем лучше для всех троих.

Призналась, потому что не умела вести двойную игру, не могла притворяться перед человеком, которого считала другом.

— Я люблю его… — повторила она, потому что Юрко словно одеревенел от этих слов.

— Но он ведь тебя не любит.

— Он тебе это говорил?

— Нет, не говорил. Чего не было, того не было. Но разве я не вижу, как он относится к тебе.

— А как он ко мне относится?

— Ну, так… как ко всем… И вообще, жениться он не собирается.

Надийка иронически фыркнула: она тоже замуж не спешит. Просто любит и наперед не загадывает, что будет дальше.

— Но я все равно люблю его… — повторила она ту спасительную фразу, которая, казалось, должна была все решить, убедить Юрка, а ее освободить от угнетающей раздвоенности. Да и повторить эту фразу оказалось намного легче, чем произнести ее в первый раз.

Видимо, та легкость, с которой повторила она свое признание, подтолкнула Юрка, помогла и ему высказать сокровенное:

— Но я тоже… люблю тебя.

— Юрасик, не надо… — взмолилась Надийка. — Останемся друзьями. Хорошо? — Юрко молчал, лишь глаза его светились в темноте: казалось, он ничего не слышит, видит только Надийкины губы и для него сейчас все равно, какие они произносят слова. Надийка, тяжело вздохнув, продолжала, поскольку нужно было закончить этот трудный, но неизбежный разговор: — Прости… Хотя я ни в чем перед тобой не виновата. Не ходи за мной. Я… До свиданья! — Она внезапно повернулась и ушла, не оглядываясь и думая о том, что в жизни так вот бывает, когда надо повернуться и уйти.

Пробежав немного, она остановилась, ведь, собственно, некуда было торопиться. Только теперь сообразила, что бежала в сторону клуба.

Зачем? Нет, ни к чему туда возвращаться. Разве может она после того, что было, веселиться, хотя и не чувствует за собой никакой вины. В самом деле, разве ты виновата, если тебя полюбили двое?!

Правда, там ее, наверное, ожидает Михаил и, если она не вернется, будет очень недоволен. Но, как ни странно, даже и его сейчас не хотелось видеть.

Вспомнила: в парке, рядом с ее больницей, есть в густой ветвистой сирени старая, почерневшая от дождей и непогоды скамейка. Их скамейка. На ней не раз сидели с Михайликом, когда она дежурила ночью и он приезжал к ней на своем мотоцикле.

Только там сможет она немного успокоиться, прийти в себя. И Михаил, если догадается, где она, придет. Или, пожалуй, нет, лучше не надо, хочется почему-то побыть одной — наверно, у всех бывают такие минуты, когда необходимо уединение.

Цвела акация, и по дурманящему ее запаху Надийка могла бы и с закрытыми глазами выйти на больницу, а по душистому аромату сирени отыскать заветную скамью.

Скамья оказалась свободной. Надийка села на нее и задумалась.

Девушку давно угнетала неопределенность отношений с Михаилом и Юрком. Она уже не раз собиралась откровенно поговорить с ними обоими, но самой начинать было как-то неловко. И она все откладывала да откладывала, надеясь, что называется, на авось. Да и, честно говоря, не знала, что и говорить: ведь сама не разобралась еще как следует в собственных чувствах.

Только сегодняшняя драка, а потом стихийно возникший ее разговор с Юрком что-то определили в сложившейся ситуации.

Она. Михаил. Юрко. Трое. Опять этот пресловутый треугольник, о котором знала она еще со школьной скамьи по художественной литературе и всякий раз удивлялась — почему обязательно треугольник? Зачем двоим любить одну или одного, когда столько людей на свете!

Но это было просто и понятно, когда речь шла о других, а едва коснулось тебя, как все становится сложным и запутанным. Оказывается, треугольник — не вымысел…

Юрко уверяет, что любит ее. Но и Михайлик говорит то же самое. Оба они — красивые, а вот предпочтение она отдает почему-то Михаилу и любит — в этом теперь твердо уверена — только его. Но почему именно его — это тайна даже для нее самой.

Михаил лучше только для нее. Вот маме, например, Юрко больше нравится. Парень, мол, смирный, добрый, надежный. С таким мужем жена будет как в раю. А Михаил, дескать, не то. Но ни одной матери, как известно, никто еще не мог угодить.

Почему она полюбила Михайлика? Неизвестно. Так сердце подсказало. И мало ли что кажется Юрку, что Михаил ее не любит. Разве он понимает!

Когда Надийка вернулась домой, мать встретила ее не очень-то приветливо.

— Опять тот шальной приезжал. Так дундел, что уши заложило. Вышла я и сказала ему: «Да не гуди ты, не срами нас перед людьми, а то возьму вот грабли и пробороню ребра и тебе, и твоей тарахтелке!»

Надийка улыбнулась: гневные слова матери как-то сразу вернули ее на землю. Она знала, что маме особенно не нравилось, когда Михаил подкатывал на мотоцикле к самым воротам и сигналил: «Подумаешь, шишка: подъехал и командует, а девка пулей должна вылетать. Не догадается в хату зайти, с матерью поздороваться да поговорить по-человечески. Я бы к такому ни за что не вышла».

А Надийке нравилось — и то, что Михаил приезжает за ней, и то, что громко сигналит, чтобы все слышали.

На этот раз появление Михаила ее особенно порадовало: «Ищет — значит, любит». Юрко его, поди, нарочно оговаривает, завидует.

3

Юрко тоже не сразу отправился домой. Даже если б не произошла эта глупая драка, все равно пошел бы на реку. Посидел бы у воды, подумал бы, как быть. После разговора с Надийкой нужно было осмыслить то, что застало его врасплох.

Вспомнил — Надийка сказала: «До свиданья!», хотя после всего, что было, должна бы сказать: «Прощай!» «До свиданья!» Значит, она не собирается расставаться с ним навсегда. И он сможет видеть ее, слышать ее голос! Нет, не все еще потеряно, хотя, как и раньше, стеной между ними стоит Михаил. Впрочем, виноват здесь не Михаил. Не будь его, может быть, все равно не полюбила бы Надийка его, Юрка.

Он шел, низко опустив голову, и неожиданно наткнулся на что-то. Колодец! Ворот, который задел он рукой, пронзительно завизжал.

Юрко придержал ручку и пошел дальше.

Ноги привычно ступали по росистой тропинке к реке, к тускло поблескивавшему застывшему плесу, в котором отражалось угасающее небо. А вот и лодка старого рыбака, называвшего ее не иначе как «Броненосец «Потемкин». Здесь Юрко часто купался, любил с нее нырять.

Шагнул в лодку, и «броненосец» резко накренился, будто очнулся от сна.

Юрко разделся, прошел, балансируя, к корме и, не раздумывая, прыгнул в черную воду.

Холодная майская вода сжала виски, обожгла все тело.

Юрко знал, что плес теряется в камышах и далеко заплывать нельзя — там ненадежное дно, и все-таки плыл и плыл, словно назло самому себе. Бездумно загребая воду, уже несколько раз коснулся осклизлых стеблей кувшинок. Попробовал стать — ноги потянуло в глубокий ил. Стремительно рванулся назад, яростно, будто отбиваясь от кого-то, заработал руками и ногами. Узловатые корни крапивки настырно липли к шее, к груди, опутывали руки, а он в исступлении плыл к берегу, испугавшись, что отсюда может и не вырваться.

Едва добрался. Тяжело дыша, перевалился в лодку, плюхнулся на скамью. А может быть, и не стоило стараться… Жизнь без любви — не жизнь.

Сгорбившись, беспомощно свесив руки, сидел, не замечая холода. А голова, казалось, так и пылает огнем.

Издали приглушенно доносилась музыка — оттуда, из клуба: там, как ни в чем не бывало, продолжаются танцы, и никого не волнует, где ты и что с тобой. Хоть утони, запутавшись в водорослях, там все равно будет греметь оркестр, будут размеренно шаркать ноги по истоптанному серому полу.

Как странно устроен мир… Вроде бы ты со всеми вместе, а все вместе с тобой, и в то же время каждый сам по себе радуется и грустит, живет и исчезает. Каждому свое.

Так размышляя, не заметил Юрко, как умолкла музыка, начали тускнеть далекие звезды и над рекой заклубился сизый предутренний туман.

На рассвете старый рыбак, торопясь на утренний клев, подошел к своему «броненосцу» и был очень удивлен, разглядев своими подслеповатыми глазами полуголого человека, сидевшего в лодке и свесившего ноги в воду. Кто же это опередил его, явившись в такую рань на рыбалку? Никак Юрко!

Но на зов старика Юрко не откликнулся.

4

О случившемся ночью Надийка узнала от пожилой женщины-врача по фамилии Гринько, рассказывавшей персоналу больницы, как нашли в лодке окоченевшего парня и каких усилий стоило вернуть его к жизни. Просто чудом удалось спасти. Но он и сейчас в тяжелом состоянии.

По тону рассказа Надийка поняла, что он предназначается прежде всего для нее. И неприятно было, что Гринько так подробно и с придыханиями рассказывает о случившемся и при этом делает вид, будто говорит беспристрастно, как о любом другом больном. Надийка мысленно сокрушалась: почему не сказать просто и прямо — так, мол, и так, твой друг попал в беду, ты должна поддержать его, помочь, утешить, от тебя теперь многое зависит.

А Гринько все рассусоливала: юноша бредил, когда она сидела над ним, уставился на разлапистые цветы на коврике, прибитом к стене у кровати, и шептал испуганно: «Лица… зачем столько лиц?.. И все смотрят на меня, издеваются… И она тоже смеется… Вот, вот она, смотрите, смотрите!» И обращала округлившиеся глаза (будто не Юрко, а уже она бредила) на Надийку, подчеркивая этим, что больной имел в виду именно ее.

Надийка не выдержала, прервала ее:

— Хорошо, я схожу к нему…

Женщина-врач умолкла, удивленно пожала плечами — она никого не посылает к больному.

— Дело ваше… Я только делюсь своими впечатлениями… — смутилась Гринько.

Потом Надийка узнала, что это мать Юрка наговорила бог знает чего об их медсестре, которая свела с ума ее сына.

— Я навещу больного, — твердо сказала Надийка и вышла из кабинета.

Не представляла, о чем будет говорить с Юрком, сможет ли смотреть ему в глаза… Как отнесется к этому Михаил? Шутил раньше, что он не Отелло, не станет никого (будто любил не только ее!) ревновать и душить. Однако не раз замечала, как его коробило ее внимание к кому-нибудь из ребят.

К Юрку нужно зайти, когда его матери не будет дома. Хотя никому, тем паче ему, она не причинила никакого зла, но понимала: мать встретит ее враждебно. Представляла это очень отчетливо, услышав предвзятый рассказ врача.

Улучила момент — мать Юрка стирала белье на берегу — и заторопилась дворами к его дому. Бывала здесь не раз — еще в школьные годы дружили, — но никак не могла открыть дверь, пока не догадалась: мать, уходя, заперла ее.

Повернула торчавший в замке ключ, дверь легко отворилась. Значит, Юрко один. Осмелела. Пробежала веранду, шагнула в коридор, постучала — торопливо и громче, чем нужно. Не дожидаясь разрешения, приоткрыла дверь, спросила: «Можно?» И — вошла.

Вошла тихо, как входила в больничную палату. Лежал Юрко неподвижно, лицом к двери, и казалось, он спит.

Но нет… Глаза открыты и вроде бы видят ее. Молчит. Не шевелится. От этого стало даже как-то жутко, и она осторожно спросила:

— Не прогонишь?

Юрко встрепенулся. Он все хорошо видел, все слышал, но не мог поверить ни глазам своим, ни ушам.

Не почудилось ли?..

Но лицо Надийки приближалось к нему, заслоняя собою весь мир. И Юрко испугался, как бы оно вдруг не исчезло, если он на мгновенье закроет глаза.

Потому и смотрел не шевелясь и не моргая.

Она присела на краешек стула возле кровати, и голубые глаза ее остановились на его лице, глядя на него с состраданием и жалостью, а он все еще не верил в ее присутствие.

Только когда она левой рукой (в правой держала какой-то сверток) дотронулась до его лба, горячего, влажного, юноша вздрогнул и попытался приподняться.

— Лежи, лежи… — прошептала Надийка и опять спросила: — Не прогонишь? — Повторила потому, что взгляд Юрка, неестественный из-за расширенных зрачков, ее очень беспокоил и даже пробуждал в ней неосознанный страх.

— Что ты, Надийка… — проговорил он наконец, глотая застрявший в горле ком.

— Глупенький, — улыбнулась Надийка и снова коснулась рукою его лба, а пальцы ее, горячие и чуть дрожащие, шевелились, как бы приглаживая его нечесаные волосы. Эти едва ощутимые прикосновения в радостное томление повергали его сердце. Он крепко зажмурился и вновь открыл глаза, чтобы удостовериться, не исчезло ли волшебное видение.

Оба молчали, не зная, с чего начать разговор.

— Как ты себя чувствуешь? — и рука со лба опустилась к запястью, слегка прижала его чуткими пальцами. Надийка словно вспомнила, что она медсестра. А Юрку показалось, что она не пульс считает, а держит в руке его сердце.

— Пульс нормальный… — сказала она.

Юрко улыбнулся.

— Пульс нормальный… — повторил он тихо и уже громче добавил: — Ты пришла.

Надийка вздохнула.

Юрко не обратил на это внимания.

— Абрикосы тебе принесла, — сказала она, развернула сверток и высыпала на тумбочку большие бархатистые шары.

Она долго сидела. Он не отрываясь смотрел на нее.

Потом она ушла, осторожно закрыв за собой дверь.

Ушла. Но перед глазами Юрка все еще стояло отчетливо: как переступала она порог, как сидела на краешке стула, когда считала пульс, как высыпала абрикосы. Видел ее, какой она только что была — белокурые косы, черные брови (над правой — продолговатый шрам: когда была маленькой, упала на зуб бороны; почему-то шрам этот привлекал к себе внимание: когда Надийка сердилась, он белел и выделялся особенно четко), глаза — голубые, проникновенные, голос — приглушенный, нежный; и легкий и осторожный стукоток каблучков (так ходят только в больнице).

Вот только теплоты руки, пальцев ее почему-то не мог заново ощутить.

Хотя ничего нового, утешительного Надийка ему не сказала (впрочем, ошеломленный ее неожиданным приходом, он и вообще-то не помнил, что она говорила), но одно то, что она пришла, было для него целительно.

Надийка пришла, его Надя, Надежда, Надюшенька, как втайне называл он ее. Она пришла, значит, он ей чем-то дорог, и теперь он обязательно выздоровеет, потому что выздороветь теперь стоит.

Порывисто сел на кровати, свесив худые ноги, хотел встать, но не успел: перед глазами все поплыло, и Надийка, которую только что так отчетливо видел перед собой, начала удаляться, уменьшаться, словно растворяясь в тумане.

Он зажмурился и долго не открывал глаз, а когда открыл, в комнате все было как прежде, но не было Надийки, и только ее абрикосы внимательно смотрели на него.

Он протянул руку, взял абрикос, разломил, вынул косточку. Положил половинку абрикоса в рот. Вкусно. Съел и вторую половинку. Потом второй абрикос, третий. Хотел остановиться, но не мог, пока не остались одни косточки. С таким аппетитом он давно уже не ел, и сейчас почувствовал себя бодрее. И вместе с тем ощутил здоровый голод.

Внимательно осмотрел стоящее на столике, будто впервые увидел баночки с лекарствами, пузырек с полосканием для горла, блюдечко с подсохшей яичницей, от которой он упорно отказывался, кусочек хлеба с маслом, тоже высохший; малосольный огурец, маленький квадратик шоколада, которым угостила девочка из соседнего дома. Рука сама потянулась к хлебу, к ложке. С удовольствием съел яичницу (удивительно, как мало ее приготовили!) и все остальное.

Сунул ноги в мягкие тапочки, встал. Немного пошатывало, но он сделал по комнате несколько шагов, подошел к зеркалу. Хотелось посмотреть на себя, чтобы узнать, каким его только что видела Надийка. Взглянул — и ужаснулся. Бледный, худющий — кожа да кости, а на подбородке и под носом противная рыжая щетина. Никак не ожидал, он ведь совсем не рыжий, а блондин.

Значит, Надийка видела его таким!.. Скорее побриться, а то вдруг она еще зайдет, опять внезапно и неожиданно. Да, конечно, она придет и вообще вернется к нему. Теперь он в этом не сомневался. В конце концов, он лучше знает Михаила, чем она. Рано или поздно Надийка должна понять и поймет, поймет ошибку, увидит, что за человек этот Михаил.

Мать, вернувшись домой, была очень удивлена: Юрко поливал на веранде цветы. Он с малых лет любил цветы и всегда поливал их перед уходом на работу. А за время болезни — первый раз. Слава богу, поправился…

5

Надийка не пришла — ни на следующий день, ни потом, хотя Юрко не переставал ждать ее и вздрагивал от каждого стука калитки, от шагов на крыльце и от скрипа двери. Вечерами подолгу стоял у окна. И все напрасно.

Решил: он сам пойдет в больницу, будто бы бюллетень оформить, и там встретится с нею. Верно говорят — мудрые мысли приходят внезапно, словно снег на голову, просто удивительно, как до такой простой вещи раньше не мог додуматься! Можно было уже не раз сходить в больницу. А он, видите ли, дожидается, пока девушка первой придет. Да ведь и приходила…

Повеселев от этих мыслей, Юрко стал собираться. Побрился, хотя уже и не было на лице так поразившей его рыжей растительности. Надел чистую рубашку, погладил брюки.

Не спеша зашагал огородами, по берегу, чтобы не попадаться на глаза кумушкам-соседкам. Подошел к плесу, где купался в ту жуткую ночь, когда чуть было не утонул. Лодка старого рыбака, как всегда, стояла на своем месте, выстланная травой, как птичье гнездо.

Наткнулся на ребятишек — играли под кустами ивняка в «ножички» (он тоже любил когда-то эту игру), рядом торчали их удочки, стояла банка с водой, в которой плавали пойманные плотвички.

Зелень вокруг была буйная, сочная, слепила глаза, как слепит сверкающий на солнце снег. После болезни все казалось необыкновенным — ярче, веселее, значительнее. И задумчиво притихшие вербы, и выбеленные стволы тополей, и листва, трепещущая на солнце, как мириады серебристых рыбешек, и гибкий тростник, и извилистая тропинка в солнечных пятнах. И все это становилось как бы фоном, на котором все отчетливее проступала  о н а.

Надийка!.. Как он встретится с нею, с чего начнут они разговор, что ответит ему, как взглянет, как улыбнется?..

Хотелось бежать, мчаться к ней во весь опор, а шел медленно-медленно: удерживало какое-то смутное сомнение.

Но вот и больница. Красная крыша, белые, утопающие в зелени стены.

Юрко остановился. А здесь ли сегодня Надийка, дежурит ли? А если здесь, сможет ли оторваться от работы, чтобы поговорить с ним? В больнице ведь столько забот и волнений. А он пришел разговаривать с Надийкой, толком не зная, с чего начать.

Но возвращаться было поздно. Он долго слонялся по длинному коридору от кабинета к кабинету, как бы отыскивая нужную дверь, но Надийка все не появлялась. Наконец отважился — попросил санитарку, чтобы позвала Надийку (он назвал ее по фамилии).

Санитарка пристально посмотрела на него, будто о чем-то догадываясь, и спросила:

— Зачем?

— Просто так… — пробормотал он и тут же мысленно обругал себя за то, что не смог придумать чего-нибудь поумнее.

— Так она же на работе, — напомнила санитарка.

— Мне очень нужно… — сказал он.

И, наверно, в голосе его, во всем облике было что-то, заставившее санитарку понимающе вздохнуть и пойти за Надийкой.

Юрко обрадовался, но напрасно. Санитарка вскоре вернулась и, не глядя ему в глаза, тихо произнесла:

— Не может она выйти. Операция. — И отвернулась, видимо не желая, чтобы Юрко заметил ее смущение.

Конечно, Надийка могла выйти, хотя бы на минутку. Но она этого сделать не решилась, ведь был уже у нее неприятный разговор с Михаилом из-за того, что была у Юрка дома. Да и о чем, собственно, им говорить? К тому же, нескольких минут все равно не хватит, а дольше на самом деле не могла.

Юрко поплелся за санитаркой:

— Может быть, мне подождать?

— Нечего ждать, — с неожиданной резкостью возразила та, — тут тебе не вокзал… Надо, так после работы встретитесь.

«Работа… операция… Люди заняты нужными делами, — думал Юрко, — а ты бродишь, как неприкаянный, со своими переживаниями, морочишь голову себе и другим».

Работа… Пожалуй, пора и ему взяться за свое дело: столбы, изоляторы, лампочки, рубильники. За то, что для других было вроде второстепенным и неинтересным, а для него — важным. Пора вернуться к телевизорам и приемникам, послушно раскрывающим ему свои тайны. Он чинил их по всему селу, и было это не только увлечение, но и дополнительный заработок. Работа! Она утишит боль, а время лучший на свете лекарь, оно и подскажет, как быть дальше.

А с Надийкой он все равно встретится. Не может, он так легко отказаться от нее.

6

Он увидел Надийку, когда работал на линии.

Ребята, знавшие о его любви, заговорили вроде бы между собой, но так, чтобы слышал он:

— Глянь-ка, опять повез!

— Кто?

— Да Михайло!

— Кого?

— Кто Да кого! Надьку!

— Ну-у, он может! Которая сядет, ту и везет.

— И обязательно в Дедову балку.

— Куда же еще. Там кусты небывалой красоты. К тому же опята — вроде бы по делу.

Никто на Юрка не смотрел, как будто не замечали, а на самом деле видели только его и хотели намеками по-своему помочь товарищу, отрезвить его. А то втюрился в дивчину, которая ему от ворот поворот указала и перед всеми унижает хлопца. Может, опомнится, бедняга, да поищет другую, девчат кругом — хоть пруд пруди, получше Надийки найдутся.

«Зачем они так? — думал Юрко о Надийке и Михаиле. — Напоказ. Могли бы и на машине прокатиться (Михаил возит на газике главного зоотехника), так нет — на мотоцикле им надо: всему селу пыль в глаза пустить. Зачем? А не боятся ли, что кто-то может усомниться в их любви? Или над ним издевается Михаил?»

Юрко от бессилья стиснул зубы. Как бы отомстить Михаилу? Проколоть незаметно шины мотоцикла или набросать в бензобак ваты. Пускай тогда попытается завести. Или подстеречь, когда поедут в лес, подобраться незаметно к мотоциклу, сесть — и уехать. Пусть домой пешком топают. Или опять пойти вечером в клуб и броситься на Михаила с кулаками.

Да, нужно что-то придумать.

Но… Его месть снова огорчит Надийку, и она тихо, укоризненно попросит не срамить ни себя, ни ее. А Михаил-то ведь все равно, рано или поздно, отвернется от нее, бросит…

Значит, нужно ждать… Поется же в песне, как хлопец клянется ждать, пока вышедшая замуж его любимая не станет вдовой. Раньше не верил в такое. А вот, выходит, и для него ничего иного теперь не остается, как ждать долго-долго…

Но в состоянии ли он что-либо делать, зная, что  о н и  в  л е с у? Какая уж тут работа, все будет валиться из рук.

Глаза все еще застилала пыль проклятого мотоцикла. Она висела в воздухе, едкая и удушливая, и как бы указывала путь. Куда?.. За село, конечно. К лесу, в Дедову балку…

Крайние хаты остались позади. Вот Юрко уже там, где степная дорога ныряет в прохладные рощи. Он оглянулся, как бы выбирая место, потом сел на прогретую солнцем траву, сорвал стебелек и жевал, жевал, не ощущая горьковатого привкуса. Не спускал глаз с дороги. А если Михаил махнет по другой тропе? Да нет, другого пути не должно быть, только этот, мимо него…

И действительно, вскоре мотоцикл вылетел на опушку и, словно стремясь убежать от своего собственного рычанья, понесся вдоль леса.

Юрко даже не успел сообразить, что же делать.

Нет, он, пожалуй, не предпримет ничего такого… только поднимется во весь рост, пусть заметят его, узнают… А он будет стоять прямо и неподвижно, пока они не исчезнут вдали. Пусть знают: он всегда рядом, все видит, где бы ни находились, куда бы ни скрылись, он не отступится. Ни за что.

Но вот мотоцикл поравнялся с ним, и, увидев Надийку, Юрко сразу потерял желание демонстрировать себя.

Смуглый, как цыган, широкогрудый Михаил гордо держал руль, а позади Надийка — словно и не она это, а продолжение Михаила, продолжение его могучей фигуры, его длинных сильных рук, так тесно прижималась к нему, так крепко держалась, будто боялась его потерять.

Им сейчас не до него. Поднимись Юрко хоть в десять своих ростов, все равно не заметят. Тем более не увидят ни его укора, ни пренебрежения. Они сейчас ничего не видят, кроме своего счастья.

7

Они сидели на своей скамье в парке, что рядом с больницей.

Надийка молчала, а Михаил большим складным ножом вырезал на спинке скамьи «М + Н».

Когда они тут бывали раньше и цвела сирень, Надийка любила отламывать веточку с распустившейся гроздью, отыскивала счастливые цветки с пятью лепестками. Отыскав один, два, а то и несколько, искренне радовалась и, смеясь, съедала «на счастье» ароматные звездочки. Вкус их был сладковато-терпкий. Михаил целовал ее в губы, и на его губах тоже появлялся привкус сирени.

А теперь сирень уже отцвела, не было ни «счастливых», ни обычных цветов…

— Почему ты поставил себя первым? — кивнула Надийка на вырезанные буквы.

— По алфавиту, — вывернулся он.

И принялся вырезать две коротенькие черточки — знак равенства.

Надийка смотрела, на его сильные, узловатые пальцы, напрягавшиеся, когда он нажимал на нож, и ждала: сейчас вырежет остальное. Знала, конечно, что пишут в таких случаях, но… Что-то едва уловимое затрепетало в ее глазах, и на губах появилась таинственная улыбка.

Михаил дорезал черточки, поднял глаза и вдруг встретился с этим, необыкновенным, Надийкиным взглядом. Вопросительно вскинул густые черные брови.

— И чему ж это равняется? — спросила она.

Михаил прищурился:

— Знаешь сама.

— Знаю… Теперь равняется — «сын»… — решилась она наконец произнести то, что давно собиралась поведать Михайлику как самое сокровенное, но все не могла выбрать подходящий момент.

Сын… Не к этому ли все шло?

Когда мчались на мотоцикле, забыв обо всем на свете, только бы ветер навстречу, и полет, и простор, и перед тобою крепкие плечи любимого, которые защищали, оберегали от всех неожиданностей. Его сильное, родное, горячее тело. И ты летишь вслед за ним — куда он, туда и ты, и уже не порознь  о н  и  т ы, а единое целое — м ы…

Влетали в лес, где шепталась листва и приветливо качались ветви, неслись по широкой степи, где наливались хлеба, где извилистая тропа терялась во ржи и видны были только сверкающее небо да солнце, да земля, тоже разомлевшая от ласки и радости.

И они — вдвоем…

И вот — третий.

Почему-то не торопилась Надийка сказать о нем Михаилу.

Наверно, есть в этом что-то таинственное, тревожное, необыкновенное, такое, о чем не скажешь легко, непринужденно, в чем признаться, пожалуй, так же трудно, как первой произнести «люблю». Или даже труднее.

Михаил неторопливо, машинально сложил нож, так же медленно спрятал его в карман, и хотя это были обычные, без каких бы то ни было слов движения, у Надийки от них тревожно забилось сердце.

— Как это… сын? — колюче ощупал взглядом.

— Да-а… — смущенно улыбнулась Надийка, — Разве ты не догадываешься?

Михаил помрачнел.

— Зачем?

— Как это зачем? — не поняла Надийка.

— Да разве я не говорил тебе: никаких детей!

Надийка смотрела на него пристально, словно вспоминала — верно, говорил, но она тогда сочла это шуткой, зажала ему рот ладонью: «Не нужно, не нужно так», — ей и самой стало стыдно.

Но теперь…

— Ты сама — медик… Могла же… что-нибудь… — сказал он так, словно речь шла о какой-то мелочи.

— Я… я не думала об этом.

— Вы никогда не думаете.

— Кто — «вы»?

— Бабы. А потом — слезы, обиды. Ну, а чем я могу помочь? Чем? Я — не гинеколог!

— Какой ты жестокий…

— Или ты нарочно… Чтоб меня оседлать.

Надийка молчала.

— Короче, в мои планы это не входит… — помолчав, сказал он твердо.

— Планы? — переспросила Надийка. — А разве любят по плану?

— Ты привыкла придираться к словам. Просто я не собирался начинать жизнь с детей! И не раз предупреждал тебя об этом.

Надийка смотрела на него чистым, открытым взглядом, смотрела и ничего не говорила. Михаил не выдержал ее взгляда, опустил глаза. Лучше бы она просила, обвиняла, ругала, тогда легче было бы обороняться, переубеждать. Но Надийка продолжала молчать, глядя, немигающими глазами, словно видела Михаила и не замечала его, узнавала и не могла узнать.

Потом, так и не сказав ни слова, встала и пошла — сначала медленно, потом быстрее, быстрее, словно выходя из оцепенения.

Михаил поднялся в растерянности, хотел что-то крикнуть ей вслед, но потом передумал.

В сердцах пнул скамью ногой, да так, что схватился за колено, и, прихрамывая, заковылял по дорожке. Оглянулся на окно больницы, откуда всегда, заслышав его шаги, — как только она узнавала их среди множества других? — выглядывала улыбающаяся Надийка в беленькой шапочке и кивала — подожди, мол, минутку, я сейчас…

«Свинья же ты, Михаил…» — подумал он.

Но тут же вернулся в свое лоно.

Ушла… Может, оно и лучше, что сама убежала, ему сбежать было бы куда труднее. А жениться он, как и прежде, не собирается — это твердо.

Это даже хорошо, что она ушла — без ссоры, без слез и истерик. В таких случаях, как говорится, главное — «красиво разойтись».

Надийка ушла. Но не потому, что гордость заставила ее уйти. Просто-напросто ошеломили ее слова Михаила, его тон, его вид, ошеломили настолько, что не знала она, что и думать. Вот и ушла.

Казалось, любимый обрадуется, а получилось наоборот. Вероятно, и она немного виновата — так долго не признавалась (но ведь и сама долго не верила в это), так неожиданно, некстати заговорила (а с другой стороны — когда же было бы кстати?)…

Потому и решила несколько дней спустя встретиться снова. Смущаясь, приблизилась к конторе колхоза, там часто стоял  е г о  «козлик» — так называли тупоносый вездеход зоотехника. Она бывала здесь и раньше, когда хотелось встретиться поскорее. Но чаще Михаил сам подъезжал к ее дому и сигналил (чем сильно сердил мать) или к больнице (даже санитарки издали узнавали его мотоцикл и многозначительно ей подмигивали).

После разговора о сыне он не приехал ни разу ни домой, ни в больницу, а ждать не было больше сил.

И она пошла сама.

На мгновение застыла, увидев хорошо знакомую машину и Михаила. Он сидел на крыльце, широко расставив длинные ноги, курил и что-то весело рассказывал ребятам.

Ему шепнули на ухо, что она рядом, он вздрогнул от неожиданности, встал и пошел ей навстречу.

Она стояла стройная, красивая и ждала. И Михаилу подумалось — не пошутила ли она насчет сына, чтобы проверить его отношение к ней. Ведь не изменилась совсем. В обычной своей белой кофточке, с маленьким дерматиновым чемоданчиком в руке, и вроде бы даже без белого халата понятно: медсестра.

Но, приблизившись и поймав ее взгляд, сразу понял: нет, здесь не до шуток, все правда. Глаза ее, всегда прозрачные и озорные, смотрели сейчас тревожно и грустно.

Поздоровались. Помолчали.

— Мне нужно с тобой поговорить… — и голос се дрогнул.

— Говори… — с напускным безразличием бросил Михаил, отводя глаза в сторону. Мысленно приказал себе: «Только не уступай, держись!»

— Н-не здесь, — она проглотила комок, подкативший к горлу. — Можем мы встретиться где-нибудь и поговорить по-человечески?.. Или ты не человек?

— Тебе виднее…

— Так придешь? — спросила она.

— Приду. Почему не прийти? А куда?

— Ну, туда же… — кивнула чуть заметно в сторону больничного парка. — К… — запнулась. — К нашей скамейке. После работы.

— Ладно.

— Так я буду ждать…

— Хорошо.

Она пошла, стараясь держаться прямо, чтобы никто не мог понять, что между ними произошло что-то недоброе.

«Боже, — думала она, — есть ли правда на свете, за что такое унижение и как можно на верность отвечать черной неблагодарностью? Нет, Михаил придет, должен прийти, и все уладится. Разве можно мгновенно разлюбить? За неудачное слово, за непреднамеренный поступок? Кто знает, может быть, и можно».

Она так верила и так ждала счастья, даже не представляя себе, в чем же оно, это самое счастье. Не в том ли, чтобы быть всегда рядом с тем, кого любишь, и чтобы он любил тебя, только тебя, тебя одну, и больше никогошеньки?.. Как будто бы так все и складывалось, и вдруг… исчезла любовь. А была ли она? Но неужели все то, что было между ними, может называться как-то иначе?

Придет Михаил, и все станет ясно.

А он не пришел.

Сидела Надийка на скамейке еще пять минут после назначенного времени, десять, пятнадцать… Но никто не появлялся, не затарахтел мотоцикл, не слышались знакомые твердые шаги, не окликал громкий голос: «Медицина на месте?»

Сидела Надийка одинокая и поникшая, уставившись в так и не законченное равенство, вырезанное на спинке скамьи… Нет, не «сын» здесь нужно дописать и не «любовь», а «измена».

Понимала, что Михаил не придет, а все-таки ждала. Никак не могла себе представить, как будет жить без него — и она, и то, другое, существо, появления которого ожидала, теперь с не меньшим трепетом.

Действительно, как жить дальше, как смотреть людям в глаза, верить им? Столько у нее друзей, родных, близких, а вот всего один человек ушел, один-единственный, и — вокруг пустота, будто никогда и не было никого на всем белом свете.

Что же ей теперь остается?

Бегать следом, унижаться, как Юрко перед нею?

Нет, не станет она этого делать: любовь на коленях — не любовь.

И все-таки пошла к конторе еще раз. Знакомой машины не заметила. Сказали ей — в гараже, на профилактике. Пошла туда, попросила вызвать Михаила, но ей передали, что он очень занят — срочный ремонт — и выйти не сможет. Точно так же, как она ответила через санитарку Юрку: «Операция… занята…»

Больше никаких пояснений не требовалось: Михаил избегает ее, видеть ее не хочет.

Возвращаясь в больницу, бездумно свернула к знакомой скамье. И снова бросились в глаза две вырезанные буквы.

Нагнулась, схватила горсть земли и принялась торопливо замазывать эти буквы, хотя это было бессмысленно. И вспомнилось, как внезапно тогда помрачнел Михаил, как размеренно, механически складывал нож.

8

Над дверью будочки электриков, под самой крышей, свила гнездо ласточка, и Юрко часто засматривался на доверчиво высовывавшихся оттуда птенцов.

Так вот, задрав голову, стоял он однажды, наблюдая за ними, и услышал:

— Ты смотри, опять Михаил на своей тарахтелке! — крикнул кто-то из ребят.

Юрко вздрогнул.

— С ним другая уже!

— Опять в лес, в Дедову балку.

— Куда же еще! Место проверенное.

— Вот сатана! Меняет, как перчатки.

Что ж это получается? Может быть, это не Михаил? Нет, он. Его квадратные плечи, грудь колесом, длинные руки и черная шевелюра. Михаил, он и есть. Да вот сзади-то не Надийка, а другая!

Мотоцикл взвихрил пыль и потонул в ней, словно торопился поскорее спрятаться от людей.

Юрко пытался сообразить, что же произошло?

Михаил поехал в лес с другой конечно же только для того, чтобы досадить Надийке, раззадорить ее. Не иначе.

Значит, сейчас ей особенно нужны теплые слова, сердечное сочувствие.

И, забыв обо всем на свете и даже не поставив на место чемоданчик с инструментами, Юрко бегом помчался к Надийке.

Вот и колодец, вокруг которого бродил он в тот злосчастный вечер, когда подрался с Михаилом. А вот и ворота с калиткой. К ней всегда приближался Юрко с необъяснимым трепетом и, как ни уговаривал себя не волноваться, ничего не мог с собой поделать и обязательно останавливался, чтобы перевести дух.

Надийки дома не было, была только ее мать.

По тому, как она посмотрела на него, как поздоровалась — словно нехотя, после долгого молчания — и сразу же снова отвернулась к печке, Юрко догадался, что действительно произошло что-то серьезное. Раньше ведь мать Надийки встречала его приветливо и радостно, как всякая мать встречает парня, который ей нравится больше, чем избранник дочери. Всегда долго разговаривала с ним, жаловалась ему на Надийку, которая-де не считается с ее мнением, хотя к советам материнским прислушаться никогда не мешает, ведь то, чего дети не понимают, матери чувствуют сердцем. Говорила — с первого взгляда не понравился ей Михаил. А он, Юрко, ей по душе — о таком смирном и совестливом зяте только и мечтает.

Вздохнула женщина и сказала:

— Ох, чуяло, чуяло сердце, что так будет, так оно и вышло…

— Как?

— Бросил ее Михаил. И уехала она из дому…

— Куда? — вырвалось у Юрка.

Мать заплакала. А когда успокоилась, так на его вопрос и не ответила. О Михаиле говорила. Болтает он, что жениться ни на ком не собирается, а в том, что девчата сами к нему льнут, не его вина. И верно, липнут, липнут к нему, будь он неладен. И что только в нем находят? Видели — опять какую-то дуру в лес на своей тарахтелке возил. Соседка мне говорит — сходи-ка ты в милицию, пускай у него мотоциклетку отберут, а не то всех девчат в селе перепортит. А не отберут, так я, говорит, сама ему, бугаю окаянному, колеса шилом проткну, ведь и у меня дочка — хоть и без паспорта пока, а красивая.

— Да разве пойду я в милицию, — сокрушалась мать, — и перед людьми стыдно, да и Надийка наказывала: «Не смейте позориться! Не маленькая я, сама за свои поступки отвечать буду». Одним словом, нашла коса на камень. Что же мне, матери, делать теперь? Была доченька — и нету. Уехала, вернется ли когда назад? Успокаивала меня — мол, не первая еду, многие уезжают, всем на земле места хватит.

— Так куда же уехала? — в нетерпении повторил свой вопрос Юрко.

— Ой, не знаю, сы́нку, не ведаю… — И, словно почувствовав недоверие, добавила: — А если б и знала, то не могла бы сказать. Надийка наказала — никому ни слова.

Юрко понял, что мать знает, куда поехала дочь, и от этого стало легче на сердце. Если она знает, то и он сможет узнать. Каким образом, не представлял пока, но он разыщет Надийку хоть на краю света.

Побежал в больницу — опять ноги сами собой понесли. На работе скажут более определенно.

В коридоре увидел ту же санитарку, у которой в прошлый раз допытывался о Надийке. Тогда она вроде бы сочувственно отнеслась к нему. И теперь он обрадовался, будто родственницу близкую встретил, бросился к ней, но она огрызнулась так сердито, что Юрко растерялся:

— Не приведи господь с такими проходимцами связываться! Свели девку с ума, лишили больницу такой золотой работницы, а теперь еще шатаются тут, допытываются — где да что? От таких вот света белого не взвидишь и сбежишь за тридевять земель!

— Вы, пожалуйста, не сваливайте с больной головы на здоровую, — не стерпел Юрко. — На один аршин всех не меряйте.

— Все вы одним миром мазаны, — не унималась санитарка. — Пока не доверишься — на руках носите, а поверишь — и все. Я в молодости тоже вот так поверила и на всю жизнь поплатилась. Да разве найдется на свете такая, чтоб не лила из-за вашего брата горьких слез?

— Не знаю… — присмирел Юрко.

— Да откуда тебе знать? — еще яростней наседала на него женщина, будто и впрямь Юрко был виноват. — Вам только бы своего добиться, а там хоть трава не расти. Знаю я таких! Метлой вас надо, метлой! — И она угрожающе подняла веник.

Юрко понял, что санитарке ничего не стоит от слов перейти к действию, и потому счел за лучшее подобру-поздорову ретироваться, тем более что вокруг начали уже собираться люди и, толком не зная, в чем дело, дружно поддерживали санитарку, гневно осуждая незнакомого парня, который натворил что-то да еще пытается оправдываться.

Вышел из больницы, угрюмо побрел по аллее. Среди кустов сирени заметил скамейку, опустился на нее и увидел вырезанные ножом буквы — «М + Н =».

И вдруг догадался: да это ж Михаил и Надийка. Да-да, скорее всего, они! Больница-то рядом!

После знака равенства нет ничего. Значит, уравнение ждет еще своего решения. Он горько усмехнулся, достал из кармана свой монтерский ножик, которым зачищал изоляцию на проводах, и вырезал еще две буквы. Получилось: «М + Н = Н + Ю».

9

Юрко так и не узнал, куда уехала Надийка.

Заходил еще раз к матери, был в больнице, даже решился поговорить об этом с Михаилом, но все напрасно.

Вечерами околачивался возле ее двора, стараясь не попадаться на глаза матери. Ждал счастливого случая. Но случай представился совершенно неожиданно и совсем не рядом с Надийкиным домом. Как-то поднялся Юрко к фонарю на столбе возле почты — сменить перегоревшую лампу. И вдруг увидел Надийкину мать. Она семенила по улице, а в руке, словно нечто хрупкое, бережно держала конверт.

Одета была по-праздничному — то ли всегда так одевалась, выходя в центр села, то ли потому, что несла это письмо. Сверху маленькая женщина казалась еще меньше.

Наверно, это письмо Надийке, а если так, то на нем есть ее адрес. Обычно сельчане не опускают писем в ящик, а сдают их работникам почты. Вот бы выпросить его, чтобы только взглянуть. Нет, не дадут, да и сам он не решится просить, — сразу догадаются, что к чему, и на смех поднимут. А если явиться к ним по служебному делу, ну, скажем, под видом ремонта электросчетчика или проверки проводки, и как бы невзначай зайти за стойку и незаметно просмотреть сданные письма? Нет. Незаметно никак не получится.

Между тем мать Надийки в здание почты не вошла. Остановилась у крыльца, еще раз посмотрела на конверт и опустила его в почтовый ящик, висевший под окном. Заглянула в прорезь — проскочил ли конверт внутрь, и, постояв с минуту, словно не желая расставаться с написанным, неуверенно тронулась с места и мелкими шажками пошла по улице. Отойдя немного, оглянулась, словно проверяя, не угрожает ли какая опасность ее письму, и двинулась дальше.

Как же теперь быть? Когда и кто будет доставать почту из ящика? Удастся ли тогда подойти и попросить? И покажут ли конверт?

Так и не заменив перегоревшую лампу, цепляясь за столб то одним, то другим металлическим когтем, спустился на землю. Снял когти и пояс с цепью и, подбежав к почте, остановился у синего ящика. Внимательно перечитал надпись на нем — когда забирают корреспонденцию. Сегодня не будут. Это хорошо. Присмотрелся, как прикреплен ящик к стене. Не удержался, попробовал — и сразу же отдернул руку. Показалось, кто-то пристально следит за ним. Оглянулся — никого.

Направился к другому столбу — напротив почты. И, хотя лампа на нем была в порядке, полез наверх. Долез до фонаря, чуть открутил лампу — чтобы не загорелась, когда включат электричество. Сегодня ночью здесь должно быть темно.

Затем вернулся в контору. Спрятал рабочий комбинезон и когти в свой шкафчик, переложил из чемоданчика в карман небольшие кусачки и пошел домой. В красный уголок, где ребята смотрели футбол по телевизору, даже не заглянул, хотя несколько дней ждал этого матча.

Дома, войдя в свою комнату, старательно прикрыл за собой дверь и принялся рыться в ящике стола — искал конверт. Тихо скрипнула дверь. Даже вздрогнул. А-а, мама… Пора ужинать? Да-да, конечно, он с утра ничего не ел. И не хотелось. Но, чтобы мать ничего не заметила, не охала, покорно пошел к столу и торопливо съел все, что там было. Вернулся к себе, нашел конверт. Кому же писать? Вспомнил товарища, который служил в армии. Недавно отвечал ему, а от него пока ничего не получил, но послать можно, друг не удивится, — знает, что Юрко любит писать письма.

Итак, он подойдет к ящику, вроде бы для того, чтобы бросить письмо, а на самом деле… Даже себе не хотелось признаться, что дело задумал недоброе. Но ничего другого придумать не мог.

Вообще-то он совершенно спокойно, как и любой другой человек, мог подойти к почте, сейчас же почему-то прошел мимо, нервно комкая в руке конверт.

Лампочки на столбах не горели, а вот окно прямо над почтовым ящиком светилось. Правда, оно завешено было снизу газетой, но все равно казалось ему очень ярким. На почте, наверно, кто-то дежурит. Юрко прошелся еще несколько раз мимо почты. Внутри незаметно никакого движения. И он вспомнил — окно это и раньше часто оставалось допоздна освещенным. Очевидно, свет не гасили специально, чтобы виден был почтовый ящик.

Прошелся еще разок… Тишина. Никого. Только окно светится ровно и спокойно, будто дремлет.

Дрожащие пальцы нащупали в кармане кусачки, судорожно сжали их. Подкрался к ящику. Неистово колотилось сердце, ноги подкашивались, а видел в полутьме лишь темное пятно ящика на сероватой стене.

Решительно поддел снизу, и — к удивлению — ящик легко отделился от стены, будто специально так слабо прикрепили, чтобы легче было снимать, когда понадобится. Он перевернул ящик и вытряхнул из него несколько конвертов. Поднял, поднес к глазам. Один, второй — не то. Вытряхнул еще. Наконец-то! Впился взглядом в угловатые каракули. Все! Торопливо повесил ящик на место, затолкал конверты назад, и в тот же миг словно его мешком накрыли. От неожиданности не понял сначала, что произошло. И только потом сообразит: погас свет в окне. Внутри кто-то выключил его, сейчас выйдет на крыльцо, заметит, если уже не заметил…

Хотелось броситься бежать, но невольно задержался. А зачем, собственно, убегать? Ведь почтовый ящик на месте, а он может стоять здесь, никому не запрещено.

Затаился, слившись с густой темнотой, укутавшей, казалось, всю землю. Ждал. Но никто не выходил. Тогда догадался — это по всему селу отключили свет, вот и погрузилось оно во тьму. Лампа на почте погасла вместе со всеми остальными. Значит, сейчас двенадцать…

Никто не выйдет из здания почты, бояться некого, все обошлось. Темнота надежно скрывала его и от других, и от самого себя, даже от собственной совести. Проверил, как прикрепил ящик. Порядок! Пригнувшись, вдоль стены проскользнул на тропинку.

Торопился домой, а в мыслях все время повторял адрес: Днепровская ГЭС, поселок Подгорный, общежитие… Да если, б и забыл название поселка или номер комнаты, то осталось бы в памяти — «Днепровская ГЭС», а этого вполне достаточно, чтобы разыскать Надийку.

Теперь-то он ее найдет!

Когда прибежал домой — вспотевший, запыхавшийся (не только от быстрой ходьбы), мать не спала.

Огонь зажигать не стал — раздевался в темноте. Ощутил что-то в кармане. Что это? Достал и при бледном лунном свете увидел — да это же его письмо, которое он так и не опустил в почтовый ящик.

Часть вторая

СИНЯЯ ПТИЦА

1

Хорошо, что в селе не знают, куда уехала Надийка. Теперь, когда он, Юрко, собрался на Днепровскую ГЭС, никто не догадается, чего ради он едет туда.

Из колхоза отпускать не хотели — здесь тоже нужна молодежь, но помогли в районе, и Юрко ехал на строительство по комсомольской путевке. А люди подумали: «Решился, мол, хлопец судьбу испытать, на белый свет посмотреть, деньжат заработать. В любви ему не повезло, вот и решил бедняга немного развеяться, в других краях счастья поискать».

И никто не знал, что уехал он только ради  н е е, ради своей Надийки, и другого никого и ничего не искал и искать не собирался.

…Огромная синяя стрела-указатель с белой надписью «Днепровская ГЭС» напоминала синюю птицу. Когда-то Юрко песню слыхал об этой птице, за которой гонишься, гонишься, а догнать не можешь.

Большой прозрачный, как аквариум, автобус свернул туда, куда указывала стрела. Выложенная бетонными плитами дорога шла по лесу и то взлетала вверх, то круто устремлялась вниз.

Потом лес расступился — и перед глазами возникли уходящие вдаль песчаные холмы с одинокими соснами, будто выписанными на голубом фоне неба, а дальше разворачивалась панорама громадного строительства.

Автобус катился и катился по бетонке, будто хотел показать стройку со всех сторон или никак не мог выбрать место, где лучше ему остановиться. Наконец затормозил возле столовой с высокими стеклянными стенами, с красивой, вполне городской вывеской. Худощавый шофер с усиками, в берете, распахнул дверцу:

— Прошу всех в столовую на проверку: кто быстро ест, тот быстро работает.

Юрко, думая только об одном — как найти Надийку, зашагал по бетонке дальше.

Вокруг гудело и скрежетало, хлопало и ухало. Захлебывались в собственном реве великаны-самосвалы, каких Юрко еще и не видывал. Машины буксовали в песке, натужно выли, одни везли цемент и камень туда, откуда другие их вывозили. То ли кто-то что-то перепутал, то ли так нужно было или просто ни у кого здесь не было времени, чтобы разобраться, все торопились, и со стороны все это казалось какой-то неразберихой.

Внизу зиял огромный котлован, такой глубокий, что люди на дне его казались совсем крохотными. Где-то среди них и Надийка, такая же махонькая и незаметная. Как разыскать ее в этом муравейнике?

На него кричали, требуя, чтобы он ушел с дороги, автомашины сигналили, трезвонили электрокраны, а он шагал и шагал, пока неожиданно не распростерлись перед его взором широкие приднепровские дали — зеленые луга и поймы с голубыми зеркалами озер, золотые песчаные берега и отмели.

Он остановился над обрывом. Ветер ласкал лицо, нежно гладил волосы, и мгновенно отошли на второй план все шумы и грохоты. Красота земли умиротворяла душу и сердце.

Юрко вздохнул: «Где тут может быть Надийка? Где искать ее?..»

Незаметно подошло обеденное время. Пожалуй, зря не послушался шофера. В столовой сейчас легче всего встретить кого надо. Обедать-то приходят все, значит, и Надийка туда придет. Вот и встретились бы. Он скажет, что тоже приехал сюда по комсомольской путевке и что понятия не имел, что она здесь, но встрече случайной рад. Впрочем, сможет ли так притворяться? Вряд ли. Да и Надийка сразу обо всем догадается.

Пошел назад, и снова вокруг все ревело, бухало, тарахтело, с фырканьем мчались самосвалы.

Будто о перерыве на обед здесь вовсе и позабыли.

И возле столовой тоже было шумно, все торопились, спешили даже поесть. Очевидно, во всем царил здесь неудержимо-стремительный ритм.

Остановился у двери, чтобы не прозевать Надийку. Его толкали, дергали, теснили. А Надийки нигде не было видно.

Решил искать поселок Подгорный. Нашел. Ровными рядами, как игрушечные эшелоны, тянулись передвижные жилые вагончики — синие, оранжевые, зеленые, а между ними стояли кое-где бараки.

В центре высилось трехэтажное, облицованное мозаикой здание. Общежитие. Словно специально так поставлен дом, чтобы легче было его найти.

Остановился поближе к входу, внимательно вглядываясь в проходящих мимо людей. Девушки в спецовках, в косыночках, очень похожи друг на друга. Но Надийку он узнает даже с закрытыми глазами — по звуку шагов, по голосу, по чему-то еще, необъяснимому для других и понятному только ему.

Действительно, сразу узнал. Хотя казалась другой. Будто и она и не она. Может быть, это здешняя одежда так ее преобразила. Он ведь привык видеть ее в белом халате, в шапочке — тоже белоснежной, легонькой, она казалась в таком наряде какой-то неземной. А сейчас была она в грубой задубевшей куртке, в заляпанных цементом брюках, таких же грубых и неуклюжих. Казалась пополневшей и, пожалуй, от этого немного ниже, чем была.

Она приближалась к нему вместе с несколькими веселыми девушками, которые что-то возбужденно щебетали, заливаясь озорным смехом. Она не улыбалась — шла задумчивая, будто не узнавала его или не видела. Может быть, так и прошла бы мимо, не шагни он ей навстречу.

— Надийка! — воскликнул он так проникновенно, что девушки мигом притихли, а она вздрогнула от неожиданности. Значит, действительно не замечала его. Во взгляде ее промелькнуло было радостное удивление, но тут же погасло. Она растерялась и еще больше помрачнела. Видимо, не собиралась, не хотела встречаться с теми, кто знал ее, а тем более — кто знал о ней все. Опустила на мгновенье глаза, а когда посмотрела на него, не было в ее взгляде ничего, кроме холодности и безразличия.

— Здравствуй, Надийка! — взволнованно произнес Юрко и протянул ей руку.

Надийка нехотя кивнула в ответ. Хотела уйти вместе с попутчицами, но он решительно преградил ей путь, сам удивляясь своей настойчивости. Остановилась и Надийка, молча ожидая, что будет дальше. Одна из девушек шутливо фыркнула: «Женишок явился!», другая прыснула от смеха, но обе сразу умолкли, почувствовав какую-то непонятную серьезность происходящего.

Зашагали, затопали дальше, оставив их одних, но все еще оглядывались.

Однако решительность Юрка так же внезапно исчезла, как и возникла. Смотрел он на Надийку и не знал, с чего начать разговор. А ведь мысленно готовился к нему, перебирая в уме всевозможные доказательства и доводы. И надо же — все слова мгновенно вылетели из головы, и казалось, с чего ни начни, Надийка обидится и уйдет.

Надийка, не дожидаясь, пока он заговорит, не спеша тронулась с места, и Юрко медленно побрел следом.

И, как бывает в таких случаях, спросил о том, что было совершенно очевидно:

— Ты с работы?

Она невольно улыбнулась:

— Нет, с танцев…

Ирония не обидела его, а даже обрадовала: Надийка шутит, значит, беда не одолела ее.

— С танцев? А тогда где ваши кавалеры? — спросил он осторожно, пытаясь попасть в тон, но она не оценила его усилий и опять стала мрачной и бросила пренебрежительно и резко:

— Обойдемся без кавалеров. Зачем приехал? Зачем меня преследуешь? Только-только все улеглось, притихло, а тут снова ты. Опять двадцать пять. Как мне все это противно! — Она умолкла, с трудом сдержав себя, и в глазах задрожали слезы.

И тогда все тщательно продуманное забурлило в нем, выплеснулось неудержимым потоком слов: он, Юрко, не может без нее, никак не может, что бы она ни думала, как бы ни обижалась, он будет рядом, они будут вместе, потому и приехал сюда, чтобы работать здесь, быть с нею, он найдет квартиру, заберет ее к себе… Ведь  т о т  связался уже с другой.

Надийка ничего не желала слушать, зажмурила глаза, замахала руками:

— Не надо! Не надо!

— Я приду к тебе в общежитие.

— Не надо! — И, даже не попрощавшись, она побежала догонять подруг.

2

Михаил — негодяй, бросил ее и возвращаться не собирается. В этом она убедилась. Он, Юрко, готов ждать ее сколько угодно. Поступить на работу и ждать. Человек всегда в ожидании, всегда надеется на лучшее.

Все это верно. Но что, если он, Юрко, будет счастлив, а она нет?

Казалось бы, все само пришло к желаемой развязке, а выходит — ни на йоту не стало проще, чем прежде, и неизвестно, удастся ли вообще всю эту ситуацию преодолеть.

Он вспомнил, как Надийка навестила его во время болезни. Приход ее тогда вернул его к жизни. Теперь он должен навестить ее, как больную, и вернуть к жизни, а может быть, и завоевать ее сердце.

Но, к сожалению, не все совершается так легко, как хотелось бы.

Оформиться на работу оказалось не просто. До полудня просидел у барака, где помещался отдел кадров, вместе с другими, такими же, как он, юношами и девушками, приезжими и местными.

Когда подошла очередь Юрка, он начал было подробно рассказывать о себе, но его не стали слушать — взяли документы и попросили зайти завтра. Здесь, дескать, ни одно дело, даже простейшее, не решается с бухты-барахты.

Юрко попытался настаивать на своем. Его спокойно выслушали и опять повторили то же самое.

Что ж, пусть будет завтра. Только бы не было волокиты, а то вон некоторые ребята толклись здесь уже не один день. Повсюду висели призывы: «Молодежь, на стройку!», «Девушки и юноши, ваши руки нужны строительству!», а рядом наклеены были длинные перечни профессий, среди которых Юрко отыскал и свою — электромонтера. Все тут были нужны, а отдел кадров был невозмутим, будто призывы эти его не касались.

В гостиницу возвращаться не, хотелось. Купил яблоки и виноград и отправился в общежитие.

Когда на стройку опустились фиолетовые сумерки и одинокие сосны на песчаных холмах превратились в силуэты, когда вспыхнули ослепительные прожекторы над котлованом (там работы не прекращались и ночью), с реки потянуло прохладой, Юрко вошел в женское общежитие.

— Куда? — грубо остановила его вахтерша.

Назвал номер комнаты.

— Там никого нет! — отрезала вахтерша.

— Но как же… Надийка должна быть… — возразил Юрко.

— Надийка?

— Да-да… Вот фрукты несу…

— Фрукты? — переспросила вахтерша и строго глянула на пакет, будто Юрко мог пронести, скажем, бомбу или змею.

— Ага, яблоки, виноград…

Она протянула руку, достала из пакета одно яблоко — ароматное, краснобокое, вытерла о кофту и с сочным хрустом впилась в него крепкими зубами.

— Вкусные. Неси, неси. Ей нужно.

На радостях Юрко хотел выложить на столик еще и гроздь винограда, но женщина решительно возразила:

— Не надо! — И строго напомнила: — Иди, но только до одиннадцати. — И добавила, вздохнув: — Вот оно как частенько бывает…

Что-то обидное послышалось Юрку в ее словах — значит, и здесь кое о чем догадываются! — но допытываться не стал. Кивнул утвердительно: что бы ни говорила сейчас вахтерша, согласишься, только пропустила бы.

Перед Надийкиной комнатой зачем-то тщательно вытер туфли, хотя на улице было сухо, да и поднялся уже на третий этаж. Потом, вдохнув поглубже, постучал в дверь. Показалось, что постучал очень тихо и его не услышали, поэтому нажал на ручку и, приоткрыв дверь, спросил: «Можно?»

Никто не ответил, лишь испуганно скрипнула кровать, и Юрко заметил: там кто-то зашевелился. Сообразил, что поторопился войти, но закрывать дверь было поздно — так и остался стоять у порога. Еще раз растерянно повторил совсем некстати: «Можно?»

Надийка была одна. Сидела на кровати в домашнем халатике. Суетливым движением запахнула его потуже. Ноги прикрыла одеялом.

— Извини, — улыбнулась доверчиво. — Я такая мерзлячка. Люблю читать в постели.

Только теперь он заметил на коленях у нее книгу Ольги Кобылянской.

Мгновенно вспомнил — еще когда они дружили с Надийкой, когда еще она не отдала предпочтение Михаилу, видел у нее дома эту книгу.

— Так ты ведь уже читала ее.

— Я ее в третий раз читаю, — подтвердила Надийка. — И хочется читать и читать снова. Сильная вещь.

— Когда книга близка сердцу, она волнует, — сказал Юрко и почувствовал себя немного уверенней, потому что сейчас Надийка была не такой, как вчера, при встрече на улице: и взгляд вроде другой, и голос, и вся она — в линялом халатике, с по-детски подогнутыми под себя ногами — казалась какой-то по-домашнему близкой.

— Да ты садись… — предложила она наконец гостю, который все еще нерешительно переминался с ноги на ногу. В глазах ее промелькнули смешинки: вероятно, вспомнила, что стоит он точно так, как когда-то она в его комнате стояла, спрашивая: «Не прогонишь?»

Юрко положил пакет на стол. Яблоки выкатились.

Надийка опять поправила халатик, но на этот раз Юрко понял: она беременна. И он не мог отвести взгляд от округлившегося Надийкиного живота, хотя прекрасно понимал — нехорошо, не надо так вот глазеть. И Надийка наконец заметила его взгляд, все поняла — и вдруг, чего Юрко никак не ожидал, упала лицом в подушку и зарыдала — в голос, безутешно, и книга судорожно вздрагивала в ее бледных руках.

Надийка рыдала, а он стоял над нею, будто над безнадежно больной, и не знал, что сказать, как утешить, как поступить. Хотелось подсесть к ней с краешку на кровать, обнять худенькие дрожащие плечи, гладить рассыпавшиеся светлые косы, целовать их, нежно приподнять ладонями лицо и целовать глаза, только бы остановить слезы, целовать ее губы, болезненно вздрагивающие от рыданий.

Что-то нужно сказать, сделать, но что именно, Юрко не знал. Она плакала, всхлипывая, а он продолжал стоять в одной и той же позе. И вдруг, неожиданно для самого себя, хриплым, не своим голосом сказал:

— Перестань! Тебе нельзя теперь волноваться…

Надийка сразу послушно утихла, замолкла, видимо, овладело ею чувство, которое сильнее всех других, — великое чувство материнства.

3

С неделю Юрко оформлялся. Теперь приходилось думать не только о себе и встречах с Надийкой, а о более серьезном, семейном, чего до сих пор не было, чего он, собственно, четко и не представлял себе, но что стало отныне реальностью.

Устроившись на работу, получил небольшую комнатку в передвижном вагончике. Отдельную, поскольку убедил рабочий комитет, что у него есть девушка, живет в общежитии. Получив комнату, они, мол, поженятся, и место в общежитии освободится.

Боялся, что не поверят, — коряво он говорил. Однако поверили. И именно потому, что очень уж запинался он и смущался. Дали ключ, даже поздравили.

Вагончик — новый, голубой, с широкими окнами и высоким крылечком, похожий на дачный домик, — стоял неподалеку от женского общежития, и Юрко, получив ключ, сразу же помчался к Надийке. Он был уверен, что теперь разговор пойдет по-иному, ведь действительно — как ей оставаться в общежитии с ребенком.

У Надийки ребенок! Это порождало страшную сумятицу мыслей, в которой никак не мог разобраться. Тут были и опасения, и растерянность, и надежда. Ребенок теперь будет  и х, никто не узнает, чей он на самом деле — он, Юрко, женится на Надийке и оградит ее от пересудов и сплетен.

Так размышлял он, мчась в общежитие и сжимая в кармане ключ, но Надийки в комнате не оказалось — на ее месте крепко спала другая девушка.

Всполошился — не случилось ли беды? Соседки Надийки заявили, что ничего не знают, а вахтерша отрубила:

— Я не справочное бюро!

— Да что вы все лжете! — воскликнул-ошеломленный Юрко. — Почему это люди так любят обманывать? Смотрят тебе в глаза и спокойно говорят неправду. Разве так можно?

Искренние, от сердца слова, видимо, всколыхнули зачерствевшую душу вахтерши. Она призналась — под страшным секретом, — Надийка уже в декретном отпуске, а на ее место временно поселили другую — с жильем-то туго. А Надийка уехала к подруге в село — роддома тут еще нет.

И добавила:

— Родильный дом здесь раньше всего строить надо… Девчонки-то какие пошли!

— Разные есть и девчата, и ребята, — возразил Юрко. — Только про Надийку вы плохо не думайте.

— Ишь ты, какой адвокат нашелся! — фыркнула вахтерша, но посмотрела на него с уважением.

— Так куда она уехала? — спохватился Юрко, не спорить же пришел он сюда. — К какой подруге, в какое село?

— Вот этого я не знаю, — развела руками женщина, и Юрко почувствовал, что на этот раз она не соврала. — Не знаю! — твердо повторила вахтерша, давая понять, что разговор окончен.

Юрко не спеша вышел из общежития, удрученный, побрел по улице; бросился было назад — еще что-то спросить у вахтерши, да только махнул безнадежно рукой — напрасно, мол, — и двинулся дальше, сам не зная куда, хотя рука в кармане упрямо сжимала холодный металл ключа. Даже забыл, что уже имеет жилье.

Снова направился к Днепру. Там всегда становилось легче, успокаивалось сердце, прояснялся разум и постепенно наступало какое-то просветление.

Безбрежная земная ширь, бездонное синее небо, тихая прохлада недвижно струящихся вод и ласковое благоухание зелени успокаивают душу.

Остались позади большие и малые строения, всматривающиеся во тьму разноцветными глазами освещенных окон; смеющиеся люди; грохот, лязг, рев, ослепительные вспышки в котловане.

Он шел, не зная куда, потому что синяя птица его счастья снова выпорхнула из рук.

Когда у ног его послышался плеск невидимых во тьме волн, остановился, прислушался. Казалось, не волны, а крылья этой сказочной птицы шелестят, и манит, она, и зовет, а где скрывается — неизвестно.

Долго стоял в сумерках над водой, будто уже и самого себя не ощущая, словно было здесь одно только бескрайнее пространство и полусонные вздохи дурманящей тишины.

И мысли… Его безутешные мысли.

Почему Надийка усложняет то, что просто и понятно? К чему это упрямство и недоверие? Откуда они? Разве не ясно, что теперь лучше всего для них сойтись и жить вместе, отбросив, забыв прежние недоразумения. Все начать сызнова…

И чем больше он думал, тем тверже укреплялся в мысли: Надийке просто неудобно сразу после разрыва с Михаилом броситься в объятия к другому, да еще к тому, кто об этом знал. Ей неловко смотреть ему в глаза, слушать пусть еще пока и не высказанные им обвинения. Вероятно, так и должно быть, в этом проявлялась его Надийка, честная и искренняя, не бросающаяся на то, что подвернулось, что выгоднее; она никогда не поступится своей совестью. Именно такой он и любит ее.

Она и теперь пыталась оставаться сама собой и становилась поэтому еще родней и желанней, и он, как бы ни казалось это унизительным, тоже останется самим собой и не откажется от нее.

Будет искать ее и обязательно найдет, как бы она ни избегала его, — ведь никому еще не удавалось избежать собственной судьбы.

Мысли вспыхивали и тускнели, но чем больше их накапливалось, тем выразительнее становилась одна: он заберет Надийку с ребенком к себе как муж, как отец. Прямо из родильного дома в свой голубой вагончик.

Он обойдет и объедет все родильные дома в округе.

И он найдет ее и будет носить ей передачи и цветы, будет писать записки, а когда подойдет время, подкатит туда на такси — обязательно на такси, на голубой «Волге»! — и повезет молодую мать в свой, в ее, в их общий дом. Только так!

Для начала хватит им одной комнатушки, потом сосед-одиночка куда-нибудь переселится, и они займут весь вагончик — две комнаты с кухонькой, и заживут как следует. Он уже наслышан о подобных случаях. Семейных на стройку принимают неохотно: не хватает жилья, но если возникает семья, а здесь семьи появляются быстро, — тогда дают целый вагончик.

Никто и не догадается, что ребенок чужой.

Чужой! Сам удивился этому слову, как только смог подумать такое! Почему же чужой? Надийкин, а все Надийкино — это их общее.

Старался отогнать уколовшее его самолюбие слово. И все же перед глазами невольно возник  т о т, Михаил. Юрко даже зажмурился, будто Михаил действительно стоял перед ним, а видеть его вовсе не хотелось.

Не нужно об этом, не нужно! Не подозревал даже, как эта маленькая колючка разрастется потом в темные тернии, сквозь которые придется ему продираться всю жизнь.

4

Директор их совхоза шутил: «Кроме всего прочего, я еще и работаю». Хотя работать приходилось не «кроме всего прочего», а прежде всего. Это Юрко особенно остро ощутил на стройке. Каждый день работы оказывалось невпроворот, словно накануне совсем ничего не делали. Трудились не переводя дыхания. И все-таки Юрко успевал заглянуть в соседний поселок, в родильный дом, принимавший рожениц со строительства.

Юрко приезжал туда автобусом и останавливался у приколотого кнопками листка. Сперва искал только знакомую фамилию, а затем с любопытством просматривал вес младенцев. Казалось, что у Надийки будет ребенок самый крупный, самый необыкновенный.

Лучше пусть будет девочка. Она, скорее всего, будет похожа на Надийку, а мальчик — на  т о г о… Глупости какие-то лезут в голову. И все-таки хорошо, что в списках указывается только мать, а отцов не вспоминают. Ребенок Надийки будет носить его отчество: Юрьевна или Юрьевич.

Юрко ловил себя на том, как подсознательно то и дело возвращается к унизительному и обидному прошлому, связанному с Михаилом. Успокаивал себя надеждой, что это пройдет сразу, как только начнут жить с Надийкой. И забудется навсегда.

Старался думать о ребенке, о такси, на котором повезет его и Надийку домой, об отдельной комнате в вагончике.

Однажды, в который раз читая список, вздрогнул — в списке стояла фамилия Надийки. Имя другое, а фамилия ее. И родила дочку, четыре килограмма. Как он и надеялся. Не нарочно ли скрыла свое имя? Но нет, оказалось не она, а однофамилица.

Случай как бы приблизил к ожидаемому. Теперь подходил к списку с трепетом, как настоящий молодой отец, с нетерпением и тревогой ожидающий своего первенца.

Но вот наконец дождался… Сошлись и фамилия, и имя матери, а вот ребенок… Мальчик, и вес самый заурядный.

Час спустя он примчался с огромным букетом цветов. Прихватил с собой тоже не маленький, полосатый херсонский арбуз. Толком не знал, что нужно роженице. А арбуз всем полезен.

Приняли — и арбуз, и цветы, пошутили — такого арбуза хватит на всю палату.

— А записку? От кого? — напомнила миловидная санитарка.

«Фу-ты!» — удивился сам себе, вылетело из головы. Конечно же нужно поздравить, хотя Надийка и без письма догадается, что это он. Не примчится же сюда Михаил на мотоцикле. Вот, опять Михаил лезет в душу, будь он неладен. Время ли думать сейчас о нем!

Вырвал из записной книжки листок, достал ручку, пристроился на подоконнике — к столу не пробьешься. Написал: «Надеждушка, поправляйся. Напиши, когда вас забрать». Хотел подписаться, но передумал: «Надеждушка» — этим все сказано, ведь никто, кроме него, не называл ее так.

Отдал записку и стал ждать ответа. Сам того не замечая, то выходил из вестибюля во двор — подышать свежим воздухом, успокоиться, то возвращался назад — и снова слушал, не вникая, монотонные разговоры таких же посетителей, как он.

Что-то долго не отвечает Надийка. Уж не случилось ли чего.

В душе росло предчувствие чего-то недоброго. Нет-нет, все будет хорошо, ведь когда ехал сюда, в автобусе кондукторша дала счастливый билет — сумма начальных и конечных цифр совпадала. Не так уж часто попадаются такие билеты, а вот сегодня именно ему достался. Билет он не выбросил, бережно положил в карман, и теперь, в который раз, рассматривал его, снова и снова убеждаясь, что он на самом деле счастливый.

А ответа все не было.

Он снова вышел на крыльцо, возвратился, потом опять.

Ага, окликнули. Санитарка с укором посмотрела на него:

— Третий раз зову! Где вы только бродите?

— Я здесь, я все время здесь, — забормотал Юрко, но санитарка ушла.

Схватил письмо и… застыл от удивления. Это была его собственная записка. Неужели не захотела даже взять ее и прочитать? Не ответила. Зачем же возвратила назад? Или у нее нет сил ни прочитать, ни написать что-нибудь — так ей сейчас плохо, так она слаба? Почему же тогда эта санитарка по-человечески не сказала, не объяснила?

Дрожащими пальцами вертел измятый листик, как вдруг увидел в уголке: «Спасибо. Поговорим потом. Надежда».

Как же это он сразу не заметил? Наверно, у Надийки не было под рукой чистой бумаги, вот и написала на его записке.

Сердце забилось радостно и легко.

Если ответила, значит, он заберет их к себе. Иначе — для чего добивался отдельной комнаты! Не может же он перед людьми, перед рабочим комитетом оказаться лгуном!

5

Он и раньше не переставал думать о Надийке, а теперь он не думал ни о чем другом. Она снилась по ночам и днем все время словно была рядом с ним — где бы ни был, что бы ни делал.

Много раз перечитывал ее слова. «Поговорим потом». Скорее бы!

«Потом» наступило через несколько дней.

Он пришел в больницу, и Надийка, стоя у окна, объяснила жестами — иди, мол, в скверик во дворе, я тоже сейчас туда выйду.

Они сели, на скамейку, стоявшую в тени-деревьев.

Надийка — в выцветшем больничном халате из голубой байки, без пуговиц, без пояска — завернулась в него, как заворачиваются после купания в банную простыню. Она выглядела непривычно бледной, худенькой, прямо-таки прозрачной. Такой он никогда еще ее не видел. Но все равно была она красивее всех. И еще заметил Юрко — она удивительно спокойна. Такой Юрко тоже никогда ее не знал. Словно перед ним не Надийка, а какая-то другая, незнакомая девушка, одинокая, кроткая, и от этого почему-то еще более близкая и родная.

