Геннадий Немчинов

ЗЕЛЕНЫЙ ХОЛМ

Долгое время, из-за всякой летней усадебной, отчасти и домашней суеты, я никуда не ходил, не ездил за пределы поселка. Хотя, конечно, ощущал вечное чудо того, что вокруг — без этого не жил и дня: реки в их прихотливом, вольном движении, зеленые берега, кружение полевых дорог, малые и побольше деревни, еще, слава Богу, уцелевшие сосновые рощи, каких я нигде и никогда не видел, в избранном природой разбросе по самым живописным, возвышенным местам.

А вчерашним днем потребовалось обязательно переговорить с человеком, живущим даже не на окраине, а уже за окраинной чертой поселка. Сел на велосипед и поехал уже под вечер, но в резком солнце; со всех сторон залегли тяжелые низкие облака, излишество этого знойного солнца не успело вырваться в заоблачье, и свет, прижатый к земле, давал такую резкость, что больно было смотреть.

Ехал не быстро; давно уже отучил себя от слишком скорой езды, в которую тебя часто так затягивает дорога: гораздо лучше, спокойно отдавшись движению, несуетно о чем-то подумать, впитать все вокруг, не нарушая внутреннего равновесия, соизмеряя энергию движения и восприятия, да и просто вольнее дышать, ощущать себя. А когда летишь — слышишь только свои мускулы и чувствуешь нарастающую, кратковременную радость победителя расстояний. Юность — да; затем это уже и не нужно. Впрочем, это лишь мое.

Постепенно разворачивая дорогу, входя в ритм и овладевая дорожной мыслью, я понял свою ошибку: без погружения в эту закраинную, полную вольного смысла жизнь долго нельзя. Быстро появляется, совершенно сначала не ощутимая тобой, внутренняя плесень, от статичности твоего быта которая может стать и неосознаваемой.

Между тем пролетело большое поле слева, где в высоких травах брели, то сгибаясь, то выпрямляясь, две девушки, искавшие, наверное, цветы для собственной маленькой радости; окаймлено это поле было редким сосняком, сквозь который разноцветно дымясь, вольно ходил вечерний воздух. А дальше стояла плотная и неувядаемо молодая березовая роща: она почти не изменилась за тридцать пять лет, когда я впервые стал приходить в нее в предночную пору конца мая слушать соловьев. Как гулко, раскатисто, с постепенным сладостным замираньем, пели они, тревожа, надрывая сердце неопределенными желаньями и уводя его от этого вечера туда, где душа собиралась бытовать долго и счастливо: в будущее. Всегда нам мало настоящего! И лишь в очень зрелые года вдруг осознаешь: да вот эта самая минута, с ее обыкновенным здоровым самоощущением, когда ты еще полон сил и воли к жизни, и веришь, что еще и сделаешь что-то, и узнаешь, поймешь, встретишь… — кого-то, что-то, — не лучшее ли, что тебе дано судьбой?..

С каждым поворотом дороги все отчетливее слышал в себе нарастающую бодрость: без всякого излишнего взрыва эмоций. И понимал, что именно вот такой вечерней дороги мне и не хватало все эти недели. А глаза уже перестали щуриться, и смотреть стало — одна отрада, а небо задышало над головой свободно, высоко. Вскинул голову: никаких тяжелых облаков! Занятый своим, не сразу и заметил эту перемену, — или, вернее, переход, в плавной неостановимости, — из одного состояния в другое небесной стихии: пропитанный свежей влажностью воздух, хлынувший сверху, заполнил все обозримое пространство. Это было одновременно и чисто физическое ощущение, и как бы даже новое состояние духа: все в тебе откликалось на эти перемены собственными, спешащими соответствовать внешним, усилиями — тоже что-то обновить, освежить…

Дорога свернула к деревне, и сначала я увидел ее такой, какой была она сразу после школы, одновременно смотря на нее нынешнюю. Два велосипеда подъезжали к ней, — один, который вез меня нынешнего, второй — юношу, только что закончившего школу и отправившегося вместе со сверстницей в вечернюю вольную прогулку. Тот, что вез меня сейчас, свернул правее, оставляя деревню в стороне и спускаясь в долинку, — а тот, давно исчезнувший и лишь сверкнувший золотыми буквами «зис» в моей памяти, въехал в деревню. За ним, на голубеньком, пониже и покороче, без рамы, такие тогда называли «дамскими», впрочем, возможно, они существуют и сейчас, — ехала девочка, черноволосая и скромно-тихая, в своем летнем платье, послушно повторявшая все зигзаги и повороты золотисто-черного «зиса». Тогдашняя деревня была заполнена парным воздухом теплого вечера. В ней была та многоголосица, в когорой легко различить само время: как ни странно, деревни первого послевоенного десятилетия, несмотря на гибельность войны, были полны людей и скотины, жизнь отличалась звонкой, казалось, набиравшей силу, многокрасочностью. «Зис», минуя деревенскую улицу, чуть задержался лишь у двухэтажного деревянного дома, который своей выделенностью из общей картины жилья, многозначностью для неусыпного юного воображения, подтверждал своей живописной ветхостыо реальность былого. Но вот и конец деревни; «зис» круто свернул, желая продемонстрировать следовавшему за ним голубому «дамскому» свою маневренность: лужи, заборы, деревья, меж всем этим узенькая дорожка к обрыву. «Дамский» — послушно следовал за ним. Остановка. Теперь «зис» и «дамский», прекратив движение, служили опорой рук, и, опустив рога-рули, покорно сгояли рядом с хозяевами. Завершившись у самой крутизны, дорожка нехотя обманула велосипедистов, и они решали, как и куда дальше… Но сама по себе эта вынужденная остановка вдруг наполнилась смыслом. Многослойно-красочный вечерний воздух, насыщенный вкрадчивым теплом, расслаблявшим волю, втягивал взгляд: внизу такое переплетенье кустов, троп, и булькал ручей, и склонялись над ним невысокие, густолиственные ивы- А дальше начинался подъем и новый спуск, потом взгляд углублялся в дремучий сумрак сосновой рощи…