Она рассказала о соседках по палате, потом о сыне. Назвала его Петром — в честь своего отца. Благодарила за арбуз, который принес Юрко, большущий и очень сочный. Где только такой достал!

Говорила про то, как соскучилась по девчатам со стройки, и о том, что очень хочется маму повидать, и о многом еще. И все тихо, спокойно, ровным голосом — о важном и неважном. А вот то, о чем они должны были бы говорить прежде всего, упорно обходила молчанием.

Юрко догадался: она нарочно уводит в сторону. Значит, он должен начать.

— Надийка, так когда забирать  в а с? — специально выделил слово «вас», чтобы не ходить вокруг да около и чтобы она поняла все сразу. Пусть поймет, что он так решил давно и окончательно, что иных путей нет ни для него, ни для нее — только так, раз и навсегда!

— А ты хорошо подумал? — спросила она, помолчав немного, так же тихо и спокойно, как до этого говорила обо всем другом.

— Не только подумал, но и решил, — ответил он.

— Но ты не спросил моего согласия.

— Вот и спрашиваю.

Она улыбнулась.

— А если не соглашусь?

— Но почему же?

— Да хотя бы потому, что у меня — ненавистное тебе прошлое. Ты его мне никогда не простишь.

— Надийка, с чего ты это взяла?

— В жизни так часто случается.

— Не в жизни, нет, — горячо возразил Юрко, — это так только в книгах, которых ты начиталась.

— Нет, в книгах проще, чем в жизни. Ты не хочешь замечать сложностей. Ты придумал, тебе так хочется. А потом всю жизнь будешь считать, что пожалел меня, бедную, что у меня, мол, другого выхода не было.

— Ты так говоришь, как будто совсем меня не знаешь.

— Ты думаешь больше о себе, чем о моей судьбе. Вроде бы услугу мне оказываешь, бросаешь веревку, чтоб не утонула, а на деле хочешь обязательно сделать по-своему.

— Не по-моему, а по-нашему.

— Опять ты расписываешься за меня.

— Да нет же! Ну, скажи, а как хочешь ты? Как угодно, только не так, как я? Обозлилась на всех мужчин, а заодно и на меня.. Конечно, я тоже хожу в брюках и бреюсь. Но…

— Ты понимаешь, Юрко, что-то не дает мне покоя, что-то настойчиво сдерживает, предупреждает — не торопись, не лезь из огня да в полымя. Ведь никто не забывает прошлого.

— Все забыто, все! — горячо воскликнул Юрко.

— Ой ли? — недоверчиво покачала головой Надийка. — Есть вещи, которые не забываются.

Она умолкла, откинулась на спинку скамьи — худенькая, как девочка, прозрачная, снова зябко кутаясь в мягкий блекло-синий халат.

И впервые, глядя на Надийку, Юрку стало страшно, даже жутко, словно какой-то тревожный холод коснулся его сердца. Он на миг ощутил — да, действительно, не все так просто в жизни, как представляется ему. Вероятно, в Надийкиных словах есть доля истины — да, не все, далеко не все на свете можно забыть и простить.

Хотелось возразить Надийке, но не смог. Не поворачивался язык успокаивать, все равно прозвучало бы это фальшиво и неуместно, особенно в такую минуту. Молчал, поняв душой — сейчас молчание убедительнее и нужнее: оно способно сблизить надежнее любых, самых искренних слов.

Молчал Юрко, молчала Надийка, и в этой чуткой, напряженной тишине особенно отчетливо слышался доносившийся из родильного отделения отчаянный детский плач — тех, кто уже родился, и тех, кто только что является на свет.

Обычная жизнь начиналась сложно и болезненно. И, пожалуй, никогда не избавиться человеку от страданий, поскольку он с ними вступает в жизнь и с ними уходит из жизни.

Надийка вздрогнула, словно позвал ее кто-то. Вероятно, среди общего плача уловила голос своего малыша, проснувшегося и звавшего мать.

— Я побежала!

— Но мы… — попытался задержать ее Юрко, тоже поднявшись, — мы недоговорили.

— Потом… — рассеянно улыбнулась Надийка. Она вся уже была там, в палате. — Потом…

— Опять это «потом», — сокрушенно вздохнул Юрко. — И так всю жизнь — «потом».

6

В палате Надийку отругали соседки — что это она так обращается со своим: ушел, бедный, как в воду опущенный. Разве можно так трепать нервы и мужу и себе.

Надийка вяло защищалась:

— Ничегошеньки вы не знаете.

И думала о своем, взвешивала все снова и снова. Почему из-за нее должен страдать ребенок, расти без отца? Все равно, одной век не прожить, как-то ведь придется устраивать личную жизнь. Так почему бы не сейчас, ведь Юрко стремится к этому, любит ее. Любит? Но ведь и Михаил уверял ее, что любит. Клялся, шептал нежные слова. А потом бросил в самый трудный момент. Так, пожалуй, не сделал бы даже и совсем чужой человек. А она любила его, как любят в первый и, наверно, в последний раз. Все прощала и сейчас, пожалуй, простила бы, если б вернулся, и любила б еще горячей.

Но он никогда уже не вернется. А ребенку нужен отец.

И когда Юрко приехал за ними на такси, Надийка не стала ни противиться, ни возражать. Покорно стала собираться, но на все радостные поздравления — какой чудный сыночек, какой отец! — она лишь грустно улыбалась в ответ и едва сдерживала слезы.

Юрко суетился, с благодарностью отвечал на поздравления, но и он чувствовал себя неуверенно, его тоже одолевала какая-то неловкость, ему хотелось поскорее закончить все это — нелегко казаться счастливым перед пытливыми глазами, которые замечают намного больше, чем тебе хотелось бы.

— Ребеночка пусть отец возьмет, — сказала санитарка, а Юрко не сразу сообразил: о нем говорят. Отец! Даже вздрогнул от неожиданности, хотя, казалось, давно готовился к этому. Взял мальчика и понес, бережно прижимая к груди.

Наконец-то свершилось — вот она, его синяя птица, его Надийка, рядом с ним как жена, поедет к нему, будет жить в его доме-вагончике.

Только бы не спугнуть это счастливое мгновенье!

Таксист, бойкий парень, услужливо распахнул дверцы «Волги», а когда Юрко неловко — с ребенком на руках — протиснулся в машину, глянул веселым глазам на младенца:

— Ого, вылитый папаша! — и лукаво подмигнул.

Юрко покраснел, а таксист газанул так, будто собирался взлететь, а затем небрежно, словно, играя, взял баранку одной рукой и, весело насвистывая, помчался вперед. Юрко помрачнел, ему и это почему-то не понравилось.

Когда входили в вагончик, на крыльце стоял сосед. При виде белоснежного свертка в руках Юрко он удивленно поднял брови и протянул: «Ого-о, свадьба с приданым!»

Юрко сердито отвернулся.

Когда они вошли в комнату, Юрко положил малыша на стол, а Надийка перенесла его на постель и принялась перепеленывать.

Глядя на ее ловкие руки, Юрко мрачно сказал:

— Интересно, откуда сосед знает?

Надийка молча перепеленала ребенка, поднялась и так посмотрела на Юрко, что он не то что смутился, а растерялся.

— Пожалуй, мне лучше сразу уйти отсюда, — сказала она.

— Надийка! — воскликнул Юрко испуганно. — Не смей об этом говорить, не смей! — Он бросился к ней и схватил за руку, будто она действительно уходит, и начнет сейчас вырываться. Но Надийка покорно и устало прильнула к нему, нежная и доверчивая, и он, неожиданно ощутив ее так близко, как никогда еще не было, не веря своему счастью, порывисто обнял ее, прижался лицом к ее лицу, губами к губам, мягким, податливым, потом стал целовать мокрые от слез щеки, только теперь заметив, что Надийка плачет. Затем приник губами к одному глазу, к другому, целовал, целовал, будто стараясь закрыть их поцелуями, чтобы не лились эти жгучие солоноватые слезы, а они от этого, казалось, полились еще сильнее.

— Надийка, не надо, — шептал он. — Я не хотел тебя обидеть… Надеждушка моя, ну, пожалуйста. Знаешь, бывает со мной такое: хочу сказать что-то хорошее, приятное, а получается не то. Будто бы это не я говорю, а кто-то другой, злой и глупый, преследующий меня. А я, я понимаю, нет нам дела ни до кого, если мы вместе с тобой, если ты — м о я… Ведь ты моя, моя? — исступленно повторял он, все еще не веря в то, что произошло.

Надийка не успела ответить — заплакал малыш, и, высвободившись из объятий, она поспешила к нему…

Часть третья

ДЬЯВОЛЬСКИЕ КОРНИ

1

И даже здесь, на громадной стройке, где столько людей, столько семей, а еще больше разных семейных историй, не удалось им скрыть свою тайну.

Как-то зашел Юрко к соседу: надеялся, рано или поздно, а отселят соседа и им удастся занять его комнату — ребенок, семья у них. В двух комнатках будет, конечно, просторней, да и на кухоньке — тесной, загроможденной — станет свободней.

Поговорили о том о сем, а когда Юрко собирался уходить, сосед многозначительно прищурился и неожиданно задал вопрос, который, как почувствовал Юрко, давно ему хотелось задать:

— Послушай, старик. А что тебя заставило?..

— Что значит «заставило»?

— Ну, взять… с ребенком… Мало девушек, что ли?

— Любовь, — ответил Юрко.

— Что — «любовь»?

— Ну, любовь заставила.

Сосед недоверчиво хмыкнул.

Откуда они, соседи, обо всем узнают? Какая сорока приносит им на своем грязном хвосте чужие тайны?

И почему сосед не верит в любовь? Почему подозревает что-то плохое?

Целый день вертелся в голове, портил настроение, злил этот разговор.

Неужели всю жизнь будут приставать к нему с намеками, смотреть на него прищуренным взглядом? Ведь его любовь — необыкновенно чистая, светлая. И сейчас в памяти строчки стихов: «Так никто не любил. Раз в тысячу лет приходит такое чувство…»

Вывод сделал Юрко сугубо практический. Знают — пусть знают. Но от соседа-сплетника надо избавиться.

И он написал заявление в рабочий комитет с просьбой отселить соседа.

2

Когда его вызвали на заседание рабочего комитета, он почему-то настроился на самое худшее. Начнут доказывать, как трудно на строительстве с жильем, другие вон и этого не имеют, а ему, видите ли, мало. Семья, ребенок? Да разве только у него семья и ребенок! А сколько приехавших на стройку и техников и инженеров снимают квартиры в соседних селах. За десятки километров ежедневно ездят на работу.

Старался мысленно представить все вероятные возражения, отбирал и запоминал слова, которые могли, по его мнению, убедить членов рабочкома в том, что ему действительно невозможно жить в одной комнате и очень-очень нужна вторая. По правде говоря, даже не так нужна сама комната, как чтобы не было соседей.

Но усилий никаких не понадобилось.

Председатель рабочкома монотонно прочитал его заявление, так же, как читал уже многие другие. Потом спросил, кто хочет высказаться. Попросила слова небольшого роста девушка с решительным симпатичным лицом и черной, перекинутой на грудь косой. Комсорг строительства.

Остро глянула на Юрка (он даже вздрогнул) и, набрав в легкие побольше воздуха, заговорила громко и страстно, словно старалась, чтобы ее не перебили. Юрко не мог понять — готовилась ли она к выступлению заранее или умела говорить вот так, сразу, причем удивительно складно и вразумительно. И слова — самые нужные и точные — будто сами собой находились, и голос звучал уверенно и звонко. Даже когда от волнения он не улавливал ее мыслей или упускал какое-нибудь слово, чувствовал: она желает ему добра.

У Юрия, говорила она, называя его по имени, очень сложные семейные условия. Он не только передовик стройки, но и благородный человек. Не побоялся сплетен, а поступил так, как подсказало ему сердце. Таких людей, такие семьи, мы всегда должны поддерживать. Надо просьбу его удовлетворить.

Села так же порывисто, как и встала, и Юрко увидел, как до сих пор пылает ее лицо, как сжаты губы, как нервно теребит она кончик косы. Оказывается, совсем не легко ей было выступать.

В голове мелькнуло: Уля Громова.

Почему так подумалось, понять не мог. Из-за черной косы на груди, которую видел когда-то на портрете девушки из Краснодона? Из-за крепко сжатых, упрямых губ? Из-за ее выступления, которое все слушали, как завороженные?..

— Какие еще будут суждения? — спросил председатель.

— Какие там суждения, — сказал пожилой рабочий, не вставая, и все повернулись к нему. — Раз нужно, значит, дать.

— Голосуем… — напомнил председатель. — Кто за?

Подняли руки все. Руки были разные — мужские, женские, юношеские, и все одинаковые — крепкие, трудовые. Он с волнением смотрел на эти руки, и на сердце стало тепло. Как много хороших людей и столько в них доброты! Не все такие, как этот сосед.

3

Когда получили вторую комнату, в гости к ним приехала Надийкина мать.

Приглядываясь к внуку, теща сказала Надийке:

— Так вроде бы и на тебя похож, а глаза — ну, точь-в-точь Михайловы.

Юрка так всего и передернуло. Теща же, не замечая этого, начала рассказывать о Михаиле. Отгулял, мол, такой-сякой, свое, женился. Но, если правду сказать, — не сам женился, а оженили его. В селе до сих пор смеются, вспоминая, как мать той дивчины, с которой он любовь крутил да на мотоцикле катался, подстерегла его на улице и в волосы ему вцепилась. Михаил поначалу оборонялся: «Ладно, маманя, не кричи!», а потом завопил: «Тю, малахольная, да чихал я на тебя вместе с дочкой твоей!» Но женщина на глазах у всех исцарапала ногтями всю его рожу. Да еще пригрозила и глаза бесстыжие выцарапать, если только он ее дочку опозорить посмеет, и трыкалку разбить, и в милицию заявить, и со свету сжить, и в тюрьму засадить. Так, верите ли, испугался-таки, женился. И теперь как подменили его — и к теще не иначе как «пожалуйста», и по воду с коромыслом ходит.

Мать Надийкина наивно радовалась, что Михаил наконец-то попал впросак, и, рассказывая об этом, хотела угодить зятю, а для него каждое тещино слово, было солью на рану. Хотелось крикнуть, чтобы она замолчала, стукнуть кулаком по столу или встать и уйти куда глаза глядят.

Но в то же время хорошо, что Надийка слушает о похождениях Михаила, а то ведь поди вспоминает и думает о нем.

— Мама, — сказала Надийка, — хватит об этом. Каждый получает то, что заслуживает…

То, что она сделала матери замечание, понравилось Юрку, однако справиться с раздражением своим он так и не смог, оделся и вышел.

Вернулся поздно, подвыпивший. Тещи дома не было.

— Где мать?

— Уехала… — вздохнула Надийка. — Поссорились мы, она на автобус и пошла.

— Лучше бы и вовсе не приезжала! — грубо заявил Юрко. — Тоже мне адвокат! Кто знает, может быть, еще  т о г о  уговаривает сюда приехать.

— Никого она не уговаривает. Старая женщина — как думает, так и говорит, по-простому.

— Не ты ли сама попросила ее про Михаила все разнюхать? Потому, наверно, и приперлась сюда! — Юрко бросал обвинения, возникшие в пьяном мозгу и помимо воли слетавшие с языка.

Надийка смотрела на него непонимающими глазами. Губы ее беззвучно шевелились. Смотрела не мигая, будто видела мужа впервые. Но Юрко (лишь бы не поддаться, не признать несправедливость своих упреков) бросил ей в лицо:

— Ты ведь любила его!

А самому хотелось подойти к Надийке, обнять ее, приголубить, поцеловать, ни о чем не напоминая. Но что-то враждебное и жестокое сдерживало этот порыв, заставляло произносить слова, за которые — он ясно чувствовал — Надийка вправе была возненавидеть его.

— Только не юли! — распалял он себя. — Не думай, как получше соврать. Любила? Любила? — допытывался он, несмотря на то что сам прекрасно это знал, но надеялся — жена ответит сейчас уклончиво и, возможно, этим успокоит его.

А Надийка не умела кривить душой. Не видела в том необходимости. Впрочем, Юрко спрашивал о хорошо известном им обоим.

— Любила, — спокойно подтвердила она. — Если б не любила, разве отдалась бы ему!

— А меня? — напирал Юрко, словно нарочно бередя заживающую рану. — Меня ты не любишь и не любила!

Надийка молчала, а он наливался злобой, наседал, требуя ответа — сейчас, немедленно; губы его пьяно подергивались, дышал он тяжело и прерывисто, и несло от него водочным перегаром.

— Ты мне… — хотела найти слово помягче, чтобы Юрко угомонился (всегда боялась пьяных) и чтобы не очень покривить душой. — Ты мне ведь тоже всегда нравился.

Юрко взорвался:

— Ага! Значит — его любила, а я — только нравился?

— Подожди. Ты не даешь мне сказать.

— Не выкручивайся! Незачем! Сейчас ты правду сказала, и я ее до гроба не забуду. А я-то верил, что ты полюбишь меня.

— Разве об этом нужно говорить? Неужели ты сам не чувствуешь, как я отношусь к тебе?

— Нет-нет, не оправдывайся! Значит, только нравлюсь, а я хочу иметь настоящую любовь. Или она не для всех на свете? Слышишь, я хочу  л ю б в и, а не только нравиться.

— Успокойся! Я люблю тебя! — улыбнулась Надийка примирительно.

— Так ты же Михаила любила!

— Это было давно. Так давно, будто и вовсе не было.

— Будто. Но все-таки было. И его любила сильнее, а? Сильнее? Правда?

— Не помню.

— Чего не помнишь?

— Не помню, как я любила, — спокойно объяснила Надийка.

Совсем неожиданное «не помню», тон, которым было это сказано, ошеломили. Некоторое время Юрко стоял онемев, не дыша, лишь вяло вертелась в голове мысль: «Не смогла, не решилась даже соврать. Дескать, тебя люблю сильнее, одного тебя в целом мире так крепко люблю. Такую малость не захотела сказать. Ага! Значит, т о г о  любила сильнее».

Подмывало выкрикнуть что-то грубое, злое, даже размахнуться и ударить, но Надийка стояла рядом такая близкая и доверчивая, так спокойно и кротко смотрела на него, что все обидные слова улетучились сами собой.

— Нечего меня жалеть, не нужно, — сказал он наконец. — Ты сказала, что не любила меня, и этих слов я не забуду тебе всю жизнь!

— Ты сам не знаешь, чего хочешь, — горестно вздохнула Надийка.

Юрко чувствовал, что в его нападках и обвинениях действительно много несуразного, чего сам толком не понимал, и чем больше он высказывает все это, тем хуже будет для него самого. Однако остановиться не мог, пока вдруг не заметил, что Надийка, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки, рыдает, вздрагивая всем телом. Тогда он мгновенно умолк, будто прикусил язык, и стал беспомощно озираться, словно старался понять, где он и что с ним происходит. Придя наконец в себя, бросился к Надийке, обнял ее вздрагивающие плечи. Гладя ее волосы, виновато повторял:

— Прости меня. Больно мне, ничего я поделать с собой не могу. Жизнь-то одна, и как прожить ее без любви?

— Я так и знала. Ты всегда будешь меня упрекать.

— Н-нет, не буду… — пообещал Юрко не очень уверенно. — А твоя мать пусть лучше сюда не приезжает.

Среди ночи Юрко внезапно проснулся, будто кто-то позвал его, потом долго ворочался с боку на бок, никак не мог заснуть. Старался припомнить подробности вчерашнего разговора, все, что спьяна наговорил Надийке. На душе было муторно. Разговор получился плохой, ненужный и досадный.

Но — как ни странно — хотелось продолжить его, говорить о наболевшем и в трезвом состоянии; тянуло к этому, как преступника к месту совершенного преступления.

Прислушался. Надийка, казалось, крепко спала, дышала ровно и глубоко. После такого разговора она может так беззаботно спать, а его не покидают, терзают подозрения.

Повернувшись, заскрипел пружинами кровати. Надийка тут же (она, конечно, не спала) протянула теплую руку, положила ему на грудь, спросила сочувственно:

— Не спишь?

— Думаю.

— Не нужно думать. Ничего плохого не думай. Мне с тобой так хорошо. Ну, зачем ты топчешь все, что появилось в сердце моем к тебе? Ты ведь добрый, искренний, зачем же портить жизнь и себе и мне?

— Ты меня очень обидела.

— Я правду сказала. Правда не должна обижать. Теперь-то я твоя, только твоя — разве тебе этого мало?

— Но ты не любишь меня.

— Чего же ради я живу с тобой?

— Чего ради? — переспросил Юрко удивленно и вдруг опять выпалил совсем не то, что думал: — Ради детей женщина соглашается на любое супружество. Только бы иметь семью, только бы не косились на нее. И меня все время мучает мысль: не стала ли ты жить со мной только ради своего ребенка, по необходимости.

Надийка приподнялась на локте и долго смотрела на него не отрываясь.

Юрко со страхом ждал, как ответит она, что сделает, сам поняв — обиднее для нее слов не было.

И она сказала:

— Так что же ты предлагаешь? Чтобы я отказалась от своего ребенка?

Она верила, что Юрко такого не скажет, не должен сказать. Но в последнее время перестала понимать мужа и в напряжении и растерянности ждала всего. Сейчас подумалось — он может сказать, иначе чего же добивается, к чему затеял этот разговор?

— Я не против ребенка, — отвел глаза в сторону Юрку. — Ребенок не виноват, но не виноват и я.

— Я тоже не виновата. Никто, получается, не виноват, а все несчастны. — Подумав, Надийка вдруг сказала: — Я могу уехать к родителям. Там меня всегда примут. Если ты так хочешь, уеду.

Юрко почувствовал — он оказался на той роковой меже, которую так легко перейти — одним-единственным неосмотрительным шагом или словом, а потом возврата назад не будет. Никогда! Понял, что это может произойти именно сейчас. Испугался — ведь всерьез никак не мог допустить, даже представить себе, что Надийка оставит его насовсем. И, сделав над собой неимоверное усилие, он отогнал прочь того коварного и злого, который сидит все время в нем и заставляет говорить совсем не то, что хочется.

И он сказал:

— Ты у меня на свете одна, без тебя не смогу я жить. Если любишь, ты не сможешь оставить меня.

— Хорошо. Тогда спи.

— Если бы ты знала, как мне тяжело.

— Ты все выдумываешь, напрасно терзаешь и себя и меня.

— Э, нет, не сам. Это дьявол какой-то.

— Какой там дьявол, — улыбнулась Надийка. — Люди сами выдумывают для себя разных дьяволов. Попусту омрачают себе жизнь. — Она прильнула к Юрку, и он тоже прижался к ней, поняв в эту минуту, что верно — никого нет между ними, ни черта, ни ангела, только они — он, Юрко, и она, его Надийка. И да будь они трижды прокляты, все дьяволы на свете!

4

А глаза у малыша были все же Михаиловы.

Когда Петю приносили из ясель, он, неуклюжий, как медвежонок, смешно переступал ножонками, держась за высокие решетки деревянной кроватки, что-то агукал розовым ротиком и с удивлением разглядывал все широко раскрытыми карими, почти черными, глазенками. Юрку казалось, что смотрит на него не ребенок, а Михаил.

Действительно — глаза Михаила. У Надийки-то они голубые и всегда теплые, приветливые, с налетом тихой грусти. А у Пети — блестящие и так пронзительно заглядывающие в душу, что Юрко невольно отводил от них взгляд. Казалось, в этих невинных глазенках есть что-то от соседа и от тещи.

А мальчонка доверчиво улыбался ему, ловил пухлыми ладошками воздух, словно зовя к себе, разговаривал на только ему одному понятном языке. И становилось стыдно перед самим собой, досадно и противно — разве ребенок виноват в том, какие у него глаза. Мало того, он. — дитя Надийки, которую, как ты сам себя уверяешь, очень любишь. В конце концов, это твой ребенок, и пора отбросить прочь то глупое и темное, что время от времени приходит в голову, стать, наконец, нормальным человеком, жить просто и спокойно, как все люди.

Но тут же Юрко возражал себе — не так просто и спокойно живут другие, как со стороны кажется. Наверно, некоторые считают, что и они с Надийкой живут в мире и согласии, что он счастлив и Надийка тоже. А стоит заглянуть поглубже. Да, верно говорят: не только чужая душа, но и чужая семья — потемки.

Ни о чем таком не думал Юрко только на работе. Но, вернувшись домой, сразу же натыкался на внимательно нацеленные на него блестящие кружочки черных глаз. Внутри что-то обрывалось, настроение портилось. К столу садился нехотя, отвечал равнодушно, ел без аппетита, с недовольным видом.

Надийка осторожно спрашивала:

— Опять что-нибудь на работе?

— Нет, все в порядке, — отвечал Юрко. — Хорошо бы и дома так было.

— А дома чего тебе не хватает?

— Ничего поделать с собой не могу — не в силах смотреть я в эти глаза.

— В какие глаза? — насторожилась Надийка.

— В его глаза! — кивнул в сторону сына. — В Михаиловы. Забыла, о чем мать говорила? У Петьки-то глаза Михаиловы.

Вот оно что! И он еще смеет уверять ее в своей любви, а на ребенка, ее ребенка, которого усыновил, смотреть не может!

— Юрик, опомнись! Ты добиваешься невозможного. Я — мать.

Она говорила так искренне и страстно, что Юрко не смог выдержать ее взгляда и отвернулся.

— Видишь, — взволнованно продолжала Надийка. — Ты даже не желаешь смотреть мне в глаза. Не можешь смотреть.

— Да! Да! — закричал Юрко и вскочил. — Не могу! Я уже не могу смотреть в глаза ни людям, ни тебе, ни ребенку! Скоро буду бояться посмотреть в глаза самому себе!

— Да не взвинчивай ты себя, успокойся. Ты выискиваешь плохое даже там, где его и быть не может. Прошу тебя, не терзай мое сердце.

В последних словах, тихих и грустных, дрожали невыплаканные слезы. Юрко умолк, снова сел, низко опустив голову.

Надийка подошла к нему сзади, положила руки ему на голову, нежно провела пальцами по мягким волосам. Юрко вздрогнул, притих, как бы к чему-то прислушиваясь.

А Надийка стояла над ним и продолжала легонько поглаживать его голову, как гладят маленьких детей. Юрко стремительно повернулся к ней, схватил ее руку и крепко-крепко прижался к ней щекой. Так и застыл, покорный и смирный, и Надийке вдруг показалось, что теперь у нее не один ребенок, а два.

5

Как ни сдерживал себя Юрко, но время от времени возникали новые недоразумения.

Однажды, уходя на работу, поссорился с Надийкой безо всякой причины.

Готовя на кухне завтрак, она тихонько напевала:

Два кольори мої, два кольори!

Червоний — то любов, а чорний — то журба.

Всплыло в памяти — вчера вечером, когда слушали по телевизору эту песню, а исполняли ее душевно, с настроением, заметил на глазах у Надийки слезы. Тогда еще хотел съязвить, но сдержался, чтобы не портить настроение на ночь. А сейчас не стерпел:

— Что… опять вспомнилось?

— Просто понравилась песня, — будто не замечая его тона, ответила Надийка, хотя уже почувствовала в вопросе затаенную опасность.

— Понятно, почему она тебе понравилась!

— Почему? — мягко, все еще надеясь сгладить назревающую ссору, спросила Надийка.

— А потому! Два цвета — это мы… с ним. Он и я… Он, понятно, красный, потому как любовь, а я — черный.

— Юрко! Ну, зачем ты выдумываешь?

— У тебя все-таки два цвета, — не унимался Юрко. — Красный и черный. А у меня — только черный, ведь нет любви и не было. И ты поешь нарочно, хочешь напомнить мне об этом. О черном цвете моей жизни. И верно: жизнь без любви — это мрак.

— Неужели мне теперь и петь нельзя?

— Да пой, пой сколько влезет, — рассердился Юрко: его поймали на слове, чтобы увести разговор в сторону. — Но зачем тебе именно эта песня?

— Ладно, — помрачнела Надийка. — Составь список песен, которые мне петь нельзя.

— Давай без насмешек, ты прекрасно понимаешь, о чем речь, а притворяешься невинной. Это у тебя плохо получается. Ты все понимаешь, все!

— Хорошо, — согласилась Надийка. — Я все понимаю, но одного не могу понять: зачем ты с самого утра стараешься испортить настроение и мне и себе?

Юрко взглянул исподлобья.

— Этого я и сам не пойму, — проворчал он и ушел без завтрака.

А Надийка одела Петю и отправилась с ним в детский комбинат, где теперь работала медсестрой, потому что устроить ребенка в ясли иначе не удавалось.

Тащила упиравшегося сына за руку, а думала о муже, об утреннем разговоре.

Как быть дальше?

Казалось, не стоит сердиться на Юрка, обижаться на него за бессмысленные, порой смешные придирки: есть в них, наверно, и доля его правоты. На его месте она и сама, наверно, мучилась бы, не так-то просто в такой ситуации простить и примириться.

Хотелось лаской и добротой успокоить его болезненное самолюбие, и, как ни тяжело было, сколько горьких минут ни выпадало на ее долю, она с удивлением замечала, что Юрко все больше и больше нравится ей и утверждается в ее сердце — даже и вот этой своей жаждой чего-то недостижимо чистого, настоящего, хотя принимает она уродливые формы.

Действительно, какой-то дьявол вмешивается в их отношения, постоянно напоминает, что розы не бывают без шипов.

Воспитательница в яслях — румяная и пышная, будто под белый халат натянула ватник, — взглянув на Надийку, помрачнела:

— Что с тобой? Осунулась-то как! А ну-ка, садись и рассказывай!

Надийка махнула рукой — стоит ли!

Но воспитательница взяла ее за плечи, усадила на диван. Сама присела рядом — сиденье дивана прогнулось чуть ли не до пола.

— Да вам ведь некогда.

— Пока начальство куда-то уехало, время есть. Не таись, доченька. Я много всякого повидала, авось и тебе смогу что-нибудь посоветовать.

Надийка сама не заметила, как начала рассказывать. Вовсе не собиралась этого делать. Вероятно, у каждого, даже у самого скрытного человека, бывают минуты, когда хочется, просто необходимо кому-то поведать самое сокровенное, даже безо всякой надежды на помощь. Просто нужно излить наболевшее — авось станет легче.

И нежданно-негаданно рассказала Надийка постороннему человеку то, в чем иной раз и себе самой стыдилась признаться. Женщина понимающе кивала, сокрушенно вздыхала и охала. Не перебивала, иногда лишь вставляла: «Ну и ну!» или «Все они такие». А когда у нее вырвалось гневное: «Вот негодяй…» — Надийка внезапно умолкла.

— И что же ты, моя миленькая, терпишь? — спросила наконец ее собеседница. — Брось ты его к чертовой матери!

— Но он же меня любит. Может быть, даже слишком, от этого все и получается. Говорят, все, что «слишком», то нехорошо.

— Любит? Тебе что — семнадцать? Любила одного, теперь этот…

— Любила, пока он казался не таким, какой на самом деле. А теперь полюбила Юрка, потому что и он не такой, как я о нем раньше думала. И вообще, первая любовь — не та, которая первая, а та, которая настоящая.

— Э, нет! Настоящих бывает много, а вот первая — одна! Хочешь, я так отчитаю твоего — шелковым станет. С моими габаритами любого жеребца укротить могу.

— Да вы что? Не вздумайте этого делать! Чтобы Юрко узнал, будто я жалуюсь кому-то, делюсь нашими семейными делами! Прошу вас, не выдавайте меня…

— Ладно, как хочешь. Никому ни слова, а тебе вот что скажу. Нужно вам заиметь  с в о е г о  ребеночка. И тогда он изменится.

— Возможно… — задумчиво согласилась Надийка. Ей и самой уже приходила в голову эта мысль. — Но только вы никому ни слова.

— Могила! — и воспитательница прижала ко рту пухлые пальцы.

Но, встретив как-то Юрка, она забыла о своем твердом обещании и решительно преградила ему дорогу.

6

То ли действительно разговор с воспитательницей повлиял, то ли Юрко сам наконец одумался, но в последнее время он немного изменился к лучшему. По крайней мере, перестал постоянно затевать глупые разговоры о Михаиле.

Бывали, правда, и раньше такие моменты, когда он, словно протрезвев, смотрел на себя как бы со стороны, все взвешивал и тогда видел себя смешным, беспомощным, не вызывающим ни сочувствия, ни жалости. Становилось стыдно и противно.

Теперь на доверчивый взгляд жены отвечал он улыбкой, и Надийка тоже улыбалась и весело занималась домашними делами, которым, как всегда, конца-краю не было.

Однажды она купила билеты в кино.

Сказала ему об этом осторожно, словно боясь расшевелить того самого дьявола, который неведомо где притаился и мог в любое время наброситься на них.

— В кино? — спросил Юрко. — А что за картина?

— Какая-то итальянская, — ответила Надийка. — Говорят, очень интересная.

— Можно сходить… — согласился Юрко. И в самом деле, вон уже сколько времени нигде они не были.

Оделись, вышли на улицу. Надийка взяла мужа под руку, прильнула к нему. Пошли, как давно не ходили вместе.

Юрко улыбнулся и плотнее прижал ее руку локтем. Вспомнилась шутка: пока не женились, парень водит под руку девушку — держит, чтоб не убежала, а когда поженятся, тогда жена ведет мужа — тоже держит, чтоб не сбежал.

Все было хорошо, пока не началась картина.

Фильм почти в точности повторял их историю. И Юрко, глядя на экран, видел себя, Надийку и, разумеется, Михаила. Один герой так же, как он, безуспешно добивался любви, а другой пожинал ее плоды. Потом первый оставил девушку, а второй женился на ней. Но он безжалостно заявил ей: есть вещи, которые не забываются. Слова Надийки! Вот зачем она притащила его на эту картину!

У него опять испортилось настроение. Черная туча бешенства неумолимо надвигалась, и он все явственнее ощущал: уйти от нее не удастся.

Косым, придирчивым взглядом посматривал он на жену. А она, ничего не подозревая, неотрывно следила за происходившим на экране, где бурлили страсти, где любили и разочаровывались, жаждали чистоты, но барахтались в грязи, верили в самое светлое, а попадали в беспросветный мрак. Все это отражалось в Надийкиных взволнованно блестевших глазах, и казалось, будто действие развертывается не там, на белом полотне, а в глубинах ее сердца.

По дороге домой Надийка пробовала заговорить с Юрком — раз, потом еще раз, но он не отвечал. Она тоже почувствовала: то, чего так хотелось избежать, снова накатывается на них, чтобы безжалостно смять слабые ростки надежды на лучшее.

Молча дошли до дома. Надийка отправилась на кухню готовить ужин, а Юрко вошел в комнату, разделся, и лег на постель.

Вернувшись в комнату, Надийка сказала:

— Поел бы чего-нибудь.

— Спасибо! Сыт по горло… фильмом.

— А разве плохой?

— Прекрасный, — фыркнул Юрко, распаляясь. — Особенно здорово, когда, помнишь, матрос сказал своей девице — есть на свете такое, чего никогда нельзя ни простить, ни забыть.

— Я так и знала, что ты напомнишь мне об этом, — грустно произнесла Надийка и пошла на кухню.

«Она знала! — возмутился Юрко. — И спокойно пошла ужинать!»

Настороженно прислушался. Надийка все еще гремит посудой. Почему так долго? Вот она вошла в комнату и — еще дольше! — возится с ребенком. Наконец переодевается. Надела длинную ночную сорочку с вышивкой на груди, вынула из волос шпильки. Юрко все замечал, глядя на нее и невольно любуясь пышными ее волосами, тонкими чертами лица, просвечивавшим сквозь сорочку силуэтом стройной фигуры.

«Милая моя, хорошая, — подумал он, — какая же ты красивая и — моя, моя…» Это чувство просияло в его душе, как солнце перед грозой.

Как бы он жил, не будь ее рядом с ним?

И если бы Надийка прильнула к его груди, прижалась крепко-крепко и прошептала: «Не нужно, милый, не мучайся. Ты мой единственный, самый лучший на всем свете, и нам ничего больше не надо. Не обижай меня, только люби, ведь я не могу, не могу без тебя!»

О, если бы!.. Тогда, наверно, развеялся бы дурман, заполонивший его мозг.

Но Надийка была другой. Она понимала, что можно притвориться, и тогда будет легче. Однако играть не могла, просто не умела этого делать, была слишком правдива, чтобы лукавить, кривить душою так ловко, чтобы сразу же не почувствовалась фальшь.

Потому и сейчас легла рядом с Юрком молча, не желая ни заискивать, ни оправдываться, ни скрывать свою обиду.

Молча легла, закрыла глаза.

Юрко возмутился. Значит, она совершенно равнодушна к его переживаниям. Улеглась, словно ничего не случилось, будто не замечает, как он расстроен, а потом спокойно заснет — какое ей дело до него, безразличного ей человека, с которым ее только несчастье свело.

И верно, вскоре Надийка задышала глубоко, размеренно. Кажется, заснула.

Юрко не выдержал. Резко повернулся — может, это разбудит жену и заставит откликнуться, хоть руку протянуть.

Надийка дышала по-прежнему спокойно и глубоко.

Повернулся еще раз, поднял голову, сел на кровати. Надийка не шевельнулась. Тогда он сбросил с себя одеяло, встал на пол. Зашлепал босиком через комнату, старательно прикрыл за собою дверь — возможно, хоть это насторожит Надийку, если она притворяется, что спит.

Ни звука.

Вошел в кухню. Остановился возле кухонного стола — в глаза бросился нож. Большой, как секач, с блестящим отточенным лезвием и острым концом. Протянул руку к нему и отодвинул в сторону, подальше от себя. Но взгляда не мог оторвать от остро заточенного конца. Схватил нож и убрал его в ящик стола.

Потом сел на табуретку, подпер голову руками и уставился взглядом в темные стекла окна.

За окном лежала синяя ночь.

Где-то вдали ослепительно полыхала электросварка — работы на плотине продолжались и ночью; вверху бледно мигали фонари дневного света; ритмично вспыхивала и гасла цветная реклама кинотеатра, и, как пчелиные соты, светились окна вдали. За каждым из них, за каждым таким огоньком, столько неизвестного, неразгаданного — переживания и страсти, радость и боль. И как бы ярко ни сиял тот или иной прямоугольничек света, для чужого взора он оставался таким же далеким и загадочным, как далекая звезда на ночном небосклоне.

Вот и их окно, широкое, с простым переплетом рам, сейчас тоже ярко освещенное, видно многим, но кому заметны их с Надийкой невзгоды, кто может проникнуть в глубины их сердец?

Хотелось думать о чем-нибудь хорошем, но мысли упрямо возвращались все к одному и тому же.

Сознавал, что вязнет в липкой тине оскорбительных воспоминаний, но ничего поделать с собою не мог. Это только барон Мюнхгаузен сумел вытащить себя из болота за собственные волосы.

Вздрогнул. С чего бы это? А-а, просто замерз — сидит раздетый, как встал с постели, а из форточки веет холодом ночного Днепра.

«Как тогда, в лодке. Тоже промерз до костей», — вспомнилось вдруг. Казалось, давнее-давнее и такое наивное, смешное, детское, а оказывается — совсем близкое. Вот сидит он опять из-за нее, Надийки, раздетый, не замечая холода, и опять не знает, как быть.

А что, если снова пойти к реке, чтобы успокоиться?

Надийка спала.

Так нередко бывало — намучившись за день, навозившись с сыном, она ложилась и сразу засыпала, как убитая.

Он с завистью прислушался к ее глубокому дыханию. «Ей что, легла и заснула. А ты переживай. Могла бы быть повнимательнее».

В сердцах оделся, затем не спеша снял с вешалки плащ, накинул на плечи, но, едва ступил на порог, как услышал сзади торопливые шаги.

Надийка… Не очень-то крепко в этот раз ей спалось.

Загородила ему дорогу — в длинной ночной сорочке, как привидение. Непривычно поблескивали глаза ее в тусклом свете, падающем из окна.

— Что это ты снова затеваешь? — тихо спросила она, сдерживая слезы.

Юрко молчал. Откровенно говоря, не знал, что и ответить. То, что Надийка услышала его, проснулась и побежала за ним, сразу как рукой сняло тревогу и принесло успокоение.

В самом деле, куда ему идти среди ночи?

Но уступить сразу не мог. Нет, он должен пойти, все равно он не заснет, хотя завтра чуть свет нужно бежать на работу.

Пожалуй, выйдет на воздух, постоит на крыльце, немного проветрится.

Попытался осторожно отстранить Надийку.

— Ты спи… — начал нежно, но вдруг опять сорвался: — Какое тебе дело до меня! Все равно не любишь!

Надийка вздохнула — что ответишь, если все давно сказано.

Ни слова не говоря, протянула к мужу руки — попыталась снять с него плащ.

— Никуда я тебя не пущу, — заявила решительно.

Значит, он все-таки дорог ей.

— Ладно. Иди. Сам разденусь.

Но она не тронулась с места, видимо боясь, что Юрко все-таки уйдет. Ждала.

Тогда Юрко решительно отстранил ее и шагнул к двери.

Она осталась на месте.

Но он остановился сам. Понял: если сейчас уйдет, свинцовая тяжесть снова навалится на него и ссора зайдет слишком далеко. А сейчас можно еще легко все уладить.

Надийка мгновенно уловила колебание мужа и торопливо приблизилась к нему:

— Юрик, так больше нельзя. Надо искать выход. Решиться на что-то. Я больше так не могу.

Юрко молчал.

— В том-то и беда, — отозвался он наконец, — что нет у нас выхода. Давно я в этом убедился. Жить с тобой — тяжело, а без тебя — просто невозможно. Как в песне поется: «С тобою горе, без тебя — беда». Остается одно — быть вместе и вместе страдать.

— Но я так больше не могу, у меня уже не сердце, а сплошная кровавая рана. Если б могла я вынуть его и положить перед тобой, ты ужаснулся бы, увидев, что от него осталось.

— Может, мне запить? — неуверенно спросил Юрко, скорее самого себя, чем Надийку. — Теперь я понимаю тех, кто топит горе в стакане.

Надийка упала головой ему на грудь, и ее плечи затряслись в неудержимом плаче.

— Ну, вот уже и расплакалась… — виновато прошептал Юрко, Ее слезы всегда обезоруживали его. — Не надо, Надийка, не надо. Я не хотел тебя обидеть. Мне хочется только, чтобы ты меня не обижала.

— Да чем же, чем я тебя обидела? — подняла она заплаканные глаза.

— Будто не знаешь!

— Знаю. Но мы уже три года вместе, а ты постоянно мне напоминаешь.

— Но живем-то мы всего один раз, — перебил ее Юрко, — и хочется иметь настоящую жизнь, полноценную. Чтобы человек, которого навек выбрал, был для тебя самым лучшим.

— Боже, неужели все, кто хоть раз ошибся, потом всю жизнь расплачиваются за это? Сколько на свете таких же девушек, женщин, как я, — неужели все они терпят такие мученья и упреки?

— А ты думаешь — нет? Ты читала рассказ Горького? Помнишь, как муж, напившись, каждый раз вспоминал жене грех ее молодости.

— Читала, читала. Ты уже сто раз напоминал мне об этом рассказе. Я так не могу. У меня голова не выдержит, вот-вот расколется от боли.

— Не сердись. Но если б ты могла понять, как мне все время горько.

— Представляю. И сержусь не на тебя, а на себя — зачем, ну зачем я поверила, что после всего смогу быть счастливой, что имею право на счастье, как все? Зачем я только поверила в это? — И она зарыдала еще сильнее.

— Но почему ты тогда так равнодушна ко мне? Я был в таком состоянии, а ты спокойно легла и тут же заснула. Неужели в твоем сердце.

— О, если б ты мог заглянуть в мое сердце, — горячо перебила его Надийка, — ты увидел бы: там столько хорошего, доброго к тебе, а ты все это безжалостно топчешь! Зачем?

— Да нет… — совсем растерялся Юрко, чувствуя, что Надийка говорит правду. И что она права: ведь и в самом деле постоянными нареканиями можно уничтожить все хорошее. — Прости меня. Дурак я, дурак! — И он обнял Надийку. — Заладил чепуху какую-то и твержу. Сам чувствую, но никак не могу остановиться.

— Ты как ребенок… Он каждый день обязательно покапризничает, потреплет маме нервы.

Надийка умолкла, и Юрко почувствовал, что она улыбнулась, хотя лица ее в темноте не видел.

Коснулся губами щеки — она была мокрая, горячая, солоноватая. Поцеловал, и Надийка потянулась навстречу. Обнявшись, они замерли в долгом поцелуе.

— Некому нас бить… — вздохнула наконец Надийка. — Нет на нас хорошей хворостины.

Юрко снял плащ.

7

Помирились? Помирились. А Юрко начал пить — не раз приводили его друзья домой в стельку пьяного, едва на ногах держался.

Потом всю ночь глухо стонал, метался, вскакивал, засыпал сидя, а утром вставал бледный, осунувшийся, как после болезни. Когда одевался, руки у него дрожали.

Не завтракая, не произнося ни слова, уходил на работу. Там, как рассказывали Надийке, был невнимательный, рассеянный. Однажды едва не погиб — не выключив рубильник, полез на столб, и его так долбануло током, что еле в чувство привели.

Однажды возвращался домой поздно — обмывал с друзьями зарплату.

Думал, Надийка будет ждать, волноваться — почему, мол, так долго нет его, не случилось ли несчастье, а то ведь работа у них как на войне у саперов — ошибаются раз в жизни.

Когда приблизился к своему вагончику, кухонное окно не освещено, и в комнатках тоже нет света.

С чего бы это? Спать еще рановато. Может, Надийка ушла, но куда? Сердце тревожно екнуло.

Открыл дверь. Гнетущая тишина. Хмель мгновенно испарился, сердце забилось в тревоге. Где же Надийка?

Нервно нащупал кнопку выключателя. Вспыхнул ослепительный свет. Прошел коридорчик, распахнул дверь в комнату. Облегченно вздохнул.

Надийка лежала на кровати, высоко подложив под голову подушки, а сынишка спал, прижавшись к ней, на его, Юрка, месте. На полу валялась книжка. Наверно, Надийка читала и, уснув, выронила.

Казалось бы, Надийка дома, значит, все хорошо. Но теперь кольнуло другое: «Им вдвоем хорошо — сынок-то от милого. А я и вовсе мог бы не являться — ей и горя мало».

Вышел в кухню и, хотя есть не хотелось, поставил на плитку чайник. Вернулся в комнату — надо разбудить Надийку, чтобы отнесла Петьку на место. Но она уже сама услыхала шаги мужа и устраивала малыша в его кроватке. Юрко остановился неподалеку и молча ждал. Надийка почувствовала его взгляд, обернулась:

— Так долго ходишь…

— А тебе разве не все равно?

Надийка пожала плечами:

— Я ждала.

— Вот если б тебя долго не было, я бы не смог заснуть. Ни за что! Ждал бы, искал, волновался. Потому что я люблю тебя, ты для меня дороже всех на свете, а я тебе ни к чему.

— Нет, к чему! Я давно хочу поговорить с тобой — к чему эти выпивки? Да еще при твоей работе. Если обо мне не думаешь, так позаботься о себе самом!

— Зачем?

— Ты говоришь так, будто ничего в жизни у тебя нет хорошего и дорогого.

— А у тебя есть?

— Есть… пробую найти.

— А меня вот жизнь обошла.

Надийка с укоризной покачала головой:

— Это ты-то обижен жизнью? Имеешь такую верную жену и обижен?

— Верную?! — удивился Юрко и посмотрел на Надийку долгим, изучающим взглядом. Он никогда над этим не задумывался, а это, оказывается, тоже немаловажно в жизни.

— Да, верную. Такой верной, как я, тебе никогда не иметь.

— Но… но как же можно быть верной без настоящей любви?

— Выходит, можно.

— А… т о м у  ты тоже была верной?

— Мало ли что у кого в жизни было.

— Кажется, просто — ухаживал за одной, погуливал с другой, женился на третьей. А я, дурак набитый, псих ненормальный, хочу жить с той, которую полюбил раз и навсегда, и добиваюсь, чтобы и она только меня одного любила.

Надийка опустила голову. Он ведь навсегда останется таким. Его не переделаешь. Но и она тоже не в состоянии стать другой! Так где же выход? Один-единственный: как ни уверяет Юрко, что не сможет остаться без нее, — развод. В конце концов, мало ли людей, связанных куда более крепкими узами, безо всяких хвостов прошлого, расстаются, разводятся, оставляют друг друга. Так в чем же дело?

А дело в том, что, честно говоря, разводиться ей не хотелось. Вопреки всему! Она все-таки любила Юрка — что бы он там ни думал и что бы ни говорил. Любила, конечно, не так, как Михаила, но нет, не меньше и не слабее, а просто по-другому. Невозможно разных людей любить на один лад и любовь с любовью сравнивать, соизмерять, взвешивать на весах, как пытается делать это Юрко. Нельзя сказать, какая любовь настоящая, как нельзя сказать, что лучше — верба или калина, роза или подснежник. Каждое растение по-своему прекрасно и поэтому неповторимо. Так и любовь.

Ей не хотелось расставаться с Юрком, она так привыкла к нему, что уже не представляла себе жизни без него, без его тихого взгляда и голоса, без искренности и нежности и даже без его нареканий и упреков. Она твердо решила, что замуж больше не выйдет, никому из мужчин верить больше не сможет и останется матерью-одиночкой. А этого ей очень не хотелось.

Да и Юрко, конечно, не согласится на развод.

И все-таки надо с ним это обсудить. Договориться раз и навсегда.

Но едва она начала, Юрко резко ее оборвал:

— Я так и знал. Ты давно к этому клонишь. Хочешь избавиться от меня. Еще одно доказательство, что не любишь меня и вышла замуж из жалости. Ишь что надумала — сбежать!

— Ничего еще я не надумала, — грустно возразила Надийка. — Я просто предлагаю. Советуюсь с тобой. Не хочу, чтобы ты из-за меня мучился. Как хочешь, так и поступай. Я совсем перестала понимать, как тебе лучше.

— Все это от жалости, — упрямо твердил Юрко. — Если б ты хоть немножко любила, не бросалась бы мною так легко.

— С чего ты взял, что легко?

— Если не легко, то почему ты это предлагаешь?

— Но надо же, наконец, найти какой-то выход.

— Это не выход.

Наступило гнетущее молчание, и вдруг в этой тишине послышалось из кухни какое-то дребезжанье.

Оказалось, чайник на плитке давно закипел и вся кухня наполнилась паром.

— Видишь, — улыбнулась Надийка, — даже чайнику надоели наши разговоры…

8

Юрко снова стал появляться дома поздно и под градусом, и так или иначе обыденные его разговоры с женой чаще всего перерастали в ссору. И вечером и утром.

— Еще и заря не занялась, а ты начинаешь.

— Ты еще и издеваешься?

— А к чему забивать голову глупостями?

— Хороши глупости — отношение ко мне моей жены! Свою жену я должен знать как самого себя и даже лучше. Иначе жить с человеком нельзя.

— Неужели ты не знаешь обо мне всего?

— Про тебя знаю, а вот тебя — нет. В этом большая разница.

— Чудной ты.

— Об этом мне часто говорят… — И внезапно, будто кто за язык дернул: — Михаил, конечно, был лучше! А вот я не такой. Его можно было полюбить, а меня — нет.

— Опять Михаил.

— Забудь про него!

— Я стараюсь забыть, а ты все время сам напоминаешь. Зачем?

Так начиналось то, что, собственно, никогда и не кончалось.

Страдания Надийки становились порой совершенно невыносимыми, но она продолжала обманывать себя, все еще надеясь на какую-то перемену к лучшему. Ведь это, думала она, их общие мучения, и вызваны они не злобой, не ненавистью, а чрезмерной любовью Юрка к ней, поэтому старалась не обижаться, сдерживалась, терпела, с удивлением все больше убеждаясь — чем больше страдает она, тем сильнее любит и тем труднее будет расстаться.

Никому ничего не рассказывала: не сможет посторонний человек воспринять все это всерьез, не сможет вникнуть в своеобразие их отношений.

Только на работе немного отходила Надийка от тягостной домашней обстановки.

Надевала хрустящий белоснежный халат и словно сразу входила в другой мир, чистый и светлый, и даже лицо ее светлело, взор оживал, голос звучал спокойно и движения становились уверенными и быстрыми.

Когда входила в кабинет, тоже белоснежный, когда обращалась к подругам, коллегам по работе, любившим ее, к ней возвращалось ее естественное, привычное обаяние.

Малыши называли ее «тетя сестричка».

Когда же после рабочего дня она снимала волшебный халат, все немедленно возвращалось вновь. Глаза становились печальными, на лице появлялось выражение неуверенности и даже забитости.

Такой возвращалась в свой вагончик и включалась в другую жизнь, домашнюю, тревожную и непонятную, когда радость не в радость и в любую минуту может разразиться гроза.

Оставался еще один сомнительный путь — как советовала воспитательница, завести общего с Юрком ребенка.

И вскоре Надийка забеременела.

9

В конце лета Юрко получил телеграмму, что отец его тяжело заболел, лежит при смерти.

Начальство дало ему отпуск на несколько дней. Надийка решила ехать вместе с ним. К тому же Петя был в это время у ее родителей, и она хотела заодно забрать мальчика до наступления осенних холодов.

От железнодорожной станции в село ходил небольшой автобус, и, чтобы успеть занять место, люди из вагонов со всех ног бежали к нему.

Надийка тоже побежала — ездила здесь не впервые. Махнула рукой мужу — не отставай, и он бросился вслед за ней.

Вскочили в автобус, и вдруг Юрко остолбенел: Надийка стояла возле Михаила. Высокий, он упирался головой в потолок и, вероятно, не заметив еще Юрка, нагло улыбался Надийке.

Вот они поздоровались. Затем Михаил наклонился к ней — не поцеловать ли вздумал, и Надийка, словно опомнившись, порывисто обернулась, позвала растерянно:

— Юрко! — И, найдя его взглядом, поспешно добавила: — Иди сюда!

Он должен идти к ним? Чего ради? Брезгливо поморщился и отвернулся.

Михаил и Надийка стояли рядом. О чем-то разговаривали. Юрко, хотя и не прислушивался, казалось, слышал каждое слово. Теперь все понятно! Значит, каждый раз, когда она привозила сюда или увозила отсюда сына, встречалась с  э т и м. А он-то, Юрко, ломает голову — почему она такая равнодушная, почему мало его любит. Вот дурак так дурак! При тебе бросилась к нему, оставила мужа, о чем-то там судачат… Ишь ты, еще и звала — Юрко, иди сюда! Думает, непонятно, зачем окликнула! Предупредить своим возгласом Михаила о том, что сегодня она не одна, что поблизости муж, чтобы  т о т  не начал слишком явно демонстрировать их отношения. Подала сигнал, как следует держаться.

А потом? Ну, поздоровались, и, казалось бы, все. Так зачем же продолжать беседу, будто и нет здесь его, Юрка. Да и поздороваться могла на расстоянии, кивком — ведь знает, как ненавистен ему Михаил, сколько он принес им горя и страданий. Могла бы, если не хотела, и не здороваться. Да, должна была не здороваться, а, презрительно отвернувшись, напомнить этим о постыдном прошлом. Значит, для них оно не так уж и зазорно, как казалось ему. Вполне возможно, даже приятно и дорого. Надийка лишь уверяет его, что Михаил поступил с нею подло, и потому, мол, она давно выкинула его из своего сердца. Это только для отвода глаз!

И когда Надийка наконец обернулась к нему и что-то сказала, он долго смотрел на нее с прищуром и наконец процедил:

— Сговорились?

— О чем?

— А о чем же тогда так долго шептались?

— Так уж и шептались, — пожала плечами Надийка. — Просто перекинулись несколькими словами. Не плевать же человеку в лицо.

— Конечно, ему ты не плюнешь, а мне вот можно плевать, сколько угодно. И это при мне. А если б меня тут не было?

— То же самое было бы и без тебя.

— Да не ври, не ври! — воскликнул раздраженно Юрко. — Смотрит в глаза и врет! А я, дурак, любви добиваюсь. Мне бы следовало подойти, за ухо взять и оттащить, как… Чтобы все увидели, какая ты есть, чтобы высмеяли, осудили. Где только совесть у тебя?

Надийка отвела виноватый взгляд, долго смотрела в окно автобуса, потом тихо сказала:

— Ты прав. Я поступила нехорошо. Просто не подумала об этом. Встретила знакомого, из нашего села, поздоровалась, разговорилась. Не предполагала, что это так тебя огорчит.

— Знакомого… — скривил губы Юрко. — Тебе он даже слишком знаком. Поди, не раз встречались за моей спиной и продолжаете…

— У него жена, дети…

— Даже это тебе известно. Ого! Так не лучше ли мне повернуть сейчас назад, чтобы вам свободней было? Или следом за отцом? Туда? Разве для вас это не выход? Мне-то и невдомек было, с чего это ты вдруг о разводе заговорила. А ты вон почему!

— Из мухи слона делаешь.

— А ты готова слона мухой представить.

— Я просто живу, как все, и стараюсь не присматриваться ни к слонам, ни к мухам.

— Но как же это можно — при муже броситься к бывшему любовнику?

— Говорю — я виновата. Признаю, что поступила, наверно, действительно плохо.

— Наверно… — передразнил ее Юрко.

— Ну пусть будет просто плохо, очень плохо.

— Сказать все можно. Нетрудно. И после этого ты хочешь, чтобы я тебе верил?

Потом он умолк, и они молчали всю дорогу.

Надийка была в отчаянии, никак не могла разобраться в происшедшем. Действительно, получилось ужасно глупо. Люди ворвались в автобус, ее подхватили, и она не успела опомниться, как оказалась рядом с Михаилом. Надо же!

А Михаил, как нарочно, будто специально ждал ее. Уставился на нее своими черными глазами, а на полных, твердых губах заиграла дерзкая ухмылка.

Юрко не ошибся: она действительно крикнула спасительное «Юрко, иди сюда!» невольно, не для мужа, а для Михаила, потому что и ей показалось, что тот хотел ее поцеловать. А этого она никак уж допустить не могла. Но потом, непонятно почему, не могла отойти от Михаила, будто ее кто-то удерживал. Стояла и слушала, даже отвечала на его вопросы, хотя раньше думала, что никогда не будет с ним здороваться.

Вот уж на самом деле — дьявол попутал. Какая-то коварная сила толкает иногда на поступки, которые никак не следовало бы совершать.

Когда сошли с автобуса, Надийка осторожно взяла мужа под руку и сказала:

— Прости меня, Юрко, это не я сделала. Ты говорил как-то про дьявола. Помнишь? Выходит, он не только в тебе сидит, а, наверно, в каждом человеке. Прости, если можешь.

Юрко остановился, задумался, рассеянно взглянул на Надийку:

— Наверно…

— Но как его выгнать из нас? Как?

— Как? — переспросил Юрко. — Этого никто не знает. — И добавил: — Так мой батя любил говорить…

Отец… К отцу приехал Юрко. Иначе бы не приехал в родное село, навевающее так много тягостных воспоминаний о прошлом. И стоит ли думать о чем-то другом, когда умирает отец…

10

Едва приблизившись к отчему дому, понял Юрко: отца уже нет.

У крыльца толпились чужие, незнакомые люди, молчаливые, с обнаженными головами. В отчаянии голосила и причитала мать: «Ой, остались мы, сыночек, сиротами…» Большое зеркало завешено было черным. В красном углу стоял гроб — такой узкий и короткий, что не верилось, как мог поместиться в нем высокий и широкоплечий отец.

Юрко наклонился, поцеловал покойника в лоб, и таким ледяным показался он, что тут же защекотало в горле, глаза заволокло туманом и он зарыдал громко и безутешно.

Рядом жалобно причитала мать:

— Ох, как же он тебя ждал-поджидал. Как хотел тебе что-то сказать в последнюю минутку. Горевал — помираю, а так и не сказал сыну главного.

— Что же хотел он сказать, мама?

— Ой, не знаю, сыночек, не знаю. Только догадываюсь. Все-то он печалился, что уехал ты из родного дома в далекие края, а как помрем мы, старики, запустеет наш двор, забьют досками окна нашей хаты и переведется наш род на земле. Ох, как он хотел, чтобы ты домой воротился, ведь для кого ж, родненькие, мы все это отстраивали, приберегали? Для вас же, для вас да для деточек ваших…

Мать не вытирала обильных слез — они текли неудержимо из покрасневших, затуманенных горем глаз. Казалось, она никогда раньше не плакала, а приберегала все слезы для этих печальных минут.

Вернуться в родное село?..

Об этом не задумывался, совсем не тянуло его сюда, где так нескладно началась его юность, откуда помчался он по белому свету за синей птицей счастья, такого призрачного, как потом оказалось. Может быть, и стоит, и надо вернуться в родную хату и жить здесь, как жили отец и мать?

Подошел к Юрку один из родственников и заговорил о том же: усадьбе, мол, нужен хозяин, мать совсем стара, совсем слаба стала, а дальше-то лучше не будет. Известное дело, философствовал он, луна на небе светит-светит, а потом в момент закатится за облака и исчезнет. Так вот и человек — живет-живет, а потом бац — и нету. И ни к чему, выходит, были все его споры да раздоры да зависть к тем, кто большего достиг. Что человеку надо? Три аршина земли!

Опять заплакала рядом мать, рассказывая, как помирал отец, «наш труженик, наш хозяин».

— До последнего все на ногах, на ногах… Взял топор, пошел дровишек наколоть. Набрал охапку, переступил через порог да и упал. Больше всего боялся кому-нибудь, болеючи, в тягость быть, так вот и вышло. Никому, никому не доставил хлопот.

Потом сосед рассказывал Юрку (должно быть, и ему хотелось сказать сыну покойного участливое слово) о том, с каким нетерпением ждал отец возвращения сына. Бывало, каждый вечер стоит у ворот дотемна, и хотя никому не говорил, а видно было — сына ждет.

«А я так вот ни разу домой и не наведался, — корил себя Юрко, — находил время выпивать, ссориться с Надийкой, копаться в собственной душе, а вот навестить родного отца — времени не хватило!»

— Да разве один только отец ждал, — продолжал сосед, моргая глазами, — все люди ждут. Если б ты знал, Юрко, как по тебе скучают, как вспоминают добрым словом. И радио провести, и телевизор починить — все ты умел и никому не отказывал, хоть среди ночи тебя разбуди. И я тоже, как лампочку включу, так и вспоминаю, кто мне в хату электричество провел.

После полудня отца отнесли на кладбище, опустили в яму, засыпали землей. Навеки. Будто и не ходил он по этой земле, не возделывал ее, не любил. Другие будут теперь ходить, пахать, сеять, а отца, отца-то нет.

После похорон пошел Юрко знакомыми улицами не домой, а на берег, туда, где и сейчас колыхалась в воде утлая, грубо законопаченная лодчонка старого рыбака и так же, как всегда, темнел под вербами зеленоватый плес.

Все было как прежде.

Как он мог жить на свете, позабыв все это?

Не может человек забыть то, что вошло в него вместе с воздухом, которым он дышал, вместе с теплом, которое согревало его и пестовало, со светом, к которому тянулся он от колыбели до зрелости.

Подошел к лодчонке, постоял над ней.

Тряхнул головой и быстро зашагал назад, к кладбищу.

Мать все еще сидела у свежего бугорка земли, скорбно склонившись, словно скифская каменная баба на степном кургане.

— Мама, пойдемте домой.

Она не ответила.

— Мама, слышите? Пойдемте же.

— Не могу, сыночек, ой не могу! Отец наш меня не отпускает.

Юрко смотрел на мать и словно впервые увидел ее такой. Даже не думал, что может она так говорить, так чувствовать. До чего же мало знал ее, как плохо понимал, а она-то у него на свете одна, одна-единственная, и роднее нет никого. Мать, которая родила его, дала ему жизнь, подарила весь мир.

Он наклонился, стал на колени, нежно обнял ее старушечьи плечи, прильнул к ней.

Тогда она повернула к нему лицо, мокрое, заплаканное, посмотрела на него внимательно, словно что-то припоминая.

Наконец сказала:

— И правда, надо идти, сы́нку, надо. Ты, наверно, уже есть хочешь.

11

После смерти отца Юрко очень изменился, начал смотреть на окружающий мир более внимательными глазами. И главное — стал критичнее относиться к самому себе. Порой его опять подмывало (неосторожное слово Надийки, чья-то неуместная шутка или невольное воспоминание о встрече с Михаилом в автобусе) взорваться. Но теперь вовремя брал себя в руки, вспоминая свое неизбывное горе, по сравнению с которым все житейские невзгоды казались сущим пустяком.

Когда Надийка сказала, что ждет ребенка, у Юрка в голове невольно промелькнуло злобное: «Не от Михаила ли снова? Ездила ведь в село, встречалась с ним…» Но на сей раз успел он эту дикую мысль обуздать, сообразив, что для жены услышать такое было бы страшной обидой, которая отравила бы их отношения навсегда.

И он благодарил себя за то, что сумел сдержаться и мог теперь спокойно смотреть Надийке в глаза.

Родилась девочка. Юрко сильно напился, но на этот раз от радости.

Когда привез Надийку с дочкой из больницы, к ним в вагончик пожаловали соседи, потом знакомые, в тесных комнатушках не хватало места для всех, и Юрко вынес столы во двор. Был он, как никогда, разговорчив и приветлив. Со всеми целовался и плакал, плакал, совершенно непонятно почему. Слезы сами катились из глаз, и он их не сдерживал, не стыдился: видел, что не вызывает это у людей ни осуждения, ни удивления.

Забежала и шустрая девушка-комсорг, которая так горячо и душевно выступала на заседании рабочего комитета, когда обсуждалось заявление Юрка о выделении ему второй комнаты.

Юрко и ее крепко поцеловал — раньше ни за что на такое не решился бы, она зарделась, удивленно раскрыв глаза, и от этого (как показалось Юрку) стала еще больше похожей на Улю Громову.

И хотя мозг затуманен был хмелем, Юрко вспомнил это и сказал:

— А ты очень похожа на Улю Громову.

Она смутилась еще больше, но овладела собой и призналась:

— Я и стараюсь быть на нее похожей.

Когда люди постепенно разошлись и вагончик затих, словно устав от гостей, Надийка прижалась к мужу, стала гладить его по голове, как ребенка.

— Ты такой пьяный! Пьянее всех! — не с укором, а вроде бы даже с восхищением сказала она.

— Ага, я пьяный. И не впервые. А вот по-настоящему счастливый я только сегодня.

Теперь можно привезти мать, чтоб было на кого оставить малышей. И матери будет хорошо: она ведь одна-одинешенька в пустой хате. Зачем ей там тосковать, когда можно быть всем вместе. Раньше мать на хотела разлучаться с отцом, да и не очень была довольна, что сын взял женщину с чужим ребенком. А теперь все изменилось.

Узнав, что родилась дочурка и малышку нарекли в ее честь, бабушка сразу согласилась приехать. И соскучилась по сыну, давно хотела посмотреть, как живет он с Надийкой, и очень уж горестно стало одной в опустевшем доме. Да и заботиться о детях, чувствовать, что и ты им нужна, тоже ведь необходимо.

Но вот приехала, посмотрела, и все ей совсем не понравилось. Вместо хаты — вагон, его ведь в любое время могут забрать и увезти на край света. И комнатки в этом вагоне тесные — негде и повернуться. А рядом — ни сада, ни палисадничка, и повсюду люди, люди, как муравьи. Никто тебя не знает, никто не здоровается.

Но больше всего поражало — приехала жить в семью, а вроде тоскливее стало, чем там, одинокой, но в своей хате. Там все было родным, привычным. Там и с горшком поговорить можно, и к цветку во дворе, и к ягоде любой обратиться. И куры с гусями понимали тебя лучше, чем здесь дети, которые постоянно заняты чем-то своим — не подступишься…

Не выдержала старушка — всплакнула как-то вечером. Юрко спросил, — может, Надийка чем попрекнула?

— Да нет, сыночек, — вздохнула мать. — Никто меня не обидел. Только сил нет моих жить у вас. Отец к себе кличет. Не может он там один, без меня. Поеду-ка я назад. И ты, сынок, домой бы возвращался. Здесь тесно у вас, а там хата — хоть на коне скачи. Кругом люди свои, ждут и зовут вас, а здесь затерялись вы, как былиночки в поле.

Юрко и Надийка стали уговаривать ее остаться. Дескать, и им без нее хуже будет, и ей без них тоже. Да и люди могут сказать, мол, прогнал сын свою мать, не захотел у себя оставить. Неужто у них так плохо? Они на работе целый день, внук — в садике, только с внучкой понянчиться, сварить кое-что да прибрать малость.

— И телевизора у вас нету, — напомнил Петя, — где вы мультики смотреть будете?

Старушка улыбнулась сквозь слезы.

— А и правда, нету, — ответила. — Зато у меня, родненький, черешенка есть у калитки. Как зацветет весной, сердце враз оживает. И тутовник на краю огорода — со всей улицы ребятишки сбегаются, я их не прогоняю. И ласточкино гнездышко над крыльцом.

— Гнездышко? — загорелись глазенки у мальчика. — Я как приеду — разорю его.

— Да бог с тобой! — всплеснула руками бабушка. — Разве можно гнезда ласточек трогать? Да тебя всего веснушками за это обсыплет.

Уговаривали, уговаривали — и все напрасно. На другой день — как раз воскресенье было — собрала мать свои нехитрые пожитки и уехала, Юрко проводил мать до станции, посадил в вагон.

— Возвращайся, сыночек, домой, — прослезившись, сказала она на прощанье. — Отец не для себя ведь старался. А ты вот уехал. Ну ладно, если бы лучшее нашел, так нет же. Да и разве найдешь где землю лучше отцовской. Чует мое сердце: когда помру, все равно к родному дому воротишься. А мне так хочется вместе с вами еще пожить.

— Хорошо, я подумаю, мама.

12

Как быть дальше, подсказала сама жизнь.

Строительство завершилось.

Большинство рабочих перевели на новые объекты — закладывалась еще более мощная гидростанция где-то в Сибири.

Предложили и Юрку с Надийкой ехать — мол, временный городок из вагончиков будут сносить, а квартиру придется ждать долго. Хотя новые дома росли быстро, как грибы после дождя, но и очередь была на несколько лет.

Ехать куда-то на новое строительство, к тому же с детворой, начинать все сначала Юрко отказался — не цыганского он нрава. Вот тогда и вспомнились слова матери об отчем пороге.

С удивлением чувствовал, как тянет домой, к родной хате, к знакомым людям.

Когда-то читал много хороших стихов о любви к тропинкам детства, пахнущим студеной росой, о любви к саду, где впервые увидел, как цветут деревья, и сорвал яблоко, к лугу, где бегал босиком, к забору, о который разорвал штаны…

Слышал и о тоске по родине, которую испытывают люди, живущие на чужбине.

Но все это были для него тогда отвлеченные понятия.

Потому что никто не может такое объяснить — это нужно прочувствовать и пережить самому.

И Юрко прочувствовал. И решил вернуться в родное село.

Надийка не перечила ему, даже почему-то обрадовалась, хотя жизнь в одном месте с Михаилом не сулила ей ничего хорошего. Так или иначе придется встречаться с ним. И, хотя прошло много лет и о возврате к прошлому не может быть и речи, она все же побаивалась этих встреч. И не из-за себя — нет, не повторит она такой глупости, как тогда, в автобусе. Но Юрко, Юрко — разве кто-нибудь знает, как он будет себя вести, не начнет ли при встрече с Михаилом снова делать из мухи слона и повторять свои нелепые упреки, от которых она успела немного отдохнуть.

С другой стороны, возможно, и на самом деле в селе будет лучше. Так зачем же ехать неведомо куда, терпеть лишения, может быть, опять жить в каком-нибудь вагончике, имея добротный собственный дом? Зачем таскать детей то к одной, то к другой матери, а самой и не видеть, как они растут, если можно жить всем вместе?

Не стала Надийка перечить, и они переехали в село.

Как только вошли в просторный, с застекленной верандой, тихий дом, мать сразу заплакала — то ли от радости, то ли от горьких воспоминаний. Вытерла слезы, сказала:

— Надо, сынок, проведать нашего отца. Он все беспокоится о тебе.

Юрко промолчал, хотя ему показалось странным, что мать говорит об отце, как о живом.

И они с Надийкой отправились на кладбище.

Потом устраивались и располагались в просторных, светлых, с цветастыми обоями комнатах и почувствовали, насколько здесь лучше и удобнее. Самим себе удивлялись, почему так долго не могли этого понять и несколько лет ютились в тесном вагончике.

Надийка снова пошла работать в ту же больницу, где когда-то была медсестрой, и Юрко, как и прежде, с электромонтерским чемоданчиком стал появляться на улицах.

Спокойно шагал по знакомым маршрутам, все с ним радушно здоровались, даже те, кого раньше не знал или не мог вспомнить. Заходил в хаты, где его встречали так, словно расстались с ним только вчера.