«Зис» и «дамский» вздрогнули одновременно: дрожь нетерпеливых рук передалась им, они выразили готовность к немедленному движению. На крутом спуске свистнул ветер в ушах, золотисто-черный и голубой неслись, обгоняя сами себя, в неизвестность, один слой воздуха — теплый, следующий холодный: слои воздуха, слои времени сменялись с непостижимой быстротой. И вот куда-то исчез «дамский» голубой, затерявшись в одном из этих слоев, растворившись в нем; потом слился со временем, теряя очертанья, золотисто-черный «зис»…

А порядком побитый, потрепанный «аист», с трудом взмахивая крыльями, оставив деревню слева, спускался в ровно-зеленую долину, высматривая самый безопасный и спокойный путь: вполне земной.

И здесь — толчок сердца — пришло такое редкое теперь чувство той самой отрады и полноты жизни, когда ты словно бы схватываешь просто всею своей физической сутью, помимо желаний и воли, смысл твоего пребывания в этом мире. В движении к зеленой долине воздух небесный и его производное, все, что рождает земля, — ржаное поле, играющий под слабым ветром переливом красок овес, сырые заросли ивняка, — и облетающее прощальным лучом подотчетные ему просторы солнце, — съединились в неподдающийся никакому анализу, явственный лишь самой глубине сердца, смысл сущего. Это чувство лишь на миг, на тень секунды захватило меня, но было так сильно, что я не в силах выдержать его излишне-духовного напряжения, рванулся к самому осязаемо-земному, тому простому, что естественно, как дыхание. Свистнул ветер — и зеленая долина обступила со всех сторон. И тут-то это необходимо-простое, чего потребовала, и немедленно, душа, пришло: заливисто, чисто послышались там и тут давно забытые колокольцы. И колокольцев почти нигде нет, и отвыкли уши от них — а вот они: звучат. Стадо коров разбрелось по долине, разноцветное, подкрашенное изменчивым вечерним солнцем, деловитое в своем хаотичном движении. Один пастух полулежал в самой долине, второй высоко вверху, на самом холме.

Осмотревшись в долине, вдохнув ее воздух, услышав ее жизнь, я обвел взглядом горизонт. Боже мой, лишь бы подольше оставалось все это: петляющие вверх-вниз тропы, разбегающиеся в разные стороны сосны, две густые рощи, одна на холме, вторая правее и ниже, подходящая к самому поселку, охватывающая первое жилье своим здоровым дыханием и манящая тайнами сумрачно-зеленого мира. Пока есть такие рощи — кажется, не страшно ничто на свете. Неужели когда-то, у кого-то поднимется рука на них?. Нет, не хочется верить.

А вот и дорога, чуть в стороне, совершенно проселочная, совершенно деревенская — и она действительно, деловито снуя меж полей и рощ, давно уже, — да, конечно, сотни лет, — приближает одно селение к другому древней нашей селижаровской земли.

Я повел велосипед вверх, обменявшись несколькими словами с лежавшим в долине пастухом: он сказал, что на холме мой давний знакомый, сегодняшний «очередник». Теперь ведь почти нет пастухов-профессионалов, хозяева скотины пасут по очереди. Вот и один из наших нынешних селижаровских начальников среднего калибра, — поближе к верхам, чем к низам, — пасет в свой день стадо. Но всем своим видом и словом он сейчас — пастух. И ощущением дня тоже: длинного дня в самом центре всего живого. Мне подумалось, что не случайно у него сейчас такое несуетно-спокойное лицо, и все движения выполняющего необходимый долг человека — долг, вдруг совпавший с потребностью в нем. Я помнил его совсем-совсем пареньком, начиная с его отроческих лет, а он, перечислив всякие свои заботы, упомянул, что младшей дочери на днях исполнилось восемнадцать. Круглолицое постаревшее его лицо было довольно, но, возможно, не слышно ему самому в нем пробивалась печаль… Истоки ее были где-то здесь же, — возможно, с этого зеленого холма он сейчас увидел всю свою жизнь, раз заговорил о дочери, ее возрасте, и вспомнил себя молодого. А вспомнив молодость и ощутив ее пролетающую тень — как не задуматься и не опечалиться.

Чтобы не спугнуть этой минуты, когда человеку лучше остаться одному, я встал, взял велосипед, простился — и тут же узкой тропой начал замедленно-неостановимый спуск с зеленого холма к проселочной дороге, которая своей бесконечной лентой, пересекающей всю Россию, объединяет нас в одну общую семью, — лишь бы мы не забывали этого никогда. Зеленый холм в вечереющем воздухе остался позади.

Content

Геннадий Немчинов
ЗЕЛЕНЫЙ ХОЛМ