Мурлыкая под нос веселую песенку, он ловко налаживал радиоприемник или телевизор, чинил электрочайник, и люди, видя, как он старается, стремились его отблагодарить. Но Юрко наотрез отказывался что-либо брать: «Да вы что! Да я больше к вам никогда не приду!» Тогда хозяева рассказывали, что его предшественник, называвший себя мастером, сразу заламывал высокую цену, и если кто не соглашался, он отказывался помочь. А потом, бывало, его не дозовешься. Поэтому все и давали, сколько ни запросит.

Юрко смущенно улыбался:

— Так то мастер, а я ваш сосед.

— Какой он, к черту, мастер! Про таких говорят! «Изображение исчезло, так он и звук заодно уберет». Вот ты у нас — мастер!

Все шло вроде бы нормально, но то, чего больше всего опасалась Надийка, все-таки произошло.

Как-то, возвращаясь с работы, встретила она Михаила. У нее будто сердце оборвалось. Попыталась сделать вид, что не заметила его, но слишком узка сельская улочка, чтобы можно было на ней свободно разойтись.

Михаил преградил ей дорогу и затеял разговор, на этот раз — серьезный. Спросил, как она поживает, с досадой заговорил о себе — нет у него счастья, сбежал уже от своей разъяренной тещи, но винит во всем только самого себя — надо было в свое время жениться на ней, Надийке.

Она слушала, но не хотела слушать. Теперь уже не верила ни единому его слову. Чувствовала, этот разговор не к добру, что причинит он ей новые неприятности.

— Не нужно, — попыталась она остановить Михаила. — Прошлого не вернуть. Я счастлива с Юрком, и хватит об этом.

— У тебя такое же счастье, как у меня. Мы только вместе можем быть счастливы. И сын к тому же у нас.

Надийка резко прервала его:

— Не смей! Не смей травмировать ребенка. Это мой сын, это наш… с Юрком сын. — Она решительно обошла Михаила и бросилась бежать без оглядки.

Хорошо еще, что никто не видел ее с Михаилом и не сказал Юрку.

Но вскоре Юрко и сам увидел их вдвоем.

Однажды внезапно наткнулся на Михаила недалеко от своего дома. Тот тоже заметил его и нагнулся к мотоциклу — будто бы занятый починкой.

«Чего он тут шастает? — кольнула тревожная мысль. — Не Надийку ли подстерегает?»

Ускорил шаг, распахнул в волнении дверь. Надийки дома не оказалось, хотя должна была уже вернуться.

Мать в комнате забавлялась с внучкой.

— А где Надийка? — спросил Юрко, скрывая беспокойство.

— Да, верно, за Петрушей побежала, на речку. Пока его за руку оттуда не притащишь, сам ни за что не придет. Вот бы ты ему сказал, а то день-деньской голодным бродит.

— Хорошо, скажу.

«Так, побежала на реку. Михаил, значит, заметил, когда она вышла со двора, и ждет. Или Надийка нарочно выбежала, чтобы встретиться с ним?! Любовь-то давняя! А что, если и теперешняя?» — шевельнулась леденящая мысль.

Неведомая сила грубо вытолкнула его из хаты. Торопливо сбежал с крыльца, прокрался через двор, осторожно приблизился к изгороди, словно хотел их застать врасплох. Приоткрыл калитку. Выглянул на улицу — и оцепенел от неожиданности, хотя увидел именно то, что ожидал.

Неподалеку, в конце улочки, как и раньше, торчал возле мотоцикла Михаил. А чуть подальше Надийка вела за руку сына. Вот они поравнялись с  н и м, и он вразвалочку двинулся навстречу.

Надийка — Юрко это четко видел — замедлила шаг, но Петя упрямо тянул ее за руку, и они прошли мимо Михаила. Тот что-то говорил вдогонку, улыбался, махал рукой. Надийка лишь кивала в ответ — видно, старалась скорее избавиться от него. Михаил немного прошел за ними, а потом резко повернулся и подошел к мотоциклу. Пнул ногой скаты, сел, газанул, и только пыль взметнулась над дорогой.

В дом Надийка вошла с сынишкой, и Юрко не стал при нем затевать разговор. К тому же хотел сперва немного прийти в себя. Но уже по тому, как заговорил с сыном, как упрямо избегал ее взгляда, Надийка поняла — начинается…

Видел ее с Михаилом? Но разве виновата она, что тот снова появился на ее дороге. Поздоровался — ответила, спросил: «Так, — говоришь, — счастлива?» Пожала плечами в ответ, к чему говорить. Потом он еще о чем-то спрашивал, а она не слышала, и сын тянул домой. Да и сама не собиралась стоять и разговаривать на улице у своего двора с человеком, который причинил столько горя и о котором не хочется даже вспоминать.

Но как сказать все это Юрку, чтобы он, всегда такой подозрительный и придирчивый, ей поверил?!

— Будешь ужинать? — спросила она помрачневшего мужа.

Юрко порывисто шагнул к ней, в глазах прыгали зловещие огоньки:

— Снюхались?

— Опять начинаешь? Так все было хорошо.

— Разве я начинаю? Само начинается.

Они долго молчали.

Очень не хотелось ему браться за старое, но она-то опять встречалась с Михаилом! И если уж он сам это видел, обязательно заметят и другие и будут издеваться над ним. Как раньше.

И, будучи не в силах подавить свою ревность, он потребовал:

— Нет, ты все-таки признайся — о чем вы с ним договаривались?

Надийка безутешно вздохнула:

— Я уже устала оправдываться.

— Но и правду сказать не хочешь.

— Ну зачем ты снова начинаешь?

— Затем, что ты никак не кончаешь! — закричал, не сдержавшись, Юрко. — Не могу допустить, чтобы моя жена жила на две семьи!

— Да какие две семьи?

— Ты все от меня скрываешь.

— Ох, Юрик, Юрик, — укоризненно покачала головой Надийка и принялась растирать ладонями лоб. — Я скоро с ума сойду от твоей ревности.

— Нет уж, пожалуй, я скорее! — возразил Юрко, но в голосе его проскользнули нотки примирения. То, как, мучительно морщась, Надийка потирала лоб, почему-то убеждало в ее честности больше, чем любые слова оправдания.

— Оба вместе, — невольно усмехнулась Надийка. — Чтобы и там, куда попадем, — у нее не повернулся язык произнести «в сумасшедшем доме», — ты мог меня ревновать.

— Там… — проворчал Юрко. — Так почему здесь на можешь сказать, о чем с ним…

— Ну какой же ты странный… О чем мы с ним разговаривали? «Здравствуй». — «Здравствуй…» — «Как живешь?» — «Хорошо».

— Ты сказала «хорошо»? — переспросил Юрко. — Неправда, ты не говорила этого.

— Вот видишь. Я даже соврать не умею. Ты сразу же почувствовал неправду.

— А как ты сказала?

— Просто я не говорила ничего. Повернулась и ушла.

Этому очень хотелось верить, но о чем же тогда Михаил выспрашивал у нее? И чего ради он здесь оказался?

— Ну откуда я знаю, — искренне уверяла Надийка. — Каждый человек волен ходить, где ему вздумается.

— Особенно у твоего двора.

— И у твоего.

— Слушай, не городи глупости. Ты прекрасно знаешь, зачем он здесь околачивается. Если ради меня, то для того, чтоб поскорее от меня избавиться. — И Юрко почувствовал, как снова погружается в скользкую тину отчаяния. — Я вам повсюду мешаю. Всю жизнь стою на вашем пути. Никак не дождетесь моей смерти!

От этих слов Надийка вдруг, словно от удара, сникла и, сдерживая рыдания, выбежала из комнаты. Юрко пожалел о том, что сказал. «Зачем, на самом деле, я так? Ведь все теперь хорошо, старое забылось. Да и себе дал слово никогда больше не затевать таких разговоров, и вот на́ тебе — не выдержал».

Но сразу попытался оправдаться перед собой — не он ведь начал. Это она взялась за старое. Зачем встречалась с  т е м, отвечала ему? Не могла разве молча пройти, не заметить? Как делает это он, Юрко.

Ссутулившись, вышел из комнаты, хлопнул дверью. Не желая того, трахнул так, что посыпалась глина.

На улице собирался дождь, небо заволокла тяжелая черная туча. Крепчал ветер.

Куда идти? А черт его знает! Может быть, на колхозный двор, там в конторе тепло и уютно. Вспомнил — как раз получили новый журнал «Радио». Можно посидеть, почитать, пока успокоятся нервы, и Надийка пусть поволнуется, подумает. Сегодня он вернется поздно. Может, тогда и поговорит с ней по душам.

Мог ли он думать, что больше разговаривать им не придется, что это был последний их разговор.

13

Малыши быстро заснули, и Надийка тоже легла в постель. Хотелось почитать, пока вернется Юрко.

Неожиданно в глаза хлынула темень, словно внезапно взорвалась бомба, наполненная мраком. С чего бы это? А-а, погас везде свет. И лампочка под потолком, и в коридоре, и в кухне, и во дворе.

И так же внезапно, как хлынула в дом темень, в сердце ворвалась тревога. Пока еще не понимала Надийка — откуда она, но сердце почему-то тоскливо дрогнуло: не связано ли это с Юрком?

Вскочила с кровати, побежала в кухню, нашла на ощупь свечу, которая осталась после похорон отца, вернулась в комнату, дрожащими пальцами зажгла фитилек, и слабое пламя тускло заколыхалось. Надийка поставила свечу на стул возле кровати. Снова легла и стала читать, но строки расплывались в мутные полосы.

«Нет-нет, хватит. Да и завтра, как всегда, надо рано вставать, кормить детей, мужа, поесть самой и опрометью мчаться на работу. А сейчас (она бросила взгляд на часы) — первый час ночи. Где же Юрко, где так долго задерживается?»

В темные окна монотонно барабанил дождь, выл ветер. Погасила свечу, закуталась в одеяло.

Вспомнилась не раз читанная книга о девушке, безуспешно искавшей волшебные травы, чтобы приворожить любимого. Где они, травы эти, в каком лесу растут, когда их надо срывать?.. А потом бродила она по лесу, спотыкалась об узловатые корни деревьев, пока не набрела на лесную избушку, в которой виден был тусклый огонек. Постояла, настороженно прислушиваясь. Послышался тихий стук в окошко. Она испугалась и никак не могла сдвинуться с места от страха.

Потом застучали громче, забарабанили так, что стекла задребезжали.

Она открыла глаза. Да это ведь вроде бы и на самом деле стучат…

Кто-то настойчиво и нетерпеливо колотил в раму. Надийка вскочила с кровати. Едва нашла выключатель, щелкнула, но лампочка не загорелась. Только тут вспомнила — свет выключили еще вечером и, вероятно, его нет до сих пор.

В окно продолжали упорно барабанить.

«Боже, кто так стучит и зачем?» — подбежала к окну, прижалась лицом к стеклу.

— Откройте, Надийка! — кто говорил, не узнала, но уловила в голосе большую тревогу.

— Заходите, заходите! — бросилась к двери. Закрыто. Неужели приходил Юрко и накинул крючок? И верно, закрыто, но его дома нет. Может быть, мама вставала среди ночи?

На пороге стоял мужчина, невысокий, без шапки, промокший до нитки, и хотя только что изо всех сил торопился, сейчас молчал, не мог вымолвить то, ради чего стучал. Стоял, тяжело дыша.

Надийка терпеливо ждала, хотя начинала догадываться. О чем-то страшном, ужасном.

— Там… Несчастье… — наконец глухо начал мужчина, стоявший на пороге. — Юрка вашего током ударило. — И поспешил успокоить: — Да он еще живой вроде. Присыпали землей. Только…

— Сейчас, сейчас! — Надийка метнулась к вешалке. Что-то натягивала на себя в темноте, а надеть никак не могла. Потом бросилась искать обувь, но не нашла и выбежала на мокрую от прошедшего дождя траву босая.

Бежала, спотыкалась, падала. Казалось, никогда еще на земле не было такой темноты — может быть, потому, что фонари не горели. Значит, даже Юрко ничего не мог сделать. О, господи, что же случилось?

Бежала одна, мужчина давно отстал, только слышала: позади, в холодной глухой черноте, тяжело топали его сапоги. Когда добежала, с Юрка уже отгребли землю, — не помогло.

Лежал еле видный в темноте, и Надийке показалось, что он сейчас вздохнет и начнет подниматься.

За ее спиной негромко, словно оправдываясь, рассказывали, как все произошло. Ветер-то бешеный был — так провода рвал, что где-то и замкнуло. Словом, прекратилась подача тока. А в гараже как раз срочный ремонт машин. Хотели уже посылать за Юрком, а он сам тут как тут. Надо же — человек сам за своей смертью пришел.

Взялся налаживать. Говорят ему, надень перчатки резиновые, но он только усмехается в ответ, — я, мол, привычный, меня ничто не берет.

Отключил рубильник и полез на столб.

А потом… То ли рубильник кто-то включил нечаянно, то ли еще что — но только Юрко вдруг как вскрикнет и на землю сполз. И все… насмерть. Говорят, будто потому сразу убило, что дождь, и столб мокрый, и земля вся мокрая…

Ударило в пальцы, в левую руку — синие пятна на кончиках. И сердце близко. Если б в правую руку… то, может, и выжил бы. Все-таки дальше от сердца.

Надийка слушала, как в полусне, и не верила, что говорится это о ее муже, который успел только вскрикнуть и покинул ее навсегда.

Приехала «скорая помощь», забрала Юрка в больницу. Надийка поехала тоже.

А поутру, осунувшаяся и бледная, в чужих растоптанных ботинках на босу ногу, вернулась домой какая-то сама не своя, мокрые косы слиплись, а одежда плотно облегала тело. Переступила, как лунатик, через порог и сразу упала матери Юрка на грудь:

— Ой, мама, нету у нас Юрасика, нету.

14

Гроб с телом Юрка стоял в красном углу хаты, шли и шли люди прощаться. Молчаливые, опечаленные. Даже Михаил пришел.

Ему кто-то указал на сложенные на груди руки — мол, на пальцах остался след от удара током, а Михаил не понял и, наклонившись, поцеловал сплетенные пальцы — подумал, что так полагается.

Поцеловал, выпрямился и заметил на губах Юрка странную улыбку. Будто и не умер он, а только прикинулся мертвым, чтобы узнать, кто как отнесется к его смерти. И прежде всего — Михаил.

Рыдал духовой оркестр, и печальная музыка плыла над селом.

Только Петя никак не мог проникнуться скорбным настроением — взял старый порванный зонтик, взобрался на стремянку и прыгнул оттуда будто с парашютом. Едва ногу себе не сломал..

Кому было известно, чей он на самом деле сын, подумали: «Чувствует — не родной отец…»

А мальчик просто не понимал, что такое смерть, не знал, навсегда ли умирают. Прыгнуть же на парашюте со стремянки он давно собирался, а сейчас во дворе столько людей, самый подходящий момент..

Гроб собирались везти на машине, но мужчины взяли его на плечи и понесли до самого кладбища.

Похоронили Юрка рядом с отцом.

Председатель сельсовета сказал:

— Юрко погиб, но он останется жить в наших сердцах! Потому что осталась его работа! Включим лампочку в хате — вспомним Юрка, телевизор будем смотреть — вспомним Юрка. И еще — сельский Совет постановил — в честь нашего электрика, погибшего на боевом посту, назвать улицу, где он проживал, его именем. Сотни лет была она безымянной, а теперь будут люди называть ее улицей Юрия Билика.

Когда гроб опустили в яму и тяжелые влажные комья земли глухо и жутко застучали о доски, у Надийки все поплыло перед глазами. Она пошатнулась и едва не упала.

Ее подхватили под руки женщины, стоявшие рядом.

В лицо ей брызнули водой из бутылки, предусмотрительно прихваченной, и Надийка вздрогнула, пришла в себя. И сразу почувствовала, что кто-то пристально смотрит на нее. Оглянулась и… встретилась со взглядом Михаила. Он смотрел на нее не мигая, в упор. И в этом взгляде Надийка вдруг уловила то, чего она в нем никогда не замечала раньше, хотя любила когда-то смотреть в терновые, черные до синевы глаза. Сейчас в этом взгляде было что-то дикое, отталкивающее.

Внезапная мысль обожгла сознание Надийки: неужели правда, что будто кто-то включил рубильник в гараже, когда Юрко был на столбе?

Неужели правда?!

Неужели Михаил отправил Юрка на тот свет, чтобы опять вернуться к ней — после всего, что было?!

И неужели он решится к ней прийти?

Михаил решился. Пришел. Вернее — как всегда, приехал.

Не торопясь слез с мотоцикла. Небрежно прислонил его к воротам, расправил плечи, вразвалочку шагнул к калитке. Вдруг в глаза бросилась табличка, и он остановился, как споткнулся.

По синему полю белыми буквами было написано: «Улица Юрия Билика».

«Тоже мне — Гагарин!» — ухмыльнулся Михаил.

А ведь со временем на всех воротах улицы появятся такие таблички, и когда придется ему здесь проходить, они будут пристально смотреть на него, как глаза Юрка.

Эта мысль неожиданно испортила настроение.

Когда распахнул дверь, Надийка стояла у самого порога — наверно, через окно заметила его и ждала. Как только шагнул в хату, замахала руками:

— Уходи, уходи прочь! Зачем приехал ко мне, зачем? Ты прекрасно знаешь — это мы убили его. — Михаил дернулся от неожиданности. — Ты убил его, ты! Что же ты хочешь, чтобы об этом все знали, чтобы говорили о тебе как об убийце… чтобы проклинали… нас обоих?! Уходи отсюда и не смей никогда здесь появляться?

Михаила ошарашила и даже оскорбила такая встреча. Откровенно говоря — не ожидал.

Пренебрежительно сощурился.

— Какие убийцы? — спросил наконец, только бы что-то сказать.

— Ты сам это знаешь лучше меня! — с надрывом закричала Надийка. — Уходи отсюда, уходи!

— Да не ори! — Михаил невольно оглянулся на дверь, словно действительно побаиваясь, как бы кто-нибудь не услышал этот разговор. А то и в самом деле подумают…

И тут заметил в просвете между окнами большой портрет Юрка. Он смотрел с фотографии внимательно и настороженно, а на губах играла еле заметная улыбка…

И Михаил понял, что убедить Надийку не сможет ни в чем: он здесь чужой, совершенно чужой и лишний, и довольно себя обманывать, будто можно легко возвратить то, прошлое, которого, оказывается, не может возвратить даже смерть.

Он, не прощаясь, пошел к двери. Не оглянулся даже, хотя и очень хотелось — словно боялся еще раз встретиться с этим пристальным взглядом Юрка.

Переступил порог, дверь пронзительно заскрипела.

Надийка очнулась от этого скрипа, растерянно повела глазами по комнате и тоже встретилась с проницательным взглядом Юрка. Муж, казалось, внимательно наблюдал за ней, за происходящим…

1972

Перевел Е. Цветков.

ГРУСТНЫЕ МЕТАМОРФОЗЫ

1

— К черту такую самодеятельность! — неожиданно выругался Аркадий и остановился. — Тащиться пешком, когда можно ехать на машине!

Мы тоже остановились.

— Это все равно, что пить кефир, когда на столе коньяки и вина, — продолжал Аркадий. — И делать вид, что кефир вкуснее.

Яшко смотрит на Аркадия, прищурившись. С пренебрежением и упреком. От тебя, мол, я и не ожидал ничего другого, но все же надеялся, что ты хотя бы постесняешься говорить об этом.

— Мы ведь договорились путешествовать пешком. Ты тоже согласился…

— Мало что! — парирует Аркадий. Он улыбается, видимо, почувствовал неловкость. И все-таки очень уж не хочется ему волочиться по изнуряющей жаре с тяжелым рюкзаком за плечами и видеть, как все время обгоняют его, обдавая пылью и выхлопными газами, автобусы, легковые машины и грузовики.

Действительно, ничтожная скорость у человека. Наверно, поэтому и изобретает он постоянно что-то такое, с помощью чего можно значительно быстрее передвигаться в пространстве. А эти уподобляются далеким предкам.

Размышляя таким образом, Аркадий идет неохотно и вяло.

— Скорости передвижения человека определяются не здесь! — возражает Яшко и, неожиданно обернувшись к Аркадию, говорит: — Не хочешь — садись на что угодно и катись. Никто тебя не держит. Если ты забыл, что мы договорились пройти весь путь своими ногами, искупаться в каждой речушке, осмотреть развалины старинных замков, зачем же тебя уговаривать! Если человек задумал предать, он все равно предаст.

Аркадий хохочет:

— Ну и лексикон! Просто морально тяжело.

И он снова шагает впереди. Он выше нас, и один его шаг равен двум шагам Яшка. Да и сильнее нас — плечистый, краснощекий, бицепсы крепкие, ноги стройные, как у бегуна. Разве что рюкзак у него большой. А у Яшка рюкзака нет: разную мелочь он рассовал по карманам, они оттопырены и на ходу болтаются, как будто там пол-литровые бутылки. Под мышкой у него папка — старенькая, потертая, она все время развязывается, и Яшко то и дело завязывает ее. В другой руке Яшка — мой фотоаппарат. Яшко забрал его у меня, как только мы приехали сюда, в Закарпатье, и хотя я доказывал, что неудобно, мол, нести в руке, когда можно повесить через плечо, на шею, Яшко упрямо твердил, что фотоаппарат именно в руках и надо носить: если неожиданно появится что-то интересное, можно моментально щелкнуть. Правда, пока он ничего не щелкнул, а интересного вокруг сколько угодно — собственно говоря, интересно все, и, возможно, именно поэтому и трудно на чем-то остановиться.

Как бы то ни было, а вид у Яшка довольно смешной. Низенького роста, с остро выпирающими лопатками, одно плечо выше (наверно, потому, что он носит под мышкой папку, которая всегда норовит выскользнуть, и приходится придерживать ее локтем). Ноги переставляет по-медвежьи косолапо. Одежда: красная, навыпуск майка, слишком широкая и коротковатая, узенькие брючки, что особенно подчеркивает кривоногость, сандалеты, стоптанные, с загнутыми вверх, как у клоуна, носками и на босу ногу.

И уж если кто имеет право жаловаться на усталость, то это Яшко: он топает и топает, словно забывая о километрах, и едва только возникает речь о привале, решительно возражает и уговаривает нас пройти еще хоть немножко — до какого-нибудь места поинтереснее, и мы почему-то соглашаемся. Почему же? Может быть, нам, более сильным, стыдно было перед Яшком, а скорее всего — потому, что об отдыхе все время затевает разговор Аркадий, самый крепкий из нас, а Яшко, самый слабый, возражает, и, хотя мне хочется отдохнуть, я все время поддерживаю Яшка, и таким образом нас получается большинство — двое, и Аркадий покоряется.

Некоторое время идем молча.

Яшко все поправляет под мышкой папку, которая словно нарочно сбивается то вперед, то назад. Завязывает потуже тесемки. Что в папке, Яшко никому не показывает — будто бы какие-то записи, но Аркадий уверяет, что там рваные плавки и грязные носки, которые Яшко никак не решается выбросить. Кажется, это правда, иначе почему бы Яшко так ревностно оберегал тайну своей несуразной папки.

Когда Яшко приостанавливается и возится с папкой, Аркадий поправляет лямки рюкзака, которые, кажется, сильно врезались в его плечи. Что в рюкзаке такое тяжелое, мы тоже не знаем; вероятно, продукты. Аркадий любит поесть, хотя, впрочем, из рюкзака он пока ничего не достает, и мы, как шутит Яшко, состоим на «заячьем довольствии»: нажимаем на огурцы и помидоры, вишни и сливы, которых вокруг достаточно.

Вот впереди зашумел горный поток, не поток, а настоящая река с широко разветвленными рукавами, бурными перекатами, ямами, где, если лечь, можно и побултыхаться.

Аркадий облегченно вздохнул и решительно направился к валуну, сбросил рюкзак.

— Вот здесь и приземлимся… — заявил он, не глядя на Яшка, потому что наперед знал, что тот обязательно начнет возражать.

Верно.

— Ну, сколько мы сегодня прошли? — проворчал Яшко. — Такими темпами мы и за год Закарпатье не обойдем.

— А разве мы не договорились купаться в каждой речке? — ехидно напомнил Аркадий. Яшко внимательно посмотрел на него, потом обернулся ко мне: мол, этот тип говорит что-то похожее на правду, но стоит ли на это обращать внимание. Проходит еще секунда-другая, и Яшко уже вроде бы соглашается, что можно и уступить: прошли ведь уже немало и устали изрядно, да и (Яшко взглянул на солнце, клонившееся к закату) время подкрепиться.

Нахмурившись, трет ладонью лоб, словно что-то припоминая, и папка так угрожающе уходит из-под мышки, что вот-вот упадет.

— Как ты на это смотришь? — наконец обращается он ко мне со своим излюбленным вопросом, который он задает всегда, спрашивая о чем угодно, но каждый раз вкладывая в интонацию иной оттенок, в зависимости от ситуации.

Я неуверенно пожимаю плечами, но, должно быть, в моем движении улавливается согласие с Аркадием, и Яшко сдается. Мне кажется, сейчас и он готов уступить, ведь и ему, наверно, хочется окунуться в речную прохладу, побегать по берегу, порезвиться. Ведь искупаться в каждой речушке — это была его идея.

Но не был бы он Яшком, если бы вот так сразу, ничего не возразив, согласился. И он ворчит:

— Разве это река?

— Типично закарпатская… — усмехается Аркадий.

Ничего не ответив, Яшко кладет на валун свою папку, на нее фотоаппарат и начинает раздеваться. И пока мы стягиваем с себя одежду, он уже носится по воде, вздымая фонтаны брызг, ахает, охает, а затем начинает плескать на Аркадия. Тот убегает, спасаясь от ледяных капель, но потом, убедившись, что от Яшка не избавиться, бросается его ловить.

Какое веселье, какое блаженство! И все споры забыты, их и не было никогда.

Недавние антагонисты борются, катаясь по камешкам, и даже издали видно, где чьи руки и ноги: Аркадий пружинистый, загорелый, а Яшко — белый и тощий. Конечно же Аркадий сверху, и я спешу на помощь — что-то есть в человеке такое, что заставляет его помогать слабому, который вышел не неравный бой с сильным. Вдвоем мы кладем Аркадия на лопатки, но мне кажется, что, если бы он захотел, поднатужился, мог бы свалить нас обоих — такой он жилистый и цепкий. Однако Аркадий не напрягается, а просит — не очень прижимайте к земле, а то камни острые и поцарапают спину. Он даже умоляет нас, и азарт борьбы угасает от жалости. Мы нехотя ослабляем руки, но Аркадий неожиданно вырывается, сгребает одной рукой Яшка, другой — меня, укладывает нас крест-накрест на гальку и, удобно усевшись сверху, игриво подпрыгивает. Камушки больно врезаются в тело, но Яшко не просит о пощаде, только сопит и тяжело дышит, пытаясь своей кривой ногой зацепить Аркадия за шею. Я тоже молчу, напрягаю силы, пробую что-то придумать, чтобы внезапным рывком сбросить с себя обманщика.

Аркадий, вероятно, чувствует, что может снова оказаться под нами, и, не дожидаясь этого, вскакивает и убегает.

Возня на берегу и купанье в ледяной воде пробудили волчий аппетит.

Полбуханки хлеба, огурцы, помидоры — все, чем мы запаслись в селе, мигом исчезает, но голод не утолен, и Аркадий напевает:

З'їв корову й барана́,

Їв би ще, та нема…

— Так уж и «нема»? — говорит Яшко. — Неужели в твоем рюкзаке нету чего-то для твоего чрева? Хоть убей, не поверю!

Я тоже нападаю на Аркадия — что же в его рюкзаке такое, если не жратва?

Аркадий отбивается — и шутя, и всерьез, и сердито, но ничего не помогает. Яшко хватает рюкзак, Аркадий обороняет свое имущество. Я пытаюсь разнять их, но тут Аркадий, выпустив из рук рюкзак, хватает папку Яшка, ожидая, что тот отстанет, чтобы спасти ее. Но Яшка не проймешь. Он раскрывает рюкзак, а Аркадий — папку.

Так были разоблачены тайны папки и рюкзака, которые, как выяснилось, были довольно точно предугаданы нами.

В папке кроме бумаги, исписанной и чистой, были еще плавки, майка и мочалка. В рюкзаке — целлофановые кульки и кулечки с разной домашней и магазинной едой: бутерброды, пирожки, колбасы.

— Да мы сейчас такую пируху устроим! — возопил Яшко, но радость его оказалась преждевременной.

Продукты успели испортиться: колбаса позеленела, в пирожках начинка оказалась кислой.

— Что же ты молчал? — в один голос спросили мы Аркадия.

— Ну… не было ведь необходимости… — ответил он..

Ничего себе! Словно и не было дней, когда с трудом раздобывали что-то на завтрак (обедали в столовой) и вынуждены были довольствоваться горстью слив или черешен. И не приходилось ложиться спать с пустым желудком, поужинав, как мы шутили, «таком с маком». Вот те на! Да хоть бы сам жрал, если уж для нас жалел!

Собака на сене! Сама не ест и другим не дает.

Яшко, все еще не веря, что колбаса пропала, долго принюхивался к ней, а потом неожиданно подбросил ее в воздух и зафутболил.

— Постой! — бросился к нему Аркадий. — Может быть…

— Не может! — весело воскликнул Яшко и с мальчишеским озорством зафутболил вторую палку колбасы. — Удар — гол.

Возможно, что-нибудь из этих припасов оставалось еще неиспорченным, но мы ничего не стали есть — все вышвырнули в кусты, и после этого я почувствовал, как Аркадий, обаятельный и симпатичный, стал для меня каким-то чужим.

Теперь лямки рюкзака больше не врезались в его плечи — рюкзак стал почти пустым, но Аркадий все равно нет-нет да и начинал свое: почему бы не подъехать, зачем непременно тащиться пешком.

Яшко на эти сетования лишь недовольно передергивал плечами, поглядывал на меня, ища поддержки, бросал свое излюбленное: «Как ты на это смотришь?»

Я предложил пойти на компромисс: если Аркадий так устал, что уже и ноги не несут, пускай едет к тому месту, где мы остановимся на привал, и ожидает нас там.

Аркадий сначала отказывался: он, дескать, думает не только о себе, но потом, когда подвернулась машина, а мы садиться наотрез отказались, не выдержал и полез в кузов.

Когда машина тронулась, он, смущенно улыбаясь, помахал нам рукой, и Яшко вместо привычного «Как ты на это смотришь?» спросил: «Что, показать ему кукиш?»

Когда мы, порядком уставшие, добрались до места, Аркадий встретил нас сообщением, что достал черешню и даже вымыл ее в роднике. Этим он хотел еще раз подчеркнуть, насколько выгоднее пользоваться транспортом, а не тратить время на хождение пешком.

Черешня была вкусная — сочная, сладкая, и мы с Яшком молча уплетали ее за обе щеки. Аркадий не особенно спешил, и, зная его аппетит, мы поняли, что он уже успел поужинать, и не только черешней.

Утром, позавтракав купленным у гуцулки парным молоком, двинулись дальше. Невдалеке находился замок, о котором ходили легенды. Яшко обещал сфотографировать его, я тоже с нетерпением ожидал встречи с уникальной стариной.

Наши надежды увидеть что-то особенное, почти сказочное оправдались полностью. Еще издали заметили мы грозные зубчатые стены, которые возвышались над облаками. Воистину — заоблачный замок. Мы и представить себе не могли, как облако может находиться ниже горы, под строением, даже под ногами человека (ведь если туда взобраться, и мы, безусловно, очутимся над облаками!).

А где-то за горами всходило солнце, и в первых его лучах облака под замком казались еще нежнее и легче, а замок над ними — еще более хмурым и зловещим.

Глаза Яшка восторженно засверкали.

— Великолепно! — воскликнул он. — Вперед и выше!

И хотя слова эти могли показаться витиеватыми, прозвучали они настолько естественно, будто Яшко предлагал нам выпить стакан молока или искупаться в реке.

И, не ожидая нас, Яшко поправил свою папку и по извилистой тропинке ринулся напрямик к замку.

Когда уходили в рощу, замок терялся из виду, а когда снова возникал перед глазами, становился еще очаровательнее, но, казалось, ни на шаг ближе, а все так же далеко, в захватывающей дух вышине, и если бы мы не знали точно, что он здесь и что он существует, можно было бы усомниться — не обманчивый ли это мираж.

Тропинка вздымалась все круче, и порой за неимением альпинистского каната приходилось хвататься за кусты или за мшистые стволы деревьев. А горизонтальная дорожка внизу, от которой начинался подъем, уже еле виднелась далеко-далеко и похожа была на серого ужа в зеленой траве.

Яшко карабкался первым, из-под его ссохшихся сандалет осыпались камешки, и Аркадий недовольно ворчал: на кой черт он нужен, этот замок, увидели — и достаточно, и хорошо, — впечатление издали всегда лучше, а подойдем вплотную — и еще разочаруемся.

Но Яшко не слышал или не хотел слышать этого брюзжанья.

Вот опять выбрались мы из рощи, и снова замок показался далеким, хотя уже стали видны бойницы и похожая на черную молнию трещина по всей стене.

— Ну, хватит, что ли? — сказал Аркадий. — Глаза на лоб лезут.

Яшко посмотрел на него с презрением:

— Неужели тебе не хочется хоть раз посмотреть на мир с высоты? С заоблачной высоты?

— Если бы туда был лифт… И на самом деле, почему бы не протянуть здесь подвесную дорогу для туристов? Выгодно! Она сразу окупилась бы.

Яшко поправил папку и вознамерился следовать дальше, но я предложил сфотографироваться на фоне замка.

Яшко обрадовался.

— Идея! — воскликнул он.

Аркадий встал в позу — на самом краю скалы, правая нога попирает камень, глаза прищурены, смотрит вдаль, как молодой орел.

Двинулись дальше, и теперь Яшко то и дело останавливался и на что-то наводил видоискатель, наверно, выбирал какие-то необыкновенные ракурсы, но не щелкал, утверждая, что впереди ожидает нас нечто более интересное.

В одном месте пришлось перебираться через глубокое ущелье по заменявшему мостик бревну.

Яшко пошел по нему без колебаний, но посередине остановился и вдруг пошатнулся — стоя над бездной, пытался прицелиться вниз фотоаппаратом. Разве не оригинальный снимок? И он все-таки щелкнул! Я погрозил кулаком, и Яшко, игриво покачиваясь, перебежал на противоположную сторону.

Аркадий колебался. Долго пробовал бревно ногой, как делает это цирковой акробат, начиная свой путь по канату, и я, чтобы, как говорится, воодушевить его собственным примерам, пошел по бревну, стараясь ступать потверже. Это не очень получалось: хотя бревно было довольно толстое, но чем больше я приближался к середине, тем сильнее оно раскачивалось, и казалось, я в любую секунду могу полететь вниз.

Но вот бревно успокоилось, и я понял, что миновал его середину. Теперь можно выпрямиться, широко шагнуть раз, другой и резко соскочить на землю, конечно же не подавая вида, что от этого стало легче на сердце.

Оглянувшись, вижу: Аркадий, как и прежде, стоит на том же месте, о чем-то сосредоточенно размышляя.

— Человечество ждет! — не без жестокости выкрикнул Яшко. — Вперед!

Аркадий присел и попытался перебраться по стволу на четвереньках, но и это не получилось, и он попятился назад.

«Фу-ты ну-ты!» — рассердился Яшко. Положил на землю папку, фотоаппарат и почти побежал по дереву к Аркадию. И назад. Возвращаясь, остановился на середине бревна и попрыгал — вот, мол, смотри, это совсем просто и безопасно. Но Аркадий все стоял и раздумывал. И Яшко наконец не выдержал и завопил:

— Да ты что, шутишь или на самом деле… того?

И Аркадий, должно быть, понял, что больше тянуть невозможно, да и никуда не денешься — хочешь не хочешь, а перебираться на ту сторону придется, никто тебя туда на крыльях не перенесет.

Осторожно ступая и пошатываясь, он присел на корточки, а потом медленно-медленно, словно боясь рассердить бревно, начал передвигаться вперед.

Яшко с интересом следил за его боязливыми движениями, а в какой-то момент, неожиданно вспомнив о фотоаппарате, щелкнул раз, второй, третий — по всей вероятности, ему показалось, что наконец само идет ему в руки именно то необыкновенное, что не часто случается в пути и что нужно обязательно запечатлеть.

Вскоре мы уже карабкались почти по отвесной скале, и казалось, Аркадий не отстает только потому, что возвращаться, да еще одному, просто-напросто опаснее.

Облака оказались внизу. Мы стояли у подножия выложенных из гранита древних стен, а у наших ног, как распластанная шкура огромного белого медведя, клубилось облако. Такого мы не видели никогда.

— А ты говорил! — негромко сказал Аркадию Яшко.

Аркадий промолчал, но чувствовалось, что если бы он сейчас оказался внизу, то снова сказал бы то же самое и вряд ли стал бы взбираться на вершину.

А Яшку и этой высоты было мало. Увидев в стене пролом, он по трещине, как по ступенькам, полез наверх. А там начал бегать по выщербленной стене, как будто обезумев от высоты и опасности. Он махал нам руками и звал к себе.

Мне тоже захотелось взглянуть на окрестности сверху, и я не спеша стал подниматься по трещине. Позвал и Аркадия. Но он отрицательно покачал головой — мол, рюкзак за спиной мешает.

— Сбрось и положи возле входа, — посоветовал я. — Кто его возьмет!

Аркадий нехотя снял рюкзак, положил под куст, прикрыл ветками и, осторожно хватаясь руками за острые выступы, полез. Когда ему было особенно трудно, я протягивал ему руку, чтобы помочь.

Вот мы и на стене. Ширина ее — около метра. Это хорошо: по ней удобно ходить. Но она такая отвесная, что можно удивляться, как могли ее соорудить люди без современных высотных кранов. Даже в наши дни нелегко было бы воздвигнуть такую громадину над пропастью. И еще более удивительным было то, что нашлась такая сила, которая смогла так расколоть стену от верха до низа, будто не из тяжелого камня была она, а из глины.

Оказалось, что Яшко знает и это.

Когда-то в крепостные погреба с порохом ударила молния. Удар с неба и мощный взрыв раскололи каменную стену, как арбуз.

— Станьте-ка здесь, у самого края! — сказал Яшко. — Я щелкну. Да не тут… — И, намереваясь обойти Аркадия, чтобы показать, где нужно стать, Яшко нечаянно толкнул его, и Аркадий, пошатнувшись, вцепился в Яшка руками.

— Ты что, с ума сошел? — возмутился Аркадий. — Упаду же…

— За землю держись, — небрежно посоветовал Яшко, занятый мыслью о том, как бы пооригинальнее снять.

Аркадий присел, хватаясь руками за стену, и Яшко, низкорослый и косолапый, перешагнул через него, высокого и плечистого. Переступая, он вдруг сел Аркадию на шею и озорно захохотал. Камешки выскальзывали из-под его ног, падали со стены, и только через некоторое время было слышно, как они глухо шлепались где-то далеко внизу. Чертовски высоко!

Аркадий прилип к стене и сердито требовал, чтобы Яшко прекратил свои шутки.

А я смотрел на них и хохотал до слез, хотя было не так-то смешно.

Назад спускались быстрее — то ли потому, что спускаться всегда проще, то ли потому, что не приходилось уговаривать Аркадия. Теперь он был впереди нас: говорят, лошадь в конюшню всегда бежит охотнее.

Прошли что-то около половины пути и увидели небольшое озеро. Можно снова искупаться, ура! Начали раздеваться, но Аркадий вдруг вспомнил о своем рюкзаке, который так и оставил под кустом, взбираясь на стену.

— Невелика потеря… — иронически фыркнул Яшко. — Давно надо было его выбросить.

Но Аркадий не на шутку всполошился — наверно, в рюкзаке было еще что-то ценное, может быть, деньги. Сказал, что должен вернуться.

— Серьезно? — недоверчиво уставился на него Яшко. — А ну-ка, давай! Пока мы искупаемся, успеешь.

Аркадий побежал назад, и не успели мы вдоволь побултыхаться в воде, как он снова оказался рядом с нами.

— Вот это да! — удивился Яшко. — Кажется, ты и в самом деле туда на лифте поднимался.

Аркадий что-то сердито промычал в ответ, купаться не стал, а когда выбрались на дорогу, не говоря ни слова, остановил первую попавшуюся машину, молча вскочил в кузов и поехал, даже не взглянув на нас, как будто вообще он путешествовал один.

— Ночевка на турбазе! — крикнул вдогонку Яшко. Он не умел долго сердиться и ни на кого не держал зла.

Аркадий не оглянулся…

На турбазе мы его не нашли.

Аркадий исчез, и дальше мы путешествовали вдвоем с Яшко.

2

Вот, черт побери, никак не могу завязать галстук! Мучаюсь, пыхчу, а не получается. Может быть, потому, что вообще не люблю носить галстуки, надеваю их редко, в самых торжественных случаях.

Но Аркадий настаивает — теперь это модно: белая рубашка и черный, с блестками, словно покрытый чешуей, галстук, а узелок должен быть невелик, большие узлы уже не в моде.

Меня раздражает это: модно, не модно. Было бы удобно и красиво. Да и с каких это пор Аркадий начал присматриваться к узелкам?

Впрочем, кажется, довольно давно.

Еще на первом курсе он купил шляпу с ворсом, узкими полями и широкой лентой. На другой же день обновку стащили или, возможно, кто-то специально спрятал ее, чтобы посмеяться над чрезмерным модничаньем и франтовством Аркадия. А он со временем купил новую шляпу, такую же роскошную. Уверял, что это, мол, нашлась первая, но мы только хихикали…

— А нельзя ли обойтись без хомута? — спросил я Аркадия, когда завязывание галстука окончательно вывело меня из равновесия.

— О нет, галстук — обязательно, — категорически заявил Аркадий. — Там соберется элита — деканы и профессора. Ты ведь не Яшко.

На помолвку с дочерью нашего декана Яшка он не пригласил. Собственно, Яшка и невозможно было пригласить — он уехал в район на заработки — читать лекции. Судя по всему, Аркадий был рад, что Яшка нет в городе и не приходится хитрить, чтобы его не приглашать. Не исключено, что и помолвку-то назначил на время его отсутствия. Или даже сам подбил Яшка уехать. Все это вертится в голове и тоже мешает завязывать галстук.

Решительно срываю его с шеи, швыряю на стол, и он падает, словно лоснящаяся змея.

— Понимаешь, я тоже не пойду… — я подчеркиваю слово «тоже» и проницательно смотрю на Аркадия, пытаясь точно определить впечатление от моих слов.

Замечаю — он не печалится, наоборот — в глазах что-то вроде чувства облегчения. Кажется, он давно ожидал этого. Но для вида настаивает.

— Что ты, дорогой товарищ! — Аркадий неожиданно произносит излюбленные слова своего будущего тестя, нашего декана Кобылянского. — Конечно, лучше было бы собраться своим кодлом, но что поделаешь! — многозначительно произносит он, играя красивыми черными бровями. — Ученье кончается — жизнь начинается. Понимаешь? Распределение — на носу. Нужно любой ценой пробиться в аспирантуру.

Такая откровенность мне нравится — теперь я хотя бы начинаю понимать, зачем он женится так скоропалительно и почему именно на дочери Кобылянского, капризной, и желчной, и, к тому же, как говорится, сто раз некрасивой. Даже трудно представить их вместе, а тем более когда придется под требовательные возгласы «Горько!» целоваться при всех.

Аркадий, вероятно, прочел мои мысли и сказал:

— Понимаешь… Я и не собирался жениться. Думал, буду строить из себя жениха, а там «посмотрим, сказал слепой». Только бы в аспирантуру попасть. А они уже и помолвку назначили. Представляешь, прихожу, а она мне подвенечную паранджу показывает.

— Вот это да! — рассмеялся я. — Тогда я и в самом деле не пойду! Благодарю за внимание и желаю бодро жужжать в деканской паутине.

Аркадий улыбнулся. Чувствовалось, его не очень опечалил мой отказ.

— Мы еще как-нибудь соберемся. Отдельно. Даже без невесты, — пообещал он, уже и не скрывая удовлетворения, что все сложилось так удачно: он пригласил, а я отказался — и овцы целы, и волки сыты. Не затем ли и поучал он меня так дотошно, как нужно завязывать галстук.

Короче говоря, на помолвку Аркадия я не пошел, и, как потом стало известно, вообще никого из однокурсников там не было.

Наши девчонки бурно пытались представить в лицах разные подробности решающего в жизни Аркадия вечера, особенно поцелуйный обряд под визг престарелой элиты: «Горько!»

А, Яшко? Что мог сказать Яшко? Конечно, он, как всегда, прищурил свои близорукие глаза и спросил меня:

— Как ты на это смотришь?

Надо было видеть выражение его лица!

На распределение Аркадий не явился.

Студенты возбужденно толкались в коридоре, входили небольшими группами по три-четыре человека в актовый зал, где выдавали назначения, а оттуда вырывались по одному — кто радостный, кто просто довольный тем, что-де могло быть и хуже, кто — растерянный и разочарованный: не учли его талантов, а кто рассерженный, злой или даже со слезами на глазах.

Мы с Яшком долго ожидали Аркадия — хотелось войти вместе. Как-никак, прожили несколько лет в общежитии в одной комнате, и, кроме того, честно говоря, очень хотелось узнать, какое получит назначение зять Кобылянского: ведь государственные экзамены Аркадий сдал еле-еле, и если бы не родство с деканом, то по специальности и вовсе провалился бы. Еле замяли этот неприятный инцидент, после которого об аспирантуре вроде бы не могло быть и речи.

А Яшко наоборот. Хотя и бывали с ним разные приключения — то исчезнет куда-то и не сдаст что-то вовремя, то не к тому преподавателю пойдет, то перепутает расписание экзаменов и подготовит не тот предмет, но государственные экзамены сдал он блестяще, чем немало удивил и преподавателей, и друзей, и даже самого себя. Кое-кто даже посоветовал ему серьезно подумать об аспирантуре.

Не знаю, как смотрел на это сам Яшко, ждал он распределения совершенно спокойно — не переживал, не волновался, как некоторые! Как будто речь шла, скажем, о билете в кино, и его очень мало беспокоило, на какой сеанс он попадет.

Несколько раз направлялся к двери, забывая о нашей договоренности войти втроем, и если бы я не напоминал, он давно бы уже прошел распределение.

Аркадия все не было.

И когда секретарь комиссии, выглянув из-за двери, сказал, чтобы входили последние, чтобы не тянули напрасно время, мол, все равно никому не избежать своего, — мы с Яшком переглянулись и, глубоко вздохнув, вошли в актовый зал.

Комиссия восседала за длинным столом, словно какое-то судилище. В центре торчал Кобылянский. С проседью, с широкими залысинами, широко расставленными и всегда ехидно прищуренными глазами, утиным носом, большие ноздри которого едва заметно шевелились, выказывая тончайшие нюансы настроения декана.

В стороне, возле большой карты, стоял какой-то мужиковатый субъект с разбухшим портфелем в руке, — как выяснилось немного позже, представитель какого-то учреждения..

После ознакомления с делом Яшка Кобылянский, не глядя на него, сказал:

— Дорогой товарищ, направляем вас на работу в… — и он назвал один из отдаленнейших уголков республики. — Место чудесное, да, впрочем, на нашей Советской земле плохих мест нет.

Яшко стоял, как и прежде, перед Кобылянский и не сводил с него иронического взгляда. Декан поморщился, потер указательным пальцем переносицу.

— Желаю успехов на новом месте! — повысил он голос, будто бы давая студенту понять, что ему ничего уже не остается больше, как поблагодарить и ехать, куда посылают.

Но Яшко, как видно, не спешил ни благодарить, ни собираться в дальний путь. Стоял и насмешливо смотрел Кобылянскому в глаза. Тот заерзал на стуле, чувствуя, что разговор со студентом не окончен, а только начинается.

— Вы, дорогой товарищ, желаете что-нибудь сообщить комиссии? — спросил он как бы с угрозой, что, мол, студенту в данном случае не стоит ввязываться в спор. Все равно изменить ничего не удастся, а вот на характеристике, скажем, отразиться может.

— Да, я хочу кое-что сказать, — произнес Яшко с неожиданной твердостью, и члены комиссии насторожились, почувствовав, что студент намеревается высказать нечто не очень для них приятное. — Хочу сказать, — повторил Яшко, — но не комиссии, а вам, дорогой товарищ декан.

— Я слушаю, — недовольно пробормотал Кобылянский, не без оснований усмотрев в этих словах некое коварство.

— Дорогой товарищ декан, — продолжал Яшко, — между нами говоря, место, куда вы предлагаете мне ехать, дыра. И вы решили заткнуть ее мною.

Кобылянский нетерпеливо передернул плечами, обвел взглядом членов комиссии, ища поддержки, — слышите, мол, какую несусветную ересь несет этот студент.

— А между тем, — Яшко словно и не заметил этого, — как вам известно, экзамены я сдал на отлично и просил бы комиссию рекомендовать меня в аспирантуру.

Тонкие губы декана тронула брезгливая гримаса.

— В аспирантуру? А кто же будет работать там, где нужно Родине? И разве для аспирантуры достаточно только на отлично сдать экзамены? — повысив тон, Кобылянский говорил уже, как прокурор на суде, пронизывая Яшка таким уничтожающим взглядом, словно перед ним стоял подсудимый, который, совершив ужасное преступление, осмелился просить помилования. — Поработаете, дорогой товарищ, оправдаете доверие (точно Яшко уже успел потерять его) — тогда пожалуйста: двери для всех открыты. Добро пожаловать!

— Нет, — упрямо возразил Яшко, — я прошу рекомендовать меня в аспирантуру сейчас.

Кобылянский откинулся на спинку стула. Что это, мол, за тон, что за нахальство!

Несколько поучающих фраз произнесли члены комиссии.

Яшко стоял и слушал, невинно улыбаясь, и в эту минуту очень был похож на бравого солдата Швейка.

Но вот Кобылянский наклонился к столу, и все мгновенно притихли.

— Дорогой товарищ! Значит, вы отказываетесь подписать государственное направление? — он сделал ударение на слове «государственное».

— Нет, я не отказываюсь подписать государственное направление, — в тон ему отрезал Яшко и тоже подчеркнул слово «государственное».

— В таком случае, что же вы нам, извините, морочите голову? — рассердился Кобылянский.

— Я не морочу вам голову, — спокойно возразил Яшко.

— Доро-гой товарищ! — вскипел Кобылянский. — Прекратите лишние разговоры! Вам дали образование, специальность, возможность работать. Вам дали, мне кажется, даже больше, чем вы заслуживаете!

— Да, дорогой товарищ декан, — все так же спокойно сказал Яшко. — Пожалуй, вы правы. В том месте, куда вы меня направляете, действительно нужны, очень нужны хорошие специалисты. Так не поехать ли мне туда вместе с вашим зятем, дорогим товарищем Аркадием?

Декан побледнел.

А Яшко все с тем же демонстративным спокойствием взял со стола ручку, подписал направление и не спеша вышел из зала.

Комиссия замерла.

Мне никто уже ничего не предлагал: было не до меня. Я молча подписал какое-то направление, так и не решившись спросить, куда именно.

— Там кто-то еще есть? — спросил секретарь комиссии.

— Не было, — начал я, — но один человек вот-вот должен прийти… — и я напомнил об Аркадии.

Кобылянский махнул рукой: не беспокойтесь, мол.

— Вы свободны… — проворчал он.

Когда мы, невеселые, шли по улице (было тепло, многолюдно, шумно), я сделал попытку успокоить Яшка, хотя, честно говоря, трудно было понять, переживает он или нет.

— Не печальтесь, дорогой товарищ, — попробовал я пошутить, копируя Кобылянского, — поработаете, завоюете доверие, а потом и в аспирантуру…

— Нет! — сказал Яшко. — Я в аспирантуру поступать и не хочу. Это я нарочно, чтобы Кобылянского проучить… — И, помолчав, точно взвешивая, стоит ли такое говорить, все-таки добавил брезгливо: — Гибрид скорпиона и вонючки! — Потом, прищурившись, взглянул на меня и спросил: — Как ты смотришь на это? — хотя хорошо знал, что смотрю я так же, как он…

Итак, Яшко поехал туда, где, как утверждал Кобылянский, он будет очень нужен.

А Аркадий, как потом оказалось, остался в аспирантуре. Наверно, Яшко знал об этом еще до комиссии.

3

Я не ошибся — на почте, у окошка, где выдают денежные переводы, стоял он.

Сперва я обратил внимание на папку, висящую под мышкой, и приподнятое правое плечо.

Уловил в этом нечто давно знакомое и невольно перевел взгляд на лицо — Яшко!

И словно не прошло уже более десяти лет с того времени, как мы, будучи студентами, путешествовали по Закарпатью и мне запомнилась эта странная привычка Яшка носить под мышкой потрепанную папку.

Яшко тоже сразу узнал меня, но долго рассматривал, точно не верил своим глазам. Потом долго не выпускал мою руку, на его близоруких глазах заблестели прозрачные капельки. Такого я раньше за ним не замечал.

Я почувствовал, что спазмы перехватили горло.

Рассматривая лицо Яшка, я заметил, что он очень изменился. Под глазами темные круги, лицо обрюзгшее, на носу — фиолетовые прожилки.

— Кто бы мог подумать, что мы здесь встретимся! — сказал Яшко и дыхнул на меня спиртным. Вот оно что!.. И я остро почувствовал, как постарел, точнее — увял мой Яшко.

Я сделал вид, что ничего не заметил, спросил только, живет ли он здесь.

— Да нет, — вяло улыбнулся Яшко. — Должны перевести мне деньги. Я в командировке. В министерстве. Надо возвращаться обратно, а на билет денег не осталось… Встретил приятеля, одолжил ему, он обещал отдать — не отдает. Я дал телеграмму, чтоб выслали. И вот жду.

— Давно?

— Да… неделю уже, — признался Яшко.

Значит, он неделю с утра до вечера толчется здесь, возле окошка, не имея денег на обратный билет, а выпить где-то успел.

— А что же ты… того? — спросил я.

— Всего кружку пива. Беру в долг на пиво, на пирожки. Кого встречу… знакомого, — добавил поспешно, чтобы я не подумал, что он нищенствует. — Может, и у тебя найдется немного? — оживился он, ухватившись за неожиданную мысль — взять и у меня. — Я сейчас же отдам… только получу перевод, — он все еще наивно верил, что ему с места работы пришлют деньги.

— А где же ты ночуешь?

— Да…

— Ну-ну!

— Разве ты забыл, где ночуют студенты в чужом городе?

— На вокзале?

— Да. Как видишь, я до сих пор веду жизнь транзитного пассажира, — и он невесело засмеялся.

По какой-то непонятной ассоциации всплыло у меня перед глазами, как мы тогда, по окончании института, получали направления и как Яшко публично высмеял декана Кобылянского. В моих глазах мелькнуло, наверно, что-то веселое: Яшко насторожился и заморгал.

— Ты что? — кажется, он истолковал выражение моих глаз как насмешку над ним.

— Да ничего… — улыбнулся я.

— Нет-нет! — нахмурился Яшко. — Ты скрываешь что-то касающееся меня. А я ведь знал тебя как человека откровенного.

Я напомнил ему давнюю историю. Яшко повеселел.

— Был грех…

— А сейчас не бывает?

Яшко покачал головой:

— Не-ет… Просто я уже устал показывать кукиши демагогам. Такая встреча! — сказал он и снова посмотрел на меня, словно все еще не верил, что увидел меня.

— А все-таки, где ты работаешь? — спросил я.

— Такая встреча… — повторил Яшко, и я понял, что ему не хочется отвечать на мой вопрос. И вдруг он оживился: — Что же мы здесь теряем время? Такую встречу надо отметить!

— Но тебе же не прислали еще денег, — улыбнулся я.

— На стакан вина найдем, — сказал Яшко и, словно убеждая меня, что деньги у него есть и он не собирается пить за мой счет, начал обшаривать карманы. Его папка едва держалась под мышкой. — Один хруст, — показал он рубль. — Вот еще один… — разгладил он помятую бумажку, и его пальцы мелко задрожали. Я вновь почувствовал: Яшко очень изменился.

Мы стояли на залитой солнцем улице, а мимо нас спешили куда-то люди. И должно же было так случиться, чтобы среди этих людей мы увидели Аркадия!

Он шел уверенной, степенной походкой.

Я не мог не узнать его: мы с ним изредка виделись в эти годы.

Он был уже кандидат наук. Встречаясь, мы для приличия приглашали друг друга в гости, хотя он не называл, своего домашнего адреса, а я — своего. Я ждал, чтобы Аркадий дал адрес первым, чувствуя, что он не хочет этого делать. Так и повторялось каждый раз.

Я собирался окликнуть его, но Аркадий, может быть интуитивно почувствовав на себе мой взгляд, посмотрел в нашу сторону. На какое-то мгновение в глазах его мелькнуло что-то похожее на удивление или заинтересованность, но потом он резко отвернулся и спокойно пошел дальше.

Он мог не узнать Яшка. Но меня ведь он не мог не узнать!

Неужели пройдет мимо?..

Он приближался к нам. Поравнялся с нами. Вот-вот пойдет дальше.

В это мгновение Яшко преградил ему путь и схватил за рукав:

— Ученому мужу — салют!

Аркадий остановился.

— Извините, не узнаю! — сказал он, хотя не было ни малейшего сомнения в том, что Яшка он узнал.

Свежевыбритый, румяный, в белоснежной накрахмаленной рубашке. Черный галстук с большим узлом — видимо, мода изменилась.

— Извините, я, кажется, ошибся… — робко пробормотал Яшко, но в робости его было столько боли и иронии, что этого не мог не заметить даже Аркадий. Он посмотрел на Яшка внимательно и протянул ему руку.

Но Яшко сделал вид, что не заметил ее. Он стоял и покачивал головою, как бы осуждая бывшего однокашника за то, что тот притворился, будто не узнал его.

Аркадию это не понравилось. Он нахмурился, опустил руку с ослепительно-белым манжетом и заторопился:

— Ну, пока! Бегу. Надо еще успеть расписаться в табеле. Дисциплина.

— Да погоди же… — попробовал я его удержать.

— Нет-нет, бегу! — и он замахал руками точно так, как тогда, в Закарпатье, когда сердито доказывал, что в современных условиях надо ездить, а не ходить пешком.

И ушел.

Исчез, затерялся в толпе.

Я хорошо знал, что у Аркадия на работе никаких табелей нет.

— Как ты на это смотришь? — спросил Яшко, вкладывая в свою привычную фразу неповторимую интонацию, какой мне никогда еще не приходилось слышать. Интонация эта очень точно показывала, как мы постарели, изменились и насколько при этом остались такими, какими были в молодости.

Перевел Т. Александров.

ТЕЩА

1

Когда у Кузякиных начался скандал, никто из соседей не удивился. Привыкли к этому давно. Все хорошо знали Кузякину и ее болезненное пристрастие к ссорам с кем угодно и когда угодно, по любому поводу или безо всякого повода. И каждый продолжал заниматься своими делами, словно ничего особенного не произошло.

Только старик, которого называли одним отчеством — Филиппович, пенсионер, постоянно торчавший на кухне и поэтому чаще других сталкивавшийся с Кузякиной, удрученно вздохнул и произнес многозначительно:

— Начинается!

На этот раз «началось» с дочери. Старшая Кузякина, Александра Викентьевна, или просто Александра, любила упрекать свою дочь, двадцатичетырехлетнюю Лялю, в том, что она не может выйти замуж.

До каких пор, мол, можно сидеть на шее у матери и ни о чем не думать, а только выматывать из нее последние силы и выжимать последние соки.

Но вот обычный тон микроскандала перерос в вопль дочери, а затем последовало ее рыдание. Обитатели квартиры, притихшие на кухне, насторожились. И услышали, как дверь комнаты Кузякиных с грохотом отворилась и захлопнулась, как кто-то запер ее на ключ и как простучали по коридору высокие каблуки. И — все смолкло.

Тишину нарушил Филиппович:

— Видели? Из родной дочери ненормальную делает. И не скажи ничего!

Тетя Маруся — полнотелая соседка, работавшая, по ее собственному выражению, в системе общественного питания, — не выдержала и вызвалась все-таки сходить и узнать, в чем дело.

— Давай, давай! — иронически заметил Филиппович. — А то Александре не на ком зло выместить.

Тетя Маруся заколебалась, но в эту минуту дверь Кузякиных загремела, и Маруся все-таки подошла к двери и спросила:

— Это вы, Александра Викентьевна?

Она стояла у двери, как у клетки дикого зверя, на которой написаны всякие предостерегающие слова.

— А вы что, не слышите, кто это?! — гаркнула из-за двери Александра, словно ее оскорбило, что кто-то не может узнать ее по стуку.

— Да слышу, — сказала соседка. — Но что с вами?

— Скажите, ключ в замке торчит?

— В замке? — переспросила тетя Маруся.

— Да, в замке, в замке! Где же ему еще торчать! — Чувствовалось, что Кузякина еле сдерживает себя, чтобы не выругаться.

Но приходилось терпеть, она ведь попала сейчас в довольно неловкое положение и зависела от соседей.

— В замке. Ну и что?

— Ой, господи! Да не ну и что, а возьмите и отоприте. Ляля так спешила, что нечаянно заперла меня.

А когда тетя Маруся открыла дверь и Александра очутилась на воле, она сразу заметно повеселела и заговорила спокойнее:

— Ну и молодежь пошла! Рассеянная такая, страсть! Ложку в руках держит и ищет ее. И смех и грех. У моей знакомой сын…

Но тетя Маруся не дослушала Александру: из кухни неожиданно потянуло гарью — не от ее ли картошки!

Кузякина побежала за ней следом, назойливо бросая ей в спину:

— Нет-нет, вы не думайте, это не просто так, бабуся наворожила. Все это от атомных взрывов! Скажете — нет? А я вам скажу — да! Мне один знакомый профессор рассказывал.

Она говорила с таким нажимом, будто бы и на самом деле кто-то ей возражал.

Филиппович зачем-то поправил очки на носу и прошептал многозначительно:

— Слышу ангельский голосочек!

На пороге кухни Александра остановилась и придирчивым взглядом прищуренных маленьких глаз обвела соседей. Заметила настежь распахнутое окно, и ей показалось, что на кухне сквозняк. Плотнее запахнув свой застиранный халат, Кузякина решительно подошла к окну и резко закрыла его.

Филиппович испытующе сдвинул седые кустистые брови:

— А это еще зачем? Газ, гарью пахнет, нечем дышать.

— А никто не виноват, что около вас пахнет, — бросила Александра таким убийственным тоном, каким отвечает, например, девушка в справочном бюро, если у нее что-нибудь спрашивают.

— От вашего запаха даже и родная дочь бежмя бежит, — вспыхнул старик.

— Не вам рассуждать о моей дочери. Моя дочь институт закончила…

Кузякина словно ждала этого момента. Она с запальчивостью набросилась на старика Филипповича — ведь недоругаться было для нее хуже всего.

Как бы то ни было, а соседи догадались, что не по рассеянности, которой будто бы страдает нынешняя молодежь, и даже не под влиянием атомных взрывов Ляля заперла ее в комнате.

2

Ляля и сама не знала, зачем заперла мать. То ли боялась, что мать бросится ей вдогонку, то ли хотела отомстить матери за постоянное ворчание и попреки.

В крайнем возбуждении выскочила она из подъезда и, быстро пробежав двор, оказалась на улице. Только там опомнилась и остановилась в растерянности.

По улице почти бежали чем-то озабоченные люди, шелестя шинами, проносились автомобили. Словом, все шло своим чередом, и даже не верилось, что где-то кто-то может скандалить и по пустякам портить людям нервы.

У Ляли стало легче на душе, и она сделала попытку собраться с мыслями. Собственно говоря, мчаться дальше как угорелая она не могла — для этого ведь надо было по меньшей мере знать  к у д а. А именно этого-то она и не знала. Вспомнила — собиралась купить босоножки.

С этих босоножек все и началось.

Услышав о желании дочери, мать осыпала дочь упреками по поводу того, что-де у нее в голове одни только обновы и наряды, а больше ни о чем она не думает. Чего уж там, десять пар туфель можно купить, если живешь на всем готовеньком да еще и за квартиру не платишь. Ляля пробовала возражать, говорила, что все заработанные деньги она отдает матери, а на босоножки взяла в кассе взаимопомощи. Да где там! Мать и слушать ее не хотела. Она, мол, ее вынянчила, выучила, устроила на работу — пора и честь знать. Пора замуж выйти и пересесть на шею мужа.

Потом завела и про своих единственных друзей Уманских — их дочь Рена, даже еще и не окончив вуза, давно уже выскочила замуж за подполковника, а Ляля со своим высшим образованием все еще в девках сидит, не иначе как задумала мать родную со свету сжить.

Вот тут-то Ляля и не выдержала.

Ей давно уже ужасно надоело жить с матерью и каждый день выслушивать нотации и несправедливые упреки. На самом-то деле: ну, как же можно распекать за то, что она не выходит замуж! А если ее никто не берет? Разве она виновата?

Ляле стало очень жаль самое себя, и охватил ее сердце гнев на мать, которая бог знает за что так жестоко терзает ее. В конце концов, кто ее просит нянчить и устраивать! А ведь именно из-за этого и не сделала Ляля ни разу в жизни что-нибудь так, как хотелось ей самой.

Если бы не мать, возможно, она, как некоторые ее подруги, после школы пошла бы работать на завод. И кто знает, как сложилась бы тогда ее судьба. Или после окончания института — могла же она поехать куда-нибудь по направлению и, наверно, имела бы уже не только собственную квартиру, но и семью.

Вместе с тем в глубине души чувствовала Ляля, что в чем-то пытается обмануть себя. Не только мать была виновата во всем. Она и сама ни разу не посмела решительно возражать матери, ведь что ни говори, а приятнее было поступить в институт, чем работать на заводе. И, поступив, была сердечно благодарна матери. И еще большей была благодарность ее, когда речь зашла о распределении и мать снова помогла. Пустив в ход весь арсенал своих женских хитростей, она оставила дочь дома и даже устроила на работу, пусть простой лаборанткой, но в городе.

Тоже получалось, что мать сделала дело. Но зачем же об этом без конца напоминать, да еще так жестоко?

Ляле все еще очень и очень жалко было себя, и невольно на глаза навернулись слезы. Словно сквозь заиндевевшее окно, увидела, как из-за угла выскочил трамвай и, предостерегающе позванивая, с грохотом пронесся перед самым ее носом.

Этот грохот и вывел ее из задумчивости, напомнив, что она не дома, а на улице, да еще почему-то на проезжей части.

Вернулась на тротуар.

Снова углубилась в свои мысли.

И — снова трамвай, на этот раз — в другую сторону.

«А что, если броситься под колеса? Это ведь так просто. Рывок — и уже не спасет тебя ничто — ни крики, ни предохранительный щиток, ни охи и ахи прохожих».

Но простота осуществления этого ужасного намерения очень испугала Лялю, и она решила отойти подальше от трамвайной линии. На всякий случай.

Поравнявшись с Лялей, трамвай резко затормозил, и водитель — молодой парень в коричневом свитере — весело погрозил ей огромным, как у молотобойца, кулачищем.

Ляля улыбнулась и автоматически поправила свою пышную прическу. Водитель подмигнул. Может быть, она ему понравилась. А почему бы и нет? Разве она не может кому-нибудь понравиться? Может! Нужно только меньше обращать внимания на советы матери, а решать самой…

От этих мыслей Ляля повеселела и, увидев неподалеку киоск с мороженым, направилась к нему.

Мороженое окончательно привело ее в чувство, и она стала думать, как объяснить матери свой поступок по возвращении домой. А что, если совсем не возвращаться? Неплохо было бы хоть немного проучить мать. Пускай побегает, поищет, почувствует, как ей без дочери… Поехать, например, к тете, которая как-то заявила, что, если бы Александра не была ненормальной, брат, то есть Лялин отец, наверняка был бы еще жив.

Но… Где взять денег на билет, да и работа… И вообще — куда ни поедешь, а все равно когда-нибудь придется вернуться домой. И тогда будет еще труднее объяснить матери, куда и зачем ездила. Вот если замуж выйти — дело другое. И навсегда куда-нибудь уехать, ну, конечно, не куда-нибудь, а в Одессу или на Кавказ, и быть совершенно независимой, свободной, как птица. Даже и не верится, что такое может случиться… Но за кого же? Нужно ведь, чтобы жених понравился не только ей, но и матери.

Среди тех, кого она знала раньше, не было ребят каких-нибудь особенных и видных. Все самые обыкновенные. Вот если бы встретить какого-нибудь такого, который мог бы защитить даже от матери…

Ляля покончила с мороженым и оглянулась, ища, куда бы выбросить липкую обертку. Урны поблизости не было. Зато на противоположном конце длинной скамьи, на которой она теперь сидела, появился какой-то белокурый парнишка. На коленях его лежала раскрытая книга, но смотрел он не в книгу, а на Лялю. От этого взгляда Ляля немного растерялась и, чтобы скрыть свое смущение, бросила смятую обертку от мороженого прямо на клумбу. Парнишка неторопливо отложил книгу в сторону, так же медленно встал, подошел к клумбе и, осторожно поставив ногу между цветами, поднял бумажку. Потом направился к урне, которая, как теперь заметила и Ляля, стояла за клумбой. Затем снова вернулся на свое место и, положив книгу на колени, опять стал смотреть на Лялю.

Девушку это взволновало: что-то в этой встрече показалось ей необычным и желанным.

— А моя мама говорит, что в наше время рыцари перевелись, — сказала она.

Парнишка покраснел и пожал плечами:

— Какой там рыцарь… Просто туда нельзя бросать мусор.

Это Ляле понравилось.

«А что, если это и есть  о н?..» — подумала она.

Они познакомились.

3

Немного прошло времени, но если учесть, что существует любовь с первого взгляда, то станет совершенно понятно, почему в квартире Кузякиных появился незнакомый парень Митько.

Александра Викентьевна пристальным взглядом посмотрела на него и с притворным доброжелательством принялась расспрашивать о том и о сем, так, как расспрашивает свидетелей следователь. Ляля не вмешивалась в разговор, хотя ей время от времени хотелось кое-что подсказать Митьку, чтобы он ответил так, как хотелось матери.

После этих смотрин молодые пошли в кино, а когда Ляля вернулась и робко спросила: «Ну как?» — Александра Викентьевна сказала:

— Очень уж прост.

Ляля подняла брови:

— Инженер.

И зачем ей было лгать? Митько, хотя учился на вечернем факультете, пока был всего-навсего техником. Александра Викентьевна, вероятно, почувствовала нетвердость тона, которым было произнесено слово «инженер», и категорически посоветовала:

— А ты проверь, проверь! Инженер или, может быть, грузчик. Все они теперь инженеры.

А когда через некоторое время Ляля попробовала заикнуться о том, что Митько ей вроде бы понравился и что он не прочь жениться на ней, Александра Викентьевна решительно уточнила:

— То есть на твоей комнате!

Дело в том, что у Кузякиной было две больших комнаты и одну из них она обещала отдать дочери вместо приданого. Но Александре Викентьевне всегда казалось, что все Лялины женихи зарились на эту комнату. Еще бы! Комната светлая, большая, на втором этаже, в самом центре города, с окнами в сад! Да и кто-кто, а уж она, Кузякина, насквозь видит этих женишков!

— Мама, — тихо сказала Ляля, — неужели и отец мой женился ради комнаты?

Александра Викентьевна не любила, когда напоминали о ее собственном замужестве. Тогда было наоборот — у Кузякина была чудесная квартира, а она — всего-навсего секретарь-машинистка — вынуждена была его, кандидата наук, женить на себе. Все сотрудники института так и говорили: Александра топнула на робкого Кузякина, вот он с перепугу взял да и женился на ней.

— А ты слушай старших, — словно не слыша, что сказала дочь, продолжала Александра Викентьевна. — У бродяги, который живет в общежитии и знакомится с девушками на улице, поверь мне, на уме только квартира!

— Нет! — возразила Ляля. — Наоборот, Митько не хочет переселяться к нам. Говорит, пока не получим квартиру, будем жить в общежитии.

Даже самые ехидные реплики Филипповича во время острых кухонных баталий не могли так задеть Александру Викентьевну, как эти слова ее дочери.

— Что? — окрысилась она. — Или здесь, или нигде! Запомни это! Я не позволю своей дочери жить в общежитии. Никогда! Он будет жить только у нас и слушаться будет только меня. Ясно?!

После этого в комнате надолго воцарилось неприятное молчание.

Кузякина несколько раз выходила на кухню и несколько раз возвращалась оттуда, а Ляля все обдумывала состоявшийся разговор и никак не могла понять, чего же хочет от нее мать и как же в конце концов быть с Митьком.

— Мама, — спросила она, — а почему все-таки не Митько?

— Митько, Митько, — передразнила ее Александра Викентьевна. — Пускай будет Митько. Посмотрим, какой из него Митько.

Такое неожиданное согласие окончательно сбило Лялю с толку — так она привыкла, что мать никогда и ни в чем с ней не соглашается. Даже не верилось.

— Значит… — произнесла она неуверенно.

— Только с условием — он живет у нас! — повторила Александра Викентьевна.

Да, она так сказала. Ведь и ей самой давно надоело ждать заморского принца, да и очень уж раздражали бесконечные рассказы знакомых о счастливом замужестве их дочерей. Можно было подумать, что ее Ляля хуже всех.

«Пускай выходит! — думала она. — Теперь не разберешь — простой-простой, а смотришь — профессор какой-нибудь или директор. А у хороших родителей сынки такими бывают негодяями…»

Вспомнила Кузякина, что и ее муж был из крестьян, а кандидат же, и вообще — не хуже других. Правда, приходилось его все время обтесывать, но не сбежал ведь и не повесился. Мало ли что там наговаривает сестра. Может быть, и Митько окажется послушным и станет приличным человеком, если, конечно, она за него возьмется.

4

Вот и попал Митько из шумного общежития в тихие комнаты с тюлевыми занавесками, со слониками на буфете, с ковровыми дорожками возле кроватей — словом, в квартиру, где хозяйничали две женщины и не было мужчин. А главное, нежданно-негаданно — чаще всего так и случается в жизни — из холостяка превратился в зятя.

Кода он уезжал из общежития, где беззаботно прожил несколько лет, и прощался с друзьями, которых очень любил и которые так же искренно любили его, не обошлось без привычного острословия.

— Жениться — не напасть, как бы после не пропасть.

— Бери жену попроще — и будет с нею рай, а будет жена с тещей — ложись и помирай.

— А ты бы ее на луну!

— На спутник лучше!

Ребята острили и в то же время давали серьезные советы, говорили: если что не так (в семейной жизни чего не бывает!), то пусть вспомнит о них, своих друзьях, об их общем доме, который так же, как их сердца, всегда будет для него открыт.

Митько вместо ответа выделывал руками какие-то кренделя, словно отмахивался от пчел, во весь рот улыбался и смущенно бормотал:

— Пустое! Перемелется — мука будет.

— Смотри, чтобы из муки му́ка не получилась.

— Не получится. Если теща будет ворчать, приемник включу. На полную катушку.

С приходом Митька к Кузякиным в их комнатах внешне ничего не изменилось, разве только на подоконнике появился приемник, в который Митько вложил все, что может вложить завзятый радиолюбитель. Он ведь работал на радиозаводе и учился заочно в техническом вузе на факультете связи. Чувствовалось, что он возлагал на свой приемник большие надежды и в случае чего рассчитывал на его помощь.

Правда, места для приемника не нашлось — Александра Викентьевна заявила, что она не станет ради какого-то барахла нарушать в своей квартире идеальный порядок.

Но Митько подвинул на подоконнике горшок с цветами и там пристроил приемник. Его вполне удовлетворяло это место хотя бы потому, что рядом была розетка.

Однако проблемы не кончились.

Митько любил, чтобы радио работало все время, — он привык к этому, как привыкает футболист к шуму стадиона. Мог под музыку спокойно читать, разговаривать и даже напевать.

А Александре Викентьевне это не нравилось и казалось чем-то ненормальным. Поэтому она попросила Митька (но таким категорическим тоном, каким скорее приказывают, чем просят), чтобы, когда она дома, никакого шума не было. Мол, хватит с нее шума на кухне.

Митько обещал, что при ее появлении будет немедленно выключать приемник, но часто забывал делать это своевременно, или, может быть, просто хотелось ему дослушать интересную передачу — и радио продолжало работать до того самого момента, пока сама Александра Викентьевна демонстративно его не выключала.

Уже на почве этих мелких стычек между зятем и тещей сразу же возникла взаимная антипатия, которая, постепенно разрастаясь, как раковая опухоль, грозила метастазами организму всей семьи.

Но у Митька были на удивление крепкие нервы и ласковый, покладистый характер, поэтому он продолжал жить, как и в общежитии, тихо и скромно. Все свободное время копался в своем приемнике — что-то ломал, что-то чинил и налаживал.

К тому же была у него теперь Ляля, которой был он увлечен не меньше, чем радиотехникой. Он был теперь семьянином, но вовсе не предполагал, что это требует отказа от устоявшихся привычек и пристрастий и налагает на него какие-то особенные, иногда неприятные обязанности.

Как и раньше, он обедал с друзьями в заводской столовой, как и раньше, сам стирал свои носовые платки, а носки донашивал до такого состояния, что их уже ни стирать, ни штопать не имело никакого смысла.

Александра Викентьевна пыталась поссорить его с соседями, натравив на своих врагов, но Митько только пожимал плечами.

И как-то так получилось, что соседи полюбили его за простодушие и доброту, несмотря на то что он был зятем всем ненавистной Кузякиной.

А с некоторых пор тетя Маруся стала называть его не иначе как сыночком.

Однажды, когда она стирала в ванной, горячая вода неожиданно сорвала старый, сто раз перекрученный кран и, быстро заполнив ванну, хлынула в коридор, грозя за короткое время залить всю квартиру. Густой белый пар, как предрассветный туман над озером, мгновенно заполнил места общего пользования и начал проникать в комнаты.

Тетя Маруся, растерянная и растрепанная, металась по ванне, не зная, что делать, с чего начать. Попробовала заткнуть трубу тряпкой, но вода была под таким давлением, что ничего сделать не удавалось. Тогда тетя Маруся бросилась черпать воду ведром и выливать ее в раковину, но и это не помогало.

Дочурка тети Маруси, восьмиклассница Зоя, побежала к телефону-автомату, чтобы вызвать слесаря из аварийной службы. Там долго допытывались, какая вода заливает квартиру — холодная или горячая, будто бы от температуры воды все зависит. Убедившись, что вода горячая, записали адрес и сказали ждать.

А вода хлестала и хлестала, а пар все густел и густел, и люди выныривали из него, как привидения.

Поэтому никто и не заметил, как появился Митько. Ни о чем не спрашивая, он вошел в ванную, присел и, прикрывая лицо от горячих брызг, внимательно присмотрелся к тому, откуда била вода и как ее сподручнее остановить.

Потом молча ушел и минуту спустя появился снова. Теперь голова его была, словно чалмою, обмотана полотенцем, а на руках были такие резиновые перчатки, какие носят электромонтеры. В одной руке он держал молоток, а в другой — какую-то деревяшку.

Он быстро и ловко воткнул деревяшку в трубу и принялся забивать ее — так быстро и ловко, что даже не верилось, что это всегда медлительный и вялый Митько. Горячая вода не желала покоряться, упрямо рвалась во все стороны, острыми струйками обжигала руки, лицо. Но вот наконец она угомонилась, и все в квартире поняли, что с аварией покончено и это дело рук не кого-то из старожилов, а молодого и застенчивого Митька.

Потом Митько достал из кармана кусок проволоки и привернул им деревяшку — для большей надежности.

Пар начал быстро таять.

Тетя Маруся повеселела и теперь уже совсем с другим настроением принялась вычерпывать воду ведром, а Митько исчез так же незаметно, как появился. Только у себя в комнате он сообразил, что его здорово огрело горячей струей по щеке — щека горела, и он вспомнил: чтобы не вскочил волдырь, надо приложить к ошпаренному месту что-нибудь холодное. Подошел к приемнику и плотно прижался щекой к прохладной пластмассе. Почему-то не хотелось, чтобы Александра Викентьевна, вернувшись домой, заметила ожог. Начнет допрашивать, городить всякую чепуху.

Но Александре Викентьевне тетя Маруся еще на пороге все рассказала и добавила, что если бы не Митько, то пришлось бы всем плавать в кипятке, потому что слесарь из аварийной пожаловал только после обеда.

У Кузякиной этот рассказ не вызвал энтузиазма, она нахмурилась и проворчала:

— Очень нужно! Если бы он без глаз остался, никому до него не было бы дела!

Александру Викентьевну больше всего раздражало то, что Митько ни с того ни с сего делает соседям добро. Ей давно уже не давало покоя, что к Митьку, как только неполадки с электричеством или радио, так и бегут соседи. Давно собиралась прочесть ему за это нотацию, а на этот раз не выдержала и спросила с издевкою:

— Тебе хоть на пиво дают или так, за спасибо, работаешь?

Митько добродушно улыбнулся, потому что вообще не умел не улыбаться, особенно когда его смешили.

Кузякина вспыхнула:

— Нашли Ваньку. Все делает даром, а у самого даже лишних трусов нету!

— А зачем они — лишние? — наивно поинтересовался Митько.

— Вот что, — отрезала Александра Викентьевна, — Я запрещаю тебе слоняться по соседям. Пока еще я здесь хозяйка, понятно?!

— Смените, пожалуйста, диапазон, — не переставая улыбаться, добродушно посоветовал Митько.

— Сам ты диапазон! — закричала Кузякина.

5

Больше всех подружился с Митьком Филиппович. Этот милый парень — из тех, кого называют симпатягами, — очень напоминал старику его собственного сына, который окончил геологический факультет университета и теперь бродил по тайге в поисках новых богатств Сибири.

Старик гордился своим сыном и мог часами рассказывать о нем все, что знал и чего не знал, а каждое письмо из Сибири было для него не меньшей радостью, чем для кого-нибудь, скажем, выиграть автомобиль по лотерейному билету.

Особенно трогало старика, что Митько, так же как и его сын, шагая по коридору, сидя над книжкой во дворе или стирая свои носовые платки на кухне, всегда напевал популярную песенку:

А путь и тяжел, и долог,

И нельзя повернуть назад…

Держись, геолог, крепись, геолог!..

— Держись, сынок, держись! — отечески подбадривал старик Митька, по-своему воспринимая эти слова. — Хуже нет, если придется поворачивать оглобли.

Но Митько в отличие от него не улавливал в этой песне какого-нибудь подтекста, а напевал ее просто-напросто потому, что запала ему в душу выразительная мелодия.

Однако опасения Филипповича имели-таки некоторые основания. Чем дальше, тем больше убеждался старик, что Митько для Кузякиных человек случайный и чужой и что рано или поздно, а он сам это поймет. И жаль было старику парня, попавшего не в свои сани. Верно ведь говорят, что в делах душевных самому себе не верь, любовь заведет бог знает куда. Но раз уж так получилось, нечего понапрасну охать и ахать, а надо человеку помочь, поддержать его по возможности.

Старая Кузякина (ничего уж тут не поделаешь) стерва, конечно, но закавыка-то, в конце концов, не в ней. Не на ней ведь женился Митько, а на Ляле. А в том-то и беда, что сама Ляля ненадежна. Хоть и красива она, а называл ее Филиппович про себя телкой: не умела она перед матерью отстаивать свое «я».

Филиппович понимал, что вряд ли удастся Митьку с его характером и наивностью переделать что-нибудь в жизни Кузякиных на свой лад, вряд ли сможет он вырвать Лялю из лап матери или заставить ее по-новому, самостоятельно взглянуть на мир. Знал старик, что любовь может и горы свернуть, но любила ли Ляля Митька по-настоящему, этого не знал.

Потому и говорил Митьку на каждом шагу:

— Держись, сынок, держись! Теща у тебя — всем тещам теща.

— А я имел ее в виду… — улыбался Митько.

— Смотри…

Хотелось старику многое еще сказать парню, но не решался подливать масла в огонь. А надо бы, надо, чтобы знал Митько, как уважаемая теща позорит его перед всеми соседями.

Филиппович хотя и ненавидел всем своим существом эту «старую ведьму», но в последнее время старался обходить ее за десять верст. Дело в том, что совсем недавно сцепился он с нею очень серьезно. Подал на нее в суд, как на человека, который своим безобразным поведением отравляет жизнь многих советских граждан, а в первую очередь — соседей. Да сумела Кузякина все это обернуть против Филипповича, и пришлось старику отступить: он сам был несправедливо обвинен в несуществующих грехах и повержен.

Филиппович настолько был этим поражен, что на некоторое время потерял способность доказывать свою правоту.

Он избегал теперь категорических разговоров с Кузякиной, хотя очень ему хотелось вступиться за Митька, потому что великодушный парень (это хорошо видел старик) не имеет зубов и не способен обороняться.

Неизбежна катастрофа: Митько не выдержит и сбежит, а он ведь, судя по всему, очень любит Лялю.

— Держись, сынок, держись, — повторял старик с таким сочувствием, будто речь шла о его родном сыне.

6

Интуиция опытного человека не обманула Филипповича: у Кузякиных отношения действительно обострились, и Александра все чаще набрасывалась на зятя.

Митько упорно не обращал внимания на ее выходки. Продолжая свое, он только изредка бросал:

— Если бы вас кто-то боялся…

И этим охлаждал-таки агрессивность Кузякиной и заставлял ее задумываться над тем, как бы все-таки задеть зятя за живое.

Да никак не удавалось спровоцировать Митька на настоящий, так сказать, полноценный скандал. Тогда Кузякина переключалась на Лялю, распекая дочь за такой неудачный брак. Она, мол, предупреждала, что Митько — совсем не тот, которого так долго ждала Ляля. А вот не послушалась, поторопилась, и теперь — любуйся. Какой из него муж? Вечерами где-то пропадает — вроде бы в институте, а поди проверь! А ты, женушка, сиди дома и радуйся, что вышла замуж. А хоть раз принес он тебе приличный подарок или когда-нибудь заикнулся о путевке на море, не говоря уже о поездке за границу? Так зачем он тебе? Чтобы убирать за ним постель, мыть кастрюли или слушать, как храпит на весь дом?

И Ляле, чем больше слушала она такие вот разговоры, тем сильнее начинало казаться, что и в самом деле Митько не тот, на кого она надеялась, что она, Ляля, действительно могла бы иметь такого мужа, который и к морю отправил бы, и за границу, и одел бы в самые модные одежды.

Поэтому Ляля ни разу не встала на защиту Митька, даже когда видела, что мать несправедлива. Митька это порой удивляло. Но он не собирался обвинять ее, думая, что и Ляле противны разговоры Александры Викентьевны и она тоже старается не обращать на них внимания.

Так думал Митько, но на самом деле было не так.

И когда в последний раз Александра Викентьевна набросилась на Митька за Вечерние, как она выразилась, «шатания», все неожиданно выяснилось и встало на свое место.

Сперва Ляля словно не слышала, что говорит мать, и молча продолжала читать, лежа на диване.

— Не шатания, а учеба, — спокойно уточнил Митько, все же ошарашенный такой атакой тещи и слишком уж демонстративным нейтралитетом жены.

— Тебе не об учебе думать надо, а о заработке. У тебя жена молодая. И вообще… — горячилась Александра Викентьевна, — не понимаю я такой семейной жизни. Ты все вечера как будто бы учишься…

— Я справку могу принести, — попробовал сострить Митько.

— Как будто бы учишься… — повторила Кузякина с нажимом, словно перечеркивая сказанное зятем, — а жена сидит дома — ни приличной компании, ни беседы человеческой. Ни на что нет ни времени, ни денег…

— Я Лялю предупреждал о вечернем факультете… — начал было Митько. — Она знает, и вы…

— Да какой ты к чертям собачьим муж! — завопила Александра Викентьевна. — Тряпка! Разве это жизнь?

Мать наступила дочери на мозоль. Ляля давно уже сама намеревалась высказать все это мужу, но как-то не получалось, а теперь, раз уж мать начала, и она решила дать себе волю.

И поэтому, когда Митько сказал:

— А вы за Лялю не расписывайтесь. Она знает, где я бываю! — Ляля неожиданно отшвырнула книгу в сторону и визгливо закричала:

— Ничего я не знаю! Мне тоже надоело! Это не жизнь, не жизнь! Я не хочу больше терпеть!

— И ты? — произнес Митько таким тоном, каким, наверно, произносил Цезарь свое знаменитое «И ты, Брут?».

— Да, и я! — гневно выкрикнула Ляля.

Митько как-то виновато и растерянно улыбнулся и, ни слова не сказав в ответ, медленно подошел к окну, склонился над приемником и, включив его, принялся настраивать.

Мать и дочь с удивлением смотрели на него — он сразу стал каким-то чужим и загадочным. Смотрели и ждали, что же будет дальше.

Но дальше не было ничего. Митько сосредоточенно что-то ловил.

7

Он ушел от Кузякиных тихо и незаметно. Очень уж поразило его и огорошило неожиданное Лялино предательство. Он ведь только из-за Ляли мирился с самодурством тещи.

Ушел тогда, когда никого не было дома, потому что не мог переносить женских слез и боялся, если Ляля заплачет, передумать.

Вернувшись домой, мать и дочь сразу догадались, что Митька уже не просто нет, а нет навсегда — очень уж заметно было отсутствие приемника.

Александра Викентьевна опомнилась первой и высказалась в том смысле, что она все это предвидела давно и ничего другого от бездомного бродяги не ждала. Хорошо еще, если он кроме своего приемника не прихватил чего-нибудь из вещей, — и Кузякина бросилась осматривать свои гардеробы, комоды и шкафы, отчего комнаты наполнились едким запахом нафталина.

Ляля растерянно следила за ее движениями и все еще не верила в то, что произошло. Ей было жалко Митька, но еще больше жалела она самое себя. Хотелось плакать, потому что получалось, что и на этот раз не она распорядилась собственной жизнью, а мать.

Удостоверившись, что Митько все-таки ничего не украл, Александра Викентьевна отправилась на кухню и спросила у тети Маруси, не видела ли она Митька, когда он уходил из дому, и не передал ли он чего. Соседка только плечами пожала, но Филиппович, хотя его и не спрашивали, охотно встрял в разговор.

— Хотите знать, как он ушел? — мрачно сказал он. — А очень просто: нес на плече приемник и тихонько напевал:

А путь и тяжел, и долог,

И нельзя повернуть назад…

Кто знает, было ли так на самом деле или Филиппович это придумал, только Александра Викентьевна не стала его слушать, презрительно фыркнула и, задрав нос, вышла вон.

В тот день больше она на кухне не появлялась.

8

Кузякина была не на шутку перепугана — чего доброго, Ляля может совсем остаться без мужа. И Александра Викентьевна решила дело Лялиного замужества целиком и полностью взять в свои руки.

Она стала внимательнее относиться к своей внешности, словно не Ляля, а она сама собиралась выходить замуж. Покрасила в парикмахерской свои седеющие волосы, выщипала волоски, которыми поросла бородавка на подбородке, каждый день тщательно припудривала свой крупный нос и все морщинистое лицо.

Все это для того, чтобы чаще бывать на людях — с Лялей и без нее. Зачастила к Уманским, дочь которых Рена так удачно вышла замуж за офицера.

У Рениного мужа было много друзей среди летчиков, которые никак не могли устроить свои земные дела, и Александра Викентьевна вместе с матерью Рены сговорились сосватать за одного из них Лялю.

Отношения между матерью и дочерью теперь заметно смягчились и даже обрели оттенок неведомой доселе интимности. По вечерам подолгу обсуждали они мужчин, с которыми уже удалось познакомиться. И едва ли не впервые в жизни достигали согласия и единства взглядов — и прежде всего в том, что только военные — по-настоящему серьезные люди: и хорошо обеспечены, и галантны, и вообще настоящие мужчины, решительные и самостоятельные.

После таких разговоров Ляле начинало казаться, что ее суженый — военный. С этим она засыпала, с этим просыпалась. На улице стала внимательнее присматриваться к военным, словно надеясь угадать, кто же из них ее.

Но все это скоро кончилось. Однажды Уманские пригласили Кузякиных к себе — кажется, по поводу какой-то годовщины со дня замужества Рены. И в этот вечер познакомилась Ляля с капитаном Зарембой.

Словно совершенно случайно попали они за столом на соседние места, и капитану пришлось ухаживать за ней. Он следил за ее тарелкой и рюмкой, а попутно присматривался и к ней самой, довольно симпатичной девушке, которая ему понравилась.

Больше того. Ничего не зная о намерениях хозяев дома и ничего не подозревая, капитан Заремба, так сказать, по собственной инициативе и по зову собственного сердца всячески старался понравиться Ляле. Молчаливость ее он воспринял как равнодушие к нему, и это еще больше разжигало его: ему, уже немолодому холостяку, очень хотелось добиться Лялиного расположения. Он был в этот вечер исключительно возбужден и все время блистал такими изысканными манерами, что порой и сам себя не узнавал.

И несмотря на то, что был капитан лет на пятнадцать старше Ляли, он все же понравился ей. И, скорее всего, потому, что очень понравился матери, Уманским и всем гостям.

9

Когда Заремба впервые появился на коммунальной кухне и ощутил на себе не в меру заинтересованные взгляды незнакомых ему людей, он не смутился, а, браво пристукнув каблуками, отчеканил так громко, словно стоял перед солдатской шеренгой:

— Привет труженикам тыла!

Всем это понравилось. А Филиппович глянул на нового зятя Кузякиных поверх очков и многозначительно спросил:

— А вы уже почувствовали себя на фронте?

Заремба не понял намека и не менее бодро отрубил:

— Вся наша жизнь — борьба!

Филиппович хотел было растолковать свою мысль, но вовремя заметил, как подмигивает ему тетя Маруся: мол, помалкивай, старый, не лезь. И он только что-то невыразительно промычал.

Когда же Заремба, отчаянно фыркая, умылся, словно у себя дома, и, весело сверкая глазами, ушел из кухни, все наперебой стали высказывать свои впечатления. Летчик, конечно, всем понравился, и кое-кто не скрывал своей зависти к Ляле, которой все-таки, неизвестно, за какие такие заслуги, везет. Может быть, такой зять и Александре придется по вкусу, и угомонится она хоть немного, и всем станет от этого легче.

— А брыкаться станет, — заметил Филиппович, — то этот, поди, и на гауптвахту посадит. Он такой!

Не понравился Заремба только дочери тети Маруси, восьмикласснице Зое.

— Ха, жених! — надула она губы. — Старый… Я б за такого не пошла.

— А тебя пока никто еще не берет, — оборвала ее мать.

10

Капитан Заремба действительно оказался приличным зятем и даже вроде бы Александре Викентьевне нравился. Но в том-то и беда, что жить мирно, тихо, как все люди, Кузякина просто не умела. И через некоторое время она снова ни с того ни с сего набросилась на Лялю и, сев на своего конька, разбушевалась и обозвала дочь дурой и растяпой.

Заремба был дома и, услышав это, решительно заявил:

— Чтобы я больше таких слов не слышал! Ляля — моя жена!

— А моя дочь!

— А моя жена! — твердо повторил Заремба.

Ляля посмотрела на мужа так, словно впервые его увидела. Мать заметила этот откровенно благодарный взгляд, и он ее испугал. Она сразу же нахохлилась, как кошка перед собакой, потому что не привыкла, чтобы ей не подчинялись.

— А вы мне не указывайте! Пока еще я здесь хозяйка!

— Это почему же вы хозяйка? — с нескрываемой иронией спросил Заремба, сделав ударение на слове «вы».

— Потому что квартира моя!

— Была ваша, стала наша! — с улыбкой, очень бодро ответил зять!

Александра Викентьевна опешила и не смогла вымолвить в ответ ни единого слова.

Молча вышла на кухню и только там, опомнившись от удара, выместила обиду на Зое — девочка, опаздывая на танцы, посмела в купальнике стирать на кухне свой платочек. Александра Викентьевна завела длинный и нудный разговор о бесстыдстве современной молодежи.

А что касается зятя, то с ним она после первой стычки долго не разговаривала, а потом помирилась, сделав вид, что осознала собственную слабость.

На самом же деле это было такое перемирие, при котором один из противников, зорко и пристально следя за неприятелем и обнаруживая его слабые места, собирается с силами, чтобы нанести решительный удар.

Так и случилось однажды утром, когда все очень торопились — на службу, на рынок, в школу, в магазин. Торопилась и Ляля, и поэтому, когда она наливала в стаканы чай, крышка от чайника упала на вазочку с вареньем и варенье разбрызгалось по скатерти. Александра Викентьевна изменилась в лице, вся задрожала и опять-таки набросилась на дочь. Пожалуй, она не проявила бы такой прыти, если бы знала, что за Лялю никто не заступится. Но именно на это она и рассчитывала. Заремба обязательно заступится за жену, и тогда она, Александра Викентьевна, переключится с дочери на зятя и выскажет ему все, чего не смогла высказать из-за своего долгого вынужденного молчания.

Расчет был абсолютно точный. Заремба, застегивая начищенные пуговицы кителя, сразу помрачнел и произнес твердо и решительно:

— Я вас последний раз предупреждаю!

— Он меня предупреждает! — истерически выкрикнула Кузякина.

И затем сыпанула таким ливнем наиоскорбительнейших слов, как будто и в самом деле прорвался у нее какой-то запасной желчный пузырь, наполненный ненавистью к людям.

Пускай, мол, он не думает, что если капитан, то может командовать всеми и кто-то его боится. Она тоже не пешка! Имела дело и с генералами, и их тоже ставила на свое место. Потому что никто не имеет права издеваться над людьми! Никто! Не те времена! Пусть над своими солдатами изгиляется, а она стоять перед ним навытяжку не собирается. А в случае чего, она и в райком партии дорогу знает, и в политотдел, и к командиру части. И не позволит какому-то там офицерику в ее доме командовать!

Заремба ошалело слушал эти неожиданные, дикие обвинения и угрозы. Вникнуть в их смысл он не пытался (все, что было сказано, по его мнению, не имело никакого смысла), а лихорадочно думал только об одном — как бы угомонить тещу, чтобы ее воплей не слышали соседи и не подумали чего-нибудь дурного о нем, капитане Зарембе.

— Тише! — негромко, но грозно попросил он.

Но это было для Александры Викентьевны словно красное для быка, и она завопила еще громче.

На кухне уже услышали ее, Филиппович тяжело вздохнул и сказал:

— Началась обкатка.

Тогда Заремба, так и не найдя лучшего выхода и потеряв всякое терпенье, налился кровью, схватил стул и, гаркнув изо всех сил «Молчать!!!», так бабахнул им об пол, что в руке у него осталась только спинка, а стул разлетелся так легко, словно был какой-то составной.

Вид Зарембы и его поведение оказали на Кузякину такое неотразимое впечатление, что она, не на шутку перепугавшись, завопила:

— Убивают!

Затем, выскочив из комнаты, прошмыгнула по коридору, что-то бормоча и охая.

На кухне ее не стали ни о чем спрашивать. И так все было более или менее понятно.

Но немного позже, когда Ляля пронесла через кухню к черному ходу обломки стула, соседи сообразили, что произошло у Кузякиных нечто более значительное, чем они могли предугадать, и что новый зять, капитан Заремба, на самом деле из тех, кто, как предсказывал Филиппович, и тещу может посадить на гауптвахту.

11

Да каким бы ни был Заремба, а в то утро ехал на службу крайне издерганным.

Сидел в троллейбусе и внимательнее, чем обычно, присматривался к людям, которые входили и выходили, прислушивался к их репликам и мелким ссорам и пытался хоть как-то осмыслить загадочность человеческих взаимоотношений и прийти к какому-нибудь определенному выводу. И конечно же думал о том, что произошло сегодня утром в его собственной семье. Этот конфликт легче всего было бы объяснить одним весомым, почти легендарным словом «теща».

Но Зарембу такое объяснение не удовлетворяло, потому что он понимал, что и тещи не все одинаковы, и дело вообще не в тещах, а в людях, которые иной раз бывают хуже самой злой тещи. А вот откуда берутся такие люди — это вопрос. Почему часто в нашей квартире, в коллективе, в семье находится человек, который едва ли не обязанностью своей считает отравлять жизнь окружающим? Откуда берутся они, эти общечеловеческие «тещи», и почему все-таки существуют, и до каких пор будут существовать?!

Заремба не смог прийти к какому-нибудь определенному выводу, потому что кондуктор объявил остановку, на которой капитан должен был выйти.

И он только мысленно выругался, послав ко всем чертям всю эту нечисть, от которой никак не избавится человечество. От этого стало на сердце вроде бы немного полегче, и Заремба быстро зашагал туда, куда шагал каждое утро.

Теперь он не мог больше думать о человеческой подлости, потому что по профессиональной принадлежности должен был иногда рисковать собственной жизнью во имя всеобщего человеческого счастья и мира.

Бездонную небесную синеву уже расчерчивали белыми линиями почти невидимые с земли реактивные самолеты — это работали его товарищи.

12

Капитан Заремба был человеком решительным и то, на что решался, никогда не откладывал в долгий ящик. А надумал он в квартире Кузякиной больше не оставаться.

Когда он женился, командование сразу предложило ему новую квартиру, но тогда он не воспользовался этим предложением. А теперь заговорил об этом сам и, получив добро, незамедлительно оформил документы и в тот же вечер рассказал об этом жене.

Ляля сперва испугалась и едва не спросила: «А как же мама?» — потому что никогда ничего не делала без ее согласия, а на такое мать ни за что не согласится. Но, слыша очень спокойный и деловой голос мужа, видя решительное выражение его лица и сосредоточенно-рассудительный взгляд, Ляля не посмела напомнить о матери, а потом просто так, чтобы что-то сказать, спросила:

— А на чем же мы туда поедем?

— На паровозе, — улыбнулся Заремба.

Когда же услышала новость Александра Викентьевна, она закричала:

— Идите, идите! Скатертью дорога! Надолго ли?

Ляле было и боязно (мать никогда не простит ей этого самоуправства), и вместе с тем — приятно. Она ведь впервые поступила не так, как хотела мать, впервые решила свое дело сама, вернее — вместе с мужем. Ляле начинало казаться, что вот теперь-то и начнется то необычайное и заманчивое, что в ее недавних мечтах связано было с замужеством.

— Вернетесь! — зловеще заверяла Кузякина.

Не вернулись.

Перевел Т. Александров.

ЕГО ЛЮБОВЬ

…Я так її, я так люблю

Мою Україну убогу,

Що проклену святого бога,

За неї душу погублю!..

Тарас Шевченко

1

Впервые о Яготине разговор зашел в Качановке, богатом имении Тарновского на Черниговщине, вблизи города Ични, куда приехал Тарас вместе с поэтом Евгением Гребенкой.

Григория Степановича Тарновского Шевченко знал еще по Петербургу. Познакомил их несколько лет назад товарищ по Академии художеств Василий Штернберг, или, как называл его Тарас, Вильо.

В столице Тарновский устраивал в собственном роскошном доме литературные «четверги», на которых щедро угощал земляков ароматными качановскими сливянками.

Штернберг не раз бывал в Качановке, называл ее райским уголком, привез оттуда много оригинальных рисунков и влюбился там в хорошенькую племянницу хозяина Софью, а потом тяжело переживал ее измену — молоденькая девушка вышла замуж за богатого старого доктора Бурцева. Штернберг отправился на этюды в далекую Италию, а Тараса неудержимо потянуло в родные края, где он собирался начать давно задуманную серию офортов «Живописная Украина». Уезжая, Василий попросил Шевченко, как только тот попадет в Качановку, разведать, не разочаровалась ли Софья в своем эскулапе, — ведь он, Штернберг, и до сей поры не в силах ее забыть.

Шевченко переписывался с Тарновским, послал ему свой «Кобзарь» и «Гайдамаков» и обещал приехать «к соловьям», потому что даже о несравненных качановских соловьях ему не раз с восторгом рассказывал влюбленный Штернберг.

И еще условился Тарас с Тарновским: тот приобретет его недавно завершенное полотно «Катерина» — богатый помещик славился своим меценатством и имел незаурядную домашнюю картинную галерею. А деньги Шевченко были ой как нужны, вот и завернули они с Гребенкой в Качановку.

Приехали к самому обеду. День стоял сухой, солнечный — май выдался на редкость теплый. Густые ветви свежезеленых ив почти скрывали огромные ажурные чугунные ворота. Тенистая прямая аллея вела к дому, белоснежная колоннада которого еще издали просвечивала сквозь густую листву.

Тараса и Гребенку встретили, и карета покатила дальше к господскому подворью, а они пошли от ворот ко дворцу. Около круглого фонтана на высоких каменных постаментах, будто почетная стража, виднелись оскаленные львы, на лестницах уютных бело-желтых флигелей тоже лежали мраморные львы, сонно опустив гривастые головы на когтистые лапы.

У дубовых резных дверей гостей встретил усатый швейцар-богатырь с булавой и спросил, как господа позволят доложить о себе. Но ничего докладывать не пришлось — сам Тарновский, высокий, худой и гибкий, как лоза, в цветастом бухарском халате выбежал на крыльцо и кинулся с объятиями к гостям.

— А мы уже и глаза проглядели, вас высматривая, — он то и дело мигал маленькими покрасневшими глазками, будто и в самом деле уставшими от чрезмерного напряжения. — Если б хоть знал, в какое время вы прибудете, то встретил бы дорогих гостей «Маршем Черномора»! — И Тарновский стал торопливо пояснять, что этот марш Глинка написал у него, в Качановке, так же как оперу «Руслан и Людмила», в специально для него построенной ротонде над широченным озером, и домашний оркестр Тарновского впервые исполнил произведение великого композитора. Да и Николай Гоголь не раз бывал здесь. Хозяин стал называть фамилии гостивших у него знаменитостей.

Очевидно, Тарновский рассказывал об этом каждому, кто его посещал.

Гребенка, улыбаясь, согласился:

— Сюда бы оркестр. Совсем недурно бы, а? Оркестр!

Хозяин вопросительно уставился на него. Евгений Павлович всегда говорил так, что и не поймешь, серьезно ли это сказано или он подтрунивает над собеседником.

А Тарас пошутил откровеннее:

— А разве мало, что нас из кареты высаживали под руки, будто архимандритов.

— О, я люблю художников, очень люблю, — поторопился пояснить Тарновский. — Истинно божьи люди! — И он пригласил гостей во дворец широким жестом, так что они увидели: тонкие пальцы его унизаны дорогими перстнями. — Все, кто у меня бывает, оставляют в почетном альбоме свои записи. Надеюсь, и вы не откажете.

— О конечно, конечно!.. — произнес Гребенка так, что хозяин опять не уловил, серьезно это сказано или нет.

Прибывшим выделили роскошные комнаты, и как только Тарас и Евгений привели себя после дороги в порядок, Тарновский — уже в темном костюме-тройке и в галстуке, заколотом булавкой с великолепным бриллиантом, — повел их в зал, где (он уже успел это сообщить) были даже картины, недавно купленные в Париже.

Шевченко молча оглядывал разные, большей частью старинные полотна в тяжелых золоченых рамах: почерневшие, потрескавшиеся и новые, поблескивавшие свежими красками. Талантливые и бездарные, оригинальные и примитивные. Чувствовалось: хозяин не очень-то различает их ценность. Он увлеченно рассказывал о том, где, за сколько приобрел и как ухитрился раздобыть эти шедевры.

В разговоре, возникшем у портрета Кирилла Разумовского, последнего гетмана Украины, Тарновский и упомянул о Яготине, небольшом левобережном городке под Киевом.

Там доживал свой век герой Отечественной войны восемьсот двенадцатого года, вице-король Саксонии, а затем генерал-губернатор «Малой Руси» князь Репнин. Жена его Варвара Алексеевна приходилась гетману Разумовскому внучкой. Вот, мол, и хотелось бы иметь портрет князя.

Тарновский уверял, что никогда бы не осмелился обеспокоить Тараса Григорьевича — известное дело, молодые лета, встречи, визиты, — но что поделаешь, коли здесь, в их краях, днем с огнем не найти хорошего художника.

В Яготине, дескать, есть отлично написанный портрет князя, работы известного швейцарского художника Горнунга, так вот, если Тарас Григорьевич будет столь любезен, то он, Тарновский, попросил бы сделать для него с этого портрета копию.

— Тарас Григорьевич, — хозяин прижал руку к своей впалой груди, — это нужно всем нам.

Тарас заколебался. То, что ему сразу предложили работу, а следовательно, и определенный заработок, было неплохо. Ведь ехал он в свою убогую Кирилловку, к нищей крепостной семье, собираясь хотя бы немного облегчить жизнь родных. Старшему брату Миките обещал купить волов. И сестре Ярине нужно помочь, потому что муж ее от постоянных тягот житейских запил, и младшему Осипу, который недавно женился, надо тоже чем-то помочь.

А ведь вырвался он из Петербурга, не имея ломаного гроша в дырявом кармане, бедняк бедняком, да еще и недавний крепостной. Правда, «Кобзарь» уже увидел свет, наделал много шума, принес громкую славу, однако ничуть не уменьшил его материальных затруднений: ставший известным автор почти ничего не получил за свои труды.

Так что от заказов Тарас не хотел и не мог отказаться, и все же… Слишком уж долго был он в дороге. Вот уже второй месяц, как из Петербурга, и если еще свернет в Яготин и возьмется за работу, то когда же он попадет в свою Кирилловку, куда спешит, где его ждут не дождутся родные братья и сестры, которые до сих пор в неволе.

Тарновский колебания Шевченко расценил по-своему и, как бы извиняясь, заговорил:

— Быть может, для такого мастера, любимого ученика самого Карла Брюллова… И вдруг — копия…

— А мне не привыкать, — возразил Тарас. — Я начинал с того, что перемалывал на ручной мельнице охру и красил полы.

— Понимаю, понимаю, — все еще извиняющимся тоном произнес хозяин. — Но уверяю: потом пойдут и другие заказы. А пока покорнейше просил бы — этот портрет. Его как раз тут и не хватает. А ваша кисть…

— Ваше слово сладкое, как киевский бублик, — улыбнулся Тарас, вспомнив, как он когда-то, мальчиком, впервые побывал с отцом в Киеве и бублик, купленный на подольском базаре, казался ему самым вкусным на свете. — Хорошо. Я сделаю копию.

— Вы не пожалеете, — оживленно проговорил Тарновский, обрадовавшись согласию Тараса, потому что знал его упрямый характер еще по Петербургу. — Репнины очень славные люди, и вам будет приятно познакомиться с ними. Особенно с княжной Варварой… — Тарновский многозначительно улыбнулся, прозрачно намекая на молодость Тараса.

Обедали в беломраморной столовой, называвшейся «рыцарской», с двумя большими венецианскими окнами, громоздкой мебелью, дорогими, но безвкусными гобеленами на стенах. Хозяин хлопал в ладони — и незамедлительно появлялся слуга, что-то ставил на стол, что-то уносил.

За обедом Григорий Степанович снова стал перечислять тех, кто посетил его Качановку, а о Штернберге почему-то умолчал. Тарас спросил: почему, мол, не видно Софьи. Тарновский многозначительно переглянулся с женой Ганной Дмитриевной, и та покраснела. Чтобы выручить ее, Григорий Степанович вспомнил, что привезенное к ним полотно Шевченко «Катерина» Ганна Дмитриевна пожелала повесить в своей комнате — она читала поэму и не раз обливалась над ней слезами. На этот раз Ганна Дмитриевна смутилась так, что на густо напудренном лбу проступили крупные капли пота…

Тарас догадался, что Софья намеренно избегает встречи с друзьями Штернберга.

Григорий Степанович признался, в свози слабости — после обеда он часок-другой должен полежать, и Тарас обрадовался, что и он сможет отдохнуть от чересчур словоохотливого, особенно после крепкой сливянки, хозяина дома. Зайдя в комнату, Тарас сменил фрак на рабочую блузу, перекинул через плечо кожаную сумку с бумагой и карандашами и пошел в парк, надеясь, если очень повезет, встретить там Софью.

Панорама, открывшаяся его взору, очень напоминала рисунки Штернберга.

На мягком красноватом фоне вырисовывалась темная прозрачная дубрава. Сверкало зеркало пруда.

Перед глазами возник застенчиво улыбающийся Вильо. Друзья говорили, что он всегда улыбается, и все тоже улыбались ему.

А в тот вечер Вильо вернулся от Тарновских очень опечаленный, упал на продавленный диван, закрыл лицо руками и зарыдал.

Тарас, узнав о Софьиной измене, пытался его успокоить своей любимой иронической фразой «Случается и в наш просвещенный век!», да и по-иному, но Вильо был безутешен.

Вечером, вернувшись из столовой, где Софьи опять-таки не оказалось, Тарас зажег в своей комнате свечу, лег и снова вспомнил Штернберга. Как они с ним на последние деньги купили простую рабочую лампу, потому что в комнате темнело рано, а рисовать хотелось все время. Принесли они эту лампу в свою келью, зажгли средь бела дня. Словно дети малые, радовались и не могли нарадоваться на свое приобретение. Весь день просидели при огне, а потом по этому случаю затеяли вечеринку, — пили чай с сухарями.

Тарас уснул, и снова увидел Вильо — уже во сне: будто они вдвоем ловили Софью, а она ускользала от них все дальше и дальше к озеру, выбежала на крутой берег, прыгнула в воду и исчезла в глубоком омуте.

На другой день утром Тарасу у озера встретился старый рыбак, который рассказал, что и в самом деле с «того вон крутого пригорка, — он указал на обрывистый берег, — кинулась в омут и утопилась опозоренная паном девушка». Тарновский под видом домашнего театра обзавелся гаремом. Набирал как бы в актрисы красивых крепостных девушек и делал с ними все, что было ему угодно. Вот тебе и меценатство! «О, панство! О, филантропия!» — воскликнул мысленно Тарас. Не потому ли и жена Тарновского так была смущена? Нет, в Качановке он долго не пробудет. И уже после обеда Тарас стал собираться в дорогу.

Хозяин, узнав об этом, очень обиделся:

— Тарас Григорьевич, да чем же я вам не угодил? — И, не получив вразумительного ответа, стал упрашивать остаться еще хоть на сегодняшний вечер: он пригласил к себе гостей, и как будет неудобно, если все соберутся, а столичных гостей не увидят.

Пришлось остаться.

Вечер начался с концерта. Оркестр исполнял марш из «Вильгельма Телля» Россини. Помещик Галаган из соседнего села Сокиринцы, толстощекий, одутловатый, похвалил игру, но тут же добавил, что его домашний оркестр исполняет эту вещь гораздо лучше..

Тарновский с ним не согласился. А чтоб окончательно сразить соседа, провозгласил, что сейчас будет исполнена песня, которую Глинка написал здесь, у него в Качановке.

Песню «Гуде вiтер вельми в полi» исполнила младшая племянница Тарновского Надежда, с которой Тарас успел уже переброситься несколькими фразами о Штернберге и спросить о ее сестре Софье. Но вместо ответа Надежда лишь горестно вздохнула.

Сейчас она пела как-то нервно, а закончив, разрыдалась и убежала.

Тарас был очень растроган. Он любил музыку, особенно песни. Боготворил Глинку. И сам любил петь. Но сейчас в глубине души чувствовал, что Надеждины слезы вызваны не только песней, — это еще и ответ Штернбергу о судьбе Софьи Бурцевой.

Хозяин, ублаготворенный произведенным впечатлением, хвастливо сообщил, что автор слов песни — его земляк из-под Борзны, поэт Виктор Забила, и что он, Тарновский, помогает ему издать сборник стихов «Песни сквозь слезы». О Забиле Шевченко слышал и кое-что из его произведений читал в разных альманахах.

Галаган ударился в амбицию и стал уверять, что у него есть поэты не хуже. А когда хозяин язвительно заметил, что это он уже слышал, сокиринский помещик вдруг ни с того ни с сего чванливо заявил:

— А серебряного кубка у вас, однако, нет! — И тут же стал пояснять, что у него-то есть серебряный кубок, подаренный самим Петром Первым, и что кубок этот хранится у него в голубой гостиной под специально заказанным стеклянным колпаком.

— Приезжайте, Тарас Григорьевич, увидите собственными глазами, — сказал Галаган Шевченко.

Тот будто бы пропустил это мимо ушей, но когда два помещика снова начали спорить, у кого из них лучшая акустика в зале, Тарас не выдержал.

— А серебряного кубка у вас все же нет, — повторил он слова Галагана, обращенные к Тарновскому.

Галаган не уловил иронии и бросился благодарить Шевченко за поддержку.

Песню похвалил и помещик из Березани Лукашевич, отметив ее близость к народному творчеству. Оказывается, он собирает фольклор и даже издал сборник в Петербурге. Он выделялся среди гостей простой одеждой, грубоватым загоревшим лицом, простонародной речью.

Шевченко разговорился с ним, и вскоре они ушли из зала, чтобы не слушать глупых разговоров Галагана с Тарновским.

Узнав, что Шевченко должен побывать в Яготине, Лукашевич обрадовался:

— Так это же рядом с моей Березанью! Каких-нибудь тридцать верст. Жду вас, Тарас Григорьевич, у себя. Жду. Покажу вам интересные галицкие издания.

Тарас пообещал непременно заехать.

Однако Гребенка рассудил по-своему.

— Яготин, Березань… Это, друг мой, потом. Сначала махнем в Мосевку, проведаем старуху Волховскую.

Тарас укоризненно вздохнул.

— Не надоела ли тебе, голубчик, роль Вергилия? — напомнил он о римском поэте, который в «Божественной комедии» Данте путешествует вместе с автором по аду.

— Но ты же хотел видеть Украину, — сдержанно напомнил Гребенка.

Шевченко знал, что значит Мосевка. Волховская, восьмидесятилетняя богатая помещица, вдова генерала, каждый год пышно отмечала именины мужа в день Петра и Павла. Устраивала пышные балы, на которые приглашала несколько сот гостей из многих губерний. Об этих балах Тарас слышал еще в Петербурге, где мосевскую усадьбу Волховской земляки шутя нарекли «украинским Версалем».

Проницательно глядя в светло-голубые глаза Гребенки, Тарас спросил:

— А не довольно ли визитов?

— Вот-вот, — будто бы и согласился Гребенка, он всегда был учтивым, уравновешенным, со всеми разговаривал с особой почтительностью. — Я и хочу тебя, друже, избавить от многих визитов. Поедем к Волховской, там соберется вся окрестная знать, и ты сразу увидишь всех, кто пригласил тебя в гости, — стало быть, незачем будет к ним ездить.

На рассвете они покинули Качановку.

2

Извилистая дорога пролегла среди густой зеленой пшеницы. Земля была суха, и лошади поднимали тяжелую пыль.

Гребенка хмурился: болезнь легких все ощутимее напоминала о себе, и пыль его раздражала.

Тарас тоже был невесел. Сердце болезненно ныло. «Господи, — думал он, — для кого это поле засеяно, для кого зеленеет?»

Хотел заговорить об этом с Евгением, но, подумав, промолчал.

И чем ближе подъезжали они к Мосевке, тем печальнее становилось на душе у Тараса. Он готов был повернуть назад, ехать куда глаза глядят, хотя хорошо знал: плохо и тут, и там, и всюду, и везде. Глядя на оборванных, измученных крестьян, он все больше утверждался в мысли о том, что предстоящий бал — это «пир во время чумы», о котором писал Пушкин.

В Мосевке было людно.

Большой двухэтажный дом с бельведером, бесчисленное множество комнат, гостиных, террас и флигельков заселили гости — говорливые, возбужденные и вроде бы озабоченные чем-то важным.

Старуха Каролина, главная экономка и правая рука хозяйки, сбилась с ног, размещая приезжих. Даже беседки среди живописной зелени парка были превращены в спальные комнаты, похожие на цыганские шатры.

Несмолкающий гул стоял на подворье — ржали кони, кричали возницы, скрипели колеса карет, бричек, колясок, фургонов всевозможных размеров, а то и просто возов, устланных ароматным сеном и покрытых сверху домоткаными пестрыми ряднами. Отовсюду слышались приветственные возгласы — встречались знакомые, знакомились незнакомые. Каждый старался произвести впечатление, обратить на себя внимание, держаться с достоинством, независимо; лишь молоденькие девушки, каких тут оказалась тьма-тьмущая (Волховская любила молодежь, потому что сама в юные годы славилась пылким характером и беззаботностью), громко ахали, повизгивали, звонко щебетали и смеялись.

Тарас не знал здесь почти никого. Зато его, как выяснилось, знают почти все — заочно, по его произведениям. И достаточно было Александру Чужбинскому, который первым узнал Шевченко, радостно воскликнуть: «Так это же наш Кобзарь!» — как все столпились вокруг Тараса, стараясь поближе познакомиться, услышать голос поэта, пожать ему руку.

Чужбинский, молодой писатель и этнограф из Лубен, улан, ожидавший отставки, уже напечатал повесть в «Современнике», а выход «Кобзаря» приветствовал большим стихотворением, посвященным Шевченко.

Долговязый, в расстегнутом жилете, с раскрасневшимся лицом (уже успел с друзьями «причаститься»), Чужбинский дружески обнял Тараса и решительно заявил:

— Тараса Григорьевича забираю к себе.

Шевченко шепнул Гребенке:

— Боюсь, как бы не стать мне здесь модной особой.

Чужбинский, ревниво оберегая Тараса от наскоков гостей, повел его к себе в комнату.

— Вот славно, друже, что ты приехал! — Александр говорил без умолку, не замечая, что перешел на «ты». — Все здесь будут очень и очень тебе рады, а особенно хозяйка. — И он стал рассказывать, какая это милая и занятная старушка. — Говорю ей словно бы в шутку: «Пора, Татьяна Густавовна, освободить крепостных. И не просто освободить, а вместе с землей». А она: «Ах, пора, сынок, пора! Только я уж доживу свой век по-давнему, старинному, а вы, детки, начинайте жить по-новому. Думайте и об освобождении». Вот так она меня и высмеяла.

Но Чужбинскому не удалось уединиться с Шевченко — внезапно двери широко распахнулись, и в комнату ворвался Виктор Закревский, душа так называемого общества «мочемордов». Тучный, круглолицый, с комичными усиками под красным мясистым носом, он тоже бросился обнимать Шевченко, выкрикивая басом какие-то высокопарные слова. С ним вошло еще несколько молодых людей: его младший брат Михаил, поэт Виктор Забила, на слова которого Глинка писал песни; граф Яков де Бальмен, прозванный Яковом Дыбайлом.

Чужбинский лишь беспомощно развел руками.

А вечером Шевченко даже поручили открыть бал, хотя обычно чести этой удостаивались только наиболее уважаемые гости из ближайшей родни хозяйки.

Грянул оркестр. Тарас подошел к Волховской и, как полагалось по ритуалу, пригласил ее на танец. Конечно, где уж там было старухе пройтись в лихой кадрили по огромному, сверкающему огнями залу — она ведь едва переставляла ноги, а под руки поддерживали ее молоденькие племянницы. Но она признательно улыбнулась Тарасу и передала свою почетную обязанность одной из самых красивых молодых женщин Ганне Закревской.

Ганна совеем недавно вышла замуж за человека почти вдвое старше ее, богатого брата Виктора Закревского — Платона Алексеевича, у которого была в Березовой Рудке, неподалеку от Яготина, большая усадьба.

Совсем юная, с трогательно тонкой белой шеей и гладко уложенными темно-русыми волосами Ганна доверчиво кивнула Тарасу. И когда он заглянул в ее темно-синие глаза, что-то в груди его вздрогнуло, и потом весь вечер он чувствовал себя неестественно возбужденным и нежданно счастливым, потому что все время видел перед собой эти глаза.

Он думал, что, пожалуй, даже и божественному Рафаэлю не снилась подобная красота и гармония. И в то же время в прелести Ганны не было ничего общего с эталоном общепризнанной красоты, ее красота была самобытной.

На балу были еще две Закревские, сестры Платона Алексеевича — Софья и Мария, обе гораздо старше Ганны, его жены. Софья пописывала, повести ее публиковались в столичных журналах. Она повела разговор о литературе и спросила мнение Шевченко о современных романистах.

— Молодые наши романисты любят щегольнуть оригинальностью на французский лад, убежденные, что они оригинальнее самого полубога Дюма, — сказал Тарас. — И несомненно, в какой-либо из их повестей вы найдете описание если не столичного, то уж непременно провинциального бала со всеми подробностями по поводу туалетов, бесед и даже самих персон.

Софья охотно подхватила этот шутливый тон:

— А вы, побывав на этом балу, не напишете ли нечто на свой лад?

— О, нет. Все балы уже описаны. Начиная с того, что был на фрегате «Надежда», до русской «пирушки» на немецкий манер.

Вскоре начался концерт, и они — опять-таки с Ганной — исполнили дуэтом народную песню:

Зійшла зоря із вечора,

Не назорілася,

Прийшов милий із походу,

Я не надивилася.

Зал сверкал огнями. Над парком время от времени вспыхивали фейерверки. А потом до самого рассвета Тарас бродил темными тропинками с де Бальменом. Яков, сдержанный и деликатный офицер, сверстник Шевченко (ему тоже пошел тридцатый), увлекался живописью.

Тарасу он признался, что вместе со своим родственником, известным художником Башиловым, они взялись иллюстрировать «Кобзаря» и «Гайдамаков».

— Спасибо, — слегка наклонил голову Тарас.

Яков, вглядываясь в Тараса выразительными серыми глазами, обстоятельно рассказал, что и как они намерены изобразить.

Два дня промелькнули в шуме и шутках, пылких спорах и задушевных беседах в просторных комнатах, в тихом сумраке вековых деревьев, над живописным прудом.

С Ганной Тарас виделся несколько раз, и взглядами они сумели сказать друг другу многое.

А когда им снова довелось сидеть рядом за столом, Тарас не сдержался и попросил у Ганны на память голубой цветок, один из тех, которыми было оторочено ее платье. Чувствовал, что вскоре им придется расстаться.

Ганна, смеясь, отказала. Тогда Тарас все же ухитрился украдкой отколоть понравившуюся ему незабудку. Ганна заметила это и уже очень серьезно сказала:

— Я знала, что вы так сделаете, — и приколола цветок к сюртуку Тараса.

Он благодарно посмотрел в ее глаза и подавил вздох: ведь могла же Ганна встретиться ему раньше, до того, как стала женой надменного и ограниченного помещика. Но тогда она, простая казачка, разве попала бы сюда, на этот роскошный бал, разве сидела бы среди богатых и знатных! Конечно, нет. Да и он тоже здесь не был бы гостем.

Тарас незаметно выбрался из-за стола и вышел в парк. Там на берегу небольшого живописного озера, скрытого густыми раскидистыми ветвями плакучих ив, он уселся на старый, замшелый пень.

Бережно положив на ладонь незабудку с платья Ганны, он долго рассматривал ее, словно была она волшебной, и думал о Ганне, и вспоминал ее глаза, милые ее черты.

Вывел его из задумчивости неожиданно прозвучавший густой баритон:

— Так вот где нашли вы спасенье от наскучивших друзей!

Тарас обернулся. В нескольких шагах от него стоял среднего роста, плечистый, со смолисто-черными вьющимися волосами мужчина лет пятидесяти, с лицом, казавшимся некрасивым то ли из-за слишком широких, сросшихся на переносице бровей, то ли из-за косящего правого глаза.

В последнее время с Тарасом часто заводили разговор незнакомые люди, и он перестал этому удивляться. Но цветок машинально спрятал в карман.

— Я давно хочу вас увидеть именно таким, какой вы сейчас, — продолжал незнакомец, подходя ближе. — Серьезным и задумчивым. По всей вероятности, именно такое состояние для вас наиболее естественно.

Приглядевшись, Тарас вспомнил — да это же Капнист, Алексей Васильевич, сын известного поэта-сатирика, автора известной «Ябеды», который имел усадьбу на Полтавщине и был другом Ивана Котляревского. С Капнистом знакомил Тараса Гребенка.

Шевченко поднялся с пенька, и они неторопливо двинулись по узкой дорожке. Капнист уверял, что давно уже собирается ближе познакомиться с Шевченко, потому что слышал о нем много необычного, привлекательного, но…

— …вы, кажется, предались развлечениям, и я потерял уже было надежду увидеть вас не в амплуа заурядного светского молодого человека, а в вашем подлинном облике одного из лучших поэтов всея Руси.

Разговорились. Капнист вспомнил своего деда: Петр Христофорович Капнисос был героем восстания греков против турецкого ига, а потом женился на украинке и жил на Полтавщине.

— О нашей усадьбе написал отец мой Василий Васильевич, вот эти строки:

Приютный дом мой под соломой,

По мне — не низок, не высок,

Для дружбы есть в нем уголок.

А к двери, знатным незнакомой,

Забыла лень прибить замок…

В этом скромном доме бывали Пестель и Муравьев-Апостол, Сергей Волконский, Котляревский и Щепкин, которого избавил от рабства князь Репнин.

Когда же Капнист узнал, что Шевченко намерен побывать не только дома, в родной Кирилловке, но и в Яготине, чтобы сделать там копию с портрета князя, Алексей Васильевич сразу оживился. О, он будет очень просить сделать такую же копию и для него. А что касается поездки в Яготин, то они вместе могут хоть сейчас отправиться к Репниным.

3

И вот снова карета мягко покачивается на извилистой степной дороге, среди густых посевов, поднимая за собой длинный шлейф пыли.

Парит, будто перед дождем. Громко жужжат над лоснящимися крупами коней назойливые слепни, поскрипывают высокие кованые колеса и не стихает рокочущий баритон Капниста.

Алексей Васильевич доволен. Он и не надеялся, что все уладится так вот просто и хорошо — он сам привезет Шевченко к Репниным, которые, несомненно, обрадуются такому столичному гостю и будут за него благодарны. А ведь он, Капнист, считается близким другом этой семьи и очень дорожит ее благосклонностью.

По пути, беседуя с Тарасом, который и говорил и слушал довольно рассеянно, Капнист упомянул о декабристах. Он никак не предполагал, что это упоминание и то, что и сам он был декабристом, даже сидел когда-то в Петропавловской крепости, так подействует на Шевченко. Вообще-то он, Капнист, старался об этом не вспоминать, и, тем более, никак не думал рассказывать об этом, особенно малознакомому человеку, но Тарасу почему-то сразу же решил довериться и, как ни странно, почувствовал даже немалое удовольствие от воспоминаний, которых упорно не касался годами.

А Тарас все спрашивал и переспрашивал. Перед декабристами он благоговел. Собирался что-нибудь написать о них, пожалуй, даже и поэму — волнующую, трагическую, как их судьба.

Однако замысел этот всякий раз откладывал на будущее — чего-то словно не хватало, будто еще что-то непременно нужно было разузнать, уловить и прочувствовать. И вот неожиданно представился случай познакомиться с людьми, которые с оружием в руках выступили против царя, против рабства, подружиться с ними, пожить среди них.

Ведь старик Репнин — брат Сергея Волконского (фамилию ему пришлось сменить по царской прихоти). Родной брат того самого Волконского, с которым беспощадно расправился император и к которому в далекую Сибирь потом так бесстрашно отправилась верная молодая жена, чтоб до конца дней своих делить с осужденным мужем весь ужас каторги.

Взять с собой сына ей не позволили, и она оставила его у Репниных. Малыш вскоре заболел и умер на руках у княжны Варвары, которая горевала о нем так, как не всякая родная мать горюет о своем собственном чаде.

Князь Репнин, несмотря ни на что, остался верен своему вольнолюбию и в дворянском собрании Черниговской и Полтавской губерний выступил за ограничение прав помещиков по отношению к крепостным.

— Об этом и в Петербурге я слышал, — живо откликнулся Шевченко.

— О, эта речь премного нашумела, — подтвердил Капнист. — Согласитесь, Тарас Григорьевич, надо иметь немалую смелость, чтобы провозгласить такие мысли. А князь после этого еще и самому государю написал: «Стон шестисот тысяч ваших подданных становится все громче, а рабство ужасней». Как вы, вероятно, догадываетесь, князя немедленно сместили с должности генерал-губернатора.

Тарас с интересом вслушивался в слова Капниста, а тот, польщенный вниманием поэта, продолжал так же размеренно, не спеша, будто смаковал впечатление, которое производили на собеседника его слова.

— Мария Волконская была дочерью прославленного генерала Раевского. Она прекрасно пела, всех очаровывая своим голосом. Сам Пушкин, слушая Марию, влюбился в нее. О, у Пушкина была весьма пылкая натура. Как, вероятно, у всякого поэта, — многозначительно произнес Капнист и, сверкнув своим косым глазом, воззрился на Тараса. Однако тот будто бы не обратил внимания на этот намек. После паузы Капнист ввернул, что и он сам был близок к этим людям — служил у отца Марии, генерала Раевского, адъютантом.

— Так вы всех их знали лично?

— Да, сударь. И не просто знал..

— А Рылеева?

— И Рылеева.

Упоминание о Кондратии Рылееве особенно взволновало Шевченко — он горячо любил этого поэта за его честный и светлый нрав, талантливое творчество, за глубокую любовь к Украине, к ее освободительной борьбе, к ее отважным сыновьям — борцам за свободу.

Это ведь он устами своего героя — легендарного Наливайко — говорил:

Мне ад Украйну зреть в неволе,

Ее свободной видеть — рай!

Тарас не раз читал и перечитывал его думы, поэму «Войнаровский».

— У князя есть неплохая библиотека, — сказал Капнист, — там найдете и томик Рылеева. А еще многое может вам рассказать о Кондратии наш сосед из Туровки Маркевич. Если угодно, можем и к нему заглянуть. Это недалеко от Яготина. У Маркевича есть и письма Рылеева — они состояли в переписке.

— Непременно побываем! — горячо воскликнул Тарас.

— Мой брат, Семен Васильевич, был женат на сестре Сергея Муравьева-Апостола, — сказал Капнист и, покосившись на широкую спину возницы, совсем тихо добавил: — Повешенного… — И, помолчав, продолжил: — Это все были друзья, все как одна семья. Ближайшим приятелем Волконского был Михаил Бестужев-Рюмин, а Матвей Муравьев-Апостол служил адъютантом у Репнина. Кстати, — спохватился Капнист, — адъютантом у Репнина был и Лев Баратынский, брат известного поэта Евгения Баратынского. Лев влюбился в княжну Варвару, но пожениться им не удалось. Ну, словом, вмешалась княгиня. А матери всегда все виднее, дескать, неудачная партия для дочери. С той поры Варвара одна, и никто не отваживается потревожить ее девичье сердце.

В тон ему пошутил и Тарас:

— Надеюсь, я тоже не нарушу ее покоя.

В эту минуту ему невольно вспомнилась Ганна. Только ради нее хотелось еще побывать в Мосевке, не уезжать так внезапно с Капнистом. Красивая, кроткая, нежная, так глубоко сумевшая заглянуть в его одинокое сердце своими до черноты синими глазами, она словно околдовала его. В ушах его все еще звенел ее мелодичный голос.

Уезжая, он ничего не стал ей объяснять, лишь пообещал непременно еще раз побывать у них в Березовой Рудке и написать ее, Ганнин, портрет. И обещание свое он конечно же выполнит. Но пусть Ганнуся извинит его — это будет через некоторое время, А пока держит он путь в Яготин.

Над горизонтом все шире расползалась фиолетовая туча, а позади нее небо было уже исполосовано серыми прядями дождя. В лицо повеяло свежестью. Тарас оглянулся.

— Мы вовремя сбежали, — сказал он. — В Мосевке уже ливень.

Капнист озабоченно посмотрел вверх:

— Боюсь, что гроза нас все-таки догонит.

Яготинский парк тянулся на несколько миль вдоль огромного озера, и казалось, что между толстыми стволами деревьев светится не водная гладь, а бездонная небесная даль.

Остановившись у ворот, Капнист и Шевченко пошли прямой тенистой аллеей, напоминавшей зеленый туннель. Вот в далеком просвете мелькнул белый фасад дома. И Капнист, быть может желая нарушить какую-то слишком уж напряженную тишину, принялся рассказывать необычайную историю этого дворца.

Сначала этот дом возвели в Киеве, на Печерских горах, откуда открывался прекрасный вид на заднепровские дали. Поставил его дед княгини гетман Разумовский, екатерининский вельможа, а в прошлом простой казак с Черниговщины, из Козельца, Кирилло Розум. У него был хороший вкус, и дом получился на славу — просторный и красивый.

И как раз тогда на юг через Киев проходили войска, и киевский комендант сообщил, что он должен будет разместить солдат и в доме Разумовского. Кто-кто, а отставной фельдмаршал знал, сколько хлопот и убытков принесет этот постой. Для видимости хозяин дал согласие, а тем временем во владения Разумовского помчался гонец. К ночи оттуда прибыл длиннейший обоз — три тысячи подвод. За одну ночь дом разобрали, перевезли в Яготин и поставили на таком же, как и днепровский, живописном берегу небольшой речушки Супой.

— Все произошло как в сказке, — усмехнулся Капнист. — Махнул волшебник палочкой — дома не стало, махнул второй раз — дом в другом месте, за добрую сотню верст.

— Да, руки человеческие все могут, могут и так махнуть, — как бы в шутку произнес Тарас, — что от этих домов и вовсе следа не останется. Тоже как в сказке.

Капнист искоса взглянул на него и, хотя хорошо понял намек, все же ничего не сказал, лишь помрачнел и насупил свои черные косматые брови.

Какое-то время шли молча. Неожиданно из боковой аллеи показались две женщины — старая и молодая, очень похожие одна на другую и внешним видом и одеждой.

— Княгиня с дочерью Варварой, — сказал Капнист.

Княгиня сразу заметила их и подняла лорнет. А Варвара шла, о чем-то задумавшись, и, казалось, ничего кругом не замечала.

Тарас обратил внимание на тонкие черты ее продолговатого бледного лица, красивый выпуклый лоб, горделиво поставленную небольшую головку с тугим узлом сколотых на затылке кос.

Внезапно налетевший сильный ветер дерзко рванул подол ее легкого платья.

— Кажется, нас все же догнала гроза, — сказал Капнист. — Посмотрите на небо. А дамы небось вышли на прогулку и не замечают, какая коварная туча нависла над ними.

Ветер шевельнул кроны деревьев, и вот уже весь парк, словно не желая мириться с такой бесцеремонностью, сердито зашумел, заволновался.

Капнист быстро подошел к дамам и учтиво поклонился. Княгиня и Варвара узнали его.

— О, дорогие мои, скорее возвращайтесь домой, — обеспокоенно посоветовал Капнист. — Сейчас начнется дождь.

— А может быть, мы еще успеем немного пройтись, — начала было княгиня, потому что не привыкла сразу отступать от своих намерений. Но в ту же секунду о поникшие от жары листья, о нагретую солнцем землю звонко застучали редкие, но тяжелые капли.

Капнист бережно подхватил княгиню под руку. И в ту же минуту пепельно-лиловую тучу расколол надвое зигзаг ослепительной молнии и, словно сквозь эту расщелину, хлынули на землю густые потоки воды. Капнист и княгиня почти бегом бросились к дому, а княжна, не ускоряя шага, медленно двинулась следом за ними, по-прежнему погруженная в себя. И ни слепящие вспышки молний, ни страшные удары грома и неистовые струи ливня не могли вывести ее из этого состояния.

Тарас проводил Варвару участливым взглядом. А дождь лил все сильнее, и гром грохотал где-то совсем рядом с такой силой, что, казалось, слышен отчаянный треск расколотых им деревьев.

Исчезла и княжна. Тарас остался один среди незнакомого парка, и сразу стало грустно на сердце, как бывает, когда внезапно замечаешь, что о тебе забыли и ты, как это ни обидно, никому не нужен.

Тарас насквозь промок, но все же не ушел, а укрылся под развесистыми ветвями старого дуба и прислонился к грубой коре ствола.

А вверху гремело и грохотало, и парк негодовал и гневался, как море во время шторма, и потоки воды гулко шумели в листве, словно с неба сыпались не капли воды, а камни. Вот на аллею, извиваясь, вырвался водяной поток, помчался, забурлил, запенился. Тарас смотрел, как он ширился, неся на себе сорванные с деревьев листья и мелкие ветки. И перед глазами его внезапно возникло далекое детство, омытое теплыми летними ливнями, тяжкое, нищее, но, как всякое детство, все же драгоценное и памятное, со своими забавами и восторгами.

Какая это была непередаваемая радость — вместе с ровесниками носиться во время дождя по теплым мутным лужам и, вымокнув до нитки, весело пританцовывать на одной ноге, напевая:

Іди, іди, дощику,

Зварю тобі борщику

В бабиному горщику.

Забылись и княгиня с княжной, и дом, куда вел его Капнист. Тарас вышел из своего ненадежного убежища под дождь, под ливень и пошел прямо по взбаламученному потоку, подставляя себя под тугие косые струи, шлепал по лужам и по-ребячьи весело напевал:

— Іди, іди, дощику…

Но ливень унялся так же внезапно, как начался. Сквозь ярко-голубую прореху в туче проглянуло солнце и приветливо улыбнулось, словно услышало наивное обещание «борщику».

Навстречу Тарасу уже спешил Капнист. Он побаивался, что гость обидится за невнимание к нему, и мысленно подыскивал учтивейшие извинения. Но большие глаза Тараса светились радостью.

Капнист повеселел и, забыв о своем намерении извиниться, стал укорять Тараса за то, что тот понапрасну вымок, тогда как мог бы своевременно добежать до дома и спрятаться.

— Вижу, Тарас Григорьевич, что вы любите грозу, но она ведь уже кончилась и пора домой. Княжна не на шутку обеспокоена и, как всегда, во всем винит меня.

Однако Тарас слушал Капниста не очень внимательно и не спешил. Все сверкало вокруг такой несказанной красотой, словно покрытый пылью пейзаж старательно протерли влажной тряпкой. Будто бы пробудясь ото сна, парила земля и струила хмельной аромат, а среди прополосканной небесными потоками малахитовой листвы щебетало пернатое царство.

Тарас шел медленно, глубоко вдыхая освеженный дождем воздух, точно хотел вместе с послегрозовой влажностью вобрать в себя всю эту пышность природы. А Капнист, не понимая этого настроения, недовольно умолк.

Так без лишних разговоров, молча подошли они к белостенному флигелю с двумя колоннами, где поселились на лето Капнист с женой и где, по велению княгини, должен был жить Шевченко.

4

К вечернему чаю в княжеский дом Тарас не пошел. Переоделся в своей комнате и снова отправился в парк, в зеленую купель, что после грозы бушевала особенно свежо и ароматно.

И когда Капнист зашел за ним, потому что хотел все же сам представить гостя хозяевам, комната Тараса была пуста. Это его удивило, и он задумался. Очевидно, Тарас хотя и согласился приехать сюда, будучи увлечен рассказами о декабристах и опальном князе и желая выполнить заказ Тарновского, а все же чувствует себя здесь чужим и не спешит ближе познакомиться с хозяевами, пусть и гуманными людьми, но все же помещиками. Это улавливалось в его достаточно прозрачных намеках. Не исключено и другое: у него упрямый, независимый характер, и он не привык придерживаться светских условностей, а поступает, как ему хочется. И, к тому же, старается дать понять, что никому не собирается кланяться, ни от кого не желает зависеть.

Капнист знал, что можно пойти и разыскать Тараса или даже это кому-нибудь поручить, — не исчез же он из Яготина? Однако, подумав, решил этого не делать, чтобы с первого же дня не показаться слишком навязчивым. В конце концов, Шевченко взрослый человек, и нельзя не считаться с его настроениями и желаниями.

В малую гостиную, где все собрались перед чаем, Капнист вошел один и заметил, как в больших проницательных глазах Варвары промелькнуло разочарование, словно она чего-то нетерпеливо ждала и вот, оказывается, напрасно.

Этот взгляд Варвары не остался незамеченным и княгиней. Правда, княгиня сделала вид, будто очень занята своими разговорами и ее совершенно не волнует, что Капнист пришел один, а не со своим художником, о котором он уже успел им рассказать и которого ненароком встретили они в парке.

Лишь старый князь не стал скрывать своего неудовольствия и, склонив на грудь белую голову с высокими бледными залысинами, насупил седые брови.

Всю жизнь он старается хотя бы чем-нибудь облегчить судьбу простого люда. Когда-то помог выкупить из-крепостничества Михаила Щепкина, который теперь пленяет Россию своей, непревзойденной игрой; не раз обращался к государю и правительству с проектами разных реформ, которые улучшили бы жизнь крестьянина, за что и попал в немилость, поплатился служебной карьерой; к тому же он потерял родного брата, которого горячо любил и в светлую судьбу которого твердо верил, как и в судьбу всех декабристов — близких и дорогих ему людей. И тем не менее он все равно крепостник, царский вельможа, чуждый тем, о чьих интересах постоянно хлопочет. Но ничего изменить он не в состоянии и обречен оставаться таким, какой есть, потому что так сложились жизненные обстоятельства.

И, обращаясь к Капнисту, князь произнес:

— Алексей Васильевич, я прошу вас завтра познакомить меня с Шевченко.

Капнист поклонился и обещал сделать это.

Репнин неторопливо поднялся, выпрямился и пошел, но не к вечернему чаю, а в свой кабинет. Княгиня не удивилась, она знала давние причуды своего мужа, из-за которых, как она считала, он и пострадал.

А Тарас тем временем сидел над озером, у потрескивающего костра.

Старик рыбак помешивал уху в небольшом закопченном котелке на треноге и осипшим голосом жаловался, что жить бедняку с каждым днем становится все тяжелее.

— Ге, до чего ж только оно дойдет? — Длинная деревянная ложка дрожала в его руке. — Если ты старик, так хоть живой в землю ложись. Пока молод да здоров, ты и нужен панам, а как, соки из тебя высосут, так хоть под забором пропадай. Люди хуже для них, чем собаки.

— Так у вас же паны хорошие, — не без иронии вставил Тарас.

— Ге, хлопче, — старик вперил в Тараса вопросительно прищуренный взгляд подслеповатых глаз. — Разве паны бывают хорошие? Разве не у нашего князя я лучшим кучером был? А теперь вот видишь… — Старик протянул к Тарасу длинные высохшие руки. Скрюченные пальцы болезненно подергивались. — Вот теперь и живи как хочешь. Дохни с голоду.

Тарас молча слушал старика и думал о своих родных братьях и сестрах, которые и до сих пор крепостные и ждут не дождутся его в неволе, как когда-то ждали-высматривали своих братьев-запорожцев невольники в турецком полоне.

Завтра же нужно условиться насчет работы и сразу же ехать в Кирилловку.

Но утром пришел Капнист и передал Тарасу княжескую просьбу. Заметив, как тот помрачнел, Капнист укоризненно добавил:

— Тарас Григорьевич, поверьте мне — хозяевам может показаться, что вы обиделись на них.

— Я обижен на всех, кто будто бы желает добра своим слепым братьям-хлебопашцам, а на самом же деле живет их кровавым потом.

Капнист изумленно шевельнул своими мохнатыми черными бровями — такого он от гостя не ожидал, да и, в конце концов, вообще отказывался его понимать. Сам согласился ехать сюда, расспрашивал, интересовался, а теперь высказывает вот такие оскорбительные обвинения. Если бы не князь, он, Капнист, ни за что не стал бы унижаться, а молча повернулся б и ушел.

— Того, о чем вы говорите, нам сейчас не изменить, — после небольшой паузы проговорил Капнист. — Но князь не совсем здоров. Хочет вас видеть. И не следовало бы отказом усугублять его недуг.

Тарас смягчился и обещал сегодня же проведать князя.

Кабинет Николая Григорьевича был просторен и похож на музейную комнату: все стены увешаны картинами, между окнами — мраморные бюсты, на уставленных книгами застекленных шкафах — всевозможные статуэтки, памятные подарки.

Князь в синем с белыми вензелями домашнем халате сидел за широким письменным столом в высоком вольтеровском кресле. На стук он повернул седую голову. Его усы и бакенбарды были тоже прихвачены сединой. Гладко выбритый подбородок резко выдавался вперед.

В душе старик обрадовался приходу Шевченко, но их беседе явно недоставало непринужденности. Может быть, потому, что поэт был намного моложе, и, наверно, еще из-за того, что за долгие годы сановной жизни и казенной службы у князя непроизвольно выработалась привычка с людьми малознакомыми разговаривать скупо и сдержанно.

Князь понимал, что с Шевченко следовало бы держаться несколько, иначе, но никак не мог найти верный тон и от этого ощущал досадную неловкость.

А у Тараса все еще стоял перед глазами старый рыбак, его высохшие дрожащие руки. И все же беседовать с Репниным было интересно: чувствовался недюжинный ум этого уже вконец потрепанного жизнью человека, его исключительная осведомленность по поводу важнейших событий, имевших место в Российской империи и за границей. Репнин помимо своей воли поражал Тараса прекрасной памятью — так точно называл он разные имена, даты, малоизвестные подробности. Потом, вероятно, сочтя, что утомил гостя, князь велел позвать Варвару.

— С ней, надеюсь, вам интересней будет беседовать, — сдержанно проговорил он.

Когда Варвара вошла, он сухо представил ей Шевченко как столичного художника и попросил дочь показать гостю картины.

— После Эрмитажа вас, безусловно, трудно удивить, — заметил князь. — И все же любителю живописи не помешает познакомиться и с нашей коллекцией.

Тарас промолвил обычное свое «спасибо» и попросил разрешения начать осмотр с княжеского портрета, с которого ему предстояло сделать копии. Ведь именно этот портрет и привел его в Яготин.

Князь, не поворачивая головы, окинул Тараса внимательным взглядом, и голос его неожиданно стал мягче.

— Тарас Григорьевич, — негромко сказал он, — вы только, пожалуйста, без церемоний. Заходите ко мне, когда вам заблагорассудится, безо всяких там приглашений. Как свой человек. — И на его поблекшем лице появилось нечто похожее на улыбку; которая удивила даже Варвару.

Княжна, невысокая, стройная, похожая на девочку, водила Тараса из комнаты в комнату, по гостиным и залам, показывая собранные там картины. Их оказалось немало — особенно голландских мастеров, Рембрандта, которым восхищался и Шевченко, — так что, пожалуй, князь был прав: даже после Эрмитажа здесь было что посмотреть.

Разговаривая, Варвара как-то мгновенно вспыхивала, увлекалась и, казалось, совершенно забывала, что перед ней почти чужой человек, с которым она только что познакомилась и разговаривает, собственно, впервые.

И Тарасу чем дальше, тем больше нравилась эта пылкая порывистая речь, эти энергичные жесты, а особенно какие-то на редкость выразительные, прозрачно печальные глаза. Откровенно говоря, он не ожидал встретить здесь такую девушку — глубоко сведущую, решительную в высказываниях, с хорошим вкусом и, как он это сразу понял, удивительно чутким сердцем.

Так вот вы какая, княжна Варвара Репнина!

Переходили от картины к картине. Тарас внимательно вслушивался в звонкую девичью речь, и ему начинало казаться, будто это снова повторяется незабываемый случай из его детства.

Когда-то тринадцатилетним оборвышем пас он ягнят. Сидел, пригретый ласковым летним солнышком, в бурьяне, за селом, да ненароком и задремал. Приснилось ему что-то невыразимо радостное, и небо уже не такое, как всегда, а лучезарно сверкающее, и село изменилось, похорошело, и даже ягнята резвятся весело, как никогда. Проснулся — а ничего этого нет. Над головою знойное солнце и небо словно почернело, ягнята жмутся друг к другу, понурые, испуганные.

И тогда он горько заплакал.

Услышала этот его плач девушка, что неподалеку выбирала посконь, подошла к нему, вытерла слезы, поцеловала нежно-нежно. И будто, снова засияло солнце и все вокруг повеселело.

Вот так и сейчас. Тоскливо, безрадостно было на душе, но появилась княжна, такая приветливая, и как будто бы тоже осушила безутешные слезы — и стало легче.

Когда переходили из малой гостиной в зал, в коридоре оказалась княгиня. Хотя старуха жаловалась на плохое зрение и всегда носила с собой лорнет, она все же успела заметить чрезмерную взволнованность Варвары, и что-то кольнуло материнское сердце. Княгиня остановилась, проводила обеспокоенным взглядом дочь и Шевченко, и вдруг — с чего бы это! — вспомнился ей Лев Баратынский. Адъютант ее мужа, в которого была влюблена Варвара. Расстроить нежелательный брак дочери с ним стоило немалых усилий.

Княжеский дом Тарас покинул поздно и снова отправился в парк, где уже рассыпались трелями соловьи. Проходя мимо притихшего дуба, укрывшего его во время грозы, Тарас поздоровался, словно с давним знакомым: «Добрый вечер, славный дуб!» — и пошел дальше к озеру, к шалашу старого рыбака. Сидел около угасающего костра, длинным прутом ворошил тлеющие угли и, слушая бесконечные рассказы старика, мысленно возвращался в гулкие залы дворца, где светили ему, как два волшебных светильника, огромные печальные глаза княжны.

Уже за полночь, когда возвращался Тарас во флигель, еще издали заметил, что одно окно княжеского дома тускло поблескивает в темноте, будто бы бликом от полной луны.

Теперь он знал расположение комнат в этом доме и, внимательней присмотревшись, убедился, что светится оконце именно в комнате княжны. Значит, она тоже не спит, не может заснуть. Читает или мечтает?..

А княжна молилась, горячо и страстно. Молилась за него, Тараса.

5

Кто-кто, а княжна хорошо знала свою строптивую мать, которая во все вмешивалась, которой все подчинялись, не смея перечить. Особенно остро почувствовала она крутой характер матери в те незабываемые восемнадцать лет, когда впервые полюбила и вынуждена была поступиться своим избранником, потому что так захотелось княгине.

С той поры и научилась угадывать самые странные помыслы ее; ни слова ее, ни деяния никогда не были для княжны неожиданными.

Но на этот раз даже Варвара не догадалась о подлинной причине их внезапного отъезда в гости к Лизогубам в далекий Седнев возле Чернигова. И предположить не могла, что это каким-то образом уже связано с Шевченко.

Княгиня уверяла: дескать, давно обещала Лизогубам проведать их, однако всякий раз возникает какая-либо непредвиденная помеха — то нездоровье, то бездорожье, то нежданные гости, то разные неотложные семейные хлопоты, от которых, пожалуй, вовеки и не избавиться. А сейчас будто бы все улеглось, да и дни стоят теплые, солнечные, так когда же и съездить, если не сейчас.

Даже старого князя Варвара Алексеевна уговорила отправиться с ними в дорогу, чтобы и развеяться немного, и косточки поразмять.

Взяли и весьма охочих до всяких путешествий малышей — Варет и Базиля, детей молодого князя Василия.

Сборы были, если принять во внимание привычки княгини, подозрительно недолгими, и невольно создавалось впечатление, будто старуха куда-то спешила или побаивалась, что кто-либо может передумать. После обеда, как только немного спала июньская жара, большая карета, запряженная сытыми репнинскими вороными, покачиваясь, выплыла на ухабистую дорогу и покатила вдоль длинной плотины над озером, мимо водяных мельниц с гнездами аистов на островерхих стрехах и песчаного холма с березовой рощей — в бескрайнюю степь. Дорога шла то по полям, то в пологие балки и крутые овраги, через леса и села с яростным собачьим лаем и утонувшими в зеленых садах белыми мазанками.

Лизогубы встретили Репниных так тепло и радушно, будто со дня на день только и готовились к их приезду. Хозяин, Андрей Иванович, полный, со свежевыбритым добродушным лицом, по давнему обычаю, трижды крест-накрест поцеловался с князем.

А маленькая дочка Лизогубов Лизонька подпрыгивала от радости, как шаловливая козочка. Она очень любила, когда неожиданно появлялись гости, потому что их можно было без конца о чем-нибудь расспрашивать, и они не только не прогоняли тебя, а еще и дружески улыбались, даже защищали, когда папа или мама прикрикивали, не морочь, мол, людям голову.

Лизонька сразу же крепко ухватилась пухлыми ручками за Варварину руку и, доверчиво прильнув к ней, похвасталась, что папа ей недавно купил очень красивый альбом и настоящие краски и она уже нарисовала крепость, которая стоит в конце их парка.

— А мне дядя Тарас нарисовал лошадок, — сказал Базиль. — Красную и зеленую.

А Варет тут же сообщила, что дядя Тарас — настоящий художник и живет во флигеле, рядом с ними.

— Он ходит в парк рисовать. Там только я могу его разыскать. Мы ведь уговорились, — доверчиво призналась девочка, — только крикну: «Ку-ку!» — он отзывается. Вот я сразу его и нахожу. Он называет меня «моя кукушечка». Он такой хороший, такой добрый!

Княжна от этих слов радостно встрепенулась, с благодарностью улыбнулась малышке, а княгиня сразу же помрачнела, но, вовремя опомнившись, снова приветливо и непринужденно продолжала разговор с хозяевами.

Потом князь и княгиня отправились в отведенные им комнаты, чтобы немного отдохнуть с дороги (покачивание кареты все же утомило старика), а Варвара с малышами пошла в парк, раскинувшийся на высоком берегу медленной и прозрачной Сновы.

Лизонька повела гостей круто извивавшейся тропинкой к воде, и Варет снова вспомнила о дяде Тарасе, который бегает умываться к самому озеру. И Базиль опять, словно ему кто-то не верил, повторил, что дядя Тарас нарисовал ему лошадок.

Варвара не останавливала детского щебетания — ей было приятно слушать о человеке, который ей нравился совсем не меньше, чем малышам.

А поздно вечером, когда Варвара наконец осталась одна, она настежь распахнула окно и долго стояла возле него, бездумно вглядываясь в синие сумерки. Над парком полыхала уже холодным огнем полная луна. В ее фосфорическом призрачном свете четко вырисовывались острые зубцы высокой полуразрушенной крепости. Чем-то таинственным, средневековым веяло от этих старинных башен, зловещих щелей бойниц и потрескавшихся стен, от глубоких причудливых теней.

А вокруг крепости едва заметно покачивались черные папахи косматых деревьев, словно прятались под ними головы каких-то печальных великанов, которые безутешно горевали, видя эти руины и не зная, как им помочь.

И одни только соловьи нарушали завороженную тишину, вдохновенно напоминая людям о жизни и любви.

Одуряющие запахи луговых цветов и леса, липы и вишневой коры густыми волнами плыли в комнату, затуманивая девичью душу.

Прижавшись горячим лбом к прохладному косяку окна, княжна не могла думать ни о чем и ни о ком, кроме Шевченко. Это ее очень удивляли, и она не могла понять самое себя.

— Боже, да что ж это такое? — встревоженно шептала она.

А перед глазами вставало потешное озабоченное Лизонькино личико, и звенел в ушах наивный голосок Варет: «Он такой хороший и добрый!»

В Седневе оказалось немало занятного. Говорили, что это село древнее самого Чернигова. Вокруг — старинные валы, следы городища, а название будто бы возникло во времена татарского нашествия, когда жители села героически защищались, долго сидели в осаде, так и не сдавшись врагу. Оттого их, мол, и прозвали «седнями».

Об этом на следующий день за утренним чаем интересно рассказывал хозяин. Андрей Иванович увлекался историей и этнографией, любил филологию и литературу, азартно докапывался до происхождения разных названий — сел и рек, урочищ и курганов.

— Не земля, а живая летопись, — оживленно говорил Лизогуб. — Надо только ее раскрыть да прочесть внимательно и пересказать людям.

И тут по каким-то своим внутренним ассоциациям хозяин вдруг заговорил о Шевченко. Вышло просто удивительно.

— Тарас Григорьевич, — сказал Лизогуб, — тоже заинтересовался историей нашего Седнева и его живописными окрестностями. Обещал в скором времени приехать. — И Андрей Иванович показал письмо от Тараса. — Вот почитайте!

Варвара невольно протянула руку, взяла небольшой, размашисто написанный листок, не замечая, как дрожат ее длинные тонкие пальцы.

Зато княгиня замечала и видела все. Она уже убедилась: понапрасну затеяла эту поездку в гости — все равно Шевченко не оставлял ее Варвару и словно и сейчас находился рядом. Не удалось ей отдалить от него свою дочь.

6

После отъезда хозяев и Варвары с малышами князя Василия в яготинском имении стало пустынно и грустно. А вокруг бушевало лето, и земля утопала в такой удивительной красоте, что сердце пронизывало острое желание уехать, умчаться по одной из дорог в манящие дальние странствия.

Сразу браться за выполнение полученных заказов Тарас раздумал. Сидеть в уютной мастерской над какой-то там копией можно и осенью, в ненастье, в бездорожье, когда пойдут бесконечные унылые дожди. А сейчас не время засиживаться на месте. Сейчас нужно ходить, ездить, торопиться побольше увидеть, побольше собрать и накопить впечатлений. Ведь душа рвется вдаль, а в голове роится столько неотложных замыслов! И так много мест, где нужно побывать за этот слишком уж краткий приезд.

Еще в Петербурге, в академии, возникло у него пылкое желание, как он сам выразился, «рисовать нашу родную Украину». Это намерение с каждым днем захватывало его больше и больше, вызревало, укреплялось, все сильнее и требовательнее напоминало о себе, и Тарас часто заводил разговоры об этом с друзьями, знакомыми, допытывался, выспрашивал их мнения, искал совета и материальной поддержки.

Работу он назовет «Живописная Украина», а состоять она будет из трех серий — природа, быт и история Украины. Надеялся, что эти рисунки станут хорошей основой для его экзаменационной программы. Даже мечтал о золотой медали, которая дала бы возможность на казенный кошт съездить в Италию, а для художника такая поездка весьма важна.

Итак, исколесить всю Украину вдоль и поперек, чтобы все познать, все увидеть собственными глазами; говорил: «Для выполнения задуманного сюжета нужны живые, а не представленные себе типы».

Взвесив и рассчитав свои возможности, решил Тарас сначала ненадолго заехать в Кирилловку. Как-никак, а вот уже-четырнадцать лет не виделся с родными. Еще с той памятной дождливой осени 1829 года, когда вместе с панским обозом ненавистного Энгельгардта отправился сначала в Киев, а оттуда в Вильно и Петербург казачком, слугой, битым и беззащитным.

А уже из Кирилловки можно отправиться по гайдамацким местам, хорошо известным еще с детства по незабываемым рассказам деда Ивана, а дальше — на Сечь, на прославленную Хортицу, куда особенно тянуло и где непременно надо побывать.

Лето постранствует, а к осени вернется в Яготин — на месяц или на два. Работы здесь набралось немало: кроме копий с княжеского портрета для Тарновского и Капниста, о чем-шла речь сперва, заказали еще целую галерею семейных портретов с натуры, кстати, Варвару и сам он собирался написать, чтобы, как он пошутил, «увековечить святой образ княжны».

Кроме того, нужно еще и выполнить сложные фрески во флигеле. Такого рода живопись была ему знакома еще ео времени работы у мастера Ширяева по росписи Мариинского театра в Петербурге.

Капнист и князь Василий уговаривали Шевченко повременить с поездкой, потому что сомневались, удастся ли ему потом найти время, чтобы вернуться в Яготин. Но Тарас твердо пообещал приехать и не когда-нибудь, а этой же осенью.

— Я не принадлежу к числу тех волевых людей, — улыбнулся Шевченко, укладывая в саквояж свои художнические пожитки, — которые имеют силу воли брать свое слово назад.

— А все же, Тарас Григорьевич, лучше бы не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, — не отступал Капнист.

— Вот-вот, я тоже такого мнения, — шутя согласился Тарас. — И если что-то засело в моей голове, так хоть рожай, а подай. Такое вот сходство с моими упрямыми земляками.

Да разве в жизни часто получается так, как задумано! Казалось бы, все взвешено и предусмотрено, и вдруг бог знает откуда выныривает что-то непредвиденное и все переиначивает на свой лад. Так случилось и на этот раз.

В последнюю минуту пришло письмо из Кирилловки. Младший брат Осип писал, что в середине сентября у них намечаются крестины и Тарас, пусть там хоть земля горит, к этому времени должен приехать. Кумом будет.

Шевченко задумался. Отправиться в Кирилловку сейчас, а потом еще и в сентябре — слишком много будет потрачено времени, а сидеть в селе до осени — тоже не годится.

Подумал-подумал, да и решил: сначала поедет он по Украине, побывает в Сечи, а уже оттуда, как раз на сентябрь, завернет в Кирилловку. Погостит, повидается с родней, выполнит ее просьбы, а потом, к началу холодов, прибудет в Яготин, где в Глафириной мастерской и дорожные свои зарисовки приведет в порядок, и поработает, чтобы свои дела немного поправить. Потом-то ведь снова надо в Петербург ехать — заканчивать академию, напряженно трудиться над экзаменационной программой, чтобы не подвести своего любимого учителя Карла Брюллова.

Так в дорогу, далекую и желанную! Дорога эта поведет его по местам казачьей славы, которая особенно волнует и его, потому что в ней видит он прежде всего неизбывную любовь к родной земле и непобедимый свободолюбивый дух. Побывает он среди простых людей, трудолюбивых, добрых душой и щедрых сердцем, среди тех, кто гибнет в крепостной неволе, о которых он постоянно думает, для которых живет.

Ехать с Шевченко собрался и, крепостной Трофим — ему Репнины сразу же велели заботиться о молодом и непрактичном госте, который и поесть вовремя забывал, и к одежде относился крайне небрежно. Мешковатый и молчаливый Трофим, услышав о таком путешествии, мгновенно оживился и, не скрывая радости своей, сказал, что с Тарасом Григорьевичем готов ехать хоть на край света.

Хорошо, что Глафира гостила в это время в Полтаве, у теток, а то очень была бы огорчена: она мечтала стать художницей и на помощь Шевченко возлагала большие надежды.

На крыльцо выпорхнула молоденькая гувернантка Рекордон с книжкой и зонтиком в руке — словно торопилась куда-то на прогулку. Она тоже жила во флигеле и, заметив, что Тарас собирается в дорогу, пожелала ему счастливого пути.

Тарас ответил своим обычным «спасибо».

На это гувернантка игриво улыбнулась, состроила милую гримаску и, демонстрируя свое знание украинского языка, прочитала две строки стихотворения:

Катерино, серце моє,

Лишенько з тобою.

— Спасибо, — снова повторил Тарас.

Когда прощался с Фишером, доктор грустно вздохнул:

— Как я вам завидую, друг мой! Когда-то в молодые годы и я любил бродить по свету. Даже и в Египте побывал. Мог бы немало занятного рассказать вам о чудаках-фараонах.

Тарас пошутил, что он обязательно вернется сюда, только ради того, чтобы послушать любопытные истории.

— Хотя фараоны везде одинаковые, — добавил он не без сарказма, — и в Египте, и в России.

Тепло распрощавшись со всеми, Тарас уехал.

Бричка громко прогрохотала высокими колесами по небольшому деревянному мосту через густо заросший кувшинками и осокой Супой, словно скороговоркой вымолвила последние слова прощания, и уже далеко позади осталась лазоревая гладь озера.

И аисты грустно проклекотали на верхушке водяной мельницы, словно тоже прощались и просили не забывать и о них.

Ухабистая дорога между вековыми тенистыми ивами шла до самой Березани.

«Придется и к Лукашевичу как-нибудь заглянуть, — подумал Тарас. — Может быть, на обратном пути. Обещал же ему в Мосевке на балу побывать в Березани».

А пока путь-дорога — через зеленое местечко Барышовку, через Бровары — на Киев.

Из Киева можно будет проехать к Межигорскому Спасу — бывшему войсковому монастырю Сечи Запорожской. А уже оттуда — по Днепру-Славутичу, слушая музыку его седых волн, — к древнему Переяславу, к Богданову Чигирину, Черкассам. А там уж и к самим порогам, к острову Хортице, где каждый камень, каждый курган в степи широкой может рассказать много такого, чего ни в какой книге не вычитаешь, ни в какой легенде пли сказке не услышишь.

Возле левобережной Слободки, что тонула в садах и ивах, Тарас на пароме переправился через Днепр — широченный он здесь и живописный, прямо как у Гоголя, чьими произведениями был давно зачарован Тарас.

Еще издалека любовался он пышным созвездием лаврских куполов, изящной колокольней, которая неугасимой свечою сверкающего золотом купола величественно стояла в небесной голубизне.

На Подоле, тесном и шумном, Тарас разыскал вновь открытую частным образом библиотеку, чтобы взять кое-что из книг и желая удостовериться в том, что слышал, — будто бы здесь выдают читателям его «Кобзаря» и «Гайдамаков».

Худощавый старик хозяин со свисающими пышными усами, в очках, чудом державшихся на кончике острого носа, очень обрадовался поэту.

— Не часто меня навещают авторы, — сказал он, — да еще украинские.

— Книга для меня как хлеб насущный, — улыбнулся Тарас. — Несколько недель дороги без чтения покажутся вечностью.

Хозяин суетился, беспрестанно снимал очки в тонкой металлической оправе, дышал на стекла и так старательно их протирал, будто они мешали как следует разглядеть автора «Кобзаря», которого он и не мечтал увидеть у себя. Вдруг он спохватился, разыскал немецкую газету, полученную из Лейпцига, где была напечатана рецензия на «Гайдамаков», а потом оглянулся и прошептал:

— Другие книги люди так не берут, как ваши. А вот совсем недавно заходил какой-то франтоватый господинчик и велел простолюдинам «Гайдамаков» не давать. Сказал: на Херсонщине крестьянские бунты, солдат пришлось посылать, а вы подсовываете людям такие сочинения, где крепостные панов режут.

Тарас ответил ему намеренно громко:

— Ничего, отец, когда-нибудь гайдамаки и до таких господинчиков доберутся!

Межигорья достиг он к вечеру.

Бродил извилистыми тропинками, раздольным лугом, слушал таинственный плеск ручья, пил студеную воду из криницы.

Словно призраки, то тут, то там возникали черные фигуры монахов. Они навеяли воспоминание о Палии, славном фастовском полковнике, который громил шведов под Полтавой, а потом доживал свой век здесь, в Межигорье, монахом. Быть может, когда-нибудь он напишет и об этом бесстрашном человеке, в чьей трагической судьбе так много от судеб всего казачества.

Палий был родом из Борзны, земляк Виктора Забилы, с которым встречался Тарас в Мосевке, слушал его задушевные рассказы, чудесные песни.

На берегу у раскидистого дуба увидел Тарас группу людей, сидевших у костра и ждавших плота, который должен был плыть вниз по Днепру. Тарас остановился рядом с ними, чтобы послушать разные житейские истории.

Больше всего судачили здесь о войне: царские войска пошли куда-то на далекие Балканы, бить басурмана-турка.

— Надо же освободить братьев-славян от нехристей, — говорил босой и в лохмотьях странник-богомол.

— Пусть бы царь сначала своих людей освободил… крепостных. А о чужих и потом подумать можно, — хмуро возразил темнолицый, стриженный «под горшок» мужик, вороша уголья суковатой палкой.

Вспоминали и о казацких временах, о Палии и о том, как ныне гибнут здесь, в монастыре, молоденькие девушки, обесчещенные панычами.

— Господи, — произнесла, воздевая глаза к небу и крестясь, бледная женщина в старом платке, — когда же ты услышишь наши молитвы?

Рассвет застал Тараса уже на плоту, что, мягко похлюпывая, медленно плыл вниз по Днепру — мимо Межигорского урочища, мимо древнего, с высокой церковью на холме Вышгорода. На плоту догорал костер. Литовцы, белорусы, оцепеневшие от холода, никак не могли согреться и молчали, словно и вовсе не умели говорить.

Слабый отблеск костра освещал их жалкие лохмотья, исстрадавшиеся лица и руки, большие и жилистые, до крови растрескавшиеся от ветра и воды.

На золоченом кресте, венчавшем церковный купол, блеснул первый солнечный луч, и заурядная сельская церквушка среди высоких тополей, на которых тоже нежно заиграли розовые лучи, сразу стала сказочно грациозной.

Зашевелились, уходя из низины куда-то вдаль и тая на ходу, предрассветные туманы. И все отчетливее проступали из мглы холмистые берега и величаво проплывали мимо, словно неповторимые полотна нескончаемой картинной галереи.

Вот когда надо начать «Живописную Украину»! Когда же еще, право, так прекрасна родная земля, как не сейчас, в разгар лета, как не здесь, над прославленным Днепром-Белогрудом!

Тарас достал бумагу, карандаши и принялся за работу.

7

День за днем Тарас в дороге.

Трофим в первый день спросил: «Где переночуем?», а когда Тарас беззаботно ответил: «В зеленой дубраве, голубчик», — тот больше не спрашивал ни о ночлеге, ни об отдыхе, ни об обеде.

Тарас засмеялся:

— Что, не похож я на пана?

— Ни с боку, ни с переду, — тоже шутя ответил Трофим. И, помолчав, добавил: — Вы, пожалуй, такой же пан, как я ваш лакей: я еще и ботинки не успел почистить, а вы уже и оделись.

Где остановились, там и остановились, чем перекусили, тем и сыты, где бы ни заночевали, все хорошо. Дорога и снова дорога, и нет ей конца и края. По обе стороны бескрайняя равнина, на ней и рожь, и пшеница, а время от времени — высокие курганы, и чем ближе к Переяславу, тем чаще они, а у самого города и вала-то городского за курганами не видно.

Тарас достал из кармана сложенную вдвое тетрадь, раскрыл ее и записывал:

«Не пройдете и версты полем, чтоб не увидеть его украшения — высокого кургана или даже десятка курганов. Моя прекрасная вольнолюбивая Украина начиняла своими и вражескими трупами неисчислимые огромные курганы. Недаром так грустны и печальны песни наши. Их сложила воля, а пела тяжкая одинокая неволя».

Это ведь именно здесь жил мудрый Сковорода!

«Становлюсь похожим на странствующего нашего философа Сковороду. Тот обошел всю Украину с неразлучными своими приятелями — флейтой и собакой, а я — с карандашом и красками».

Трофим знай покуривал трубку и не давал воли своему кнуту. Едут, едут, а Тарас Григорьевич, когда ему вздумается, соскочит с брички и версту-другую пешком пройдет. Потом где-нибудь остановится, выберет место и давай рисовать. Трофим, попыхивая дымком, терпеливо ждет. А Тарас рисует, и то вполголоса напевает, то вдруг помрачнеет и гневно блеснет потемневшими глазами.

Потом снова монотонно заскрипят колеса, и слепни устремятся вслед за лошадьми.

Но как бы то ни было, а до Чигирина добрались. А здесь стал Тарас совсем хмурый и молчаливый. Не мог поверить, что это тот же Чигирин, куда к Богдану Хмельницкому мчались послы со всей Европы.

На высокой Богдановой горе, где чернели руины давней гетманской резиденции, сел Тарас на ноздреватый камень и сделал зарисовку. Потом спустился вниз, где среди тяжелых глыб журчал и серебрился родник.

Молодая чернобровая женщина в полотняной вышитой сорочке брала воду, и Тарас попросил напиться. Разговорились. Оказывается, во времена вражеских осад весь город пил воду из этого родника. А в этом году лето засушливое, и люди снова приходят сюда.

Рассказывая, женщина приветливо улыбнулась и почему-то напомнила Тарасу его сестер Ярину и Катерину.

После обеда двинулись в село Субботово.

За городом, у крутого оврага, ненадолго остановились. Тарас долго смотрел назад — на темные домишки местечка, на белые мазанки, на раздольную малахитовую долину, что пролегала до самой днепровской поймы, и, пока лошади щипали траву, нарисовал этот неповторимый пейзаж.

В Субботове, большом, разбросанном по балкам селе, нарисовал Богданову церковь, которая, откуда ни глянь, упиралась острым крестом в самое небо — на такой высокой горе она стояла.

За селом маячил ветряк с застывшими от безветрия крыльями. Едва заметил его Тарас, как сразу же встал перед ним незабываемый Штернберг, его картина «Ветряк в степи». «Где ты сейчас, мой славный Вильо?» — вздохнул Тарас.

Трофим остановился возле седобородого старика, прилаживавшего дверь к своей хате, чтобы узнать дорогу, да и просто поговорить, в тени передохнуть от жары.

— Ну и дороги у вас — то с горы, то в гору. Одни овраги.

— А знаете почему? — живо отозвался старик.

— Известное дело — от воды.

— Ой, нет, от крови! — убежденно воскликнул старик. — Тут столько крови текло!

Ручьями и реками! Вот и овраги.

Трофим не стал возражать.

— Да, да! От крови, — повторил старик. — И в Субботове видели большой камень на площади? Красный такой. Это тоже от крови. На нем казаки изменникам головы рубили. А в Мотронинском монастыре гайдамаки ножи святили, когда панов резать шли. О, великие сечи здесь были!

— Да видно же, — согласился Трофим. — Везде курганы да курганы.

— Во-во! Вся земля здесь костями утыкана да начинена. У нас в селе и погреб не выроешь. Где ни копнешь — кости. Уже никто и не роет — бабы говорят, такого погреба лучше не надо, страсть одна. Великие, великие сечи здесь были! А будут, поди, и того страшнее.

Тарас записал:

«Каждое село, каждый шаг земли знамениты на Украине, особенно на правом берегу Днепра. В чем другом, а в этом мои покойные земляки ничуть не уступили любой европейской нации, а в 1768 году Варфоломеевскую ночь и даже первую французскую революцию Перещеголяли. Единственно, в чем они отличались от европейцев, — у них все эти кровавые трагедии были делом всей нации к никогда не разыгрывались по воле одного какого-нибудь пройдохи… что допускали нередко у себя западные либералы».

Верит Тарас: когда-нибудь записи эти понадобятся — каждое рожденное живым впечатлением слово, каждая занесенная на бумагу неожиданная мысль.

И снова катится, поскрипывая, выстланная сеном бричка, попыхивает люлькою Трофим, а Тарас, пристроив на колене тетрадь, что-то пишет и пишет.

Чем дальше на юг, тем жарче солнце, тем настырнее лезет в лицо и скрипит на зубах пыль. Горячие ветры взвихривают ее в высокие столбы и неистово гонят по степи, и кажется, будто бы мчатся по дорогам, ведущим к далекому небосклону, какие-то волшебные фаэтоны.

Поникли, пожухли от зноя посевы, поблекла на деревьях иссохшая листва.

Хозяин, у которого остановились на ночлег, тревожно щурит глубоко запавшие глаза:

— Ох, что ж это будет? Такая засуха. Прошлый год и уродило, а без голода не обошлось. А нынче и не уродит совсем.

— Разве в прошлом году здесь был голод?

— У нас, на Днепре, еще было терпимо. А в других местах что-то страшное творилось. Ни одной соломенной крыши не осталось — все скотине скормили. А макуху, высевки, полову люди поели. Кору с деревьев всю содрали. На что уж верба горька, а все равно. Что этот голод с человеком только не делает! А детки опухшие ползали, словно щенята, под плетнями, просили: «Хле-еба, хле-еба!»

— А куда же это хлеб девался, если, говорите, уродило?

— Все забрали. Под метелку. Выгоднее, дескать, продать зерно за границу, чем своим холопам отдать. Пускай себе дохнут. Так щедро воздала земля людям за их кровавый труд, а им и не досталось.

Как-то пополудни заехали в село Каменка Лоцманская. Сразу бросились в глаза большие белые хаты, пышные фруктовые сады, везде чисто, опрятно, и плетни как плетни, и ворота как ворота. Не село, а сказка.

На выгоне мужики сидят, курят, степенно беседуют.

— Что за диво? — спросил Трофим, обращаясь к старику в широкополой соломенной шляпе и в глаженой полотняной одежде. — Праздник сегодня какой или что?

— Да нет, — прошамкал старик не без гордости (вероятно, не раз приходилось ему беседовать с приезжими). — Это же вольное село. — И не спеша рассказал, что лоцманы из Каменки когда-то услужили царице Екатерине. Они переправляли через порога царские галеры, а царица сидела на высокой скале, словно на тропе, и восхищалась их сноровкой и отвагой, А потом дала за это селу вольную. Вот и не похоже это село на другие — будто и воздух здесь свежей, и земля плодовитей, и люди похожи на людей.

Вот что значит воля!

«Такими и запорожцы когда-то были, — подумалось Тарасу. — Вольные, а потому и на людей похожие. И душой и телом. И какая бы славная жизнь на земле настала, если бы не рабство!»

Остановились у старого рыбака, и он угостил их рыбой. Трофим после трапезы помолился богу и улегся около печки на земляном полу, подстелив свой грубый суконный армяк.

А Тарас предпочел отдохнуть на свежем воздухе и устроился во дворе, на душистом сене. Как будто бы крепко заснул, утомленный дорогой, а ночью все же проснулся от какого-то странного шума. Не гроза ли долгожданная?

Поднялся, пошел по тропинке, которая повела его с холма на холм, а шум все не приближался и не удалялся, только стал похожим на гул. А когда поднялся Тарас на крутой берег, гул этот сразу превратился в какое-то размеренно-грозное клокотанье. Это бесновались пороги.

Тарас замер. Белые брызги днепровских вод долетали даже до него, окропляя загорелое лицо и смешиваясь со слезами восторга, которые катились из глаз.

Вот уж и начало светать, а он все стоял и стоял. И солнце, красное-красное (вероятно, на ветер), вынырнуло из бурлящих, вспененных вод, а он все не мог высвободиться из хаоса мыслей, неожиданно нахлынувших на него, не мог успокоить чувств, которые словно выплескивались из глубоких глубин беспокойного сердца.

На острове Хортица, высоком, каменистом, будто древние руины какой-то огромной крепости, Тараса все-таки застигла гроза, и он укрылся под старым дубом с узловатыми ветвями и черными дуплами в стволе..

Перед этим дубом едва не снял картуз, такой он был величавый, осанистый, могучий. Поздоровался, как с живым:

— Добрый день, зеленый дуб! Шуми еще долго-долго своими ветвями!

И ливень, и развесистый дуб напомнили Тарасу другой ливень и другой дуб — в Яготине. Напомнили чарующую встречу в парке с княжной Варварой, и Тарас подумал, что хорошо бы написать ей письмо, но ведь ни в каком письме не передать, не рассказать всего того, что повидал, передумал и пережил. Да, лучше обо всем рассказать по возвращении в Яготин.

А еще вспомнилось, как в уснувшем княжеском доме светилось одно-единственное оконце — Варварино. Может быть, и сейчас светится оно темными ночами и не знает покоя, не спит очаровательная княжна. О чем она думает, о чем мечтает?

Захотелось увидеть ее, расспросить. О, как же долго еще до поездки в Яготин!

8

В середине сентября того же 1843 года Тарас, как и пообещал брату, приехал в Кирилловку. Вернее, не приехал, а пришел: когда было еще далеко от села, у ветхих ветряных мельниц, которые лениво помахивали чинеными крыльями, спрыгнул с брички, попросил отвезти свои вещи к Шевченко, которые живут над Черным шляхом, за прудом, а сам зашагал в село напрямик.

Вот и курган, мимо которого бегал еще мальчишкой, чтобы увидеть железные столбы, которые якобы держали на себе небо; через пустырь, где, когда был уже постарше, лет тринадцати, пас ягнят и, забравшись в бурьян, переписывал на тайком раздобытый клочок бумаги стихи Сковороды.

Все-все вставало в памяти, словно было это вчера.

Когда приблизился он к крайней хате с прогнившей черной крышей, обмазанной кизяком плетеной дымовой трубой, повеяло на него чем-то далеким, до боли памятным и родным.

Вот уже и тихая улочка вьется между трухлявыми плетнями, меж поникшими ивами и такими же грустными белыми хатами. С замиранием сердца ждал он, кто же первым встретится в родном селе. Однако никто долго не попадался навстречу, село словно вымерло. Может быть, все на барщине?

И вдруг Тарас замер от неожиданности. Из-под высокого плетня, из густого, покрытого пылью бурьяна с удивлением смотрели на него большие ребячьи глаза. Маленький чумазый оборвыш сидел под плетнем и не мигая смотрел на незнакомца.

Тарас улыбнулся, и малыш ответил ему улыбкой.

Так вот кто первым встретил его в родном селе — горькое детство, промелькнувшее в сорняках, в нищете и в недетских заботах.

Время идет, а на селе ничего не меняется. Наверно, и дед его, и отец, а потом и он сам были такими, как этот малыш. Неизменно горька доля бедняцкая от самого рождения и до самой смерти. Так же, как сто и двести лет назад, весь свой век работают люди на кого-то. Землю потом и кровью своей поливают, а ее не имеют, хлеб добывают тяжким трудом, а никогда не едят его вволю. Доколе ж так будет? Когда же, наконец, по-человечески жить будут все? Или даже надежды нет никакой и не бывать этому никогда?

Тарас достал из металлической коробочки несколько леденцов, которые всегда носил с собой, чтобы, где только ни встретит, угощать детвору. Шагнул к мальчонке, нагнулся и ласково погладил вихрастую головенку.

— Бедный ты мой, — произнес он дрожащим голосом, как-то непроизвольно повторив слова, которыми когда-то ласкала его самого старшая сестра Катерина.

Малыш взял конфету, но не отправил ее в рот, а все держал в руке, будто не зная, что с ней делать.

— Ешь, ешь, — улыбнулся ему Тарас.

Еще раз погладил мальчонку, поцеловал его в чумазый лобик и, вконец разволновавшись, пошел дальше.

В селе и в самом деле ничего не изменилось, наоборот, все казалось каким-то еще более убогим, жалким и запущенным.

Миновав плотину, вышел Тарас к отцовской усадьбе, увидел кусты калины, в которых прятался от злой мачехи. А вот и прудик, такой маленький, что даже не верится, что он когда-то купался в нем. Ступил на зыбкую кладку, нагнулся, зачерпнул пригоршней воды и плеснул себе в лицо. Ух, как приятно! Такой воды, наверно, нигде на свете не найдешь! Распрямился, глубоко вдохнул влажный и ароматный луговой воздух. Тут-то и увидели его малыши-племяши, дети жившего в хате отца старшего брата Микиты. Дети сразу догадались, что это дядя Тарас, потому что со дня на день ждали его приезда. Подбежали и, запыхавшиеся, словно воробышки, несмело остановились неподалеку, не решаясь приблизиться.

— Так подходите ж, подходите! — ласково позвал их Тарас. — И скажите, как кого звать.

Через какую-то минуту он уже знал всех — имена и возраст. Щедро наделил их леденцами, а потом вместе с ребятами зашагал к хате.

И вот она стоит перед ним — его нищая, старая хата, такая же, как та, на краю села, с потемневшей крышей и неуклюжей плетеной трубой. Переступая порог, нужно низко наклониться, чтоб не удариться о притолоку. А в комнатах — сырой земляной пол, а в покрытом плесенью углу — почерневшие иконы и вместо стола — накрытый ветхим рядном, потемневший от времени сундук. А на рядне — серый и черствый, как камень, хлеб под рушником; даже не верится, что такой хлеб могут есть люди, которые растили его, которые отдали ему свои силы, здоровье и молодость. Есть да еще называть этот хлеб  с в я т ы м.

Входишь в хату с улицы — и все кажется темным и мрачным, во всем, на что ни глянь, — ужасающая нищета и беспросветность.

К вечеру сошлась родня — братья, сестры, племянники и племянницы, и соседи собрались, потому что тоже услышали о приезде Григорьева Тараса, что теперь стал вольным и живет в самой столице, где и царь.

И Тарасу, чисто, не по-крестьянски одетому, сначала было как-то неловко среди этих простых, огрубевших от каторжной работы людей. Видел, как нерешительно подходили они к нему, как пробовали заговорить, словно с паном, на «вы», а ему было от этого и больно и стыдно.

«Милые мои, родные мои, — хотелось сердечно сказать каждому, — да ведь я ваш, я такой же, как и вы, был и останусь навеки. Ваше горе — мое горе, ваши надежды — мои надежды! Наши общие надежды и чаяния!»

Растроганный, Тарас крепко расцеловал всех, кто только был в хате, — и родных, и соседей, и просто знакомых, даже тех, кого не знал, но кто хорошо знал его.

Всхлипывала соседка баба Хлибчиха, рыдала безвременно состарившаяся Катерина, даже старший брат Микита, всегда мрачный и молчаливый, не удержался, вытер с небритой щеки тяжелым, как у молотобойца, кулаком непрошеную слезу.

Осип был самым веселым, а может, успел уже чарочку выпить из заготовленных к крестинам запасов.

— Чего завели, как на похоронах! — выкрикнул он. — Самый дорогой гость явился. Радоваться надо! Петь, а то и гопака дать такого, чтобы земля закачалась! А вы…

— И то правда! — согласилась баба Хлибчиха, которая тоже больше любила шутить, чем всхлипывать. — Пущай враги наши плачут! А мы будем пить и бога хвалить и мамашу нашу, что пить научила не одну простоквашу!

В садике в тени старой, еще дедом Иваном посаженной, развесистой груши разостлали на зеленой траве широкое рядно, вынесли туда закуски и выпивку — как ни туго жилось, а для такого гостя кое-что нашлось.

А когда подняли первую рюмку, да как затянули потом дружно песню громкую про голытьбу, что бить богатеев задумала, позабыли все, что Тарас сидит среди них, как барин, одетый. Что одежда! Одежда — пустое. Лишь бы сердце оставалось верным братьям своим, землякам и народу.

9

На крестинах у брата Осипа должен был Тарас быть кумом, а кумой хотели взять Федосью, дочь кирилловского батюшки Кошица. Тарас мальчонкой батрачил у попа и еще тогда знал ее девочкой. Теперь она стала красивой, чернобровой и румяной. И куда от правды денешься, увидев Тараса, такого молодого и неженатого, к тому же свободного художника Санкт-Петербургской Академии (так ей о госте сказал отец), вознамерилась его очаровать.

А что, если и на самом деле вспомнит Тарас их прежнюю, еще детскую дружбу, заметит карие, с лукавинкой глаза, пышный девичий стан да и влюбится?

«И стану я, дай-то бог, женой известного художника, — тайно прикидывала девушка, — и все соседские барышни, что сейчас задирают нос, будут со мной говорить совсем по-другому, с завистью и почтительностью».

Однако куму на куме, по церковным обрядам, жениться нельзя, и предусмотрительная Федосья ухитрилась увильнуть от кумовства, а кумой пошла младшая сестра Тараса Ярина.

На крестинах как на крестинах, как в песне поется:

Пили горілку, пили наливку,

Ще й мед буде́м пить.

А хто з нас, братця, буде сміяться,

Того будем бить.

Пели так, что, казалось, низко нависший потрескавшийся потолок старой хаты не выдержит и упадет. Словно навеки забылось и всякое горе, и барщина, и разные кривды и злоключения крепостной жизни.

Тарас, хоть и думал о том, что «еще один крепостной для пана Энгельгардта родился», тоже пел, и Федосья, усевшаяся рядом, так и млела от его бархатного голоса.

Старшая сестра Катерина, которая еще в детстве была Тарасу матерью, и тут старалась присматривать за ним, как за сыном. То миску с медом пододвинет, то рушник подаст утереться, то чарку нальет, да самой вкусной наливки, да все угощает, охает, а тут и Федосьины горячие взгляды на брата заметила и сказала:

— Вот бы, Тарасик, после крестин да еще и на твоей свадьбе погулять!

И кивнула многозначительно на Федосью. Девушка смутилась, заалела, как маков цвет, а Тарас весело ответил стихами:

Нащо менi женитися,

Нащо менi братись,

Будуть з мене, молодого,

Козаки смiятись.

— Э-э, не говори так, братец, — пожурила его Катерина. — Этого ни на каких вороных не объехать.

Тарас об этом и сам не раз думал — если бы, в самом деле, найти хорошую девушку на родной земле, в родном кругу, жениться на ней да и жить, как добрые люди живут. Но Федосья — та ли девушка, которая оправдает его чаяния?

И Тарас пошутил:

— Да так-то оно так, а Федосья-то как?

Девушка от этих слов раскраснелась еще пуще и вскоре стала собираться домой, дескать, уже поздно, рано темнеет, а мама велела не задерживаться. Тарас вызвался ее проводить. На улице было лунно и тихо. Вышли на плотину, что на Черном шляхе, остановились на деревянном мосту.

Глядя в воду, где мерцали далекие и в отражении еще более загадочные звезды, Тарас спросил:

— Как тебе живется, Федосья?

— Какая там жизнь, Тарас Григорьевич. От всего дегтем пахнет, — пожаловалась девушка. — Вот вы в столице живете. Там балы, танцы, театры. Наверно, и царя видели, царицу..

— А видел, — усмехнулся Тарас. — Дал бы бог век их не видеть.

— Я же училась в Киеве, в пансионате. Видела, как там люди живут, — продолжала Федосья, не уловив насмешки.

— И там не все одинаково живут, — вздохнул Тарас и, чтобы переменить тему, спросил, какие же она, Федосья, книги читала, когда училась.

Федосья ответила, что много читала, и стихи тоже.

А стихи чьи?

Девушка ответила не сразу, но все-таки вспомнила Лермонтова, который ей больше всего понравился. Тарас тоже любил его поэзию, поэтому спросил:

— А какое же стихотворение ты больше всего любишь?

Однако девушка неуверенно пожимала плечами — чувствовалось, что ничего она не читала. Наконец призналась:

— Портрет мне его в книжке понравился… в военном мундире… с эполетами.

Тарас выпрямился и долго, даже слишком долго внимательно смотрел на Федосью. Думал: «Эта из тех, которые книжку скорее извела бы на папильотки, чем удосужилась бы прочесть».

Какое-то время стояли молча, и слышно было, как тихо журчит вода.

Наконец Федосья сказала:

— Говорят, вы тоже умеете красивые портреты рисовать. А меня бы не нарисовали?

Тарас улыбнулся:

— Я пишу иконы, а ты еще не святая.

— А может быть, и святая! — улыбнулась и она.

— Тогда попробую, — засмеялся Тарас. — Пять-шесть сеансов — и портрет будет готов.

— Так это целую неделю будете меня рисовать? — разочарованно протянула Федосья.

Тарас сочувствующе развел руки.

Еще немного помолчали, явно не находя, о чем говорить.

— Пойдем? Ведь матушка велела тебе не задерживаться, — напомнил Тарас.

Федосья нехотя двинулась с места. Уже около своего плетня на какое-то мгновенье задержалась. Наклонилась так, что лицо ее оказалось совсем близко к лицу Тараса, вся пылающая и возбужденная, видимо ожидая, что Тарас обнимет ее, а может быть, и поцелует. Но Тарас лишь протянул руку, помог отворить калитку.

— Покойной ночи, Федосья.

— Прощайте! — и она бегом бросилась к дому. Уже с крыльца крикнула: — До свидания, Тарас Григорьевич, приходите к нам завтра! — Так громко пригласила, будто хотела, чтоб услышал ее не только Тарас.

А когда Тарас все же отправился к попу Кошицу (старики тоже приглашали его), то там, кроме Федосьи, оказался молодой попович, который-приехал на каникулы из бурсы, и его приятель, тоже киевский бурсак, сын священника из соседнего села.

Стол накрыли в садике, в летней кухне, где матушка варила разные варенья и готовила всевозможные наливки.

Сначала Федосья для развлеченья бренчала на гитаре, напевала модную песенку «Стонет голубок».

Тарас попросил:

— А спой-ка нам лучше «Ой, не ходи, Грицю, та й на вечорниці».

Этой песни Федосья не знала, и тогда Тарас сам задушевно спел ее.

Матушка платком вытерла слезы.

Потом разговорились о жизни крестьянской. Тарас с болью вспомнил о своих братьях-крепостных, о бедствиях всего народа и гневно произнес:

— И за кого только ты, Христос, дал себя распять!

Батюшка заметил, что Христос желал людям добра.

— Он-то, может быть, и желал, — сказал Тарас. — Однако плохо, что теперь другие, прикрываясь его именем, творят зло.

Тогда молодые поповичи, чтобы поразить столичного гостя своей ученостью, затеяли перепалку на богословскую тему, как они считали, в сугубо современном стиле. Тарас не вмешивался в их пустопорожнюю дискуссию. А когда поповичи окончательно вошли в раж, неожиданно спросил:

— А Смолько в Кирилловке? Или, может быть, тоже где-нибудь в городе голову забивает модными глупостями?

— Что? — удивленно и даже обиженно спросил сын Кошицы. — Какой Смолько?

— Да мой школьный приятель, — пояснил Тарас. — У дьяка Бугорского мы с ним из одного горшка березовую кашу ели.

— А-а, Смолько! — вспомнил старый священник. — Да здесь он, где ж ему быть. Волам хвосты крутит.

— Позовите его, — попросил Тарас. — Так хотелось бы с ним увидеться. Может быть, ты, — обратился он к сыну хозяина, — позовешь его сюда?

Попович надулся. Ему страшно не понравилось, что Шевченко не дал ему выказать всю свою ученость и до конца не выслушал такие, на его взгляд, мудрые речи, да еще требует пригласить какого-то придурковатого Смолько, ни к каким наукам не способного и оставшегося в селе простым мужиком. А особенно неприятно было то, что все это происходило в присутствии однокашника по бурсе, — очень хотел показать, что со своим известным земляком Шевченко он на короткой ноге.

— Я скажу Федосье, — покраснев, произнес попович. — Пусть позовет. Для вас она постарается.

Этим попович хотел поквитаться с гостем за его вызывающую неучтивость.

— Зачем же Федосья, — возразил старик Кошиц, — пошли возницу Фому, пусть сходит, — батюшка не понял намека поповича, но в голосе сына все же уловил, что тот чем-то оскорблен, унижен, и решил напомнить, что дочка его Федосья — не служанка и не крепостная.

А когда вскоре несмело переступил порог Смолько, долговязый и неуклюжий, на диво для своего возраста чересчур уж застенчивый, Тарас бросился обнимать его и целовать. Хоть этот бедно одетый, сутуловатый человек был мало похож на прежнего худенького и бойкого ученика дьяка Бугорского, а все же он Тарасу особенно отчетливо напомнил далекие годы ученья, невеселые, трудные и памятные до слез.

Такая встреча со Смолько не только удивила, но и совсем разочаровала поповича и его приятеля. Многозначительно переглянувшись, они молча ушли в хату и, пока Тарас не ушел, в сад не выходили, а лишь время от времени поглядывали в окно и ядовито высмеивали гостя, желая этим смехом заглушить обиду за его пренебрежительность.

А когда Тарас ушел, к Кошицам наведалась соседка Шевченко, баба Хлибчиха, морщинистая, маленькая, живая.

— Ну, что, хлопцы, как вам наш Шевченко?

— Да знаете… — нехотя ответил сын Кошица. — Какой-то он не от мира сего. Чудак! То с отцом о каких-то голодранцах беседовал, то затребовал ничтожного Смолько и давай с ним целоваться. Расспрашивал этого дурака обо всем. А с нами и разговаривать не стал.

— Странно, — сказала старая Хлибчиха. — С нами Тарас никогда и минутки не молчит, все расспрашивает да рассказывает. А с вами, поди, не знал, о чем и говорить.

А Тарас прямо от попа Кошицы направился к Игнату Бондаренко: там остановился бродячий кобзарь. В саду, под яблоней, потчевали Тараса свежим медом, колбасами, но он от всего отказался, хотел только слушать кобзаря. Старик пропел несколько казацких дум, а Тарас взволнованно прохаживался вокруг него и все просил петь еще и еще. Потом прочел своего «Перебендю», и из незрячих глаз седого кобзаря медленно потекли по глубоким морщинам слезы.

На следующий день Тарас принялся за рисование. Набросал карандашом отцовскую хату, как страшное обвинение против крестьянской нищеты, а после обеда пошел к своему деду Ивану. Это от него еще в детские годы впервые услышал он о гайдамаках, бесстрашных людях, сражавшихся за народ. Решил написать портрет деда.

Деду уже перевалило за девятый десяток. Позируя, он подремывал, а потом и вовсе рассердился, начал ворчать: он, мол, не привык часами без дела сидеть.

— Хоть бы разговаривал, что ли! — напустился он на внука.

— Вы говорите, дедушка. А я буду слушать, — посоветовал Тарас, поспешно заканчивая портрет.

— Ты будешь слушать! — обиделся старик. — А может быть, я хочу послушать тебя. Говорят, ты о гайдамаках написал, о нашей Колиивщине?

— Написал, дедушка, ей-богу, написал. Спасибо вам, что вы в голове столетней сберегли эту славу казачью. А я рассказал о ней будущим внукам.

— Ты и мне расскажи, как ты там написал. Не наврал ли чего…

Тарас отложил работу и стал читать главу «Гонта в Умани». Читал, побаиваясь, как бы дед не уснул. Да где там! Старческие потемневшие глаза оживились, заблестели под седыми бровями, дед словно бы помолодел. А когда Тарас умолк, он сказал:

— А ведь правда! Все правда святая, и ничего ты, сынку, не выдумал, было когда-то такое, было…

И вздохнул тяжело.

И в тоне, каким произнес он это «было», и во вздохе его прозвучала невысказанная скорбь, потому что казалось деду, что никогда уже не вернется Колиивщина и не воскреснут гайдамаки.

— Было, дедушка, и будет! Не такая еще Колиивщина поднимется. И не только у нас, на Украине, а везде, по всему миру панов резать будут.

— Э-э! — безнадежно махнул слабой рукою старик. — Когда только это будет! Когда нас не будет.

— Нас, возможно, и не будет, — согласился Тарас. — Но придет, придет она, воля, и справедливость придет, и равенство.

Но глаза деда уже снова погасли. Он больше не слушал Тараса. Сидел поникший, немощный, прикрыв тяжелые старческие веки, в рваной одежде, словно немой укор миру за страдания людей.

Через несколько дней Тарас уезжал из Кирилловки. Впереди было столько неотложных дел, и, к тому же, каждый день, проведенный среди крепостной родни, такой мучительной болью отзывался в сердце, что вытерпеть ее не хватило сил.

До самой околицы провожали его всей семьей, шли следом за бричкой до холма, на котором старая мельница старательно махала своими ветхими крыльями.

Безутешно, словно провожая брата навеки, рыдала сестра Ярина.

— Так не забывай нас, не забывай, родненький, — плача, приговаривала она. — Ты ведь наше единственное утешение и надежда.

Тарас, растроганный и опечаленный, обещал, что не забудет, и чем только сможет, будет помогать. Вот только появится у него немного денег, сразу вышлет, чтобы Микита купил волов, потому что без них какое там хозяйство! И на новый платок Ярине вышлет. А может быть, со временем посчастливится и всех их выкупить. Вместе с землей, потому что какая же это воля крестьянину без земли!

Он понимал, конечно, что, даже вызволив из панского ярма родных братьев и сестер, сделал бы лишь каплю из того, что должен был сделать: и дальше оставались бы в неволе тысячи его братьев и сестер, не менее родных, не менее близких.

— Счастья тебе, братец, на твоей дороге! — сказала Ярина, вытирая слезы.

— Счастья тебе! — повторили все.

Щелкнул кнутом Трофим, лошади послушно сорвались с места и побежали по извилистой полевой дороге. Тарас в широкополой крестьянской шляпе свесил из брички ноги в тяжелых запыленных сапогах, долго махал рукою.

— Счастья вам, — шептал растроганно. — Счастья…

Трофим, накинув на плечи грубый рыжий армяк, рьяно погонял лошадей, словно хотел скорее покончить с этим грустным расставанием. И дорога наконец свернула в овраг, и уже исчезла из виду толпа провожающих, но на фоне зеленовато-багряного вечернего неба еще долго видел Тарас неутомимые руки ветряка, что махали и махали, словно старались передать ему прощальный привет от людей.

Он не бывал здесь, в родных местах, четырнадцать лет, и кто знает, сколько лет еще пройдет, пока он снова вернется сюда. И вернется ли…

10

По дороге в Яготин Шевченко заехал в Березань — старинное казацкое село верстах в тридцати от знаменитого Переяслава, к Лукашевичу.

Лукашевич, видимо ожидая кого-то, в белой полотняной сорочке стоял на крыльце с трубкой в зубах. Он сразу же узнал гостя, проворно сбежал по ступенькам, картинно раскинул руки и басовито зарокотал:

— Тарас Григорьевич! Добрые люди так не поступают: обещали побывать у меня, а все нет вас и нет. — Он даже хотел расцеловать Тараса, но тот этих нежностей терпеть не мог и предусмотрительно поспешил, здороваясь, протянуть руку.

Проводив Шевченко в отведенную для него комнату, Лукашевич сразу же тайком предупредил всех домашних, чтобы теперь внимательно следили за каждым своим словом и поступком. Не дай бог при Тарасе ударить крепостного, невежливо обойтись с прислугой или даже пренебрежительно заговорить о простолюдинах. Больше всего хозяин опасался за свою болтливую и сварливую жену, которая при посторонних любила показать свой господский норов, — могла ткнуть горничную кулаком меж лопаток или больно дернуть за ухо маленького казачка, а в разговоре к тому же еще похвастаться, что она, мол, умеет держать в руках это «ленивое и нерасторопное быдло».

Между тем Лукашевич слышал, как в Сокиринцах местный помещик в присутствии Шевченко ударил своего казачка, задремавшего от усталости у дверей гостиной. Шевченко, возмутившись, бросил несколько гневных слов в адрес хозяина и тут же уехал!

Однако, сколько он ни втолковывал жене, что к чему, она так и не уразумела, почему нельзя при Шевченко бранить крепостных. Ведь он и сам теперь пан.

— Не каждый пан, кто надел жупан, — сказал Лукашевич.

Во время обеда Лукашевич все время был настороже. Едва его супруга заводила какой-либо разговор, Платон Акимович сразу же настораживался, готовясь, ее поправить, тут же сгладить или совсем прервать неуместную болтовню.

Обедали на воздухе за крепким тесаным столом, день был солнечный, быть может, последний из тех теплых дней, что бывают лишь в пору бабьего лета.

Хозяин то и дело, словно в шутку, хлопал в ладоши и приказывал прислуге:

— Борщ с сушеными карасями! Насколько помню, ваше любимое блюдо? — говорил он Тарасу, шевеля черными пиявками бровей. — А вот и в сметане!

Тарас и в самом деле любил и борщ из карасей, и карасей жареных, но чувствовал себя неловко от неумеренных ухаживаний Лукашевича, улавливая в этом известную нарочитость. Да и хозяйка не умолкая твердила у самого уха: «Возьмите то», «Съешьте это», «Пейте же, пейте» — и неизменно напоминала: «Такого и в Яготине не подадут», «Сливянка не хуже качановской»…

Платон Акимович заметил, что гостю что-то не нравится, да и жену надоело всякий раз одергивать и успокаивать, и при первой же возможности пригласил Шевченко в свой кабинет.

Тарас охотно согласился.

Они и в самом деле почувствовали себя лучше в просторном кабинете, увешанном, портретами предков и березанских сотников. А когда речь зашла о новых записях народного творчества, сделанных Лукашевичем, скованность исчезла совсем.

Тарас работой Лукашевича заинтересовался, и беседа оживилась.

— А вот эту историческую думу, — говорил Лукашевич, — поверите ли, записал я в прошлое воскресенье у нас в Березани, на базаре у слепого лирника.

Тарас взял тетрадь и стал читать, Лукашевич заискивающе следил за выражением его исхудалого лица.

Дочитав последнюю строчку, Тарас поднял голову. Глаза его блестели. Он взглянул в окно и, задумчиво прищурившись, некоторое время молчал.

— Вот где настоящая поэзия! — воскликнул он наконец и, вскочив со стула, взволнованно прошелся по кабинету. Потом остановился возле окна и, весь залитый лучами солнца, повернулся лицом к Лукашевичу. — Недавно кто-то в печати сравнивал наши украинские думы с творениями самого Гомера, праотца эпической поэзии. Я смеялся над таким хвастливым сопоставлением. А вот когда изучил все это, почувствовал: сравнение это правильное! Я, со своей стороны, согласен его даже усилить! Гомера я читал, правда, в переводах Гнедича, но не вычитал там ничего похожего на наши думы-эпопеи. Вот хотя бы думы «Иван Коновченко», «Алексей Попович Пирятинский», или «Побег трех братьев из Азова», или «Самойло Кошка», или, или… — Шевченко беспомощно развел руками. — Да разве все перечислишь… И все они так просты и так прекрасны, что если бы воскрес сам Гомер и услышал бы хоть одну из них от такого же, как сам, слепца, то, я уверен, восхитился бы.

Лукашевич, откинувшись на спинку кресла, удовлетворенно посмеивался, однако внимательно следил за тем, чтобы не переборщить и смеяться ровно столько, сколько в данном случае подобает.

Подал Тарасу еще одну песню, будто бы казацкую, но тот, прочитав, нахмурился и недовольно заметил:

— Какая же это песня! Это грубая фальсификация.

— Но почему? — попробовал неуверенно возразить Лукашевич, который не мог понять, как это Шевченко сразу так тонко почувствовал — народная песня или нет.

Шевченко даже не счел нужным что-то там доказывать, подделка, мол, настолько очевидна, что и говорить не о чем. Он только едко заметил:

— Эта волынско-польская песня так похожа на песню днепровских рыцарей, как я на китайское божество.

Лукашевич снова расхохотался, хотя на этот раз ему вовсе не было смешно, а, наоборот, хотелось поспорить, отстаивая свой престиж, но он не осмелился, боясь еще больше опростоволоситься. Однако, желая сгладить неловкость, стал показывать свою переписку с галицкими писателями, присланный ими альманах «Русалка Днестровская», изданный в 1837 году, и «Летопись Львовскую».

— Как видите, на всех наших землях просыпается национальное самосознание, — как-то заученно, будто повторяя где-то вычитанные слова, сказал Лукашевич.

— Главное, чтобы проснулась правда, — произнес Тарас. — Но вряд ли она проснется сама по себе. Как бы обухом ее не пришлось будить…

Лукашевич поспешил перевести разговор на другую тему.

— А не съездить ли нам в Селичевку? Там ведутся раскопки древнего кургана.

Тарас согласился. И вскоре бричка березанского барина покачивалась на дороге, которая шла вдоль болота и заросшей камышом реки. Лукашевич стал рассказывать, как возникли названия реки, села, других близлежащих селений, оврагов.

— А вы обратили внимание, — резюмировал Тарас, — какие меткие и поэтичные названия дает народ?

Лукашевич вежливо закивал головой.

— А вот и курган, — сказал он.

Когда подъехали ближе, с разрытого кургана черной тучей с неистовым карканьем взметнулось воронье, будто ждало здесь нового побоища.

«Может, это те самые вороны, которые когда-то клевали казацкие тела? — мелькнула мысль. — Они ведь живут очень долго, сотни лет…»

Бричка остановилась.

Тарас спрыгнул на землю, угрожающе замахал на птиц руками, громко загикал, чтоб прогнать зловещую тучу. Но воронье шумно покружило-покружило и снова с карканьем опустилось неподалеку.

Тарас еще раз крикнул, но его голос растаял в осенней степной пустоте, и от этого бессилия стало на сердце еще тоскливей. Он молча приблизился к кургану и, хотя метался над полем пронизывающий ветер, снял примятую шляпу и долго стоял с непокрытой головой, поникший, горестно-хмурый, как стоят на погосте перед свежевырытой могилой.

Лукашевич не выдержал такого долгого молчания и неуверенно заметил:

— Загадка…

Тарас задумчиво согласился:

— Иероглиф. Таинственный иероглиф, над которым задумался бы даже сам Шампольон.

Вечером, когда Лукашевич пришел звать Шевченко к столу, Тарас отказался от ужина и попросил больше его не беспокоить. Оставшись в одиночестве, сел к окну. В полусумраке на темном дубовом подоконнике белел лист плотной бумаги. Вверху уже было написано:

Світе тихий, краю милий,

Моя Україно!

Лукашевича обидел решительный отказ Тараса — он не мог понять, в чем дело, неужели чем-то не угодили гостю. Ведь вроде бы все было хорошо.

Попыхивал трубкой Платон Акимович и в конце концов рассердился.

Кланяйся каждому! Вовсе не к лицу барину упрашивать бывшего крепостного, но что поделаешь — вся Россия знает Шевченко, и не такие богачи, как он, Лукашевич, приглашают его и заискивают перед ним, надеясь склонить его на свою сторону, приручить, взнуздать его непокорную музу.

И на следующее утро Лукашевич снова любезно угощал Тараса, будто и не таил никакой обиды, а потом еще и бричку свою дал, до Яготина. Угодливо провожал со двора, даже за ворота вышел и, хотя утро выдалось туманное, холодное, начинал моросить дождь, стоял с непокрытой головой, в одной полотняной вышитой сорочке, льстиво улыбался и басил вслед:

— Тарас Григорьевич, заезжайте! Не забывайте своих сердечных друзей, своих земляков! У нас еще много общих дел… Слышите?

В эту минуту Лукашевича так и подмывало похвастать, что он член тайной масонской ложи «свободных каменщиков», но не решился: побоялся, что Шевченко отнесется к этому критически. Да и уже было поздно.

Тарас кивнул головой, то ли подтверждая, то ли возражая, то ли просто прощаясь.

«Світе тихий, краю милий, моя Україно!» — повторил он про себя строки написанного вчера стихотворения. Нет, он все же недаром побывал здесь…

11

Тарас не доехал на березанской бричке до ворот репнинского парка. Едва проехали длинную плотину с двумя спусками, водяными мельницами, с огромными гнездами аистов вверху, он попросил кучера остановиться:

— Я тут сойду.

Кучер растерянно смотрел на него — как же так, не довез гостя, куда было приказано.

— Ничего, ничего. Возвращайтесь, — успокоил его Тарас. — Счастливого пути. А я берегом, напрямик.

Глухая тропинка меж кустов боярышника и лесного ореха вывела к большому озеру, и Тарас зашагал к парку, где они несколько месяцев тому назад шли с Капнистом по аллее и где впервые увидел он княжну Варвару.

Парк был тот и не тот, настолько изменила его осень. Точно так же меняется и человек в разные поры своей жизни. Тогда было лето, июль, и все вокруг цвело, бушевало, пестрело красками, даже тени были как тени и даже жара казалась приятной. А сейчас стояла осень, и парк хотя и был по-своему живописно красив, но все же глубокая печаль, скорбная покорность неизбежному увяданью, даже обреченность чувствовались в этой уже немощной, блеклой красоте.

От малейшего дуновения ветра обильно сыпалась с потемневших ветвей золотая листва и, шурша, ложилась на холодную землю, и в шуршании этом было что-то тоскливое.

А вот и та аллея, где тогда застал его ливень с раскатистым громом, слепящими вспышками молний во все небо, с упругими струями. Он любил грозу и никогда от нее не прятался — повеселев, брел по теплым лужам, предаваясь воспоминаниям детства.

А теперь он шел не спеша, задумавшись, рассеянно прислушиваясь к металлическому звону листьев под ногами.

Задумавшись, Тарас едва не наткнулся на дворника, подметавшего аллею.

— Зачем же подметать, — спросил Тарас, — все равно ведь падают?

— Паныч приказал.

— Ничего. Недолго ждать, — сказал Тарас и коснулся рукой плеча дворника. — Настанет день — будем панов мести, как эти листья.

Крепостной дворник замер, не веря своим ушам.

А Тарас пошел дальше по усыпанной листьями аллее и думал о том, какое странное положение занимает он между крепостными и помещиками. Вот и сейчас он вынужден был приехать сюда, слоняться среди этих бар и барынь и при этом все время видеть своих братьев крепостных в бесправии и нищете. Когда был в Кирилловке, все время казалось ему, будто в каждом слове, в каждом взгляде, вздохе родных — немой укор ему, уже свободному, за их рабство.

Он будет работать над картинами, работать до изнеможения, пусть даже руки отсохнут, но накопит денег и выкупит своих!

Здесь, в Яготине, немало заказов, но прежде всего он сделает для Тарновского обещанную копию с портрета князя.

Потратит месяц или немного больше, поработает хорошо. Условия подходящие: есть приличная мастерская, рядом библиотека, а еще, что тоже имеет большое значение, — влекут его сюда живущие в этом доме симпатии к декабристам.

Ничего не поделаешь, чтобы помочь крепостным, придется бывать и среди господ.

…Знакомый приземистый флигель фасадом к Супою — под треугольным фронтоном с толстыми белыми колоннами по обеим сторонам. В середине на стенах — начатые им фрески: виноградные листья и тяжелые спелые гроздья, натюрморт с вазой.

И его небольшая светелка с узким, вроде бы готическим окном.

Еще во время первого его приезда хозяева уверяли, что эта комната будет его ждать, как бы долго он ни задержался и из каких бы далеких краев ни вернулся. И наивно-ленивый и добродушно-мудрый Трофим, которому тогда поручили прислуживать ему, Тарасу, тоже будто бы ждал его, сразу появился на пороге и прежде всего спросил, где гость будет обедать: с господами в кабинете или с барынями на веранде.

— Ни там, ни там, — усмехнулся Тарас. — Принеси мне сюда, голубчик.

— И так хорошо, — великодушно согласился Трофим и скрылся за дверью.

Но вечером сын князя Василий Николаевич, говорливый и навязчивый, который тоже жил во флигеле, все-таки потащил Шевченко в гостиную, где шумно беседовали обитатели дома.

Оказывается, Тараса все хорошо помнили. И прежде всего Варвара. Она сразу же заговорила об их первой встрече во время грозы, которая так внезапно их развела.

— Мы вас тогда бросили одного, — виновато проговорила княжна, — и очень боялись, что вы обидитесь.

Эти слова Варвары, ее тонкое ощущение тогдашнего его душевного состояния, и особенно то, что она все еще сохраняла в памяти их встречу, растрогали Тараса.

— Напротив, — мягко возразил он. — Я тогда забыл все на свете обиды. К тому же прогулка в одиночестве представляет особую для меня прелесть.

— Но ведь был такой страшный ливень.

— После петербургских дождей он казался божьей росой.

Выразительные глаза княжны оживленно заблестели. А когда Тарас к тому же рассказал ей, как и в Запорожье его тоже как-то настиг ливень и это напомнило ему их встречу, Варвара ощутила особенную, еще не до конца осознанную взволнованность. Она верила в приметы и вдруг подумала: не станет ли приезд Шевченко долгожданной благодатной грозой для их притихшего дома, для нее — тем теплым ливнем, который оживит ее одинокую душу?

После вечернего чая князь и княгиня, как обычно, отправились в свои комнаты, а молодежь, оставшаяся в гостиной, стала упрашивать Шевченко прочесть что-либо из его неизданных стихов. Но Тарас обещал сделать это в другой раз — сказал он это вежливо, но твердо, и с ним так легко согласились, что Варваре даже не верилось. Ей нравилось, что и вообще держался он скромно, но с большим достоинством. Не было у него никакого стремления подчеркивать свое превосходство, но вместе с тем он нисколько не подлаживался под общий тон. Варвара уже поняла, что хотя он и известный всей России поэт и художник, но человек очень простой и душевный. Его можно и принимать у себя в гостиной, а можно и оставить одного, не опасаясь, что он обидится.

Княжна чутко прислушивалась к каждому слову Тараса, ловила малейшую его полуулыбку, каждый взгляд его глаз и, сама того не замечая, была не просто внимательна: Шевченко все больше и больше нравился ей.

Вернувшись в свою узенькую, похожую на келью комнату, княжна долго не могла уснуть и читала подаренный ей Евгением Гребенкой «Кобзарь». Потом положила книгу на высокий столик у изголовья, но свечу не погасила. Перебирала в памяти события сегодняшнего вечера, вспоминая все, что касалось Шевченко. Удивительный человек, необычайный. При всей мягкости ощущается в нем неизбывная сила, как в облаке, которое в ясный день неожиданно оборачивается тучей. Именно она, эта сила, отличает его от всех прочих.

Такие, как он, — это обычно люди трагической судьбы. Да, трагической, но, как это ни странно, и счастливой. Ведь они идут избранной ими самими, единственно возможной для них дорогой, без колебаний, без праздной болтовни. А те, что вокруг, — уставшие, неизвестно отчего, мечущиеся, неизвестно почему, готовые предать и свои божества, и самих себя. Кого, кого она, Варвара, могла бы поставить рядом с Шевченко? Никого.

Так и не погас в эту ночь бледный мерцающий свет в ее окне.

12

В доме Репниных жила дальняя родственница Николая Васильевича Гоголя, двадцатилетняя Глафира Псёл. Она рано осталась сиротой, и Варвара, тогда еще совсем юная, пожелала взять ребенка на воспитание. Маленькая, забавная девчушка, почти не знавшая родительской ласки, очень привязалась к Варваре и всегда встречала ее с особенной радостью, ведь молодая княжна, добрая и нежная, заменила ей мать.

Глафира всем правилась. Открытое умное личико, темно-каштановые кудряшки, румяные щечки и по-детски оттопыренные губки. К тому же девочка проявила незаурядные способности в рисовании, и в одной из многочисленных пристроек главного дома для нее оборудована была просторная мастерская.

В этой мастерской начал работать и Шевченко.

Там было удобно. Высокие, почти во всю стену окна, прекрасные мольберты, краски, полотна и кисти. На стенах висели картины известных художников и первые опыты Глафиры. Да и присутствие самой Глафиры, молодой и милой, все это создавало особую атмосферу домашнего уюта, располагающего к творческой приподнятости.

Глафира была наивна, доверчива, и Тарас, называя ее солнышком, уверял, что она восполняет частое отсутствие осеннего светила.

— Если б тебя, Глафирушка, не было в мастерской, тут стояли бы постоянные сумерки, — шутил он, — и из-под моей кисти не появилось бы ничего путного.

Тарас был не прочь иногда доброжелательно подшутить над Глафириной доверчивостью; начнет что-либо рассказывать с напускной серьезностью и озабоченностью, девушка, присмирев, слушает, принимая все за чистую монету. А Тарас, не подавая виду, с той же основательностью подбавляет и подбавляет в свое повествование комизма и несуразностей, пока Глафира не заметит, что над ней подтрунивают, как над маленькой девочкой, и обиженно не надует свои пухлые розовые губки.

— Ах, Тарас Григорьевич, вы такое сочиняете! Думаете, я уж совсем ничего не понимаю.

Тут Тарас начинал-слишком ревностно клясться и божиться, но Глафира уже видела, что он шутит, и сама проникалась его веселостью, начинала беззаботно смеяться, удивляясь, как только могла она поначалу верить такой несуразице.

Любил Тарас рассказывать девушке о своей альма-матер — Петербургской Академии художеств, о любимом учителе Брюллове, прославленном творце «Последнего дня Помпеи», о том, как впервые попал вместе с земляком Сошенко в мастерскую художника.

— Карл Павлович долго смотрел мои рисунки, то есть держал их в руках, а смотрел… Бог его знает, на что он тогда смотрел и что видел, — говорил Тарас. — Запомнилась мне его красная комната, увешанная дорогим восточным оружием, а сквозь прозрачные красные занавески, казалось, всегда просвечивало багряное солнце.

Потом глаза Тараса весело вспыхивали.

— Брюллов часто отказывался от пышного аристократического обеда ради нашего скудного демократического супа… — И чувствовалось, что в памяти Тараса сохранилось значительно больше, нежели то, о чем он рассказывал. Воспоминания сразу же переносили его к юным и озорным, верным академическим друзьям, способным на разные проказы и выдумки, и прежде всего возникал перед его взором Штернберг, незабываемый Вильо, чья картина — слепой кобзарь с мальчиком-поводырем — открывала его «Кобзарь».

— С Штернбергом мы были знакомы еще до встречи. По рассказам Сошенко я так явственно его представлял, что, когда среди ночи в комнату ворвался незнакомый человек в шубе и косматой шапке, я только глянул на него и спросил: «Штернберг?» А он ответил: «Я, Тарас!», и мы расцеловались. И сразу стали мы с ним как родные братья. Ходили вместе чаевничать в «Золотой якорь». Знакомые называли нас близнецами. Я даже сшил себе пальто из английского сукна точно такое же, как у Вильо.

На этом Шевченко кончил свой рассказ. Потом Глафира, дописывая акварельный пейзаж, стала напевать украинскую народную песню, и Тарас присоединил к ее голосу свой, приятный и проникновенный. В мастерской от этого негромкого задушевного пенья воцарилось некое умиротворение, работалось легко и непринужденно.

И вот когда однажды после обеда Варвара открыла дверь в мастерскую, она невольно замерла на миг, услышав этот трогательный дуэт. Княжна даже залюбовалась своей юной воспитанницей, которая сумела так просто и тактично повести себя с известным поэтом. Хотела было прикрыть дверь и уйти, потому что казалось ей, что своим неожиданным появлением она нарушит это согласие и в работе, и в отношениях, которые установились между Тарасом и Глафирой.

Княжна была вроде бы довольна, но… почувствовала себя здесь словно бы чужим, посторонним человеком, а так хотелось, чтоб в их доме именно с ней Шевченко сошелся всех ближе, интимнее.

Даже подумалось в ту минуту: Шевченко может и влюбиться в Глафиру, в ее обольстительную молодость. Говорят, он еще никого не любил, а это же должно, несомненно должно когда-нибудь случиться.

Княжна не ушла. Осторожно переступила порог и неслышно приблизилась к Тарасу. Он, увидев ее, улыбнулся и слегка поклонился. Наблюдая за уверенными движениями длинной кисти в его крепкой руке, княжна сделала вид, что вглядывается в еще смутные очертания отцовского лица на полотне, а внимание и чувства ее были обращены на другое: вот здесь, рядом с ней, стоит Тарас Шевченко, чьи стихи она обожает, такой близкий и доступный, такой непосредственный и приветливый. Она слышит его ровное дыхание, его приятный голос, видит выпуклый высокий лоб с крутыми надбровьями, прищуренные серо-голубые глаза и каждое движение, каждую черточку его лица.

Что-то таинственное, неподвластное ей самой поднималось из потаенных глубин ее существа, и она еле сдерживала себя, чтобы не коснуться руки Тараса, его плеча, кудрявых темно-русых волос, не прильнуть к нему доверчиво и нежно.

Поймав себя на этом неизъяснимо удивительном и недозволенном, почувствовав, как тяжело, почти невозможно ей сейчас владеть собой, Варвара торопливо вышла из мастерской. Но долго еще слышался ей негромкий дуэт.

Неужели Тарас и Глафира полюбили друг друга? Казалось бы, волноваться, беспокоиться не было ни малейшей причины. А ей-то, собственно, что до этого? А между тем словно кто-то упрямо твердил: нет, ей уже не все равно, в кого влюбится Шевченко и как он поведет себя в их доме.

Она почему-то чувствовала себя обязанной думать о его дальнейшей судьбе. Почему? И она отвечала себе, что ей суждено всю жизнь заботиться о благополучии и совершенстве других и призвание ее, сущность всего существования лишь в самопожертвовании. Но, возражала она себе, разве мало того, что она отказывала себе во многом хотя бы ради этой же Глафиры.

Она пыталась успокоиться, убеждала себя, что, вероятно, преувеличивает значение того, что видела, и волнения ее напрасны. И тем не менее не могла подавить в себе тревожное настроение, не могла остановить горестные мысли, которые вопреки ее воле наплывали и наплывали мутными волнами на потрясенное ее сознание.

Разве что пойти в парк, на аллею, где они впервые встретились, постоять под старой липой, под которой она хотела тогда укрыться от дождя. Может быть, эти воспоминания избавят ее от треволнений. Но в коридоре опять встретилась ей княгиня, и Варваре показалось, что ее чрезмерную взвинченность мать, как всегда, сразу же заметила и уже догадалась, чем она вызвана.

Княжна поспешила в свою комнату. Медленно переступила порог и потом долго и усердно молилась, прося у всевышнего справедливости и покоя.

13

Хотя княжна и верила, что господь бог может и успокоить и вернуть силу духа, но молитвы помогали мало. Она слишком переволновалась, задумавшись над неустроенностью своей жизни, над обстоятельствами, угнетавшими ее, и заболела.

Доктор Фишер, привезенный старым князем еще из Саксонии, конечно, определил, как и надлежало, название болезни, но он был не только лекарем, но и умным человеком и прекрасно понимал, что дело здесь не в микробах или простудах, а в нервах молодой и одинокой княжны, в той глубокой пропасти, которая возникла между ее возвышенной душой и монотонно-пустой повседневностью.

Он сам очень любил эту милую, впечатлительную девушку, болезненно переживал нескладную ее судьбу. И потому, как только мог, успокаивал княжну, стараясь прежде всего вернуть ей душевное равновесие.

— Вы подольше побудьте в одиночестве! Мудрое уединение — бальзам для души. Думайте о чем-либо прекрасном, приятном для вас. Читайте. И, кроме того, посоветуйтесь с Шарлем Эйнаром, своим духовным наставником из Швейцарии. Напишите ему.

Варвара выполнила этот совет — неделю она не появлялась на людях и почувствовала, как постепенно возвращаются к ней покой и уравновешенность.

Попробовала написать Эйнару, но, взяв перо, заметила, что ей прежде всего хочется рассказать о Шевченко, о своих непонятных чувствах к нему, а это, помимо ее воли, опять тревожило, бередило ей сердце, и потому письмо отложила она до следующего раза.

Поднявшись из-за небольшого письменного столика, на котором потрескивала черным фитильком оплывшая свеча, она пересела в кресло и долго неподвижно сидела в полутьме, словно позабыв обо всем на свете.

Неожиданно к ней заглянула Глафира, значительно позже, чем обычно, да и смелее, чем между ними повелось. Она просто влетела в комнату. Глаза у девушки возбужденно поблескивали.

— Если б вы только слышали, как он читал! Он читал свою поэму! — не замечая ни крайней бледности княжны, ни ее молчаливой печали, восхищенно восклицала Глафира. — Все женщины плакали, а я и сейчас не могу опомниться. О, если, б вы, Варвара Николаевна, послушали его! Ничего подобного я в своей жизни не слышала.

Княжна не перебивала Глафиру.

Слушала внимательно и сосредоточенно: огромные темные глаза Варвары настороженно следили за каждым движением, за каждым словом воспитанницы, стараясь прежде всего уловить, выведать что-то затаенное, скрытое, о чем, может, и сама Глафира еще не догадывалась.

Однако наивная и не искушенная еще в женских пристрастиях Глафира не замечала в этом взгляде ничего иного, кроме простого интереса к тому, что она рассказывала, и горячо продолжала: чтением Шевченко была растрогана даже княгиня Варвара Алексеевна, и сам князь не удержался, обнял поэта, поцеловал и попросил чаще читать им свои произведения.

А сильнее всего поразило Глафиру то, что, читая, Тарас Григорьевич сам готов был разрыдаться. Глаза его всякий раз наполнялись слезами, а голос дрожал и срывался.

— Это воистину поэт милостью божьей! — воскликнула Глафира, как показалось княжне, повторяя чьи-то слова.

Она все еще пристально смотрела на Глафиру, стараясь отыскать в ее словах что-то для себя очень важное, и все никак не могла прийти к определенному выводу. Тогда она решилась как бы в шутку прямо спросить:

— А не влюбилась ли ты, часом, в Тараса Григорьевича?

— В него все влюбились, — не уловив глубинного смысла этого вопроса, выпалила Глафира. — Если б вы слушали его, видели, как он читал, и вы бы влюбились.

Варвара улыбнулась. Милая, наивная девочка, ты и в самом деле ничего вокруг себя не замечаешь. Ты совсем еще ребенок.

Княжна поднялась с кресла и, приблизившись к Глафире, крепко обняла ее и прижала к себе.

— Дитя мое! — растроганно прошептала она. — Я верю тебе, верю. И непременно послушаю чтение Шевченко.

Ей было даже приятно, что Глафира влюбилась в Тараса и что все женщины в этот вечер в него влюбились. Значит, его действительно стоит любить. И не только как поэта.

Варвара еще крепче прижала к себе Глафиру, и из глаз княжны внезапно покатились слезы, блеснувшие в пламени свечи. И тут неосознанно, интуитивно, но сообразила Глафира, что плачет княжна от радости.

Девушка подумала: может быть, от этого хорошего известия, от этих приятных переживаний Варваре Николаевне станет легче, она выздоровеет, повеселеет. Ведь когда княжна хворала, уединялась, Глафира тоже чувствовала себя плохо, словно бы ей тоже нездоровилось, потому что княжна была для нее и родной матерью, и верной подругой, и доброй наставницей.

Наконец Варвара спохватилась, достала из-под кружевного манжета платочек, поспешно вытерла слезы и, погладив Глафиру по голове, сказала с благодарностью:

— Спасибо тебе, спасибо, девочка!

А когда Глафира ушла, вконец растревоженная и возбужденная княжна долго еще пребывала под впечатлением ее бесхитростного рассказа. Она больше не желала садиться в кресло, где часами цепенела в безутешной скорби. Подошла к окну, отодвинула штору, задумчиво вглядываясь в притихший ночной парк.

Боялась признаться себе в этом, но постепенно убеждалась, что приход Глафиры и разговор с ней успокоил ее больше, чем все молитвы и все снадобья и советы доктора Фишера.

На следующий день княжна вышла из своего добровольного заточения…

14

Тарас, встретившись с ней после завтрака в библиотеке, заметил в глубине усталых глаз затаенную боль и почувствовал, что боль эта каким-то образом связана с ним.

Во дворе стояла ненастная погода, было сумрачно, и Тарас не пошел в мастерскую, а взял в библиотеке журнал «Украинский вестник», изданный в Харькове в 1816 году, чтобы почитать его в своей комнате.

Княжна стояла у окна, и Тарас сразу понял, что она ждет его. Шевченко стало невыразимо жаль ее, его охватило чувство сострадания к ней. Он стал участливо расспрашивать о ее здоровье, посоветовал больше не болеть, потому что и так, мол, тоскливо на сердце в такие хмурые осенние дни. Варвара с нескрываемой грустью пообещала не добавлять ему огорчений своими недугами.

Потом она попросила Тараса рассказать, что за поэму читал он накануне вечером. Глафира говорит, что все женщины, слушавшие это произведение, влюбились в автора.

— Даже Глафира? — улыбнулся Тарас.

— О, конечно, и, может быть, сильнее всех!

Шевченко внимательно посмотрел на княжну и, мгновенно изменившись в лице, негромко и как-то слишком серьезно промолвил:

— Как жаль, что там не было вас.

Глаза Варвары мгновенно вспыхнули. Она с тайной радостью и одновременно с неосознанным страхом почувствовала, как от самого сердца стала неудержимо подниматься горячая волна нежности к Шевченко, бороться с которой она не могла да и не хотела.

— Тарас Григорьевич, — растроганно проговорила княжна, — надеюсь, у вас не одна поэма и я еще смогу вас послушать.

— Что-что, а поэма найдется, — рассмеялся Тарас. — Пишу… Хотя кое-кто из друзей и бранит меня за это.

— Да кто же это берет на себя такой грех?

— Сошенко, Иван Максимович. Вы, наверно, слышали о нем.

— Конечно, слышала. Ваш Колумб и приятель по академии.

— Разумеется, Колумб, — весело согласился Шевченко. — Так вот, этот Колумб постоянно меня упрекает — да брось ты писать свои никчемные стихи и делай настоящее дело. То есть занимайся живописью.

— Интересно, что за никчемные стихи вы ему читали?

— Свою любимую «Катерину»!

Варвара с недоумением повела плечом.

— И не нашлось человека, который доказал бы этому странному Ивану Максимовичу, что он глубоко ошибается, и защитил бы вас?

— Ну, почему же, бывало и это. Но Сошенко все равно стоял на своем: какой Тарас ни хороший поэт, но если бы бросил стихи и целиком посвятил себя живописи, стал бы великим художником.

Варвара некоторое время молчала. Наконец задумчиво промолвила:

— Что ж, обвинять его не приходится. Он по-своему прав — действительно, вы могли бы стать большим художником, но как хорошо, что художника победил поэт! Природа оказалась сильнее всех и вся!

…Поэма нашлась. Несколько дней спустя Шевченко согласился прочесть «Слепую».

Варвара встревожилась: у старой княгини плохо с глазами, и ей не следовало бы слушать вещь, которая напоминала бы о ее болезни, о страшной безысходности слепоты. Но и сидеть весь вечер с мамой в комнате, в то время когда Шевченко в гостиной будет читать свою поэму, было просто-напросто невозможно; ведь все это делалось ради нее, и своим отсутствием она незаслуженно обидела бы Тараса Григорьевича.

С трудом удалось уговорить, сестру (ей тоже хотелось послушать поэта) побыть этот вечер с матерью, и княжна поспешила в гостиную, уже залитую сиянием хрустальных люстр.

Кого, рыдая, призову я

Делить тоску, печаль мою? —

начал Шевченко, негромко, выразительно произнося слова не столько голосом, сколько чувством. Казалось, будто поэт обращается непосредственно к ней, взывал к ее исстрадавшемуся сердцу и ждал ответа — ведь, читая эти строки, он так проникновенно взглянул на нее.

Меж тем Тарас начал свое волнующее повествование о горькой женской судьбе, о трагедии красивой крепостной рабыни и произволе вельможного самодура.

Шевченко любил и умел читать — долго и вдохновенно. Еще Брюллов привил своим ученикам это пристрастие — он сам мог за чаем прочесть наизусть «Анджело» Пушкина или длиннейшие стихи Жуковского, которые звучали у него не хуже, чем у известных актеров. А Тарас со Штернбергом ночами по очереди читали даже роман Вальтера Скотта «Вудсток».

Варвара держала в руках тоненький платок, но давно забыла о нем, потому что не замечала слез, которые щедро катились из глаз. Она не стыдилась их и не сдерживала, потому что это выплескивался избыток чувств, переполнявших ее.

Проходили минуты, а слова все звучали и звучали плавно и чарующе, и голос поэта то усиливался, когда он придавал ему оттенок мучительного отчаянья, то ослабевал до шепота, укоризненного и терзающего.

Вдруг слышит голос… Боже мой!

Чей это голос ты узнала?

Узнала… страшно… То Оксана!

На месте том, где столько лет

Они вдвоем, грустя, сидели,

Она, несчастная, сидит;

Едва одетая, худая,

И на руках, как бы дитя,

Широкий нож в крови качает.

И страшно шепчет:

«Молчи, дитя мое, молчи, —

Пока спекутся калачи;

Будем медом запивать,

Будем пана поминать…»

Варвара не только никого не замечала вокруг себя, она уже и самого Шевченко будто не видела, а только слышала стихи.

Вдохновенный поэт, читавший свое произведение, казался княжне не человеком, а каким-то неземным существом, которому от бога дано потрясать людские сердца, околдовывать, пленять их, брать в свои руки легко и нежно, как берет свое дитя любящая мать.

И когда Тарас кончил читать и умолк, Варвара от волнения не могла вымолвить ни слова. Не в силах была овладеть собой, выйти из удивительного, доселе неведомого состояния завороженности, опьянения, едва ли не гипноза.

Тараса поздравляли, благодарили. А княжна все еще не могла справиться со своим голосом — глаза ее пылали, чуткие ноздри вздрагивали, грудь вздымалась высоко от прерывистого дыхания. Тарас, не очень внимательно слушавший других, ждал, что скажет Варвара, потому что верил: именно она способна глубже и вернее всех понять его строки, вникнуть в замысел поэмы, в каждое слово, разгадать его собственную душу.

И Варвара наконец очнулась, подошла к Тарасу и, заметно волнуясь, сказала:

— Тарас Григорьевич… милый… Как вас отблагодарить? Знаете… когда у меня будут деньги, я непременно закажу золотое перо и подарю его вам…

Тарас поклонился княжне, но заметил, что не золотом творится добро. Варвара не обиделась. Напротив, и в этих словах она увидела новое подтверждение необычайности Тараса Григорьевича как человека.

Она поспешила в свою комнату.

Было холодно, но она растворила настежь окно, жадно вдохнула влажный воздух. Какое-то мгновение смотрела в немую темень и заметила, что где-то далеко-далеко, меж ночных туч, блеснула одинокая звезда. Казалось, что и перед ней самой вспыхнула нынче путеводная звезда — цель всей дальнейшей жизни. Измученная бесцельностью бытия, она еще не растратила силу воли, чтобы уйти от бесцветного однообразия будней, и снова поплывет в синие дали по забытому морю впечатлений, воображения и благородных душевных порывов.

Глубокий вздох вырвался из ее груди: «Неужели это возможно?» Нет-нет, появление здесь Шевченко не случайно.

Тихо закрыла окно и, став на колени перед божницей с теплящейся лампадой, молилась так горячо, как не молилась, быть может, никогда раньше, даже в дни своего тяжкого недуга. Сейчас она нежно любила весь мир и была ко всем и ко всему несказанно добра и ласкова.

Даже самой не верилось, что она еще может быть такой.

15

На следующее утро Глафира объявила, что непременно напишет портрет Шевченко. Не вечно же Тарас Григорьевич будет гостить у них в Яготине, так пусть хоть его портрет останется на память о поэте и его правдивых, чарующих творениях.

Глафира упросила Тараса позировать ей, и он охотно выполнял ее художнические прихоти, потому что, как и прежде, смотрел на девушку восхищенными глазами и продолжал называть ее своим солнышком.

Молоденькая шаловливая художница бесцеремонно вертела им и так и сяк, просила, чтобы сидел неподвижно, не ерзал на стуле, а Тарас добродушно хохотал, говоря, что его голова ему уже неподвластна, потому что, как подсолнух за солнцем, поворачивается за ней, за Глафирой.

Девушка грозила Тарасу длинной кистью и гневно топала ножкой, обутой в мягкую домашнюю туфлю.

Княжна, узнав, что ее воспитанница взялась писать портрет Шевченко, тоже наведывалась в мастерскую, тихонько, чтоб не мешать работе, садилась на диван возле окна. Она чувствовала, как невольно завидует Глафире, ее органичному умению так непринужденно держаться с Тарасом Григорьевичем. И, даже как следует этого не сознавая, ощущала затаенную ревность. Досадовала на себя, что не она, более взрослая и опытная, а двадцатилетняя девушка может так запросто, безо всяких церемоний касаться руками известного поэта, вести себя с ним как равная с равным; что у Глафиры, а не у нее оказалось с ним общее дело, общий интерес.

И княжна задумалась о том, чем бы она могла быть полезной Тарасу Григорьевичу. Разве что вызваться переписывать его стихи? Начисто, в альбом, у нее ведь каллиграфический почерк. А Тарас Григорьевич пишет на чем попало такими каракулями да еще так исчеркает написанное, что, пожалуй, и сам потом не поймет. Или что-нибудь ему связать, хотя бы шерстяной шарф. Теплый, пушистый, который сохранил бы тепло ее рук. Пальто у Тараса Григорьевича плохонькое, ходит он всегда нараспашку, ведь так недолго и простудиться, заболеть. Какое горе, какая непоправимая беда была бы для всей их семьи, если бы молодой поэт заболел и слег именно здесь, в Яготине!

А если написать о нем воспоминания или лучше повесть, в которой будет он главным героем? Он и она… Попробовать разобраться в их взаимоотношениях и прежде всего — в сумятице собственных переживаний. Разумеется, вывести всех под вымышленными именами. Могла же Софья Закревская написать повесть о молодой институтке, ее несчастной любви, и даже напечатали это произведение в «Отечественных записках». И Глафирина сестра Александра пишет стихи. Почему же ей, Варваре, не попробовать свои силы в литературе? Ведь сам Николай Васильевич Гоголь некогда, еще в их бытность в Италии, советовал ей писать.

Пусть Глафира пишет маслом портрет великого поэта, а она напишет повесть, где выскажет все самое сокровенное. Вот вернется к себе и начнет. Сейчас же, немедленно!

Варвара порывисто поднялась с дивана, кивнула Тарасу, исчезла за высокой резной дверью. Тарас был удивлен, хотел что-то спросить, но почувствовал на себе нетерпеливый взгляд, спохватился и, оправдываясь, произнес слова известной песни:

— Ой, не жур мене, мати…

Глафира подбежала к нему и, грубовато дергая его за рукав и подталкивая, придала ему нужную позу.

— Вот когда я убеждаюсь, что лучше самому писать, чем позировать, — смеялся Тарас.

Спустя минуту, девушка, работая, уже напевала ту грустную песню, которую только что начал Тарас. Он ей негромко подпевал, хотя обычно натурщику это не дозволяется.

Тем временем княжна мучилась над первой страницей своей повести. Она то начинала лихорадочно писать, то останавливалась, потом, мгновенье подумав, безжалостно зачеркивала написанное: получалось совсем не то, что хотелось высказать и что как будто явственно вырисовывалось, так что, казалось, достаточно взяться за перо, и все это правдиво и убедительно выльется на бумагу. Не получалось! Слишком бледным и немощным представлялось собственное сочинение рядом с произведениями того, чей образ она хотела изобразить.

Начинала заново:

«Он был поэтом во всем значении этого слова, он своими стихами вызывал из глаз тех, кто его слушал, слезы растроганности и участия; он настраивал души на высокий диапазон своей захватывающей лиры. Он был наделен бо́льшим, чем талант, ему дана была гениальность, и его чуткая и добрая душа настраивала его кобзу…» — тут Варвара остановилась, зачеркнула «кобзу» — так было бы слишком понятно, о ком идет речь. Написала сверху обобщающее — «свирель». — «…настраивала его свирель на высокое и святое… молва разносила печальные вести о его детстве и молодости, говорили, что он много страдал. Говорили между собой, однако никто не смел коснуться его жизни в беседах с ним: все его любили и желали ему счастья и успеха».

Вера — под таким именем княжна решила в повести изобразить себя, и это имя должно было стать символом: героиня так же, как она сама, умеет почувствовать оригинальность и красоту человека, поверить в него. На фоне однообразного быта небольшой усадьбы как блистательное явление показана кипучая жизнь молодого поэта, а быстрая и неожиданная переменчивость его настроений и пугают Веру, и очаровывают ее. Он сдержан в проявлениях своих чувств, даже застенчив, но в стихах его, которые он ей читает, раскрывается его богатый духовный мир. И тут происходит чудо: глубокая неудовлетворенность, мучившая ее самое, находит выход: ей кажется, что поэт говорит о ее муках, о ее одиночестве. В его скорби она узнает свою.

…Скрипящее гусиное перо остановилось. Княжна подняла маленькую голову с тугим узлом блестящих черных волос, черные, как глубокий траур, глаза ее долго и сосредоточенно вглядывались куда-то поверх написанного. Она встала и приблизилась к окну.

Во дворе было тихо и уныло. Скорбно чернела голая осенняя земля, безутешно серым было низкое голое небо, и, словно оплакивая кого-то, тоскливо покачивались потемневшие голые деревья — во всем бросалась в глаза эта тоскливая оголенность. И даже флигель, где жил Тарас Григорьевич, выглядел сейчас мрачным и согбенным…

Княжна вернулась к столу, торопливо собрала исписанные и исчерканные листы, отложила их в сторону. Взяла чистую бумагу и принялась переписывать еще не изданные стихи Тараса Григорьевича, которые он дал ей почитать…

На следующий день княжна Варвара была поражена неожиданной переменой в Тарасе Григорьевиче — он был странно разговорчив и невнимателен и, как ей показалось, на себя не похож.

Не знала Варвара, что в полдень в Яготине побывал Виктор Закревский. Приехал он верхом на своем любимом жеребце Бахусе из своей глухой Лемешевки, расположенной в пяти верстах от Березовой Рудки.

Виктор был вольнодумец, которого в свое время вызывал для объяснения в Петербург сам шеф жандармов Дубельт. Причиной тому был донос чрезмерно ретивого соседа помещика Селецкого о будто бы крамольных речах Закревского.

Но Виктор разыграл из себя невинного ягненка, наивного бездельника, из золотой молодежи, напомнил шефу жандармов, что общество «мочемордов», в котором он состоит, основано еще Петром Первым и что титулы и награды тоже были соответственно придуманы им — «высокомочемордие» и «высокопьянейшество». Сам Закревский, вожак местных мочемордов — от «мочить морды», то есть выпивать, в противовес «сухомордию» — имеет титул «высокопьянейшество» и награду — «большую бутылку через плечо».

Вот и получилось, что сосед Селецкий слышал звон, да не знает, где он, — хмельной обмен тостами принял за неблагонадежность.

Дубельт внимал россказням полтавского помещика, в прошлом — бравого гусара, с улыбкой. Напоследок Виктор вконец развеселил Дубельта, рассказав ему несколько гусарских анекдотов.

Дубельт отпустил Закревского домой, на всякий случай посоветовав держаться от политики подальше…

Виктор, прослышав, что Тарас вернулся в Яготин, приехал, чтобы пригласить его в свое общество.

Выдохнул своим осипшим, словно навсегда простуженным басом:

— Аз многогрешный и все иже с ним просим вас, Тарас, к нам на визитацию! По случаю такой встречи послал за бутылкой вина.

Трофим сдвинулся с места весьма неохотно.

— Бережет раба божьего Тараса? — спросил Виктор.

— Нет, он просто большой оригинал. — И Шевченко рассказал о Трофиме веселую историю. Однажды ночью Трофим забормотал: «Хочу пить, да вставать неохота». Тогда Тарас потребовал от него воды для себя. Он встал, принес, и тут Тарас сказал ему, чтобы он сам напился. «Вот спасибо вам…» — добродушно благодарил его Трофим.

Виктор расхохотался.

С Закревским Тарас чувствовал себя свободно, непринужденно. Обещал ему приехать при первой же возможности, тем паче что и «Ганну-прекрасную» давно хотелось увидеть, и он попросил Виктора передать ей сердечный привет.

Виктор заморгал глазами:

— О, аз многогрешный! Чуть не забыл, зачем, собственно, и приехал! — и он передал Тарасу письмо от Ганны, в котором она уверяла, что с нетерпением ждет его приезда.

Тарасу было это приятно.

Ганна помнит его, ждет! Та Ганнуся, которую он тоже не забыл, милая и ласковая, с большими, как у мадонны, глазами.

Он поедет к ней, на крыльях полетит, как только сможет отсюда вырваться. Ему очень, очень нужно увидеть ее.

Ганнуся! Ему двадцать девять, ей — двадцать один. Они оба молоды. У нее двое детей, муж. Ну и что же! Они понимают друг друга, и все тут.

Княжна не знала о визите Закревского. Она пришла в мастерскую вскоре после отъезда Виктора и не могла оторвать взгляда от Тараса, всячески изучая его. Теперь ей казалось, что величия и незаурядности, от которых она была сама не своя, не осталось в нем ни следа. Стал он совсем обыкновенным человеком — в мятой рабочей блузе, с растрепанными волосами и блестящими глазами от выпитого вина, с пустяковыми будничными разговорами, так что когда Варвара закрывала глаза, ей начинало казаться, будто говорит не Шевченко, а ее брат Василий или Виктор Закревский, от неожиданной компании которого она упорно старалась Тараса Григорьевича уберечь. Однажды увидев поэта великим, княжна хотела постоянно и во всем видеть его таким.

Об этом она и сказала Тарасу.

— Милая Варвара Николаевна, людям дано плакать и смеяться, — ответил он. — Кто не печалится, не плачет, тот никогда и не радуется.

Княжна ничего на это не возразила, но с того дня Тарас стал замечать на себе ее внимательный, изучающий взгляд, от которого порой становилось ему неловко и досадно. Он не терпел над собою опеки. Не любил, чтобы кто бы то ни было навязывал ему свою волю, украдкой наблюдал за ним, оценивая его поведение. Оставался по-прежнему веселым, сыпал остротами, рассказывал разные комические историйки и охотно вступал в бытовые дискуссии.

Когда однажды молодой князь Василий высказался по поводу преимуществ холостяцкой жизни, Тарас шутя поддержал его.

— По-моему, тоже, — заговорил он с неприкрытой иронией. — Лучше уж быть старым холостяком, чем окружить себя чужими розовыми крошками и увенчать свою лысую голову украшением, которое ни у кого не вызывает ни малейшего уважения.

Княжна вспыхнула и сказала:

— Тарас Григорьевич, неужели вам, человеку, которому дано быть таким светлым, приятно казаться таким, как сейчас? В тот день, когда вы читали «Слепую», я так за вас горячо молилась!

Тарас вздрогнул от этих проникновенных слов, подошел к княжне, взял ее руку и прижал к губам.

И снова перед нею был тот Шевченко, который несколько дней назад читал свою вдохновенную поэму, раскрывая трагическую истину недюжинной силой таланта, настраивая души, как она написала в повести, на высокий диапазон своей лиры.

И этот его поцелуй был сильнее любых слов утешения или сочувствия — он сразу полонил сердце княжны.

Вечером она не переписывала стихов Тараса Григорьевича. В темной комнате долго стояла у окна и все смотрела и смотрела на освещенное оконце во флигеле. Ей начинало казаться, что это не тускнеющий в осеннем ненастье слабый огонек, а яркий свет далекого маяка, что манит ее и властно зовет к себе. А она будто стоит не в темной комнате, а в качающемся на волнах утлом челне, который так одинок в разбушевавшемся море. Как же дать знать маяку, что челнок стремится к нему? Маяк неугасимо светит многим и не видит, как трудно пробиться одинокому челноку.

Надо открыться Тарасу, написать откровенно о своих чувствах или хотя бы намекнуть.

Княжна порывисто отошла от окна, зажгла стеариновую свечу и решительно села к столу. Какое-то мгновение подумала и, решительно обмакнув перо в чернила, стала писать:

«Не многим суждена лира и свирель, но те, кто имеют сердца, любят прислушиваться к пенью певцов…»

Дальше помянула она и о своих тайных молитвах, и о своем неопределенном будущем, и об Оксане, бесталанной героине поэмы «Слепая». Но когда дописала последнее слово, ей показалось, что она так-таки и не сказала самого главного, ради чего отважилась на такое письмо. Тарас получит ее сумбурные строки и не поймет, что же, собственно, она ему хотела поведать.

Тогда княжна перевернула лист и решила на оборотной стороне сказать все просто и прямо:

«Ангел-хранитель поэта печально парит над его головой, отяжелевшей от грешного сна. Он остановился на лету, взгляд его полон мучительной любви».

Тихо поскрипывало перо, а за окном стояла ночь, хмурая и непроглядная, лишь одно окошечко флигеля, как и раньше, светилось теплым огоньком и манило, манило к себе.

16

Когда на следующий день Тарас, как всегда, немного опоздал к обеду, княжна, которая с нетерпением ждала его, заметно волнуясь, передала ему копию его стихов и еще, как она смущенно сказала, «кое-что», написанное ею.

Тарас рассеянно поблагодарил, небрежно сложил всю эту бумагу и сунул в карман сюртука. Наспех пообедав, словно его ждала срочная работа, он вышел из-за стола, так ничего и не сказав Варваре и виду не подав, что ему хочется поскорее прочесть это «кое-что».

А княжна никак не могла дождаться вечернего чая.

В комнате стало ей душно, и она вышла в парк — к вечеру как будто немного распогодилось. Но и в парке она не находила себе места. Деревья стояли осиротелые, поникшие, словно тоже ждали какого-то ответа. Подул ветер, сердито встряхнул мокрые ветви, и на нее посыпались капли.

Княжна поднялась на пригорок, но над озером стоял такой густой туман, что не видно было даже, где кончается небо и начинается вода. Сплошная серая пелена висела перед глазами, и как-то не верилось, что там, дальше, есть что-то живое, реальное, и становилось страшно при мысли об этой оторванности от всего окружающего мира.

Княжна поспешила вернуться к себе. Разделась возле высокого зеркала. На ресницах, на впалых щеках, на маленьком остром подбородке дрожали влажные капли. Капли с ветвей или, может быть, слезы. Парк, который всегда успокаивал княжну и умиротворял, на этот раз навеял еще большую тревогу.

Что же все-таки ответит Тарас Григорьевич, прочитав ее письмо, поймет ли, воспримет ли аллегорию, легко завуалированный и прозрачный намек?

Совершенно неожиданно вышла к вечернему чаю и княгиня Варвара Алексеевна. Сначала княжну это обрадовало: наконец-то мать стала себя лучше чувствовать, значит, сможет чаще бывать среди людей и ей, княжне, меньше придется просиживать в ее комнате, развлекая ее. И, быть может, бывая на людях, мать станет менее мнительной, узнавая домашние новости не из вторых уст, а все видя собственными глазами. Но тут же подумала княжна: а не ради того ли появилась княгиня, чтобы воочию убедиться в своих подозрениях, увидеть то, о чем ей могли и не сообщить?

Она не выглядела лучше, чем утром. Так не ради ли Шевченко пожаловала она в гостиную? И неужели то сокровенное, что так старательно таила княжна Варвара, о чем только еще впервые осторожно сказала в письме Тарасу, уже хорошо известно окружающим и даже подслеповатой матери?

От такого предположения пахнуло на княжну ледяным холодом, потому что она хорошо знала мать и ничего не забыла из своего печального прошлого. Однако княжна постаралась не подать и виду, будто что-то беспокоит ее, и, по своему обыкновению, захлопотала вокруг старухи, помогая ей поудобнее усесться за столом. Но, сообразив, что вот-вот должен войти Шевченко и нужно скрыть от его зорких проницательных глаз свое беспокойство, решила заняться делом пустячным, не привлекающим внимания. Взяв корзинку со своим рукоделием, она принялась вязать шерстяные чулки, которые пообещала выслать в Швейцарию своему пастору Эйнару.

За этим и застал ее Тарас. Он удивленно улыбнулся и сказал негромко, так, чтобы слышала только она:

— Для ангела занятие не особенно поэтичное…

Княжна Варвара вспыхнула, пробормотала что-то невпопад. Ведь, судя по шутливому замечанию Тараса Григорьевича, он уже прочел ее послание.

Тарас заметил ее замешательство и поспешил заговорить о другом. Старая княгиня, хотя и так все хорошо уловила, однако еще и через лорнет взглянула на молодых людей, будто желала убедиться, что не ошиблась.

Кто-то завел речь о слепом поэте Козлове, и Шевченко вызвался почитать вслух что-нибудь из его стихов.

Глафира охотно сбегала в библиотеку, которая была возле ее мастерской, принесла тоненькую книжечку в картонном переплете, и Тарас прочел несколько отрывков, как умел читать только он, — страстно сопереживая.

Княгиня растрогалась и поблагодарила за то, что Шевченко внес в их дом столько приятного, добавив: ей очень хотелось бы, чтоб их добрые отношения ничем не омрачались. И даже княжна Варвара, которая привыкла понимать ее с полуслова, на этот раз не уловила, намекает она на что-либо или говорит без задней мысли.

А княгиня действительно намекала Шевченко, надеясь, что поймет ее не только он, но и Варвара, потому что, хотя ей и нравились стихи Козлова и чтение Шевченко, она не просто слушала. Она успела отметить и взволнованность зардевшейся во время чтения Варвары, ее зачарованные, широко раскрытые глаза, которые были с восторгом устремлены на чтеца. Нет, недаром ей, правда туманно, но довольно настойчиво, давали понять, что Варвара чахнет и страдает из-за Шевченко.

Поближе разглядев, а особенно услышав этого знаменитого поэта, княгиня пришла к убеждению, что он, несомненно, может очаровать ее дочь — пусть и не восемнадцатилетнюю, однако еще достаточно молодую и пылкую. Но кому нужно запоздалое увлечение человеком, который хотя и достиг популярности и признания, но все же в прошлом крепостной, да и теперь не имеет ни устойчивого положения в обществе, ни средств. Не исключено, что Варвара была бы с ним счастлива, но что скажут многочисленные знакомые во всей России, что подумает государь император, с которым они состоят хоть и в дальнем, а все же в родстве, о роде князей Репниных?

Варвара Алексеевна сама не забывала и другим любила напоминать, что она внучка гетмана Кирилла Разумовского, отставного фельдмаршала, екатерининского вельможи, что и яготинские тысячи десятин земли, и десятки тысяч крепостных — все это ее собственность. Правда, тот же Кирилл Разумовский был сыном простого черниговского казака из Козельца и хранил в своем кабинете кнут, которым отец его погонял волов. А вот об этом Варвара Алексеевна старалась не вспоминать. Она сочувствовала бедным, помогала им, пристраивала сирот, была учредительницей Полтавского женского института, и когда ее муж вместе со своим братом Сергеем Волконским выкупали из крепостничества талантливого актера Щепкина, она молилась, чтобы бог помог им в этом добром деле. Однако чтобы ее собственная дочь вышла замуж за бывшего крепостного — такого не представляла себе и допустить не могла.

В свое время она приложила немало усилий, потратила столько здоровья, не посчиталась ни с чем, а вовремя оборвала все связи между юной Варварой и двадцатилетним адъютантом князя Львом Баратынским, хотя они и горячо любили друг друга.

С тем браком еще как-то можно было бы примириться, и то княгиня его не допустила, как явный мезальянс. А теперь придется все усилия употребить, чтобы удержать дочь от безрассудства, уберечь свой род от всеобщего порицания и дурной славы.

Сейчас, видно, это уже будет нелегко, придется улаживать дело тонко и незаметно. Княгиня опасалась какой-либо нетактичностью или чрезмерным давлением подорвать и так слишком слабое здоровье дочери, а главное, окончательно убить ее робкие упования на какое-то еще предстоящее личное счастье, о котором она продолжала грезить. Хорошо помнилось княгине, как изменилась Варвара после истории с Баратынским — какой стала резкой и раздражительной. Ведь именно с тех пор в глазах ее появилось выражение постоянной печали и настороженности.

Когда все начали расходиться из гостиной, княгиня заметила, как Варвара, внимательно наблюдая за Шевченко, норовит остаться, очевидно желая поговорить с ним наедине.

Почувствовав на себе материнский предостерегающе-вопросительный взгляд, княжна сделала вид, будто задержалась в гостиной, чтобы взять кое-какие книги.

Что ж, присматривать за ней, как за девочкой, неудобно, и Варвара Алексеевна, неторопливо спрятав лорнет, ушла, решив у себя в комнате более обстоятельно все обдумать, чтобы и со своей стороны не допустить какую-нибудь глупость.

А Варвара и в самом деле ждала Тараса.

— Вы не сердитесь на меня? — тихо спросила Варвара.

— Ну что вы, нет, конечно, — сказал Тарас. — Я вам искренно благодарен.

Но ни слова его, ни тем более тон, каким они были произнесены, не показались Варваре убедительными. Она стояла смущенная и тревожно ждала чего-то еще, настоящего, самого важного, что, по ее мнению, непременно должен был бы сказать Шевченко, прочитав ее признание. Но Тарас Григорьевич только печально улыбнулся и вышел из гостиной..

Варвара поспешно поставила в шкаф только что взятые из него книги. Длинные белые пальцы ее дрожали.

Таковы были обстоятельства, по которым Тарас не мог вырваться в Березовую Рудку, где ждала его Ганна. Этим он окончательно обидел бы княжну, неизлечимо ранил бы ее чуткую душу.

Вернувшись к себе, Тарас сразу же сел писать Виктору письмо: пусть его пока не ждут, потому что самочувствие у него неважное и в ближайшее время наведаться к ним он не сможет.

17

Бойкой Глафире нравилось, весело позванивая малиновым колокольчиком, созывать обитателей дома и флигеля к завтраку.

В то утро все уже собрались, а старый князь все не появлялся, и Глафира побежала к нему в кабинет.

Николай Григорьевич сидел в своем вольтеровском кресле недвижимо, словно каменное изваяние, в домашнем темно-синем с вензелями халате, будто и не собирался никуда идти. В гостиной он всегда появлялся в строгом темном костюме-тройке, белоснежной рубашке и галстуке.

— Хорошо, я сейчас, — сказал князь, увидев Глафиру.

По тому, как он приоткрыл дверь в гостиную, как остановился на пороге, как взглянул на присутствующих, все поняли: случилось что-то трагическое, и невольно поднялись навстречу, ожидая неприятного известия. Лицо князя осунулось, стало бледным, под водянистыми глазами, которые смотрели на всех сразу и как бы не видели никого, синели тяжелые мешки. Будто бы и седины сразу прибавилось в волосах, обвисших усах и широких бакенбардах князя.

— Простите, господа, что заставил ждать, — сказал Николай Григорьевич. — Произошло трагическое событие: на сорок седьмом году жизни в Сибири, на каторге погиб… — он подчеркнул это слово и повторил его: — Погиб наш славный Никита Муравьев… — Ему хотелось сказать, что Никита Михайлович был одним из основателей нелегального «Союза спасения», автором проекта конституции, которая, как он надеялся, была бы после победы восстания первой конституцией на нашей многострадальной земле. Но спазмы перехватили горло и, дернув воротник, словно ему нечем было дышать, он умолк, как бы воздавая почесть покойному, затем круто повернулся и вышел из гостиной.

Княжна Варвара бросилась за ним следом. В этот скорбный час она не хотела оставлять отца одного. К тому же и она хорошо знала обоих братьев Муравьевых и трех братьев Муравьевых-Апостолов, близких друзей их дома. Матвей Иванович Муравьев-Апостол, подполковник, был в 1818 году адъютантом ее отца. Он тоже сейчас на каторге, в Нерчинских рудниках. А оба его брата погибли: двадцатилетний прапорщик Ипполит, раненный во время восстания в Черниговском полку, застрелился, а подполковника Сергея Ивановича, тоже раненого, царь повесил.

Когда княжна Варвара вошла в кабинет, князь стоял возле письменного стола. Перед ним на томике Рылеева лежало письмо. «Наверно, от брата Сергея», — подумала Варвара. В массивных бронзовых канделябрах горели свечи, хотя на дворе давно рассвело и сквозь большие окна светило скупое осеннее солнце.

— Еще одна свеча погасла, — отчужденно, как бы про себя, произнес старый князь, в глазах которого печально играл отблеск желтого пламени высокой свечи.

— Отец! — княжна Варвара мокрым от слез лицом припала ко впалой груди князя. — Где бы ни умер герой, смерть его свята. А вы все герои, великомученики. — Она всегда считала, что отец был несправедливо забыт и ославлен неблагодарными и подлыми интриганами, и первый среди них — государь император, которого она глубоко презирала. Это ведь именно он, Николай Первый, когда-то вместо очередной инструкции дал Бенкендорфу платок — для вытирания слез своим жертвам. О, сколько этих слез было пролито из-за холодной и трусливой жестокости государя! Это и скупые слезы отца, и ее искренние, жгучие, что и сейчас неудержимо катятся из глаз. Когда же власть будет принадлежать народу, а не монаршей особе?

Иногда даже при посторонних, забыв об осторожности, гневно обличала княжна царя-палача, а в кабинете отца могла говорить открыто и прошептала:

— Будет, будет божий суд! Не избежать убийцам божьей кары!

Потом они долго молчали — старик отец, как ребенка, гладил ее по черным блестящим волосам. Это молчание было сейчас красноречивее и сильней любых слов.

Потом, будто о чем-то вспомнив, князь негромко попросил дочь позвать к нему после завтрака Шевченко.

В большом кабинете Репнина, обставленном тяжелыми дубовыми шкафами и обитыми темной кожей креслами и диваном, увешанном уникальными пейзажами и портретами, Тарас уже бывал и в свой первый приезд в Яготин, да и потом, когда отсюда в мастерскую переносили портрет князя для снятия копии. Но то, что в такую трагическую для семьи минуту, когда хочется видеть рядом только самых близких, пригласили именно Тараса, его особенно тронуло.

Николай Григорьевич теперь снова стоял перед мерцающими свечами.

И когда Тарас, еле слышно ступая, приблизился, Репнин с тем же выражением затуманенных глаз и тем же приглушенным голосом, что и раньше, повторил:

— Еще одна свеча погасла! — И, словно содрогнувшись всем телом, обернулся к Тарасу: — С каждым годом, с каждым днем этих огней становится меньше и меньше. Я с ужасом думаю: неужели наступит время, когда последний огонь угаснет и все потонет во мраке?..

— Нет, светлая надежда на правду и свободу в народе никогда не погаснет, — убежденно возразил Тарас. — Новые огни возгорятся.

— Но ведь вокруг тюрьмы, кандалы, каторга. Это же  с а м, — чувствовалось, что князь не называет царя не только из осторожности, а еще и потому, что имя это ему неприятно, может быть даже омерзительно. Тарас вспомнил, что и Карл Брюллов, его любимый учитель, ненавидел царя и под разными предлогами отказывался писать портрет Николая Первого, хотя тот не раз наведывался в мастерскую великого художника и посылал к нему на переговоры своих вельмож-царедворцев. — С а м, — не скрывая сарказма, повторил Репнин, — изрек: польза философии не доказана, а вред возможен. А польза тюрем доказана.

Тарас гневно сверкнул глазами:

— Настанет время — и царей поведут на плаху.

— Дождемся ли? — прерывисто дыша, князь прижал руку к сердцу.

Недавно он побывал в монастыре Густиньи под Прилуками, на берегу тихого Удая, и, вернувшись домой, завещал похоронить его именно там, во дворе здания, воздвигнутого еще в 1664 году гетманом Самойловичем. Домашние, конечно, успокаивали его, но ведь он сам чувствует: шестьдесят пять лет — это немало, и недолго ему уже осталось.

— Дождемся! — Тарас бережно коснулся дрожащего локтя князя и помог ему опуститься в кресло. Тот послушно сел, перевел дыхание, указал на кресло рядом. Шевченко тоже сел.

— Неблагодарные! Совсем забыли о заслугах двенадцатого года. — Чувствовалось, что князю хотелось выплеснуть долгие годы копившуюся в сердце горечь незаслуженных обид. — Пестель в Отечественную войну был награжден за храбрость золотым мечом, а потом намыленной веревкой, потому что, видите ли, хотел равных прав для всех, счастья своему отечеству и, как сам говорил, боролся за это с энтузиазмом. А для Муравьева-Апостола даже веревки хорошей не нашлось. Разве можно забыть, как он, сорвавшись с виселицы, весь в крови, воскликнул: «Бедная Россия! Даже повесить как следует не умеют!» Его повесили вторично, хотя, как вы, конечно, знаете, если приговоренный к смертной казни срывается с виселицы и остается жив, вешать его вторично, по давней традиции, не полагается, и он получает помилование… А Рылеев! Такой поэт!

— Да, тираны вешают поэтов за вольнодумство и непокорность, но в конце концов побеждают поэты.

— Всю ночь сегодня читал Рылеева. — Князь указал на томик, лежавший на столе. — Как только получил письмо от Сергея из Сибири с этим трагическим известием, сразу же взял Рылеева. «Войнаровский» — моя любимая поэма. Ее высоко оценил Пушкин. А кто напишет с такой же силой о героях двадцать пятого года? Кто? О тех, кто скончались на эшафоте, о тех, кто ныне, как сказал поэт, во глубине сибирских руд. Рылеева повесили, Пушкина убили, Лермонтова тоже. Свечи гаснут и гаснут одна за другой.

Из кабинета князя вышел Тарас в какой-то прострации. Глядя на знакомые предметы, он словно не узнавал их. Казалось, будто, внезапно проснувшись, никак не может он прийти в себя, сообразить, где он, что с ним происходит.

На другой день он не появился ни в мастерской, ни в гостиной. И на третий, и на четвертый. Четыре дня не выходил он из своей комнаты. Трофим приносил ему из кухни еду, молча и глубоко вздыхая, убирал посуду, понимая, что человеку сейчас не до него, что гость в таком состоянии, когда лучше его не беспокоить.

А княжна Варвара никак не могла понять, за что Тарас сердится на нее, почему не дает о себе знать, не отвечает на ее письмо. Хотела снова взяться за перо, но поостереглась, не желая быть назойливой.

Хотелось хоть что-нибудь, но делать для него. Она принялась было за вязанье шарфа, который намеревалась ему подарить.

Однако и это не успокаивало.

И княжна отправилась во флигель, где рядом с Шевченко жила семья молодого князя, и попросила жену брата Лизу спросить у Тараса Григорьевича, не она ли, Варвара, явилась причиной его столь длительного уединения.

Шевченко ответил, что занят своими делами, а княжне искренно признателен за внимание и думает о ней наилучшим образом.

Но Варвару все равно продолжали мучить сомнения. Ей все-таки казалось, что Тарас Григорьевич обиделся именно на нее за глупое аллегорическое письмо. Иначе невозможно объяснить, почему он стал таким невнимательным к ней и вовсе избегает встреч.

Но княжна ошибалась.

Тарас еще и раньше, до ее аллегорий, догадался, что она полюбила. Его трогало, а еще больше тревожило это ее отношение к нему. Ответить ей взаимностью он не мог, потому что не умел лицемерить, не желал давать ей повода для напрасных иллюзий.

И даже если бы он полюбил княжну, то попытался бы подавить в себе и скрыть от людей это чувство, потому что никогда бы не смог предать свои идеалы, убеждения, принципы, не смог бы, в гневных стихах своих призывая «резать все, что паном зовется», сам стать паном. Не смог бы, воспевая девушку, которая из чувства мести поджигает господские хоромы, стать владельцем имения. Не смог бы потом смотреть в глаза братьям, сестрам, землякам, всему бедному крепостному люду, чьи права взялся защищать, ради счастья которых готов не задумываясь пожертвовать своим счастьем, а может быть, и жизнью. Кто же, узнав, что он породнился с князем, поверит его пламенному слову, которое он произносит от имени рабов!

Он, бывший крепостной, и всей душой, и помыслами всеми — все еще там, среди своего народа. И пребудет там до гробовой доски.

Несчастная земля, милая обездоленная Украина, разоренная царями, панами и подпанками, крепостное крестьянство, из глубочайших глубин которого вышел он сам, язык украинский, запрещенный и преследуемый, были далекими, если не вовсе чуждыми для княжны. И он никогда не согласился бы, если бы любил, принести в жертву своей любви все то, что свято для него и чему посвятил он жизнь.

Было жаль, было очень жаль княжну, и он тоже молод и не равнодушен к ней, к ее светлой душе, прямому и чуткому характеру. И можно ли за добро и сердечность, за искреннее чувство к себе, за прекрасную женскую смелость платить неблагодарностью! Но как ответить на все это достойно?

И Тарас решил подарить княжне Варваре стихи.

Поэму о декабристах, которую он так вдохновенно, до самозабвения писал все эти дни, он посвятит ей.

А мятежный образ ангела-хранителя, возникший в ее собственном воображении, он использует для посвящения, чтоб в нем воплотить гордый и высокий дух, призвавший его ко вдохновению и творчеству.

На четвертый день вечером Шевченко наконец появился в гостиной. Княжна Варвара сразу оживилась и, сдерживая внутреннее волнение, подошла к Тарасу Григорьевичу и преподнесла связанный ею шарф.

Шевченко был в хорошем настроении, как всегда после удачно завершенной изнурительной работы. Хотелось говорить самому и слушать других. Поблагодарив за шарф, он и сам не заметил, как беззаботно бросил комплимент разрумянившейся Глафире, потом загадочно улыбающейся гувернантке мадам Рекордон.

Княжна умолкла — опять Шевченко казался ей не тем, на которого она молилась. Наконец, не сдержавшись, укоризненно заметила:

— Лучше бы вы не нарушали своего одиночества — право же, тягостно слушать…

Наступило неловкое молчание. Все насторожились, будто ожидая чего-то.

— О, тихий ангел пролетел, — негромко сказал Тарас, будто прислушиваясь ко внезапно воцарившейся тишине, и кротко улыбнулся.

А княжна уже укоряла себя за то, что повела себя так некорректно.

— Вы умеете разговаривать с ангелами? — спросила она, стараясь загладить свою вину. — Так расскажите же и нам, что они вам поведали.

Тогда Тарас порывисто встал и, подойдя к столику, где возле подсвечника с зажженными свечами были перо и чернила, принялся сосредоточенно писать. Быстро ложились на бумагу строки.

— Это, — сказал он, вернувшись к большому столу, — посвящение к одному произведению, которое я вручу вам позднее. — И Тарас протянул княжне Варваре исписанный лист.

Княжна стала читать.

Прежде всего ей бросились в глаза крупно выведенные сверху слова: «На память о 9 ноября». Это же тот день, когда она передала ему свое письмо! Значит, он действительно не обиделся тогда, а, напротив, благодарно помнил этот день. И Варвара сразу почувствовала облегчение. Чего только она не передумала за несколько хмурых осенних дней, какие только подозрения и опасения не носила в своем исстрадавшемся сердце! И вот так просто и сразу стало все на свои места.

Дальше княжна прочла:

Душе с прекрасным назначеньем

Должно любить, терпеть, страдать,

И дар господний, вдохновенье,

Должно слезами поливать.

Для вас понятно это слово!..

Для вас я радостно сложил

Свои житейские оковы,

Священнодействовал я снова

И слезы в звуки перелил.

Ваш добрый ангел осенил

Меня бессмертными крылами

И тихоструйными речами

Мечты о рае пробудил.

Так вот почему он три дня не выходил из своей комнаты и скрывался от людей. Чтобы предстать перед миром во всем своем поэтическом величии. Священнодействовал, чтоб слезы в звуки перелить. И это для нее, ради нее, которую назвал добрым ангелом.

Варвара едва сдержала себя и, чтобы усмирить нахлынувшие чувства, стала еще раз, теперь уже медленнее, почти шепотом читать стихи. И — о, чудо! — словно читала их впервые, так по-новому весомо и многозначительно звучало каждое слово. Пожалуй, сколько ни перечитывай эти строки, всякий раз откроется в них какой-то новый, не уловленный раньше смысл.

Окончив чтение и решив, на что самое большее может отважиться в присутствии посторонних людей тридцатичетырехлетняя княжна Варвара поднялась с места и, небрежно сбросив с плеч на стул теплую шаль, изящная и торжественная, направилась к Тарасу, который взволнованно ходил по комнате.

— Дайте мне ваш лоб! — и она крепко поцеловала Шевченко.

Радость ее была такой беспредельной и неожиданной, что она не могла скрывать ее. На следующий день обо всем рассказала матери, от которой у нее не было секретов. Но о поцелуе все же почему-то умолчала.

18

Смелый поцелуй Варвары, ее откровенная страстность в тот вечер встревожили Шевченко — как бы княжна, впечатлительная и прямая, не натворила лишнего, не причинила бы себе неприятностей.

Тарас не мог не видеть, как в последнее время осуждающе следила за каждым ее шагом княгиня, а еще придирчивее — вездесущий Капнист. А тут и молодой князь Василий, как звали его домашние не то шутя, не то ласково — Базиль, стал слишком уж настойчиво упрашивать съездить в его село Андреевку, взглянуть на замечательных «крошек» и, если будет на это согласие, написать групповой портрет малышей. Тарас уловил, что в этой просьбе не столько желание Василия, сколько его матери.

Но поехать ему хотелось: после нескольких дней творческого напряжения следовало бы немного развеяться и заодно дать, как говорит пишущая братия, отлежаться написанному в пылу вдохновения. Правда, он не любил править собственные стихи, считал, что к людям должно все идти таким, каким вырвалось из сердца, а все же чувствовал: кое-что придется изменить.

Поездку в Березовую Рудку, хотя и очень хотелось увидеться с Ганной, он пока позволить себе не мог, потому что знал: там будет еще больше напряженности, и духовной и физической: компании «мочемордов» ему не избежать. А нужно хоть на несколько дней совершенно отойти не только от письменного стола, но и от всякого беспокойства, в том числе и от вынужденного веселья.

И Тарас согласился поехать в Андреевку. В конце концов, детей он очень любил, с ними легче находил общий язык, чем со взрослыми.

Исчезнуть из Яготина, чтобы и княжна Варвара могла прийти в себя и обуздать свое взбудораженное воображение, да и в его сердце чтобы все немного улеглось. Время и расстояние — лучшее целительное средство для нервов.

Ни словом он не обмолвился о своем намерении ни княжне, ни кому другому. Буквально в последнюю минуту княжна узнала о его отъезде от брата. Поняла, что отговаривать Тараса бесполезно. Он любил повторять: упрямство — одна из наиболее выразительных черт украинского характера. Говорят, оденься, так он еще и шапку, снимет, просят двери закрыть, так еще и окно откроет. К тому же княжна сразу догадалась: этот скоропалительный отъезд Тараса Григорьевича вызван не только его желанием. В то же время в глубине души одобряла это, потому что куда хуже было бы, если б Шевченко отправился в Березовую Рудку, к людям и делам, недостойным его, о которых она уже прослышала. Лучше уж пусть погостит в семье брата, в тихой Андреевке.

Хотелось ей, правда, пожурить Тараса Григорьевича за его скрытность. И за неугомонность — надо же, отправиться в дорогу в такую непогоду! Но она только попросила Тараса Григорьевича не задерживаться надолго — в доме, мол, будет очень ощущаться его отсутствие. И украдкой дала ему в дорогу молитву, в которой высказывала свои самые сердечные пожелания.

А потом через узкое запотевшее окно смотрела из своей комнаты, как со двора не спеша выезжала высокая крытая бричка. Пыталась представить, как, сидя в ней, чувствует себя он, Тарас Григорьевич, кутается ли в подаренный ею шерстяной шарф, о чем в эти минуты думает, хотя мысли его не умела угадывать даже тогда, когда он бывал рядом. Зато знала, что его постоянно терзают горькие раздумья о своих закрепощенных братьях, и едва только по каким-то отдаленнейшим ассоциациям возникала у него мысль о них, как настроение сразу менялось, и становился Тарас Григорьевич мрачнее тучи.

Однажды, когда речь зашла о выкупе его родных и она чистосердечно воскликнула: «О, если бы у меня были деньги! Если бы я не растратила так легкомысленно то, что имела! И если бы были у меня еще мои бриллианты!», он только удивленно взглянул на нее и сказал: «Варвара Николаевна, спасибо за доброе сердце, но рублями тут делу не поможешь».

Оставив в густой грязи расплывчатые следы (шел мелкий дождик), бричка исчезла из виду, и княжна Варвара с тоской подумала: сколько раз еще придется ей вот так, с замирающим сердцем провожать его и потом встречать, и вообще — чем все это кончится?

Хорошо, хоть успела вручить молитву — пусть постоянно напоминает Тарасу Григорьевичу о ней.

Но, думая так, княжна опять-таки ошибалась.

В первый момент засунув ее молитву в карман своего плохонького пальтеца, Тарас сразу о ней и забыл. Вспоминать княжну заставляло иное — связанный ею шарф, который тепло согревал шею и грудь и был очень хорош на пронизывающем осеннем ветру. Это тепло согревало и душу, такую чувствительную ко всему человеческому, особенно к сердечному теплу, которого так мало изведал он в своей неуютной жизни.

Сейчас, пожалуй, не стоило бы роптать, — едет в барском экипаже, чего уж там!.. Припомнилась даже невеселая шутка — подсаживают его под руки, словно кардинала, а на чавкающем под ногой осеннем поле, согнувшись в три погибели, холодные и голодные, работают с рассвета до ночи рабы, издали похожие на шевелящиеся комья земли. А ведь это люди, хотя они и чернее черной земли, люди, люди такие же, как он и как вот этот изнеженный молодой князь, а может быть, и лучше, потому что они, именно они кормят и поят всю империю. В каждом крепостном видел Тарас олицетворение ужасающей крестьянской доли.

Мрачные думы, которые так неотступно лезли в голову, собственно, никогда Тараса и не покидали. Он не слушал болтовню молодого князя.

Детки в Андреевке и в самом деле оказались премилыми — братец и сестрица, которых назвали так же, как детей старого князя, — Василием и Варварой, или Базиль и Варет.

Тарас привез им детские книжки. Нужно было видеть, с каким увлечением любовались малыши подарками, с каким интересом допытывались о значении каждой картинки. А маленький толстячок Базиль ходил следом за дядей Тарасом с альбомом и карандашом в руках и просил:

— Нарисуйте мне, пожалуйста, лошадку. Красную.

Тарас мгновенно выполнял его просьбу, но она тут же сменялась новой:

— А теперь — зеленую.

…Несколько дней работал Тарас как добропорядочный художник, а затем снова взялся переписывать и дорабатывать в деталях то, что считал необходимым в поэме. Возникали новые мысли, линии, усиливающие сюжет, уточнялся образ главного героя, в судьбе которого чувствовалось так много своего — трагического и жертвенного. Над словами:

Святая родина моя,

Чем помогу тебе, рыдая,

И ты закована, и я… —

долго сидел задумавшись.

Но вот поутру ударил морозец, деревья после вчерашнего тумана покрылись пушистым инеем и стояли, светлые и роскошные, словно на празднике, ярко вспыхивая на солнце блестками своего серебристого убора.

Князь Василий, рьяный охотник, предложил после завтрака двинуться в лесок, который вырисовывался совсем недалеко от села. Тарас согласился.

Бричка, громыхая, покатилась по схваченной морозом дороге, как вдруг в одном из крестьянских дворов на околице появились здоровенные панские гайдуки, остервенело толкавшие беспомощного калеку в латаной серой свитке. Тарасу показалось, что именно эту драную сермягу и хотят они содрать с простоволосого растрепанного мужика, вместе с кожей хотят содрать.

Тарас мгновенно соскочил с брички, и князь Василий, который опять болтал какую-то чепуху, замер на полуслове.

А Тарас был уже рядом с гайдуками.

— Опомнитесь! — кричал он, — Опомнитесь!

То ли от этого яростного окрика, то ли от неожиданного появления незнакомого барина, гайдуки выпустили калеку из своих цепких рук и в нерешительности замерли. А заметив на улице княжескую бричку и самого Василия Николаевича, панские приспешники мгновенно выскользнули за ворота и исчезли, будто здесь их и не бывало.

Тарас медленно подошел к калеке, молча поправил на нем съехавшую набок свитку. Крепостной изумленно смотрел на него.

— За что они вас? — спросил наконец Тарас.

— За подати, — сокрушенно вздохнул крепостной.

— Тарас Григорьевич, полноте, всякое бывает, — сказал Шевченко князь Василий. — Поехали!

— Можете ехать! — гневно блеснул глазами Тарас.

И как ни уговаривал молодой князь, Тарас так и не согласился сесть в бричку и пошел пешком. Утопая в грязи, очень скоро почувствовал Тарас, что промочил ноги. Но он упрямо пошел в сторону, противоположную барскому дому, и мимо кладбища с покосившимися крестами вышел в степь. Долго, до самых сумерек бродил, словно призрак, вдоль безлюдной околицы села. Ветер усилился, посыпалась с неба снежная крупа. Подаренный княжной Варварой шерстяной шарф беспомощно развевался на ветру и уже не согревал своим приятным теплом. Не помня себя, в расстегнутом пальто, шел и шел Тарас, не ощущая ни усталости, ни холода, ни насквозь промокших ног. Сердце ныло, стучало в висках.

А перед глазами все еще стояла страшная картина: калека-крепостной на деревянной ноге, в рваной свитке, и хищные панские холуи, рвущие бедного крестьянина на части.

Село совсем утонуло в осенней, застывшей, как грязь, темноте, исчезло, будто его и не было на черной холодной земле, когда Тарас наконец добрался до дома князя Василия.

Когда чумазый казачок пришел звать к чаю, он, сославшись на недомогание, не пошел. И когда заглянула жена Василия Лиза — опять отказался, потому что и в самом деле почувствовал жар — то ли переволновался, то ли простудился.

Лег и сразу же уснул тяжелым сном, а когда проснулся и посмотрел в окно, все было белым-бело от снега. Важно вышагивали по снегу вороны.

У крыльца запряженный в сани буланый жеребчик фыркал паром, нетерпеливо бил копытом землю, будто проверяя, надежно ли она промерзла.

Тарасу показалось, что это ждут его. Он стремительно отошел от окна и, хотя чувствовал еще слабость, попросил князя, чтобы его отвезли обратно в Яготин.

Князь Василий с радостью согласился. Именно это он и собирался сделать, но не знал, как Шевченко отнесется к такому предложению — не обидится ли опять.

Вернувшись в Яготин, Тарас все-таки слег в сильном жару. Заботливый Трофим, хотя его об этом и не просили, привел доктора.

Фишер, натягивая на крепкие широкие плечи белый, до хруста накрахмаленный халат, прежде всего пожаловался на погоду: такие резкие климатические перемены — вот многие и болеют. И старый князь тоже чувствует себя совсем плохо.

— Если б только климатические, — многозначительно вздохнул Тарас.

Фишер остановил на нем долгий внимательный взгляд умных серо-голубых глаз, хотел было что-то сказать, но промолчал. И потом, осмотрев больного и прописав лекарства, не торопясь собрал свои лекарские принадлежности, снял халат, но не ушел. Чувствовалось, что все-таки что-то скажет.

— Воистину бывает, что болезни вызывают причины более сложные, чем обычная простуда, — начал он. Чтобы Тарас не подумал, что он имеет в виду именно его, поспешил добавить: — Вот хотя бы я. Внешне, пожалуй, совершенно здоровый человек. Ан нет! У меня хронический, тяжелый, даже неизлечимый недуг.

Тарас, вопросительно глядя на плотную, коренастую фигуру доктора с большой круглой головой и грубоватым, словно из камня высеченным, лицом, недоверчиво улыбнулся.

Фишер сел возле его кровати, задумчиво сказал:

— Хоть и много нас, немцев, на вашей земле, хоть и хорошо к нам здесь относятся, а все ж — не дома. И чем дальше, тем чаще снится по ночам родная земля. Казалось бы, со временем можно привыкнуть, так нет — наоборот, все обостряется та болезнь, которая и нами, медиками, признается, — ностальгия, тоска по родине.

— Тоска по родине, — печально повторил Тарас и добавил горестно: — А еще хуже тоска на родине, когда в родном краю нет родного края! Когда на своей земле видишь вокруг рабство, нищету, бесправие, в раю — ад.

Фишер понимающе кивнул седой головой.

— Вы об этом хорошо написали в своей поэме. Бесталанная крепостная, пан-самодур, народная месть, нож, пожар… С большим волнением слушал я вашу «Слепую»… — И, заметив, как на лицо Тараса набежала тень, добавил: — Поверьте, говорю не потому, что нахожусь в вашей комнате. С нетерпением ладу, когда можно будет послушать новую вашу поэму. Княжна Варвара сказала, что вы здесь написали. — И, помолчав, признался: — Издавна влюблен в поэзию. Уже в пять лет читал на память кое-что из Шиллера, помню, когда я был мальчиком, пошли мы с мамой к соседям в гости. Мама и похвасталась еще в прихожей, что я знаю стихотворение наизусть. Соседка, не снимая кухонного фартука, сразу же попросила прочесть. Я стал читать. «Хорошо, хорошо!» — похвалила хозяйка, надеясь этим остановить меня, потому что на кухне готовила нам угощение. А я, малыш, этих тонкостей понять не мог, раз хвалят, значит, нравится, и с еще большим усердием продолжал читать и читал до тех пор, пока из кухни не потянуло горелым. «Ой! — воскликнула соседка. — Кончай, котлеты сгорели!» Вот так мы с мамой поплатились котлетами за любовь к поэзии. — Фишер негромко засмеялся. — Поэзия этого стоит, — полушутя, чтобы скрыть смущение, добавил он. — Это одно из самых удивительных чудес на нашей грешной земле. В те времена одна знаменитость даже уверяла маму, что из меня выйдет великий поэт, а вышел маленький лекарь.

— Не такой уж маленький, — возразил Тарас. — Доктор медицины, ученик знаменитого Хифуланда, один из лучших медиков России. Впрочем, и маленький врач может быть великим человеком.

Фишер живо блеснул прищуренными глазами, признательно закивал головой:

— Да-да. Вы так основательно подтвердили мое жизненное кредо. Спасибо!..

И, уже выходя, снова вспомнил о наболевшем:

— Иногда уже и надежду теряю увидеть родную землю.

— Нет-нет, надо надеяться.

— Гёте говорил, что надеждой живут лишь ничтожные умы.

— Нет, не согласен! — решительно возразил Шевченко. — Великий мудрец высказал истину наполовину. Это действительно ничтожный ум, если он верит, что на иве вырастут груши, но надеяться на прекрасное будущее человечества — о, это великая надежда! Без нее не стоит и жить!

— Спасибо! — еще раз поблагодарил Фишер и, грустно усмехнувшись, добавил по-немецки: — Данке шён!

Уже на другой день Шевченко почувствовал себя лучше и, чтобы из-за него не очень охали, вышел к вечернему чаю.

Все уже сидели за столом.

Капнист сразу же перевел пытливый взгляд на Варвару, княжна, однако, этого не заметила, она словно позабыла, что и он здесь. Вскочила, хотела броситься навстречу Тарасу Григорьевичу, но Шевченко лишь сдержанно поклонился ей, как всем другим, и княжне ничего не оставалось, как в смущении сесть на свое место.

После этого все, о чем говорил Шевченко, ей не нравилось, а слова брата Василия казались вообще неуместными, глупыми и только сердили ее. В какой-то момент она, всем на удивление, внезапно вскочила, как ужаленная, и выбежала вон. Ее душили слезы и нестерпимая обида, и она, не придумав ничего лучшего, поспешила к матери. Наивно, будто обиженная девочка, пожаловалась ей на неучтивость брата и на невнимательность Шевченко, которые говорят за столом какую-то чепуху, словно нарочно стараясь ей досадить.

Княгиня успокаивала Варвару, говорила о своем сочувствии ей, хотя в душе была очень довольна этим ее негодованием и разочарованием, потому что чем меньше у дочери оставалось от увлечения Шевченко, тем, по ее убеждению, лучше. Улучив минуту, княгиня рассказала недавно услышанное от Капниста: Шевченко, будучи приглашен к важным господам, вовремя не явился. Прождав его час или два, хозяин послал узнать, почему гостя до сих пор нет. Вернувшись, слуга доложил барину, что Шевченко давно уже на кухне, разговаривает с кучерами прибывших гостей и, быть может, обсуждает их хозяев. Вот, мол, как бестактно ведет себя этот человек.

Однако княжна Варвара сделала из этого рассказа вывод совершенно противоположный. Этот случай, по ее мнению, свидетельствовал опять-таки о незаурядности Шевченко, о его благородстве, которое ей так нравилось и которое она хотела видеть в нем всегда. Но, вовремя спохватившись, что матери этого не понять, она промолчала.

19

Потом в комнату матери вошел князь Василий и стал рассказывать о своих детях — как они полюбили «дядю Тараса» и что Шевченко пообещал со временем сделать их групповой портрет.

— Маленькая Варет признавала только Тараса Григорьевича, — вспоминал князь Василий. — Только он один мог справиться с ее капризами.

Княгиня недовольно поджала тонкие сморщенные губы, но не останавливала сына — ей самой почему-то хотелось побольше услышать об этом странном молодом человеке, который угрожает внезапно нарушить давно устоявшийся в их доме покой. Время от времени она искоса поглядывала на Варвару, однако та почему-то слушала невнимательно и была очень печальна.

Княгиня напряженно думала над тем, как отвлечь дочь от тяжких мыслей, и тут неожиданно вошла невестка Лиза. И, что особенно удивило княгиню, тоже прежде всего заговорила о Шевченко. Будто условились. Тарас Григорьевич, дескать, пообещал прочитать сейчас в гостиной свою новую поэму и приглашает всех пожаловать туда. Лиза не сказала при старой княгине, что Шевченко попросил разыскать Варвару и пригласить именно ее.

Княжна от неожиданности заколебалась. Было желание не только идти, а бежать, и в то же время не хотелось, чтобы это желание заметила мать. Сдерживала и обида на Шевченко, но разум подсказывал: все равно она пойдет, потому что если откажется, то потом долго будет терзать себя.

Лиза заметила ее сомнения и уже откровеннее вполголоса намекнула:

— Да идите же, идите! Это ведь он ради вас.

И княжна Варвара поднялась с дивана, поспешно кивнула матери и пошла.

В ярко освещенной гостиной Капнист (в черном и вроде бы немного узковатом костюме) встретил ее взволнованным вопросом:

— Что с вами?

Неужели она в самом деле выглядит так плохо? Или он хочет, чтобы она не появлялась больше в гостиной?

Княжна Варвара ответила, что у нее плохое настроение, но это сущий пустяк.

— Надо перебороть себя, — многозначительно посоветовал Капнист, направляясь вслед за ней и, очевидно, намереваясь сесть рядом.

Шевченко стоял теперь около столика и нервно листал исписанные страницы. Заметив Варвару, он радостно встрепенулся, в глазах его мелькнула благодарность.

Ждать больше никого не стали, Шевченко начал не с посвящения, которое Варвара уже знала на память, а прямо с поэмы. Сначала размеренно, негромко, словно пробуя голос, произнес эпиграф из посланья апостола Петра, и вдруг голос его зазвенел, затрепетал, заискрился:

Двенадцать приборов на круглом столе,

Двенадцать бокалов высоких стоят;

И час уж проходит,

Никто не приходит,

Должно быть, друзьями

Забыты они…

Хотя княжну Варвару до сих пор удручала обида на Тараса Григорьевича за его невнимание и непонятную сдержанность во время последней встречи и она готова была упрекать его за это, но чтение стихов, как всегда, оказало на нее волшебное действие. Забыв обо всех колебаниях, сомнениях и недоразумениях, она слушала только берущий за душу и, казалось, пророческий голос. Должно быть, и эпиграф взят именно из святого апостола для усиления этого впечатления. Она слушала и плакала, не скрывая слез.

Капнист, нахмурив черные косматые брови, отчего лицо его стало непривлекательным и злым, молчал. Лишь когда Тарас воскликнул:

О, если б мог он шар земной

Схватить озлобленной рукой

Со всеми гадами земными,

Схватить, измять и бросить в ад! —

Капнист как-то испуганно дернулся, словно по спине у него пробежали мурашки, и еще сильнее нахмурился.

Сосредоточенно молчали все — и мужчины и женщины, — Лиза, Глафира, ее сестра Таня, француженка Рекордон.

Это продолжалось довольно долго. Но вот Шевченко дочитал последнюю строку поэмы.

Он поднял голову и остановил взгляд на княжне Варваре. Хотел подойти к ней, шагнул в ее сторону, но Капнист неожиданно вырос перед ним и преградил ему дорогу. Менторским тоном начал он анализировать поэму, нарочито выискивая места и строки, которые он старался истолковать как неудачные.

— Слишком уж темным и враждебным выглядит у вас весь мир. И герой безнадежно одинок, нигде его никто не ждет. И уж вовсе не поэтично звучит, что из-за куска насущного хлеба приходится угождать могучему глупцу, а «гады земные» — это безвкусно. Я говорю вам горькую правду, но считаю, что такому поэту, как вы, можно смело высказать все, не опасаясь потревожить его самолюбие.

Княжна Варвара нетерпеливо, с досадой кусала губы, бросала непонимающий взгляд то на Капниста, то на Шевченко. Потом не сдержалась и гневно бросила:

— Спокон веков толпа не понимала пророков и побивала их камнями.

Капнист криво усмехнулся.

— Тарас Григорьевич, — заметил он не без сожаления, — вам очень повезло, что у вас такая умная и надежная защитница.

Шевченко, не дослушав его, повернулся к княжне и отдал ей тетрадь с поэмой:

— К этой рукописи полагается еще и портрет автора. Я передам его вам завтра.

Варвара вспыхнула от радости.

Ей показалось, что она слышит эти слова во сне.

— «А где край света, край небес, концы земли?» — повторила она строки из только что прочитанной поэмы, как бы любуясь ими.

Тарас, улыбаясь, рассказал ей, как шестилетним мальчонкой направился к горизонту, чтобы увидеть железные столбы, на которых будто бы держится небо. Но, когда поднялся на высокий курган, увидел перед собой снова как будто бы недалекий, а все-таки по-прежнему недосягаемый горизонт.

— И так всю жизнь, — заключил он, — кажется, вот-вот чего-то достигнешь, а перед тобою опять горизонт.

Варвара обещала сделать Шевченко такой же подарок — что-либо написать.

Капнист хмуро и даже с несколько растерянным видом стоял рядом, ревниво прислушиваясь к этому взволнованному разговору, и чем дальше, тем больше приходил к убеждению, что дело тут значительно серьезнее, нежели он ожидал. Думал, что княгиня, как это порой свойственно старым женщинам, преувеличивает, чрезмерно драматизируя и перекраивая все на свой лад. Но нет, нет. Недаром она доверилась, а точнее, пожаловалась именно ему. Ведь это же он, Капнист, привез Шевченко в Яготин, познакомил его с княжной Варварой, расхвалив его как художника и поэта и всколыхнув впечатлительную и страстную душу княжны, значит, он был как бы прямым виновником грозы, что неожиданно нависла над княжеским домом. Грозы, по всей вероятности, более бурной, чем та, что прогромыхала над парком в июле, в день приезда Шевченко в Яготин.

20

Неожиданно к Репниным прикатила в роскошной карете из далекого Бигача Черниговской губернии княгиня Кейкуатова.

То ли спасалась она от осенней хандры, то ли просто соскучилась по своим знакомым. После трагедии двадцать пятого года в доме Репниных ни по какому поводу не было дано не только ни одного пышного банкета, но даже и скромного бала. Да и сами Репнины — и старые и молодые — в гости стали ездить чрезвычайно редко.

Так что, по размышлении зрелом, можно было заключить, что скорее всего причиной этого внезапного визита был все тот же Шевченко. Кейкуатова наслышалась о его пребывании в Качановке, Мосевке, Яготине, о мастерски выполненных им портретах, вот и захотелось ей пригласить и к себе известного поэта-художника, заказать свой портрет прославленному ученику брюлловской школы. Молодая, красивая, была она известна своим тщеславием и любила всегда быть в центре внимания, чтобы перед ней заискивали и исполняли малейший ее каприз.

И в Яготине она тоже чванливо заявила, что не желает никакого постороннего общества, а хочет, чтобы около нее постоянно находилась лишь княжна Варвара, с которой ей нужно поговорить наедине.

Нельзя сказать, что это очень понравилось княжне Варваре: кому приятно по чьей-то прихоти сидеть на привязи, когда хватает собственных забот, однако сердилась она только на Кейкуатову, не догадываясь, что нелепые притязания гостьи возникли не без материнского вмешательства.

Разговор у них как-то не клеился, и Кейкуатова, почувствовав отчужденность княжны, не стала докучать ей своими расспросами, но и не уходила, а часами сидела на удобном низком диване, перед широким венецианским окном и созерцала синеватый затуманенный ландшафт. В какую-то минуту шевельнулась в ней зависть — не было у них в Бигаче такой широты озер, такого английского парка. Утешила себя тем, что обязательно потребует от мужа, чтобы и он соорудил нечто подобное. Но больше думать ей было не о чем, и в глазах ее откровенно светилась пустота.

А Варвара, томясь этим навязанным ей обществом, решила, что при Кейкуатовой можно было бы закончить сочинение, обещанное в подарок Шевченко. Она спешила сделать это, надеясь внести, наконец, хоть какую-то ясность в их еще и до сих пор такие неопределенные отношения.

Не откладывая своего намерения в долгий ящик, княжна взяла тетрадь и принялась за дело.

Повесть называлась «Девочка», в ней княжна решила рассказать, как она сама говорила себе, историю своего сердца, разделенную на четыре периода: двенадцать лет, семнадцать, тридцать пять и, наконец, одинокая могила.

Переписывать осталось немного. Во всяком случае, Варвара надеялась, если Кейкуатова не будет отвлекать, сегодня или завтра завершить свою работу.

Перечитала одну страничку, другую.

«О сердце, сердце, куда рвешься, горе мне!

Она задумывается, глядя в звездное небо, прислушивается к шелесту листвы, щебетанью соловушки, журчанию ручейка, она уже не удовлетворяется внутренней мечтой, ей нужен разговор, природа поддакивает ей так тихо, так приветливо, так сладко».

Какое-то время княжна, как школьница, покусывает кончик пера, смотрит в потолок, но вот наконец склоняется над столиком, сосредоточенно нанизывает строку за строкой:

«Одевание девочки в бесцветные одежды стало обязанностью пани. Забыли, что в ней бьется сердце, что проснулась душа, что уста хотят воспевать гимн благодарности и счастью — что все в ней вопиет: любви, любви!..

Она для всех всегда та же самая, модно одетая, ходит рядом с матерью, говорит о нарядах, танцует с глупцом и улыбается ему…

Вот она боязливо обводит взглядом тех, кто окружает ее, и вдруг опускает глаза… О счастье, это он!..»

Снова задумалась княжна, и снова побежали дальше слова:

«Под влиянием его она ожила для новой жизни, широкой, свободной, она поняла посвящение, она переродилась, в ней любовь убила тщеславие. Что для нее свет, показное приличие, эта гидра в фижмах с румянами и белилами, пугало для молодой девушки?.. Ей ничего не нужно, кроме него. Он ею владеет, на него она не нарадуется, о нем плачет, им гордится, за него молится, ему желает, для него живет…»

Написав: «О, горе, горе мне, Ева съела не целое запрещенное яблоко и своим поздним потомкам оставила доесть его…», княжна зарделась, оглянулась — показалось, будто кто-то следит за ней, подглядывает в написанное ею. Задумалась: может быть, все-таки лучше вычеркнуть этот слишком уж прозрачный намек. Однако не вычеркнула — хотелось, чтобы Тарас Григорьевич понял ее до конца, чтобы между ними не осталось даже самой малой толики чего-нибудь недосказанного.

Кейкуатова, заметив чрезмерную сосредоточенность и усердие княжны, ее внезапное смятение, поинтересовалась, наконец, ее работой, предполагая, что она что-то переписывает. Княжна Варвара смутилась, как девочка, пойманная на чем-то недозволенном; обманывать и притворяться она не умела, поэтому честно призналась, чем именно она занята. Кейкуатова попросила почитать ей немного. Ведь она, Кейкуатова, выписывает немало моднейших французских повестей и может надлежащим образом оценить сочинение Варвары, и не исключено — даже и подсказать что-либо дельное.

Неудобно было отказать гостье, да еще такой важной и настойчивой. К тому же, думала она, почему бы и не поделиться наболевшим с беспристрастным человеком. Ведь у одиноких женщин в минуты душевного смятения и влюбленности появляется такая потребность.

Однако княжна не представляла себе, какая тонкая сеть домашнего сговора плелась против нее, и не могла предположить, что именно отсюда, с этого мгновения начнется бездушное усмирение ее чувств к Шевченко.

Кейкуатова слушала Варвару со снисходительной иронией во взгляде, манерно поджав пухлые губы, а когда та закончила, неудержимо рассмеялась. Даже вынула тонкий благоухающий французскими духами платочек, прикоснулась им к раскосым калмыцким главам, словно от смеха у нее выступили слезы.

— Варет, вы совсем еще девочка, — сказала она с веселой откровенностью, — и чтобы не наделать глупостей, вам непременно нужно слушаться старших. — Кейкуатова была моложе Варвары, поэтому, говоря о «старших», естественно, имела в виду не себя.

— А слова про старую деву! — осуждающе продолжала Кейкуатова. — Подождите, как вы там написали… — И она попросила еще раз прочитать это место.

Варвара, нервно листая страницы, нашла нужный абзац.

— «Что такое старая дева? Лира с порванными струнами, кроме одной — струны христианской любви, которая служит ей как бы мостиком, переброшенным через пропасть, по которому она переправляется к людям, а люди к ней…»

— Боже, как вы жестоки к самой себе, — не замечая собственной жестокости, не унималась Кейкуатова. — И как можно забывать о хорошем тоне?

Варвара уже жалела, что отважилась читать свое сочинение этой достопочтенной даме. Да, напрасно… Но писала же она не для Кейкуатовой, а для Тараса Григорьевича!

Вспомнив об этом, Варвара резко поднялась, с грохотом сдвинув стул, и, не извинившись, опрометью бросилась из комнаты. Разыскав Трофима, передала ему свое сочинение, сказав, чтобы немедленно отнес его Тарасу Григорьевичу.

На следующий день Кейкуатова уже ни на шаг не отпускала от себя Варвару, и хоть той очень хотелось увидеть Тараса Григорьевича и узнать его мнение о ее откровенной, как исповедь, повести, встретиться с ним не могла. И, увидев Глафиру, как всегда, розовощекую и бойкую, княжна прежде всего спросила ее о Тарасе Григорьевиче: был ли он вчера в гостиной и в каком настроении.

— О, Варвара Николаевна, — возбужденно застрекотала Глафира, словно ей и самой давно уже не терпелось рассказать об этом княжне. — Вчера вечером Тарас Григорьевич был такой чудный, такой замечательный! Какой-то… ну… будто очень-очень чем-то взволнованный, растревоженный. Отвечал невпопад и сразу же после чая исчез, как сквозь землю провалился.

Из всего этого следовало, что повесть он прочитал, потому что ничем иным княжна не могла объяснить это его необычайное состояние, которое так тонко заметили острые глаза Глафиры, глаза художницы. Княжне еще больше захотелось увидеться с Тарасом Григорьевичем, но Кейкуатовой вдруг заблагорассудилось проведать Варвару Алексеевну, пришлось уступить и идти с ней.

У матери уже сидел насупившийся Капнист, и Варваре показалось, что разговор они вели именно о ней, потому что сразу умолкли, едва она появилась на пороге. Потом, избавившись от мгновенной скованности, стали непринужденно беседовать о разных разностях, хотя чувствовалось, что они не решаются начинать разговор о чем-то очень важном.

Разрядка наступила внезапно. Довольно неожиданно горничная принесла княжне записку от Шевченко, и показалось ей, что и это было заранее предусмотрено.

Капнист, который последнее время норовил почаще бывать около Варвары и во все совал свой нос, натянуто улыбнувшись, спросил, нельзя ли показать записку ему. Варвара нервозно пояснила, что это ответ на ее повесть, которую она вчера передала Тарасу Григорьевичу.

— Вы и в самом деле наивная девочка! — воскликнула Кейкуатова. — Разве можно быть настолько откровенной в таких сокровенных делах!

И она, хотя никто ее об этом не просил, стала детально пересказывать содержание повести, конечно делая ударение совсем не на том, что казалось главным самой Варваре. Было даже странно, как иногда одни и те же слова могут звучать для разных людей совершенно по-разному. Мать сокрушенно покачивала головой.

— Я ревную, — опечаленно сказала она дочери. — Всем ты читаешь свои сердечные признания, и только мать ни о чем не знает не ведает.

Не было ничего удивительного в том, что Варваре не хотелось читать матери повесть: ведь княгиня нашла бы там немало прямых укоров себе, обвинений в исковерканной судьбе дочери, в неустроенности ее жизни и одиночестве, хотя имена героев были предусмотрительно изменены. Однако отступать было поздно, да и некуда! К тому же, хотелось в какой-то мере исправить и уточнить пересказ Кейкуатовой, опровергнуть искажения, да и не в характере княжны было действовать рассудительно. Она привыкла стремглав бросаться в водоворот, была бескомпромиссной и прямой.

— Хорошо, — твердо промолвила она. — Я сейчас принесу черновик, — и поспешно вышла из комнаты.

Едва за ней закрылась дверь, Варвара Алексеевна в отчаянии вздохнула:

— Боже мой, как далеко все это зашло!

Кейкуатова стала ее успокаивать:

— Со стороны Варвары все это настолько по-детски несерьезно и даже комично, что у кого угодно может вызвать лишь снисходительную улыбку.

Но это «у кого угодно» Капнисту явно не понравилось — меньше всего хотелось, чтоб об этом знал «кто угодно». Он чувствовал себя виноватым перед домом Репниных, а черниговская княгиня может раззвонить, что здесь произошло, многим знакомым, к которым будет заезжать на обратном пути.

Поэтому он сказал:

— Не спешите раздувать огонь. Попробуем спокойно сами погасить пожар. Варвара Алексеевна, — обратился он к княгине. — Я обещаю сделать все, что нужно, и поверьте моей к вам привязанности и преданности, что я всегда, в каждом случае желаю лишь добра вашему дорогому для меня дому.

Когда княжна возвратилась с густо исписанной и исчерканной тетрадью в дрожащей руке, разговор снова мгновенно прервался, и Варвара теперь уже окончательно удостоверилась: мать и эти люди что-то замышляют против нее. Из-за этого, читая повесть, она от волнения почти задыхалась, и казалось, ее искреннее сочинение читает сейчас не она, а француженка Рекордон, так плохо владеющая русским языком.

Когда княжна прочитала последнюю страницу, в комнате воцарилось молчание.

Наконец Варвара Алексеевна холодно похвалила стиль повести. Ни о чем другом она не обмолвилась ни единым словом, хотя с лица ее, сейчас казавшегося особенно старческим, не сходила зловещая тень, которую хорошо знала Варвара и которая уже заставляла когда-то, лет пятнадцать тому назад, больно сжиматься от безнадежности ее доверчивое девичье сердце.

Княжна даже забыла, что записку Тараса Григорьевича взял у нее Капнист и не вернул. Молчаливая и потрясенная, она медленно двинулась к двери. В безвольно опущенной, бледной, с едва заметными голубоватыми прожилками руке неуверенно держала свою тетрадь.

Капнист подошел к ней и отдал записку Шевченко. Она машинально положила ее в тетрадь и ушла.

21

Зловещая тень не исчезала с болезненно желтоватого лица княгини и на другой день. Она упорно молчала, рассчитывая этим нарочитым молчанием выразить свое неудовольствие дочери за ее якобы неоправданную скрытность.

Чтобы доказать матери, что она ничего от нее не таит, княжна решила прочесть ей записку от Шевченко. Тем паче что было это не любовное письмо, хотя для Варвары оно значило, пожалуй, гораздо больше.

Простыми взволнованными стихами Тарас Григорьевич старался передать то, что он испытал после прочтения Варвариной повести. Поэт писал, что не в состоянии словами передать свой восторг и благоговение перед чистой красотой чувств молодого женского сердца, перед его святыми страданиями.

Заметив, что матери не нравится ни текст записки, ни тем более взволнованность, с которой она читает эти чистосердечные слова, княжна Варвара, однако, ничего с собой поделать не могла и покорно ждала бури, которая, несомненно, должна была разразиться.

Княгиня сказала, что не знает, как все это понимать. Уж кто-кто, а она, мать, давно сообразила, куда все идет и чем может кончиться. И Капнист тоже предостерегал, рассказывая об этой записке.

Варвара молчала.

— Варет, ты очень доверчива и слишком легкомысленно делишься своими сердечными делами с чужими людьми.

Варвара вздрогнула — мать, конечно, подразумевала Шевченко. Но разве он чужой! Да ведь он для нее самый близкий и самый родной среди всех, кого она знает, кто только есть в этом доме. И она смело возразила матери:

— Тарас Григорьевич мне не чужой.

— Вот как! А я этого и не знала. — Княгиня сдвинула набок зеленый козырек над больными глазами, и взгляды их скрестились — удивленно-разгневанный взгляд матери и независимо-отчаянный — дочери.

— Да, да, маман, не чужой… — И княжна Варвара, не помня себя, воскликнула: — Я люблю его и бесконечно ему верю!

О, это истинная правда — родители никогда как следует не знают своих детей и поэтому иные поступки их отпрысков сваливаются на головы отцов и матерей как гром с ясного неба. Чего угодно ждала княгиня от своей Варвары, только не этих слов, прямых и убежденных, только не этого взгляда — твердого и открытого. На лице княгини проступили багровые пятна — как же это можно, ее дочь, княжна Репнина, вешается на шею мужику, вчерашнему крепостному! И княгиня с силой ударила ладонью по столу.

— Варет! То, что ты только что сказала, — бес-стыдство! — Тяжело дыша, она откинулась в кресле.

Варвара не ждала подобного обвинения. Она знала, что мать умела находить слова, которые больно и надолго ранили, бесцеремонно топтали то, что другим было дорого, но так очернить ее, Варвары, отношение к Шевченко — это уже переходит всякие границы.

«Боже, откуда такая жестокость на свете?.. — в отчаянии подумала Варвара. — Почему самые святые чувства даже близкие к тебе люди считают смертным грехом, чуть ли не моральным падением? Неужели и я тоже здесь чужая, среди своих?»

Слезы хлынули из ее глаз.

Она не знала, что и подумать.

Вспомнился ей давний разговор с ее духовным наставником пастором Эйнаром. Однажды, тоже незаслуженно обиженная, горько плакала она от какой-то несправедливости. Эйнар, мудрый и кроткий, успокоил ее, уверив, что любое унижение или обиду следует воспринимать как справедливую кару за наши грехи, н а м  н е и з в е с т н ы е.

Эта мысль тогда глубоко ее потрясла и уже этим успокоила. Теперь она, эта утешающая мысль, тоже отвлекла от материнских слов и заставила задуматься над своей жизнью вообще, над собственными, известными ей самой и, прежде всего, неизвестными грехами.

Княгиня зорко следила за лицом дочери, на котором четко проступали колебания и сомнения, мучительная внутренняя борьба. Знала болезненную впечатлительность Варвары, ее чрезмерную нервозность и поняла, что пора несколько сгладить впечатление от своего, пожалуй, грубоватого обвинения.

— Варет, почитай мне Евангелие, — как можно нежнее произнесла она.

Конечно, княжне в таком состоянии ничего не хотелось читать, но она переборола себя и принесла Евангелие. Однако читать подряд не стала, а разыскала послание Петра. Читая, она натолкнулась на то место, которое Шевченко выбрал эпиграфом к своей поэме.

И это как бы бесстрастное напоминание о Шевченко, то, что Священное писание словно перекликалось с ее, Варвариными, переживаниями, казалось не случайным совпадением, а милостью божьей.

И княжна постепенно утешилась.

Однако достаточно было ей в гостиной увидеть Тараса Григорьевича, как опять она заволновалась, позабыв и божью милость, и незаслуженное материнское оскорбление. Ее душой снова завладел Тарас Григорьевич, она ничего больше не хотела знать и перестала принадлежать себе. Но Тарас Григорьевич, как показалось княжне, опять избегал разговора с ней. «Со стороны, — подумала она, — мы, наверно, похожи на поссорившихся влюбленных». Никак не могла понять, почему он к ней не подходит. То ли узнал о ее споре с матерью и не хочет быть причиной новых огорчений, пытаясь напускным невниманием рассеять подозрения княгини, но ведь не исключено, что есть для этого и другие причины.

И она снова стала с нетерпением ждать, пока все разойдутся, чтоб остаться с Тарасом Григорьевичем наедине и откровенно обо всем поговорить; Хотя что еще она может ему сказать и по какому праву запретить ему ее не замечать? По праву искренней дружбы и готовности ради него пожертвовать чем угодно? Но не сказали ли ему уже, что она ему  ч у ж а я?

Неужели они, такие близкие и искренние, могут быть чужими друг другу? Неужели снова появится нечто более сильное, чем ее верность и пылкая ее любовь?

Княжна видела, как Тарас Григорьевич молча кивал, слушая щебетание Глафиры, слушала Капниста, разговаривавшего с Лизой о новых книгах, но все это как-то проходило мимо нее, и когда к ней обратилась с вопросом Кейкуатова, она ответила совершенно невпопад, и всем стало смешно. Одна только Глафира оцепенела от изумления, и в глазах ее задрожали слезы. Ей стало очень жаль милую Варвару Николаевну, которая поставила себя в неудобное положение. Девушка тут же пришла ей на помощь, обратившись к Кейкуатовой и осуждающе глядя на нее:

— Разве удивительно, что Варвара Николаевна сама не своя? Она так устала от вчерашнего, что у нее, наверно, и сегодня раскалывается голова.

Княжна с благодарностью взглянула на Глафиру.

— Да, я действительно очень устала, — сказала она. И обратилась ко всем: — Не позволите ли воспользоваться хорошей погодой, погулять в парке? Осенью нельзя пренебрегать теплыми днями. — С этими словами она поднялась и поспешно вышла из гостиной.

22

Ноябрь был на исходе.

Снова взмахнула влажным крылом оттепель, с озера поплыли белые, как молоко, туманы, и куда только девался снег…

Кейкуатова, не желая надолго застревать в Яготине, собралась в дорогу. Перед отъездом она пожелала встретиться с Шевченко, чтобы пригласить его к себе в имение: ради этого она, собственно, и закатилась сюда. Ко времени встречи с Тарасом Григорьевичем княжну Варвару она предусмотрительно отпустила.

Тарасу очень не хотелось беседовать с Кейкуатовой. Только накануне получил он письмо от родных из Кирилловки и метался, как в клетке. Брат Осип сообщал, что помещик запросил за выкуп из крепостничества такую чудовищную цену, что и во сне не приснится. А у него, Тараса, как он ни налегает на разные заказы, денег ничуть не прибавляется. Они словно вода текут сквозь пальцы. Рисует, в харьковском альманахе Бецкого «Молодик» напечатали несколько стихов: «Думка», «Н. Маркевичу», «Утопленница», — но все это совсем не такие деньги, за которые можно кого-то выкупить.

Чтобы остыть немного от этих мыслей, Тарас все же решил сходить к Кейкуатовой — слезами горю не поможешь.

К тому же он был уверен, что Кейкуатова не отступится и пригласит его еще раз. Действительно, княгиня снова позвала Трофима…

Увидев Шевченко, Кейкуатова заметно обрадовалась и приветливо улыбнулась. Тонкая, длинная шея ее словно стала еще длиннее, когда княгиня повернула голову.

— Вы привыкли заставлять женщин вас ждать? — игриво спросила она, картинно протягивая руку для поцелуя.

Тарас извинился и заметил, что не смел на это надеяться.

— Вас всюду ждут! — воскликнула княгиня, не сводя с Шевченко внимательного взгляда и пытаясь разглядеть в этом как будто бы заурядном молодом человеке то необычайное, что так очаровывает окружающих, что заставило даже влюбиться в него княжну Варвару. Недаром же старая княгиня Репнина прозвала его «странствующим магом». — Вас всюду ждут, Тарас Григорьевич, — повторила она, изящно вибрируя голосом и ловя себя на том, что хочет ему понравиться. — И мы тоже давно вас ждем в своем тихом Бигаче. И хотелось бы узнать, долго ли вы еще собираетесь гостить здесь, в облюбованном вами Яготине. Да-да, я понимаю… — поспешила добавить она, многозначительно играя взглядом: — Я женщина, и я все понимаю.

Тарас сдержанно успел вставить:

— Здесь у меня много работы.

— Похоже, что здесь удерживает вас не только работа, — рассмеялась Кейкуатова. — Поверьте, что и у нас вы тоже кое-что найдете для души.

Тарас в замешательстве улыбнулся:

— Если я вас правильно понял…

Кейкуатова поспешила уточнить:

— Говорят, вы любите детишек и чудесно пишете их портреты. Я хотела бы увидеть на полотне и моих малюток… — И, подумав, кокетливо добавила: — И себя тоже!

— Не исключено… со временем… — рассеянно произнес Тарас, но тут же вспомнил, что собирался побывать в Седневе, у Лизогубов, а это совсем рядом с Бигачем. И уже твердо добавил: — Приеду, обязательно.

На лице Кейкуатовой засияла довольная улыбка. Обещание Шевченко княгиня приписала прежде всего своему женскому обаянию и умению добиваться желаемого.

— И я снова буду вас ждать, — с напускной печалью вздохнула она. — Это уж наша женская участь — ждать… Я не собиралась касаться такой деликатной темы, — она перешла на интимный тон, — но поскольку Варвара Николаевна открылась мне и прочла повесть своей жизни…

Тарас невольно помрачнел: совершенно непонятно, к чему Варвара открывает душу этой великосветской львице, чванливой госпоже, да еще и прочла ей исповедь своего сердца!

Заметив, как изменилось лицо Тараса, Кейкуатова сказала:

— Догадываюсь, что для вас самого это неожиданно, странно. Но вы же благородный человек, с добрым, искренним сердцем, и должны пожалеть Варвару Николаевну. Она в таких вещах наивна и неопытна. Да еще и обойдена судьбой. Вы помните то место, где она пишет о старой деве? Старая дева — лира с порванными струнами. — Кейкуатова сделала паузу, будто взвешивая то, что намеревалась и не решалась сказать, но все же сказала: — Поверьте, она не героиня вашего романа.

Тарас смотрел на нее проницательным осуждающим взглядом: какой роман? Какая героиня? Да разве она, эта светская дама со всеми своими предрассудками и условностями, может понять хоть чуть-чуть, хотя бы в общих чертах, что происходит в его сердце! Разве она способна понять его состояние, постичь его помыслы! Он привык уважать человечность и на добро отвечать добром, а за крупицу ласки готов многим пожертвовать. Но есть вещи, которыми жертвовать нельзя. Никогда!

Чтобы прекратить этот разговор, Тарас напомнил:

— Я побываю в Бигаче. По дороге в Седнев заеду и к вам.

Последние слова очень не понравились Кейкуатовой, — со своими соседями Лизогубами была она в прескверных отношениях, и то, что Шевченко посетит ее лишь по дороге в Седнев, показалось ей оскорбительным.

— Благодарю! — сухо бросила она и горделиво протянула для поцелуя свою изнеженную руку.

Возвращаясь от Кейкуатовой, Тарас зашел в библиотеку — хотел узнать, не прислали ли уже «Молодик» с его стихами, и на пороге встретился с Капнистом.

— О, Тарас Григорьевич! — воскликнул тот, словно обрадовавшись. — А я вас разыскиваю. Вот здесь, — он держал в руке какую-то книгу, — есть кое-что для вас интересное.

Но это был не альманах, а журнал «Москвитянин». Оказывается, в одиннадцатом номере помещена рецензия на поэму «Гайдамаки».

Они уселись на широкий диван, и Шевченко, раскрыв журнал, стал с интересом читать, Капнист внимательно следил за выражением его лица и, заметив, что Тарас помрачнел, как тогда в гостиной, когда он, Капнист, заговорил о недостатках прочитанной поэмы «Тризна», неожиданно напомнил:

— Кстати, замечания, высказанные в журнале, во многом совпадают с моими. Припоминаете?

Шевченко поднял голову, прищурил глаза — то ли вспоминал, что ему говорил Капнист, то ли просто старался сообразить, о чем тот тараторит сейчас. А-а, да-да, рецензент, так же как и этот, упрекает его: в поэме много жестокости, крови, а это, мол, несовместимо с настоящей художественностью. Однако он, Тарас, именно так и хотел изобразить гайдамаков, чтобы это великое народное движение прошлого напоминало людям о необходимости борьбы.

— За свободу всегда рекой лилась кровь… — сказал Тарас. — Разве же не за это и вы когда-то сидели в Петропавловской крепости?

Косматые брови Капниста недовольно сдвинулись на переносице. Ему или не понравилось это напоминание, которым, как казалось Тарасу, следовало бы гордиться, или покоробило его сравнение дворянского движения против монархии с крестьянской войной против панов.

Но спорить с неистовым Тарасом Капнисту не хотелось.

И он сказал, переводя разговор на другую тему:

— Осмелюсь просить вас, друг мой любезный Тарас Григорьевич, и для меня сделать копию с княжеского портрета. Копия для Тарновского выполнена блестяще, и мы, в Ковалевке, хотели бы тоже иметь, так сказать, образ дорогого всем нам Николая Григорьевича. Между прочим, я давно уже собираюсь пригласить вас к себе.

Ироническая ухмылка мелькнула на губах Шевченко — что это все они сегодня, как сговорившись, приглашают его к себе в гости? А может быть, и в самом деле сговорились, чтобы только увезти его отсюда, из Яготина, куда-нибудь подальше от Варвары?

Эта мысль напомнила о том, что не давало ему покоя последние дни..

Разве же он желает Варваре зла, разве хочет, чтобы из-за него терпела она всякие неприятности! И разве не понимает, что, если бы и полюбил ее, им все равно никогда бы не стать мужем и женой. Этому воспротивилось бы все светское общество. Вся близкая и дальняя родня, знакомые и незнакомые аристократы налетели бы на Варвару как воронье и растерзали бы ее. И разве может он кривить душой и что-то ей обещать, обещать невозможное! Они разные люди, и даже любовь не может их соединить, потому что это сплошная выдумка, будто бы любовь способна преодолеть все препятствия и сделать чужих людей близкими и счастливыми. А если и способна, то ненадолго, потому что есть в жизни вещи, более сильные, чем страсть, чем любовь.

Однако Тарас понимал и то, что он — виновник страданий княжны и всех бед, свалившихся на нее. Это не давало ему покоя, угнетало, мучило, и из создавшейся ситуации нужно было искать какой-нибудь разумный выход.

Однако такого выхода он еще не видел. А в памяти запечатлелись слова из повести, особенно, горькие: «Что я вам сделала? Любила…» Но как же ей объяснить, чтобы не задеть девичью гордость, чтобы не показалось Варваре, будто бы он ею пренебрег, что у него нет к ней любви?..

Тарас вернул Капнисту журнал «Москвитянин» и поднялся. Слишком уж похож этот разговор на разговор с Кейкуатовой. И он ответил так же: у него в Яготине еще много живописных работ.

После отъезда Кейкуатовой княжна почувствовала себя свободнее и вышла к вечернему чаю в гостиную. Увидев здесь Шевченко, она вспыхнула, потупилась. Лиза, жена брата, которая искренне сочувствовала княжне и, пожалуй, тоньше всех понимала ее как женщину, заметила это.

— Варет, что все это значит? — негромко спросила она. — Вы поссорились? Поверь мне, ты поступаешь нехорошо. Что между вами произошло?

— Ничего.

Улучив минуту, когда поблизости никого не было, и набравшись решимости, княжна все-таки обратилась к Шевченко:

— Тарас Григорьевич!

Тот обернулся к ней с почтением.

— Почему вы перестали со мной разговаривать? — большие черные глаза княжны смотрели на него так внимательно и укоризненно, что он смутился.

— Не могу я… не могу… — ответил Тарас. Потом, овладев собой, добавил взволнованно: — Варвара Николаевна, вы, наверно, и не представляете себе, как растревожила меня печальная повесть ваша. Я и до сих пор не могу опомниться, потому что, кажется, никогда за свою жизнь я не ощущал чего-либо подобного. Это истинная поэзия.

И снова готова была княжна безжалостно укорять себя за сомнения и напрасную тревогу. Оказывается, Шевченко мучился и переживал из-за нее, потому что он чуткий и честный, и она ничуть не ошибалась, беззаветно веря ему. Но, наверно, ему нелегко приходится с ней. Ведь совсем не простая душа у поэтов, у гениальных людей. И не случайно после ссоры с матерью она записала в своем дневнике:

«Я сама, сама хорошо понимаю: никогда он не ответит на мое чувство. Он слишком честный и гордый, чтобы дать кому-либо повод обвинить его в корысти…»

— Тарас Григорьевич, — она облегченно вздохнула. — Я не хотела причинять вам боль. Вам и без меня довелось изведать ее достаточно. Поверьте, вашу боль я хотела бы разделить пополам. Так почему я не могу быть для вас… хотя бы сестрой?..

Взгляд Тараса засветился благодарностью. Сестрой!.. Вот это, пожалуй, и есть тот единственно возможный выход, который он так упорно искал. Но он, Тарас, не мог бы сам его предложить, и как хорошо, что княжна отважилась на это сама.

Тарас радостно протянул ей руку и растроганно произнес:

— Не осуждайте меня, сестра!

23

После этого, пусть и не очень отрадного, объяснения с княжной Тарасу все-таки стало легче на сердце и он уже спокойнее принялся за работу.

Время шло незаметно и быстро, а сделано было еще так мало; Между тем хотелось как можно скорей выполнить заказы и уехать: он не привык засиживаться на одном месте. Недурно бы возвратиться в академию, в Петербург: очень соскучился по друзьям, по «красной мастерской живописи» Карла Павловича Брюллова. Если же остаться здесь, то надо получить из канцелярии академии аттестат для пребывания на Украине. Придется тогда написать конференц-секретарю академии Василию Ивановичу Григоровичу, посоветоваться со своим великодушным благодетелем, которому посвятил он поэму «Гайдамаки» в память о 22 апреля 1838 года — светлом дне выкупа из крепостного рабства.

Да и в Березовую Рудку надо еще наведаться: он ведь обещал Закревским побывать и у них, сделать несколько портретов. А чем быстрее завершит работу здесь, тем ближе станет желанная встреча с Ганной.

И вот в Глафирйной мастерской снова зазвучало негромкое пение. На днях Тарас, услышав от старенькой крепостной песню «И вороны клюют, и сороки клюют», записал слова и теперь увлеченно разучивал эту песню с Глафирой. Разумеется, работая.

Княжна Варвара, как раньше, время от времени наведывалась в мастерскую. Садилась на высокий табурет возле окна и, сняв с плеч теплую шаль, словно ей здесь сразу становилось душно, внимательно следила за Тарасом и Глафирой, подавляя порой непрошеную ревность, которая нет-нет да и невольно вспыхивала в глубине сердца. Старалась выглядеть веселой, проникаясь настроением творческого покоя.

Тарас держался с ней просто, непринужденно, и у него был вид человека, который избавился наконец от чего-то тяжкого и гнетущего.

Завершив автопортрет тушью, подарил его княжне, как и обещал еще тогда, когда после чтения отдал ей поэму «Тризна». Варвара, поблагодарив, отнесла портрет в свою комнату и, оставшись одна, долго-долго вглядывалась в знакомые черты. Добрые, выразительные глаза с едва заметным налетом скорби смотрели на нее с портрета, словно живые, и, казалось, видели больше, чем дано видеть кому бы то ни было. Варвара не выдержала — прижала этот портрет к себе и крепко поцеловала в кротко сжатые Тарасовы губы, которые ей давно уже хотелось поцеловать.

О, нет, не как сестре!..

И как ни старалась она держаться, сердце горько протестовало, не хотело смириться с этой незавидной сестринской ролью, которая была ей отведена волей обстоятельств, оказавшихся сильнее самых больших чувств и стремлений.

Мать по-прежнему следила за ней и — чем дальше, все больше — под предлогом недомогания старалась удерживать ее возле себя.

Она внимательно смотрела на мать и невольно проникалась к ней жалостью. Вспомнился случай: когда-то ее, сонную девятилетнюю девочку, мать принесла на руках в спальню и, пока готовили постель, держала на коленях. Девочка склонила голову ей на грудь, и было так невыразимо отрадно, до радостного томления, что потом долго-долго вспоминалось это волнующее ощущение материнского тепла.

И не без удивления отметила княжна: тогдашнее не изведанное еще чувство глубочайшей нежности к матери было чем-то похоже на нежность к Тарасу Григорьевичу, которая охватывала ее каждый раз, когда она вспоминала о нем.

Но, едва княжна оказывалась в своей келье, мысли ее невольно возвращались к Шевченко, и она не знала, как усмирить их, унять, как отвлечься от них хотя бы на короткое время, с кем посоветоваться.

Конечно, с Эйнаром! И она садилась писать письмо, которое никак не могла закончить. Ей и хотелось и не хотелось признаваться, как завидует она Глафире, как терзается одна, какими тешит себя нескромными видениями.

«Я самым низменным образом, — писала она, — целыми часами отдаюсь под власть своего воображения, которое рисует мне пылкие картины страсти…»

Эта неумеренная откровенность утомляла, даже изматывала Варвару, и она чувствовала, как пылкое, неудержимое желание любить превращало ее в болезненную мечтательницу, калечило ее легко уязвимую душу. Тогда она принималась за переводы для Тараса Григорьевича, которые обещала ему сделать. Однако и это занятие не утешало, не возвращало душевного равновесия, и княжна не успевала опомниться, как снова оказывалась на коленях перед ликом спасителя и молилась горячо, исступленно, до самозабвения. Это чрезмерное возбуждение в конце концов приводило к какому-то общему оцепенению, к утрате чувствительности, и, случайно осознав однажды, в каком она находится неестественном состоянии, испугалась за самое себя. Не хватало еще заболеть. Думая об этом, княжна больше всего беспокоилась за отца. Князь был совсем плох, и если бы он узнал о болезни своей любимицы-дочери, это было бы для него тяжелым ударом.

Князь любил Варвару за ее ум, честность, темперамент, за прямоту и чуткость, за уменье независимо держаться с аристократами и просто с простыми людьми. Когда-то он надеялся на ее значительное будущее — в самом нежном возрасте играла она с детьми коронованных особ Европы. А оказалась она самой несчастной из его детей. И все потому, что не смогла выйти замуж, и только из-за того, что по положению в обществе и происхождению совершенно исключена была для нее неподходящая партия, а для подходящей был у нее не тот характер, не та душа.

И домашние смирились с ее одиночеством, привыкли к нему, стали считать его естественным, предопределенным самим провидением: теперь, мол, ей ничего другого не остается, как самопожертвование, существование для других.

Николая Григорьевича это страшно мучило и возмущало, тем паче что ему всегда казалось, будто и он в какой-то мере виноват в несложившейся жизни дочери. Виноват хотя бы уже в том, что в свое время не пресек произвол жены, не запретил ей вмешиваться в дела детей, как она это привыкла делать.

Теперь от него все скрывали, боясь подорвать и без того хилое здоровье старого человека. К тому же еще и побаивались, как не без осуждения говорила княгиня, его причуд, потому что он мог вспылить и устроить из-за Варвары большой скандал. А болезнь любимой дочери скрыть от отца было бы трудно и даже невозможно.

Однако часто так бывает: чего больше всего боишься, то и случается.

Княжна Варвара чувствовала себя все хуже и хуже.

Снова садилась за письмо к Эйнару, пробовала все-таки дописать свою исповедь. Вспомнилось, как девочкой нашла она чью-то любовную записку и со смехом, с каким-то озорным любопытством читала ее, скорее всего именно потому, что это бесило ее воспитательницу. Смеялась, а в душе навсегда сохранила память об этой тайной записке, о которой тот, кто ее писал, наверно, давно уже позабыл.

Написала об этом. А зачем? Эйнару об этом писать нельзя, еще обидится, приняв ее ироническое отношение к воспитательнице на свой счет.

Время шло, а она никак не могла высказать того, что хотела.

Не заметила, как настала полночь. Высоко в небе, словно дрожа от холода, мерцали звезды, и диск луны тоже будто бы покрылся изморозью. Метался порывистый ветер, и в черные стекла окон тоскливо скреблись голые ветки, словно просились в комнату погреться.

От всего этого самой становилось зябко, и княжна закуталась в теплую пуховую шаль..

С мольбой подняла она глаза на портрет Тараса Григорьевича.

Вспоминает ли он о ней? Вероятно, нет. Старалась представить себе, что он сейчас делает, чем озабочен. Может быть, пишет, — считается, что ночные часы способствуют вдохновению. Да и он сам ей говорил, что любит писать, когда луна в чарующем тумане поднимается на только что потемневшем небосклоне.

А может быть, он спит и видит безрадостные сны, видит своих крепостных братьев и сестер, которых никак не может вырвать из рабства. Сердцем слышит поэт стон своего народа. Бунтарская душа его полна справедливого гнева.

Так разве можно обижаться на такого человека, в чем-то его укорять! Нет! Нет! Его можно только любить и, что бы там ни случилось, помогать ему, заботиться о нем.

Но как?

Может быть, подарить Тарасу Григорьевичу свою Библию? От этого, возможно, и ему и ей станет хоть немного легче.

И на следующий же день она передала Шевченко свою, столь дорогую ей Библию.

Тарас сдержанно поблагодарил ее за внимание.

— Здесь есть немало интересных притч, — сказал он. — Я давно уже собираюсь кое-что из них пересказать на свой лад.

Печальные глаза княжны блеснули немым укором — опять Тарас Григорьевич не понял ее, даже не замечает, как исхудала она от бессонных ночей и мучительных раздумий.

А перед обедом, как всегда неожиданно, заявился к Тарасу Виктор Закревский. Приехал он верхом на своем Бахусе и, шумно здороваясь, ворвался в мастерскую.

Княжна сразу же незаметно исчезла, потому что не любила Закревского, даже называла его «ходячим бочонком». Дверь за собой она не закрыла как следует, чтобы не обратить внимание на свой уход. И когда немного погодя Капнист словно ненароком проходил мимо мастерской, он услышал громкий голос Тараса, который с беспокойством спрашивал кого-то, куда же девалась княжна.

Виктор шутя бранил Шевченко за то, что «оный и до сих пор не сотворил визитации в их обитель», а Тарас отшучивался: никак, мол, не сошьет себе кожух, а без него, мол, боится замерзнуть в дороге.

Виктор уехал внешне довольный, но так ни о чем и не договорившись.

И вот на следующий день в Яготине появилась сама Ганна, будто бы для того, чтобы показать Фишеру престарелую мать и сестру, которая немного прихворнула. На самом же деле Ганна имела твердое намерение, как сама, для себя мысленно определила, «выкрасть» Шевченко.

Перед обедом она пришла к княжне Варваре и попросила разрешения одеться к столу у нее, потому что, мол, ее сестра и мать заняли все зеркала. Переодевшись, Ганна призналась:

— Сразу же после обеда мама собирается вернуться домой, а мне хотелось бы, с вашего разрешения, похитить одного человека, — улыбаясь, она объяснила, кого именно имеет в виду.

Варвара была настолько поражена этим сообщением, что только пожала плечами. Она ведь так ревностно охраняла Тараса Григорьевича от поездок к Закревским, от унизительной дружбы с этими недостойными его людьми. А Ганна, как ни в чем не бывало, обняла княжну, в глубине души все же понимая, что причиняет ей неприятность, и в то же время радуясь своему успеху.

Прощальный ее поцелуй вроде бы означал благодарность, а на самом деле выражал торжество.

Ганна была значительно моложе княжны, ей шел всего двадцать первый год, но, мать двоих детей, она вела себя как старшая.

В гостиную вошли они вместе. Ганна села, чтобы легче было скрыть возбуждение от близкой встречи с Тарасом, а княжна Варвара стояла возле нее. Беседовали о всякой всячине, и хотя разговор шел оживленно, княжна Варвара успевала поверх Ганниной головы поглядывать на двери. Наконец уловила  е г о  шаги — она давно уже хорошо знала шаги Шевченко.

Тарас вошел, по всей вероятности, ощущая неловкость из-за того, что его уже ждут, с сосредоточенно-задумчивым лицом, как вдруг глаза его вспыхнули радостью — он увидел не только княжну, но и Ганну. Выразительно очерченные его губы тронула улыбка. Поклонившись всем, он приблизился к княжне. Она протянула ему руку. Он взял обе и, осторожно пожимая их, взглянул на Ганну, и княжна сразу перехватила промелькнувший между ними выразительный разговор без слов.

Между тем дворецкий объявил, что обед подан, и все длинной вереницей двинулись к столу.

Во время обеда Ганна задумчиво молчала. Тарас наклонился к ней и что-то шепнул.

Ганна, улыбаясь, сказала:

— Поэты любят говорить женщинам приятное.

Княжна покраснела и опустила голову.

В тот же вечер Шевченко отправился к Закревским. Он не стал возражать Ганне — самому хотелось махнуть куда-нибудь хотя бы на несколько дней, чтобы отдохнуть от чопорного стиля жизни Репниных и окунуться в искренние дружеские беседы и споры.

Княжна после отъезда Шевченко затосковала еще сильней. На душу наползло что-то темное, глухое, неотвратимое, и душевных сил для сопротивления уже не было. Через несколько дней она почувствовала себя совсем плохо и слегла.

Больше недели пролежала она в своей комнате, не прикасаясь к еде и не желая никого видеть и слышать.

Приходил Фишер, добрый милый Фишер. Внимательно осмотрев больную, он прописывал всевозможные лекарства, отлично зная, что дело совсем не только и не столько в них. Острая форма мигрени, нервное истощение. Княжне необходимо изменить направление мыслей, освободиться от обостренной сосредоточенности больного воображения.

Фердинанд Федорович утешал княжну, как только мог, пытался рассказывать интересные истории и случаи из своей многолетней медицинской практики, анекдоты и притчи, лишь бы отвлечь от навязчивых мыслей, рассмешить, заставить думать о чем-либо постороннем, безобидном, приятном.

И в какой-то момент княжна наконец улыбнулась — впервые за время болезни.

Фишер был не только хорошим доктором, но еще и мудрым человеком, и княжна постепенно стала выздоравливать.

Четвертого декабря, в день именин своих и матери — обе ведь были Варвары, княжна в конце концов поднялась. И прежде всего пошла к матери поздравить ее с днем ангела. Княгиня холодно ответила на ее поцелуй, спросив лишь, не приехал ли Капнист. Варвара удивленно посмотрела на нее: неужели княгиня не могла узнать об этом у кого-нибудь еще, хотя бы у лакея.

— Не знаю, маман, — ответила она. — По крайней мере, я его еще не видела.

— Как только он появится, приведешь его ко мне, — сухо изрекла княгиня.

Варвара вышла от нее подавленной. Увидев ее, Глафира и Лиза были поражены.

Втроем отправились они в церковь.

24

После обеда княгиня позвала дочь к себе и, к ее удивлению, стала расспрашивать о здоровье.

Княжна никогда не любила жаловаться матери на свое здоровье, а теперь ей тем более не хотелось беспокоить ее, поэтому она ответила, что чувствует себя лучше. Да и в самом деле — после прогулки на свежем морозном воздухе и посещения пропахшей ладаном деревянной церквушки она и в самом деле немного ожила.

Княгиня поцеловала ее и великодушно разрешила немного отдохнуть перед вечером — на именины должны были съехаться гости.

От этой вести у княжны защемило сердце: значит, приедут и Закревские, а с ними должен вернуться и Шевченко. Боже, боже, сколько же она передумала о нем за эти невеселые дни — мучаясь, ревнуя и даже осуждая!

Выходя от матери, княжна столкнулась с Капнистом — он, оказывается, уже приехал и спешил к княгине. Варвара заметила, как он невольно вздрогнул: наверно, не ожидал увидеть ее такой подурневшей. Однако он мгновенно овладел собой, учтиво улыбаясь, поздоровался и спросил о ее здоровье.

Варвара сказала ему то же, что и матери, и сама даже удивилась — теми же самыми словами. То, что она одинаково ответила обоим — было ли это случайностью или чем-то большим? Княжна задумалась: получилось невольно, но, по всей вероятности, вызвано поведением матери и Капниста, которые прямо-таки не сводят с нее глаз. Быть может, они сообща вознамерились что-то предпринять относительно нее и поэтому были озабочены ее состоянием.

И интуиция ее не обманула. Княгиня действительно давно уже просила Капниста помочь изолировать дочь от Шевченко. Увлечение Варет, по убеждению матери, для нее пагубно: переходит всякие границы, сводит с ума, угрожает здоровью.

Фишер, хотя и умел хранить врачебную тайну, все же по настойчивому требованию княгини вынужден был кой о чем проговориться. Вот почему княгиня и Капнист с нетерпением ждали выздоровления княжны, чтобы наконец завершить свое дело.

От матери княжна ничего не скрывала, и Капнист сразу же узнал многое. И о Варвариных письмах к Шевченко с совершенно прозрачными аллегориями, и о повести девичьего сердца «Девочка», и о шарфе, который связала для поэта княжна, и о последнем, как сказала княгиня, бесстыдном признании — «Я люблю Тараса Григорьевича…».

Капнист, как всегда приглаженный и напомаженный, сообщил княгине, что Шевченко уже вернулся вместе с Закревскими. И что муж Ганны Ивановны, Платон Алексеевич, уважаемый и деловой человек, тоже высказал некоторое неудовольствие поведением Шевченко. Когда все ждали Тараса Григорьевича к семейному ужину, он демонстративно отправился в село к крепостному богомазу Андрею Третьячевскому и просидел у того до утра.

— Насколько мне известно, подобными поступками он уже не первый раз обижает хозяев, проявляющих к нему свое искреннее расположение, — заметила княгиня. И повторила уже не раз высказанную мысль: — Кто бы мог подумать, что его приезд принесет нам столько неприятностей!

— Не мешало бы узнать, — сказал Капнист, — как сам Шевченко относится к пылким чувствам княжны и что намеревается делать дальше?

— В этом я всецело полагаюсь на вас.

— Я же обещал вам все уладить. Повторяю, я искренний друг вашего дома и чувствую себя в ответе за его покой и добрую славу. И Варет я тоже желаю лишь добра. И если того будут требовать обстоятельства, я обещаю забрать Тараса Григорьевича к себе. Хотя… — Капнист поколебался, сказать ли то, не совсем для него приятное. — Хотя улавливаю в его отношении ко мне определенную, не совсем понятную отчужденность и даже недоверие.

— Прошу вас, — нетерпеливо вставила княгиня: Капнист всегда, с ее точки зрения, высказывался слишком длинно и витиевато.

— Верьте хоть вы мне… — Капнист прижал широкую ладонь к груди. — Я сегодня же… Правда, сегодня такой торжественный день. Для неприятных разговоров не совсем подходящий. — Однако, заметив набежавшую на лицо княгини тень, поспешно добавил: — Впрочем, сегодня же, сегодня поговорю с Варварой Николаевной.

— Но осторожно… Она еще очень слаба, — негромко сказала княгиня.

— Положитесь на меня… — Капнисту даже начинало нравиться, что к нему в этом доме обращаются за помощью, признавая этим особое его обаяние и ум. Он выступает благодетелем и наставником княжны, в какой-то мере принимая на себя роль почтенного Эйнара. До Швейцарии все же далеко, а он, Капнист, здесь, рядом, в Ковалевке, и его присутствие теперь значительно влияет на жизнь Репниных.

В тот же вечер Капнист заранее появился в гостиной вместе со своей женой, такой же тучной и черной, как он сам. Поздоровался с княгиней и, сразу же подойдя к Варваре, вполголоса спросил:

— Что с вами?

Они разговорились, и Капнист попросил княжну показать стихи, которые посвятил ей Шевченко, — они, мол, очень заинтересовали его жену.

Варвара охотно принесла заветную тетрадь. Пока жена Капниста с деланным интересом листала странички, сам он снова заговорил о Шевченко.

А когда упоминали о Тарасе, Варвара всякий раз мгновенно оживлялась, говорила взволнованно, с воодушевлением. Так было и сейчас. Она даже не задумалась над тем, с какой целью Капнист затеял этот разговор, и наивно верила, что его и его жену в самом деле интересуют стихи Шевченко, и ее, Варварино, дружеское отношение к нему.

Однако Капнист не собирался выслушивать ее долгие и восторженные высказывания. У него была своя цель, и он попытался направить беседу в нужном ему направлении.

Вспомнил, как бы между прочим, рецензию на «Гайдамаков» в журнале «Москвитянин», где будто бы мысли автора во многом перекликались с его замечаниями.

— Помните, я высказывал их в вашем присутствии после чтения Шевченко его поэмы? — самодовольно напомнил он Варваре.

Княжна не забыла этого случая, однако, что именно говорил тогда Капнист, вспоминать не желала, потому что ее тогда очень удивили и рассердили его слова. Она сдержанно промолчала.

Капнист тоже помолчал, потом сказал:

— Да… После обеда я отправился в свою комнату, чтобы немного отдохнуть. Когда шел мимо мастерской, двери были приоткрыты, и я невольно услышал мужские голоса. Шевченко с веселой беззаботностью назвал ваше имя, и я остановился…

Варвара вспыхнула и резко оборвала Капниста:

— Я не желаю ничего знать о подслушанном вами разговоре!

— Ах, как же вы во всем горячи! Остановитесь! Сделайте одолжение, выслушайте меня! У вас такие оскорбительные подозрения — я ведь задержался, чтобы прикрыть дверь. Вот и все. Не мог же я прикинуться глухим, когда произносилось ваше имя.

— Меня больше волнует, где сейчас Тарас Григорьевич, — сказала княжна, немного успокоившись.

— Не иначе как с его высокопьянейшеством мочемордием.

— Неужели он не отвернется от этого ходячего бочонка? — воскликнула с глубоким огорчением Варвара.

Капнист поспешил иронически вставить:

— Когда-то благородные обладатели крепостных душ лишь гаремы заводили из собственных девок, а теперь и женятся на них.

В этих его словах был намек на то, что Виктор Закревский женился на своей крепостной.

Это замечание Капниста княжна пропустила мимо ушей. Она хотела до конца высказать свои опасения:

— И неужели Тарас Григорьевич способен фосфорический блеск принять за настоящий огонь?

Капнист догадался, что имеется в виду Ганна Закревская, и сказал:

— Ганна Ивановна хотя еще и молода, но все же она — уважаемая супруга богатого помещика и не станет терпеть волокитство нищего поэта.

— Но ведь она его не стоит! — горячо возразила княжна.

— Она его недостойна? — удивленно переспросил Капнист. — Простите, она богата, красива, а он… в нем-то что?

— Что в нем? — переспросила княжна. — Гений, доброта, высокая душа… Он весь — поэзия!

— О, смилуйтесь! Но даже если Тарас Григорьевич действительно наделен всеми этими достоинствами, все равно о Ганне Ивановне нечего ему и помышлять.

— Ради бога, оставьте! — с досадой проговорила княжна. — Положение и деньги нельзя ставить выше гениальности и душевного благородства..

Капнист недовольно наморщил узкий лоб, помрачнел — никак не удается попасть в тон. Попробовал еще уверить, будто, осуждая Шевченко, он делает это прежде всего потому, что заботится о княжне.

— Предостерегая, я лишь пытаюсь открыть вам глаза на определенную женскую неосведомленность и на порой чрезмерную мужскую самоуверенность.

— Но ведь Тарас Григорьевич… — начала было княжна, но Капнист не дал ей договорить, словно бы сразу уловив ее мысль.

— Да-да, я согласен, он не имел и не имеет никаких дурных намерений в смысле ваших взаимоотношений, но тем не менее… — вздохнул он участливо. — Не всегда, к сожалению, проявляет он достаточную прямоту…

— И все-таки я, его люблю! — упрямо воскликнула княжна. — Как брата… — добавила она с невольной дрожью в голосе. — И ничьи усилия не смогут повлиять на мои чувства.

Капнист через силу улыбнулся.

— А не причинит ли Тарасу Григорьевичу вред чрезмерное проявление вашего внимания? — заговорил он сразу как-то подчеркнуто сухо и осуждающе. — А не вскружит ли ему голову ваш к нему интерес? Не отразится ли это нежелательно на его творчестве? Об этом вы подумали?

Княжна умолкла, глядя на Капниста широко открытыми глазами: об этом она в самом деле не подумала. А впрочем, о чем здесь, собственно, думать? Как может ее искреннее, бескорыстное внимание повредить Тарасу Григорьевичу и почему у него из-за этого закружится голова?

— Неужели вы считаете, что вашего чувства достаточно, чтобы его исправить? — безжалостно добавил Капнист.

Боже, что он говорит! Как это — исправить, и кто имеет право вмешиваться в жизнь поэта!

Она не смогла убедительно сказать об этом и только прошептала:

— Поможет милость господня…

— Милость господня сурова, — возразил Капнист менторским тоном, окончательно входя в роль духовного пастыря. — А вы ведете себя эгоистично: увлеклись собственными удовольствиями и делаете лишь то, что вас тешит, и вовсе не задумываетесь над последствиями всего этого для других.

Гневом вспыхнули потемневшие глаза княжны. Как смеет этот человек, с которым она никогда не позволяла себе разговаривать интимно, вот так бесцеремонно ее упрекать? Да разве же думает она только о собственном счастье, а не о счастье других, не о светлой судьбе Тараса Григорьевича! И почему это ее пылкая любовь способна причинить ему зло?!

Тонкие ноздри княжны дрожали, она порывисто дышала и, побледнев, напряженно подыскивала слова для ответа.

Капнист видел, что для первого раза он высказал слишком много, гораздо больше, чем нужно и можно, и поспешил примирительно добавить:

— Простите, что я позволил себе так разговаривать с вами. Но ведь ваше доверие требует от меня только всей правды, хотя она, вероятно, и не всегда приятна для вас.

— Я вам глубоко благодарна, — глухо выдохнула Варвара.

А ночью она снова не могла уснуть.

Давно разъехались гости, обитатели дома разошлись по своим комнатам, утих шум не такого уж веселого семейного торжества.

Вспомнился отец, который пробыл в гостиной всего несколько минут, поздравил именинниц, поздоровался с гостями и, вытерев дрожащей рукой пот, обильно проступивший на лбу, ушел. Княжна впервые заметила у него на висках неестественную пугающую желтизну, которая поразила ее особенно болезненно, внушив безотчетный страх.

Отец, которого она так уважала и любила, которым гордилась, стоял у порога иного мира.

А Виктор Закревский весело гудел своим хриплым басом, выдумывал всякий раз новые тосты и развлечения, и мужчины толпой ходили следом за ним. Он и Шевченко заставил петь дуэтом с Ганной украинскую песню «Одна гора високая, а другая низька», и ей, Варваре, пришлось сесть к фортепиано и аккомпанировать им.

Одна мила далекая,

А другая близька, —

пел Тарас Григорьевич, пел проникновенно, как только он один умел петь народные песни, а княжне вдруг показалось, что песня эта — о ее жизни, о ее трагической жизни.

Песня бередила рану сердца, туманила слезами глаза. Тревожило и то, что пел Тарас Григорьевич с Ганной.

Она как будто снова слышала его голос, милый, желанный, но принадлежащий не ей.

Она сидела у окна, закутавшись в теплую шаль, — ее знобило. И слезы текли из глаз, слезы обиды, слезы бессилия, слезы разбитого сердца.

За окном в темном небе висела мертвенно-холодная луна. Звезды казались хрустальными, и в них тоже мерещилось нечто потустороннее.

Отчетливо виден был под луной белый флигель, окно Тараса Григорьевича. Нет, не горит в нем огонек. Легче было бы сердцу, если бы знала, что не одна она не спит, что он тоже волнуется и мечтает.

В вестибюле пробили часы.

Не отрываясь от своих раздумий, княжна подсознательно сосчитала удары. Четыре! Кажется, она слышала когда-то от Фишера, что чаще всего умирают в четыре часа ночи.

Скоро рассвет, и она встретит его разбитая, обессиленная, с тяжелым ощущением того, что живет не так, как следовало бы, и что в этом не ее вина.

Неожиданно мысли приняли иной оборот: может быть, это хорошо, что окно во флигеле темное. Значит, Тарас Григорьевич отдыхает. А ему ведь так много нужно сил и энергии — он гений, а от гениев жизнь требует гораздо больше, чем от нас.

Ей хочется лишь одного — чтобы был он всегда безмятежен и счастлив. Своей любовью она надеялась принести ему счастье, а если это невозможно, она посвятит свои грезы и муки ему. Не будет спать, а будет молиться, чтобы у него были радостные сны, недаром ведь назвал он ее своим ангелом-хранителем.

Снова пробили часы в вестибюле — семь. Но княжна не считала этих ударов, они уже не волновали ее. Она была довольна своей судьбой — возможно, ее счастье действительно в постоянном самоотречении.

За окном начинало светать.

25

Из безмолвного забытья вывел княжну пронзительный звонок. Что? Неужели Глафира уже созывает всех к завтраку? Есть не хотелось, но княжна понимала: надо выйти в гостиную, показаться матери, Капнисту, все равно они не оставят ее в покое и… увидеть Тараса Григорьевича.

За столом Капнист, как всегда в последнее время, оказался рядом. Тарас Григорьевич не пришел, и княжной сразу овладело дурное расположение духа. Лиза спросила ее о здоровье, потому что после бессонной ночи под глазами княжны появились синие круги.

Княжна иронически и намеренно громко сказала:

— Благодаря Алексею Васильевичу, хорошо — не спала всю ночь.

— Почему нее благодаря мне? — спросил Капнист.

— Об этом лучше говорить наедине, — уклончиво ответила княжна.

После завтрака Капнист нагнал собиравшуюся уйти из гостиной княжну, усадил ее на диван и повторил свой вопрос.

— Что ж, — нехотя отозвалась княжна. — Я много думала над вашими вчерашними словами и убедилась, что упрек ваш — справедлив… Что же касается эгоизма…

В прищуренных черных глазах Капниста промелькнули и удовлетворение и настороженность.

— Однако я думаю, что в тридцать пять лет могу позволить себе то, чего не сделала бы смолоду.

Лохматые брови Капниста недоумевающе поднялись:

— То есть?

— Поймите, я хочу быть только другом… сестрой Тараса Григорьевича, — сказала она.

Капнист уловил, что в этих словах уже кроется нечто вроде отступления. Однако он не спешил, хорошо понимая, что именно сейчас следует соблюдать особый такт.

И он начал издалека — спросил, советовалась ли она по этому поводу с Эйнаром. Варвара отрицательно покачала головой. Тогда он посетовал на то, что Эйнара сейчас нет поблизости, и выразил надежду, что его, Капниста, взгляды на происходящее совпадают с мнением почтенного Эйнара, поэтому он просит княжну выслушать его внимательно и спокойно, без излишней горячности, как воспринимает она подчас и горькие напутствия своего швейцарского наставника.

Этими словами он как бы обезоружил княжну, ей и в самом деле начало казаться, будто рядом звучит голос не Капниста, а Эйнара, которому она поверяла самое сокровенное и который был для нее непререкаемым авторитетом.

— Так вот, я хочу лишь предупредить, — вкрадчиво продолжал Капнист, — что вам никак не следует полагаться на свои тридцать пять лет. Возраст еще ни о чем не говорит. Когда молодая женщина и молодой человек называют друг друга сестрой и братом, в этом безо всякого сомнения кроется немалая опасность. Если же вы к нему неравнодушны, а его самолюбию это просто приятно, тогда, на мой взгляд, вам следует быть очень осторожной, чтобы не случилось непоправимое. Если же и Шевченко влюблен в вас, то это большое несчастье для него.

Варвара не могла постичь, какая опасность ей угрожает и почему влюбленность в нее может обернуться несчастьем. Но спрашивать об этом Капниста ей не хотелось.

А Капнист между тем продолжал:

— Как бы там ни было, дорогая Варвара Николаевна, а Тарасу Григорьевичу придется отсюда уехать. Может статься, я заберу его к себе.

«Да как он смеет! — гневно подумала княжна. — Впрочем, это не он. Это мать. И если власти матери не могла противиться ее восемнадцатилетняя любовь, бурная и безрассудная, то любовь в тридцать пять лет эту власть тем более не одолеет».

Сердце княжны болезненно сжалось, все закачалось перед ее глазами. Лицо ее побледнело, качнулась голова.

Капнист поспешно схватил княжну за холодную безжизненную руку.

— Варвара Николаевна, если б я знал, что это так серьезно, — произнес он растерянно, — никак не отважился бы разговаривать с вами так.

— Ничего. Вы тут не виноваты, — едва слышно, но твердо проговорила княжна. — Я все понимаю.

А вот Капнист не совсем понижал княжну. На что она намекает? На то, что он действует не по своей воле, а по чьему-то наущению? Пусть так, хоть это в какой-то мере и обижает, и унизительно, но он и дальше будет действовать, как начал, разве только тоньше и осмотрительнее, потому что княгиня княгиней, однако он и сам не желает осложнений, за которые Репнины стали бы попрекать его всю жизнь. Такое не должно случиться — он приложит все силы, только бы в этом доме снова воцарился покой, было восстановлено согласие между княгиней и княжной и чтобы его по-прежнему считали здесь верным другом.

— Варвара Николаевна, — заговорил он после небольшой паузы. — Уверяю вас, я так увезу Тараса Григорьевича, что его самолюбие нисколько не пострадает. Он человек умный, тонкий и все поймет сам.

Княжне хотелось закричать ему в лицо: «Я не хочу, не желаю, чтобы он уезжал!» Но у нее уже не было сил, а к тому же она знала, что от нее ничего уже не зависит. Как решила маман, так и будет!

От этой своей беспомощности она сразу увяла и сникла.

Капнист настороженно следил за ней, ждал ответа.

— Поступайте как знаете… — почти беззвучно покорно молвила Варвара и медленно, словно лунатик, пошла прочь.

Войдя к себе в комнату, долго-долго стояла возле окна, ничего не видя, пока не почувствовала: немеют, подкашиваются ноги. Мысли бессвязно сновали в голове.

Она долго молилась перед образами и повторяла слова, которые уже не раз произносила и самой себе, и всему миру: «Что я сделала? Любила…»

26

После того мучительного разговора Капнист еще несколько раз беседовал с княжной.

Осторожно, вкрадчиво готовил он ее к разрыву с Шевченко, к их разлуке, дабы перенесла она это без нежелательных осложнений и эксцессов, потому что хорошо знал, на что способны в подобных случаях такие, как она, впечатлительные натуры.

Он посоветовал княгине, чтобы, пока князь болеет и почти не выходит из своей комнаты, пусть побольше гостей бывает в Яготине: быть может, княжна отвлечется, рассеется, ведь на людях все переносится легче. Княгиня с ним согласилась.

Погода этому замыслу благоприятствовала. Оттепель с бесконечными туманами и надоедливыми дождями и бездорожьем сменилась ядреным морозцем, а тут еще и снежок-припорошил, заискрился свежо и весело.

Дни настали такие ясные, что противоположный берег озера, который всегда сливался то с голубизной воды, то с голубизной неба, сейчас виден был совершенно отчетливо, словно через бинокль.

Соседи, знакомые, близкая и далекая родня, которые тоже истомились от скуки в унылую осеннюю пору, теперь охотно отправлялись путешествовать, врывались с шумом в яготинский дом, принося с собой в тихие залы и комнаты прекрасное настроение, светские новости и просто-напросто раскрасневшиеся от мороза лица и приветливые глаза.

Княжна Варвара, конечно, тоже радовалась друзьям, тем паче что благодаря их визитам имела теперь больше свободы, потому что не приходилось подолгу просиживать в комнате матери в нервном напряжении и гнетущем молчании. Все было бы хорошо, если бы не Капнист. Он буквально преследовал ее, стараясь обязательно заговорить, и чаще всего с глазу на глаз. То советовал написать письмо Эйнару: внушения, мол, швейцарского наставника помогут вернуть ей душевное равновесие; то выражал свое сожаление по поводу того, что Эйнара нет в такую значительную минуту рядом с ней, чтобы она могла молиться вместе с ним.

Он даже решился попросить княжну переговорить с Шевченко, чтобы тот доверился ему, Капнисту, и согласился поехать к нему в Ковалевку, а то Тарас Григорьевич как бы избегает его, проявляя неприятное отчуждение.

— Варвара Николаевна, — вперив в княжну свои черные глаза и словно гипнотизируя ее, продолжал он негромко, но настойчиво. — Помогите мне сделать Шевченко своим другом… — Будто это зависело не от него самого, а от нее. — Поверьте, это пойдет на пользу и вам, и Тарасу Григорьевичу. О себе я уж не говорю.

Все, что было на пользу Тарасу Григорьевичу, княжна делала охотно и не задумываясь, как признавалась сама себе, — очертя голову. Так и на этот раз — при первой же встрече с ним она заговорила о настойчивом желании Капниста ближе с ним подружиться.

— Я бы тоже этого хотел, но между нами постоянно встает что-то от меня не зависящее, — сказал Шевченко, а потом добавил: — Я охотно сошелся бы с человеком, который после двадцать пятого года попал в Петропавловскую крепость, но дружить с личностью, которая в чужом доме играет незавидную роль лицемерного миротворца…

— Но не слишком ли вы жестоки к нему?

— Пожалуй, нет, — добродушно улыбнулся Шевченко.

Непосредственность ответа и особенно улыбка, которая всегда придавала лицу Тараса Григорьевича особую привлекательность, сразу убедили Варвару в том, что он прав.

Перед ней был тот откровенный, наивно-добрый и благородный Шевченко, каким она его полюбила, несмотря ни на что, каким хотела постоянно видеть, слушать, ощущать. А Капнист собирается его куда-то забрать, пусть даже в свою Ковалевку, однако же, как она теперь поняла, вовсе не ради того, чтобы Тарасу Григорьевичу сделать добро, а чтобы она и он не были рядом.

Шевченко же, узнав о намерении Капниста, подумал, что недурно бы поехать, ведь он и сам чувствовал, что на какое-то время не мешает покинуть Яготин. Работа над портретами и росписью флигеля шла хорошо, но изрядно его утомила. А еще больше утомила напряженность и нервозность в отношениях с княжной и ее семьей.

В Ковалевку так в Ковалевку. Наверно, у Капниста есть какие-то свои планы. Ну, а ему-то до них какое дело! Последнее время он все больше разочаровывался в Капнисте. Какой же Капнист декабрист, если у него такая мелкая душа! Возможно, поездка с ним откроет в нем что-нибудь новое, доброе. Дай-то бог!

Капнист со своим приглашением не мешкал.

Едва увидев Шевченко после разговора с княжной, он сказал:

— Тарас Григорьевич, я бы хотел просить вас…

— Уехать из Яготина? — спросил Тарас.

Капнист на мгновенье растерялся от такой осведомленности и прямоты, но, овладев собой, продолжил:

— Не сомневайтесь, Тарас Григорьевич, в моей искренности.

— Да ладно, оставьте! — досадливо махнул рукой Шевченко. — Я и сам собирался куда-нибудь на время уехать, да все не находил предлога. Спасибо. Вы пришли мне на помощь.

Капнист изучающе взглянул на Шевченко: не издевается ли тот над ним?

На следующее утро, уже когда бричка, запряженная сытыми вороными, стояла у крыльца и лошади нетерпеливо пофыркивали паром и били копытами о мерзлую землю, Тарас поспешно разыскал княжну и передал ей записку.

— На правах брата, — произнес он с невеселой усмешкой.

Капнист, словно черный ворон по белому снегу, похаживал с нетерпением возле брички, взволнованно поглядывая на дверь и побаиваясь, как бы Шевченко, чего доброго, не передумал, — что-то слишком уж легко он согласился.

Но Тарас распрощался с княжной, уверив ее, что в записке она прочтет значительно больше того, чем он мог бы устно высказать в эту минуту, и почти бегом бросился к выходу.

Из окна своей комнаты видела княжна, как он ловко прыгнул в бричку, как следом за ним по-медвежьи взобрался на сиденье тучный, да еще в шубе Капнист и бричка покатила вперед. Долго было видно, как она то исчезала за деревьями, то снова выныривала. Потом, уже необычайно маленькая, словно игрушечная, появилась далеко-далеко на дороге, которая от длинной плотины круто поднималась в гору, ползла и ползла по ней, напоминая упрямого жучка, пока не взобралась на самую вершину и как бы коснулась неба, а в следующее мгновенье, чтобы не оторваться от земли, нырнула вниз и исчезла в овраге. Больше ее уже не было видно.

Тогда княжна дрожащими пальцами развернула записку и стала взволнованно читать. В записке Тарас сначала обращался к ней на «вы», а потом всюду «вы» исправил на «ты» и, как родной брат, умолял княжну беречь в себе богатства, которыми бог щедро наделил одно из самых очаровательных, самых милых своих творений.

Княжна снова бросила взгляд, уже затуманенный слезой, в окно. Как ей хотелось сейчас увидеть еще раз ту маленькую, качающуюся бричку, в которой сидел он, ее любимый… брат, и чтоб эта бричка ехала не куда-то в неведомую холодную даль, а сюда, назад, в Яготин, к ней.

Пребывание в Ковалевке не сблизило Шевченко и Капниста, а наоборот — отдалило. Стоило им остаться вдвоем, как они буквально не знали, о чем говорить, стена взаимной антипатии вставала между ними.

Уже на второй день Тарас не вышел ни к обеду, ни к ужину — лежал в комнате и читал, а на третий не явился и к утреннему чаю. И когда Капнист, недовольный этим, сам отправился в комнату гостя, она была пуста. Дворецкий сообщил, что Шевченко еще на рассвете уехал, а куда — не сказал.

«Неужели вернулся в Яготин? — встревоженно подумал Капнист, и возмущаясь дерзким гостем, и ругая себя за то, что не сумел его удержать. — А впрочем, разве его удержишь! Он ведь, как вьюн, выскальзывает из любых рук».

Но как же неудобно будет одному возвращаться в Яготин!

А Шевченко умчался в недалекое от Ковалевки село Исковцы, к знакомому еще по Мосевке Александру Чужбинскому. Еще на балу у Волховской Александр приглашал Тараса как-нибудь заехать, почитать в оригинале Мицкевича, говорил, что имеет редкое издание, привезенное из самого Парижа.

Накануне вечером, у Капниста, Тарас долго читал Байрона, взятого в его библиотеке, потом вспомнил читанные еще в Вильно переводы из Байрона на польский язык, а дальше по аналогии вспомнилось и то весеннее приглашение Чужбинского, и он, недолго думая, собрался и попросил отвезти его в Исковцы.

Чужбинский, увидев на пороге Шевченко, глазам своим не поверил: то прищуривал их, то широко открывал, а потом и протер, словно никак не мог убедиться, что увиденное — явь, а не сон.

Тараса такая растерянность и рассмешила и тронула. Он и не представлял, что Чужбинский так обрадуется его появлению.

— Узнаешь?

— Тарас!

— Он! — и, крепко обнявшись, оба дружно расхохотались.

Высокий, худощавый, с нежным девичьим лицом Чужбинский был очень хорош собой.

— Все же не поленился дать тридцать верст гака к моим Исковцам, — радостно говорил Чужбинский, все еще не выпуская гостя из своих объятий.

Шевченко свободно владел польским языком. Еще в детстве слышал его в имении Энгельгардта — сестра помещика, княгиня Браницкая, часто приезжала к брату из Белой Церкви и говорила только по-польски.

А позже, казачком, когда жил в Вильно, где Энгельгардт служил адъютантом генерал-губернатора, зачитывался на своем чердаке произведением Коперника «Обращение небесных тел». Книгу эту дала ему пани Софья Григорьевна, которую он боготворил. Читал не отрываясь: очень хотелось узнать правду о вселенной, о планетах, о том манящем далеком горизонте, до которого еще малышом пробовал дойти, чтобы увидеть железные столбы, на которых будто бы держалось небо.

В Вильно и разговаривать начал по-польски, когда познакомился с молодой швеей Дзюней Гусаковской, которая приносила праздничные платья Софье Григорьевне. Потом с Дзюней они не раз встречались в костеле святой Анны, бродили по берегу Вилии.

Тараса очень смешило, что в Вильно даже нищих называли панами, да и его самого Дзюня тоже величала паном. А этого пана Энгельгардт приказал высечь на конюшне розгами только за то, что в его кабинете мальчик перерисовывал свою любимую картину — атамана Платова с казаками. Женщин сек сам управляющий Прехтель, с наслаждением, долго, а мужчин — кучер Сидорко, добродушный богатырь с таким заросшим лицом, что только глаза виднелись где-то в глубине. Сидорко стегал Тараса, сочувствующе пошмыгивая носом. Господин ротмистр в это время насвистывал бравую солдатскую песенку «Гром победы, раздавайся!». А в далекой Франции как раз начиналась революция, парижане умирали на баррикадах в борьбе против тирании, и перепуганный Николай Первый уверял всех, что, пока он на престоле, революция не переступит порога России.

Все это мелькнуло вроде бы далеким, а на самом деле таким близким воспоминанием.

Чужбинский тоже хорошо владел польским и занимался научным исследованием польской литературы. Он привел интересное, по его мнению, высказывание Мицкевича, что если б можно было одним словом определить его творчество, то это было бы слово «скорбь». Тарас подумал: а какое слово могло бы выразить его творчество? Боль? Гнев?

Скорбь о родной земле, жажда справедливости — не это ли больше всего влекло Тараса к Мицкевичу?

Читали поэму «Дзяды». И после обеда. И после ужина. Давно уже все улеглись спать. А Тарас сидел, опершись на стол, закрыв руками лицо.

Чужбинский наконец закончил сцену, когда Густав рассказывает ксендзу о своей последней встрече с милой. Тарас очнулся.

— Ты устал?.. Вероятно, и спать уже хочешь?

Хозяин хоть и в самом деле устал, и спать ему тоже хотелось, но решительно возразил:

— Нет-нет, я только немножко покурю.

— А знаешь, голубчик, не выпить ли нам чайку? — живо предложил Тарас.

Чужбинский задумчиво проговорил:

— Наверное, мальчик уже спит, сердешный.

— Да я и не привык, чтобы мне подавали чай! Самому приходилось и подносить господину в постель чашку кофе, и трубку набивать дорогим турецким табаком.

— А, хорошо — и без мальчика справимся! И что-нибудь поесть тоже найдем.

Тарас вскочил с места.

— Вот и пре-крас-но! — почти пропел он. В хорошем настроении он всегда произносил слова, немного растягивая их, словно напевая. — Я сейчас воды принесу из колодца.

— Есть вода в самоваре. А на дворе, слышь, какой ветер-ветрило! Не надо.

— Нет уж, сбегаю. Пусть ветром меня немного продует.

И, разыскав ведро, Тарас не одеваясь выскочил во двор, пробежал через сад к колодцу и громко запел:

Та нема в світі гірш нікому,

Як сироті молодому.

Вскоре на столе стоял крепко заваренный чай.

На другой день вечером они снова допоздна читали «Дзяды», третью часть, полную сарказма и иронии к деспотизму и деспотам.

Уютно шумел самовар — его предусмотрительно поставили еще с вечера.

Так незаметно промелькнуло несколько дней, и когда однажды вдруг вспомнил Тарас о Капнисте, Ковалевке, Яготине и начал было прощаться, Чужбинский решился прочитать ему свои стихи, написанные о том незабываемом бале в Мосевке, когда они впервые встретились.

Тарас похвалил его стихи и даже решил сделать на полях иллюстрации.

Быстрыми движениями карандаша наметил несколько лиц, и по каким-то точно схваченным подробностям легко можно было угадать, кто изображен. А когда дошел до строчек о Ганне Закревской, остановился, задумался.

— Знаешь что, голубчик, — проговорил он после небольшой паузы. — Перепиши-ка ты это все начисто и оставь мне сбоку побольше места. Я хорошенечко проиллюстрирую.

Пока Шевченко пил чай, Чужбинский переписал свои стихи. Тарас взял эти листки с собой, и уже перед обедом была готова искусно выполненная иллюстрация. Особенно похожей получилась Ганна, словно среди многочисленных знакомых Тарас видел ее тогда ближе всех: в хорошо сшитом платье, с приколотой к левому плечу орхидеей, а глаза, большие и выразительные, смотрели печально и доверчиво, словно проникали в самое сердце.

Встретившись снова с этими глазами, Тарас порывисто вскочил и решительно заявил:

— Еду, голубчик, еду!

Хозяин даже не стал упрашивать побыть еще, потому что по тону понял: уедет все равно.

Шел день за днем, и, хотя гостей в доме не убывало, княжне эти короткие декабрьские дни без Тараса Григорьевича казались длинными и нудными. Она читала и перечитывала подаренную ей поэму «Тризна», потом взялась ее переписывать — пришла в голову мысль послать это произведение в московский журнал «Маяк», хотя без ведома автора такое не полагалось.

Чтобы успокоиться, иногда вязала, но чаще подолгу молча сидела у окна, с грустью, и тоской вглядываясь в пустую заснеженную даль, в ту едва заметную полоску дороги — от плотины до неба, — где вот-вот могла появиться темная точка знакомой брички. Знала, что Тарас Григорьевич не выдержит соседства Капниста, его однообразных сентенций и самоуверенного тона. Только бы не исчез он куда-нибудь, обминув их безрадостный Яготин. Боялась этого больше всего, но незаконченный групповой портрет детей и начатые росписи флигеля вселяли надежду на его возвращение.

И действительно, однажды бричка Капниста появилась на далеком холме и, то исчезая, то снова возникая, стала неотступно приближаться к имению. Княжна первая заметила ее, и сердце ее застучало в груди, как она ни старалась его унять и оставаться спокойной.

Но, когда бричка наконец остановилась у крыльца, из нее вышел один только Капнист, а Тараса Григорьевича, как ни присматривалась княжна, не было. Сердце, которое только что так неистово билось, вдруг словно куда-то исчезло, оборвалось, и она вовсе перестала его ощущать.

Теперь княжна стала ждать Капниста. Он долго не показывался — конечно же сначала отправился к матери. А когда, попросив разрешения, открыл дверь и возник на пороге, его черные под нависшими бровями глаза застыли на Варваре слишком уж изучающе. Вероятно, хотел сразу разузнать и о состоянии ее здоровья, и о настроении, а главное — не догадывается ли она, с чего бы это он вдруг приехал. Оставшись как будто удовлетворенным своими наблюдениями, Капнист прошел через комнату, приложился к руке княжны, и поцелуй его показался ей мертвенно холодным.

— Понимаю, вам прежде всего хотелось бы узнать о Шевченко, — заговорил он. — Что ж, могу уверить вас, что я им почти доволен. — Черные лохматые брови еще ниже нависли над глазами, почти прикрыв их. — Хотя Тарас Григорьевич все еще не совсем откровенен со мной. Но главное, я убедился, — Шевченко знает, что вы его очень любите. Да и он к вам неравнодушен. Сам в этом признался, хотя, пожалуй, в какой-то странной форме: «Она мне очень нравится, как нечто очень близкое, родное… нравится, как нежнейшая сестра родная». — Произнося эти слова, Капнист почему-то старался передать даже выговор и интонацию Шевченко.

Тонкие губы Варвары радостно дрогнули, и это сразу же заметил Капнист. Княжна едва удержалась от слов благодарности за добрую весть. От радости не знала, что и сказать. Вспомнила о записке, врученной ей Тарасом Григорьевичем перед отъездом из Яготина, и почему-то подумала, что именно теперь уместно показать ее Капнисту.

Тот внимательно прочитал написанное и еще больше насупился.

— Вы с Шевченко сейчас в таком состоянии, — сказал он, помолчав, — что даже не отдаете себе отчета в том, что с вами происходит.

— Неправда, — решительно возразила княжна. — Я себя давно уже поняла.

— Тем опасней пребывание здесь Шевченко, — ухватился за ее слова Капнист. — Может быть, ему лучше сюда и не возвращаться.

Такой вывод был для княжны совершенно неожиданным — она опять как бы поплатилась за откровенность. Конечно, она уже привыкла к мысли, что рано или поздно ей с Тарасом Григорьевичем придется расстаться, но чтобы это случилось так неожиданно, как-то не по-человечески, даже в какой-то мере оскорбительно, — этого она не принимала, с этим смириться не могла. Умоляюще смотрела она на мрачное, такое чужое и неприятное сейчас лицо Капниста.

— А картины? — неуверенно напомнила она. — Он же начал писать и не успел закончить. Кто их, кроме него, может завершить?

Капнист молчал. Действительно, кто может закончить начатое Шевченко? Никто! И если он не вернется, это, безусловно, вызовет вовсе не желательные для Репниных пересуды, да еще и справедливое удивление всех домашних и прежде всего князя. А его ведь так старательно оберегали от этой истории, побаиваясь за его ненадежное здоровье, а Капнист опасался при этом еще и вызвать его гнев на себя.

— Хорошо, Шевченко вернется в Яготин, но ровно на столько, сколько потребуется для окончания начатых работ. — Капнист произнес это так, будто все зависело исключительно от него.

В ту ночь выпал густой пушистый снег, и, проснувшись утром, княжна не сразу поняла, почему это в ее полутемной комнате стало как-то необычайно светло.

За окном и дорога, и озеро, и деревья — все слилось в слепяще-яркой белизне. Лишь дома кое-где упрямо проступали из этой сплошной белизны, прорывая острыми крышами пуховое покрывало снега.

На бескрайнем заснеженном просторе виднелась черная точка, едва заметно двигавшаяся со стороны плотины по берегу озера. Человек. Но кто может бродить так рано среди глубоких нехоженых наметов? Неужто  о н? И сердце сказало ей: да, Тарас Григорьевич.

Он приблизился, и княжна узнала сперва его размашистую походку, потом — распахнутое пальто и наконец — лицо.

27

Зима пожаловала и в Березань. Зима ранняя, суровая, с трескучими морозами.

Имение Лукашевича занесло глубоким снегом, а окна, расписанные сказочными узорами, светились на солнце, как серебристые витражи.

Платон Акимович давно уже проснулся, но в комнате стоял полумрак, и с постели подниматься не хотелось. Злой ветер рвался в окна, гремел ставнями.

«В такую погоду хороший хозяин и собаку на двор не выгонит».

Лукашевич удовлетворенно отметил, что и эта пословица была им записана. Он впервые услышал ее от своего «кухонного мужика» — рыжего Каленика, или как его по батюшке звал — Митрича. Удивительный он, этот Каленик. В разговоре поговорками сыплет, словно из рукава, а вот посади его и прикажи: говори их подряд, а я буду записывать, — не может. Хоть ты его розгами стегай. Полдня будет затылок чесать, припоминать, а потом, выходя, облегченно вздохнет и брякнет: «Э, барин, насильно мил не будешь!»

Вот уже сколько лет собирает Платон Акимович народное творчество — песни, думы, пословицы. Да что-то не очень ему везет. Семь лет назад издал в Петербурге сборник дум и песен, надеялся, что сразу же всюду о нем заговорят, станут хвалить, что лиха беда начало, и после этой книжицы выйдет еще не одна. Да вот застопорилось дело, и не то что нового сборника не издал, а и о первом всем напоминать приходится.

Когда-то пробовал и сам писать стихи — ничего путного не получилось.

Что поделаешь — не дано, значит, не дано. Богу виднее.

Но, любя живое слово, интересно и чужое собирать, тем паче народное. Теперь этим многие занимаются — ученые и писатели, студенты и бурсаки. У него сначала пошло хорошо. Чего-чего, а песен у них на Переяславщине хоть отбавляй. Правда, записывать приходится не все: во многих песнях оскорбляют господ, поносят, а то и грозят их прикончить. Но хватает и других — о любви и ревности, о горьких пьяницах и о вдовьей безотрадной судьбе, а особенно — о казацких походах.

Платон Акимович удовлетворенно смыкает свои маленькие глазки и окончательно предается воспоминаниям. И сразу же приятное — вот он впервые увидел свой изданный сборник. «СПб., 1836». Даже не верилось, что это его фамилия напечатана на обложке. Сколько же, дескать, людей прочитает его и узнает, что где-то на земле живет такой-то человек, и не просто человек, а «Лукашевич — собиратель народного творчества, малороссийский общественный деятель».

Недурно-с, что ни говори!

Лукашевич подкрутил кончики усов и ладонью загладил их книзу, чтобы даже внешне отличаться от таких господ, как он сам, и быть похожим на народного деятеля. В его доме повсюду висели грубые домотканые ковры, женские шерстяные плахты, а над святыми образами и окнами — вышитые рушники.

Издать бы еще одну-две книги из собранных им материалов, а там можно будет и с самим Тарновским потягаться.

Тарновскому легче — у него денег хоть пруд пруди. Можно и самые дорогие картины скупать, и оркестр да театр домашний содержать, и разных знаменитостей к себе заманивать да в сливянках их месяцами купать, потом всем об этом твердить, лишь бы вместе с Глинкой или Щепкиным вспоминали и о нем. А как быть ему, Лукашевичу? Крепостных едва наберется триста душ, ни дворца тебе, построенного знаменитым европейским архитектором, ни английского парка с ротондами и фонтанами. Да и Березань — не Качановка. Вот и приходится думать, каким образом обратить на себя внимание, чтобы и о тебе говорили в кругах людей образованных и знаменитых.

Воет, беснуется метель, швыряет снег в окна. Ничего этого не замечает Лукашевич. Перед глазами толстенькая книжечка, а на обложке четкими буквами напечатано «П. А. Лукашевич».

Закупил сам немало экземпляров — и в кабинете, и в шкафах, под стеклом, стоят, небрежно разбросаны на письменном столе, и даже в спальне, на полочке между окнами, несколько штук — будто бы так, между прочим. А все для того, чтобы были на виду.

Сам Тарас хвалил, восторгался, даже не верилось, что может так волновать человека какая-то там песенка. А когда прочитал он думу про смерть кобзаря, едва не расплакался. Словно дитя! Обещал посодействовать в столице в смысле переиздания.

Еще в сентябре, после того как Шевченко гостил в Березани, написал Лукашевич в Галицию, Вагилевичу, что «Летопись Львовскую» передаст в Петербургский цензурный комитет через Тараса. Правда, Тарас должен забрать рукопись немного позже, перед самым отъездом. Время идет, а Шевченко все где-то неподалеку кружит — то в Барышевке, то в Яготине у Репниных, а в Березань не заглядывает. То ли забыл о Лукашевиче, то ли, может, наговорили ему чего-нибудь дурного, и он обиделся. От людей всего можно ждать.

От этих мыслей Лукашевич помрачнел и, рывком сбросив с себя одеяло, вскочил с постели. Сколько ни лежи, а вставать все-таки надо, даже если во дворе света божьего не видно.

Придется Тарасу напомнить о себе, хоть и не хотелось бы лебезить перед вчерашним крепостным, но что поделаешь. Слава-то какая! Недаром все наперебой приглашают его в гости, чтобы хвастать знакомством с ним. Говорят, будто бы княжна Репнина даже влюбилась в него. Непременно надо заманить его к себе, пока он еще в наших краях. В конце концов, не одних князей ему писать. Может статься, и портрет Лукашевича пригодится.

Лукашевич пошел к себе в кабинет и принялся за письмо.

Напомнил о «Летописи Львовской», солгал, якобы на днях получил из Галиции новые уникальные издания, и просил Тараса Григорьевича сообщить, когда его ждать, чтобы все это вместе с ним почитать и обсудить. По твердому убеждению Лукашевича, такое приглашение должно прельстить Шевченко: он ведь очень интересуется галицийскими изданиями, их, как известно, и днем с огнем не найдешь. А заодно пригласит он поэта и Новый год в Березани встретить, по-народному, по-старинному, с колядками и щедровками — обрядовыми песнями, а их знают здесь множество и поют так хорошо.

Закончив письмо, Лукашевич крикнул жене, чтобы прислала к нему Каленика. А та сразу подняла крик на весь дом: хозяин, мол, ждет, а этого придурковатого Каленика всегда где-то черти носят, не дозовешься его.

Каленик в это время рубил во дворе дрова (хозяйка сама же и приказала как следует протопить). Услышав ее крик, он со всего маху так всадил топор в чурбак, что тот разлетелся на части, и не спеша вошел в дом.

Хозяйка послала его в кабинет.

— Это письмо надо сейчас же отнести в Яготин, — сказал Лукашевич. — К Репниным. Слышишь? Для господина Шевченко. Лично ему в руки отдашь. Да не мешкай — сегодня же и назад с ответом возвращайся. Дело важное и неотложное. Все понял?

Каленик неопределенно мотнул всклокоченной головой — шапку снял, а руки так окоченели, что рыжие свои космы пригладить не мог. Ему, конечно, было ясно, что надо отнести письмо в Яготин, но дотуда ведь больше тридцати верст, а метель такая, что ни земли, ни неба не видно. Как же тут, черт побери, добраться до Яготина, да еще в драных, никудышных сапогах, кое-как обернутых соломой? И Каленик невольно перевел взгляд с аккуратного конверта, который хозяин держал в руке, на свои сапоги. Лукашевич, заметив этот взгляд, насупился.

— Чтоб сегодня же и возвратился, — строго приказал он. — Одна нога тут, другая там. Иди!

— Господину Шевченко, — бросил ему вдогонку Лукашевич. — Лично в руки. Не забыл?

Еще бы Каленик забыл Шевченко! Да он его на всю жизнь запомнил, еще когда поэт был у них первый раз в конце лета. Такой простой, приветливый и добрый, а панов и царей ругал, чего только о них не говорил! Подумать страшно.

Хозяйка тогда за всеми следом ходила, чтобы не слушали этой его, как она говорила, ереси. Вот только никак не мог Каленик понять, какой же, к лешему, Шевченко пан, когда он все время повторял: «Я такой же крепостной, как и ты», да и какое у Шевченко может быть общее дело с их господином! Но, возможно, в этом письме и в самом деле есть что-то важное для Шевченко, какая-нибудь приятная весть. Значит, надо отправляться немедля и отнести куда приказано — такого человека нельзя подводить.

И Каленик пошел. Натянув на пороге облезлую баранью шапку, нырнул в самую метель и отправился по занесенной снегом улице в безлюдную степь, и недолго было ему сбиться с дороги или, обессилев, закоченеть где-нибудь под снегом.

«Хороший хозяин в такую погоду и собаку во двор не выгонит», припомнилась Каленику пословица, которую когда-то, услышав от него, записал пан в свою тетрадь.

28

Шевченко подошел к мольберту, глянул на начатый портрет, а работать не стал — из-за метели света белого не было видно, и в мастерской стоял полумрак. Какая там живопись при таком освещении! Взобрался на высокий табурет возле окна и вознамерился просмотреть Глафирины эскизы. Она, наверно, чувствовала, что Шевченко вскоре от них уедет, и хотела, пока он здесь, получить побольше наставлений. Однако завывание и дерзкое посвистывание ветра отвлекало внимание, и Тарас долгое время лишь держал на коленях раскрытый альбом, а глаза его задумчиво вглядывались сквозь обмерзшие по краям стекла в снежную кутерьму.

Неожиданно где-то зазвенело железо — то ли какую-то скобу сорвало ветром, то ли тяжелый болт от ставни, но что-то прокатилось по подоконной жести.

И этот звон средь сыпучего снега и завывания ветра напомнил Тарасу каторгу.

Сибирь. Снег. Ветер. Рудник, эта каторжная нора, словно пасть дракона, поглощает лучших людей, отважных носителей добра и справедливости. А в это время новые рыцари духа вступают в единоборство с двуглавым чудовищем и снова гибнут, растерзанные в дремучих дебрях и черных норах.

Казалось бы, все это должно остановить других, предостеречь их от неравного поединка, сулящего одну только безнадежность усилий и жертв. Так нет же и нет! И откуда только? — а ведь появляются новые богатыри и, гордо презрев и жизнь свою, и судьбу, снова выходят на бой.

Встав со стула и бросив альбом на подоконник, Тарас возвратился в свою комнату и возбужденно зашагал из угла в угол. Потом остановился у окна, еще внимательнее прислушиваясь к посвисту вьюги. И словно ропот глухой каторги слышится ему, и бряцание ржавых кандалов, и страшные проклятья, и предсмертный стон, и снова — зов к борьбе за правду и волю.

Воет, бесится за окном неистовая вьюга.

Декабристы. Гаснут, как сказал Репнин, огоньки. Один за другим. Но где же новые бесстрашные борцы против самодержавия и тирании, где Пугачевы, Гонты, Железняки? Если б где-то вспыхнуло восстание, он не колебался бы ни минуты, он был бы там, был бы с ними — на баррикадах, в каторжных норах, в ссылке, на виселице. Нет больше сил терпеть рабство, мириться с произволом сильных и бессловесной покорностью слабых.

Если бы! Но лишь чужая комната в чужом имении, томик повешенного Рылеева, неотступные скорбные мысли, шальная метель за окном и глухое металлическое бряцание, похожее на звон кандалов.

Аж слухаю —

Загули кайдани

Під землею.

Тарас снова торопливо заходил по комнате, остановился, прислушался…

То люди, живі люди,

В кайдани залиті.

Із нор золото виносять,

Щоб пельку залити

Неситому…

Даже не заметил, как наплыла на него эта могучая волшебная сила, когда перестаешь замечать даже самого себя, и полыхает только священный огонь вдохновенья.

Кто-то негромко постучал в дверь, но Тарас не услышал этого стука. Все бегало и бегало по бумаге перо, и уста возбужденно шептали, повторяли, перебирали слова, лишь бы выхватить из всех возможных самые точные и самые нужные.

Стук повторился уже громче, и Тарас наконец уловил его. Все еще шепча что-то свое, отсутствующим взглядом обвел комнату. Что это стучит? Кто? Но ведь он просил не беспокоить его понапрасну. Неужели что-то случилось?

На пороге стоял Капнист. Он сразу заметил недовольство Шевченко и поспешил попросить прощения — как всегда, долго и путано: хорошо, дескать, помнит просьбу не беспокоить, но…

«Быть может, что-то случилось с княжной?»

— Вам письмо, — сказал Капнист и указал на припорошенного снегом человека, который, стоя за порогом, зябко переступал с ноги на ногу. — Приказано вручить вам лично в руки. — Чувствовалось, что именно поэтому Капнисту очень хотелось узнать, что же это за письмо и не имеет ли оно хотя бы в какой-то мере касательства к взаимоотношениям Шевченко с княжной.

Тарас был удивлен. Что за письмо и от кого? И что могло случиться настолько срочное, чтобы в такую непогоду посылать кого-то с письмом?

Взглянул на принесшего письмо, и вроде бы он показался знакомым, но точно Тарас не мог бы за это поручиться: человек этот весь был облеплен снегом — брови, усы, борода в сосульках. Словно какой-то сказочный снеговик, посланец самого Деда Мороза.

— Да вы входите, входите! — сказал Тарас. — Откуда же вы, голубчик? И от кого письмо? Да вы-то, вы-то — не Каленик ли из Березани?

— Ага, Каленик! — обрадовался тот: узнал его все-таки Шевченко.

— Так где же письмо?

Однако Каленик настолько промерз в дороге, что никак не мог одеревеневшими пальцами достать из-за пазухи бумагу и прошамкал непослушными от холода губами:

— Вам письмо от пана Лукашевича пану Шевченко. — Каленик решил при постороннем господине назвать Шевченко паном.

Тарас недовольно махнул рукой:

— Да какой там пан! Я — крепостной. Такой же, как ты! Так, значит, от Лукашевича? — И Тарас как малому ребенку помог Каленику достать помятый конверт. — Да ты, голубчик, весь окоченел! — забеспокоился он.

Каленик покорно склонил голову и признался:

— И душа замерзла.

— В такой мороз, говорят, больше двадцати градусов, и высидеть тридцать верст в санях!

— Да я пешком, — пробормотал Каленик.

— Пешком? — недоверчиво переспросил Шевченко.

— Ага, пешком… Пішки немає замішки[6], — попробовал пошутить Каленик.

Тарас какое-то мгновенье непонимающе смотрел на старика, потом спохватился — письмо! Наверно, есть в нем что-то важное, если погнали человека в такую погоду, в такую даль да еще пешком!

— А ты, голубчик, разденься, сядь, отдохни, погрейся. А я почитаю.

Капнист молча стоял в стороне, пристально наблюдая за выражением лица читающего Шевченко. «Экий чудной человек! — думал он о поэте. — Так вот запросто и как будто даже с вызовом говорит этому мужику: я такой же крепостной, как и ты. Другой бы стыдился и вспоминать о своем низком происхождении, а если бы кто-нибудь ненароком напомнил ему об этом, то еще и обиделся бы. А он…»

Тарас тем временем сосредоточенно читал письмо и все больше мрачнел. Губы его дрожали от возмущения. Наконец он поднял голову, и Капнист увидел, что глубокие глаза поэта искрятся гневом.

Некоторое время он внимательно смотрел на тихого, жалкого Каленика и молчал, будто от чрезмерного потрясения лишился речи. Потом перевел взгляд на застывшего в ожидании Капниста и вдруг воскликнул:

— Нет, вы только подумайте! Так измываться над праведным человеком! Цинизм, чтобы не сказать мерзость, и больше ничего! А еще изображает из себя друга народа, патриота. А на самом деле — дрянь, негодяй! И как же только люди терпят таких!

— Тарас Григорьевич… — Капнист обеспокоенно оглянулся на Каленика — не следует, мол, говорить в присутствии крепостного такое о его барине.

— Вот почитайте, будьте добры! Почитайте, — Тарас дрожащей рукой протянул письмо Капнисту. — Как вы думаете, что тут написано? Всего-навсего: «Прощу сообщить, когда вы сможете пожаловать ко мне в гости». И ради этого гнать человека в такую непогоду пешком тридцать верст!

— Успокойтесь, Тарас Григорьевич, ради бога! — уговаривал Капнист. — Хорошо бы его, — кивнул он на Каленика, — отправить на кухню, там он согреется и перекусит после дальней дороги.

— Верно, — опомнился Тарас. Подошел к Каленику, взял его за набрякший рукав, который, оттаяв, начал слегка парить. — Пойдем на кухню. Обсохнешь, посидишь, чайку попьем. Да и заночуешь. Куда же на ночь-то глядя?

— Ой, нет, — хрипло отозвался Каленик, словно и горло его начало оттаивать. — Барин приказал, чтоб сегодня же и назад. Хоть разорвись, но ответ принеси.

— Да никуда вы сегодня не пойдете!

— Что вы, смилуйтесь! Не вернусь — засечет меня барин за непослушание. Ей-богу, засечет. — И добавил горестно: — А спина уже и так от побоев черная, как голенище.

Шевченко гневно сжал кулаки.

— Вы слышали? — глухо спросил он Капниста. — Вы видели такого изверга?

Капнист, нахмурившись, молчал. Его больше, нежели подлость Лукашевича, сейчас волновало то, что чужой крепостной слышит, как хулят его барина в имении опального князя, чей покой он, Капнист, взялся оберегать. А говорят ведь, что и стены имеют уши, и не пришлось бы ему, как некогда Виктору Закревскому, ехать в Петербург и оправдываться перед самим шефом жандармов Дубельтом.

— Вот что, — заговорил он наконец. — Вы, Тарас Григорьевич, пишите ответ, раз уж с таким нетерпением дожидается его господин Лукашевич. А я пока отведу человека на кухню.

— Ответ? — возбужденно переспросил Шевченко. — О, я напишу ему ответ! Такого он определенно ни от кого еще не получал и, полагаю, не услышит до гроба.

— Подумайте, Тарас Григорьевич, подумайте. Стоит ли так уж горячиться, портить добрые отношения.

— Отношения? Отныне никаких отношений между нами не будет и быть не может, — решительно заявил Тарас. И, словно сразу позабыв и о Капнисте, и о Каленике, подбежал к столу, схватил перо — то самое, которым только что писал строки своей новой поэмы о царях-палачах и о рабстве.

— Я напишу ему ответ, — шептал он возмущенно. — И не ему одному, а всем, таким, как он фарисеям и извергам, недостойным имени человека!

Капнист недовольно пожал плечами.

29

Тарас весь кипел яростью — как он мог знаться с таким негодяем и даже верить в какие-то его добрые намерения в отношении простого люда, крепостных. Барин всегда остается барином, как бы он ни вольнодумствовал, каким бы он ни пытался выставить себя на людях. Рано или поздно, а наступает пора, когда сбрасывает волк овечью шкуру.

Перечитал написанное:

«Как вам не стыдно! Вы болтаете о своей любви к Украине, а сами издеваетесь над ее народом, сидите на спине народа да еще и плетью погоняете! Отныне ноги моей не будет в вашем доме».

Вернувшись с кухни, Каленик низко поклонился Тарасу, перекрестился куда-то в угол, как крестятся, прыгая с моста в воду, да и зашагал через сени во двор. Чем ему можно было бы помочь? Барин приказал, и крепостной должен выполнить, хотя бы и ценой собственной жизни. Разве не порол когда-то ни за что ни про что малого Тараса пьяница дьяк Богорский, разве казачком у пана Энгельгардта не испытал он на собственной спине, что значит господский произвол? Разве не шел он сквозь такую же, как сегодня, метель за панским обозом и в Вильно, и в Петербург! Похожий на этого Каленика, такой же бесправный, голодный и холодный, в латаной сермяге и драных, обернутых соломой сапогах. И разве не секли его розгами в Вильно только за то, что ночью, когда господа веселились на балу, он тайком копировал у барина в кабинете понравившуюся ему картину!

До полуночи ходил взволнованный Тарас по комнате — не мог успокоиться, лечь. Временами останавливался у окна, будто надеялся увидеть, где же сейчас этот несчастный Каленик, не упал ли замертво среди поля.

Наконец, истомившись от хождений, гнетущих мыслей и бессонницы, прилег на диван, задремал, и приснился ему кошмарный сон.

Будто бы Каленик лежит под придорожным кустом, среди безлюдной степи, занесенный глубоким снегом, окоченевший, и лишь нога его торчит из сугроба. А на ноге сапог — изношенный, рваный, носок соломой обернут, подошва оторвана — гвозди щерятся, как острые рыбьи зубы. Но, присмотревшись, видит Тарас, что это его собственная нога высунулась из-под снега, и сапог с оторванной подошвой — его сапог, в котором он мерил длинные зимние версты степной дороги из Киева в Вильно, когда окоченел до костей и отморозил на ногах пальцы.

Потом неожиданно стали неизвестно где глухо звенеть кандалы, свисая с худых, сбитых до крови ног, и вдруг увидел Тарас, что среди этого бесчисленного множества ног тяжело ступают и его босые ноги в цепях и кандалах.

Кажется, от этого звона кандалов он и проснулся, — опять громыхало за окном что-то железное.

В мягких домашних туфлях подошел к столику, зажег свечу, взял роман Гюго «Отверженные».

Снова вспомнил Лукашевича и содрогнулся, словно от чего-то омерзительного, вскочил с места, нервно забегал по-комнате.

— Схаменіться, нелюди, бо лихо вам буде! — почти громко выкрикнул наболевшее, и мгновенно всплыли другие слова, завихрились в голове, складываясь в четкие строки. Понял наконец, что же нужно делать. Писать! Это пока его единственное и самое сильное оружие. Бороться словом! Оно, слово, будет стоять на страже обездоленных рабов, таких, как этот Каленик.

Всю ночь не гасла свеча в комнате Шевченко, всю ночь скрипело неутомимое перо. Незаметно забрезжил рассвет. Вскоре стало совсем светло, а в комнате все еще горела свеча, до тех пор, пока не оплыла и не погасла. А Тарас писал и писал, не замечая, что пишет уже при тусклом дневном свете.

Осторожно приоткрыл дверь Трофим, да только постоял на пороге, тихо вздохнул и снова прикрыл дверь. Не вышел Тарас из комнаты и после Глафириного звонка, созывавшего к завтраку. Спустя некоторое время Трофим принес еду и свежую воду. Днем принес и обед и опять тихонько поставил его на стол и незаметно исчез. Даже не верилось, что он, с виду угловатый и неуклюжий, может быть таким сообразительным.

А Тарас все писал и переписывал, до тех пор, пока не наступили сумерки. Тогда он, скорей ощутив темноту, чем заметив ее, отыскал новую свечу и зажег ее. И снова окунулся в реку поэзии. И только перед новым рассветом почувствовал неодолимую усталость, вспомнил, что надо отдохнуть, и, едва прилег, сразу оказался во власти глубокого сна. На этот раз ничего ему не снилось.

Когда Трофим снова принес завтрак, он сладко спал. Крепостной не стал его будить — только долго и внимательно вглядывался в беспорядочно разбросанные на столе бумаги.

«И что же там написано? — думал он. — Говорят, будто он все о народе пишет, о нашей тяжелой жизни крепостной. И все против панов. Против самого государя императора».

Очень хотелось Трофиму подойти к столику, почитать, да не знал он грамоты, не знал. А если бы и умел, знал, вряд ли выбрал из всего этого хаоса нужные страницы.

«Ладно, может быть, кто-нибудь когда-нибудь прочитает все это и мне перескажет. А если не мне, так детям моим или внукам».

Он подошел на цыпочках к дивану, заботливо прикрыл ноги Тараса шерстяным одеялом. Потом отправился во двор, чтобы нарубить дровишек и протопить печь.

Наколов смолистых поленьев, он было собрался уже взять их в охапку и отнести во флигель, как увидел дворового хлопца, что шел по снегу с конвертом в руке.

— Не для Шевченко ли?

— Ага, пану Шевченко, — ответил казачок.

— Так давай сюда, я передам.

Думал Трофим, что Тарас Григорьевич еще спит, не хотел, чтобы казачок его будил.

Но, когда сам он, тихо скрипнув дверью, вошел в комнату, увидел Тараса стоящим возле стола и сосредоточенно листающим исписанные листы.

Трофим подал ему конверт и осторожно (потому что Тарас очень не любил, когда ему, занятому чем-то, говорили о еде) напомнил:

— Вы бы поели.

Тарас будто бы не расслышал. Недовольно взял письмо, хотел было бросить его на стол, но вдруг рука на полдороге остановилась. Шевченко узнал почерк Лукашевича и вскрыл конверт.

Трофим огорченно вздохнул, и ушел.

Тарас вынул письмо. Оно было небрежно сложено, словно уже этим автор пытался проявить свое неуважение к адресату. Глаза Тараса лихорадочно забегали по вкривь и вкось написанным строчкам. Среди них были и такие:

«Вы, может быть, еще не забыли, кем вы были недавно, а у меня триста таких холопов, как вы».

Тарас поднял голову, потер дрожащими пальцами горячие виски: не спит ли он и до сих пор и не во сне ли мерещится ему эта дикая несуразность? Нет, не спит. Все это на самом деле написано той же рукой, которой совсем недавно написано было приглашение приехать в гости, вместе встретить Новый год, рукой его знакомого, набивавшегося в друзья, — господина Лукашевича, деятеля культуры и патриота.

Но удивительно: Шевченко не вспыхнул, не разорвал это наглое письмо на мелкие клочки, — нет, он только горько усмехнулся и медленно, с письмом в руке подошел к окну, к свету, словно хотел поскорей выбраться из мрака, который неожиданно окутал его.

«А чего можно было ждать от крепостника, от человеконенавистника? Чего? Ты действительно недавний крепостной! На что ты мог надеяться?»

За окном во дворе Трофим колол дрова. Лихо взлетал в воздух тяжелый топор, с маху раскалывал надвое свеженапиленные кругляки. Другой крепостной прокладывал в глубоком снегу дорожку к господскому дому. Быстро перебежала через двор молоденькая горничная в накинутом на плечи теплом клетчатом платке, — наверно, куда-то послала барыня, а может быть, и княжна. А вот и княжеский дом…

Так разве он не знал, что в таких особняках живут те, которым другие, такие, как он, отдают свою силу, свои лучшие годы! Все они крепостники. И она, милая и добрая княжна, к которой возникли такие сложные и неразгаданно-противоречивые чувства в его сердце, — она тоже!

Нет и еще раз нет! Между ними не может быть того самого святого, что соединяет людей, не только тела, но и души. Он, кость от кости и плоть от плоти сын своего обездоленного народа, не может слить свою кровь с черной дворянской кровью!

За окном лежали высокие снега.

30

Потрясенный и возмущенный низостью Лукашевича, вконец растревоженный своими горькими мыслями, Тарас вот уже несколько дней не ходил обедать в большой дом, словно избегая хозяев.

И вот однажды пришли к нему целой компанией соседи по флигелю — князь Василий с женой, Капнист и доктор Фишер — звать к вечернему чаю.

Предложил это Капнист. Уже несколько раз ловил он на себе осуждающий взгляд княжны и догадывался, что это из-за Шевченко и что княжна, очевидно, считает его, Капниста, виновником отчужденности поэта.

Одному заходить не хотелось.. В компании было удобнее. Обратиться к нему лучше Лизе. Женщине Шевченко не откажет, а если он попытается сослаться на нездоровье, то в разговор деликатно вмешается Фишер.

Вот и стоял Капнист молчаливо и выжидающе в стороне, а Лиза уговаривала Тараса, чтобы пожаловал вместе с ними в гостиную. А то, дескать, домашние, особенно княгиня, обеспокоены и не знают, что и подумать: не заболел ли гость или, не дай бог, не обидел ли кто-нибудь его ненароком.

Тарас вздрогнул от этого «ненароком». Они, видите ли, и мысли не допускают, что можно легко обидеть и преднамеренно, и нарочито. Он проницательно взглянул на Капниста: этот так же, как Лукашевич, может при случае выявить свое истинное нутро.

Выслушал Лизу, потом так же равнодушно, нехотя согласился с ними пойти. А почему бы и нет? Все уже решено, и ничего не изменится от того, пойдет он пить вечерний чай или не пойдет.

За столом был рассеян. С чем-то обращались к нему, спрашивали, а он лишь машинально улыбался в ответ, и все заметили, что Шевченко совершенно не воспринимает того, что ему говорят, не вникает в смысл сказанного, а напряженно думает о чем-то своем.

Княжна, конечно, тоже не могла этого не заметить и, улучив минуту, подсела к нему и участливо спросила:

— Что с вами, Тарас Григорьевич? Неужели и мне вы не пожелаете открыться?

Тарас встрепенулся. От княжны ему и в самом деле нечего таиться.

— Хорошо, я вам обо всем расскажу, — сказал он.

После чая они вместе вышли в малую гостиную. Княжна опустилась на обитую бархатом кушетку, а Шевченко сел против нее на козетку — невысокий стульчик.

Княжна поправила черные завитки, непослушно выбивавшиеся на высокий выпуклый лоб, и Тарас заметил, как дрожат ее пальцы. Не сводя взгляда с этой непослушной пряди, он негромко заговорил: березанский помещик Лукашевич, как будто его добрый знакомый и даже приятель, в порядочность которого он искренно верил, погнал пешком в лютый мороз и метель своего крепостного с письмом — абсолютно пустым и никому не нужным. Да еще и приказал этому несчастному человеку в тот же день вернуться с ответом. А от Березани до Яготина больше тридцати верст, и в такую метель долго ли сбиться с пути, заблудиться среди сугробов, погибнуть. Можно ли так издеваться над человеком?

Княжна смотрела на Шевченко широко открытыми глазами: какой он все-таки удивительно чистый и человечный. Боже, она столько передумала бог знает чего, а Оказывается, вот оно что! Она готова была броситься к нему, крепко прижать к сердцу и целовать добрые умные глаза, высокий крутой лоб, небрежно причесанные темно-русые волосы.

— И я знался с таким негодяем! — продолжал Тарас. — Верил ему. И даже был слишком доверчив!

Княжна успокоила его:

— Вы не можете быть другим. Честные люди всегда доверчивы. А этим часто пользуются негодяи. Но только рано или поздно они сами себя разоблачают.

Тарас с благодарностью взял нежную худенькую руку княжны в свою крепкую руку:

— Я написал ему резкий ответ.

Варвара одобрительно кивнула, а свободной рукой снова отбросила со лба непослушную прядь.

— Написал, что никогда больше моя нога не переступит порога этого изувера. Что только последний негодяй может говорить о доброте и творить зло. И вот он прислал мне ответ.

И Тарас так же негромко, едва сдерживая свой гнев, пересказал содержание письма Лукашевича почти дословно. Он не собирался запоминать эти наглые оскорбительные слова. Но они сами собой глубоко запечатлелись в его памяти, врезались в нее, быть может, навсегда. И, повторяя их, Тарас неожиданно почувствовал, что глаза его стало заволакивать горячим туманом и непрошеные слезы покатились из глаз. Он дальше не мог говорить, опустил голову и зарыдал.

Княжна наклонилась, прильнула к нему, крепко, словно ребенка, прижала к себе, дрожащей рукой гладила его вздрагивающие от рыданий плечи, целовала в голову, пытаясь утишить, унять его боль. Выскажи ей сейчас этот родной, святой человек свою волю — и она отважится на все: бросит родителей, богатство, привилегии, отправится куда угодно, куда глаза глядят, разделит с ним даже и неволю, и кандалы, как делила сибирскую каторгу с ее дядей Сергеем Волконским жена его Мария Раевская.

Пылко, страстно, любя она бессчетно целовала Тараса и все шептала, шептала ему слова утешения — пусть он не обращает внимания на презренного негодяя, который вместо того, чтобы гордиться замечательным поэтом и художником Шевченко, осмелился укорять его происхождением. Да помимо всего прочего он еще и глупец, если случайность рождения ставит выше всех благородных чувств и таланта.

Тарас прислушивался к ее взволнованному шепоту и чем дальше, тем больше убеждался, что княжна и на этот раз его не поняла.

Она милая, добрая, она сочувствует ему, верит, любит и все-таки остается далекой и чужой.

«Случайность рождения…» Разве в этом суть! Разве возмутило и обидело его то, что Лукашевич бесцеремонно напомнил ему о крепостном происхождении! Да он и сам постоянно напоминает об этом людям, потому что не стыдится, не скрывает — был плоть от плоти сын своего народа и вобрал в свое сердце всю боль его и страдания. Но в этом ли дело! Лукашевич грубо и коварно растоптал его веру в людей, в добро и жестоко напомнил, что пан есть пан, за кого бы он себя ни выдавал; что есть друзья народа, которые на самом деле — лютые его враги. Они любят болтать о народе, о равенстве и братстве, о законных правах простых людей, расхваливают их трудолюбие и благородство, рядятся в сермягу и записывают песни и поговорки народа, а в глубине души думают: как прекрасно, что есть на земле крепостные, есть власть и законы, оберегающие помещичьи привилегии. Вольнодумствуют эти лицемеры, сидя на шее хлебопашца и безжалостно его погоняя.

Вот и княжна — сочувствует бедным, молится за них, и его, Тараса, бывшего крепостного, бездомного нищего, полюбила и, кажется, готова ради него на все. А между тем как далека она от простого люда, как трудно ей понять израненную душу крепостного, проникнуться ее исконными стремлениями и чаяниями.

Тарасу даже стало неловко, что он затеял с Варварой этот разговор, поделился тем, что ей понять не дано. Он медленно поднял голову, долго и участливо смотрел на княжну. Ее откровенно угнетенный вид не мог его не встревожить. Она не понимает его, но искренно любит. И за это невозможно не платить сердечной благодарностью. Тарас нежно пожал ей руку.

— Спасибо вам, Варвара Николаевна, вы умеете быть верным другом.

Княжна, словно очнувшись от забытья, горячо зашептала:

— Будьте выше этого! Выше душой, выше сердцем, выше талантом! С лирой любите, с лирой прорицайте правду, с лирой будьте защитником бедности, покровителем и благодетелем заблудших. С лирой молитесь, возносите славу творцу, милосердному спасителю.

— Спасибо, сестра моя! — Тарас коснулся губами маленькой трепетной руки княжны, решительно поднялся, крепко поцеловал Варвару в разгоряченный бледный лоб и, извинившись, что должен ее оставить, быстро ушел.

А на следующее утро он уехал. Куда — не знала княжна. Видела только из окна, как в легкие санки укладывал Трофим его саквояж, этюдник, как потом выбежал Тарас, сел в бричку, взглянул — все-таки взглянул! — на ее окно и, как показалось княжне, улыбнулся.

«Боже, как он легко одет», — встревоженно подумала княжна. Заметила на его шее теплый шерстяной шарф. Как хорошо, что она успела связать ему этот шарф. От этой мысли как будто и у самой немного потеплело на душе.

Возница привычно потянулся за кнутовищем — и лошади сорвались с места. Сани быстро понеслись со двора. Следы от их нешироких блестящих полозьев быстро запорошило, замело снегом.

31

А отправился Шевченко в Березовую Рудку.

Не мог он оставить эти края, не попрощавшись с красавицей Ганной. Да и портрет ее хотелось сделать (ведь обещал), потому что эти до черноты синие глаза, которые так взволновали его еще на балу в Мосевке, нет-нет да и возникали перед ним, внося сладкое смятение в душу.

Лошади остановились у огромного особняка — каменного, двухэтажного, с широкими крыльями. И только ажурный балкончик Ганниной спальни контрастировал с этой холодной строгостью. «Как Ганна в этой семье», — подумалось Тарасу.

Она встретила его и радостно, и настороженно, потому что все время ощущала неотступный надзор своего деспотичного мужа, отставного полковника Платона Алексеевича, который был почти вдвое старше жены и успел уже выразить свое недовольство ее дружеским отношением к Шевченко.

Прямо с дороги Тарас попал на обед и пошутил:

— Я, как сказал поэт, «с корабля на бал»: из саней — за стол.

За обедом хозяин не преминул, иронически улыбаясь, напомнить:

— Я думаю, вам будет очень приятно в такой милой компании.

— Более чем приятно, — будто и не уловив его намека, искренно подтвердил Тарас.

Но приятного оказалось мало.

В белом шелковом платье, склонив милую головку на высокую грудь, Ганна была похожа на мраморную надгробную статую.

По существу, так и не удалось с ней как следует поговорить.

Виктор Закревский встретил Шевченко с откровенной бурной радостью.

Последнее время в зимнюю стужу и метели он особенно тосковал по друзьям, шумной компании с озорными затеями и смелыми тостами и сильно запил, уверяя, что, дескать, сам бог толкает его на то, чтобы отвести душу.

Виктор надеялся, что с появлением Шевченко его бесцветное хмельное существование станет интереснее. Хотя сразу заметил — Шевченко не тот, что раньше. Молчаливый, какой-то слишком уж сосредоточенный и даже настороженный. Сразу же предупредил, что времени у него в обрез, а хотел бы выполнить данное когда-то Ганне обещание — написать ее портрет.

— А почему же, ваше благородие, только ее? Разве из меня худший натурщик? — И, желая показать могучую грудь, Виктор выпятил свой большой живот.

Тарас взглянул на его тучную фигуру в теплом, длинном до пят халате, потешно подпоясанную под обвисшим животом, и невольно засмеялся.

— А и то правда, натурщик хоть куда! — воскликнул он, повеселев. — А ну, постой, я мигом! — И он попросил принести бумагу и карандаш.

Быстро сделал набросок. Это не было карикатурой, но появилось на бумаге такое свиноподобное существо, что Тарас, опасаясь, что Виктор обидится, назвал свой рисунок дружеским шаржем.

— Что это шарж, это верно, — насмешливо согласился Платон Алексеевич, — а что дружеский — не убежден.

Но Виктор не умел обижаться даже тогда, когда для этого была причина. Шарж ему понравился — именно таким рисовался в его воображении президент «мочемордов».

— Хорошо, — ответил он брату тоже не без иронии. — Тебя Тарас Григорьевич изобразит лучшим, чем ты есть на самом деле.

Это был намек на то, что Платон Алексеевич отличается умением глубоко прятать свои отрицательные качества. Но, судя по всему, он не понял намека.

В конце концов пришлось Тарасу писать не только Ганну, с которой он о самом сокровенном большей частью переговаривался взглядами, но и ее нелюбимого мужа.

Внимательным взглядом художника окинул его Тарас и подумал: «От лакированных туфель до плоского лба — все гладенькое. Его можно было бы назвать ничтожеством, если бы не был он крупным помещиком. Все в нем мелко и уродливо».

Портрет Платона Алексеевича писал Тарас небрежно, кое-как, лишь бы поскорее отделаться.

Однажды Платон Алексеевич явился на сеанс прямо из конюшни, где собственноручно выпорол крепостного. Он жаловался Шевченко:

— Ты его стегаешь нагайкой, а он еще и зубы скалит! Говорит: «Вот бы такую плетку одолжить у вас для моей жены!»

В это мгновение лицо его раскраснелось, стало злым, маленькие глазки налились кровью, жидкие усики брезгливо оттопырились под кривым хрящеватым носом.

Таким и изобразил его Шевченко на полотне.

А в портрет Ганны вложил он всю душу, весь свой большой талант живописца. Если обычно Тарас делал портрет за пять-шесть сеансов, то к Ганниному возвращался много раз. До тех пор, пока с полотна не глянули любимые глаза — кроткие, трагически-проникновенные, какие даже у самой Ганны не каждому было дано заметить. Казалось, все то, что Тарас не мог высказать Ганне словами, передал он своей чарующей кистью.

Виктор, увидев оба полотна, шутя прочел: «Отче наш», благословил «содеянное», а потом сказал:

— Сотворил ты, казаче, вельми разные вещи. Портрет многоуважаемого братца моего сиречь больше похож на шарж.

Тарас признался откровенно:

— А я деревянных физиономий не живописец.

Когда портрет Ганны был завершен, Тарас не пожелал больше оставаться в Березовой Рудке. Делить с Виктором его беспробудное одиночество, то бишь пьянствовать, Тарас не собирался. Хозяина он избегал, потому что тот последнее время относился к гостю с нескрываемой ревностью. Очевидно, и портрет ему не очень понравился: вероятно, все-таки уловил в нем то, что старался утаить от других, — тупую жестокость и полное неуважение к простому народу.

Этот самодур, по слухам, недавно отдавший четырех крепостных девушек за шесть охотничьих собак, очень напоминал Тарасу Лукашевича. Имел он, правда, не триста крепостных, как тот, а гораздо больше, да и в Лемешевке держал очень прибыльный водочный завод. Помещик новой руки, помещик-предприниматель, чем Платон Алексеевич немало гордился, считал себя выше всех соседей, даже самого князя Репнина, которого втайне почитал «старым чудаком».

Тарас охотно распрощался с братьями, но болела душа за Ганну. Она казалась беспомощной пташкой, запертой в золотую клетку, из которой вовек ей не вырваться.

— Если бы это зависело от меня, я не отпустила бы вас в Петербург, — сказала она ему на прощанье.

И глаза ее еще выразительнее, чем на портрете, смотрели ему прямо в душу.

«Мой чернобровый праздник…» — подумал Тарас.

Когда он выехал из Березовой Рудки, было прозрачное солнечное утро. Из лошадиных мохнато заиндевевших ноздрей вырывались клубы пара, и полозья саней, весело поскрипывая, игриво соскальзывали то влево, то вправо.

По обеим сторонам дороги виднелись пушистые заснеженные деревья, печально звенели на ветру прошлогодние сухие стебли, кое-где выбившиеся из-под сугробов.

Вот у оврага показалось большое село. Тонкие голубоватые струйки дыма из плетеных труб уходили вертикально вверх, словно состязаясь меж собой — которая из них дотянется выше. В чистой лазури неба чистым золотом сверкало огромное солнце.

От этого величавого покоя родной земли, от ощущения ее извечной красы и силы, от веры в то, что, как кончатся эти холода и морозы и наступит когда-нибудь весна, так со временем кончится и горе народное и придет наконец желанная светлая пора, — от всего этого на душе у Тараса становилось все легче и торжественней.

Он пристально вглядывался в сверкающую беспредельность могучего простора своими большими, все замечающими глазами, и подспудно, откуда-то из глубин сознания, возникало твердое убеждение, что вот эта земля и есть его единственная, его верная возлюбленная, для которой он живет на свете, — бродит по дорогам, терзается, борется, лелеет и пестует светлые надежды, вынашивает в сердце пылкие слова.

Может статься, придет когда-нибудь и просто любовь, обыкновенная, земная. Но даже и ради нее не поступится он любовью к народу, родному народу.

В Яготин Шевченко въезжал удивительно успокоенным и просветленным, будто и в его душе отразилось это белоснежное сверкающее чудо, эта правда и сказка земли и неба.

Никто, кроме княжны, не ждал, что он так скоро вернется, а кое-кто даже подумывал: бог даст, Шевченко теперь и вовсе не приедет, раз исчез так внезапно. Но княжна ждала и, оказалось, не напрасно.

И когда во время обеда они встретились, Тарас решительно подошел к ней и радостно воскликнул:

— Добрый день, сестра! — и нежно поцеловал ей руку.

— Значит, недаром мне ночью снился ангел, — прошептала она.

— А мне… — Тарас улыбнулся. — Мне последнее время все снится дед Иван. Каждую ночь приходит и рассказывает о гайдамаках.

Глаза княжны заискрились радостью. Тарас смотрел в эти большие сияющие глаза так, словно впервые видел их близко. Потом сказал:

— Сегодня же, если вы не возражаете, начну ваш портрет.

— Нет-нет, у вас так много незаконченных работ, — напомнила княжна. — Мой портрет можно сделать и потом.

— Ой, нет, — возразил Тарас, — «потом» может и не наступить. И я хочу, чтоб вы на портрете были такой, как сейчас.

— Какой?

— Такой… Как «Свобода» Барбье! Помните? Простая и человечная, преисполненная внутренней силы и достоинства.

Княжна с благодарностью улыбнулась.

— С мятежной улыбкой на гордых устах… — добавил Тарас и тоже улыбнулся.

После обеда они пошли в Глафирину мастерскую (Глафира со своими двумя братьями уехала проведать теток, сестер ее отца, которые жили под Полтавой).

Варвара села в кресло у окна, а Тарас стал готовиться к работе.

Но вот в мастерскую заглянул Капнист, словно бы совершенно случайно, проходя мимо, услышав знакомые голоса.

Тарас заметил, как на лицо Варвары легла тень тревоги и досады. Такой он не собирался изображать ее на полотне. Да и сам не любил работать, когда за плечами стоял кто-то чужой, а тем более непрошеный. Взглянул вопросительно на омраченную княжну:

— Варвара Николаевна, я вас еще не утомил?

Княжна поняла намек и ответила, что, пожалуй, действительно для первого раза достаточно и что у нее почему-то стала побаливать голова.

Когда она, благодарно взглянув на Тараса, ушла, Капнист воровато оглянулся-на дверь и, убедившись, что она плотно закрыта, заговорил с предельной деликатностью:

— Тарас Григорьевич, вам следовало бы ускорить окончание уже начатых работ, — он сделал ударение на слове «уже».

Тараса раздражало вмешательство Капниста, но сейчас не хотелось ссориться.

— Вы могли бы быть со мной, более откровенным… — сдержанно посоветовал он.

Тогда Капнист, как и в прошлый раз, начал неимоверно длинно и путано изъясняться по поводу того, что в жизни есть вещи, о которых не всегда приятно говорить, но это необходимо, так как это, дескать, в интересах, прежде всего тех, кому об этом следует знать, поскольку их присутствие в данном месте становится, так сказать, нежелательным.

Тарас видел, что Капнисту страшно неудобно (он даже достал из кармана большой шелковый платок и старательно промокал им вспотевший узкий лоб), поэтому поспешил заверить, что сразу же его отлично понял и ему не стоит затруднять себя излишними объяснениями.

— Тарас Григорьевич, вы, пожалуйста, поймите меня…

— Пытаюсь понять, Василий Алексеевич, — сказал Тарас вместо «Алексей Васильевич».

Тот от неожиданности растерянно захлопал глазами — то ли Шевченко, просто ошибся, то ли уже успел забыть, как его величать. Но тут же догадался, что поэт сделал это нарочно, чтобы подчеркнуть, насколько безразличен ему он, Капнист, даже его имя не желает он помнить. От этой мысли Алексей Васильевич даже лицом потемнел и еще больше насупил черные мохнатые брови.

А Тарас безжалостно добавил:

— Когда-то, тоже в декабре, вы занимались более благовидными делами. Даже не верится, что и вы были на Сенатской площади.

Шевченко отвернулся и стал растирать краски, давая этим понять, что все уже сказано и продолжать разговор он не намерен.

Капнист обиженно пожал плечами. Что ж, пусть этот разговор закончился для него не очень приятно, но рано или поздно надо было все это высказать, поскольку он добровольно взял на себя роль миротворца в этом почтенном доме.

И, высокомерно подняв большую косматую голову, он с независимым видом вышел из мастерской…

32

Так и не взялся Шевченко за портрет княжны: пришлось отложить «на потом» и заканчивать начатое раньше — Варет и Базиля — детей Василия Николаевича.

Княжна словно бы назло Капнисту целыми днями просиживала в мастерской: забавляла малышей, потешных и резвых, наивная болтовня и шалости которых веселили и ее и Тараса до слез.

Тарас относился к ним очень нежно, любяще, и княжне приходило в голову: как было бы хорошо, если б он был не гостем, а ее мужем и рисовал не только детишек брата, а и их собственных.

К великому сожалению, ничего этого не будет. Она это понимает так же хорошо, как и то, что до конца дней своих останется верна Тарасу Григорьевичу. Ведь такого, как он, не встретит больше никогда.

Он называет ее сестрой. Что ж, пусть даже так, но она всегда будет для него чем-то большим, нежели просто сестрой, потому что и он для нее — не просто брат.

Она заговорила с ним о своих теперешних чувствах к нему и призналась, что смогла бы уже горячо полюбить даже его невесту или жену.

Тарас перестал писать, отложил в сторону кисть, какие-то мгновенья задумчиво смотрел на княжну и наконец непривычно тихо, словно сам себе, произнес:

— А у меня уже есть любимая!

— Кто ж она? — спокойно поинтересовалась Варвара, надеясь на какую-либо шутку, хотя по виду Шевченко на это не было похоже.

— Украина! — так же задумчиво молвил Тарас и спросил: — Ее полюбить вы смогли бы?

— Я? — Варвара не ждала такого вопроса. Да, конечно! — О, — воскликнула она с необычайно радостным возбуждением. — Признаюсь, я уже изучаю украинский язык и, поверьте, очарована им.

— Если бы здесь не было детей, я бы вас сейчас поцеловал…

— Хочу свободно читать ваши произведения, — продолжала княжна. — Восхищаться чарующими цветами вашей поэзии.

— Не только это, — возразил Тарас. — Язык надо знать для того, чтобы постичь душу народа.

— Конечно, само собой. И я буду народной учительницей. Буду учить детей их родному языку.

Тарас сокрушенно покачал головой:

— Ох, нет! В наших школах всему, абсолютно всему научат, кроме понимания своего родного слова. Ох, школа, школа, как бы тебя скорее перешколить!

Варвара умолкла, поняв, что снова задела Тараса Григорьевича за живое.

Когда групповой портрет детей был завершен, княжна передала Шевченко сто пятьдесят рублей серебром — от брата Василия.

Тарас отсчитал двадцать два с полтиной и вернул их княжне. Она непонимающе взглянула на него.

— Еще в Ковалевке я брал взаймы у Василия Николаевича, — объяснил Тарас.

— Так ведь эти деньги даны были Фишеру на лекарства. Для лечения в селе лихорадки.

— Но ведь я же брал взаймы, — упрямо повторил Тарас.

Княжне ничего не оставалось, как пообещать, что она обязательно перескажет все брату.

А в день отъезда из Яготина Тарас передал ей записку.

Капнист, который в этот день буквально тенью ходил за княжной, узнав об этом, попросил показать послание ему. Он вообще на правах домашнего наставника брал у княжны все письма и записки Шевченко, уверяя, что покажет их через год, когда пройдет увлечение, — дескать, тогда княжна сможет трезво их прочесть и поймет, как по-детски несерьезно вела себя и в какую пропасть он, Капнист, не дал ей упасть.

На это княжна резко ответила:

— Я никогда не думала, что у вас нет сердца.

Но записку все же дала. К тому же ей и самой хотелось показать ее Капнисту, чтобы услышать, что он скажет на этот раз.

Чем дальше Капнист читал, тем больше хмурился и некрасивое лицо его, как всегда, когда с него сходила улыбка, становилось все более безобразным.

«Я страдал, открывался людям, словно братьям, — писал Шевченко, — и униженно молил хоть об одной слезе за море слез кровавых, и никто не капнул даже одной исцеляющей росинки в томимые жаждой уста. Я застонал, будто в кольцах удава. «Он очень красиво стонет», — сказали мне».

Тут Капнист не выдержал и возмущенно выкрикнул:

— Неблагодарный! Его принимали везде как своего, предлагали дружбу, а он — «в кольцах удава»!

— Неправда! — с неожиданным отчаянием выкрикнула княжна. — Как вы смеете после всего, что случилось, обвинять его?! Он дитя природы, поэт! Он искренен во всем и не привык прятать свои чувства за ветхую ширму правил лицемерной пристойности. Доброты и уважения ко всему святому у него больше, чем у любого из нас! Он умеет платить любовью за любовь!

— В таком случае, — сбитый с толку, Капнист озадаченно смотрел на нее, — в таком случае ему надо немедленно оставить этот дом.

Княжна была крайне возбуждена. Ей хотелось еще многое сказать Капнисту — резко и гневно, прямо в глаза. Но зачем? Шевченко все равно уезжает, оставляет ее, быть может, навсегда, и она ничего, решительно ничего сделать не может. За нее уже все решили. Без нее.

Где-то там, у флигеля, вероятно, уже ждет его карета, пока она здесь препирается с Капнистом, Шевченко может сесть и уехать, даже не имея возможности с нею попрощаться. Именно для этого, вероятно, и затеял Капнист длинный разговор.

Эта внезапная мысль испугала княжну, и она, не обращая внимания на Капниста, быстро подошла к широкому окну зала.

Возле крыльца флигеля действительно стояла карета. Трофим заботливо укладывал в нее вещи Шевченко, а Тарас Григорьевич стоял на крыльце.

Словно почувствовав каким-то образом, что на него смотрят из окна, Тарас Григорьевич внезапно поднял голову и заметил княжну. Задумчивая отрешенность мгновенно исчезла с его лица, он улыбнулся радостно и закивал головой.

Княжна бросилась к двери. Как была в одном платье, так и выскочила на крыльцо, только запахнула наброшенную на плечи шаль.

Ее обдало таким пронизывающим холодом, что аж дух захватило. Ледяной ветер рванул подол длинного платья, швырнул колючие снежинки в лицо.

Снова начиналась метель.

Но княжна ничего этого не замечала. Со слезами на глазах бросилась она к Тарасу, перекрестила его, поцеловала.

— Не забывайте, мой дорогой поэт, своей любящей сестры! — горячо шептала она. — Не забывайте, прошу вас!

За ней выбежали, увели в дом, а Тарас, онемев, смотрел ей вслед, и на щеке у него застыла слеза.

— Что? — неожиданно обернулся он, услышав, как кто-то негромко, но настойчиво его зовет.

— Вот спрашиваю… Поедем?..

Перед ним стоял Трофим, нерешительный и участливый, от жалости или от холода громко шмыгая покрасневшим носом.

— Да, Трофим, да, едем!

Шевченко попрощался с хозяевами, с молодым князем и княгиней Лизой, с мудрым Фишером и с Рекордон, со всеми домашними, что провожали его в искреннем сожалении.

Все догадывались о причине такого внезапного его отъезда и старались не называть имени княжны. И только Глафира, как всегда по-детски наивная и непосредственная, прощаясь, удивленно спросила:

— А как же княжна?

Тарас крепко, взволнованно пожал ей руку, потом решился — поцеловал девушку в разрумянившуюся на морозе щеку, как старший, может, даже как отец, и быстро, не оглядываясь спустился с крыльца.

Уже когда он сел в карету, на крыльцо вышел Капнист, словно желая убедиться, что беспокойный гость действительно уезжает.

Не обращая на него внимания, Тарас вопросительно глянул вверх, как смотрит тот, кто отправляется в дальний путь.

Из-за серых свинцовых туч, словно из-под тяжелых льдин, несущихся вдаль во время весеннего ледохода, то и дело пробивалось яркое слепящее солнце. Казалось, не тучи, а само солнце неслось вперед, то исчезая, то снова появляясь и обещая недалекое уже тепло: как ни беснуются вьюги, а все равно впереди — весна! Пробудится земля от зимней спячки, воспрянет природа, и люди тоже воспрянут — и Тарас повторил убежденно: «Воспрянут! А не то солнце остановится и сожжет оскверненную землю…»

Трофим лихо гикал на коней, подгоняя их, словно и он проникся настроением Шевченко, его верой в то, что непременно настанет когда-либо лучшая жизнь и что к этому лучшему людям надо торопиться…

1964

Перевела А. Зорич.

Примечания

1

«Ком!» — «Иди сюда!» (нем.)

2

«Шнель!» — «Быстро!» (нем.)

3

«Гут» — «хорошо» (нем.)

4

«Век!» — «Вон!» (нем.)

5

Аусвайс (нем.) — документ, удостоверяющий личность, паспорт.

6

Пішки немає замішки (укр.) — буквально: пешком не будет задержки.

Content

Его любовь

ВОЗВРАЩЕНИЕ

ГЛУБИНЫ СЕРДЦА

Часть первая ВЕЧНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

Часть вторая СИНЯЯ ПТИЦА

Часть третья ДЬЯВОЛЬСКИЕ КОРНИ

ГРУСТНЫЕ МЕТАМОРФОЗЫ

ТЕЩА

ЕГО ЛЮБОВЬ

Примечания